Роберт Ладлэм

«Превосходство Борна»

Шеннон Пэйдж Ладлэм

Приветствую тебя, дорогая моя! И желаю многих лет жизни!

Глава 1

Коулун.[1] Врезавшийся в океан густонаселенный окраинный участок Китая, связанный с севером лишь духом своим, глубоко пронизывающим самую атмосферу этого полуострова и проникающим в потаеннейшие уголки человеческих душ вопреки несуразным, произвольно проведенным политиками границам. Здесь встречаются суша и море, и человек сам распоряжается ими — по собственной воле и полностью пренебрегая такими ставшими тут абстрактными понятиями, как свобода, никому ничего не дающая, или запреты, обойти которые — сущий пустяк. Первейший объект заботы людской — вечно пустой желудок. Пустой и у женщин и у детей. Ну а то, что не связано непосредственно с борьбой за выживание, — бессмысленно, словно навоз на бесплодной земле.

Солнце садилось. Пелена сумерек все плотнее окутывала Коулун и остров Гонконг — по ту сторону гавани Виктория. Только что, при свете дня, жизнь повсюду била ключом. Теперь же все реже слышались выкрики уличных торговцев «айяс!», а деловые переговоры, ведшиеся чинно на престижных верхних этажах холодных, величественных небоскребов из стекла и стали, четко вырисовывавшихся на фоне простершегося над колонией неба, завершались кивками, поклонами и безмолвными улыбками, долженствующими выражать взаимную удовлетворенность. О приближении ночи свидетельствовали и пробивавшиеся на западе сквозь разрывы в облаках оранжевые лучи неугомонного светила, никак не желавшего отдавать этот край во власть тьмы.

Скоро мрак затянет все небо. Но не ширь поднебесную. Внизу, где и море и суша издавна служили ареной междоусобиц и борьбы за существование, яркие огни рукотворные отгонят прочь мглу. И начнется неумолчный ночной карнавал. С игрищами, от коих следовало бы отказаться еще на заре человечества. Но человека-то в подлинном смысле данного слова и не было в то время, так что кто совершил бы такое? И кого вообще волновал сей вопрос? Тем более что смерть в ту пору товаром пока не стала.

Небольшой катер с мощным, не по размерам суденышка двигателем промчался через пролив Ламма и, следуя параллельно береговой линии, направился к гавани. Для стороннего наблюдателя это был всего-навсего «сяо ван джю» — своего рода вещичка, доставшаяся старшему сыну в наследство от отца-рыбака, некогда человека бедного, которому подфартило внезапно: то ли фортуна улыбнулась ему взбалмошной ночью в игорном доме — «мах-джонге», то ли повезло ему в сделках с гашишем из Золотого треугольника или с контрабандными драгоценностями из Макао[2], — впрочем, кому какое до этого дело? На таком юрком катере этот сын мог заниматься как рыбной ловлей, так и коммерцией куда эффективней, чем на тихоходной парусной джонке или плоскодонном сампане с маломощным мотором. Китайские пограничники и морская охрана на территории Шэн-Же-Вана и в омывающих его берега водах не стреляли в подобных мелких правонарушителей: особой угрозы они не представляли, и к тому же кто знает, что за семейства промышляли на материке, вдали от Новой территории.[3] Могло оказаться, что кто-то из своих. Душистая травка с гор все еще многих кормила. И возможно, и на этот раз перепадет кое-что стражам порядка. Пусть же плывут себе эти люди сюда. А затем вновь уплывают, куда зовут их дела. Не все ли равно?

Сбавив ход, суденышко, чья передняя кабина была обтянута по бокам парусиной, заскользило между многочисленными джонками и сампанами, возвращавшимися к и без того уже переполненным местам стоянок в Абердине. Лодочники один за другим выкрикивали ругательства в адрес нахального судовладельца, его бесстыжего двигателя и поднятой катером не менее наглой кильватерной волны. Однако как только судно проходило мимо них, возгласы негодования до удивления быстро смолкали: нечто, таившееся под парусиновым пологом, гасило внезапную вспышку гнева.

Но вот катер вошел в гавань. Лежавшую перед ним водную гладь освещали огни: справа — острова Гонконг, слева — Коулуна.

Тремя минутами позже судовой двигатель перешел на самые малые обороты. Катер, обогнув неторопливо две пришвартованные у склада товаров тяжело груженные баржи, шмыгнул в свободное пространство в западном участке акватории Тим-Ша-Дуи и тут же оказался в кишащей людьми портовой зоне Коулуна, где доллар значил буквально все. Орда шумных торговцев, преследовавших на пристани ночных гуляк, сперва было не обратила никакого внимания на суденышко, приняв его за обычный, не представлявший для них особого интереса «диги», возвращавшийся с рыбной ловли.

Однако затем, как только что в случае с лодочниками у входа в гавань, по мере приближения катера к причалу, голоса лавочников стали постепенно стихать, а при виде доставленного суденышком человека, взбиравшегося на пирс по черной, в мазуте лестнице, люд торговый и вовсе умолк.

Это был странствующий монах-проповедник. Белый длинный халат подчеркивал стройность его фигуры. Для «чжунгожэня» — китайца — он был довольно высок, ростом футов шести. Лицо его скрывал капюшон. И только порой из-за складок колыхавшейся под ветерком ткани поблескивали белки его цепких, решительных глаз.

Это не был обычный праведник, из тех, каких здесь привыкли видеть. То был «хэшан» — священнослужитель, получивший особое признание среди премудрых старших собратьев, которым удалось разглядеть силу духа и высокое предназначение молодого члена своей общины. Чести носить это звание он удостоился невзирая на то, что был неподобающе для монаха строен и высок, а глаза его горели огнем. Весь его облик, пламенный взор его зачаровывали слушателей, не скупившихся на подношения и неизменно испытывавших чувство благоговения перед ним, но в еще большей мере — страх. Возможно, святой сей отрок принадлежал к одной из таинственных сект, странствующих по холмам и лесам Гуандзе, или к религиозному братству, обосновавшемуся в горах далекого Цин-Гао-Юаня. Представители этой организации, прародиной коей считались невесть где вздымавшиеся ввысь Гималаи, держались независимо, и к ним, в общем, все относились с опаской. И были на то причины. Не каждому ведь дано вникнуть в сокровенный смысл их учений, внешне кротких, но полных тайных намеков на неописуемые мучения, ожидающие тех, кто не внемлет содержащимся в них призывам. А в мире — на суше и в море — слишком много страданий, чтобы навлекать на себя новые. И не лучше ли посему попросту положиться на проповедников с огненным взором: авось воздастся?

Незнакомец в белом одеянии пробрался неторопливо сквозь расступившуюся перед ним толпу, миновал пирс парома «Стар» и скрылся в сгущающейся мгле Тим-Ша-Цуи. И тут же, мгновение спустя, вновь раздались зазывные вопли лавочников и лоточников.

Монах направился по Солсбери-роуд прямо на восток. У отеля «Пенинсула», значительно уступавшего отделкой своей близстоящим фешенебельным зданиям, он свернул на Натан-роуд и двинулся на север, к залитой светом Золотой Миле, как именовался этот проспект, оглашаемый пронзительными криками зазывал из расположенных напротив друг друга многочисленных ночных заведений. И туристы, и завсегдатаи сих мест невольно обращали внимание на статную фигуру священнослужителя, шедшего с независимым видом мимо толкавшихся у витрин зевак, выстроившихся рядами торговцев, трехэтажных дискоклубов и кафе под открытым небом, над стойками коих, уставленными горячими блюдами для традиционной трапезы — «дим сум», нависали огромные, неуклюжие рекламные щиты, восхвалявшие восточные сладости. Наклонив слегка голову и то и дело бросая по сторонам пытливый взор, шествовал он в этом сверкавшем яркими огнями карнавальном мире минут десять. Сопровождавший святого человека крепыш «чжунгожэнь» то следовал за ним сзади, то обгонял его быстрой, танцующей походкой, чтобы заглянуть в выразительные глаза монаха в ожидании, когда тот подаст ему условный знак — два коротких кивка.

Подойдя к убранному висюльками входу в шумное кабаре, монах наконец дважды кивнул чуть заметно своему спутнику и решительно шагнул внутрь. «Чжунгожэнь» же остался снаружи. Рука его покоилась под просторной накидкой, взгляд был устремлен на охваченную безумием центральную улицу города, где правили бал недоступные его пониманию нравы. Словно все рассудка лишились! Настоящий вертеп! Но этому «туди» — местному жителю — было поручено защищать не щадя живота жизнь монаха, посему он не собирался покидать свой пост.

Между тем в увеселительном заведении прорезываемые рыскающими огнями цветомузыки клубы густого дыма наползали на сцену, где безумствовала рок-группа, исполнявшая немыслимо чудовищную смесь из музыкального репертуара панков и азиатских ритмов. Парни, в тесных, из черной блестящей ткани брюках и в темных кожаных куртках поверх расстегнутых до пояса светлых шелковых рубах, с выбритыми до линии виска головами и с застывшими на лицах гримасами, призванными демонстрировать приписываемую восточному характеру невозмутимость, неистово сотрясались под грохот своих инструментов. И только иногда, как бы подчеркивая контраст между Востоком и Западом, какофония внезапно смолкала, и теперь уже звучала лишь незатейливая китайская мелодия, наигрываемая одиноким инструментом, а фигуры на сцене застывали на время под бешено кружившимися лучами прожекторов.

Монах, переступив порог этого заведения, окинул взором переполненную людьми огромную залу. Кое-кто из пребывавших в разной степени опьянения почтительно поглядывал на него, другие, завидев его, тотчас отводили от него глаза, а иные, повскакав со стульев, поспешно расплачивались за выпивку гонконгскими долларами и устремлялись к выходу. Несомненно, «хэшан» произвел на гуляк впечатление, но не то, какого бы хотелось приблизившемуся к нему тучному, в смокинге человеку.

— Чем могу быть полезен вам, ваше святейшество? — спросил с приличествующим случаю подобострастием управляющий.

Священнослужитель нагнулся и что-то сказал ему на ухо. Глаза управляющего расширились. Поклонившись, он указал на стоявший у стены столик. Монах поблагодарил его кивком и позволил ему проводить себя к отведенному для него месту. Сидевшие за соседними столиками настороженно наблюдали за святым.

Управляющий вновь поклонился и молвил уважительно:

— Не хотите ли отведать чего, ваше преподобие?

— Только козьего молока, его оно вдруг найдется у вас. Ну а если его нет, сойдет и простая вода. Я и за это буду вам благодарен.

— У нас есть все, именно это выгодно отличает наше заведение ото всех прочих, — проговорил управляющий в смокинге и, опять поклонившись, исчез.

Безуспешно пытался он определить диалект китайского языка, на котором с ним сейчас изъяснялись. Впрочем, это не имело для него особого значения, ибо в данный момент было важно другое: то, что этот высокий, облаченный в белое монах вел дела с самим «лаобанем» — его боссом. В самом деле, таинственный посетитель — подумать только! — назвал «лаобаня» по имени, редко произносимому на Золотой Миле, и как раз в этот вечер могущественный хозяин его находился здесь, в этом доме, в потайной комнате, о которой мало кто знал. Но управляющий не имел права докладывать «лаобаню» о визите монаха: ему недвусмысленно объяснили, что этой ночью никто не должен беспокоить хозяина. Если бы великий повелитель захотел кого-то увидеть, то сам сказал бы об этом управляющему, и тот сразу бы разыскал этого человека. А по-иному и быть не могло: недаром же «лаобань», один из богатейших и знаменитейших властителей Гонконга, слыл опытнейшим конспиратором.

— Пошли мальчишку с кухни за козьим молоком, — резко бросил управляющий старшему официанту. — И чтобы одна нога здесь, другая там, если не хочет остаться без потомства.

Монах спокойно сидел за своим столом. Фанатичный блеск в его глазах угас, взор смягчился, и он созерцал теперь царившую в зале суету, не выказывая ни осуждения, ни одобрения, а лишь со скорбным видом родителя, наблюдающего за шалостями возлюбленных своих отпрысков.

Внезапно в вихрь метавшихся по зале огней вторглась, нечто, что заставило монаха напрячься. Один из гостей, расположившийся через несколько столиков от странника, зажег и тут же погасил спичку. То же проделал он и с другой и лишь третью поднес наконец к длинной черной сигарете. Эта-то короткая серия вспышек и привлекла внимание священнослужителя. Он повернул прикрытую капюшоном голову к одиноко сидевшему за пеленой дыма небритому, неряшливо одетому китайцу. Их взгляды встретились. Утвердительный кивок монаха вряд ли заметил кто-то еще: со стороны он походил на непроизвольное движение головы. В ответ последовало столь же неуловимое движение — в тот самый момент, когда третья спичка погасла.

Секундами позже по столу, за которым сидел этот неряха, побежали вдруг языки пламени. Огонь жадно пожирал изделия из бумаги — салфетки, меню, корзиночки для «дим сум», а затем, грозя заведению настоящим пожаром, перекинулся на все остальное, что только могло гореть. Недотепа, издав истошный вопль, с оглушительным грохотом опрокинул стол.

Официанты бросились со всех ног к месту происшествия. Посетители кабаре, повскакав со своих мест, принялись неистово затаптывать мерцающее голубое пламя, необъяснимо быстро перебравшееся к ним. Пущенные в ход скатерти и фартуки, которыми пытали сбить огонь, прекрасно вписывались в общую атмосферу переполоха и сумятицы. Рок-группа, стоя особняком, играла с превеликим усердием, словно подчеркивая этим, что все идет своим чередом и волноваться, право же, совсем ни к чему.

Публика и впрямь постепенно начала успокаиваться. Но тут события приняли такой оборот, что она оказалась вдруг втянутой в потасовку, сразу же заставившую всех позабыть о несостоявшемся пожаре.

Двое служащих кабаре, выступив в роли зачинщиков, наскочили на злосчастного «чжунгожэня», чья беспечность в обращении со спичками могла дорого всем обойтись. Тот, не растерявшись, моментально применил приемы «вин чун» — восточного единоборства: выпрямив руки, он обрушил их на лопатки и глотки противников, а затем, врезав им ногой в живот, отбросил нападавших прямо на посетителей, кольцом обступивших место схватки. Грузный управляющий с криком кинулся на непокорного клиента, но тотчас же был сбит молниеносным ударом в грудь. А пока еще трое официантов неслись на подмогу своему старшему — «зонгуаню», «чжунгожэнь» швырнул стул в истошно оравшую толпу. И тут и мужчины и женщины, доселе избегавшие участия в драке, принялись, словно поддавшись массовому психозу, рушить все вокруг и остервенело колотить друг друга кулаками. Рок-группа, казалось, задалась целью превзойти саму себя, и разноголосый рев ее инструментов был вполне адекватен столпотворению.

Когда безумие вроде бы охватило всех поголовно, один из присутствующих, плотного сложения, по внешности крестьянин, взглянул на столик у стены, где только что сидел монах. Но там никого уже не было.

«Чжунгожэнь» между тем схватил второй стул и разбил его о ближайший стол. Деревянное сиденье отвалилось, а выломанная ножка, брошенная наметанной рукой китайца, полетела в толпу.

Описанное выше заняло считанные секунды, но и в эти мгновения многое успело свершиться.

Незаметно выскользнув из залы через дверь напротив входа в кабаре, монах быстро притворил ее за собой и уверенно зашагал по длинному узкому коридору. Хотя глаза его не сразу привыкли к полумраку, он сумел все же разглядеть впереди, не более чем в двадцати пяти футах от себя, чью-то фигуру, отделившуюся от стены. То был, судя по всему, охранник, встревоженный его появлением. Из укрытой под широкой накидкой кобуры страж выхватил правой рукой револьвер. Но священнослужителя это не смутило. Он невозмутимо кивнул несколько раз незнакомцу и величественной походкой, словно участвовал в храмовой процессии, продолжал свой путь.

— Амита-фо! Амита-фо![4] — повторял монах, приближаясь к стражу. — Мир повсюду, повсюду покой — этого жаждут духи!

— Чжу мати?[5] — спросил охранник. Стоя возле двери, он направил вперед свое страшное оружие и добавил на кантонском диалекте в обычной для жителей этих северных поселений гортанной манере: — Что потерял ты здесь, монах? Что надобно тебе тут? Убирайся! Нечего тебе здесь делать!

— Амита-фо! Амита-фо!

— Убирайся! Слышишь?

Шансов на спасение у охранника не было. Монах вытащил из-за пояса острый как бритва нож, неприметный под халатом, схватил противника за запястье, отсек ему наполовину руку с револьвером, а затем чиркнул коротко лезвием по его горлу. Голова несчастного завалилась назад, красным фонтаном брызнула кровь, и бездыханное тело стража глухо ударилось о пол.

Монах с невозмутимым видом снова заткнул нож за пояс и извлек из-под священнического одеяния небольшой автомат «узи», в изогнутом рожком магазине которого патронов было более чем достаточно. Пнув с силой ногой дверь, у которой только что разыгралась кровавая драма, он ворвался внутрь комнатенки, где застал всех тех, за кем и явился сюда.

Вокруг стола сидели с чашками чая и стаканчиками крепкого виски пять человек, все — «чжунгожэни». Не видно было ни блокнотов, ни ручек или карандашей. Никто ничего не записывал, предпочитая полагаться лишь на уши и глаза. Но как только глаза собравшейся здесь публики встревоженно поднялись вверх, лица «чжунгожэней» исказила гримаса. Два с иголочки одетых участника переговоров, вскочив со своих стульев, потянулись за оружием, лежавшим в карманах отлично сидевших на них пиджаков, один нырнул под стол, остальные двое бросились с визгом к обитым шелком стенам и, кружа в отчаянии, принялись молить налетчика о пощаде, хотя и понимали, что ее не будет. Каскад несущих неотвратимую гибель пуль обрушился на «чжунгожэней». Хлынула кровь из смертельных ран, из раскроенных черепов брызнули мозги, вместо глаз зазияли дыры, а рты в рубиново-красной пене разверзлись в застывшем навеки крике. Поблескивали омерзительно стены, пол и полированный стол, покрытые кровавыми пятнами. Смерть сделала свое дело.

Убийца осмотрел содеянное им и остался доволен. Присев на корточки над лужей застывающей крови, он начертал что-то на полу указательным пальцем и извлеченным из левого рукава темным квадратным лоскутом накрыл это место. Потом поднялся и поспешил вон из комнаты, проверяя на ходу, на месте ли нож. У входа в залу он остановился и заглянул внутрь. Там, казалось, все осталось по-прежнему и, как и раньше, стоял страшный гомон. Да и почему что-то должно было измениться? Ведь с тех пор, как он покинул кабаре, минуло секунд тридцать, не более.

Соучастник монаха был достаточно хорошо обучен, чтобы действовать аккуратно и четко.

— Фай ди![6] — крикнул небритый, коренастого сложения крестьянин из Кантона, стоявший футах в десяти от «святого отца», и, тут же опрокинув еще один столик, бросил на пол зажженную спичку. — Полицейские вот-вот будут здесь! Я видел, как бармен звонил им!

Убийца сорвал с себя халат с капюшоном. В мелькании вращающихся огней физиономия его выглядела такой же мрачной, как и у участников бесноватой рок-группы. Его глаза оттенял сильный грим, белые линии подчеркивали их форму. Лицо было смуглым, коричневатого цвета.

— Иди первым! — скомандовал монах крестьянину, швырнул свое одеяние и автомат «узи» на пол у самой двери, стянул с рук тонкие хирургические перчатки и, засунув их в карманы фланелевых брюк, вошел в залу.

Служащим кабаре и прочих подобных заведений на Золотой Миле не так-то просто было решиться вызвать полицию: неспособность администраций обеспечить порядок на вверенных ее попечению предприятиях каралась крупными штрафами, жесткие санкции могли последовать и за плохую охрану туристов. Зная, что к ней обращались лишь в крайнем случае, полиция быстро реагировала на вызовы. Поскольку монаху все это было известно, он понимал, что надо как можно скорее исчезнуть отсюда.

Убийца последовал за крестьянином из Кантона, затерявшимся в охваченной паникой толпе, с воплями устремившейся к выходу. Виновник всей этой свистопляски, уже не выделявшийся своей одеждой, напористо, словно бык, кулаками прокладывал себе путь.

Когда оба лиходея оказались на улице, там уже шумел народ. Зеваки, не стесняясь в выражениях, обливали кабаре грязью, что, понятно, не приумножало славы этого заведения.

Как только монах со спутником пробились сквозь возбужденную толпу, к ним тотчас же присоединился поджидавший их снаружи невысокий мускулистый китаец и, взяв за руку лишенного теперь священнического одеяния своего подопечного, потянул его в узенький переулок, где и достал из-под накидки два полотенца: одно — мягкое и сухое, другое, в полиэтиленовом пакете, — теплое, влажное и надушенное. Наемный убийца схватил влажное полотенце и начал вытираться, уделяя особое внимание коже вокруг глаз и шее. Перевернув полотенце, он повторил этот процесс с еще большим тщанием, старательно обтерев виски и край волос. Убедившись, что белый цвет его кожи полностью восстановлен, он насухо вытерся вторым полотенцем, пригладил свои темные волосы и поправил армейский галстук, повязанный на кремовую сорочку под темно-синим пиджаком.

— Уходим! — скомандовал он своим помощникам, и те тотчас затерялись среди прохожих.

А вслед за ними на это ристалище восточных развлечений вступил одинокий, с иголочки одетый европеец.

Между тем внутри кабаре управляющий бранил громогласно несчастного бармена за то, что тот вызвал полицию — «цзин ча». Какие только напасти не обрушатся теперь на него, чьему попечению вверено сие учреждение!

Драка на удивление утихла столь быстро, что это даже немного сбило всех с толку. Официанты и прочий обслуживающий персонал успокаивали клиентов, похлопывая их по плечам, и, собирая мусор, расставляли столы, поломанные стулья заменяли новыми и разносили бесплатно стаканчики виски, а рок-группа начала исполнять популярные песни. В общем порядок в заведении был восстановлен так же быстро, как и чуть ранее — нарушен. И теперь облаченный в смокинг управляющий лелеял надежду, что подготовленное им объяснение, будто импульсивный бармен принял обычного разбушевавшегося пьяницу за личность куда более опасную, вполне устроит полицию.

Но не долго тешил он себя подобными мыслями: внезапно ему стало не до штрафов и официальных санкций властей, ибо взгляд управляющего привлек лоскут белой ткани на полу залы, перед дверью во внутренние помещения. Кусочек белой материи, совершенно белой… такой, каким было одеяние монаха…

Что-то там, за этой дверью? Где «лаобань»?.. И как проходит совещание?..

Задыхаясь, с покрытым каплями пота лицом тучный управляющий пронесся мимо столиков и, выскочив из залы, обнаружил брошенный на пол халат, а когда опустился на колени, то глаза его широко открылись от страха: из складок белой ткани выглядывал темный ствол незнакомого оружия. Вид поблескивающих при искусственном свете крохотных пятнышек и тонких полосок еще не засохшей крови, забрызгавшей ткань, и вовсе лишил бедолагу дара речи. Он чувствовал лишь, что к горлу его подкатил ком.

Из залы вышел мужчина в таком же смокинге, что и у менеджера, но без пояса, подчеркивающего высокий социальный статус его владельца, — это был брат управляющего и первый его помощник.

— Что случилось? — спросил он и тут же, увидев, как его брат поднял с пола странного вида оружие, завернутое в окровавленный белый халат, выругался тихо: — О проклятый христианский Иисус!

— Пошли! — выдавил из себя управляющий, поднявшись на ноги и направляясь в сторону залы.

— Но сейчас сюда нагрянут полицейские! — возразил брат. — Один из нас должен поговорить с ними, попытаться убедить их, что мы уже сами навели порядок.

— Может статься, что нас уже ничто не спасет! Пошли же быстрее!

То, что увидели оба брата в полутемном коридоре, подтвердило дурные предчувствия. В луже собственной крови лежал мертвый охранник. Кисть, почти отделенная от руки, продолжала сжимать оружие.

Зрелище, представшее взору управляющего и его спутника в комнате для совещаний, и вовсе потрясло их. В странных, неестественных позах валялись пять окровавленных трупов. Особое внимание менеджера привлек один из них. Подойдя к телу с пробитым черепом, он вытер своим носовым платком кровь с лица убитого и оцепенел от ужаса.

— Мы погибли! — прошептал управляющий немного спустя. — Погиб Коулун! Погиб Гонконг! Погибло все!

— Почему?

— Это — вице-премьер Китайской Народной Республики, которого прочили в будущем на пост самого председателя!

— Смотри-ка, что там! — произнес брат и первый помощник управляющего, устремляясь к телу мертвого «лаобаня». Рядом с изрешеченным пулями трупом лежал аккуратно расправленный черный носовой платок с пропитанными кровью белыми кружевами. Брат поднял его и изумленно прочитал на полу надпись: «Джейсон Борн».

Управляющий буквально подпрыгнул.

— Господи! — завопил он, дрожа всем телом. — Он вернулся! Убийца вновь в Азии! Джейсон Борн опять здесь!

Глава 2

Солнце опускалось за горы Сангре-де-Кристо в Центральном Колорадо, когда откуда-то с запада выплыло под рев моторов гигантское тело вертолета «кобра» и опустилось у самого леса. Бетонированная посадочная площадка располагалась в нескольких сотнях футов от прямоугольного бревенчатого дома с огромными, наклоненными кверху окнами. Никакого иного технического оснащения, кроме электрогенератора и линий связи, здесь не было видно. Стоявшие плотной стеной высоченные деревья скрывали строение от постороннего взора.

Пилотировать этот высокоманевренный летательный аппарат было поручено старшим офицерам военно-воздушной базы «Чейни» в Колорадо-Спрингс. Каждый из них носил звание не ниже полковника и тщательнейшим образом был проверен на надежность Советом национальной безопасности в Вашингтоне. Они никогда ничего не рассказывали о своих посещениях этого уединенного горного местечка, не значившегося в графиках полетов: пункт назначения сообщался по радио уже после взлета. Расположение этой крошечной базы не было зафиксировано ни на одной географической карте, а к ее средствам связи не могли бы подключиться ни союзники, ни враги. Безопасность обеспечивалась стопроцентная, потому что без абсолютной секретности обойтись в данном случае было нельзя.

Здесь встречались тайно стратеги, чья деятельность была так засекречена и чьи решения имели столь серьезные для страны последствия, что этих составителей государственной важности планов никто не должен был видеть вместе не только вне правительственных учреждений, но и внутри них и уж тем более в соседних негосударственных офисах, с которыми, как известно, правительственные здания сообщались. Ведь везде и всюду найдутся цепкие недоброжелательные глаза — как союзников, так и врагов, знающих о характере работы этих людей. И одно лишь то, что их обнаружили бы вместе, могло бы послужить серьезнейшим основанием для сильнейшей тревоги. В общем, враг не знал передышки, что же касается союзников, то каждый из них ревниво охранял сферу влияния собственной разведки.

Двери «кобры» открылись. На землю опустили небольшой металлический трап, по ступенькам которого в сопровождении генерал-майора в форме стал спускаться в свете прожекторов выглядевший явно смущенным стройный, среднего роста и средних лет мужчина. На нем были белая рубашка, крапчатый галстук из шерстяной ткани и элегантный костюм, безукоризненно сидевший на нем, несмотря на напор воздуха от замедлявших вращение лопастей несущего винта: казалось, придавая своему внешнему виду исключительно большое значение, этот человек заранее приготовился к испытанию, которое предстояло выдержать его одежде.

Штатский, следуя за своим провожатым, подошел по дорожке к боковой двери дома, которая распахнулась, как только они приблизились к ней. Генерал, кивнув, как это принято у старших офицеров в обращении с гражданскими или военными такого же ранга, что и они, попрощался:

— Рад был познакомиться с вами, мистер Мак-Эллистер! Но сейчас нам придется расстаться. Обратно вас проводит кто-то другой.

— Разве вы не войдете со мной? — удивился штатский.

— Я никогда не бываю там, — улыбнулся генерал. — Я уверен, что там должны быть только вы и что из пункта «Би» в пункт «Си» необходимо было перебросить именно вас.

— Вы говорите так, словно здесь никто не считается с вашим званием генерала.

— Вряд ли это так, — заметил офицер, но от дальнейших разъяснений воздержался. — А теперь пока: меня ждут другие дела. До свидания!

Войдя внутрь, Мак-Эллистер очутился в длинном, обшитом панелями коридоре, где в роли его гида выступил теперь рослый, обаятельной наружности, безупречно одетый, физически крепкий, подтянутый и вместе с тем с незапоминающейся внешностью парень — похоже из службы безопасности.

— Надеюсь, полет был приятным? — вежливо поинтересовался молодой человек.

— Разве может быть полет на такой штуковине приятным?

— Нет, не может, — усмехнулся охранник.

Миновав несколько кабинетов по обеим сторонам коридора, они остановились перед парой больших двухстворчатых дверей с двумя красными лампочками — в правом и левом верхних углах. Это были вращающиеся камеры-тамбуры. Эдвард Мак-Эллистер не видел подобных устройств с тех пор, как оставил два года назад Гонконг, поскольку был назначен тогда консультантом в особый отдел британской разведки МИ-6. Англичане казались ему параноиками в том, что касалось их безопасности. Он никогда их не понимал, особенно после того, как ему предложили поменьше вмешиваться в их дела, с которыми они и сами якобы могут справиться…

Охранник легонько постучал по двери и, услышав слабый щелчок, открыл правую створку.

— К вам еще один гость, сэр! — доложил он.

— Премного благодарен, — прозвучало в ответ.

Мак-Эллистер тотчас с удивлением узнал этот голос: он слышал его многие годы в радиопередачах и теленовостях, изучал его модуляции в дорогой начальной школе для избранных и в престижном университете, а потом в аспирантуре на Британских островах. Однако ему не следовало выдавать охватившие его чувства.

Седовласый, безупречно одетый человек с продолговатым морщинистым лицом, на котором буквально написаны были его семьдесят с лишним лет, поднялся из-за большого стола, осторожно пересек комнату и протянул вошедшему руку:

— Господин советник, как хорошо, что вы смогли прибыть сюда! Позвольте представиться: я Раймонд Хевиленд.

— Конечно, я давно знаю вас, господин посол! И почту за честь познакомиться с вами лично!

— Вы правы, мистер Мак-Эллистер, я — посол. Правда, без посольства, а значит, и без немалых былых привилегий. Что, впрочем, не мешает мне трудиться по-прежнему добросовестно.

— Думаю, что ни один президент Соединенных Штатов за последние двадцать лет не смог бы обойтись без вас.

— Все они правили с грехом пополам, господин советник. Вы с вашим опытом работы в государственных учреждениях знаете это не хуже меня. — Дипломат повернул голову. — Хочу представить вам Джона Рейли. Он — один из тех наших высококвалифицированных специалистов, каких не много в Совете национальной безопасности. И все же он совсем не страшен, не так ли?

— Надеюсь, что так, — сказал Мак-Эллистер, пересекая комнату, чтобы пожать руку Рейли, который привстал с одного из двух кожаных кресел, стоявших рядом со столом. — Рад познакомиться, мистер Рейли!

— Я также, господин советник, — ответил полноватый человек с рыжей шевелюрой и веснушчатым лицом — явно ирландец. Глаза его за очками в металлической оправе не излучали доброжелательности: цепкий, холодный взгляд их буквально пронизывал Мак-Эллистера.

— Мистер Рейли находится здесь, чтобы лично убедиться в нашей готовности помочь ему, — продолжал Хевиленд, встав позади стола и указывая советнику на свободное место справа от себя. — Если я правильно понял, то что-то могу я сказать, а что-то — нет, а кое-что может сообщить только он. — Посол сел. — Если даже мои слова и озадачат вас, господин советник, то боюсь, что в данном случае это все, что я смогу предложить вам в сложившейся ситуации.

— Мне, посол Хевиленд, представляется загадкой буквально все, что произошло в течение последних пяти часов, после того как мне приказано было прибыть на базу военно-воздушных сил Эндрюс. Я так и не понял, почему я здесь.

— Ну что же, тогда позвольте мне обрисовать вам в общем виде истинное положение вещей. Вы можете сослужить нашей стране необычайной важности службу — в защите интересов, простирающихся далеко за пределами нашего отечества. Ни о чем подобном вы не могли и мечтать на протяжении своей продолжительной и достойной деятельности.

Мак-Эллистер изучал аскетическое лицо посла, не зная, что ответить.

— Во время службы в Государственном департаменте я всегда честно исполнял свой долг и, надеюсь, работал профессионально, но мою деятельность вряд ли можно назвать выдающейся в полном смысле этого слова. Откровенно говоря, благоприятные возможности для продвижения по служебной лестнице сами по себе никогда не возникают.

— Но сейчас как раз вам представляется исключительно благоприятная возможность проявить себя в полной мере, — заявил решительно Хевиленд. — Вы идеально подходите для решения одной весьма сложной задачи.

— Что вы хотите этим сказать?

— Речь идет о Дальнем Востоке, — произнес дипломат, испытующе глядя в лицо советника. — Вы проработали в Государственном департаменте более двух десятилетий — с тех пор как в Гарварде вам была присвоена ученая степень доктора за научный труд по Дальнему Востоку. В течение многих лет вы верой и правдой служили правительству в одной из известных организаций Азии, а после вашего возвращения из последней поездки исходящие от вас рекомендации оказывают огромную помощь при определении политики в этом беспокойном регионе. Вас ценят как блестящего аналитика.

— Спасибо за похвалу, но есть много других специалистов по Азии. Много других, кто столь же и даже более авторитетны, чем я.

— Все это, как говорится, дело случая и обстоятельств, господин советник. Будем откровенны, вы работаете хорошо. Кроме того, трудно найти равного вам специалиста по внутренним делам Китайской Народной Республики. Я полагаю, именно вы играли стержневую роль в торговых переговорах между Вашингтоном и Пекином. К тому же никто не жил, как вы, семь лет в Гонконге. — Хевиленд сделал короткую паузу, а затем заметил: — И в довершение всего, вы единственный из сотрудников всех наших служб в этой части Азии, кто был отобран и утвержден в своей должности особым отделом английской разведслужбы МИ-6…

— Это, конечно, так, — согласился Мак-Эллистер, поняв, что последний факт, который никогда не представлялся ему чем-то из ряда вон выходящим, для дипломата имел особое значение. — Но я мало работал в разведке, господин посол. Одобрение моей кандидатуры особым отделом объясняется не столько якобы присущим мне каким-то особым, уникальным талантом, сколько, не побоюсь этого слова, дезинформацией, заглатываемой им довольно охотно. Эти люди просто положились на произвольно соотнесенные факты, механическое суммирование коих редко приводит к правильным выводам. Насколько я знаю эту публику, она не склонна утруждать себя поиском действительно достоверных источников информации.

— Они всегда верили в вас, Мак-Эллистер. И верят до сих пор.

— Я полагаю, нужда во мне возникла в связи со сложившейся в последнее время чрезвычайной ситуацией, не так ли?

— Да, именно так. На карту поставлено слишком многое.

— Могу я узнать наконец, в чем же суть дела?

— Да, можете. — Взглянув на третьего участника их беседы из Совета национальной безопасности, Хевиленд добавил: — Если вас это так уж беспокоит.

— Я готов дать кое-какие пояснения, — молвил Рейли бесстрастным тоном. Повернув в кресле свое грузное тело, он пристально посмотрел на Мак-Эллистера, но во взгляде его уже не было прежней холодности. Казалось, представитель Совета национальной безопасности стремился достичь с Мак-Эллистером взаимопонимания. — В настоящий момент наша беседа записывается на магнитофонную ленту. Знать об этом — ваше конституционное право, однако право это — палка о двух концах. Вы должны поклясться, что предоставленная вам здесь информация будет сохраняться вами в строжайшей тайне. Это не только в интересах нашей национальной безопасности, но и, более того, от этого зависит сохранение нашего мироустройства. Я знаю, что вышесказанное могло бы раздразнить ваши аппетиты, но лучше будет, если вы умерите их: мы ведь шутить не любим. Ну как, устраивают вас такие условия? В случае нарушения клятвы вами займется особое подразделение Совета национальной безопасности, которому вменяется в обязанность следить за тем, чтобы государственные тайны никогда и никем не разглашались.

— Как могу я согласиться с подобными условиями, когда не знаю, о чем идет речь?

— В таком случае я дам вам общее представление о волнующей нас проблеме, достаточное для того, чтобы вы смогли сказать нам «да» или «нет». Если «нет» — вас отсюда проводят и доставят в Вашингтон. Каждый из нас останется при своих.

— Тогда начинайте.

— Хорошо, — произнес Рейли спокойно. — Мы хотели бы, чтобы вы прокомментировали некоторые события, имевшие место в прошлом, — не те, что из древней истории, но и не современные в собственном смысле этого слова. Я изъясняюсь понятно, господин советник?

— Я ведь из Госдепартамента. Мы действительно умалчивали порой о прошлом, когда вспоминать о нем было не в наших интересах. Обстоятельства ведь меняются: решения, казавшиеся справедливыми вчера, завтра могут привести к серьезным осложнениям. Видите ли, многое из того, что происходило не столь уж давно, начисто отрицается, суть многих событий по-прежнему скрывается ото всех. И мы в этом отношении отнюдь не в лучшем положении, чем Советы или Китай.

— Хорошо сказано! — подбодрил его Хевиленд.

— Вовсе нет, — возразил послу Рейли, махнув в знак несогласия рукой. — Господин советник, безусловно, опытный дипломат. И он старается не говорить ни «да», ни «нет». — Сотрудник Совета национальной безопасности снова взглянул на Мак-Эллистера. Глаза его за стеклами очков в металлической оправе опять сделались колючими и холодными. — Вы даете согласие или же не желаете во все это ввязываться?

— Одна моя половина хочет встать и поскорее отсюда убраться, зато другая намеревается остаться, — сказал откровенно Мак-Эллистер, бросая поочередно взгляды на обоих своих собеседников. Потом, посмотрев пристально на Рейли, признался: — Нравится вам это или нет, но у меня и впрямь разыгрался аппетит.

— Цена за утоление его будет чертовски высока, — предупредил ирландец.

— За это можно заплатить что угодно, — ответил спокойно государственный советник. — Я профессионал. И если я именно тот, кто вам нужен, то выбора у меня нет.

— Боюсь, что вам придется сформулировать свой ответ более определенно, — заявил Рейли. — Может, подсказать вам слова?

— В этом нет необходимости. — Мак-Эллистер нахмурился, подумал немного и затем произнес: — Я, Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер, вполне понимаю все, о чем говорилось на этой встрече. — Он взглянул на Рейли. — Полагаю, вы вставите такие мелочи, как время и место действия и состав участников?

— Дата, место, время начала нашей работы, с точностью до минуты, а также имена уже записаны.

— Благодарю. Перед уходом я хотел бы получить копию.

— Само собой. — Голос Рейли по-прежнему звучал ровно, а сам он, весь источая спокойствие и уверенность, смотрел прямо перед собой. — К вашему отъезду дубликат этой пленки будет у нас на руках. Копия записи вполне может пригодиться, если кто-то вздумает нарушить правила игры. Наличие записи позволит нам в случае нужды тут же свериться с условиями нашего договора. Так что копию я закажу… Продолжайте же, мистер Мак-Эллистер.

— Ценю вашу заботу… Что касается сказанного на этом совещании, то я согласен с требованием не разглашать тайны происходящего. Никто ничего не узнает от меня о каких бы то ни было подробностях наших переговоров до тех пор, пока не последуют соответствующие указания посла Хевиленда. Более того, я прекрасно осознаю, что в случае нарушения мною данного условия этого соглашения я рискую подвергнуться преследованию. Если же почему-то возникнут вдруг какие-либо сомнения относительно меня, то я оставляю за собой право требовать личного объяснения со своими обвинителями, поскольку считаю, что письменные претензии ко мне могут оказаться несостоятельными и недостаточными для вынесения окончательного вердикта. Добавляю этот пункт потому, что не представляю себе обстоятельств, которые вынудили бы меня пойти на своего рода клятвопреступление.

— А между тем такие обстоятельства возникают время от времени, и вы это знаете, — заметил Рейли.

— Никак не пойму, о чем вы это.

— О пытках, воздействии различными химическими препаратами и прочих придуманных человеком ухищрениях, противостоять которым практически невозможно. Имеется много способов развязать язык, господин советник.

— Повторяю, если со мной произойдет что-то наподобие случившегося ранее с кем-то другим, то я оставляю за собой право требовать встречи со всеми обвинителями для полного прояснения обстоятельств дела.

— Вполне достаточно, — произнес Рейли и, глядя прямо перед собой, приказал кому-то: — Заканчивайте на этом запись и выключите магнитофон.

— Слушаюсь! — послышался из установленного где-то сверху громкоговорителя глухой голос. — Запись прекращена, магнитофон выключен.

— Теперь ваша очередь, господин посол, — предложил рыжеволосый. — Я прерву вас, только если почувствую, что в этом действительно есть необходимость.

— Надеюсь, именно так и будет, Джо. — Хевиленд повернулся к Мак-Эллистеру. — Беру назад свои слова, сказанные ранее: на самом деле с ним шутки плохи. Да, после сорока лет моей безупречной службы этот мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, учит меня, когда молчать и когда говорить.

Все трое улыбнулись: стареющий дипломат знал, в каких случаях и как снять напряжение.

Рейли, покачав головой, развел недоумевающе руками:

— Вряд ли я способен на такое. Во всяком случае столь прямолинейно!

— Вы слышите, Мак-Эллистер? Не переметнуться ли нам в Москву и не рассказать ли там, что он занимается вербовкой агентов? Нам, возможно, русские подарят по даче, его же упрячут в Ливенворт.[7]

— Вы-то, пожалуй, и впрямь получите дачу, господин посол, мне же придется делить кров с дюжиной зеков где-нибудь в Сибири. Нет уж, благодарю покорно! Рейли мне не мешает.

— Вот и хорошо. Удивительно, что до сих пор никто из этих благообразных выскочек в Овальном кабинете не взял вас к себе в помощники или хотя бы не послал представителем в ООН.

— Там понятия не имеют о моем существовании.

— Теперь ваш статус изменится, — пообещал, внезапно посерьезнев, Хевиленд. Потом, после короткой паузы, он пристально посмотрел на советника и, понизив голос, спросил: — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Джейсон Борн?

— Как может специалист, работавший в Азии, не слышать о нем? — произнес недоуменно Мак-Эллистер. — На его счету от тридцати пяти до сорока заказных убийств, и всякий раз ему удавалось обойти стороной расставленные на него капканы. Это патологический убийца, которого ничто не волнует, кроме платы за его работу. Согласно слухам, он был американцем, гражданином США. Впрочем, так ли это или нет, мне неизвестно. Как выглядит он, не знает никто. Говорят о нем все что угодно. И что будто бы его лишили сана священника, и что он, мол, заработал несколько миллионов на контрабанде. И дезертировал когда-то из французского Иностранного легиона.[8] И многое другое. Для меня ясно только одно: то, что он ни разу не попался, хотя схватить его было заветным желанием наших компетентных служб на Дальнем Востоке.

— Прослеживается в его действиях какая-то логика?

— Нет. Его жертвами были люди самые разные. В том числе два банкира, три атташе — сотрудника ЦРУ, министр штата из Дели, промышленник из Сингапура и много — даже очень много — политиков, в целом личностей весьма достойных. Средь бела дня в их машины бросали бомбы, их квартиры взрывались. Кроме того, от рук его погибали неверные мужья и неверные жены, любовники и любовницы и прочие участники всевозможных скандалов: обиженным он предлагал свой вариант окончательного разрешения конфликта. Он убивал представителей практически всех без исключения слоев населения, не брезгуя при этом ничем. Не существовало такой грязной работы, от которой бы он отказался. И единственная логика, прослеживаемая в его действиях, — это логика звонкой монеты. При соответствующей оплате он брался за что угодно. Он был настоящим монстром, им же и остался, если только жив до сих пор.

Не сводя взора с государственного советника, Хевиленд подался вперед:

— Вы утверждаете, что его внешний облик неизвестен, не так ли? У вас нет в связи с этим каких-либо сведений — тех же слухов или закулисных сплетен, которыми так славятся наши посольства и консульства в Азии?

— Кое-какие разговоры были, но ничего достоверного. Версия, которую я слышал чаще всего, родилась в полиции Макао, где, как было известно, Борн промелькнул в последний раз. Говорили, что он не погиб и не вышел из игры, а отправился в Европу поискать клиентов побогаче. В полиции утверждали также, что, согласно информации, полученной от осведомителей, Борн по некоторым контрактам плохо сработал: в одном случае убил по ошибке видного деятеля преступного мира Малайзии, в другом, дескать, изнасиловал жену своего клиента. Ну и кольцо вокруг него стало сжиматься. Однако не всему можно верить.

— Что вы имеете в виду?

— Многие из нас приняли за чистую монету только первую часть этой истории, но не вторую. Борн никак не мог убить по ошибке не того человека, особенно такую значительную персону: столь серьезных промахов он не совершал. А если бы и изнасиловал жену клиента, что тоже весьма сомнительно, то сделал бы это исключительно из ненависти или из мести. Причем он бы непременно связал при этом мужа и заставил его лицезреть глумление над супругой, а потом прикончил их обоих. Нет, большинство поверило лишь в то, что он отправился в Европу в расчете выловить рыбешку покрупнее.

— Вы хотите сказать, что эта версия о Европе заслуживает доверия? — осведомился Хевиленд, откидываясь назад в кресле.

— Простите?

— Единственным человеком, которого Борн убил в Азии после вьетнамской войны, был некий сумасшедший мафиози, собиравшийся его самого отправить на тот свет.

Ошеломленный Мак-Эллистер воззрился на дипломата:

— Не понимаю.

— Тот Джейсон Борн, которого вы только что описали, никогда не существовал. Это — миф.

— Вы серьезно?

— Как никогда. На Дальнем Востоке было тогда неспокойно. Наркомафия из Золотого треугольника вела необъявленную подрывную войну против сил правопорядка. Консулы, вице-консулы, полиция, политики, преступные группировки, пограничники, высшие и низшие социальные слои — все были в той или иной мере вовлечены в эту круговерть. Невообразимое количество денег вскармливало коррупцию. Где бы и когда бы ни произошло нашумевшее убийство, Борн, невзирая на обстоятельства и не смущаясь даже тем, что полиция уже задержала кого-то по подозрению в совершении данного преступления, выходил всякий раз на авансцену, чтобы приписать себе очередное кровавое деяние.

— Но он и в самом деле был убийцей, — настаивал смущенный Мак-Эллистер. — Рядом с трупом Борн неизменно оставлял особые, свои собственные знаки. Об этом всем было известно.

— Этими знаками пользовались многие, господин советник. Вводящий в заблуждение телефонный звонок в полицию, записочка, посланная по почте, черный носовой платок, найденный на месте преступления, но почему-то лишь днем позже, — все это отдельные звенья вполне определенного стратегического плана.

— Стратегического плана? О чем это вы?

— Джейсон Борн — настоящий Джейсон Борн — был осужден за убийство, но бежал из тюрьмы. Его жизнь оборвала пуля, прострелившая его голову в местечке под названием Тамкуан в последние месяцы войны во Вьетнаме: за совершенное им предательство с ним обошлись по закону джунглей. Труп его, не преданный земле, так и был оставлен разлагаться. В общем, был Борн, а затем исчез. Несколько лет спустя человек, который предал его смерти, присвоил себе имя своей жертвы, чтобы осуществить один план. И, надо сказать, осуществление этого плана уже близилось к завершению, и он действительно был бы претворен в жизнь, если бы мы не приостановили его реализацию.

— Приостановили? Но почему?

— Мы потеряли контроль за развитием событий. Этот человек — наш безумной отваги тайный агент, использовавший в течение трех лет имя Джейсона Борна, — был ранен, и, как следствие этого, у него развилась амнезия. Он не мог вспомнить ни кто он на самом деле, ни чью роль играл.

— О Господи!

— В общем, ситуация не из простых. С помощью врача, который сам был алкоголиком, он, находясь на одном из средиземноморских островов, старался вспомнить свою жизнь и кто он такой, но, боюсь, потерпел фиаско. Впрочем, фиаско потерпел только он, но не женщина, которая взялась его опекать, а затем стала его женой. Сердце подсказало ей, что он не был убийцей в привычном смысле этого слова. Она помогала ему анализировать каждую высказанную им мысль, воспроизводить некогда привычные для него жесты, и этот метод неминуемо должен был бы дать в итоге положительный результат и вернуть нам нашего агента. Но мы, со всей нашей самой совершенной разведывательной аппаратурой в мире, не заметили этих простых и естественных человеческих отношений и устроили западню, чтобы убить его…

— Здесь я должен вас прервать, господин посол, — вмешался Рейли.

— Почему? — удивился Хевиленд. — Ведь все так и обстояло, а беседа наша сейчас не записывается.

— Дело в том, что решение убрать его было принято лично одним человеком, а не правительством Соединенных Штатов. Я хотел бы, чтобы это с самого начала было ясно, сэр.

— Хорошо, — кивнул в знак согласия дипломат. — Того агента, что вынес смертный приговор нашему «Джейсону Борну», звали Конклин, хотя это к делу не относится, Джо. Ликвидация его была все же возложена на служащих правительственного аппарата. Так уж вышло.

— Но служащими правительственного аппарата были также и те, кто его спасал, не так ли? — спросил советник.

— Да, в какой-то степени это так, — пробормотал Хевиленд.

— Но почему его решили ликвидировать? — подался вперед Мак-Эллистер, словно загипнотизированный странной историей. — Он был одним из нас. Зачем же кому-то понадобилось его убрать?

— Дело в том, что не все поверили в потерю им памяти. Некоторые полагали, будто он, став на путь измены, убил трех своих коллег и похитил огромные деньги, — по официальным подсчетам, не менее пяти миллионов долларов.

— Пяти миллионов? — Пораженный советник медленно откинулся в кресле. — Эта сумма была предоставлена персонально ему?

— Да, — подтвердил посол. — В соответствии со стратегическим планом.

— Мне кажется, в подробности лучше не вдаваться, — заметил Мак-Эллистер. — Я имею в виду план.

— Безусловно, — согласился Рейли. — Не из-за самого плана: несмотря на все, что случилось, нам нечего стыдиться, — но из-за человека, которому пришлось взять себе имя Джейсона Борна, и ради сохранения в тайне того места, откуда мы вытащили его.

— Вы говорите загадками.

— Скоро все прояснится.

— И все же в чем, в общих чертах, суть этого плана?

Рейли посмотрел на Раймонда Хевиленда. Дипломат, кивнув ему, сказал:

— Мы заставили своего агента выступить в роли кровавого преступника, чтобы устроить западню для самого страшного наемного убийцы в Европе.

— Карлоса?[9]

— Вы схватываете суть дела на лету, господин советник.

— Кто же это еще мог быть? В Азии постоянно сравнивали Борна и Карлоса, известного также под кличкой Шакал.

— Это все — с нашей подачи, — пояснил Хевиленд. — Слухи о сходстве между ними специально преувеличивались и распространялись разработчиками плана — группой «Тредстоун — Семьдесят один». Свое имя она получила от одного ничем не примечательного дома на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке, где проходил подготовку воскресший Джейсон Борн. Поскольку на эту группу было возложено и руководство операцией, название ее вам следует запомнить.

— Понимаю, — задумчиво произнес Мак-Эллистер. — Специально распространяемые рассказы о якобы необычайном сходстве Борна и Карлоса последний воспринимал как вызов себе. Именно так обстояло дело, когда Борн отправился в Европу — бросить вызов самому Шакалу. Чтобы заставить его обнаружить себя, когда тот попытается предпринять что-нибудь с целью устранения своего соперника.

— Вы моментально уловили все, господин советник. В двух словах в том и заключался план.

— Превосходно! В самом деле, блестяще! Для того, чтобы понять, вовсе не обязательно быть специалистом. Во всяком случае, Бог видит, себя я к таковым не отношу.

— И все же вы могли бы помочь нам…

— Как следует из ваших слов, этот человек, который сделался Борном, этот мифический наемный убийца, в течение трех лет играл довольно необычную роль и затем был ранен…

— Из огнестрельного оружия, — уточнил Хевиленд. — У него был поврежден череп.

— И в результате он потерял память?

— Полностью.

— О Боже!

— Однако, несмотря на все случившееся с ним, благодаря женщине — она, между прочим, была экономистом при канадском правительстве — он в отдельные моменты всей этой бесконечной проклятой истории приходил ненадолго в себя. Занятное дельце, не так ли?

— Просто невероятно! Но кто же пытался убить его? Чьих это рук дело?

Рыжеволосый Джон Рейли мягко кашлянул. Посол уважительно посмотрел на него.

— Мы опять вернулись к исходной точке, — сказал толстяк, во второй раз перемещая свое массивное тело, чтобы взглянуть на Мак-Эллистера. — Если у вас есть какие-нибудь сомнения, я все еще могу позволить вам удалиться без каких бы то ни было особых обязательств с вашей стороны.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях: имеется же магнитофонная запись, где все уже оговорено.

— И тем не менее подчеркну еще раз: будете ли вы участвовать в нашей операции или нет — это сугубо ваше личное, добровольное дело.

— Уж не хотите ли вы сказать, что если я откажусь от сотрудничества с вами, то за мной не будут даже следить?

— Этого я не говорил.

Мак-Эллистер проглотил пилюлю. Его глаза встретились с невозмутимым взглядом представителя Совета национальной безопасности.

— Пожалуйста, продолжайте, господин посол, — повернулся он к Хевиленду. — Кто этот человек? Откуда он?

— Его зовут Дэвид Уэбб. Он был адъюнкт-профессором[10], изучал востоковедные дисциплины в небольшом университете штата Мэн. Женился на канадке, буквально вытащившей его из пропасти. Без нее он, по всей вероятности, был бы убит. Хотя и она, не будь его, погибла бы в Цюрихе.

— Удивительная история! — произнес чуть слышно Мак-Эллистер.

— Скажу также, что она была его второй женой. Первое супружество закончилось трагически — в результате бессмысленной кровавой бойни, с которой, собственно, мы и ведем отсчет интересующим нас событиям. В то время Уэбб был молодым сотрудником нашего зарубежного представительства в Пномпене. Специалист по Дальнему Востоку, он свободно владел несколькими восточными языками. Женился на девушке из Таиланда, с которой познакомился во время учебы в аспирантуре. Жили они в доме на набережной, и было у них двое детей. О лучшей доле он не мог и мечтать. И, ко всему прочему, наслаждаясь семейным счастьем, Уэбб в то же время все глубже вникал в местные условия, что было важно Вашингтону по многим причинам. Но тут, на его беду, началась эскалация войны во Вьетнаме, и однажды утром какой-то одиночный реактивный истребитель — никто точно не знает, откуда он взялся, и посему с Уэббом даже не заговаривали никогда на эту тему — снизился на небольшую высоту и обстрелял его жену и детей, когда те весело плескались в воде. Они были буквально изрешечены пулями. Бросившись к тому месту, Уэбб обнаружил лишь их бездыханные тела. И, посылая бессильные проклятия в адрес удалявшегося самолета, вытащил из воды останки тех, кто был ему дороже всего на свете.

— Какой ужас! — прошептал Мак-Эллистер.

— С этого момента Уэбб резко изменился. Он превратился в совсем другого человека, которым никогда и не думал стать. Сделался боевиком-партизаном, известным под кличкой Дельта.

— Дельта? — переспросил Мак-Эллистер. — Партизан?.. Боюсь, я не вполне понимаю.

— Вам и не под силу это понять. — Хевиленд посмотрел на Рейли, а затем вновь перевел взгляд на государственного советника. — Как только что пояснил Джо, мы лишь подступаем к сути дела. Преисполненный ярости, Уэбб перебрался в Сайгон и, по иронии судьбы, не без помощи того самого сотрудника ЦРУ Конклина, который впоследствии пытался убить его, был включен в состав секретной бригады под кодовым названием «Медуза». Боевики из этого отряда никогда не упоминались по именам: за каждым из них закреплялась та или иная буква греческого алфавита. Уэбб, например, стал называться «Дельта-один».

— «Медуза»? Я ничего о ней не слышал.

— Естественно: все ведь держалось в строжайшей тайне, — пояснил Рейли. — Сведения об этой группе до сих пор не подлежат огласке, но в данном случае мы решили все же познакомить вас кое с какими деталями. При вербовке в «Медузу» бойцов, среди коих находились представители различных национальностей, исходили из того, что все они должны были свободно ориентироваться на территории Вьетнама — и на севере и на юге. Откровенно говоря, Основной контингент наших наемников составляли преступные элементы, занимавшиеся ранее контрабандной торговлей наркотиками, золотом, оружием, драгоценностями — короче, всем, что приносит прибыли. Были там также и закоренелые убийцы, приговоренные к смерти in absentia[11], и несколько незадачливых колонистов, чье имущество конфисковали. Последние явно рассчитывали на нас, как на доброго дядюшку, надеялись, что мы поможем им в свое время, если они, приникнув в тыл врага, займутся ликвидацией лиц, подозреваемых в сотрудничестве с вьетконговцами[12], а заодно и деревенских старост, уличенных в симпатиях к чарли[13], и попытаются, по мере сил своих и возможностей, освободить томящихся в лагерях военнопленных. Откровенно говоря, это была команда убийц — эскадрон смерти, если вам будет угодно. Я сообщил вам все, что мог с учетом обстановки, но, конечно, во всеуслышание мы никогда ничего об этом не скажем. Признаюсь также, что в целом мы обманулись в своих ожиданиях, а выделенные нами на проведение соответствующих операций миллионы были попросту разворованы, что и понятно: ведь большинство из этих вояк не взяли бы ни в одну цивилизованную армию. И Уэбб не был в этом отношении исключением.

— Как мог он, с его-то образованием, научным мышлением, ввязаться во все это по собственной воле?

— Им двигала неугасимая жажда мести: он полагал, что тот самолет в Пномпене был северовьетнамским, — ответил Хевиленд.

— Говорят, что он вел себя словно безумный, — продолжил Рейли. — Не всем была по душе его чрезвычайная жестокость. Хотя он слыл прекрасным командиром, знавшим нравы Востока и умевшим подчинить себе отчаяннейших головорезов, из которых и состояла «Медуза», командование в Сайгоне побаивалось его едва ли не больше, чем наши противники. Он не признавал над собой ничьей власти, руководствовался исключительно законами, которые сам же для себя устанавливал. Уэбб преследовал свою личную цель: кто знает, не выслеживал ли он пилота-убийцу с того самолета, что исковеркал всю его жизнь? Эта война была его — человека, познавшего, что такое гнев. И чем больше насилия творил он, тем лучше, считал этот парень. Впрочем, возможно, сильнее всего жаждал он собственной смерти…

— Смерти? — переспросил государственный советник.

— Так, во всяком случае, казалось в то время большинству из нас, — заметил посол.

— Война закончилась столь же трагически для Уэбба, или Дельты, как и для всех нас, — молвил Рейли. — Впрочем, скорее всего, ему было хуже, чем нам: у него вообще ничего не осталось. Ни цели, ни врагов, с которыми он должен был бы бороться и которых смог бы убивать. Бессмысленное, с его точки зрения, существование продолжалось у него до тех пор, пока мы опять не разыскали его и не дали ему стимул к жизни. Или стимул вновь отправиться на поиски собственной смерти.

— Как я понял, это тогда вы сделали из него Борна и поручили ему заняться Шакалом, или Карлосом? — высказал предположение Мак-Эллистер.

— Да, — согласился сотрудник разведки.

В комнате на короткое время воцарилась тишина, прерванная Хевилендом.

— Уэбб снова стал нам нужен, — произнес он как можно мягче, однако слова его прозвучали твердо, словно удары топором по твердому дереву.

— Неужто Карлос дал знать о себе?

Дипломат отрицательно тряхнул головой:

— Во всяком случае, не в Европе. Уэбб нам нужен в Азии, и как можно быстрее: время не ждет.

— Кто-то еще на прицеле? Еще одна… мишень? — вылетело у Мак-Эллистера непроизвольно. — Вы уже связались с ним?

— Это не так просто.

— Почему?

— Он не подпускает нас близко к себе. Не верит никому и ничему в Вашингтоне, и убедить его отказаться от подобной позиции весьма трудно. Много дней и много недель взывал он о помощи, а мы не только не услышали криков отчаяния, но и попытались его убить.

— Я снова должен внести уточнения, — вмешался Рейли. — Не мы с вами, Хевиленд, хотели убить Уэбба. Решение о его ликвидации было принято без консультаций с нами и в соответствии с информацией, которая, как выяснилось впоследствии, не отражала истинного положения вещей. И вот теперь правительство вынуждено тратить ежегодно свыше четырехсот тысяч долларов на то, чтобы заполучить этого человека.

— Над чем тот только смеется. Он не сомневается в том, что вся суета поднята лишь для того, чтобы расставить еще одну ловушку для Карлоса — в том случае, если Шакал вдруг выдаст место своего пребывания. Уэбб убежден, что сам по себе он не представляет для нас особой ценности, и, думаю я, он недалек от истины. Он видел Карлоса, но тому неизвестно, что Уэбб потерял затем его след. А это значит, что у Шакала достаточно оснований прикончить Уэбба. И, если он действительно задумает это, у нас появится еще один шанс выйти на него.

— Но вероятность того, что Карлос сможет разыскать Уэбба, столь мала, что практически равна нулю. Материалы, касающиеся группы «Тредстоун», хранятся надежно в архиве, но если бы даже Шакал и добрался до них, то это мало что дало бы ему: ведь там не содержится сведений о том, где находится в данный момент Уэбб и чем он занимается.

— Постойте-ка, мистер Рейли, — проговорил Хевиленд. — На мой взгляд, Уэбб вовсе не тот человек, которого так уж трудно разыскать: ведь он — высококвалифицированный специалист, известный в научных кругах. Вы же, на мой взгляд, проигнорировали данное обстоятельство.

— Вовсе нет, господин посол, — смутился несколько Рейли. — Я только хотел пояснить кое-что. Давайте говорить начистоту: Уэбб требует исключительно деликатного отношения к себе. Он многое восстановил в своей памяти, но, конечно, не все. О «Медузе», однако, он вспомнил достаточно, чтобы представлять собой определенную опасность для нашей страны.

— Опасность? Но каким образом? — полюбопытствовал Мак-Эллистер. — То, чем занимался он и ему подобные, было вовсе не самым худшим, как, конечно, и не самым лучшим способом борьбы с противником. По существу, этот отряд выполнял обычные для военного времени боевые задания.

— Суть в том, что данные задания никем не санкционировались, формально отрядом никто не руководил, и вообще о нем в верхах никому ничего не было известно: в официальных бумагах он даже не значился.

— Как могло такое случиться? Ведь программа, в осуществлении которой участвовал Уэбб, финансировалась кем-то, а когда производятся расходы…

— Не учите меня грамоте, — прорычал тучный сотрудник разведки. — Пусть наш разговор и не записывается сейчас на пленку, я-то все же запоминаю каждое ваше слово!

— И это все, что вы можете сказать мне в ответ на мой вопрос?

— Вовсе нет. В частности, я хотел бы напомнить вам, господин советник, что война как бы снимает ограничения на убийства и прочие злодеяния, что обращалось на практике не только против нашего противника, но и против наших собственных вооруженных сил и наших союзников. В основном противоправные по сути своей деяния совершаются головорезами и прочим уголовным сбродом — ворами, мародерами, насильниками и просто душегубами. Большинство из них закоренелые преступники. Бригада «Медуза» была нужна нам по многим причинам, и обрушивать на нее гневные нападки и выражать по поводу ее действий чувство глубокого разочарования, как делается это подчас после далеко не победного для нас завершения войны, я считаю трагической ошибкой. Зачем теперь бередить старые раны? Это помешало бы нам выполнять нашу нынешнюю миссию, а в глазах всего цивилизованного мира, узнай он всю правду, мы бы превратились в парий.

— Позвольте заметить в связи с этим, — проговорил Мак-Эллистер чуть слышно и с явной неохотой, — что мы, сотрудники правительственного аппарата, против того, чтобы бередить старые раны. — Он повернулся к послу. — Я начинаю понимать: вы хотите, чтобы я встретился с Уэббом и убедил его вернуться в Азию — для участия в новом проекте, где ему отводится столь важная роль. И это — несмотря на то, что до сегодняшнего вечера я никогда не занимался ничем подобным. Думаю, вы обратились ко мне оттого, что на ранних этапах нашей карьеры у нас с Уэббом было нечто общее: мы оба изучали Азию. Исходя из того, что и он и я как бы ощущаем своим нутром пульс жизни на Дальнем Востоке, вы делаете вывод, будто Уэбб прислушается ко мне.

— По сути дела, так оно и есть.

— Но вы говорите, что он не позволит нам вступить с ним в контакт. Так как же в таком случае, не пойму я никак, удастся мне установить с ним отношения?

— Данную задачу мы решим с вами вместе. Некогда он придумал для себя свои собственные правила игры, так воспользуемся же ими. Иного пути у нас нет.

— Поскольку вы твердо решили кого-то убрать?

— Достаточно будет нейтрализовать этого человека. И сделать это придется в любом случае.

— Нейтрализацией займется непосредственно Уэбб?

— Нет. Это задание возлагается не на него лично, а на Джейсона Борна. Когда Уэбб, находясь в состоянии сильнейшего стресса, потерял вдруг память, между тем как за ним продолжали охотиться, словно за диким зверем, мы изолировали его от внешнего мира на целых три года. Теперь к нему вернулась способность внедряться в стан врага и убивать. Как видите, я вполне откровенен.

— Понимаю. Ваша откровенность вполне естественна, поскольку наша беседа более на магнитофон не записывается и собрались мы здесь с вполне определенной целью. — Советник неодобрительно взглянул на Рейли, который в ответ лишь качнул головой и пожал плечами. — Могу я узнать, кто на этот раз стал вашей мишенью?

— Да, можете. И я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили это имя, господин советник. Это Шен Чу Янг.

Мак-Эллистер неожиданно вспылил:

— Мне нет никакой необходимости запоминать это имя, что, думаю я, вам хорошо известно. Долгое время он был советником по экономике Китая, и мы вместе занимались подготовкой к торговым переговорам в Пекине в конце семидесятых. Я специально изучал Шена, анализировал его слова и поступки. Он был моим товарищем по работе, и я для него, наверное, — тоже. Полагаю, вы прекрасно осведомлены об этом.

— О? — Темные брови седовласого посла изогнулись, и он, не обращая внимания на сердитый тон, которым говорил его собеседник, спросил как ни в чем не бывало: — И что же дал вам ваш анализ? Что вы узнали об этом человеке?

— Он был толковым и честолюбивым чиновником. О проявленных им способностях можно было судить, в частности, по довольно быстрому продвижению его по служебной лестнице в строгой иерархической системе Пекина. Его открыли в Фуданьском университете в Шанхае посланные туда сотрудники аппарата Центрального Комитета Коммунистической партии Китая. Он привлек к себе их внимание главным образом потому, что свободно владел английским и, обладая глубокими познаниями в западной экономике, разбирался во всех ее тонкостях.

— Что еще?

— Он подавал большие надежды и после серьезной теоретической подготовки был направлен в аспирантуру Лондонской экономической школы, которую и закончил с успехом.

— Как, по вашему мнению, удалось ему все это?

— Дело в том, что Шен, будучи сторонником крепкой централизованной государственной власти, являлся самым что ни на есть правоверным марксистом. Впрочем, данное обстоятельство не мешало ему, как человеку реалистически мыслящему, с уважением относиться к достижениям западного мира.

— Ясно, — кивнул Хевиленд. — А как отреагировал он на крушение советской системы?

— Он объяснял это привычкой русских ко взяточничеству, склонностью к бездумному раболепству в верхних эшелонах власти и повальным пьянством среди простого люда.

— Насколько мне известно, он стажировался в Международном торговом банке.

— Возможно. Он ведь отвечал за многие новые направления в торговой политике КНР. Его деятельность принесла Китаю большие прибыли. — Советник снова наклонился вперед в своем кресле. Он по-прежнему чувствовал себя неуютно, в глазах его, выражавших смятение, застыл вопрос. — Боже, почему кому-то на Западе или Востоке понадобилась вдруг смерть Шена? Это же просто абсурд! Он — наш союзник в вопросах, касающихся развития американо-китайских экономических связей, фигура, содействующая стабилизации политических отношений между нашей страной и крупнейшей в мире нацией, которая идеологически противостоит нам. Благодаря ему и таким, как он, мы достигаем некоего подобия согласия с китайцами. Без него же неизбежно возрастет опасность краха всей нашей политики. Я, господин посол, как аналитик, профессионально занимавшийся Китаем, еще раз говорю вам: то, что вы задумали, — просто абсурдно! Человек вашего ранга обязан осознавать это лучше, чем кто-либо другой.

Стареющий дипломат вперил в разошедшегося советника тяжелый взгляд.

— Только что мы с вами находились в отправной точке нашей беседы, — медленно, тщательно подбирая слова, заговорил он. — Теперь же настал момент, когда необходимо продвинуться чуть дальше. Так вот, бывший сотрудник нашего зарубежного представительства по имени Дэвид Уэбб заделался Джейсоном Борном не случайно: мы преследовали определенную цель. Ну а относительно Шен Чу Янга я вынужден вам сказать, что вы по-настоящему не знаете этого человека, поскольку не изучали его как вашего противника. А между тем то, что он стал нашей мишенью, вполне закономерно.

— Ну о чем вы? — тотчас возразил Мак-Эллистер. — То, что я рассказал вам о нем, зафиксировано в официальных отчетах. Это сугубо секретная информация, в основу которой положены сообщения людей, видевших все, о чем говорится в этих документах, собственными глазами.

— Неужто и впрямь собственными глазами? — переспросил саркастически бывший посол и поддразнил: — Ох, уж эти мне собственные глаза, собственные уши или собственный язык, которым вы мелете невесть что, воображая о себе слишком много. Официальная точка зрения основана на записях наблюдений, а наблюдения эти производились людьми, которые не имели ни малейшего представления о том, как будут восприняты их сообщения: главное для них — изложить на бумаге, что они видят непосредственно у себя под носом. Нет, господин советник, этого слишком мало и далеко не достаточно.

— Вы, безусловно, обладаете информацией, которой у меня нет, — холодно заметил Мак-Эллистер. — Если только, конечно, это действительно информация, а не дезинформация. Человек, которого я описал и которого я знаю, это и есть подлинный Шен Чу Янг.

— В таком случае и тот Дэвид Уэбб, которого мы описали вам, и есть подлинный Джейсон Борн, не так ли?.. Нет уж, увольте, воля ваша, но в детские игры мы не играем. Важно, чтобы вы поняли наконец: Шен совсем не тот, кем он вам представляется. И никогда им не был.

— Но кого же я знал? Кем был тот человек, вместе с которым я вел подготовку к торговым переговорам между нашими странами?

— Он — предатель, господин советник. Шен Чу Янг — изменник своей родины. Рано или поздно это непременно обнаружится, и тогда Пекин обрушит на свободный мир поток обвинений в злокозненном заговоре. Страшно даже подумать о том, чем может обернуться для нас неминуемое разоблачение Шена. Но одно, вне сомнения, ясно: он вынашивает какой-то собственный план.

— Шен — и вдруг предатель? Не верится как-то. В Пекине на него буквально молятся. В один прекрасный день он станет их председателем!

— В таком случае Китаем будут управлять фанатики-националисты, связанные идеологически с Тайванем.

— Да вы просто рехнулись! Утверждаете, будто Шен чего-то там добивается. «Одно, вне сомнения, ясно: он вынашивает какой-то собственный план» — вот они, подлинные ваши слова.

— Шен со своими людьми намеревается овладеть Гонконгом. Он пытается провести тайно экономический блицкриг, что позволит поставить всю торговлю и местную финансовую систему под контроль «нейтральной» комиссии — расчетной палаты, фактически подчиненной Пекину, а значит, ему самому. Поводом для этой операции служит договор с Англией: срок действия его истекает в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, и в переходный период, как утверждает кое-кто, без комиссии Шена не обойтись. Подобное развитие событий представляется нам в нынешних условиях делом вполне реальным, поскольку дорога перед Шеном открыта и он не встретит на своем пути никаких препятствий: ведь его голос является единственным, к которому прислушиваются верхи при решении экономических вопросов. То, о чем мы говорим, может произойти в течение месяца или двух. Хотя не исключено, что и на следующей неделе.

— Вы думаете, Пекин пойдет на это? — усомнился Мак-Эллистер. — Вы ошибаетесь! Словно с ума посходили! Китайская Народная Республика никогда не станет серьезно вмешиваться в дела Гонконга. Шестьдесят процентов его экономики связано с Китаем, который гарантировал для него статус свободной экономической зоны на пятьдесят лет. Шен — один из тех, кто подписывал этот документ, причем подпись его была самой весомой.

— Но Шен — это не тот Шен, которого вы знали.

— Но тогда кто он, черт возьми, на самом деле?

— Приготовьтесь услышать кое-что новое для себя, господин советник. Шен Чу Янг — старший сын шанхайского промышленника, сколотившего свой капитал в коррумпированном мире старого Китая, когда страной правил чанкайшистский[14] гоминьдан. Как только стало ясно, что революция Мао побеждает, эта семейка, подобно многим другим землевладельцам и фабрикантам, сбежала со всем, что сумела с собой прихватить. Старик в данный момент — один из наиболее могущественных тайпанов[15] в Гонконге, но который именно из них — этого мы не знаем. Так что благодаря министру из Пекина, любимейшему чаду его, ему и его семье будет подчинена вся колония. Ирония судьбы состоит в том, что контроль над Гонконгом, о чем издавна мечтал патриарх этого рода, не изгнавший из души своей жажды мести, установят, в конечном итоге, те же люди, которые некогда разлагали Китай националистический.[16] На протяжении многих лет они без зазрения совести высасывали кровь из своей родины, извлекая прибыль из труда вечно голодных, лишенных элементарнейших прав людей и тем самым расчищая дорогу для революции Мао! И хотя то, что я сейчас говорю, и похоже на обычную коммунистическую чепуху, тем не менее все это пусть и неприятная, но все же правда. При всем при том эта горстка фанатиков — банда головорезов, ведомая безумием, — понимает, что ни один международный суд никогда не оправдает их. — После короткой паузы Хевиленд произнес с отвращением: — Одним словом, все они просто маньяки!

— Но если вам неизвестно, кто именно этот тайпан, то как можете вы быть уверены в том, что все сказанное вами соответствует действительности?

— В нашем распоряжении самые разные и к тому же совершенно секретные источники информации, — вновь вступил в разговор Рейли. — Так вот, полученные из всех этих источников сведения практически полностью совпадают. Один из наших осведомителей был членом правительства националистов. Осознав пагубность проводимого ими курса, ведущего прямиком к кровавой бойне на всем Дальнем Востоке, он обратился к нам с мольбой предотвратить катастрофу. И на следующее же утро был найден мертвым — с тремя пулями в голове и перерезанным горлом. По неписаным китайским законам это означает, что его казнили как предателя. Чуть позже аналогичная участь постигла еще пятерых, чьи тела были изуродованы подобным же образом. Таково положение дел. Как видим, преступный сговор существует, и участники его пребывают в Гонконге в полном здравии и благополучии.

— Но это же полный абсурд!

— Что бы там ни было, они своего никогда не добьются, — заключил Хевиленд. — Если у них появятся вдруг какие-то шансы, мы примем свои контрмеры. В общем, победы этим типам не видать. С ними скорее всего расправятся так же, как с участниками заговора Линь Бяо против Мао Цзэдуна в семьдесят втором. Но при этом всю ответственность за случившееся Пекин возложит на деловые круги Америки и Тайваня, а заодно и на Англию как их соучастницу и на ведущие мировые финансовые институты, с чьего молчаливого согласия и могло, мол, только произойти подобное. А в результате восемь лет экономического роста полетят ко всем чертям, поскольку упомянутая выше группа фанатиков возжаждет мести. Как вы сами отлично видите, господин советник, Китайская Народная Республика — беспокойная, вызывающая серьезные опасения страна, и если вы позволите мне поделиться с вами кое-какими из моих наблюдений, то я скажу также, что китайским правительством все быстрее овладевает паранойя, его терзают мучительные, основанные на подозрениях мысли о предательстве как внутри страны, так и на сопредельных территориях. Китай скоро решит, что ему устраивают экономическую блокаду, стараются вытеснить его с мировых рынков и в конечном итоге поставить на колени, что несомненно даст повод русским, по ту сторону северной границы, скалить в самодовольной ухмылке зубы. И тогда он предпримет в лихорадочном темпе адекватные, по его представлению, ответные шаги, ну а если выразиться конкретнее, то попросту начнет хватать и поглощать буквально все, что только сможет. Его армия оккупирует Коулун, остров[17] и прилегающую к нему Новую территорию. А это значит, что все наши триллионные капиталовложения в данный регион будут навсегда потеряны для нас. Лишившись покровительства колониальных властей, торговля в Гонконге рухнет, миллионы рабочих низвергнутся в пучину хаоса, пышным цветом расцветут голод и болезни. Дальний Восток охватит мощное пламя пожара, чреватого войной такого масштаба, который никто из нас не сможет себе и представить.

— Господи Иисусе, — прошептал Мак-Эллистер, — да разве может такое случиться!

— Увы, все это вполне реально, — заверил его дипломат.

— Но при чем тут Уэбб?

— Не Уэбб, а Джейсон Борн, — поправил Мак-Эллистера Хевиленд.

— В таком случае при чем тут Борн?

— А при том, что, по слухам из Коулуна, он уже там.

— Там?

— Да. Хотя мы-то знаем, что его там нет.

— То есть?

— В общем, дело обстоит так. С одной стороны, он был ликвидирован: его убили. Но с другой, он снова в Азии.

— Кто «он»? Уэбб?

— Нет. Борн. Этот миф.

— В том, что вы говорите, нет ни на йоту здравого смысла.

— Зато, уверяю вас, у Шен Чу Янга его более чем достаточно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это он, этот Шен, снова вывел на сцену Джейсона Борна. Опять понадобилось кое-кому прибегнуть к кровавым услугам известного специалиста по убийствам, чей очередной клиент, как всегда, норовит остаться в тени. В данном случае в роли клиента выступает лицо, которое труднее всего было бы заподозрить в чем-то подобном, а именно — выдающийся деятель Китайской Народной Республики, вынужденный уничтожать своих противников как в Гонконге, так и в Пекине. За последние шесть месяцев многие влиятельные голоса в пекинском Центральном Комитете умолкли навсегда при довольно странном стечении обстоятельств. Согласно официальным заявлениям, некоторые из них умерли естественной смертью, что, однако, учитывая их возраст, труднообъяснимо. Еще двое якобы стали жертвами несчастных случаев: один погиб в авиакатастрофе, другой — и это не лезет ни в какие ворота — скончался от кровоизлияния в мозг во время восхождения на Шангуньские горы, что, вероятнее всего, явная ложь — ее авторам, во всяком случае, не откажешь в чрезмерно богатом воображении. Почти в то же время кое-кого «освободили» от занимаемых должностей, как благозвучно именуется позорное изгнание из сонма властей предержащих. И, наконец, из ряда вон выходящее событие: убили в Коулуне вице-премьера Китая. В Пекине же никто даже не знал, что он находился там. Убийца, учинивший в Тим-Ша-Цуи ужасную резню, во время которой погибло пять человек, оставил свою «визитную карточку». На полу было выведено кровью: «Джейсон Борн». Негодяй как бы предупреждал, что это лишь цветочки, ягодки же — целая серия новых убийств — еще впереди.

Мак-Эллистер заморгал, растерянно поводя глазами из стороны в сторону.

— Все это — полная неожиданность для меня, — пробормотал он беспомощно и тут же, профессионально быстро взяв себя в руки, взглянул твердо на Хевиленда: — А надежна ли полученная вами информация? Нет ли тут каких-то неувязок?

Дипломат кивнул:

— Наши разведданные достаточно полны, и не доверять своим осведомителям у нас нет никаких оснований. Многие из тех, кто занимает высокие посты, высказывают недовольство введенными Шеном порядками. Одни, правда, делают это крайне осторожно, другие же выступают против Шена в открытую. Причем до последнего времени особую активность проявлял ныне покойный вице-премьер, старый революционер и ветеран «большого скачка»[18] Мао, не переносивший выскочки Шена, в связи с чем закономерно возникает вопрос: что за тайные дела проворачивал в компании банкиров этот коммунистический бонза[19], чей визит в Коулун проходил в обстановке строжайшей секретности? Пекин даже не смог заставить себя, закрыв глаза на обстоятельства гибели злосчастного представителя правящей верхушки, отдать последний долг убиенному в соответствии с принятыми в Китае традициями: кремация была проведена без каких-либо почестей.

— Что же касается «визитной карточки» убийцы — выведенного кровью автографа, то это еще одна ниточка, ведущая к Шену, — произнес взволнованно государственный советник и нервно потер лоб. — Но зачем понадобилось это преступнику? Я имею в виду — оставлять свое имя?

— Он делал свой бизнес, а это убийство было спектаклем. Ну как, начинаете понимать?

— Едва ли.

— Этот новый Борн прокладывает нам прямой путь к Шен Чу Янгу. Мы используем его в наших собственных интересах. Представьте себе только, некий самозванец занимает место мифического Борна, и если вдруг «настоящему» Борну удастся выследить и уничтожить своего двойника, то он сможет затем выйти и непосредственно на Шена. Все и впрямь не столь уж сложно. Созданный нами Джейсон Борн, воспользовавшись именем нового убийцы, запросто «подменит» его. А затем, в один прекрасный день, подаст «сигнал тревоги»: сообщит, будто случилось нечто такое, что всерьез грозит провалом столь тщательно разработанным планам Шена. И тот будет вынужден как-то отреагировать: он ведь не сможет допустить, чтобы его безопасности и безупречной до сей поры репутации угрожало хоть что-то. Шен должен будет войти в прямой контакт со своим, как считает он, наемником, чтобы во избежание всяких неурядиц убрать его. И, когда Шен приступит к последнему, мы не станем сидеть сложа руки.

— Все это нереально, — чуть ли не шепотом возразил Мак-Эллистер, пристально глядя на дипломата. — Судя по тому, что я от вас услышал, Уэбб — малоподходящая фигура для подобного рода делишек. Во всяком случае, сам-то он уж точно не захочет ввязываться в это.

— Если это так, то отсюда следует лишь один вывод: нам придется убедить его пойти на сотрудничество с нами, — заметил мягко Хевиленд. — В нашей работе — а откровенно говоря, я только ею и занимался всю свою жизнь — не возбраняется прибегать к некоторым мерам воздействия, дабы побудить нужного вам человека действовать согласно вашему плану. — Стареющий дипломат нахмурился, глаза его сделались пустыми и бесцветными. Потом он откинулся назад в своем кресле. Нетрудно было заметить, что Хевиленд испытывал чувство неловкости. — Порой заниматься подобными делами бывает весьма неприятно, ты с отвращением берешься за них, и все же в конечном итоге нередко случается так, что результат превосходит все ожидания и, таким образом, примененные тобою малопристойные, на первый взгляд, методы приносят в действительности гораздо больше пользы, чем вреда. Причем всем без исключения, кто в той или иной степени причастен к выполнению соответствующего задания.

— Мне трудно следить за ходом ваших мыслей.

— Скажу откровенно, Дэвид Уэбб стал Джейсоном Борном по той же, собственно, причине, по которой вступил в бригаду «Медуза». У него ведь отняли все: мать его детей и дети его были убиты.

— О Боже!..

— На этом пока закончим, — произнес Рейли, поднимаясь со своего кресла.

Глава 3

Мари! О Боже, Мари, опять все то же! Раздвигаются шлюзовые створы, а я бессилен что-либо изменить. Я старался, дорогая, старался изо всех сил противостоять злому року, но водяной поток подхватил меня и понес прочь. Я тону, моя милая! Заранее предвидя, что ответишь ты мне, расскажи я тебе обо всем, предпочту промолчать, хотя и уверен, что ты и сама все поймешь, заглянув мне в глаза и услышав мой голос, — как тебе удается это, о том знаешь лишь ты одна. Ты скажешь, конечно, что мы не должны ни на миг расставаться. Что мне следует поделиться с тобою всем тем, что не дает мне покоя. И тогда мы вместе нашли бы выход из создавшегося положения. Вот именно: вместе! Но, Боже мой, разве могу я по собственной воле обречь тебя на новые страдания? Какой еще груз готова ты взвалить на свои плечи? И так уж судьба обошлась с тобою крайне несправедливо и жестоко. Доколь же еще будет длиться весь этот кошмар? Я так люблю тебя — всю тебя: и душу твою, и тело, — что порой словно теряю голову при одной только мысли о тебе! Как хотелось бы мне снять с тебя, пусть и совсем ненадолго, это тяжкое бремя, чтобы ты передохнула чуток, а напряженные из-за меня до предела нервы твои смогли бы вновь прийти в норму! Поверь мне, любовь моя, я в состоянии справиться с тем, что гнетет меня беспрестанно! Сумел же я выстоять только что, когда меня вновь охватил приступ отчаяния, не пал духом, как это бывало не раз. Да-да, мне удалось взять себя в руки, и внешне я выгляжу сейчас не так уж и плохо. Увидев меня, ты сама убедишься, что утром мне было значительно хуже. Поскорее бы снова оказаться рядом с тобою! Пойми, кроме тебя у меня ничего не осталось.

По лицу Уэбба струился пот, спортивный костюм прилипал к телу. Задыхаясь, он пробежал по холодной траве темнеющего в сгущающихся сумерках поля, раскинувшегося напротив, открытой трибуны, и затем по бетонной дорожке устремился к университетскому спортзалу. Осеннее солнце спряталось за каменными зданиями студенческого городка, хотя отблески его долго еще освещали вечернее небо, нависшее над простиравшимися вдали лесными массивами штата Мэн. Типичный для этого времени года студеный ветер буквально пронизывал все его тело насквозь. Он даже дрожал от холода. Врачам бы явно не понравилось это.

Однако справедливости ради заметим, что в целом он все же следовал медицинским советам, и сегодняшний день не был исключением. Курировавшие его врачи из государственной системы здравоохранения предупредили своего пациента, что всякий раз, когда в его памяти начнут внезапно возникать пришедшие из прошлого тревожные образы, фрагменты пережитого некогда, — а такое непременно случится, — самое лучшее, что он сможет сделать, чтобы ослабить их воздействие на свою психику, — это по-настоящему заняться спортом, требующим от спортсмена больших физических нагрузок. Его электрокардиограмма указывала на здоровое сердце, легкие тоже не вызывали у врачей нареканий, хотя к тому, что он курит, они относились крайне неодобрительно: чтобы привести в норму свой мозги и нервы, — а нынче он больше всего нуждался именно в этом, — он не должен давать пощады телу, способному много выдержать.

— Что плохого в паре сигарет или глотке спиртного? — говорил он эскулапам, не скрывая от них своих подлинных пристрастий. — Сердце бьется быстрее, в теле ощущается приятная легкость, а мозг обретает наконец долгожданный покой.

— Табак и алкогольные напитки всего-навсего антидепрессанты, или, говоря иначе, искусственные стимуляторы. В конечном итоге они приводят только к усилению депрессии, к нарастанию чувства тревоги, — отвечал тот единственный из врачей, к чьему мнению он прислушивался. — Бегайте, плавайте, занимаетесь с женой любовью или делайте еще что-то в этом роде. Не будьте идиотом и приходите в наш зал поиграть в баскетбол… Если вас не заботит ваша собственная судьба, то подумайте хотя бы обо мне. Я столько бился с вами, но пока что — никаких обнадеживающих результатов. Выкарабкивайтесь из того состояния, в которое вы попали, Уэбб. Стройте сами свою жизнь в соответствии с собственными наклонностями и — радуйтесь. Ведь в прошлом у вас складывалось все намного лучше, чем у большинства людей. Не забывайте об этом, а не то я отменю наши ежемесячные пирушки в любимых вами кабаках, и тогда катитесь ко всем чертям. Хотя, признаюсь, мне будет так недоставать их, этих гулянок, дьявол вас побери!.. Давайте, Дэвид, пора уже вам взяться за ум!

Моррис Панов был вторым после Мари человеком, с которым Уэбб шел на контакт. Как ни странно, но поначалу Мо не состоял на службе у правительства, и психиатру не предлагали даже пройти проверку на лояльность, к чему он и сам не стремился сперва, поскольку не собирался заглядывать в секретные ячейки подсознания неизвестной еще ему в ту пору таинственной личности, в коих покоилась ложь о Джейсоне Борне. Однако впоследствии Панов взбунтовался, пригрозив скандальными разоблачениями, если его не подвергнут проверке и лишат права голоса в предстоящем терапевтическом лечении субъекта, с которым свела его случайно сама судьба. И на то у него были весьма веские основания. Ведь он по существу дезинформировал обратившегося к нему за консультацией типа, и тот, якобы опираясь на его мнение, приговорил Дэвида к смерти, — еще немного, и он сгинул бы бесследно, подобно многим другим. Мысль о том, как он чуть было не стал виновником гибели человека, с которым даже не встречался ни разу, приводила Панова в ярость. А началось все с того, что к нему, как к специалисту, заявилось охваченное паникой некое лицо, вовсе не склонное, судя по его характеру, терять обычной для подобного сорта граждан выдержки, и обрушило на врача целый шквал «гипотетических» вопросов, касавшихся сошедшего, надо думать, с ума сверхсекретного агента, ставшего жертвой глубокого душевного кризиса. Не в силах отвязаться от визитера, Панов отвечал крайне неохотно и довольно уклончиво: он не мог и не желал ставить диагноз человеку, которого никогда не видел. И потому отделывался такими общими по сути своей словами, как «да», «конечно», «вполне возможно», «в этом нет ничего удивительного», «но, разумеется, сказать что-либо более определенное невозможно без проведения всестороннего терапевтического и психиатрического обследования интересующего вас гражданина». Да-да, невозможно. Он-то осознавал это и позднее не раз корил себя за то, что позволил втянуть себя в эту сомнительного содержания беседу. Мало что значащие высказывания врача были восприняты несведущим в медицине человеком как аргумент в поддержку смертного приговора Уэббу — «Джейсону Борну». Однако в самый последний момент Дэвид, даже не подозревавший о том, что подкрадывавшийся незаметно к своей жертве убийца уже вплотную приблизился к нему, был спасен. И это стало возможно лишь благодаря тому, что Моррис Панов вовремя определил то состояние, в котором находился этот несчастный.

После того, как Панова зачислили в штат постоянных сотрудников госпиталя Уолтера Рида, а позднее — медицинского комплекса в штате Вирджиния, он смог лично наблюдать за поведением Уэбба.

— Да у этого сукина сына амнезия, безголовые кретины! — заявил однажды Моррис своим коллегам. — На протяжении многих недель старался он объяснить вам это на чистейшем английском, — думаю, слишком хорошем для ваших вывихнутых мозгов!

Они работали вместе месяц за месяцем — врач и пациент — и со временем подружились. В их сближении немалую роль сыграла Мари, обожавшая Мо: в лице врача она обрела союзника, которого ей так не хватало! Дэвид вверг свою жену в неописуемо тяжкую круговерть беспрестанных забот, вечных сомнений и страхов с первых же дней их пребывания в Швейцарии, когда она, начиная догадываться, что за боль точит душу покорившего ее сердце человека, решила твердо наперекор его воле помочь ему. Мари не верила в то, во что верил он сам. И снова и снова повторяла ему, что он не убийца, хотя и считает себя таковым. Нет, он, вопреки тому, что говорят о нем, никакой не убийца. Ее убежденность в его невиновности стала для него спасительным якорем в затягивавшем его в свою пучину море безумия, любовь же ее — тем зернышком, из которого проклюнулся робко нежный росток надежды на его выздоровление. Без Мари он был бы не нужным никому, не любимым никем человеком, умершим раньше физической смерти своей, а без Мо Панова просто жил бы растительной жизнью. Но с тех пор, как оба они протянули к нему руки помощи, он смог наконец разгонять сгущавшиеся над его головой тучи с тем, чтобы снова над ним воссияло солнце удачи.

Следуя наставлениям Морриса, Дэвид и в этот день, вырвавшись с семинара, решил побегать с часок по холодной пустынной дорожке стадиона, а не идти сразу домой. Поскольку подобные, проводящиеся раз в неделю занятия нередко заканчивались значительно позже положенного срока, Мари никогда не планировала заранее время вечерней трапезы. Но не это огорчало ее, а другое: ужинать они отправлялись неизменно в сопровождении двух ненавязчивых охранников, маячивших где-то в темноте на почтительном расстоянии от них. Кстати, вот и теперь один из этих стражей следовал за Дэвидом по спортивному полю, другой же наверняка поджидал его в гимнастическом зале. Безумие какое-то! А может, это и впрямь необходимо?

На этот раз заняться спортом, как то советовал ему Панов, Дэвида побудило не только стремление вернуть себе былое здоровье, но и один образ, всплывший неожиданно в его воображении, когда он сегодня-утром перебирал бумаги в своем кабинете. Это было лицо. Лицо, которое он знал когда-то, помнил и очень любил. И это лицо — мальчишеское лицо — постепенно взрослело на внутреннем экране его памяти, и вот он уже видел перед собой, как бы сквозь дымку, молодого человека в военной форме. По щекам Дэвида потекли тихие слезы. Ведь это — покойный брат его, о чьей гибели сообщили ему сразу двое: некий военнопленный, спасенный им много лет назад в охваченных-пламенем войны джунглях Тамкуана, и известный под именем Джейсона Борна предатель, которого он потом пристрелил.

Дэвид не мог никак избавиться от мучительно горьких обрывочных воспоминаний, терзавших его. Едва дождавшись перерыва, он, сославшись на сильную головную боль, ушел с семинара. Ему необходимо было снять с себя нервное напряжение, попытаться спокойнее относиться к неясным, фрагментарным образам прошлого или выбросить их напрочь из памяти с помощью разума, советовавшего Дэвиду немедленно посетить спортивный зал или совершить пробежку против ветра, причем чем сильнее он, будет дуть, тем лучше. Нельзя всякий раз обрушивать на Мари тяжкий груз низвергавшихся на него каскадом кошмарных видений: он слишком любил ее для этого. Пока у него хватает сил, он обязан сам справляться со своим недугом. Так он решил.

Открывая тяжелую дверь, Дэвид не в первый уже раз обратил внимание на то, что каждый вход в спортивный зал огражден почему-то металлической решеткой. Пройдя по каменному полу окрашенного белой краской сводчатого коридора к двери факультетской раздевалки, он обрадовался, увидев, что в помещении никого нет. У него было не то состояние, которое располагает к пустой болтовне, и, если бы его втянули в беседу, он несомненно произвел бы впечатление угрюмого, а может, и просто замкнутого по натуре человека. К тому же ему не придется теперь ощущать обращенные на него любопытствующие взгляды людей, чье внимание к его особе тяготило Уэбба.

Он был на пределе. Ему предстояло постепенно, шаг за шагом, возвращаться к жизни: конечно же собственными усилиями, но не отказываясь при этом и от той поддержки, которую оказывала ему Мари. Боже, когда все это кончится? Сколько может он еще взывать к ней о помощи? Хотя, впрочем, в этом не было необходимости: она сама отлично видела, в чем он нуждается, и делала все зависящее от нее, чтобы облегчить участь своего мужа и приблизить по мере сил своих долгожданное избавление его от страшного недуга.

Пробираясь вдоль деревянных скамеек и установленных в ряд металлических шкафов, он внезапно заметил сложенный вдвое лист бумаги, прикрепленный к отведенной ему крайней ячейке, и, охваченный беспокойством, бросился туда. Записка гласила:

«Звонила ваша жена. Просила вас как можно скорее связаться с ней по телефону. Сказала, что это очень срочно. Ральф».

Неужели сторожу спортзала не хватило мозгов выйти и окликнуть меня?! — подумал со злостью Дэвид, набирая шифр замка и открывая дверцу своей ячейки. Потом, пошарив в кармане брюк в поисках мелочи, он подбежал к настенному телефону-автомату, вставил монету в щель и испуганно поглядел на дрожащую руку. И тут же понял причину своего волнения: Мари никогда не говорила «срочно», она избегала подобных слов.

— Алло? — услышал Дэвид голос жены.

— Что случилось?

— Я подумала, что ты, возможно, уже там, в спортзале: ведь Мо считает занятие спортом своего рода панацеей, единственным средством, способным поставить тебя на ноги, если, конечно, твое сердце выдержит подобную нагрузку, вот и позвонила.

— Что ты хотела мне сказать?

— Дэвид, тебя тут дожидается один человек. Он желал бы повидаться с тобой. Приезжай же быстрее, дорогой!

Хотя государственный советник Эдвард Мак-Эллистер и свел официальную часть знакомства к минимуму, он тем не менее не преминул упомянуть кое-какие факты, позволившие Уэббу сделать вывод о том, что его собеседник — не последнее лицо в своем департаменте. Впрочем, сам Мак-Эллистер и не думал специально набивать себе цену: как любой вознесенный на высокий пост бюрократ, он был искренне уверен в том, что в высших эшелонах власти прислушиваются к его мнению.

Советник, встав, чтобы приветствовать Дэвида, предложил:

— Переоденьтесь во что-нибудь более удобное, мистер Уэбб: наши дела могут и подождать.

Ведь Дэвид был все еще в пропитанных потом шортах и тенниске: схватив из шкафчика свою одежду, он, так и не успев переодеться, опрометью бросился из спортивного зала к машине.

— Я смогу побыть и так, — ответил Уэбб. — Поскольку время все же не терпит: там у вас ждать не любят, мистер Мак-Эллистер.

— Садись, Дэвид, — Мари Сен-Жак-Уэбб вошла в гостиную с двумя полотенцами в руках. — Вы тоже, мистер Мак-Эллистер.

Когда оба они сели друг против друга перед холодным камином, она подала Уэббу одно полотенце, а вторым, встав за спиной мужа, стала вытирать ему шею и плечи. Свет настольной лампы подчеркивал красноватый оттенок ее каштановых волос, однако привлекательные черты ее лица были скрыты тенью.

— Можете приступать прямо к делу, — обратилась она к представителю Госдепартамента. — Как я уже говорила вам, правительство предоставило мне допуск к любой информации, которую вы можете сообщить моему мужу.

— А что, он сомневался в этом? — спросил Дэвид жену, а затем, не скрывая своей неприязни, перевел взгляд на гостя.

— О, вовсе нет! — заверил его Мак-Эллистер с легкой, но выглядевшей вполне искренно улыбкой. — Никому из тех, кому известно о заслугах вашей супруги, и в голову не пришло бы такое. Она добивалась успеха там, где другие терпели поражение.

— Что верно, то верно, — согласился Уэбб. — Впрочем, в ваших устах это просто слова.

— Дэвид, по-моему, тебе надо немного расслабиться, — послышался голос Мари.

— Извините, но она права, — попытался улыбнуться Уэбб, однако безуспешно. — Я, не вникнув еще в суть дела, заранее отнесся с предубеждением ко всему, что вы сможете мне сказать, а так поступать не следует, согласны со мной?

— Я бы сказал, что у вас все-таки есть право относиться ко мне столь настороженно, — заметил советник. — Во всяком случае, на вашем месте я вел бы себя точно так же. Хотя у нас с вами много общего — в частности, я тоже немало лет пробыл на Дальнем Востоке, — никто бы не стал рекомендовать меня для выполнения заданий, за которые брались вы. То, через что вы прошли, мне было бы не под силу.

— Не по силам оказалось все это и мне. Иного мнения тут и быть не может.

— Не могу согласиться с вами. И если вам не удалось кое-что довести до конца, то не вы повинны в этом, ей-богу!

— Теперь-то вон вы как снисходительны! Не в обиду вам будет сказано, но, учитывая, что за ведомство стоит за вами, мне не по себе от вашей доброты.

— Может, приступим непосредственно к делу, ну как?

— Не возражаю.

— Надеюсь, вы не слишком уж настроены против меня. Я не являюсь вашим врагом, мистер Уэбб, и к тому же хотел бы стать вашим другом. Я могу привести в действие силы, способные оказать вам действенную поддержку, а в случае нужды и защитить вас.

— От чего?

— От того, чего никто никогда не ожидает.

— Неплохо бы узнать об этом поконкретнее.

— В течение ближайших тридцати минут мы удвоим численность вашей охраны, — произнес Мак-Эллистер, пристально глядя в глаза Дэвиду. — Это в моей власти. В случае, если подобная мера покажется мне недостаточной, я смогу увеличить число ваших стражей и в четыре раза. Каждый приезжающий в университетский городок станет подвергаться тщательному досмотру, а территория его будет находиться под наблюдением круглосуточно. Дежурящие попеременно патрульные демонстративно выставят себя напоказ, чтобы любой при одном взгляде на них сразу же понял, что парни эти шутить не любят.

— Боже! — подскочил в кресле Уэбб. — Уж не из-за Карлоса ли весь этот сыр-бор?

— Мы так не думаем, — отрицательно покачал головой служащий Госдепартамента. — Хотя появление в этих краях Карлоса нами не исключается полностью, однако подобное маловероятно. Едва ли он решился бы на такое.

— Возможно, вы и впрямь не лукавите со мной, — кивнул в знак согласия Дэвид. — Если бы тут был замешан Шакал, то всю округу давным-давно уже наводнили бы ваши люди, но их бы никто не приметил. Вы же, выставив ему меня в качестве приманки, попытались бы схватить его, и если бы при этом он вдруг убил меня, то моя смерть не стала бы для вас столь уж большой ценой.

— Вы заблуждаетесь относительно меня. Можете мне не верить, но это так.

— В таком случае спасибо. Но все же о чем идет речь?

— Ваше досье в «Тредстоун» перестало быть тайной за семью печатями: к нему сумел-таки подобраться один человек.

— Каким образом? Он похитил его? Или просто ознакомился с ним, не имея на то соответствующих санкций сверху?

— Все обстоит значительно сложнее. Этот субъект, как и положено, получил разрешение на работу с вашим досье: ввиду сложившейся к тому времени кризисной ситуации у нас попросту не было иного выхода. Когда же затем все полетело вверх тормашками, нас охватило беспокойство. За вас.

— Пожалуйста, давайте вернемся немного назад. Кому было выдано досье?

— Некоему весьма высокому чину. У него были столь блестящие рекомендации, что сомневаться в нем не было ни малейших оснований.

— Кто же он все-таки?

— Служащий особого отдела разведывательной службы МИ-6, обосновавшийся в Гонконге. В ЦРУ знали его уже много лет и полагали, что ему можно доверять. Прилетев в Вашингтон, он сразу же заявился в управление и попросил офицера, через которого обычно поддерживал с нами связь, предоставить ему все имеющиеся у нас материалы, касающиеся Джейсона Борна. Он заявил, что прямым следствием разработанного в «Тредстоун» проекта явилось резкое обострение ситуации на курируемой им территории. А заодно дал понять, что если ЦРУ и впредь намерено обмениваться с английской разведкой достоверной информацией, то лучше всего, как считает он, незамедлительно удовлетворить его просьбу.

— Но для этого он должен был представить чертовски вескую причину!

— Он и представил ее. — Мак-Эллистер умолк. Он явно нервничал: мигал и потирал лоб кончиками пальцев.

— И что же это было такое?

— Возвращение Джейсона Борна на Дальний Восток, — молвил Мак-Эллистер. — Он снова совершил убийство. На этот раз в Коулуне.

Открыв от изумления рот, Мари стиснула правое плечо мужа. Молча устремила она взгляд своих больших карих глаз на человека из Госдепартамента. Уэбб не двигался. Он взирал на Мак-Эллистера с таким видом, словно перед ним была гремучая змея.

— Какого черта вы говорите мне это? — прошептал он и тут же повысил голос: — Джейсона Борна — «того» Джейсона Борна — давно уже нет. Да его и не было.

— Это знаете вы, знаем это и мы, но легенда о нем до сих пор жива в Азии, а создали ее вы, мистер Уэбб, и сделали это, считаю я, просто великолепно!

— Меня не интересует ваше мнение, мистер Мак-Эллистер, — сказал Дэвид, убирая с плеча руку жены и поднимаясь со стула. — Чем занимается в данный момент этот агент из МИ-6? Каков его возраст? Насколько устойчиво его положение в разведке? Что вообще известно о нем? Вам необходимо собрать об этом человеке самые последние данные.

— Мы конечно же так и поступили, но ничего необычного не обнаружили. Лондон подтвердил наличие у него выдающегося послужного списка, факт назначения его на занимаемый им ныне высокий пост, а также те сведения, которыми он поделился с нами. Ввиду создания в колонии взрывоопасной ситуации его, как начальника местного отделения МИ-6, вызывали в коулунское отделение гонконгской полиции. За ним стоит само министерство иностранных дел.

— Неправда! — закричал Уэбб, качая головой, затем произнес чуть тише. — Он обманул вас, Мак-Эллистер! Кто-то попросту предложил ему за это досье кругленькую сумму. И тогда он подкинул вам наживку, на которую, ему было ясно, вы попадетесь. Он лгал вам, а вы поверили ему!

— Я боюсь, что сказанное им вовсе не ложь. Насколько ему было известно, все это правда. Он верил полученной им информации, а Лондон верил ему. В Азии действительно появился некто, действующий под именем Джейсона Борна.

— А что, если я скажу вам, что это не первый случай, когда Центральному управлению подсовывают ложь, сработанную таким же, как и этот ваш агент, уставшим от работы, вечно подвергающимся смертельным опасностям и к тому же низкооплачиваемым сотрудником? Столько лет в условиях повышенного риска — и ничего взамен! Так что скорее всего наш друг воспользовался единственной подвернувшейся ему возможностью обеспечить себе безбедное существование до конца дней своих. А если конкретнее, то продал кому-то мое досье.

— Если и в самом деле все так и было, то счастья это ему не принесло: его уже нет в живых.

— Что?!

— Он был застрелен два дня назад в Коулуне, в своем офисе, через час после того, как прилетел в Гонконг.

— Проклятие, этого не должно было случиться! — вскричал Дэвид, сбитый с толку. — Решившийся на предательство человек непременно страхует себя. Например, собирает компромат на своего клиента и перед тем, как сообщить тому нужные сведения или передать соответствующие документы, недвусмысленно намекает, что если тот задумал что-то плохое, то кое-кто узнает всю его подноготную. Только так может он обеспечить свою безопасность.

— Он был честный малый, — настаивал человек из Госдепартамента.

— Или глуп, — не сдавался Уэбб.

— Никто таковым его не считал.

— А что вообще о нем знали?

— То, что он изучал сложившуюся к настоящему времени экстраординарную ситуацию, чреватую мощным взрывом насилия со стороны не ладящего с законом уголовного мира Гонконга и Макао. Преступность из организованной может превратиться внезапно в неорганизованную, как это случилось во время междоусобных войн китайских подпольных группировок в двадцатых — тридцатых годах. И тогда резко возрастет число убийств. Соперничающие банды спровоцируют массовые беспорядки, район порта станет полем битвы, склады, как и торговые суда, будут взорваны из мести или для устранения нежелательных конкурентов. Правда, все это происходит и так, пусть и не в столь значительных масштабах. Различные клики постоянно ведут между собой жестокую, не признающую перемирий борьбу. И где-то там, в дикой сей круговерти, присутствует незримо пресловутый Джейсон Борн.

— Но поскольку Джейсона Борна не существует в природе, человек, выдающий себя за него, работает на полицию! Конечно же на нее, а не на МИ-6.

— Как только что заметил мистер Мак-Эллистер, английский разведчик был вызван в коулунское отделение гонконгской полиции — бросила Мари, метнув в советника тяжелый взгляд. — И МИ-6 спокойненько заглотнуло версию о том, что на Дальнем Востоке вновь орудует Джейсон Борн. С чего бы это, а?

— Разговоры о нем — просто чушь собачья! — Дэвид был непреклонен, дышал он тяжело.

— Нового Джейсона Борна создали не полицейские чины, — сказала Мари, встав рядом с мужем. — Он — детище американской разведки, действовавшей в соответствии с указаниями Госдепартамента. И, как мне кажется, МИ-6 ввязалась в это дело вовсе не из-за стремления найти убийцу, принявшего имя Джейсона Борна, а по куда более веской причине. Я права, мистер Мак-Эллистер?

— Вне всякого сомнения, миссис Уэбб. Когда в последние два дня у нас обсуждалось сложившееся положение, то некоторые сотрудники нашего отдела высказывали неоднократно мысль о том, что вы смогли бы разобраться во всем этом значительно лучше, чем мы. Представим себе, будто перед нами экономическая проблема, способная при определенных условиях привести к серьезным политическим потрясениям не только в Гонконге, но и во всем мире. Вы были одним из самых авторитетных экономистов при правительстве Канады. Вашими советами пользовались канадские послы и многочисленные делегации, отправлявшиеся во все концы света.

— Может, вы оба объясните мне наконец, что за миссия возлагается на меня? — не выдержал Дэвид.

— Нельзя никак допустить сейчас крушения рынка Гонконга, мистер Уэбб. Это касается и нелегальной торговли. Возможно, о ней-то в первую очередь и должна идти речь. Дестабилизация экономической жизни вкупе с насилием создадут впечатление о неустойчивом положении местной администрации и, возможно, о неизбежном ее крахе. Следует все предпринять для того, чтобы предотвратить дальнейшее усиление позиций сторонников территориальной экспансии красного Китая.

— Говорите пояснее, пожалуйста, — попросил Уэбб.

— Мистер Мак-Эллистер имел в виду то англо-китайское соглашение, срок действия которого истекает в тысяча девятьсот девяносто, седьмом году, — произнесла спокойно Мари. — Через какие-то десять лет Англия лишается прав на аренду переданной ей на время территории. А посему с Пекином ведутся переговоры относительно будущего этого края. Нервы у всех на пределе, никому не известно, что будет завтра, и никто не хочет, чтобы лодку раскачивали еще сильнее. Неустойчивое равновесие — так можно назвать обстановку, в которой ведется эта игра.

Дэвид посмотрел на жену, потом перевел взгляд на Мак-Эллистера и качнул головой:

— Это-то мне известно: я читаю газеты и журналы… Но я так и не понял сути того, о чем вы говорите.

— У моего мужа свой круг интересов, — объяснила Мари Мак-Эллистеру. — Он изучает различные этносы и их культуру.

— Все верно, — подтвердил Уэбб. — Но к чему весь этот разговор?

— Я же, в отличие от своего супруга, занималась финансами — валютными операциями, движениями денежных масс. А также и торговлей — рыночной конъюнктурой, соотношением между спросом и предложением по отдельным товарным статьям, — продолжала Мари. — В Гонконге практически все держится на деньгах. По существу, это единственный товар, поддерживающий как-то его существование. Без денежной подпитки пришла бы в упадок промышленность и замерла бы вся жизнь.

— Стоит только разрушить своеобразный, но столь привычный для Гонконга уклад, как тотчас же воцарится хаос, — добавил Мак-Эллистер. — И тогда престарелые вояки из Китая не преминут воспользоваться создавшимся положением, о котором они могли только мечтать. Китайская Народная Республика сделает все для дестабилизации обстановки. Зашлет туда своих агитаторов. А еще спустя короткое время этот несуразный монстр и вовсе воцарится там, чтобы столь же неуклюже насаждать свои порядки в этой некогда образцовой колонии, как делает он это сейчас на Новой территории. Старых пекинских лидеров оттеснит на задний план преисполненная энергии молодежь, стремящаяся силой оружия поддержать свой престиж. Банки будут закрыты, торговля в дальневосточном регионе резко сократится. В общем, кончится все катастрофой.

— Неужто КНР решится на такое?

— Гонконг, Коулун, Макао и ряд других территорий в открытую рассматриваются Китаем как земли, исконно входившие в состав так называемой Великой Поднебесной империи. Все они — как бы часть единого целого, а на Востоке никогда не станут терпеть капризы непослушного дитяти, о чем вы знаете не хуже меня.

— Уж не хотите ли вы убедить меня в том, что некто, именующий себя Джейсоном Борном, сможет и впрямь сделать это — погрузить целый край в состояние хаоса? Ни за что не поверю я ни во что подобное!

— То, что я обрисовал, — наихудший сценарий, однако, к сожалению, вполне реалистичный. Вы видите, миф неотступно сопровождает этого человека, оказывая на простой люд своего рода гипнотическое действие. Ему приписываются чуть ли не все убийства — нередко ради того, чтобы оградить от возмездия подлинных преступников. В общем, заговорщики из числа политических фанатиков как правого, так и левого толка без зазрения совести эксплуатируют грозный образ Борна, списывая на него все грехи. Вы вот беседуете сейчас со мной, а связанный с вами миф между тем как бы воспроизводит сам себя. Когда бы и где бы на территории Южного Китая ни убивали ту или иную важную персону, вы, будучи известны под именем Джейсона Борна, можете не сомневаться в том, что это лишь приумножает вашу «славу». Короче говоря, за какие-то два года вы приобрели репутацию закоренелого преступника, хотя в действительности вам довелось убить только одного человека — пьяного осведомителя из Макао, который пытался вас задушить.

— Я не помню ничего такого, — произнес Дэвид.

Человек из Госдепартамента, взглянув с состраданием на Уэбба, кивнул:

— Мне докладывали об этом. А теперь подумайте сами: когда жертвой убийц, становятся политики или просто влиятельные особы, — скажем, представляющий британскую корону губернатор или член китайской делегации, прибывшей в Гонконг для ведения переговоров, — то всю колонию невольно охватывает смятение. — Устало и с сожалением покачав головой, Мак-Эллистер сделал паузу. — Однако все это — наша, а не ваша забота, и я могу вас заверить, что этим занимаются лучшие сотрудники разведки. Вам же, мистер Уэбб, следует позаботиться о самом себе. Впрочем, говоря откровенно, в данный момент вы — объект и моих забот. Мы обязаны обеспечить вашу полную безопасность.

— То злополучное досье никогда не должен был видеть кто-либо, — заметила ледяным тоном Мари.

— Нас тогда попросту загнали в угол. Нам необходимо было представить нашим коллегам из английской разведки, с которой мы тесно сотрудничаем, веские доказательства того, что осуществление разработанной «Тредстоун» операции ныне прекращено. И что вант муж находится в тысячах миль от Гонконга.

— Вы что, так прямо и сказали им, где он? — вскрикнула жена Уэбба. — Да как вы посмели?!

— У нас не было выбора, — произнес в свое оправдание Мак-Эллистер и снова потер лоб. — В условиях обострения кризисной обстановки мы не могли обойтись без помощи наших давнишних партнеров. Вы, безусловно, и сами понимаете это.

— Зато другого я никак не могу понять: почему вдруг было предано гласности досье моего мужа! — воскликнула разгневанно Мари. — Ведь на нем стоял гриф «строго секретно»!

— Мы действовали в соответствии с правилами, установленными конгрессом для нашей разведки. Не в наших силах было нарушить закон.

— Так отмените его! — проговорил рассерженно Дэвид. — Поскольку вы занялись вплотную моей особой, вам известно, откуда я прибыл сюда. Скажите мне, где хранятся записи по «Медузе»?

— Этого сделать я не могу, — произнес Мак-Эллистер.

— Вы и так уже ответили на мой вопрос, — промолвил Уэбб.

— Доктор Панов пытался договориться с вами о том, чтобы уничтожить все без исключения письменные свидетельства, касающиеся разработанной в «Тредстоун» операции, — настойчиво гнула свою линию Мари. — Или, в крайнем случае, использовать в документах только вымышленные имена. Но вы не пожелали этого сделать, Так что же нам думать теперь о вас?

— Я лично согласен с любым из предложенных доктором Пановым вариантов, — неожиданно резко заявил Мак-Эллистер. — Очень сожалею, миссис Уэбб, но, прошу прощения, все это имело место еще до меня… Я так же, как и вы, огорчен подобным положением дел. Будьте уверены, ни одно досье не было бы передано мною в чужие руки. Существует немало других способов…

— Бред собачий! — прервал его Дэвид. — У вас сейчас иное на уме: вы строите западню. Вам нужен Карлос, а как вы до него доберетесь, это не столь уж важно для вас.

— Вы не правы, мистер Уэбб: это тоже имеет значение для меня. У вас нет оснований сомневаться в правдивости моих слов. Возможно, вы пожелаете узнать, почему это мы, или, точнее, представляемый мною тут отдел Дальнего Востока, уделяем Шакалу столь много внимания, хотя он вроде бы давно уже является проблемой исключительно для Европы.

— Не хотите ли вы мне сказать, что я целых три года охотился за человеком, который для вас в то время ни черта не значил?

— Что вы, конечно же нет! Но времена меняются, и соответственно претерпевают изменения и наши планы. Порой все это сбивает с толку.

— О Иисусе!

— Успокойся, Дэвид, — сказала Мари, бросив короткий взгляд на человека из Госдепартамента. Тот, крепко сжав руками подлокотники, сидел с побледневшим лицом. — Не стоит так переживать. — Затем, заглянув в глаза мужу, она спросила его: — Сегодня днем что-то произошло, не так ли?

— Поговорим об этом позже.

— Хорошо. — Мари повернулась к нежданному гостю. Дэвид между тем устроился поудобнее в своем кресле. Усталое лицо его вытянулось, он выглядел старше, чем всего несколько минут назад. — По-видимому, мистер Мак-Эллистер, вы неспроста завели весь этот разговор. Не хотели бы еще что-нибудь порассказать нам?

— Да, хотел бы, хотя это и нелегко для меня. Пожалуйста, имейте в виду, что я только недавно был допущен, к тому же после тщательнейшей проверки, к секретному досье мистера Уэбба.

— Содержащему сведения о его жене и детях, погибших в Камбодже?

— Совершенно верно.

— Ну что ж, продолжайте, пожалуйста.

Мак-Эллистер в который уже раз вытянул свои тонкие пальцы и нервно потер лоб.

— Из того, что известно нам и что было подтверждено Лондоном всего лишь пять часов тому назад, невольно напрашивается вывод о том, что ваш муж стал мишенью: кто-то хочет его убить.

Уэбб выпрямился в кресле.

— И этот «кто-то» — отнюдь не Карлос, он же Шакал, — высказал Дэвид свое мнение.

— Думаю, вы правы. Во всяком случае, насколько мы можем судить по имеющимся у нас данным, он здесь ни при чем.

— Ну и что из этого следует? — спросила Мари, присев на подлокотник кресла Дэвида. — И что вообще удалось вам выяснить?

— Покойный ныне сотрудник МИ-6 хранил в своем офисе в Коулуне немало секретных бумаг: за каждую из них дали бы в Гонконге хорошую цену. Однако исчезло только досье из «Тредстоун», содержавшее материалы, касающиеся Джейсона Борна. Об этом нам сообщили из Лондона. Тем самым организаторы похищения как бы дали понять: нам нужен лишь один человек, Джейсон Борн.

— Но почему? — вскрикнула Мари, вцепившись в запястье Дэвида.

— Потому, что кто-то когда-то был убит, — ответил спокойно Уэбб. — И кто-то еще хочет теперь рассчитаться за это.

— Эту-то версию мы и проверяем, — подхватил Мак-Эллистер. — И уже добились кое-чего.

— Но кто же был тот убитый? — поинтересовался бывший Джейсон Борн.

— Перед тем как вам ответить, мне хотелось бы ввести вас в курс дела: практически все, чем мы располагаем на данный момент, с превеликим трудом раздобыто в Гонконге нашими людьми. Говоря откровенно, многое тут строится на догадках. Прямых свидетельств у нас нет.

— Кого вы имеете в виду под «нашими людьми»? И куда смотрели эти чертовы англичане? Это же им вы отдали досье из «Тредстоун»!

— Я не мог поступить иначе: они представили нам доказательства того, что убийцей был человек, носивший имя, использованное нами при осуществлении разработанной в «Тредстоун» операции. Короче, его звали так же, как и вас в свое время. Будучи не в состоянии идентифицировать упомянутое в материалах лицо, англичане поневоле обратились за помощью к нам. Наши люди немало потрудились после гибели английского разведчика, пытаясь выявить все его связи: они полагали, что убил бедолагу резидента один из его осведомителей. Ребята собирали распространившиеся по Макао слухи, которые, как оказалось, содержали и правдивые сведения…

— Я еще раз спрашиваю вас: кто же был тот убитый, за которого мне собираются мстить? — прервал Мак-Эллистера Уэбб.

— Жертвой в тот раз стала женщина, — произнес сотрудник Госдепартамента. — Жена гонконгского банкира по имени Яо Мин, тайпана, чей банк — лишь малая толика его состояния. Принадлежащая ему собственность столь велика, что его многократно приглашали в Пекин, где он выступал в роли инвестора и консультанта. Он пользуется огромным влиянием, и встретиться с ним не так-то легко.

— И как же произошло это убийство?

— При отвратительных, но вовсе не столь уж необычных обстоятельствах. Супруга Яо Мина, посредственная актриса, снимавшаяся во многих местных фильмах, была намного моложе своего мужа и страстностью своей напоминала норку во время течки, — простите меня за подобное сравнение…

— Ничего, продолжайте, пожалуйста, — сказала Мари.

— Однако он относился к ней по-иному: она, молодая, красивая, была для него всего лишь радующей взор игрушкой, вносящей некое разнообразие в привычный строй суматошной жизни в колонии, чей «высший свет» не отличается особой нравственностью. Один уик-энд тамошние толстосумы проводят в Макао, где играют по самым высоким ставкам, а на следующей неделе они уже наблюдают за скачками в Сингапуре или летят на Пескадоры[20], чтобы развлечься в подпольных опиумных притонах, служащих и местом состязаний в стрельбе из пистолетов: там они заключают пари на баснословные суммы, стараясь заранее предугадать, кто именно из партнеров по игре с неизменно смертельным исходом, сидящих за столиком напротив друг друга, сумеет быстрее зарядить свое оружие и поразить соперника. И, конечно, не обходится и без наркотиков, пользующихся у них большим спросом. Последним любовником жены Яо Мина был торговец этими снадобьями. Товар доставляли ему из Гуанчжоу, как называется ныне Кантон.[21] Тайный маршрут пролегал по Глубокому заливу, вдоль восточной границы Лок-Ма-Чу.

— Поговаривали, будто этим путем пользуются многие торговцы наркотиками, — вставил Уэбб. — Но почему ваших людей заинтересовал вдруг этот субъект и род его занятий?

— Род его занятий, как вы изволили выразиться, привлек к себе наше внимание лишь потому, что довольно быстро сей делец стал по существу единственным в городе, а может и во всем крае, крупным торговцем наркотиками. Он активно устранял конкурентов, подкупая китайских пограничников с тем, чтобы те топили их лодки вместе с пассажирами. Очевидно, солдаты неплохо справлялись со своим делом: на речных отмелях и в прибрежной грязи с каждым разом находили все больше изрешеченных пулями тел. Однако война между преступными группировками не прекращалась, и этого торговца, любовника молодой жены тайпана Яо Мина, приговорили к смертной казни.

— Согласно традициям, несчастного заранее известили об ожидавшей его участи, — вставил Уэбб. — И тогда он скорее всего обзавелся двадцатью телохранителями.

— Вы правы, — подтвердил Мак-Эллистер. — Но к подобным мерам предосторожности прибегают обычно лишь в том случае, когда в роли охотника выступает ставший уже мифом убийца. И впрямь противники Яо Мина наняли для исполнения приговора не кого-то еще, а человека-легенду.

— Борна, короче говоря, — прошептал Дэвид, покачав головой и закрыв глаза.

— Да, — произнес Мак-Эллистер. — Две недели назад этот торговец наркотиками и жена Яо Мина были застрелены в Макао прямо в постели в отеле «Лисбоа». Зрелище было не из приятных: тела убитых едва можно было опознать. Стреляли из автомата «узи». Все осталось шито-крыто: полиция и чиновники получили крупные взятки, — понятно, деньгами ссудил их тайпан.

— Позвольте мне высказать одно предположение, — проговорил ровным голосом Уэбб. — Вы сказали — «узи». Но из этого оружия были совершены и все предыдущие убийства, приписываемые Борну.

— Точно такое оружие было обнаружено и в коулунском кабаре в Тим-Ша-Цуи. Там тогда осталось в комнате для тайных встреч пять трупов. В числе жертв оказались трое крупных местных предпринимателей. Английские власти не стали проводить тщательного расследования. Нам они показали потом несколько весьма впечатляющих фотоснимков.

— А как там этот тайпан Яо Мин, супруг актрисы? — произнес Дэвид. — Не обнаружили ли ваши люди, что он причастен к этому преступлению?

— Главное, что им стало известно, так это то, что он был одним из осведомителей МИ-6. Тот факт, что он поддерживал связь с Пекином, повышал заинтересованность английской разведки в сотрудничестве с ним. Он был для нее бесценным источником информации.

— И все же его жена, его горячо любимая жена была убита…

— Я не говорил этого. Я сказал только, что она была для него всего лишь радующей взор игрушкой, — уточнил Мак-Эллистер. — Так что он потерял не «горячо любимую жену», а игрушку.

— Пусть так, — согласился Уэбб. — Но игрушка порой значит куда больше, чем жена.

— Я провел на Дальнем Востоке много лет. И знаю, что на этот случай есть какая-то специальная фраза, кажется, на мандаринском наречии китайского языка, но я не могу припомнить, как она звучит.

— «Рен вас я джан», — молвил Дэвид. — Что означает, если не ошибаюсь, награду за чью-то голову.

— По-моему, вы правы.

— Тем лучше. Итак, к сотруднику МИ-6 заявился однажды этот страшный субъект, тайпан, и попросил его достать досье на Джейсона Борна, наемного убийцу, расправившегося с его женой, любимой его игрушкой. В противном же случае, пригрозил Яо Мин, ему ничего не стоит прекратить снабжать английскую разведку информацией, которую собирают для него его люди в Пекине.

— Наши сотрудники пришли к такому же выводу. Злосчастный же разведчик был убит потому, что Яо Мин опасался, как бы его имя не стало вдруг упоминаться вместе с именем Борна: тайпан должен был оставаться лицом вне подозрений. Он жаждал мести, но подставлять себя не собирался.

— А что думают по этому поводу англичане? — спросила Мари.

— Оказавшись в безусловно щекотливом положении, они поспешили умыть руки. Лондон остался в дураках. Мы же допустили просчеты при разработке в «Тредстоун» плана своей операции. И поэтому англичане не хотели теперь, чтобы в столь беспокойные времена мы совали свой нос в их дела в Гонконге.

— Беседовали они в связи с убийством своего агента с Яо Мином? — поинтересовался Уэбб, внимательно глядя на Советника.

— Когда я назвал это имя, они заявили, что их отношения с тайпаном — не тема для разговора. Хотя, по правде говоря, убийство английского резидента и потрясло их, они тем не менее не собирались менять своей позиции. Замечу, однако, что, судя по всему, англичане не испытывают по отношению к нему особой симпатии.

— Выходит, он попал в разряд неприкосновенных, — заключил Дэвид. — Вероятно, они намереваются и впредь сотрудничать с ним.

— И это после того, что он совершил?! — вступила в разговор Мари. — Нетрудно догадаться, как он смог бы или, при случае, сможет потом расправиться и с моим мужем!

— Одно с другим не связано, — мягко поправил её Мак-Эллистер.

— И вы сотрудничаете с подобными типами из английской разведки?

— Мы вынуждены идти на это, — проговорил человек из Госдепартамента.

— Тогда потребуйте от них, чтобы и они помогали вам. Настаивайте на этом!

— Но в таком случае они смогут потребовать того же самого и от нас. А мы не можем пойти на это.

— Лжецы вы все! — Мари с отвращением отвернулась от государственного советника.

— Я не обманываю вас, поверьте мне, миссис Уэбб!

— Как вы думаете, мистер Мак-Эллистер, с чего это я ни на йоту не верю вам? — спросил Дэвид.

— Вероятно, все дело в том, что вы не доверяете нашему правительству, мистер Уэбб: у вас слишком мало оснований полагаться на него. Единственное, что я могу сделать, это поклясться в том, что я человек слова. Не знаю, как отнесетесь вы к этому заявлению и вообще ко мне лично, но отныне заботиться о вашей безопасности стану я.

— Почему вы столь странно смотрите на меня?

— Потому что сам я никогда не оказывался в подобной ситуации.

Зазвонил колокольчик. Мари торопливо прошла в прихожую и открыла дверь; И от того, что она увидела, у нее перехватило дыхание, а глаза расширились от ужаса. Перед ней стояли бок о бок два человека. В руках они держали по черному пластиковому кейсу с прикрепленной сверху серебряной эмблемой с изображением орла, сверкавшей при свете горевших у входа ламп. Чуть поодаль, у тротуара, пристроился лимузин. Внутри виднелись чьи-то силуэты и огонек сигареты… Незнакомые люди, неизвестные ей охранники… Она хотела закричать, но не смогла.

Эдвард Мак-Эллистер уселся на пассажирское сиденье предоставленной ему Госдепартаментом автомашины и посмотрел через закрытое окно на стоявшую в дверном проеме фигуру Дэвида Уэбба, выступившего некогда в роли Джейсона Борна. Тот не сводил сурового взгляда с отбывавшего восвояси гостя.

— Можем отправляться, — обратился Мак-Эллистер к сидевшему за рулем лысоватому человеку примерно того же возраста, что и он. Под высоким лбом на носу водителя красовались очки в черепаховой оправе.

Машина тронулась. Сидевший за рулем человек осторожно вел лимузин по узкой, засаженной с обеих сторон деревьями незнакомой ему улице небольшого городка в штате Мэн, пролегавшей всего лишь в квартале от каменистого берега моря.

Несколько минут в машине царило молчание. Первым заговорил водитель:

— Ну что, дело двинулось?

— Двинулось? — переспросил чиновник Госдепартамента. — Как сказал бы ваш посол, полный порядок. Начало положено. Аргументы мои были выслушаны, а это значит, что с ролью миссионера я более или менее справился.

— Рад слышать это.

— Правда? Тогда и я порадуюсь. — Мак-Эллистер поднял дрожащую руку и стал массировать тонкими пальцами правый висок. А затем вдруг воскликнул: — Впрочем, нет, мне не до радости! Чертовски надоело все это!

— Простите меня…

— Коль уж речь зашла о миссионерской работе, то замечу: я — христианин. Это не значит, будто я полагаю, что нет ничего прекраснее усердного выполнения всех предписаний церкви, веры в загробную жизнь, занятий в воскресной школе, и уж конечно я вовсе не собираюсь лежать распростертым ниц на полу храма во время всеобщей молитвы. Я просто верую. Мы с женой не реже двух раз в месяц ходим в епископальную церковь[22], а двое моих сыновей прислуживают священнику. Говоря иначе, я добр и великодушен потому, что хочу быть таким — добрым и великодушным. Вы можете это понять?

— Конечно. Сам я не испытываю подобных чувств, но вас отлично понимаю.

— И все же я только что побывал у этого человека! Взял на душу тяжкий грех!

— Не травите себя зря, не осложняйте себе жизнь!

Мак-Эллистер смотрел прямо перед собой. По его лицу пробегали полосы света от фар встречных автомобилей.

— Да сжалится Господь надо мной! — прошептал он чуть слышно.

Глава 4

Вечерняя мгла неожиданно взорвалась дикими воплями. А потом их окружила толпа. Охваченные безумием типы с перекошенными от возбуждения лицами орали что было мочи, устремившись в едином порыве куда-то вперед. Уэбб упал на колени, прикрыл руками, насколько это возможно, лицо и шею и стал быстро раскачиваться взад и вперед, чтобы помешать нападающим точно прицелиться. Хотя он был в одежде малозаметной в данное время суток, это все равно не спасло бы его, открой террористы беспорядочную пальбу, жертвой которой мог бы стать не только он, но и его охранники. Впрочем, убийцы не всегда прибегают к огнестрельному оружию. В их арсенале еще и дротики — смазанные смертельным ядом метательные снаряды. Выпущенные из духового оружия, они вонзаются в беззащитную плоть. Проходит несколько минут, а то и секунд, и человека нет.

Внезапно кто-то схватил его за плечо. Он вскочил, выбросил вверх руку, сделал шаг влево и, освободившись от захвата, припал к земле, словно загнанное животное.

— Профессор, вы в порядке? — услышал он справа голос охранника. При свете карманного фонаря была видна его довольная ухмылка.

— Что?.. Что это было?..

— Ну разве это не прекрасно! — воскликнул слева другой охранник, подошедший, пока Дэвид поднимался.

— О чем вы это?

— Да о том воодушевлении, которым охвачены эти парни! Радостно видеть такое!

Шумное шествие скрылось во мраке, и на территории университета вновь воцарилась тишина. Вдали, между каменными строениями, смотревшими фасадом на игровые площадки и стадион, проглядывали из-за пустых трибун взметавшиеся ввысь всполохи пламени костра. Футбольный матч был в самом разгаре.

Телохранители Уэбба посмеивались.

— Как дела, профессор? — спросил тот, что слева. — Уловили теперь что к чему? И что мы поделываем здесь?

Вроде бы все вернулось на круги своя. Умолкли наконец эти вопли. Или, может, ему это все только кажется? И отчего учащенно бьется сердце в груди? Чего испугался он; да так, что чуть было не лишился рассудка? Что происходит с ним?

— Почему, оказавшись в толпе, я испытал панический страх? — спросил Дэвид за утренним кофе, когда они с женой сидели в тесной кухоньке арендованного ими старого, викторианской эпохи коттеджа.

— Тебе следует почаще прогуливаться по набережной, — заметила Мари, укладывая сваренное для мужа яйцо-пашот на ломтик жареного хлеба. — Съешь это, прежде чем закурить.

— Послушай, у меня ведь и впрямь есть повод для беспокойства. Всю прошлую неделю я выступал в роли подсадной утки в сколоченном наспех садке. Но ясно мне стало это только вчера вечером.

— Что ты имеешь в виду? — Мари налила в мойку воды и опустила туда сковородку. Потом взглянула на Уэбба. — Тебя сопровождают повсюду шесть человек: четверо, как ты говоришь, охраняют твою особу с флангов, двое других присматривают за тем, что делается впереди и позади вашей группы.

— Я же рассказывал тебе о том шумном шествии, об этом бедламе.

— Но что тут такого?

— Сам не пойму. Мне казалось, будто каждый занимал свое место, а шагали они под бой барабанов. В общем, что-то терзает меня изнутри.

— Может, ты что-то предчувствуешь?

— Думаю, да.

— В таком случае следует проанализировать повнимательнее все твои ощущения: ведь твое предчувствие однажды уже спасло мне жизнь — в Цюрихе, на набережной Гизан. Я хотела бы знать все как есть. Конечно, ты можешь ничего не говорить мне, коль не желаешь, но так все же было бы лучше.

Уэбб разломил желток яйца.

— Представляешь, как легко мог бы любой, достаточно молодой, чтобы сойти за студента, приблизиться ко мне во время той круговерти и выпустить в меня дротик из духового ружья? Убийца заглушил бы звук выстрела кашлем или громким смешком, а я бы получил внушительную дозу стрихнина.

— Ты разбираешься в подобных вещах значительно лучше меня.

— Конечно. И на их месте я поступил бы именно так.

— Нет. Так мог бы поступить Джейсон Борн, но не ты.

— Хорошо, пусть все это будет просто моей фантазией. Хоть суть дела от этого не меняется.

— Что же все-таки произошло вчера вечером?

Уэбб подвигал бутербродом по тарелке.

— Семинар, как обычно, закончился поздно, когда на улице уже было темно. Телохранители привычно обступили меня, и мы двинулись через двор к автостоянке. Неподалеку проходил футбольный матч: никудышная наша команда играла с другой, такой же, в общем, слабенькой, как и та, хоть она и представлялась нашим ребятам соперником довольно серьезным. Толпа болельщиков, спешивших к костру за трибунами, налетела внезапно на нас. Фанаты от спорта кричали, визжали и распевали боевые песни, подзадоривая и распаляя себя. А я подумал, что началось то самое. Для покушения на меня, если уж то предначертано мне самою судьбою, то был наиболее подходящий момент. Поверь, на миг я вновь ощутил себя прежним Борном. Присел, потом отскочил в сторону, стараясь уследить за всеми вокруг. Короче, я едва с ума не сошел.

Дэвид умолк.

— Ну, и что же дальше? — спросила немного погодя Мари, обеспокоенная затянувшимся молчанием мужа.

— Мои стражи глазели по сторонам и от души веселились. Особенно наслаждались происходящим двое из них, охранявшие меня с флангов.

— Выходит, ты испугался лишь оттого, что оказался в толпе?

— Да. Во мне заговорил инстинкт самосохранения. В той толчее я мог бы стать удобной мишенью, о чем и известило меня мое подсознание: мыслить логически я не был способен в то время.

— А что ты думаешь обо всем этом сейчас?

— Не могу сказать ничего определенного. Просто знаю, что в первый момент ужас настолько овладел мною, что все остальное на свете перестало существовать для меня. Лишь спустя несколько секунд, словно дав мне время разобраться в своих чувствах, телохранитель, что был слева, подошел и высказался по поводу происходящего примерно так: «Ну разве это не прекрасно — видеть парней, возбужденных победой! Невольно и сам начинаешь ощущать подъем, не так ли?» Я пробормотал в ответ что-то невразумительное, а потом он спросил — я точно запомнил его слова: «Как дела, профессор? Уловили теперь что к чему? И что мы поделываем здесь?» — Дэвид взглянул на свою жену. — Уловил ли я?.. И что вообще должен был я уловить?

— Этот малый знает свое дело, — сказала Мари. — Твои телохранители обязаны защищать тебя. Я уверена, он хотел лишь спросить тебя, ощутил ли ты, что тебе в их присутствии нечего опасаться.

— Ты так думаешь? Неужели? Орущие парни, мелькающие во мраке какие-то тени, с трудом различимые лица… А он присоединяется к толпе и смеется… Смеется вместе со всеми… Ты и впрямь полагаешь, что этих ребят прислали сюда, чтобы они охраняли меня?

— Для чего же еще?

— Не знаю. Возможно, у меня просто в голове все смешалось: я же побывал в таких переделках, какие этим парням и не снились. И слишком уж много я думаю — о Мак-Эллистере и о том, какими глазами он смотрел на меня. Если б они не мигали, то я решил бы, что передо мной дохлая рыба. Подобные глаза могут произвести на человека какое угодно впечатление — все будет зависеть от его собственных чувств.

— То, что господин советник сообщил тебе, выходит за рамки привычного, — заметила Мари, прислонившись к мойке. Руки ее были прижаты к груди, взгляд обращен на мужа. — Его слова не могли не потрясти тебя. Как, впрочем, и меня, само собой разумеется. Вот и разгадка твоего состояния.

— Вероятно, ты права, — кивнул в знак согласия Уэбб. — Ирония судьбы состоит в том, что мне необходимо очень многое вспомнить, и в то же время имеется немало такого, о чем бы я хотел навсегда позабыть.

— А почему бы тебе не позвонить Мак-Эллистеру и не рассказать ему о своих ощущениях и предчувствиях? Ты же можешь звонить прямо ему: в его офис или домой. Мо Панов непременно посоветовал бы тебе поступить в данном случае именно так.

— Иного и нельзя было бы ожидать от Мо. — Дэвид неторопливо разбирался с яйцом на хлебце. — «Если тебе представилась возможность избавиться от одолевающего тебя беспокойства, то используй ее, и как можно быстрее», — вот что бы сказал он мне.

— Так в чем же дело?

На лице Уэбба появилось подобие улыбки, и Дэвид с той же неспешностью, с какой занимался яйцом, произнес:

— Может, я и позвоню, а может, нет. Стоит ли лишний раз демонстрировать свою то ли латентную, то ли пассивную или рецидивную паранойю, или как там, черт побери, они ее называют? Если бы только Моррису стало известно, что творится со мной, он бы тотчас примчался сюда и вышиб из меня все мозги.

— Если бы даже он этого не сделал, то остаюсь еще я.

— Ни ши нюхайцзы, — произнес Дэвид, вытирая бумажной салфеткой губы. Затем встал со своего стула и подошел к Мари.

— А что это означает, загадочный мой супруг и любовник под номером восемьдесят семь?

— Буквально: богиня, олицетворяющая женское начало. Ну, а в свободном переводе это звучит примерно так: ты — маленькая девочка, Хотя и не такая уж маленькая, поскольку три шанса из пяти, что я заполучу тебя в постель, где все проблемы отодвинутся на задний план.

— И все это — в такой короткой фразе?

— Мы не тратим слов понапрасну, а рисуем картины… Прости, но мне уже пора: с утра у меня лекция о Раме[23] Втором, правителе Сиама, пытавшемся в начале прошлого века подчинить себе все малайские государства. Это скучно донельзя, хотя сама по себе тема очень важная… Кстати, среди моих слушателей есть аспирант, прибывший по обмену из бирманского города Моулмейн.[24] У меня такое впечатление, что он знает куда больше, чем я.

— Ты, кажется, произнес только что слово «Сиам»? — спросила Мари, задерживая мужа. — Но ведь это же Таиланд!

— Да, теперь это Таиланд.

— Там у тебя была семья — жена и дети. Тебе больно вспоминать о них, Дэвид?

Он взглянул на Мари с любовью.

— Нельзя страдать сильно из-за того, о чем практически ничего не помнишь. Иногда я надеюсь, что так и не вспомню никогда, что же произошло в том далеком прошлом.

— Я не это имела в виду. Просто мне хотелось бы, чтобы ты в своем воображении как бы снова видел, слышал и чувствовал их. И знал при этом, что я так же люблю их, как и ты.

— О Боже! — обнял он ее.

И они ощутили тепло, принадлежащее только им.

Уэбб в который уже раз попытался дозвониться до Мари, но номер опять был занят, и ему не оставалось ничего иного, кроме как снова вернуться к книге У.Ф.Велла «Сиам при Раме III», чтобы выяснить, насколько прав был аспирант из Бирмы, имевший собственное мнение по поводу конфликта Рамы II с султаном Кедаха[25] о принадлежности острова Пенанг. Противостояние и борьба между различными точками зрения прочно вошли в прекрасную атмосферу университетского городка. И Бирма теперь ассоциировалась в сознании Дэвида уже не с пагодами Моулмейна из стихов Киплинга, а с самоуверенным, не питавшим ни малейшего почтения к своим предшественникам начинающим ученым. Будь поэт жив, он не допустил бы этого.

Раздался быстрый короткий стук, и прежде, чем Дэвид успел сказать «войдите», дверь в кабинет распахнулась. Это был один из его телохранителей, из тех, что разговаривали с ним вчера вечером во время происшествия у стадиона — в толпе, среди всей этой толчеи, когда Уэбб чуть не обезумел от охватившего его животного страха.

— Привет, профессор!

— Привет. Вас, кажется, зовут Джимом?

— Нет, я — Джинни. Но это не важно: вы не обязаны знать нас по именам.

— Что-нибудь случилось?

— Как раз наоборот, сэр. Я зашел, чтобы попрощаться — от имени всех нас, от всей группы. Вокруг чисто, и вы можете вновь вернуться к нормальной жизни, ничего более не опасаясь. Нам приказано явиться в «Би-Один-Эл». Не правда ли, глупый шифр? Как будто никто не может вычислить, о чем идет речь!

— Но я и впрямь не могу.

— Это — база номер один, Лэнгли. Мы из ЦРУ, все шестеро, но мне кажется, что вы об этом знаете.

— Вы уходите? Все?

— Вроде бы так.

— Но я думал… Я полагал, что мне здесь все же есть чего опасаться.

— Как я сказал уже, вокруг все чисто.

— Но мне никто ничего не говорил о том, что я остаюсь без охраны. Мак-Эллистер не предупредил меня об этом.

— Очень жаль, но я не знаю этого человека. Мы лишь выполняем приказ.

— Вы не можете просто вот так, ничего не объяснив толком, прийти ко мне и сообщить, что вы уходите! Мне сказали, что за мной охотятся! Что один тип из Гонконга жаждет моей крови!

— Мне лично неизвестно, действительно ли вам сказали об этом или все это — лишь плод вашего воображения. Зато я знаю, что у нас возникли кое-какие правовые проблемы типа «Эй-один» с газетой «Ньюпорт ньюс». А посему нам приходится закругляться здесь, чтобы приступить к новому делу.

— Правовые проблемы?.. Типа «Эй-один»?.. А что будет со мной?

— Побольше отдыхайте, профессор! Нам сказали, что отдых вам просто необходим. — Сотрудник ЦРУ резко повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

«Мне лично неизвестно, действительно ли вам сказали об этом или все это — лишь плод вашего воображения… Как дела, профессор? Уловили теперь что к чему? И что мы поделываем здесь?»

Цирк, да и только! Шарада какая-то!

Но где же номер телефона Мак-Эллистера? Где он? Черт побери, он был записан дважды: один хранится дома, второй — тут, в ящике письменного стола… Да нет же, он в бумажнике!

Уэбб нашел наконец то, что искал. Пока он набирал номер, все тело его дрожало от страха и гнева.

— Приемная мистера Мак-Эллистера! — услышал он женский голос.

— Я думал, что это его квартира. Мне сказали именно так!

— В данный момент мистера Мак-Эллистера нет в Вашингтоне, сэр. Мы проинструктированы в таких случаях отвечать на звонки и записывать все, что кто-то захочет ему передать.

— Записывать все?.. Но где же он сам?

— Не знаю, сэр. Я из секретариата. Он звонит сюда приблизительно через день. Как мне доложить ему, кто звонил?

— Какая досада! Мое имя Уэбб… Джейсон Уэбб… Нет, что это со мной!.. Я — Дэвид Уэбб! Мне крайне необходимо поговорить с ним прямо сейчас! Немедленно!

— Я соединю вас с отделом, поддерживающим с ним постоянную связь…

Но Уэбб не стал дожидаться и бросил трубку. У него был номер домашнего телефона Мак-Эллистера, по нему-то он и позвонил.

К телефону и в этот раз подошла женщина:

— Алло?

— Мистера Мак-Эллистера, пожалуйста.

— Извините, но дома его нет. Если вы сообщите мне свое имя и номер телефона, по которому можно будет вам позвонить, я передам их ему.

— Когда?

— Он позвонит мне завтра или послезавтра. Он всегда так делает.

— Вы должны дать мне номер телефона, по которому я смог бы тотчас связаться с ним!.. Вы слышите, миссис Мак-Эллистер?.. Я полагаю, что разговариваю с миссис Мак-Эллистер?

— Смею надеяться, что это так… Вот уже восемнадцать лет, как я — миссис Мак-Эллистер. А кто вы?

— Уэбб… Дэвид Уэбб.

— О, понятно! Эдвард редко обсуждает свои дела со мной, — и, конечно, он и в данном случае не сделал исключения, — но он рассказывал мне все же, что за чудесные люди вы и ваша очаровательная жена. Кстати, наш сын-старшеклассник просто мечтает поступить в тот университет, где вы преподаете! Правда, в последние год-два успеваемость его несколько снизилась, да и по тестам, проводимым с целью выявления интеллектуальных возможностей, он получает не самые высокие баллы, но зато у него такой славный восторженный взгляд на жизнь! Я уверена, что он был бы ценным…

— Миссис Мак-Эллистер! — прервал ее Уэбб. — Поймите же, мне крайне необходимо связаться с вашим мужем! И незамедлительно!

— О, мне очень жаль, но, по-моему, это невозможно. Он сейчас на Дальнем Востоке, и, увы, номера его теперешнего телефона у меня нет. В экстренных случаях мы всегда звоним в Государственный департамент.

Дэвид повесил трубку. Он так и не предупредил Мари об изменившейся обстановке. Вероятно, номер к этому времени уже освободился: после последней попытки дозвониться домой прошел почти час, Мари же никогда не разговаривает по телефону подолгу — даже с родителями и двумя ее братьями, проживающими в Канаде. А ведь все они сильно привязаны друг к другу, и Мари всех их очень любит, хотя и не походит ни на кого из своих ближайших родственников. Она не франкофил, как ее отец, не домоседка, как ее мать, и уж конечно резко отличается своими манерами от неотесанных и прямодушных братьев. У нее — своя жизнь. Получив ученую степень доктора и вместе с нею хорошо оплачиваемую работу в аппарате правительства Канады, она перешла в элитный слой экономистов, занимавший в обществе привилегированное положение. И, в довершение всего, вышла замуж за американца.

Но Уэбба опять постигло разочарование. Quel dommage![26]

Номер снова был занят. Ну и Мари!

Внезапно Уэбб похолодел от ужаса. Его тело превратилось на мгновение в кусок жгучего льда. С трудом преодолев оцепенение, он опрометью выбежал из кабинета и словно безумный помчался по коридору, налетев по пути на трех студентов и своего коллегу-преподавателя. Двое из них отлетели к стене, а другая пара, не удержавшись на ногах, свалилась на пол.

Подкатив к дому, Дэвид резко затормозил и, как только автомобиль остановился со скрежетом, выскочил из машины и понесся по дорожке к особняку. Но на полпути прервал свой бег: от представившегося его взору зрелища у него едва не остановилось сердце. Дверь была распахнута, и на ней ясно выделялся красный — цвета крови — отпечаток ладони.

Уэбб ворвался внутрь. Вся мебель на первом этаже была перевернута, лампы разбиты вдребезги.

Когда он бежал наверх, руки его словно онемели, каждый нерв был напряжен. До предела обостренные чувства позволили бы ему уловить малейший звук, самое легкое постороннее движение. Проснувшийся в нем звериный инстинкт убийцы стал такой же реальностью, как и кроваво-красный отпечаток на входной двери. Уэбб ощущал себя киллером, опасным животным — таким же, каким был Джейсон Борн. Встреться ему сейчас подонок, вознамерившийся причинить Мари вред или причинивший его, и Дэвид не задумываясь прикончил бы его.

Пригнувшись чуть ли не до самого пола, он толкнул дверь спальни.

И тут же прогремел выстрел. Со стены напротив двери осыпалась штукатурка.

Уэбб заблаговременно прижался к полу, и пуля его не задела. Оружия у него не было, зато была зажигалка. А это уже — кое-что!

Дэвид достал из кармана брюк какие-то бумажки с записями и пометками — без подобного вспомогательного материала не обходится ни один преподаватель, — скомкал их и чиркнул колесиком зажигалки. Пламя появилось сразу.

Горящий комок он бросил подальше в спальню, а сам, прижимаясь спиной к стене, поднялся с пола. Теперь его внимание было приковано к двум дверям в соседние со спальней помещения. Резко оттолкнувшись ногами от стены, он ударил с силой в обе двери и, снова бросившись на пол, откатился в тень.

Никого! Обе комнаты были пусты. Если и мог где-то затаиться противник, так только в спальне. Полог над кроватью уже полыхал там вовсю. Огонь постепенно подбирался к потолку. Теперь все решали секунды.

Ну же!

Ворвавшись в комнату, Уэбб первым делом сорвал горящий полог. Потом, присев на корточки, быстро смял его и возил им по полу до тех пор, пока не погасил пламя. И все это время он ожидал холодного как лед удара в плечо или руку, уверенный в том, что выдержит его и одержит верх над своим противником. Иисусе, он снова стал Джейсоном Борном!

В спальне никого не было. Не было его Мари. Не было ничего, кроме дробовика, нацеленного на дверь, и бечевки для спуска курка, когда кто-нибудь попытается войти внутрь.

Уэбб затоптал ногами тлеющие остатки ткани, доковылял до настольной лампы и включил ее.

Мари! О Мари!

И тут взгляд его упал на подушку. Лежавшая на ней записка гласила:

«Жена за жену, Джейсон Борн! Хотя твоя, в отличие, от моей, пусть и ранена, но жива. Ты знаешь, где меня найти. Там же встретишься и со своей женой, если только проявишь осмотрительность, и тебе повезет. Возможно, нам удастся договориться об одном дельце: у меня ведь тоже есть враги. Ну а если нет, то мир не перевернется: что значит смерть еще одной чьей-то дочери?»

Уэбб с криком уткнулся лицом в подушку, пытаясь унять охватившие его ярость и ужас и утихомирить невыносимую боль в висках. Потом лег на спину и уставился в потолок. Им овладела глубокая, тупая апатия. В его сознании вновь всплыли картины, о которых он не рассказывал Моррису Панову. Тела, падающие под его ножом или сраженные им из автомата, — не плод больного воображения, все так и было. Его заставили стать не тем, чем он был по природе своей. В новой своей ипостаси он превзошел все ожидания, полностью перевоплотившись в созданного чьей-то фантазией человека, которому в нормальных условиях не было места на этой земле. Дэвид не мог тогда поступить по-иному. Сейчас же он знал только одно: ему во что бы то ни стало необходимо выжить, не понимая даже, кто же именно он на самом деле.

Он ясно ощущал раздвоенность своей личности, присутствие в себе двух столь различных людей. Он всегда будет помнить об одном из них, поскольку то был человек, которым хотел бы он быть, однако пока что ему придется довольствоваться ролью другого — того, которого от души презирал.

Джейсон Борн поднялся с постели и спустился в свой кабинет, оборудованный в примыкавшей к прихожей этого старого викторианского дома комнатушке, в которой некогда размещалась библиотека. Там он взял лежавший на крышке бюро ключ и отпер третий сверху ящик. В нем оказались довольно странные предметы: два автоматических пистолета в разобранном виде, четыре небольшие, свободно умещавшиеся в ладони катушки тонкой проволоки, три паспорта на три разных имени и шесть пластиковых бомб, достаточно мощных, чтобы разнести на куски их коттедж. Если не весь этот набор, то кое-что из него несомненно пригодится ему. Дэвид Уэбб непременно найдет свою жену. В противном случае террорист Джейсон Борн повергнет в ужас весь мир содеянными им актами насилия. Его никто тогда не остановит: слишком уж многое отняли у него. И он не захочет долее сносить терпеливо удары судьбы.

Моментально собрав оба пистолета, Борн привычно вогнал в них со щелчком магазины. Теперь он был готов вступить в схватку с врагом.

Вернувшись в спальню, он снова прилег на кровать, по-прежнему устремив взор к потолку. Пройдет немного времени, и он вновь обретет свойственные ему энергию, находчивость и способность действовать в экстремальных условиях — в чем, в чем, а в этом он не сомневался. И тогда он отправится на поиски Мари: Он найдет ее — живой или мертвой. И если мертвой, то начнет убивать, убивать, убивать!

Кем бы ни был его противник, он не ускользнет от него — Джейсона Борна.

Глава 5

Он ясно сознавал, что, как ни трудно было сделать это, ему необходимо сохранять хладнокровие. Его рука крепко сжимала пистолет, в ушах гремели безжалостные автоматные очереди, в голове роились всевозможные планы. Нельзя сидеть сложа руки, ожидая неизвестно чего. Он обязан действовать решительно и энергично. Время не ждет!

Государственный департамент… Сотрудники этого учреждения, с которыми он общался в последние месяцы в отдаленном засекреченном медицинском комплексе в Вирджинии, словно одержимые, настойчиво и безжалостно допрашивали его, предъявляли ему десятки фотографий, пока Мо Панов не приказал им остановиться. Уэбб старался выяснить и записать их имена, предполагая, что однажды это пригодится ему. Объяснением такой предусмотрительности, могло быть только подсознательное недоверие к этим людям: ведь это они или их сослуживцы пытались убить его лишь за несколько месяцев до того. Их имен он никогда не спрашивал, сами же они просили его звать их просто Гарри, Биллом или Сэмом, считая, по-видимому, что знание их подлинных имен лишь усилит его настороженность. Однако ему удавалось время от времени заглянуть спокойненько в их пропуска. По окончании встречи он записывал их имена на клочках бумаги, которые тут же запихивал в ящик бюро, где хранились его личные вещи. Когда к нему приходила Мари, — а это бывало каждый день, — он, отдавая ей свои заметки, просил спрятать их дома — и понадежнее.

Мари призналась как-то ему, что хотя и выполняет его поручения, все же считает подобную его предосторожность излишней, ненужной перестраховкой. Но чуть позже ее мнение изменилось.

Однажды утром, спустя несколько минут после напряженной, утомительной беседы с теми людьми из Вашингтона, Дэвид попросил ее немедленно отправиться на машине из медицинского комплекса в банк, где у них был личный сейф, зажать волос в щели у нижнего края дверцы ячейки, потом запереть ее, выйти на улицу, а через два часа возвратиться и посмотреть, на месте ли еще контрольная метка.

Когда Мари вернулась в банк, волоса на прежнем месте не оказалось: он валялся, как она обнаружила тут же, на кафельном полу подвального хранилища. Поскольку волос был крепко зажат дверцей, он мог выпасть только если сейф открывали.

— Как ты смог предугадать такое? — удивленно спросила Мари при их очередной встрече.

— Один из моих внешне столь благожелательных собеседников вошел как-то в раж и попытался нажать на меня. Воспользовавшись тем, что Мо на пару минут отлучился, он предъявил мне по сути дела обвинение в мошенничестве и утаивании фактов. Зная, что ты должна скоро прийти, я не стал отпираться. Тем более что мне хотелось посмотреть, сколь далеко могут они зайти в своей низости.

Для этой публики никогда не было ничего святого, то же самое и теперь. Все повторялось, словно шло по второму кругу. Телохранителей убрали, а к его опасениям в связи с этим отнеслись снисходительно, как если бы то были причуды чрезмерно уж мнительного человека, — в общем, выходило так, будто стражей приставили к нему по его собственной просьбе, а не по настоянию некоего Эдварда Мак-Эллистера. Потом, спустя несколько часов, увезли в неизвестном направлении Мари — в соответствии со сценарием, разработанным излишне тонко, учитывая душевное, беспомощное по сути своей состояние, в котором пребывал он. А сам Мак-Эллистер оказался вдруг в пятнадцати тысячах миль от определенного им самим эпицентра событий. Что на уме у этого советника? Не куплен ли он Гонконгом? Не предал ли он свой Вашингтон, а заодно и того, кого клялся защищать? Что же все-таки происходит? Что бы то ни было, среди всех этих жутких тайн была одна, сокрытая под кодовым названием «Медуза». Это слово ни разу не упоминалось во время бесед, никто никогда так и не произнес его. И это настораживало. Получалось, будто бы и не существовало вовсе особо секретной бригады, сформированной из свихнувшихся карателей и убийц. Как все, казалось бы, просто: взять и начисто стереть память о ней! Однако в действительности это не так. Восстановить все, как было, можно. С этого он и начнет.

Уэбб прошел решительно из спальни в свой кабинет. Усевшись за стол, он выдвинул нижний ящик и достал оттуда несколько блокнотов и кипу бумаг. Потом при помощи латунного письмовскрывателя приподнял фальшивое дно, под которым оказались еще бумаги — полноформатные и разрезанные на части листы, вырванные из записных книжек и блокнотов страницы. В них он фиксировал смутные, путаные и отрывочные воспоминания и неясные образы, возникавшие время от времени, как днем, так и ночью, в его болезненном сознании. Большая часть содержавшегося в этих записях материала была настолько страшной, что он предпочитал утаивать его даже от Мари, дабы не травмировать ее душу: спокойно воспринять правду о жизни Джейсона Борна, чьи руки по локоть были в крови, его жена не смогла бы.

Там же, под потайным дном, хранились и клочки бумаги с именами специалистов по сверхсекретным операциям, наведывавшихся в Вирджинию, чтобы изводить его бесконечными расспросами.

Глаза Дэвида остановились внезапно на устрашающего вида крупнокалиберном автоматическом пистолете на краю стола, — он совершенно машинально принес его сюда из спальни и только сейчас обратил на него внимание. Какое-то время Уэбб вглядывался в грозное оружие, потом поднял трубку телефона. Наступала мучительная, приводящая его в ярость пора жизни, поскольку с каждым мгновением Мари уходила от него все дальше и дальше.

На первые два звонка ему ответили жены или любовницы интересовавших его лиц. И оба раза его ждал один результат: когда Дэвид называл себя, тех, кого он искал, вдруг не оказывалось на месте. Контакты с ним по-прежнему запрещены! И эти люди не решатся даже поздороваться с ним на улице без санкции на то вышестоящего начальства, таковая же в данный момент отсутствует. Боже, ему следовало бы еще раньше догадаться об этом!

И новый звонок.

— Алло? — послышался женский голос.

— Это квартира Лэньера?

— Да.

— Позовите, пожалуйста, Уильяма Лэньера. Скажите, что это срочно: сигнал тревоги номер тысяча шестьсот. Я — Томпсон, из Государственного департамента.

— Минуточку! — произнесла женщина.

И тут же раздался мужской голос:

— Кто это?

— Дэвид Уэбб. Вы ведь помните Джейсона Борна, не так ли?

— Уэбб? — Последовала пауза, в трубке было слышно только дыхание Лэньера. — Почему же вы назвались в таком случае Томпсоном? Неужели Белый дом и в самом деле объявил тревогу?

— Я просто боялся, что вы не пожелаете подходить к телефону, узнав, кто вам звонит. Насколько мне известно, вы, согласно вашим инструкциям, не должны вступать в контакт с определенными гражданами без разрешения вышестоящего начальства: эти лица — табу для вас. Ну, а если они сами попытаются связаться с вами, вы обязаны сразу же доложить об этом своему руководству.

— Как я полагаю, вы не забыли, что звонить людям вроде меня по домашнему телефону не принято.

— При чем тут это? Или вы даже и в доме своем должны подчиняться строжайшим регламентациям?

— Вы знаете, о чем речь.

— Меня заставили позвонить вам непредвиденные обстоятельства.

— Это меня не касается, — запротестовал Лэньер. — Вы уже не числитесь в активе моего ведомства…

— Уж не похоронили ли вы меня раньше времени? — прервал его Дэвид.

— Этого я не говорил, — бросил в ответ специалист по секретным операциям. — Я лишь хотел сказать, что к нашему отделу вы не имеете никакого отношения. Вмешиваться же в работу других подразделений у нас не принято.

— Какие именно подразделения имеете вы в виду? — резко спросил Уэбб.

— Да никакие конкретно. Откуда, черт возьми, могу я знать, кто сейчас занимается вами?

— Значит, то, что я мог бы вам рассказать, теперь уже не представляет для вас ни малейшего интереса?

— Представляет или нет — это не меняет дела. Как я уже сказал, вы не из нашей епархии. Ваше имя не значится в наших списках, и это все, что мне следует знать. Если у вас есть, что сообщить, звоните тому, с кем непосредственно вы поддерживаете контакт.

— Я пытался. Но его жена сказала, что он на Дальнем Востоке.

— Попытайтесь дозвониться до его офиса. Там кто-нибудь займется вами.

— Мне это известно и без вас, но в том, чтобы мною занимались, я не нуждаюсь. Мне хотелось бы поговорить с кем-либо из тех, кого я знаю, а вас я знаю, Билл. В Вирджинии вы ведь были Биллом, припоминаете? Просили, чтобы именно так я вас называл. Вам тогда было дьявольски интересно, что я могу рассказать.

— Тогда — это одно, сейчас — другое. Поймите, Уэбб, я ничем не могу помочь, поскольку не знаю даже, что и посоветовать вам. Думайте обо мне что угодно, но я действительно ничего не могу для вас сделать. Я не в курсе ваших нынешних дел: скоро пройдет уже год, как я ничего не слышал о вас. В ином положении — курирующее вас лицо, так что свяжитесь-ка лучше с ним. Попробуйте еще раз позвонить в Госдепартамент. Я же вешаю трубку.

— «Медуза», — прошептал Дэвид. — Вы слышите меня, Лэньер? «Медуза»!

— Какая медуза? Что вы хотите этим сказать?

— Я могу все это взорвать, вы понимаете? Выставлю на свет Божий всю эту мерзость, если не получу ответы на кое-какие свои вопросы!

— А не лучше ли вам вместо этого заняться самим собой? — произнес холодно специалист по секретным операциям. — Почему бы не обратиться к врачу?

Раздался короткий щелчок, и Дэвид, покрывшись испариной, опустил на рычаг трубку.

Лэньер не знал о «Медузе». В противном случае он бы не прервал разговор и попытался выведать все, что только можно: поскольку «Медуза» никак не вписывалась в принятые у них нормы и правила игры, собрать о ней наиболее полную информацию было бы куда важнее всех текущих дел. Но Лэньер был из молодых следователей, не старше тридцати трех — тридцати четырех лет, — весьма способный, но со сравнительно небольшим стажем работы. Кого-то постарше, возможно, и допускали к секретным материалам, касавшимся бригады отщепенцев, от остальных же все это тщательно скрывалось.

Уэбб взглянул на другие имена в своем списке и соответствующие телефонные номера. И снова поднял трубку.

— Алло? — послышался мужской голос.

— Это Сэмюэл Тисдэйл?

— Да, верно. А вы кто?

— Я рад, что ответили именно вы, а не ваша жена.

— Обычно к телефону подходит она, — произнес недоумевающе Тисдэйл. — Но сейчас эта роскошь мне недоступна: она плавает где-то в Карибском море с кем-то, кого я не знаю. А теперь, когда я поведал вам историю моей жизни, объясните же, черт побери, кто вы такой?

— Джейсон Борн. Вспоминаете?

— Уэбб?

— Это имя я помню, но смутно, — сказал Дэвид.

— Почему вы мне звоните?

— В свое время вы были доброжелательны ко мне. Тогда, в Вирджинии, когда просили меня называть вас Сэмом.

— Да-да, Дэвид, все верно. Я просил вас называть меня Сэмом: именно так ко мне обращаются мои друзья… — Будучи сбит с толку и даже встревожен, Тисдэйл с трудом подыскивал слова. — Но это было почти год назад, Дэйви, а вы знаете наши правила. Согласно им, вы можете поддерживать связь лишь с приставленным к вам человеком, работающим официально или негласно на Госдепартамент. Ведь только он один находится в курсе всех ваших дел.

— А вы, Сэм, не в курсе их?

— Конечно же нет! Я припоминаю директиву — ее спустили нам через пару недель после того, как вы оставили Вирджинию… Так вот, в ней говорилось, что следователи, занимавшиеся «вышеназванным субъектом» и так далее, должны немедленно сдать в архив все, что имелось у них на руках, поскольку этот «вышеназванный субъект» полностью рассекречен и поддерживает отныне постоянный контакт с сотрудниками спецслужб непосредственно по месту его проживания и со служащим Госдепартамента, коему поручено заниматься им и впредь.

— Сотрудники, — если только это о них шла речь, — были сегодня отозваны назад, а приставленный ко мне служащий Госдепартамента внезапно исчез.

— Ну что вы! — тихо возразил Тисдэйл, в голосе его звучало недоверие. — Это невероятно! Быть такого не может!

— Но это же произошло! — заорал Уэбб. — И, кроме того, с моей женой — беда!

— При чем тут ваша жена? О чем это вы?

— Ее похитили, ублюдок!.. Слышишь, вы все ублюдки! Это из-за вас случилось такое! — Обхватив одной рукой запястье другой, Уэбб сжал его изо всех сил, чтобы остановить охватившую все тело дрожь. — Мне нужны ответы на мои вопросы, Сэм. Я хочу знать, кто повинен в этом! Кто предал меня? Я подозреваю — кто, но мне необходимы доказательства, чтобы прижать его и, если потребуется, всех вас вывести на чистую воду!..

— Эй, потише-ка там! — прервал его сердито Тисдэйл. — Если ты думаешь запугать меня, то это пустая трата времени, черт тебя побери!.. Я не из тех, с кем проходят подобные номера. Так что давай отваливай! Иди пой своему психиатру, а не мне! Я не обязан разговаривать с тобой. Все, что мне следует сделать, — это доложить о твоем звонке. И как только я избавлюсь от тебя, так сразу же свяжусь со своим руководством. И сообщу непременно, какую ты нес околесицу. Послушай-ка моего совета: позаботься о своей головушке.

— «Медуза»! — крикнул Уэбб. — Никто даже упоминать не желает об отряде под этим кодовым названием, ведь верно? Даже теперь, хотя с тех пор прошло немало времени, материалы о «Медузе» хранятся в самом дальнем сейфе, не так ли?

На этот раз щелчка на линии не прозвучало. Тисдэйл не стал прерывать связь. Вместо этого он заговорил. Голос его был ровным, не выражающим никаких эмоций.

— Слухи все это, — заявил он. — Смахивает на недоработанную идею Гувера. В общем, полуфабрикат, пустые байки, которые могут еще сгодиться после пары-другой рюмашек, и только.

— Но я-то, Сэм, не из мира слухов. Я — вполне реальное лицо: живу, дышу, хожу в туалет и потею, — вот как сейчас. Так что «Медуза» вовсе не вымысел.

— Это твои проблемы, Дэйви.

— Я был там! Я — из «Медузы»! Дрался, как зверь! Поговаривали, что я был лучшим в отряде, или, если подходить к этому с других позиций, — самым страшным и мерзким из всех. Потому и выбрали меня на роль Джейсона Борна.

— Я не мог этого знать: мы же обсуждали другие вопросы. Разве мы когда-нибудь разговаривали с тобой на эту тему?

— Перестань употреблять это проклятое имя. Я не Дэйви.

— В Вирджинии мы были Сэм и Дэйви, неужто забыл?

— Теперь это не имеет значения! Мы все тогда участвовали в одной игре, и нашим судьей был Моррис Панов. Но однажды ты решил погрубить, и на этом все кончилось.

— Я извиняюсь, — произнес Тисдэйл мягко. — У всех бывают полосы невезения, когда трудно не сорваться. Я же рассказал тебе о своей жене.

— Твоя жена меня не интересует! Меня интересует моя! И я расколюсь и все расскажу о «Медузе», если не получу ответы на свои вопросы и хоть какую-то помощь!

— Уверен, тебе не откажут в помощи, если ты позвонишь тому сотруднику из Госдепартамента, который приставлен к тебе.

— Но его нет на месте. Он уехал!

— Тогда попроси подозвать к телефону его заместителя. Расскажи ему все, и тебе помогут.

— Помогут, как бы не так! Боже, да кто ты там, уж не робот ли?

— Просто человек, Который занимается своим делом, мистер Уэбб. Боюсь, что не могу тебе ничем помочь. До свидания!

В трубке щелкнуло, Тисдэйл отключился.

Остался еще один человек, лихорадочно размышлял Дэвид, вглядываясь в список и щурясь, когда пот попадал ему в глаза. Добродушный, более мягкий, чем остальные. Из южан. Замедленная речь его или служила прикрытием для живого ума, или была формой пассивного сопротивления работе, на которой он чувствовал себя неуютно.

Но для раздумий не было времени.

— Это квартира Бэбкока?

— Да, — ответил женский голос с явно аристократическим южным акцентом. — Правда, дом не наш, как я всегда в таких случаях говорю, но живем в нем безусловно мы.

— Могу ли я поговорить с Гарри Бэбкоком?

— А могу ли я спросить, кто звонит? Он, скорее всего, гуляет в саду с детьми, если только они не отправились в парк. Сейчас там такое хорошее освещение, не то что в прежние времена, так что можно не опасаться по вечерам за свою жизнь, пока остаешься…

Она вполне достойна Гарри Бэбкока, подумал Уэбб. Та же мягкость в разговоре, и тот же изворотливый ум.

— Меня зовут Риардон, я из Государственного департамента, — представился он. — У меня неотложное сообщение для мистера Бэбкока. Мне приказано связаться с ним как можно быстрее. Дело не терпит отлагательства.

В трубке послышался посторонний шум: на противоположном конце — микрофон. Затем раздались приглушенные голоса. А чуть спустя с Уэббом заговорил сам Гарри Бэбкок. Его речь, как всегда, была неторопливой и взвешенной.

— Простите, мистер Риардон, но я не знаю никого с таким именем. Экстренные сообщения передаются мне через специальный коммутатор, позволяющий идентифицировать звонящего, А по какому аппарату говорите вы, сэр?

— Позвольте мне сперва заметить, мистер Бэбкок, что прежде я никогда не слышал, чтобы из сада или с улицы, ведущей в парк, можно было подойти к телефону так быстро.

— Отменный результат, не так ли? Возможно, я мог бы выступать на Олимпийских играх. Кстати, голос ваш я узнал. Вот только имени никак не припомню.

— Джейсон Борн вас устроит?

Мистер Бэбкок не задержал с ответом — соображал он быстро:

— Это имя я слышал в последний раз довольно давно, не так ли? Думаю, приблизительно год назад. Это же вы, Дэвид, сомнений тут не может быть.

Голос Бэбкока звучал уверенно.

— Да, Гарри, это я. Мне надо с вами поговорить.

— Нет, Дэвид, вы должны говорить с другими, а не со мной.

— Вы хотите сказать, что я для вас больше не существую?

— Боже мой, сколь резко! Сколь грубо! А я-то надеялся услышать от вас, что вы и ваша очаровательная миссис Уэбб преуспеваете, начав новую жизнь. Вы ведь в Массачусетсе, не так ли?

— Нет, в штате Мэн.

— Да-да, конечно, простите меня! Ну, как все же у вас там? Все ли в порядке? Думаю, вы понимаете, что у меня и моих коллег было с тех пор столько дел, что мы не смогли уделить вам должного внимания.

— А я слышал, что у вас попросту отобрали все материалы, касающиеся меня.

— Ну, что вы! Да кто мог сказать вам такое?

— У меня к вам серьезный разговор, Бэбкок, — оборвал краснобая Дэвид.

— Нет! — решительно отозвался Гарри Бэбкок, голос его прозвучал на этот раз холодно и отчужденно. — Я привык точно следовать инструкциям, и, если откровенно, вы не должны более вступать в контакт ни со мной, ни с другими сотрудниками нашей группы. Я не интересуюсь, почему нам спущено сверху такое указание. Знаю лишь, что времена меняются, а с ними — и предъявляемые к нам требования.

— «Медуза»! — выпалил Дэвид. — Речь пойдет не обо мне, а о «Медузе»!

На этот раз молчание Бэбкока длилось значительно дольше.

— Этот телефон не прослушивается, Уэбб, поэтому я скажу все, что сочту нужным, — произнес он наконец ледяным тоном. — Вас едва не убили в прошлом году, что было бы непростительной ошибкой, о которой мы бы искренне сокрушались. Но если вы не захотите сейчас к нам прислушаться, то не рассчитывайте на сочувствие с нашей стороны. Если мы и выразим его кому-то, так конечно же только вашей жене.

— Ах ты, сукин сын! Она ведь исчезла! Ее похитили! И виноваты в этом вы, ублюдки! Из-за вас произошло все это!

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да то, что моих охранников, этих сволочей, отозвали, всех до единого, и тогда-то и состоялось ее похищение! Я требую разъяснений, Бэбкок, и если не получу их, то до основания разворошу весь этот муравейник! А теперь ты сделаешь все, что я тебе скажу, или пеняй на себя: я такое устрою, чего вы и представить себе не можете — ни вы, ни ваши жены, ни ваши дети, которые вскоре станут сиротами. В общем, грандиозный устрою спектакль! Помни, я — Джейсон Борн!

— Ты — маньяк, вот что я помню. Если не угомонишься, мы пошлем за тобой группу захвата. Из отчаянных молодцов вроде тех, что были в «Медузе». И тогда уж, парень, ты поймешь что к чему!

Внезапно на линии связи возникло гудение, настолько громкое и пронзительное, что Дэвид тотчас же отдернул трубку от уха. А потом послышался спокойный голос телефонистки:

— Мы прервали вас в силу чрезвычайных обстоятельств. На связи Колорадо.

Уэбб медленно поднес трубку к уху.

— Это Джейсон Борн? — раздался мужской, хорошо поставленный, со среднеатлантическим акцентом аристократический голос.

— Я Дэвид Уэбб.

— Да, конечно. Но вы же — и Джейсон Борн.

— Был им, — ответил Дэвид. Что-то в голосе его собеседника — что именно, этого он не смог понять, — словно гипнотизировало его.

— Противоборство двух сторон натуры со временем ослабевает, мистер Уэбб. Особенно если пройдешь через такие испытания, которые выпали на вашу долю.

— Кто вы, черт возьми?

— Друг, будьте уверены. И этот друг хотел бы предостеречь другого — того, кого он также считает своим другом. Вы выдвинули возмутительные обвинения против некоторых самых преданных слуг нашей родины — людей, которым никогда не позволят попусту истратить пять миллионов долларов, никак за них не отчитавшись.

— Вы намерены искать эти деньги у меня?

— Пожалуй, меня более привлекла бы возможность выявления тех потайных каналов, по которым ваша весьма искушенная в подобных делах жена сумела переправить эти средства в дюжину европейских…

— Она похищена! Неужто эти ваши «преданные слуги» не сообщили вам об этом?

— Мне сообщили, что вы перевозбуждены — «пребываете в неистовстве», как было сказано, — и предъявляете всем вздорные обвинения в связи с вашей женой. Вот так-то.

— В связи с… Черт вас побери, она же была похищена из нашего дома! Ее захватили, потому что им нужен я!

— Вы уверены в том, что сказали?

— Хотите, сами разузнайте обо всем у этой дохлой рыбы Мак-Эллистера. Это его сценарий разыграли как по нотам. А потом вдруг оказывается, что он в другом полушарии!

— Как по нотам? — переспросили вежливо на другом конце провода.

— Именно так. За всем этим стоит Мак-Эллистер, все было сделано с его ведома! И с вашего тоже!

— Думаю, вы должны повнимательнее вчитаться в оставленную вам записку.

— Почему?

— Это долгий разговор. Возможно, вам помог бы разобраться во всем… психиатр.

— Что?

— Поверьте, мы стараемся сделать для вас все, что возможно. Вы принесли отечеству столько пользы — значительно больше, чем кто-либо другой! И нельзя не принимать во внимание ваши бесценные заслуги перед родиной, если даже при этом и приходится вступать в конфликт с законом. Это из-за нас вы очутились в столь тяжелой ситуации, и посему мы не оставим вас одного. Чтобы помочь вам, мы готовы, как я уже только что сказал, пойти на определенные правонарушения и в случае чего оказать давление на суд.

— О чем вы это? — воскликнул Дэвид.

— Несколько лет назад один уважаемый армейский доктор убил в состоянии стресса свою жену — об этом трагическом случае писалось во всех газетах. Вы же пережили куда больший стресс, — наверное, раз в десять сильнее.

— Я не верю вам!

— Давайте взглянем на это с другой стороны, мистер Борн…

— Я не Борн!

— Хорошо, пусть будет так, мистер Уэбб. Постараюсь быть с вами вполне откровенным.

— Это уже шаг вперед!

— Вы не здоровый человек. Восемь месяцев проходили курс психиатрической терапии, до сих пор не можете вспомнить довольно многого из своей биографии и даже не знаете точно своего имени. Все это зафиксировано в педантично заполненной истории болезни, из которой недвусмысленно вытекает, что вы страдаете далеко зашедшим умственным расстройством, отличаетесь агрессивностью и упорно отрицаете собственное «я». Во время болезненных галлюцинаций вы считаете себя тем, кем на самом деле не являетесь. Видимо, у вас навязчивая идея, что вы не тот, за кого вас принимают.

— То, что вы говорите, — бред собачий, и вы это знаете! Это же ложь!

— «Бред собачий» — слишком грубое выражение, мистер Уэбб, а что касается пресловутой «лжи», так это не я ее выдумал. Что бы там ни было, в круг моих обязанностей входит защита нашего правительства от гнусного поношения и необоснованных обвинений, которые могли бы серьезно повредить нашей родине.

— Может, вы выскажетесь конкретнее?

— Пожалуйста. Одно из порождений вашей буйной фантазии — некий, в действительности никому не известный, отряд, именуемый вами «Медузой»… Кстати, я уверен, что ваша жена вернется к вам, — конечно, при условии, что ей предоставят такую возможность, мистер Уэбб. Однако если вы и впредь будете утверждать, будто бригада «Медуза», являющаяся лишь плодом вашего терзаемого болезнью ума, и в самом деле существовала, то нам поневоле придется признать тот факт, что вы — параноидальный шизофреник и патологический лжец, склонный к неконтролируемым вспышкам насилия и самообману. Когда же такой человек заявляет, что у него пропадает жена, еще неизвестно, что за этим скрывается. Я достаточно понятно изъясняюсь?

Дэвид закрыл глаза, пот катился по его лицу.

— Да, вполне доступно моему пониманию, — произнес он тихо и повесил трубку.

«Параноидальный шизофреник»… «Патологический лжец»… Ублюдки!

Уэбб открыл глаза. Его охватило непреодолимое желание сорвать на чем-то, все равно на чем, свою ярость. Но осуществить свое намерение он не успел: ему в голову пришла одна мысль. Как мог он забыть про Морриса Панова! Мо Панов охарактеризовал бы всех этих монстров так, как они того заслуживали: невеждами и лжецами, интриганами и погрязшими в корысти жалкими прихвостнями коррумпированной бюрократии, а то и похлеще.

Дэвид потянулся к телефону и не без внутреннего трепета набрал номер, так часто в прошлом приносивший ему успокоение. Уэбб надеялся вновь услышать разумный голос, который рождал в нем ощущение собственной значимости в те минуты, когда его охватывало тягостное чувство одиночества.

— Как я рад, что ты позвонил, Дэвид! — воскликнул с неподдельной теплотой Панов.

— Боюсь, что радоваться нечему, Мо. Это самый мой дрянной звонок к тебе.

— Ну-ну, Дэвид, это звучит слишком театрально! Мы прошли через…

— Послушай меня, Мари исчезла! — закричал Уэбб. — Ее похитили!

Слова так и полились из него. Рассказывал он о последних событиях сумбурно, и было трудно понять, как же в действительности все происходило.

— Остановись, Дэвид! — не выдержал Панов. — Давай-ка все сначала. Например, со встречи с тем человеком, который заявился к вам в коттедж… Кстати, когда это было? Не после ли того, как ты снова… предался воспоминаниям о своем брате?

— Кого ты имеешь в виду под «тем человеком»?

— Того, из Государственного департамента.

— Ах да!.. Это был Мак-Эллистер, так его звали.

— Итак, все по порядку. О каждом из тех, кого упомянешь. Называй имена, звания, должности. И произнести разборчиво, по буквам, имя этого банкира из Гонконга… Только, ради Бога, сбавь чуть-чуть обороты!

Уэбб опять плотно обхватил одной рукой запястье другой — той, которой сжимал телефонную трубку. И вновь начал рассказывать о том, что приключилось с ним и Мари. Но контролировать свою речь ему так и не удалось: говорил он по-прежнему резко, бессвязно. И все же он сумел в конце концов ввести Мо в курс дела, хотя многого и не помнил. Досадные провалы в памяти пугали его, отзывались болью в области сердца. Однако изменить что-либо он был бессилен.

Выслушав терпеливо Уэбба, Мо Панов произнес решительным тоном:

— Дэвид, мне хотелось бы, чтобы ты сделал кое-что для меня. Сейчас же.

— Что именно?

— Возможно, тебе это покажется глупо, и ты даже подумаешь, что у меня не все дома, но я предлагаю тебе пойти к морю и погулять по берегу. Хотя бы недолго — полчаса, минут сорок, и все. Послушай шум прибоя и волн, разбивающихся о камни.

— Ты конечно же шутишь! — воскликнул протестующе Уэбб.

— Ничуть, я вполне серьезен, — возразил Мо. — Помнишь, мы как-то согласились, что временами людям следует остужать свои головы. Бог свидетель, я делаю это чаще, чем положено более или менее уважаемому психиатру. Впереди нас ждет много неожиданностей, и, чтобы встретить их достойно, необходимо снять накопившиеся напряжение и усталость. Сделай, как я тебя прошу, Дэвид. Я свяжусь с тобой, как только смогу, — думаю, не позже чем через час. И надеюсь, что ты к тому времени сумеешь хоть как-то взять себя в руки.

На первый взгляд предложение врача казалось чушью, но подобно многим другим советам, которые Панов давал легко, как бы мимоходом, оно содержало рациональное зерно.

Прогуливаясь по холодному скалистому берегу, Уэбб ни на мгновение не забывал, что произошло. Было ли это вызвано переменой обстановки, или ветром, или ритмичными ударами о камни морских волн, но он обнаружил вскоре, что стал дышать ровнее и глубже, а нервное напряжение несколько ослабло.

Когда Дэвид взглянул на часы со светящимся циферблатом, на который к тому же падал и лунный свет, то оказалось, что он провел у моря тридцать две минуты, — более чем достаточно. Пройдя по тропе через поросшие травой дюны к улице, он направился к дому, все убыстряя шаг.

Усевшись в кресло перед столом, Дэвид уставился на телефон. Трубку он снял еще до того, как прозвучал до конца первый звонок.

— Это Мо?

— Да.

— Там было дьявольски холодно. Но прогулка мне помогла. Спасибо тебе.

— Это тебе спасибо.

— Удалось тебе что-нибудь разузнать? — произнес Уэбб с дрожью в голосе.

— Сколько времени прошло с тех пор, как ты обнаружил исчезновение Мари, Дэвид? — ответил Мо вопросом на вопрос.

— Не знаю. Час, два, а может, и больше. Какое это имеет значение?

— Может быть, она ушла за покупками? Или вы с ней поссорились, и она захотела какое-то время пожить одна? Мы оба с тобой знаем, что ей иногда приходится очень тяжело, — ты сам говорил об этом не раз.

— О чем ты это, черт возьми? Есть же записка, где ясно все сказано! И кровавый отпечаток руки!

— Да, ты упоминал о записке, но все это слишком уж прямолинейно… Кому могло это понадобиться?

— Откуда мне знать? Мари похищена ими. Это — бесспорный факт.

— Ты звонил в полицию?

— Бог с тобой, конечно же нет! Нечего впутывать в это полицию! Это касается только нас! Только меня! Неужели это тебе не понятно?.. Скажи, ты выяснил что-то? Это ведь единственное приходящее мне на ум объяснение, почему ты так странно воспринимаешь все, что я говорю.

— Пойми, я не могу по-другому. Во время наших лечебных сеансов на протяжении всех тех месяцев, что мы общались с тобой, мы никогда не говорили друг другу ничего, кроме правды, потому что помочь тебе могла только она.

— Мо, ради Бога! Речь-то сейчас идет о Мари, а не обо мне!

— Дэвид, пожалуйста, дай мне закончить. Если все эти типы лгут, — а они всегда лгали, — я это узнаю и разоблачу их: что-что, а уж это-то я сделаю обязательно! Однако сейчас я ограничусь тем, что поделюсь с тобою сведениями, которые мне только что удалось раздобыть. Вторая по значимости фигура в отделе Дальнего Востока и сам начальник службы безопасности Государственного департамента клятвенно заверили меня, что все, о чем они сообщили мне, — достоверные, документально подтвержденные факты, на основе которых и было дано официальное заключение относительно твоего душевного состояния.

— Достоверные, документально подтвержденные факты?..

— Совершенно верно. От начальника службы безопасности я узнал, будто бы чуть более недели назад, находясь в крайне возбужденном состоянии, что было зафиксировано в журнале регистрации телефонных звонков, ты обратился к ним с просьбой принять более эффективные меры твоей безопасности.

— Я?.. Звонил им?..

— Так, во всяком случае, он мне сказал. Согласно записи в журнале, ты заявил, что тебе угрожают. Говорил ты «бессвязно» — это слово взято из журнала — и требовал упорно тотчас же увеличить численность твоих телохранителей. Поскольку на твоем досье имеется гриф «особо секретно», о твоей просьбе доложили наверх, а там ответили: «Сделайте так, как он хочет. Успокойте его».

— Не могу в это поверить!

— Это только начало, Дэвид. Наберись терпения: я-то не прерывал тебя, когда ты рассказывал мне о своих злоключениях.

— Хорошо, Я слушаю тебя.

— Так-то вот лучше. Не растравляй зря свою душу. Постарайся сохранить выдержку, — дай себе соответствующую установку.

— Пожалуйста, продолжай!

— После того как дополнительная охрана прибыла на место, — опять же согласно журналу, — ты звонил еще дважды, жалуясь, что твои телохранители не исполняют своих обязанностей. Ты сетовал, что они, рассевшись в своих машинах перед твоим домом, распивают спиртные напитки, насмехаются над тобой, сопровождая тебя в университет, и лишь, — здесь я цитирую, — «пародируют то, что им положено делать». Эту фразу я выделил особо…

— «Пародируют то, что…»?..

— Погоди, Дэвид: я еще не до конца пересказал тебе содержание записей в журнале. Когда ты позвонил в последний раз, то потребовал категорично, чтобы всех телохранителей немедленно отозвали. И заявил при этом, что они — твои злейшие враги, вознамерившиеся убить тебя. В сущности, ты представил дело так, будто те, кто старался обеспечить твою безопасность, в действительности покушаются на твою жизнь.

— Я уверен, что кое-кто, воспользовавшись данным материалом, заявит вскоре, что записи в журнале убедительнейшим образом подтверждают правильность одного из этих дерьмовых психиатрических диагнозов, согласно которому испытываемое мною нервное напряжение является в действительности ярчайшим проявлением паранойи.

— Возможно, ты прав, — заметил Панов. — Записи в журнале вполне могут быть использованы против тебя.

— А что сказала тебе «вторая по значимости фигура в отделе Дальнего Востока»?

Панов ответил лишь после короткой паузы:

— Вовсе не то, что хотелось бы тебе услышать, Дэвид. Он заявил мне решительно, что они никогда не слышали о банкире и вообще о каком бы то ни было влиятельном тайваньце по имени Яо Мин. И добавил, что, учитывая нынешнюю ситуацию в Гонконге, если бы такой человек и впрямь находился там, они о нем непременно бы знали.

— Не может же этот тип и в самом деле верить, будто я все это выдумал: и имя пресловутого тайваньца, и то, что случилось с моей женой, и подробности из области наркобизнеса, и различные географические названия, не говоря уже о конкретной обстановке, в которой разворачивались описываемые мною события, и, наконец, о действиях англичан! Господи, да мне это было бы не под силу, если бы даже я и захотел кого-то ввести в заблуждение!

— Да, тебе бы пришлось попотеть, и к тому же без особого результата, — легко согласился психиатр. — Выходит, все, что мне рассказали, не соответствует истине? По-твоему, дело обстоит совсем иначе?

— Мо, все, что ты слышал от них, — это ложь от первого до последнего слова! Я никогда не звонил в Госдепартамент. Мак-Эллистер сам приехал к нам домой и рассказал нам с Мари то, о чем ты уже знаешь от меня, — включая и историю Яо Мина. А теперь Мари исчезла, и мне не остается ничего иного, кроме как отправиться на ее поиски. Кто стоит за всем этим? Чего желают они? И что, о Боже, будет с нами — со мной и Мари?

— Я запрашивал о Мак-Эллистере, — произнес Панов на этот раз почему-то рассерженным тоном. — Сотрудник, занимающийся Дальним Востоком, сверился с данными Госдепартамента и перезвонил мне. Он сообщил, что Мак-Эллистер улетел в Гонконг две недели назад и, судя по крайней перегруженности его работой, никак не мог быть у вас в Мэне в указанное тобою время.

— Но он был у нас!

— Думаю, что ты говоришь правду.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, помимо всего прочего, я легко распознаю правду по твоему голосу, — даже тогда, когда сам ты не вполне веришь в то, что говоришь. К тому же в журнальных записях встречается и это слово — «пародируют». Подобное выражение несвойственно психически больному человеку, находящемуся в состоянии крайнего возбуждения, и конечно же, очутившись в стрессовой ситуации, ты бы никогда не употребил его.

— Я не вполне с тобой согласен.

— И тем не менее это факт. Кто-то знал, чем ты занимаешься и как зарабатываешь на жизнь, и решил при составлении твоего псевдозаявления воспользоваться фразеологией, бытующей в среде современной интеллигенции. Это, по его замыслу, придало бы твоей речи местный колорит. — Помолчав немного, Панов воскликнул гневно: — Господи, да что же они затеяли?!

— Они хотят вывести меня из равновесия, чтобы я стал наконец плясать под их дудку, — пояснил мягко Уэбб.

— Сучьи дети!

— Это называется вербовкой. — Дэвид уставился в стену. — Держись от всего этого как можно дальше, Мо: ты все равно ничего не сможешь сделать. Им удалось расставить все по своим местам. Считай, что меня уже рекрутировали.

Опустив трубку на рычаг, Уэбб, взволнованный разговором с Пановым, вышел из кабинета. Задержавшись ненадолго в прихожей, он вновь оглядел гостиную. Мебель перевернута, лампы разбиты, повсюду осколки фарфора и стекла. Невольно на память пришли слова Морриса: «Все это слишком уж прямолинейно».

Едва ли отдавая себе отчет в том, куда и зачем он идет, Уэбб направился к входной двери и распахнул ее. Потом заставил себя осмотреть отпечаток руки в центре верхней панели. Высохшая кровь в свете уличных фонарей тускло блестела.

Уэбб подошел к двери вплотную, чтобы рассмотреть все получше.

Это был не случайно, а сознательно оставленный отпечаток руки — четкий оттиск ладони и растопыренных пальцев. Но выглядело кровавое изображение довольно странно. Красный цвет располагался ровно по всей его площади, чего практически не может быть, если кровоточащую руку действительно прижать к твердой древесине. К тому же нигде ни единого, хотя бы самого пустячного отпечатка кожи с характерным в таких случаях узором. В общем, след от руки походил скорее всего на раскрашенный контурный рисунок. Как же удалось достичь этого? Уж не с помощью ли резиновой перчатки?

Дэвид отвел глаза от двери и пошел по направлению к лестнице, соединявшей прихожую со вторым этажом. В памяти его, перегруженной фактами и впечатлениями, всплыла одна фраза, произнесенная таинственным, так и не представившимся ему человеком с гипнотизирующим голосом.

«Думаю, вы должны повнимательнее вчитаться в оставленную вам записку… Возможно, вам помог бы разобраться во всем… психиатр».

Уэббом овладел ужас. Издав вопль, он взлетел вверх по лестнице и, ворвавшись в спальню, бросился к отпечатанной на машинке записке, лежавшей на постели. Не без трепета он поднял ее и подошел к туалетному столику жены. Там он включил лампу и занялся изучением текста.

Если бы сердце его было способно взорваться, оно бы разлетелось на мелкие кусочки. Но этого не случилось, и Джейсон Борн поневоле был вынужден продолжать тщательное исследование записки.

Не требовалось особых усилий, чтобы заметить неровное, с легким наклоном, расположение букв «R» и «d» и нечеткую пропечатку верха строки.

Ублюдки!

Они напечатали записку на его собственной пишущей машинке!

Только так, по их понятиям, и должна вестись вербовка.

Глава 6

Он сидел на прибрежной скале. Ему многое предстояло обдумать. Прежде всего необходимо было определить, с чем он столкнулся сейчас, чего ждут от него и кто именно манипулирует им. Он понимал, что ни в коем случае не должен поддаваться панике или чему-то такому, что хотя бы отдаленно напоминало ее: человек, потерявший от страха рассудок, становится беззащитным, и его легко устранить. Но нельзя и идти напролом, если он не желает верной гибели ни Мари, ни себе. В общем, ситуация до крайности сложная.

С такой Дэвиду Уэббу не справиться. А это значит, что на сцене вместо него появится Джейсон Борн.

Боже, это же безумие! Мо Панов снова посоветовал тому, кто был для него лишь Уэббом и никем иным, прогуляться по берегу моря, а этот Уэбб — тот, которого знал Моррис, — перевоплотился сейчас в Джейсона Борна, чтобы взглянуть его глазами на суть происходящего и принять решение, типичное для этого субъекта. Говоря иначе, Уэбб должен был подавить в себе одну сторону своей натуры, а другой предоставить свободу проявлять Себя в полной мере.

Как ни странно, в этом не было ничего невозможного или чего-то такого, что могло бы травмировать душу Уэбба. А все потому, что у него отняли Мари. Его любовь, его единственную любовь… Даже подумать страшно о том, что произошло!

Джейсон Борн говорил Уэббу: «Она сокровище, которого лишили тебя! Верни же ее назад!»

«Нет, она не сокровище, — возражал тот, — она моя жизнь!»

Джейсон Борн: «Тогда отбрось все условности! Разыщи ее и приведи назад, в свой дом!»

Дэвид Уэбб: «Я не знаю, как это сделать. Помоги мне!»

Джейсон Борн: «Следуй по моим стопам. Воспользуйся всем тем, чему научился ты у меня. Ты отлично владеешь оружием, с которым не расставался в течение нескольких лет. Ты был лучшим в отряде „Медуза“, почему и организовали слежку за тобой. Ты не только обучал других искуснейшим приемам ведения боя, но и сам применял их при случае. Что и позволило тебе выжить».

Слежка.

Слово простое. А выражает оно невероятно сложную систему наблюдения…

Уэбб спустился со скалы, добрался по малохоженой тропинке до улицы и направился к своему дому, угнетающе пустому теперь. По дороге в его памяти промелькнуло одно имя и исчезло, чтобы тут же возвратиться назад. Лицо человека, носившего это имя, постепенно обрело зримые очертания, что не доставило особой радости Дэвиду, испытывавшему по отношению к этому типу чувство глубокой неприязни.

Этот субъект, Александр Конклин, дважды пытался убить Уэбба и каждый раз был близок к успеху. Однако, как следовало из рассказов Дэвида, из его многочисленных откровений во время бесед с Мо Пановым, с которым он делился даже тем, что помнил крайне смутно, Алекс Конклин, находившийся тогда в Камбодже, был близким другом сотрудника международного отдела Уэбба, его жены Тхай и их детей. Когда же с небес обрушилась смерть, окрасившая реку кровью, и Дэвид, охваченный яростью, бросился в Сайгон, то это он, его приятель из Центрального разведывательного управления Алекс Конклин, отыскал ему местечко в одном полулегальном формировании — отряде под названием «Медуза».

«Если ты выдержишь испытание джунглями, то станешь для них человеком нужным. И помни: ни на мгновение не спускай с них глаз, наблюдай за ними, за каждым сукиным сыном!»

Уэбб вспомнил сейчас эти слова и, главное, — то, что произнес их Александр Конклин.

С честью пройдя в джунглях через жестокие испытания, Уэбб получил кличку Дельта — по названию одной из букв греческого алфавита: никакого другого имени ему не положено было иметь. Затем, после окончания войны, Дельта стал Каином. Это был вызов, брошенный террористу Карлосу, задавшемуся целью уничтожить Каина. Убийца по имени Каин, выведенный на сцену организацией «Тредстоун», располагавшейся в Нью-Йорке на Семьдесят первой улице, должен был схватить Шакала.

Тогда-то, когда Уэбб разыгрывал роль Каина, который, как знал весь преступный мир Европы, был известен в Азии под именем Джейсон Борн, Конклин и предал своего друга. Если бы Алекс верил в Уэбба, многое могло бы пойти по-другому. Но он не желал никому верить. И в значительной мере повинен в том был его горький жизненный опыт. Считая себя несчастным страдальцем и посему негодуя на весь белый свет, Алекс охотно внимал всему, что говорилось плохого о его друге, и не ставил никогда услышанное им под сомнение. Подобное отношение к Уэббу определялось в значительной степени ущемленным чувством собственного достоинства, заставлявшим его убеждать себя в том, что он лучше старого друга.

Надо признать, что Конклин имел основание обижаться на судьбу, хотя Дэвид тут, понятно, был ни при чем. Когда Алекс служил в «Медузе», его ногу раздробило миной, и блестящей карьере полевого командира пришел конец. Охромев, он вынужден был покинуть поле битвы, где прежде крепла его боевая слава, которая могла бы вознести отважного бойца на те ступени служебной лестницы, где находились люди, подобные Аллену Даллесу.[27] Искусством же бюрократического ближнего боя, которое требуется в Лэнгли, Конклин не владел. В результате он сник и, еще недавно блестящий тактик, наблюдал безучастно за посредственностями, обходившими его по службе. К его советам прибегали только тайно, поскольку командир «Медузы», человек опасный, не проявлял к нему особой симпатии и старался держаться от него как можно дальше.

Прошло два года вынужденного бездействия, когда один тип, известный под кличкой Монах, искусный организатор тайных акций, разыскал Алекса, поскольку для выполнения чрезвычайной важности задания выбрали некоего Дэвида Уэбба, а Конклин знал его с давних пор. Вскоре после этого было создано учреждение, названное «Тредстоун», точнее — «Тредстоун-71», поскольку находилось оно, как говорилось выше, на Семьдесят первой улице. Джейсон Борн стал его детищем, а Карлос — он же Шакал — мишенью. В течение тридцати двух месяцев Конклин ведал наисекретнейшей операцией, а затем все рухнуло из-за исчезновения Джейсона Борна и не санкционированного высшим руководством снятия со счета «Тредстоун» в одном из цюрихских банков солидной суммы в пять с лишним миллионов долларов.

Не имея никаких достоверных сведений, Конклин предположил самое худшее. Ставший уже легендой Борн, решил он, дезертировал. По-видимому, ему опостылела нелегкая, полная смертельных опасностей жизнь тайного агента, и он поддался искушению положить себе в карман более пяти миллионов долларов и выйти из игры. Человек-хамелеон — строго засекреченный специалист со всесторонней подготовкой, способный без особых усилий менять свой внешний облик и жизненный уклад, — мог запросто спрятать концы в воду и бесследно исчезнуть.

По мнению хромого Александра Конклина, Уэбб не только совершил предательство, но и обманул его лично, что было воспринято им как оскорбление.

Судьба жестоко обошлась с Алексом. Из-за протеза ноги, который, несмотря на все старания хирургов, ему придется волочить до конца дней своих, он стал инвалидом. Блестящая в прошлом карьера была безнадежна загублена. В личной жизни — беспросветное одиночество, этот удел всех, кто беззаветно служит идолу в облике секретных служб, не привыкших отвечать взаимностью на преданность им. Оценивая пройденный путь и выпавшие на его долю мытарства, он не мог признать за кем бы то ни было право на дезертирство. Разве кто-нибудь отдал столько, сколько он, их общему делу?

Так некогда близкий друг Алекса Дэвид Уэбб стал его злейшим врагом Джейсоном Борном. Конклином овладела навязчивая идея: он помог создать миф о Борне, он же и покончит с ним.

Первую попытку расправиться с Уэббом Алекс предпринял в Париже. Во исполнение своего замысла он нанял где-то на окраине этого города двух наемных убийц. Но план его провалился.

Дэвид вздрогнул при воспоминании о том, как он увидел в прицеле своего оружия фигуру хромого Конклина, который после своего поражения улепетывал прочь, припадая на одну ногу.

О втором покушении на свою жизнь Дэвид мало что помнил. Возможно, ему и не удастся никогда вспомнить все подробности. Местом действия тогда стала принадлежавшая «Тредстоун» конспиративная квартира на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке. Конклин придумал хитроумную ловушку, которая не сработала только благодаря героическим усилиям Уэбба и его безумному желанию выжить, а также, как ни странно, из-за присутствовавшего там Карлоса, или Шакала.

Позднее, когда выяснилось, что «предатель» никого не предавал, а страдал потерей памяти — психическим заболеванием, которое называется амнезией, — Конклин ощутил раскаяние. Во время медленного, длившегося много месяцев выздоровления Дэвида в Вирджинии Алекс неоднократно пытался повидаться со своим прежним другом, объясниться, рассказать, что побудило его действовать так, и попросить прощения.

Однако Дэвид не мог простить его.

— Если он когда-либо переступит порог моего дома, я убью его, — сказал он тогда.

Что же изменилось в моем отношении к нему теперь? — думал Уэбб, ускоряя шаг. По-видимому все дело в следующем: какой бы ни была вина Конклина, каким бы двуличием он ни отличался, немногие из разведчиков могли бы похвастаться такой проницательностью и такими источниками информации о преступном мире, которыми обладал он после долгих лет службы.

Дэвид не вспоминал о Конклине много месяцев. Но когда однажды Уэбб неожиданно рассказал о нем, Мо Панов тут же вынес свой вердикт:

— Я не могу ему помочь, поскольку сам он этого не хочет. Он будет тянуть свою сивуху до тех пор, пока не преставится, что было бы для него лишь благом. Признаюсь, я удивлюсь, если он дотянет до своей отставки в конце этого года. Хотя не исключено, что на него в последний момент наденут смирительную рубашку и приведут его в норму. Клянусь, мне не понять, как может он в таком состоянии каждый день ходить на работу. Пенсия же обрекает человека на жалкое существование — вот самая мудрая мысль, высказанная когда-либо Фрейдом.

С тех пор как Панов произнес эти слова, едва ли прошло и пять месяцев. Конклин все продолжал трудиться.

— Прости меня, Мо, но мне безразлично, что там с ним будет, — заявил тогда Моррису Уэбб. — На мой взгляд, он давно уже умер.

Относительно Алекса я был не прав, подумал Дэвид, взбегая по ступенькам величественного викторианского стиля крыльца. Конклин и в пьяном виде не терял головы и, хотя и насквозь пропитался спиртом, сумел сохранить источники информации, которые раздобывал всю жизнь, отданную служению призрачному, беспощадно отринувшему его миру. В его активе немало было обязанных ему людей, и все они из страха перед ним регулярно платили долги.

Александр Конклин… В списке Джейсона Борна он числился под номером один…

Оказавшись в прихожей, Уэбб не стал на этот раз заострять свое внимание на учиненном погроме. Вместо этого, уже более спокойно оценив ситуацию, он отдал себе приказ: «Отправляйся в кабинет и займись работой. Только так можно уберечься от дурных мыслей».

Он никак не мог допустить, чтобы в голове его была путаница. Все должно быть четко продумано, разложено по полочкам. Необходимо ясно представить себе реальное положение дел.

Он сел за стол и постарался сосредоточиться. Напротив него как всегда лежала записная книжка со спиральным креплением, купленная в расположенной напротив лавке колледжа. Откинув толстую обложку, под которой оказался разлинованный лист, он потянулся за ручкой… и не смог взять ее. Рука тряслась, неудержимая дрожь била все его тело.

Уэбб перевел дыхание и с такой силой сжал руку в кулак, что ногти вонзились в плоть. Потом закрыл глаза, вновь открыл их и попытался заставить руку выполнять предначертанные ей функции. Пальцы медленно, неуклюже захватили наконец тонкий желтый корпус ручки, но работа продвигалась туго, буквы получались неровными и корявыми. И все же выходившие из-под пера слова можно было прочесть, хотя и с превеликим трудом.

В конце концов список неотложных дел был составлен:

«Университет — позвонить ректору и декану. Обрушившаяся на нашу семью беда — в Канаду пока что не сообщать, кое-что уточнить. Вспомнил: кажется, ее брат в Европе. Да-да, в Европе. Взять отпуск ненадолго. Прямо сейчас. С университетом держать связь.

Коттедж — встретиться с инспектором по арендной плате. Попросить Джека приглядывать за домом. Ключ у него есть. Поставить термостат на шестьдесят градусов.[28]

Корреспонденция — отнести на почту заявление с просьбой хранить до моего возвращения все, что придет на мое имя.

Газеты — отказаться от доставки».

Все эти повседневные дела, казавшиеся ему прежде такими пустяковыми, приобрели в данный момент особую значимость. Ему важно было создать впечатление, что его отъезд — вовсе не поспешное бегство и что вскоре он вернется назад. При этом он должен свести неизбежные в таких случаях вопросы к минимуму. Несомненно, бывшим его телохранителям станет известно о том, что он взял отпуск. Чтобы не снабжать их дополнительной информацией, которая облегчила бы этим типам слежку за ним, можно будет отделываться от любопытствующих ничего не значащими фразами типа: «Просто представился случай отдохнуть… Если вы думаете, что мой отъезд связан с какими-то чрезвычайными обстоятельствами, скажу вам откровенно, что это не так». Однако окончательно решить, как именно следует отвечать на вопросы, он сможет лишь после встречи с ректором и деканом: их реакция послужит ему подсказкой. Если только кто-то и в самом деле в состоянии подсказать ему что-либо. Лишь бы не упустить ничего. Надо все поскорее записать! Он испещрит заметками не одну страницу в своем блокноте. А как же иначе, если должна быть учтена любая мелочь! Не забыть бы чего-нибудь! Проследить, чтобы паспортные данные, инициалы на бумажнике, записи на банковских чеках и метки на шортах соответствовали тем именам, которые он будет использовать. И еще заказать авиабилеты, поскольку лететь придется с пересадками: прямых-то рейсов нет… О Господи, а куда же конкретно он полетит? Где ты, Мари?..

Не распускайся, держи себя в руках! Ты можешь управлять собою. Ты должен сделать это, ибо выбора у тебя нет. Снова стань тем, кем был раньше. Действуй хладнокровно. И никогда не теряй рассудок.

Размышления, в которые он углубился, неожиданно были прерваны пронзительным телефонным звонком. Глядя на аппарат, стоявший на столе, в каком-то дюйме от его руки, он глотнул слюну, не зная, сможет ли говорить нормальным, не дрожащим от волнения голосом.

Телефон зазвонил снова — требовательно, вселяя в сердце Уэбба ужас. «Выбора у тебя нет!»

Вцепившись с трубку с такой силой, что суставы на пальцах побелели, он с трудом выдавил из себя одно-единственное слово:

Да?

— С вами говорит оператор аэрокосмической спутниковой связи…

— Кто?.. Что вы сказали?

— Вызываю на радиосвязь мистера Уэбба. Мистер Уэбб — это вы, сэр?

Да.

А затем мир, в котором он находился, разлетелся на тысячи зеркальных осколков и в каждом из них, показалось ему, отразился грохочущий бурный поток.

— Дэвид!

— Мари?!

— Да, дорогой! И давай без паники! Слышишь меня, без паники! — Ее голос пробивался сквозь атмосферные помехи. Она старалась не кричать, но не могла сдержаться.

— С тобой все в порядке? В записке сказано, что ты ранена!

— Со мной все в порядке. Если не считать нескольких царапин.

— Где ты находишься?

— Над океаном. Надеюсь, они тебе скажут больше. Сама я мало что знаю: нахожусь под действием транквилизаторов.

— О Боже! Я не перенесу этого! Они похитили тебя!

— Возьми себя в руки, Дэвид. Я знаю, как ты переживаешь за меня. Но их это мало трогает. Понимаешь, что я говорю? У них свои представления обо всем!

Она отправляла ему закодированное послание, расшифровать которое не составляло труда. Он должен был снова стать тем, кого ненавидел. Убийцей Джейсоном Борном, пребывающим в полном здравии в теле Дэвида Уэбба.

— Ясно. Я понял все… Знаешь, я чуть было с ума не сошел!

— Это из-за усилителей у тебя такой громкий голос?

— Да, конечно.

— Они разрешили мне поговорить с тобой, чтобы ты знал, что я жива.

— Они ничего плохого не сделали с тобой?

— Преднамеренно — нет.

— Так откуда же тогда, черт побери, эти «царапины»?

— Я сопротивлялась, дралась с ними. Ведь я, как-никак, выросла на ранчо.

— О Боже!..

— Дэвид, пожалуйста, прошу тебя, не допусти, чтобы они овладели тобой!

— Мной? Но главное сейчас — это то, что в плену у них ты!

— Я понимаю тебя, дорогой. Думаю, они тебя проверяют, тебе это ясно?

Снова шифровка. «Ради нашего спасения стань опять Джейсоном Борном».

— Да-да, конечно. — Он чуть ослабил голос, чтобы не так заметно было испытываемое им волнение. — Когда все это случилось?

— Этим утром, спустя час после твоего ухода.

— Этим утром?.. Боже, прошел уже целый день!.. Как это произошло?

— Они позвонили, и я открыла им дверь. Их было двое…

— Кто они?

— Мне разрешили передать тебе, что они с Дальнего Востока, — больше я пока ничего не знаю… Они сказали, чтобы я шла с ними, но я отказалась. Выскочила на кухню и схватила нож. Одному из них поранила руку.

— На двери остался след…

— О чем ты это?

— Не имеет значения.

— Один из моих спутников хочет поговорить с тобой, Дэвид. Выслушай его. Постарайся не злиться, не впадай попусту в ярость. Ты понимаешь меня?

— Да-да… Хорошо, попытаюсь сдержаться.

В трубке раздался мужской голос. Говорил незнакомец слегка запинаясь. Но дикция у него была безупречной, а произношение свидетельствовало о том, что обучал его английскому англичанин или, во всяком случае, человек, давно уже живший в Соединенном Королевстве.[29] И все же в речи его прослеживался восточный акцент с южнокитайской тональностью: краткие гласные и звонкие согласные звучали так, как их произносят в Кантоне.

— Мы не хотим причинять вред вашей жене, мистер Уэбб, но если положение осложнится, избежать неприятностей не удастся.

— На вашем месте я бы поостерегся прибегать к крайним мерам, — произнес холодно Дэвид.

— У телефона Джейсон Борн?

— Он самый.

— Признание этого факта — первый шаг к взаимопониманию.

— О каком взаимопонимании вы говорите?

— Вы отняли у одного человека то, чем он так дорожил!

— А вы у меня отобрали то, чем я дорожил!

— Но ваша жена жива…

— Только попробуйте пальцем ее тронуть!

— А та, другая, — мертва. Вы убили ее.

— Вы уверены в этом? — Борн решительно бы все отрицал, будь это в его интересах.

— Абсолютно!

— У вас есть доказательства?

— Вас видели. Очевидцы утверждают, что из тени выскочил внезапно высокий человек и помчался по коридору отеля, уклоняясь от пуль с ловкостью горной кошки.

— Все это блеф. Если придерживаться строго фактов, то меня в действительности никто не видел, разве не так? Меня никак не могли видеть: я был в тысяче миль оттуда. Борн всегда оставлял последнее слово за собой.

— В эпоху сверхзвуковых скоростей расстояния не имеют значения. — Житель Дальнего Востока помолчал немного, затем решительно добавил: — Две с половиной недели тому назад вы отменили занятия на пять дней.

— А что, если я был в то время на симпозиуме в Бостоне, посвященном династии Сун[30] и Юань[31], — это как раз входит в круг моих профессиональных обязанностей…

— Я удивлен, что Джейсон Борн прибегает к таким жалким уверткам, — вежливо перебил его один из похитителей Мари.

Уэббу не хотелось ехать в Бостон. Тематика этого симпозиума была далека от предмета его лекций, но его попросили присутствовать там. Заявка пришла из Вашингтона, из Центра по культурному обмену, факультет же востоковедения переадресовал ее ему. Боже, его пребывание в Бостоне может быть подтверждено документально. Имеются соответствующие бумаги с подписями и печатями!

— А при чем тут увертки?

— Вас не было там, куда вы якобы отправились. Но вы решили, что обман ваш не раскроется: в работе симпозиума участвовало такое великое множество людей, что каждого не упомнишь. К тому же кое-кому заплатили за то, чтобы они засвидетельствовали ваше присутствие.

— Это просто смешно, смахивает на любительский розыгрыш. Я никому не платил.

— За вас заплатили.

— За меня? Но как?

— Через тот же самый цюрихский банк, к услугам которого вы прибегали и раньше. Разумеется, я имею в виду «Гемайншафт», что на Банхофштрассе.

Дэвид внимательно выслушал собеседника, а затем заявил:

— Странно, но я не получал из банка никакого уведомления.

— Вам не присылали уведомлений и тогда, когда вы жили в Европе под именем Джейсону Борна, поскольку вами был открыт редкий даже для Швейцарии сверхсекретный счет с трехзначным цифровым кодом. Но среди бумаг одного человека, — понятно, ныне покойного, — мы обнаружили прелюбопытный документ — квитанцию, в которой черным по белому говорилось о переводе крупной денежной суммы в банк «Гемайншафт».

— Надеюсь, упомянутый вами покойник не тот человек, в убийстве которого меня подозревают?

— Конечно нет. Я имею в виду совсем другое лицо — как раз то, которое организовало столь искусно убийство человека, чья гибель, как вы только что изволили заметить, вменяется вам в вину. Мой хозяин еще щедро вознаградил его за это.

— Но теперь эта награда досталась вам как трофей, не так ли?

— Мы оба не в проигрыше, мистер Борн, — и я и хозяин… Право же, вы не меняетесь. Однако перейдем к делу. Когда прибудете в Коулун, отправляйтесь прямо в отель «Риджент». Зарегистрируйтесь под любым именем и попросите, чтобы вас поселили в номере шесть-девять-ноль. Скажите, что он забронирован специально для вас.

— Подумать только, мне заранее заказан номер!

— Это сэкономит время.

— Но прежде чем вылететь, я должен уладить здесь кое-какие дела.

— Мы надеемся, что вы отправитесь в путь как можно быстрее и без лишнего шума. Ждем вас в конце недели.

— Хорошо. Но у меня к вам просьба: передайте трубку моей жене.

— Сожалею, но сделать этого не могу.

— Почему? Вы же будете слышать каждое наше слово!

— Вы поговорите с ней в Коулуне.

В трубке что-то раскатисто щелкнуло, и все умолкло, если не считать атмосферных разрядов.

Уэбб опустил трубку на рычаг. Во время разговора Дэвид сжимал ее с такой силой, что большой и указательный пальцы свело судорогой. И, хотя он встряхнул резко руку, судорога не проходила. Это обстоятельство не очень огорчило его, поскольку борьба с недугом не позволяла ему целиком сосредоточиться на горестных мыслях. Крепко обхватив правую руку левой, он надавил большим пальцем на болевую точку. И, наблюдая за тем, как распрямляются пальцы, Уэбб понял внезапно, что ему делать. Он должен как можно быстрее встретиться в Вашингтоне с Конклином — с этой грязной крысой, которая, прознав о том, что он, Дэвид, находится в Нью-Йорке, на Семьдесят первой улице, задумал незамедлительно, прямо средь бела дня, свести с ним счеты. В этом, впрочем, не было ничего странного. Алекс, был ли он пьяный или трезвый, не делал различий между днем и ночью, если того требовала работа, и операции проводил в любое время суток. Ровный свет люминесцентных ламп постоянно горел в кабинетах, в которых всегда кто-то трудился. Если понадобится, он, Уэбб, станет давить этого вонючего хорька, Александра Конклина, до тех пор, пока у того кровь не брызнет из глаз. Он все разузнает: у Алекса, несомненно, имеется интересующая его информация.

Дэвид решительно поднялся со стула, прошел на кухню и налил себе выпить, радуясь тому, что рука уже не так дрожит.

Прежде чем отправляться в путь, он должен был найти себе замену на все то время, что его не будет здесь. Правда, Джейсон Борн никогда не препоручал никому ничего, предпочитая все делать сам. Но пока что он все же остается еще, хотя и одной лишь стороной натуры своей, Дэвидом Уэббом, а в университетском городке имеется несколько человек, достойных доверия. Понятно, делиться всем с ними тоже нельзя, но приоткрыть им кое-что можно вполне.

Когда Уэбб вернулся в кабинет к телефону, то уже знал, кому отведет он роль своего «пособника». Звучит-то как: пособник! Слово это из того проклятого прошлого, которое он навсегда хотел бы забыть. Юноша, чья кандидатура не вызывала у его наставника особых сомнений, конечно же выполнит все, о чем ни попросят его: ведь оценивать диссертацию этого аспиранта предстоит его научному руководителю, коим и является тот же Дэвид Уэбб. В общем, надо действовать по правилу: используй в своих интересах любую благоприятную возможность, где бы ни представилась она тебе — в кромешной ли тьме или при свете ослепительно яркого солнца, и неважно, будешь ли ты вызывать при этом страх к себе или сострадание: главное, чтобы ты добился своей цели!

Уэбб поднял трубку и набрал номер:

— Привет, Джеймс! Это Дэвид Уэбб.

— Приветик, мистер Уэбб! Я что-то сделал не так?

— Нет, Джим. Просто у меня не ладится кое-что, и я решил обратиться к вам за помощью, хотя то, о чем я попрошу вас, не входит в круг непосредственных ваших обязанностей. Надеюсь, вы не откажете мне в моей просьбе, тем более что, возможно, то, что я предложу, вполне вас устроит. Замечу еще, что дополнительная нагрузка отнимет у вас не так уж много времени.

— Когда я должен буду заняться тем, о чем вы говорите? В эти выходные дни? И что это, какая-то игра?

— Нет, не игра. Я имел в виду преподавательскую работу. И приступить к ней следует завтра же утром: на то, чтобы подготовиться к первой лекции, уйдет что-то около часа. А за это я обещаю выбросить кое-что из вашей учебной программы, хотя предлагать подобную сделку — свинство с моей стороны.

— Ну что ж, по рукам!

— А теперь — строго конфиденциально: мне нужно уехать на неделю, а может, и на две. Сейчас я пойду в ректорат, доложу о своем намерении взять за свой счет небольшой отпуск и скажу, если только не будет никаких возражений с вашей стороны, что вы замените меня на время моего отсутствия. Для вас, я знаю, это не составит особого труда. В тех лекциях, что предстоит вам прочесть, речь пойдет о поражении России в Маньчжурии[32] и заключенных в ту эпоху русско-китайских соглашениях. Последняя тема звучит сегодня особенно актуально.

— Никаких проблем! Начало двадцатого века. Кажется, это тысяча девятьсот шестой год или что-то около того, — произнес уверенным тоном аспирант.

— Даты вы можете уточнить. Не забудьте: особое внимание следует уделить Японии, Порт-Артуру[33] и папаше Тедди Рузвельту.[34] Обрисуйте общую обстановку, проведите параллели, — сам я поступаю именно так.

— Почему вы говорите, что я «могу» уточнить даты? По-моему, я просто обязан сделать это! Завтра же подналягу на источники, хорошо?

— Мне необходимо отправиться в дорогу сегодня же вечером. Жена уже выехала. У вас есть ручка?

— Да, сэр.

— Запишите, пожалуйста, мое поручение. Вы знаете, как ворчат почтальоны, когда им приходится сваливать в большую кучу газеты и письма, которых никто не берет. Мне хотелось бы, чтобы вы зашли на почту, в отдел доставки, и сказали, что корреспонденцию приносить мне домой не надо. Если потребуется, подпишите любые бумаги. И еще одно дело: позвоните в «Агентство Скалли», — оно здесь, в городе, — попросите к телефону Джека или Адель и передайте им…

Итак, аспирант был «завербован».

Следующий телефонный разговор оказался намного легче, чем предполагал Дэвид, так как ректора ожидал торжественный обед в его честь в занимаемом им коттедже и он больше думал о предстоящей речи, чем о непонятной, если уж не более чем странной, просьбе адъюнкт-профессора предоставить ему отпуск.

— Пожалуйста, свяжитесь с деканом, мистер… Уэбб. Я в данный момент занят финансовыми расчетами, будь они прокляты!

Справиться с деканом оказалось непросто.

— Дэвид, а не связано ли это как-то с теми людьми, которые ходили вокруг вас прошлую неделю? Понимаете, старина, мне ведь известно, что в Вашингтоне вы участвовали в каких-то ужасно секретных делах, о чем у нас тут едва ли кто догадывается.

— Что вы, Дуг, это от начала до конца — чистейшая выдумка! Все дело в моем брате: он серьезно пострадал во время так называемого дорожно-транспортного происшествия. Его машина разбилась буквально вдребезги, а сам он в больнице. Мне нужно поехать в Париж, на недельку-другую, вот и все.

— Я был в Париже два года назад. Водители там — сущие дьяволы: носятся как угорелые.

— В Бостоне они не лучше, Дуг, а в Каире если и лучше, то не намного.

— Хорошо! Думаю, смогу все уладить. Неделя-другая — это не так долго: Джонсон, например, отсутствовал из-за воспаления легких почти месяц.

— Я все уже устроил, — с вашего позволения, разумеется. Джим Краутнер, аспирант, поработает за меня. Материал он знает, так что с порученным ему делом прекрасно справится.

— О да, Краутнер — блестящий молодой человек, несмотря на бороду!.. Признаюсь, когда-то я не доверял бородатым, но это, правда, было в шестидесятых годах.

— Если бы вы попробовали сами отрастить бороду, то, возможно, не придерживались бы подобных предрассудков.

— Пропускаю колкость мимо ушей! А вы и в самом деле уверены, что ваш отъезд не имеет никакого отношения к тем парням из Госдепартамента? Дэвид, я действительно должен знать, куда и зачем вы едете. Скажите же мне, как зовут вашего брата? В какой больнице он лежит?

— Я не в курсе, что это за больница, но Мари, наверное, знает. Она выехала этим утром. Прощайте, Дуг! Я позвоню вам завтра или послезавтра. А сейчас я спешу: мне нужно в Бостон в аэропорт Логан.

— Послушайте, Дэвид!

— Да?

— Мне почему-то кажется, что вы мне не совсем доверяете.

Дэвид не растерялся.

— Что вы! Я просто не знаю, что и как говорить. Ведь раньше я никогда не оказывался в такой ситуации, когда приходится просить дружеской поддержки ради человека, о котором вспоминал слишком редко, — ответил он и опустил трубку на рычаг.

Перелет из Бостона в Вашингтон довел Уэбба до бешенства. И все из-за его соседа, закоснелого педанта преподавателя, — что за предмет тот преподавал, он так и не выяснил. Его голос жужжал над ухом Дэвида на протяжении всего полета. Когда же они приземлились, педант произнес смущенно:

— Я вам очень надоел, но, пожалуйста, простите меня. Я до смерти боюсь летать самолетом, поэтому болтал не закрывая рта. Глупо, не правда ли?

— Ничего страшного, но почему вы мне сразу не сказали? Разве это преступление — испытывать страх во время полета?

— Наверно, я не хотел привлекать к себе особого внимания, а может, опасался насмешек и осуждения.

— Я припомню эту историю, если рядом со мной снова окажется человек с подобным отношением к воздушному транспорту, — улыбнулся Уэбб. — Может, я смогу ему чем-то помочь.

— Это было бы так великодушно с вашей стороны! И так благородно! Благодарю вас! Благодарю от всей души!

— Будьте здоровы!

Дэвид снял свой чемодан с багажного транспортера и вышел из здания аэровокзала, намереваясь взять такси. Его раздражало то, что водители не соглашались везти одного пассажира, а ждали попутчиков, ехавших в том же направлении. Однако он вынужден был подчиниться. Его компаньоном оказалась привлекательная женщина с выразительными глазами, которая выступала на концертах в роли чревовещательницы. Для него это не представляло интереса, поэтому внимания на нее он не обращал и был благодарен ей, когда она в конце концов оставила его в покое.

Он зарегистрировался в «Джефферсон-отеле», что на Шестнадцатой улице, под первым пришедшим в голову именем. Гостиницу эту он выбрал не случайно: она была расположена всего лишь в полутора кварталах от обители Александра Конклина — той самой квартиры, где сотрудник ЦРУ прожил почти двадцать лет, — естественно, за вычетом того времени, когда он находился в отъезде. Дэвид раздобыл этот адрес еще в Вирджинии: сработал инстинкт — глубинный инстинкт разведчика. Ему был известен и номер телефона, но он знал, что тот ему не пригодится: Конклину он не мог звонить. Если бы Алекс, этот высококлассный специалист по сверхсекретным операциям, узнал о предстоящем визите Дэвида, то безусловно подготовился бы к защите, — понятно, в интеллектуальном плане, ибо физический фактор в данном случае в расчет не шел. Но Уэбб застанет его врасплох. Он заявится к бывшему другу без всякого предупреждения и, напомнив ему о долгах, потребует их отдать.

Дэвид посмотрел на ручные часы; было десять минут двенадцатого. До полуночи оставалось совсем немного. Время хорошее. Не хуже любого другого, а может, даже и лучше.

Он помылся, поменял рубашку, а затем достал из чемодана один из двух своих пистолетов, хранившихся в разобранном виде в чехле из толстой, не пропускающей влагу льняной ткани. Собрав оружие, он проверил спусковой механизм и вставил обойму. Вытянул вперед руку с пистолетом и с удовлетворением отметил, что дрожи нет и в помине. Чувствовалось, что оружием он владеет безупречно. Еще восемь часов назад ему и в голову не пришло бы, что он сможет держать в руках оружие и не бояться при этом, что оно вдруг выстрелит. Перевоплотившись в ту свою ипостась, которая именовалась Джейсоном Борном, он чувствовал себя как рыба в воде.

Выйдя из «Джефферсон-отеля», Уэбб прошел немного по Шестнадцатой улице, потом повернул за угол. Номера старых многоквартирных домов — очень старых, напоминавших ему коричневые каменные здания в восточной части Нью-Йорка, — становились все меньше по мере того, как он продвигался вперед. Ассоциации, возникшие в его сознании при виде этих строений, имели вполне логическое объяснение, решил он, размышляя о роли Конклина в разработанной в «Тредстоун» операции. Особняк «Тредстоун» в Манхэттене, на Семьдесят первой улице, представлял собой каменное, коричневого цвета и довольно странной архитектуры строение с окнами из голубоватого стекла на верхнем этаже.

Уэбб вдруг увидел это здание так ясно, услышал голоса так четко, что сам не понял, как это произошло. Фразы проклевывались в памяти Джейсона Борна, как птенцы в инкубаторе:

— Вы должны предпринять еще одну попытку!

— Что это за человек?

— Кто за ним стоит? Какими приемами пользуется он при совершении убийства?

— Чепуха! Вы ошибаетесь! Попытайтесь снова!

— Кто он? Что связывает его с Карлосом?

— Продумайте все получше, черт бы вас побрал! Ошибка в данном случае недопустима!..

«Тредстоун». Коричневый каменный дом… Дом, где создали его второе «я» и где обитает тот человек, который ему так нужен сейчас…

А вот и они — конклинские апартаменты. Квартира на втором этаже, прямо напротив. В окнах горит свет. Значит, Алекс дома и не спит.

Переходя улицу, Уэбб ощутил, как воздух наполнился мелкой водяной пылью, которая затуманивала и рассеивала свет уличных фонарей, излучаемый надтреснутыми стеклянными шарами.

Поднявшись по ступенькам, он открыл дверь и, оказавшись в тесном холле, принялся изучать фамилии жильцов, проставленные под шестью почтовыми ящиками — по числу квартир. Под каждым ящиком, бросилось ему в глаза, имелось также круглое, затянутое тканью отверстие домофона, в которое посетитель мог сообщить о своем приходе.

На разработку какого-то хитроумного плана времени не оставалось. Если Панов прав в отношении Конклина, Уэбб сможет ввести его в заблуждение и с помощью своего голоса.

Дэвид нажал на кнопку переговорного устройства. Ответ не заставил себя долго ждать:

— Да, кто там?

— Гарри Бэбкок, кха! — выговорил Дэвид, утрируя акцент. — Я должен повидаться с тобой, Алекс.

— Гарри?.. Какого черта?.. Да что же это я! Конечно, конечно, поднимайся!

Гудение зуммера прервалось.

Убрав с кнопки палец, Уэбб кинулся к узкой лестнице и взбежал по ней на второй этаж в надежде, что успеет встать за дверью раньше, чем Конклин ее откроет. И действительно, на какую-то долю секунды он опередил Алекса. Тот же, едва только его глаза адаптировались к полутьме, истошно заорал и потянул дверь на себя, но захлопнуть ее не успел. Сделав стремительный выпад правой, Уэбб ударил кулаком в лицо противника и, зажав ему шею специальным приемом в замок, потащил его в глубь квартиры.

Насколько помнилось Дэвиду, он уже давно не нападал на человека. И поэтому эта схватка должна была бы вызвать у него хоть какие-то чувства, возможно даже ощущение неловкости. Но ничего этого не было. Все произошло как бы само собой, словно так и надо. О Господи!

— Я разожму руку, Алекс, но стоит только тебе опять поднять вой, все повторится по новой. Тебе не жить, если начнешь кричать. Ясно? — Освобождая Конклина от своей железной хватки, Дэвид легким ударом кулака откинул его голову назад.

— Вот так сюрприз, черт тебя подери! — проговорил разведчик, кашляя, и заковылял по комнате. — А не выпить ли нам, раз ты уже здесь?

— Надо понимать, у тебя прежняя диета?

— От себя не уйдешь, — ответил Конклин, неуклюже потянувшись за пустым стаканом на кофейном столике у большого, изрядно потертого дивана. Потом подошел к обитому медью бару, внутри которого выстроились в ряд совершенно одинаковые бутылки с виски. Не было миксера, не было и воды, только ведерко со льдом. Явно этот бар не для приема гостей. Он обслуживал лишь хозяина во время пребывания того у себя дома и, сияя металлическим блеском, возглашал безмолвно об экстравагантных наклонностях своего владельца. Остальная же мебель в гостиной не шла ни в какое сравнение с этим претенциозным сооружением, призванным возвысить обитателя этой квартиры хотя бы в его собственных глазах.

— Чему я обязан сомнительным удовольствием видеть тебя? — продолжал Конклин, наливая себе виски. — Ты отказался встретиться со мной в Вирджинии, сказав, что убьешь меня, — это факт, именно так ты и заявил. Ты бы убил меня, если б я переступил твой порог, — вот твои слова.

— Ты пьян.

— Возможно: в такое время я всегда бываю пьян. Собираешься лекцию мне читать? Черта с два, ничего не выйдет, но если хочешь, попытайся: как-никак, мы коллеги.

— Ты болен.

— Нет, я пьян, как ты только что сам сказал. В общем, я не меняюсь, не так ли?

— Так. И хорошего в этом мало.

— Что ж, очень жаль! — Конклин поставил бутылку на место и посмотрел на Уэбба. — Не я переступил порог твоего дома, а ты — моего, но это не столь уж важно. Ты пришел, чтобы привести в исполнение угрозу? Чтобы сбылись в сей праведный час изреченные тобой пророчества и злодей получил наконец то, что давно уже заслужил, или как это там говорится у вас? Думаю, бугор у тебя под курткой не от бутылки виски.

— Я не испытываю больше непреодолимого желания отправить тебя на тот свет, хотя, признаюсь, убить тебя мне ничего не стоит. Ты можешь спровоцировать меня в два счета.

— Очаровательно! И что же я должен для этого сделать?

— Отказать мне в моей просьбе. Не дать мне того, чем ты конечно же располагаешь и в чем я крайне нуждаюсь сейчас.

— Ты говоришь загадками.

— Я знаю, что на протяжении двух десятилетий ты занимался грязными делишками всех оттенков — от серого до черного — и что большинство их описано в твоей книге.

— Это все в прошлом, — проронил разведчик, отхлебывая виски.

— А прошлое может быть воссоздано. Память моя ограничена, твоя же, в отличие от моей, в полном порядке. Короче, мне нужна информация: я ищу ответы на целый ряд вопросов.

— Что именно интересует тебя? И в связи с чем?

— Похитили мою жену, — произнес Дэвид просто, но в этой простоте прозвучало леденящее душу отчаяние. — Мою Мари отняли у меня.

Пристальный взгляд Конклина едва заметно дрогнул.

— Повтори. Я не ослышался?

— Нет, все так и есть! И твои ублюдки — не последние среди исполнителей этого дерьмового сценария.

— Я здесь ни при чем! Я не стал бы делать такого!.. Я бы не смог!.. О чем, черт возьми, ты это? Мари и в самом деле выкрали?

— Она на борту самолета, в данный момент он летит над Тихим океаном. Ну а я отправляюсь следом за ней: мне нужно быть в Коулуне.

— Ты спятил! У тебя не все дома!

— Слушай меня, Алекс. Слушай внимательно все, что я скажу…

Поток слов снова рванулся наружу, но теперь Уэбб излагал свои мысли четко — не то что в разговоре с Моррисом Пановым. У Конклина и в пьяном виде восприятие было куда более острым, чем у большинства сотрудников разведслужбы в трезвом состоянии, он непременно все поймет. Уэбб не мог допустить ни одной оговорки: его рассказ должен быть абсолютно точным с самого начала — с того момента, когда, разговаривая с Мари по телефону из спортзала, он услышал ее слова: «Дэвид, тебя тут дожидается один человек. Он желал бы повидаться с тобой. Приезжай же быстрее, дорогой!»

Пока он повествовал о последних событиях, Конклин, хромая, дошел нетвердой походкой до дивана и сел, не отрывая взгляда от лица Уэбба. Когда же Дэвид закончил изложение фактов описанием отеля за углом, Алекс покачал головой и потянулся к стакану.

— Жутко, ничего не скажешь! — изрек он после отчаянной молчаливой борьбы с алкогольным дурманом и поставил стакан на столик. — Похоже, хотя план и был разработан в деталях, одна ниточка все же лопнула.

— Лопнула?

— Ситуация вышла из-под контроля.

— Но как?

— Не знаю, — признался непревзойденный некогда тактик, слегка покачиваясь и стараясь внятно выговаривать слова. — В соответствии со сценарием, — независимо от того, учитывал ли он все обстоятельства или нет, — тебе отводилась вполне определенная роль, однако затем вдруг в первоначальный замысел были внесены изменения, и на твое место заступила Мари, — в общем, кое-что им удалось все же сделать. Они заранее рассчитали, как поведешь ты себя, обнаружив пропажу жены, но упоминание тобою «Медузы» спутало все их карты, и тебе недвусмысленно дали понять, что сотрут тебя в порошок, если ты не уймешься…

— Это вполне понятно.

— Не перебивай… Итак, что же получается? В игру оказывается втянутой твоя жена, а «Медуза» неожиданно представила из себя серьезную для кого-то угрозу. Отсюда следует вывод: кто-то чего-то не предусмотрел. Где-то произошла накладка, случилось нечто непредвиденное.

— Ты должен за оставшееся до моего отъезда время — я вылетаю в Гонконг в семь вечера — ответить мне на кое-какие вопросы.

Конклин наклонился вперед, медленно покачивая головой, и потянулся дрожащей рукой к бутылке.

— Ты не туда забрел; думаю, ты и сам понимаешь это, — сказал он, сделав глоток. — Чему могу я помочь тебе? Меня выбросили на свалку, я — пустое место. Никто мне ничего не говорит, да и зачем им это делать? Я — ископаемое, Уэбб. Никто не хочет затевать со мной даже пустяковые дела. Силы мои на пределе, еще один шаг — и мне конец. Догадываюсь, что и в ваших дурацких башках засела эта же мысль.

— Не стану отрицать, так оно и есть. Наверняка кое-кто подумывает уже: «Его надо убрать: он слишком много знает».

— Уж не собираешься ли ты впутать меня в эту историю, а? Пробудить ото сна «Медузу» и моей плотью насытить ее утробу? Так ты смог бы рассчитаться со мной.

— Пока что не я тебе, а ты мне создавал проблемы, — заявил Дэвид, вынимая пистолет из чехла под курткой.

— Что правда, то правда. — Не сводя глаз с оружия, Конклин кивнул. — Но это имеет свое объяснение. Зная Дельту, я был убежден, что для него нет ничего святого: я же видел тебя в деле. Господи, однажды в Тамкуане ты разнес вдребезги голову своего же товарища! И лишь потому, что верил, — не располагал какими-то достоверными сведениями, а только верил! — будто он отправлял по радио донесения в отряд Хо Ши Мина. Ни обвинителей, ни защиты, скорая расправа на месте, в джунглях, — и все. Впоследствии оказалось, что ты был прав, но ведь мог бы и ошибиться! Почему бы не привести его к нам? Мы бы разобрались. Но нет, Дельта не такой, как все! У него — свои законы! И, если бы ты и в самом деле совершил в Цюрихе предательство, я бы ничуть не удивился: такие, как ты, на все способны.

— Меня, в отличие от других, никто не извещал об обстановке в Тамкуане, — сказал Дэвид, сдерживая злость. — Я должен был вывести из джунглей девять человек, десятый же мог задержать нас или сообщить неприятелю о нашем местонахождении.

— Боже мой, до чего же ты ловок! Надо же вывернуться так! Лучше уж, ради Христа, возьми и спусти курок. Разряди пистолет, как тогда, в того парня, честный ты наш Джейсон Борн! Если помнишь, я и в Париже предлагал тебе сделать это! — Конклин замолчал и, тяжело дыша, поднял на Уэбб налитые кровью глаза, потом зашептал плаксиво: — Я говорил тебе тогда и теперь повторяю: выведи меня из игры! Я надорвался!

— Мы были друзьями, Алекс! — заорал Дэвид. — Ты заходил к нам домой! Ел с нами, играл с моими детьми! Плавал с ними в реке…

О Боже, я снова в прошлом!.. Вновь предо мною эти образы, эти лица… И плавающие в воде и крови тела… Возьми же себя в руки! Старайся не думать об этом! Живи настоящим! Сегодняшним днем!

— Это было в другой стране, Дэвид. И я не думаю, что ты и меня хотел бы вычеркнуть из списка живущих.

Тем более что ты и так уже вышел в тираж, подумал Дэвид, а вслух сказал:

— Нет, вычеркивать тебя я не собираюсь.

— Когда-то мы оба многое знали и многое умели, разве не так? — произнес Конклин хрипло. — Но сейчас это уже не имеет значения. При всем желании я ничем не смогу тебе помочь.

— Сможешь. И сделаешь это.

— Перестань, солдат! Это не в моих уже силах!

— У тебя много должников, которые по-прежнему платят тебе долги. Так обратись к ним, Я бы встретился с ними.

— Мне очень жаль. Ты можешь спустить курок, как только пожелаешь, но если передумаешь, то знай, я не подставлюсь под удар добровольно и не стану перекрывать трубы, по которым ко мне стекается добро, к тому же на вполне законных основаниях. Если уж мне выпала удача попастись на тучных лугах, так почему бы не обрасти жирком? У меня многое отобрали, и я хотел бы вернуть назад хоть малую толику. — Разведчик поднялся с дивана и неуклюже заковылял к медному бару. Его хромота стала заметнее, чем прежде. Левую ногу он волочил с тем же примерно усилием, что и вставленную в протез культю.

— У тебя что, хуже с ногами? — спросил Дэвид осторожно.

— Какие ни есть, мне с ними жить.

— Ты подохнешь, — сказал Уэбб, поднимая пистолет. — Потому что я жить не могу без жены, а ты не оставляешь мне даже на грош надежды. Знаешь, чем это для тебя кончится, Алекс? После всех тех несчастий, которые обрушились на нас с твоей помощью, после всей этой лжи, ловушек, понадобившихся тебе, чтобы прижать нас к ногтю…

— Тебя, но не вас! — перебил его Конклин, наполняя стакан и не спуская взгляда с пистолета.

— Убей одного из нас — и ты убьешь обоих! Но тебе этого не понять.

— Для меня понимать подобные вещи было бы слишком большой роскошью!

— Ты не познал ничего подобного исключительно из-за всегдашней паршивой жалости к самому себе! Тебе просто нравится валяться в дерьме и искать решения всех вопросов в попойках! «Эти дьявольские антигосударственные заговоры — не про нас, пусть ими занимается Шеф, или Монах, или Серый лис — Энглетоны восьмидесятых» — вот она, твоя философия! Тебе нравится впадать в патетику. Ты отдал свою жизнь, свой мозг…

— Господи, да пропади ты пропадом! Стреляй лучше! Нажми на этот чертов курок и отвяжись от меня! — Конклин опрокинул в горло весь стакан, и тут же его охватил продолжительный, с позывами на рвоту приступ раскатистого кашля. Справившись со спазмом, он посмотрел на Дэвида влажными глазами, в которых проступили красные прожилки: — Ты думаешь, я бы не постарался тебе помочь, если б смог, сукин ты сын? Думаешь, мне самому нравится эта жизнь? Ты вот другой, из прочного материала. Тебя не собьешь с пути, Дэвид. Понимаешь меня? — Стакан, который разведчик держал двумя пальцами, внезапно выскользнул из его руки и, упав на паркетный пол, разбился на множество осколков, брызнувших в разные стороны. Когда, после короткой паузы, Конклин снова заговорил, в голосе его звучала скорбь, а губы кривила печальная усмешка. — Я не перенесу еще одного провала, старик! А то, что случилось с вами, — это мой провал, поверь мне. Я убил вас обоих и, думаю, не смогу этого пережить.

Уэбб опустил пистолет.

— Выброси все из головы, забудь. Однако шанс свой я использую: у меня ограниченный выбор, и я выбираю тебя. Честно говоря, у меня больше и нет никого, к кому бы я мог сейчас обратиться за помощью. Мне пришли на ум кое-какие идеи, есть даже план, но его нужно еще подработать, и как можно быстрее.

— Да? — Конклин направился за новой порцией спиртного.

— Может, приготовишь кофе, Апекс?

Глава 7

Черный кофе немного отрезвил Конклина. Дэвид к тому времени уже пришел к заключению, что может смело положиться на него. Бывший Джейсон Борн ценил таланты в прошлом смертельного врага своего и не скрывал этого. Они проговорили до четырех утра, определяя окончательные контуры их стратегического плана, основанного на реальных фактах и учитывающего различные варианты будущего развития событий. По мере того, как алкоголь испарялся, Конклин все более активно включался в работу. Он придавал четкую форму расплывчатым рассуждениям Дэвида и изыскивал нужные слова для выражения тех высказанных Уэббом предположений, которые считал вполне обоснованными.

— Мы представляем себе в общих чертах сложившуюся на данный час ситуацию, усложненную похищением Мари, и нам известно также, что у них что-то разладилось, лопнула какая-то нить, — промолвил Алекс. — А теперь мы должны, как верно заметил ты, обрушить на них, не теряя времени, мощный удар, от которого им никогда не оправиться.

— Будем откровенны до конца, — перебил его нетерпеливо Уэбб. — Я вломился сюда, угрожая тебя убить. Подобный настрой был вызван той мерзостью, с которой я столкнулся в последние Дни, начиная от сценария Мак-Эллистера и угрозы Бэбкока отправить за мной группу захвата и кончая этим холодным, с британским акцентом голосом, который приказал мне по телефону раз и навсегда позабыть о «Медузе», если не хочу, чтобы меня как невменяемого навсегда засадили в каталажку для умалишенных. В общем, они загоняли меня в угол, а я в ответ обещал разоблачить их всех вместе с «Медузой».

— Сделаем-ка крутой вираж в сторону и займемся конкретным делом, — проговорил Конклин, подливая себе кофе. — Мы такой преподнесем им сюрприз, что они просто взвоют!

— О чем это ты?

— Пока не знаю. Придется поломать над этим голову. Мы должны придумать что-то такое, чего они никак не ожидают, и что выведет из равновесия их стратегов, кто бы они ни были. Чутье мне подсказывает, что события развиваются вовсе не так, как им того хотелось бы: где-то и в чем-то ими допущен просчет. Если только я не ошибаюсь, нетрудно предположить в свете вышесказанного, что кто-то из них непременно попытается теперь связаться со мною.

— Тогда вытаскивай свои записки, просмотри их и выбери пять или шесть кандидатов в связные, — предложил Дэвид.

— На то, чтобы составить команду, уйдут часы, а может, и дни, — возразил разведчик. — Перед нами же уже высятся баррикады, и их нужно немедленно брать. У нас нет лишнего времени… у тебя его нет.

— На такие цели время всегда должно найтись! Приступай же к формированию группы.

— Послушай, мы можем действовать по-другому, — не сдавался Алекс. — Панов подсказал тебе куда лучший путь.

— Мо?

— Ну да! Он же упоминал о твоей истории болезни как об официальном документе.

— Упоминал, говоришь, об истории болезни? — Уэбб как-то подзабыл о ней, а вот Конклин помнил. — Но при чем тут она?

— Да ведь со ссылками на нее и было заведено новое досье на тебя. Я обращусь в службу безопасности и выдвину иную версию, отличную от представленной в твоем личном деле. Ну, а если вдруг мне это не удастся, то я смогу по, крайней мере дать свою трактовку изложенных врачами фактов. Благодаря этому хоть кого-то да удастся призвать к ответу, — правда, только в том случае, если я прав и у них действительно лопнула какая-то нить. Эта история болезни — единственное наше оружие. Она регистрирует голые факты, что же касается выводов, которые могут быть сделаны на их основе, то они в историю болезни не вносятся. А посему сотрудники службы безопасности несут персональную ответственность за составляемые ими характеристики на интересующих их ведомство людей и при одной лишь мысли о том, что кто-то обнаружил сбои в системе, будут готовы все пустить под откос. Этим-то мы и воспользуемся… Все, что нам нужно, — это подбросить им кое-что.

— Алекс, — промолвил Дэвид, приподнявшись со стула, на котором сидел напротив потертого дивана, — только что ты употребил слово «сюрприз».

— Я исходил из того, что их сценарий — далеко не безупречный, где-то они допустили промашку.

— Под сюрпризом, как представляется мне, можно понимать что угодно. Эти типы называют меня патологической личностью, шизофреником. А это значит, по их мнению, что я склонен предаваться «фантазиям»: иногда говорю правду, иногда — нет, хотя лгать никогда не лгу, поскольку отличить истину от вымысла я просто не в состоянии.

— Да, именно так они и говорят, — согласился Конклин. — А некоторые, возможно, и верят в это. Ну и что дальше?

— А вот что: почему бы нам действительно не преподнести им своего рода сюрприз? Устроить им такую западню, о которой они и не подозревают? У меня конкретный план: довести каким-либо образом до их сведения, будто Мари удрала из плена, тотчас связалась со мной, и я уже отправился в указанное ею место.

Алекс нахмурился сперва, затем глаза его расширились, морщины разгладились.

— Великолепно! — произнес он. — Господи, это действительно великолепно! Замешательство распространится в их рядах со скоростью лесного пожара: ведь в любой операции, даже не столь уж секретной, только два или три человека в курсе всех деталей, другие же пребывают практически в полном неведении. Боже мой, представляешь, что будет? Ведь это было санкционированное сверху похищение! Те, кто задумал всю эту авантюру, могут по-настоящему запаниковать и сцепиться друг с другом: кто захочет из них взять вину на себя?.. В общем, вы придумали замечательный ход, мистер Борн!

Как ни странно, Уэбб не обиделся, услышав подобное обращение, а принял это как должное.

— Послушай, — сказал он, вставая, — мы оба порядком устали. Нам известно уже, как раскручивать это дело, так давай-ка поспим часок-другой. А когда проснемся, еще раз обсудим наш план… Лучше хоть слегка подремать, чем вовсе глаз не смыкать, — чему-чему, а этому нас жизнь давно научила.

— Ты возвратишься в отель? — спросил Конклин.

— Конечно же нет! — ответил Дэвид, глядя на бледное, изможденное лицо разведчика. — Дай мне одеяло: Я устроюсь прямо здесь, у бара.

— Ты и впрямь научился не обращать внимания на мелочи, — заметил Алекс, поднимаясь с дивана, и, припадая на ногу, зашагал к кладовке, расположенной у камина. — Если даже по той или другой причине эта атака окажется последней в моей жизни, я все равно ринусь на приступ с криком «ура». Возможно, нам многое удастся расставить по своим местам. — Взяв одеяло и подушку с полки, Конклин повернул назад. — Представь себе, у меня вчера словно предчувствие было, что ты заявишься ко мне. Знаешь, чем занялся я после работы?

— Конечно: а разбитое бутылочное стекло на полу на что?

— Нет, я не об этом, а о том, что было до того.

— О чем же именно?

— А вот о чем. Ни с того ни с сего я вдруг наведался в супермаркет, накупил всякой всячины: мяса, яиц, молока, даже этого клейкого месива, которое зовется овсяной кашей. Помнится, раньше я ее в рот не брал.

— Аппетит, я знаю, у тебя отменный: коль проголодаешься, то и с горой управишься. Чего уж там скромничать!

— Когда мне действительно хочется есть, я иду в ресторан.

— Так к, чему же этот разговор?

— Просто вспомнилось мне, вот и все… Да ты ложись, поспи немного. Диван большой, устроишься удобно. А я пойду закушу. Сварю мяса, а заодно и пару-другую яиц. Да и покумекать хочу еще немного.

— Тебе тоже надо бы поспать.

— Два — два с половиной часика сна это не так уж плохо. Правда, в этом случае нам придется удовольствоваться проклятой овсянкой.

Александр Конклин, преисполненный твердой решимости идти до конца, шел по коридору четвертого этажа Госдепартамента. Его хромота была сейчас не так заметна, да и боль в ноге вроде бы приутихла немного. Алекс отдавал себе ясный отчет в том, что преобразило его. У него появилось дело, благородное по сути своей и требовавшее полной самоотдачи. Он должен приложить все усилия, чтобы достойно справиться со своим заданием, — с блеском, иными словами, если только он способен еще на такое. Само собой разумеется, за несколько часов не восстановишь здоровья, которое месяцами калечил, но мобилизовать свои внутренние резервы он все же сумеет. Залогом тому — его профессиональное мастерство вкупе с праведным гневом. Господи, какая ирония судьбы! Еще год назад он охотился за человеком по имени Джейсон Борн, а теперь вдруг стремится всею душою помочь Дэвиду Уэббу. И все потому, вероятно, что, как оказалось потом, без всяких на то оснований он пытался когда-то убить этого Джейсона Борна. Для него не было секретом, что, оказывая поддержку Дэвиду, он ставит под угрозу собственную жизнь, и все же сознательно шел на риск, считая, что долг превыше всего.

Изложенное выше — лучшее свидетельство того, что не всегда пробудившаяся совесть повергает человека в пучину уныния и пассивного созерцания, порой, наоборот, она придает ему силы и побуждает к действию, возвышая его в его же собственных глазах.

А заодно дает стимул побольше уделять внимания и своей внешности, решил Алекс в развитие этой мысли. Выйдя из дому, он заставил себя пройти несколько лишних кварталов, чтобы осенний уличный ветер разгорячил лицо, на котором годами не показывался румянец. И если к этому прибавить чисто выбритые щеки и отглаженный костюм в полоску, который прежде не надевался месяцами, то придется признать, что он мало походил на человека, которого Уэбб видел ночью.

Сейчас начнется спектакль, и оттого, как он исполнит свою роль, многое будет зависеть, думал Алекс, приближаясь к священным двойным дверям, за которыми находилось святилище — кабинет руководителя службы безопасности при Государственном департаменте.

На оформление пропуска ушло не много времени и еще меньше — на предварительное собеседование. Адъютант, по требованию Конклина, покинул кабинет, и Алекс остался один на один с сурового вида человеком — бригадным генералом, служившим когда-то в армейском центре «Джи-2», а затем вознесенным на высший пост во внутренней системе безопасности Госдепартамента.

Алекс решил сразу же захватить инициативу:

— Я пришел сюда заниматься не межведомственными дипломатическими разборками, генерал… Могу я вас называть генералом?

— Конечно, ко мне всегда так обращаются!

— Скажу откровенно, в беседе с вами мне хотелось бы послать ко всем чертям всю эту дипломатию, будь она проклята! Надеюсь, вы меня понимаете?

— Я понимаю только одно: вы не из тех, кто может рассчитывать на симпатию с моей стороны.

— Нравлюсь я вам или нет — это меня мало заботит, — признался Конклин. — Зато меня глубоко волнует судьба одного человека, Дэвида Уэбба.

— А что с ним стряслось?

— С ним?.. То, что, судя по вашей реакции, вы знаете этого человека, не вселяет в меня особых надежд. Итак, что же все-таки происходит, объясните мне, генерал.

— Ты что, сукин сын, решил, что здесь митинг?! Может, тебе еще и мегафон дать?! — заревел старый вояка.

— Мегафон мне не нужен, капрал, я хочу лишь знать правду. Разве не для того-то и существуете вы вместе со всей вашей службой, чтобы отвечать на возникающие у граждан вопросы?

— Полегче, Конклин! Когда ты приходил ко мне в последний раз, чтобы проверить состояние аварийного выхода и коммутатора, я не сидел сложа руки и выяснил кое-что относительно тебя. Так вот, от твоей некогда безупречной репутации мало что осталось сегодня: ни для кого не секрет, что ты пьешь напропалую. Я говорю это, чтобы ты не очень-то тут задавался. И предупреждаю: в твоем распоряжении не более минуты! Говори, что тебе надо, и проваливай, если не хочешь, чтобы я вышвырнул тебя вон, — ну а уж как, через окно или шахту лифта, — это на твое усмотрение.

Алекс заранее предвидел возможность того, что о его пьянстве будет доложено наверх, а посему брошенные ему в лицо обвинения не произвели на него никакого впечатления. Глядя на шефа службы безопасности, он заговорил спокойно, явно демонстрируя свое миролюбие:

— Генерал, я хотел бы сказать вам кое-что в ответ на ваши упреки, причем строго конфиденциально. Если же вдруг о нашем разговоре станет известно кому-то еще, для меня не будет секретом, кто из нас проболтался, и я введу в курс дела всю вашу службу. — Конклин сделал небольшую паузу и затем, не сводя пронизывающего взгляда с собеседника, продолжил: — По причинам, которых мы не можем сейчас касаться, содержание характеристик в наших досье нередко зависит от тех целей, которые преследуем мы при их составлении. Уверен, вы поняли, о чем это я.

Сановник Госдепартамента заставил себя посмотреть Алексу в глаза с видом человека, готового признать его правоту.

— О Господи! — произнес он доверительно. — Как часто мы предавали позору людей, которых сами же посылали в Берлин!

— Есть у нас такой грех! — согласился Конклин. — Но оставим это.

— Хорошо, хорошо! Я не в курсе всех ваших дел, но одно могу сказать: слава о вас ходит дурная. Один из ваших коллег посоветовал мне даже подальше держаться от вас, чтобы на меня не шибало перегаром.

— Знать не хочу, кто это такой: ведь при встрече с ним я могу и не удержаться и расхохочусь ему прямо в лицо. Дело в том, что я не пью. — У Алекса возникло ребяческое желание скрестить незаметно пальцы на ногах или большие пальцы рук, но он забыл, каким образом это делается. Продолжая разговор, он добавил резко и решительно: — Давайте вернемся к Дэвиду Уэббу.

— Так что же вас не устраивает?

— Да собственная моя жизнь проклятущая, солдат! Что-то вокруг происходит из ряда вон выходящее, а я так и не знаю, что именно! Этот сукин сын вломился прошлой ночью ко мне в квартиру и грозил убить меня. Он швырял мне в лицо бредовые обвинения, упоминая людей, которые у вас на довольствии: Гарри Бэбкока, Сэмюэля Тисдэйла и Уильяма Лэйнера. Мы проверили, все они из вашей секретной бригады, каждый — при деле. Интересно, чем они занимаются, черт бы их побрал? Один из них сообщил, будто вы пустили по следу Дэвида Уэбба группу захвата, — это что, тоже входит в правила, по которым вы играете? А другой сказал ему, что его снова упрячут в сумасшедший дом, а он ведь и так уже отсидел в двух психушках, да еще в нашей ведомственной клинике в Вирджинии, куда мы сами упекли его. Вышел он из этой больницы совершенно здоровым. Замечу, в башке его — множество всяких секретов, и нам не хотелось бы, чтобы о них узнал кто-то еще. Но парень сейчас в таком состоянии, что готов все разнести в пух и прах. И все это — из-за ваших дурацких затей. В сложившейся ситуации не столь уж важно, сами ли вы придумали их, просто ли поддержали, или проглядели по-глупому, что творится у вас под носом. Важно другое: он утверждает, будто располагает доказательствами того, что вы снова ворвались в его личную жизнь, перевернули ее вверх дном, загнали его в угол, отняли у него то, чем он дорожил больше жизни.

— Что за доказательства имел он в виду? — воскликнул изумленно генерал.

— Видите ли, речь идет о его жене, — промолвил Конклин ставшим вдруг бесцветным голосом.

— Ну и что же с нею приключилось?

— Ее выкрали из дома два человека, напоили каким-то зельем, затолкали в чей-то частный самолет и переправили на Западное побережье.

— Вы предполагаете, что ее похитили?

— Вы догадливы… А теперь сообщу вам нечто, что уж явно придется вам не по вкусу. Так вот, она подслушала разговор тех двоих с пилотом и поняла, что грязное дельце состряпали в Госдепартаменте, поскольку упоминалось неоднократно имя Мак-Эллистера, — впрочем, в какой связи, она не разобралась. К вашему сведению, пресловутый мистер Мак-Эллистер — из отдела Дальнего Востока, один из ваших ближайших помощников.

— Вот так дела!

— Скажу вам больше: мы с вами угодили в такую историю, что и подумать страшно! Во время заправки топливом в Сан-Франциско ей удалось удрать от своих охранников и дозвониться до Уэбба в штат Мэн, и тот не медля отправился к ней — Бог знает куда. Вы должны поразмыслить как следует, чтобы найти разумный выход из создавшегося положения. Впрочем, — в чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь, — вам ничего не стоит заявить, что Дэвид Уэбб — типичный лунатик, который не остановится даже перед убийством собственной жены. При этом вы могли бы добавить еще, что никакого похищения не было, во что мне и самому хотелось бы верить.

— Этот человек — самый настоящий лжец! — заорал глава службы безопасности. — Я читал его историю болезни!.. Я… Ко мне заходили из-за Уэбба прошлым вечером… Не спрашивайте кто: я все равно не смогу сказать вам этого.

— Но что, черт возьми, происходит здесь? Не будете ли вы добры рассказать мне все как есть? — произнес требовательным тоном Конклин, наклонившись вперед и вцепившись руками в край стола, чтобы обрести опору и придать своей позе более решительный вид.

— Он — параноик, что еще могу я сказать о нем? Выдумывает различные небылицы и сам же верит в них.

— Правительственные доктора придерживаются иной точки зрения, — холодно проронил Конклин. — Так уж вышло, что я об этом кое-что знаю.

— А я — нет, черт подери!

— И, вероятно, никогда не узнаете, — заметил Алекс. — Но я, как оставшийся в живых участник операции «Тредстоун», настаиваю на том, чтобы вы связались с кем-нибудь, кто сможет сказать мне правду и снять с души моей камень, если только это реально. По-видимому, кто-то из ваших открыл банку с червями, которую мы предпочитали держать закупоренной. — Конклин вынул маленькую записную книжку и авторучку, написал несколько цифр, вырвал страницу и бросил ее на стол. — Это номер сверхсекретного телефона. Если вы попытаетесь выяснить, где он установлен, то единственное, что вам сообщат, — это фальшивый адрес. — Взгляд Алекса стал жестким, голос звучал твердо и в зловещей тональности. — По этому номеру следует звонить между тремя и четырьмя дня — только в это время. Пусть кто-нибудь свяжется со мной. Неважно, кто это будет. Не знаю, захотите ли вы устроить в связи с этим очередное достославное совещание для выработки плана дальнейших действий, но мне лично нужно одно: получить ответ на свой вопрос. Нам это просто необходимо.

— Вы несете околесицу!

— Хотелось бы, чтобы вы были правы. Но если это не так, то, значит, ваши люди затягивают себе петлю на шее: не забывайте, вы вторглись на чужую территорию.

Дэвида даже радовало то обстоятельство, что у него по существу не оставалось ни минуты свободного времени: иначе он погрузился бы в мучительные раздумья, а твердая убежденность в том, что он одновременно знает и слишком много, и слишком мало, сбивала бы его с толку.

После отъезда Конклина в Лэнгли он, вернувшись в отель, приступил к составлению списка первоочередных задач и основных направлений, по которым должна осуществляться намеченная ими с Алексом операция. Работа успокаивала его. Будучи фактически прологом предстоящих действий, она заставила его концентрировать внимание не столько на причинах, по которым он вносил в свой план тот или иной пункт, сколько на самих этих пунктах, и это было благом для него: размышления над причинами покалечили бы его рассудок столь же безжалостно, как мина — правую ногу Конклина. Об Алексе он старался не думать: в их отношениях слишком многое было неопределенно, и говорить о том, куда приведет их встреча — к совместной ли борьбе или в тупик — пока что не имело смысла. Правда, из этого вовсе не следовало, что Дэвид не знал, как вести себя с Конклином. Относительно бывшего своего противника он уже вынес окончательный, не подлежащий пересмотру вердикт: помощника лучше, чем Конклин, ему не найти. Искусный стратег, Алекс тщательнейшим образом обдумывал каждый шаг и заранее предугадывал все его возможные последствия.

Звонить Конклину Дэвид не мог. Когда они расставались, Алекс предупредил его, что не успеет он войти в кабинет руководителя службы безопасности при Госдепартаменте, как оттуда немедленно позвонят куда положено и оба его секретных телефона — один в Лэнгли, другой у него на квартире — тут же будут поставлены на прослушивание.

Опасаясь, как бы его не задержали на работе, Конклин решил не ходить сегодня на службу. С Дэвидом же он встретится уже в аэропорту, за полчаса до его отлета в Гонконг.

— Ты уверен, что за тобой нет слежки? — спросил он Уэбба. — А я вот нет. Они уже ввели тебя в свою программу, и, когда кто-то сидит у коммутатора, он не сводит глаз с нужного номера.

— Может, перейдешь на английский? Или на мандаринское наречие? Я немного знаю и то и другое. Зато в той белиберде, которую ты несешь, разобраться не могу.

— Поставить микрофон под твою кровать — пара пустяков для них. Надеюсь, ты и сам догадываешься об этом.

Воспользовавшись тем, что никаких контактов до встречи в здании аэропорта Даллеса не планировалось, Дэвид отправился в специализированный магазин на Вайоминг-авеню и сейчас стоял у кассы. Чтобы не таскать за собой чемодан, он решил купить большую легкую сумку, куда переложил лишь кое-что из своей одежды: громоздкая кладь доставляет уйму хлопот, и, кроме того, есть немалый риск, что после посадки ему придется потерять Бог знает сколько времени, прежде чем он получит в багажном отделении свои вещи. И уж конечно крайне глупо брать с собой здоровенный чемодан на колесиках, если не желаешь привлекать к себе внимания остальных пассажиров, летящих, как и он, вторым классом.

Купить все, что ему вдруг понадобится потом, он сможет практически в любом месте, куда занесет его судьба. Для этого надо только заблаговременно запастись деньгами, и немалыми: они всегда пригодятся. Руководствуясь этим соображением, он вознамерился посетить расположенный на Четырнадцатой улице банк.

За год до этого, пока правительственные эксперты выясняли, что же все-таки сохранила его память, Мари быстренько, не извещая никого о том, изъяла вклады Дэвида в цюрихском банке «Гемайншафт», а также и депозиты на имя Джейсона Борна, которые хранились в Париже. Деньги она отправила телеграфом на Каймановы острова[35], одному канадскому банкиру, которого знала, и открыла там секретный счет. Оценив ущерб, причиненный ее мужу официальным Вашингтоном, по вине которого он перенес неисчислимые физические страдания, чуть было не потерял рассудок и не лишился жизни, поскольку все остались глухи к его зову о помощи, она легко взяла на мушку правительство. Если бы Дэвид решил обратиться в суд, — а как бы то ни было, он мог всегда это сделать, — любой сообразительный адвокат согласился бы поддержать иск по возмещению убытков на сумму десять миллионов долларов, чтобы получить за это дело свои пять процентов.

На заседании государственной комиссии Мари поделилась своими мыслями относительно правомочности ее деяний с нервничавшим все время заместителем директора Центрального разведывательного управления. Она не оспаривала того, что государству не хватает фондов, а просто заметила, что, работая в финансовой сфере, пришла в ужас, когда узнала, что заработанные тяжким трудом доллары американских налогоплательщиков столь слабо защищены от расхитителей. Свои критические замечания в адрес системы она высказала хотя и в шокирующей манере, но спокойным голосом, — правда, ее глаза говорили куда больше слов. В общем, леди оказалась очень умным и сильным противником, и ее доводы возымели действие. Наиболее осторожные и мудрые члены этого синедриона[36] увидели логику в ее рассуждениях и прекратили спор. А присвоенные ею средства укрыли среди сверхсекретных ассигнований на непредвиденные расходы.

Когда требовались дополнительные деньги — на путешествие, машину или оплату жилья, — Мари и Дэвид звонили своему банкиру на Каймановы острова, и тот переводил по телеграфу требуемую сумму в один из полусотни банков, осуществляющих взаимные расчеты в Европе, США, на островах Тихого океана и на Дальнем Востоке.

Из автомата на Вайоминг-авеню Уэбб позвонил дружески расположенному к нему банкиру и слегка удивил того размером денежной суммы, в которой он нуждался непосредственно сейчас, и той, которую хотел получить в Гонконге. Баланс бесподобен: расходы на осуществление соответствующих банковских операций — менее восьми долларов, а изымаемая сумма — свыше полумиллиона.

— Надеюсь, мой дорогой друг — гениальная, бесподобная Мари — одобряет вашу просьбу, Дэвид?

— Она сама попросила меня позвонить вам. Сказала, что ей недосуг заниматься подобными делами.

— Как это на нее похоже! Позвольте же довести до вашего сведения, что за рубежом вы смогли бы воспользоваться услугами следующих банков…

В банк на Четырнадцатой улице Уэбб вошел через дверь из толстого стекла. Проведя там двадцать утомительных минут с вице-президентом банка, старавшимся изо всех сил стать закадычным его другом, он вышел из этого учреждения с пятьюдесятью тысячами долларов: сорок тысяч — банкнотами достоинством в пятьсот долларов, остальные — купюрами поменьше. Затем он окликнул такси, и его доставили в Северо-восточный округ, туда, где находилась квартира человека, которого он знал во времена Джейсона Борна и который, участвуя в разработанной группой «Тредстоун-71» операции Госдепартамента, проделал экстраординарную работу. Это был седой негр, служивший шофером такси до того самого дня, когда какой-то пассажир позабыл в его машине камеру «Хассельблад», так и оставшуюся невостребованной. Это случилось много лет тому назад, с тех пор шофер перепробовал много занятий, пока не нашел своего настоящего призвания: он оказался гениальным мастером по подделке документов. Основными видами его подпольной продукции являлись паспорта, водительские права с фотографиями и удостоверения для тех, кто вошел в конфликт с законом, главным образом для уголовников. Дэвид забыл имя этого искусника и лишь под гипнозом у Панова вспомнил его, — невероятно, но звали талантливого самоучку Кактусом! Мо тотчас вызвал в Вирджинию фотографа, чтобы дать толчок памяти Уэбба. В глазах старого негра сквозили теплота и сочувствие, когда он впервые встретился с Дэвидом после долгой разлуки, и, хотя подобные вещи не были приняты в больнице, испросил у Панова позволения посещать бывшего товарища своего раз в неделю.

— Зачем, Кактус? — поинтересовался врач.

— У него неприятности, сэр. Я предвидел это еще пару лет назад, словно через лупу разглядел предвестники недуга. Что-то у него не так, но все равно парень он славный. Я мог бы с ним поболтать. Мне он нравится, сэр.

— Приходи, когда захочешь, Кактус, но брось, пожалуйста, называть меня сэром. Предоставь-ка лучше мне подобную привилегию — величать тебя так.

— Боже мой, как меняются времена! Я, бывает, назову одного из внуков хорошим негром, так он грозится мне голову проломить.

— И проломит, сэр!

Выйдя из такси, Уэбб попросил шофера подождать, но тот отказался. Дэвид оставил ему немного чаевых и направился по мощеной дорожке с пробившейся между плитами травой к старому дому, напоминающему ему чем-то другой, в штате Мэн, — слишком большой, слишком ветхий, нуждающийся в ремонте. Они с Мари решили купить этот дом на побережье лишь спустя год после прибытия на новое место: только что назначенному адъюнкт-профессором преподавателю поселиться в самом дорогом районе сразу по приезде было бы просто неприлично.

Он позвонил.

Дверь отворилась, и Кактус, щурясь из-под зеленого козырька, поздоровался с ним так буднично, словно они виделись несколько дней назад.

— Дэвид, у твоей машины откидывается верх?

— У меня нет ни своей машины, ни такси: шофер не захотел подождать.

— Должно быть, наслушался всех этих сплетен, которые распространяют фашистские газетенки. Подонки и меня достали: три залпа по окнам… Входи же. Я соскучился по тебе. Почему не позвонил мне, старина?

— Твой номер не значится в телефонной книге, Кактус.

— Наверное, по недосмотру.

Они поболтали несколько минут о том о сем у Кактуса на кухне. Для специалиста-фотографа и этого времени оказалось достаточно, чтобы он понял: Уэбб спешит! Старик провел Дэвида к себе в студию, разместил под лампой три паспорта Уэбба, внимательно Их рассмотрел и попросил клиента сесть напротив объектива камеры.

— Сделаем пепельные волосы, но не такие светлые, какие они у тебя были после Парижа: пепельный цвет меняется в зависимости от освещения. Снимки на паспортах будут выглядеть по-разному, хотя и сохранят определенное сходство изображенных на них лиц… Не касайся бровей, я сам ими займусь.

— А как быть с глазами? — спросил Дэвид.

— Времени, чтобы изготовить такие же фантастические линзы, какие тебе делали раньше, у нас нет, так что обойдемся без них. Вот обычные очки с подцвеченными призмами в нужных местах. У тебя будут голубые, карие или черные испанские глаза, — короче, какие пожелаешь.

— Я беру все три пары, — решил Уэбб.

— Они дорогие, Дэвид, и платить надо наличными.

— У меня есть деньги.

— Не сори ими.

— Теперь очередь за волосами. Кто нам поможет?

— Это по нашей же улице. Моя приятельница, — у нее был свой парфюмерный магазин, пока полиция не проверила верхние комнаты, — великолепно работает! Пошли, я провожу тебя.

Через час Уэбб встал из-под фена в маленькой, хорошо освещенной квадратной комнате и, смотрясь в большое зеркало, ознакомился с результатами. Хозяйка этого необычного салона красоты, маленькая черная леди с абсолютно седыми волосами и оценивающим взглядом, стояла рядом.

— Это вы и не вы, — произнесла она, кивнула и принялась покачивать головой из стороны в сторону. — Великолепная работа, должна вам сказать!

Безусловно, подумал Дэвид, рассматривая себя в зеркале. Его темные волосы не только стали намного светлее, но и подчеркивали цвет лица. Кроме того, они казались более тонкими, ухоженными и одновременно такими обычными, — растрепанными ветром, говоря рекламным стилем. Человек, на которого он смотрел, был в одно и то же время и им самим и кем-то еще, очень на него похожим, но все-таки другим.

— Согласен с вами, — сказал Уэбб мастерице. — Действительно хорошо. Сколько я вам должен?

— Триста долларов, — ответила женщина просто. — Разумеется, это не только за работу, но и за пять пакетов с изготовленным по заказу порошком для мытья волос и за обязательство здесь, у себя в Вашингтоне, держать язык за зубами. Порошка, который я дам вам сейчас вместе с инструкцией по его употреблению, хватит на пару месяцев, помалкивать же мы будем до конца дней своих.

— Вы очень добры! — Дэвид полез в карман за кожаным бумажником, отсчитал деньги и протянул ей. — Кактус сказал, что вы позовете его, когда мы закончим.

— Нет необходимости: он ждет внизу, в зале.

— В зале?

— О, это прихожая с диванчиком и торшером, но мне так нравится называть прихожую залом! Это очень красиво звучит, не правда ли?

Фотографирование шло быстро, но с небольшими перерывами, во время которых Кактус с помощью зубной щетки и пульверизатора менял Дэвиду форму бровей, заставлял его натягивать на себя новую рубашку или куртку, — у Кактуса был гардероб, которому мог бы позавидовать владелец любого магазина готовой одежды, — и примерял ему поочередно разные очки — в черепаховой или стальной оправе, превращавшие светло-карие глаза клиента то в голубые, то в темно-карие.

Затем мастер наклеил снимки на место и под большим увеличительным стеклом проштамповал их печатью Госдепартамента, изготовленной Кактусом собственноручно.

— Ни один таможенник к ним не прицепится, — уверенно заявил Кактус, протягивая Дэвиду три паспорта для оценки.

— Печати производят впечатление подлинных. Они еще лучше, чем прежде.

— Я поработал со штемпелем. Проще говоря, нанес пару-другую трещин, чтобы печати выглядели так, будто их поставили давно уже бывшим в работе штампом.

— Умопомрачительная работа, старый приятель!.. Такой старый, что я даже вспомнить не могу, как давно мы знакомы! Сколько я тебе должен?

— Ах, черт, не знаю даже! Работа пустяковая, но у меня был такой трудный год со всеми этими заварушками…

— Сколько же все-таки?

— А сколько тебя не разорит! Кто там знает, в какой ты сейчас ситуации, во всяком случае, прикидываю я, дядя Сэм не зачислил тебя на довольствие.

— У меня сейчас полный порядок!

— Ну что ж, тем лучше! Пятьсот будет как раз.

— Вызови такси, ладно?

— Придется долго ждать, да и неизвестно еще, появится ли вообще здесь такси или нет. Тут рядом мой внук с машиной, он и отвезет тебя куда надо. Он похож на меня, лишних вопросов не задает. Ты ведь торопишься, Дэвид, я чувствую. Идем, провожу тебя.

— Спасибо. Деньги я оставлю на столе.

— Хорошо.

Стоя спиной к Кактусу, Дэвид вынул деньги из кармана, отсчитал шесть банкнот по пятьсот долларов каждая и положил их на стол — туда, где потемнее: паспорта по тысяче долларов за штуку — это же просто подарок, но старый друг мог и обидеться, заметив, что Дэвид оставил намного больше названной им суммы.

За несколько кварталов от отеля, у забитого транспортом перекрестка Дэвид решил выйти из машины, дабы не компрометировать внука Кактуса. Юноша был студентом-старшекурсником, и, хотя не вызывало сомнений, что деда он обожает, очевидно было и другое: ему не хотелось бы иметь никакого отношения к занятиям старика.

— Пожалуй, здесь мы расстанемся, — сказал Дэвид, когда машина застряла в пробке. — Пройдусь немного пешком.

— Спасибо, — ответил молодой негр. Его голос звучал приятно и спокойно, в умных глазах читалось облегчение. — Я ценю это.

Уэбб посмотрел на него:

— Почему вы мне помогли? Предполагаю, что будущий юрист должен все время держать ухо востро с таким человеком, как Кактус.

— Вы не ошиблись. Но это замечательный старик, он очень много сделал для меня. Кроме того, сказал мне кое-что. Намекнул, что встреча с вами — большая удача для меня и что через много лет он, возможно, расскажет, кого я подвез в машине.

— Надеюсь, я смогу навестить вас снова значительно раньше и сам рассказать о себе. Удачей нашу встречу считать не стоит, но поведать вам одну историю, достойную того, чтобы ее описали в юридической литературе, я все же сумею. Всего доброго!

Вернувшись в номер, Дэвид пробежал глазами последний исписанный им листок, хотя мог бы и не делать этого: текст он знал наизусть. Это был список неотложных текущих дел. Согласно ему Уэбб должен был, в частности, отобрать немного одежды, упаковать ее в только что купленную сумку и избавиться от остальных вещей, включая пару пистолетов, которые он в ярости прихватил с собою из штата Мэн. Одно дело — разобрать оружие, завернуть в фольгу его детали и положить в чемодан, совсем другое — пронести его через пост электронной проверки. Пистолеты конечно же обнаружат. А сам он будет опознан.

Из этого вытекает, что ему надо будет сейчас незаметно выбросить в водосточный люк на улице и оружие в разобранном виде, и обоймы с патронами. А когда он окажется в Гонконге, то сможет купить все, что угодно: там этого добра навалом.

Кроме того, как ни тяжело ему это и мучительно, он обязан был заставить себя сесть и заново обдумать все, что было сказано Эдвардом Мак-Эллистером тем ранним вечером в штате Мэн. Все, что говорилось. Особое внимание следовало обратить на слова Мари, Что-то в той напряженной атмосфере недоверия и противостояния ускользнуло от Дэвида. Он чувствовал это, но что упустил, не знал.

Уэбб посмотрел на ручные часы. Было три часа тридцать семь минут. Время бежало быстро, усиливая с каждым часом то нервозное состояние, в котором он пребывал.

Он должен выдержать все, что ни выпадет на его долю!.. О Боже, где ты, Мари?

Конклин поставил стакан с имбирным пивом на грязную, всю в царапинах стойку бара в подозрительном заведении на Девятой улице. Он был его постоянным клиентом по одной простой причине: никто из его окружения — ни товарищи по работе, ни соседи по дому, о коих можно было бы, впрочем, и не упоминать, — никогда бы не решился войти сюда через эту грязную стеклянную дверь, и данное обстоятельство вызывало у него ощущение свободы. Здешние завсегдатаи принимали за своего этого калеку, который еще у входа снимал галстук и, хромая, шел к высокому стулу у разливного автомата в дальнем конце стойки, где всегда его ждал стакан, наполненный виски. Бармен, он же — владелец бара, не возражал против того, что Алексу звонили по телефону, установленному в древней, сохранившейся со старых времен будке, притулившейся к стене. Это и был его сверхсекретный телефон.

Вот и теперь аппарат зазвонил.

Конклин, хромая, проковылял к будке, вошел туда и, закрыв за собою дверь, снял трубку.

— Это «Тредстоун»? — поинтересовался мужской голос со странным акцентом.

— Нет, но я там бывал. А вы?

— Чего не было, того не было. Но я ознакомился с досье — на всех, кто был связан с той операцией.

Голос, подумал Алекс. Как же Уэбб описывал его? Манеру говорить? Кажется, он отмечал свойственный англичанам акцент. Утонченную речь, модуляции, типичные для жителей атлантического побережья. Несомненно, это тот человек. В общем, гномы сработали, движение началось. Кто-то, видать, перетрусил.

— Тогда, уверен я, вы крепко запомнили все, что я написал, — произнес вслух Конклин. — Ведь я был один из участников этой операции и, ничего не скрывая, рассказал обо всем, что касалось ее. Мною подробнейшим образом были изложены факты, перечислены имена, проанализированы допущенные нами промахи… Среди моих записей — и та история, которую я услышал от Уэбба прошлой ночью.

— По-видимому, при определенных условиях, если случится вдруг нечто экстраординарное, — например, возникнут какие-то осложнения, — ваш пухлый отчет будет направлен в один из подкомитетов сената или же попадет прямо в пасть псов из конгресса. Скажите, я прав?

— Да. Рад, что мы понимаем друг друга.

— Это вам ничего не дает, — заметил снисходительно незнакомец.

— Если даже и возникнут какие-то осложнения, как вы изволили выразиться, мне все равно ничто не грозит, не так ли?

— Вы на пороге отставки: слишком много пьете.

— Не всегда. Хотя человеку моих лет и моей профессии нетрудно найти повод выпить. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Оставим это. Перейдем к делу.

— Это станет возможным только после того, как вы выскажетесь яснее. «Тредстоун» замешана в самых разных делах. Нужно уточнить, что именно интересует вас.

— «Медуза».

— Это — более определенно. Но все же недостаточно конкретно.

— Прекрасно! Так вот, мне хотелось бы узнать поподробнее о том, как был создан образ Джейсона Борна. А заодно и о Монахе.

— Теплее!

— Интересуют меня и пропавшие деньги — не вошедшие ни в один из отчетов и потерянные навсегда для казны. Речь идет, согласно оценке, приблизительно о пяти миллионах долларов. Их изъяли из банков Цюриха, Парижа и нескольких городов на Дальнем Востоке.

— В связи с этим ходило немало слухов. Конкретных же фактов у меня нет.

— Я представлю их вам. Вот кое-что из этой области: ликвидация Джейсона Борна. Дата — двадцать третье мая, место действия — Тамкуан… И в тот же день в Нью-Йорке, год спустя, предпринимается попытка убить еще одного человека. В данном случае события разворачивались на Семьдесят первой улице в здании «Тредстоун».

Конклин прикрыл глаза и глубоко вздохнул, чувствуя, что в горле у него пересохло. Но он тут же взял себя в руки.

— Вижу, вы действительно в курсе, — произнес он ровным тоном. — Но кто вы?

— Я не могу вам назвать свое имя.

— Ну а что еще вы можете мне сказать?

— То, что я могу сказать вам, выражается тремя словами: прочь с дороги!

— Уж не думаете ли вы, что я так и поступлю?

— А вам ничего другого и не остается. — Голос незнакомца звучал четко. — Борн нужен там, куда он и направляется.

— Борн? — Алекс уставился на трубку.

— Да, Джейсон Борн. Его нельзя было завербовать нормальным путем. И мы оба знаем это.

— Из-за этого-то вы выкрали его жену? Твари проклятые!

— Ей не причинят вреда.

— Вы не можете этого гарантировать! Ситуация вами не контролируется. Исполнителей вашего плана вы наняли через вторые, а то и третьи руки. И, если я знаю свое дело, — а я его знаю, — им заплатили заочно, не вступая с ними в контакт, чтобы вас не засекли ненароком. Вы не имеете ни малейшего представления о том, кто они… Боже мой, вы бы не позвонили мне, если бы знали их! Сумей вы до них добраться и все проверить, вы бы не говорили со мной!

— Значит, мы оба лжем, разве не так, мистер Конклин? — произнес вежливо незнакомец после короткой паузы. — Женщина не совершала побега, не звонила Уэббу — ничего этого не было. Просто вы решили прозондировать почву, то же сделал и я. А в итоге мы оба остались при своих.

— Вы — барракуда[37], мистер Инкогнито!

— Вы сами когда-то находились в том же положении, что и я — сейчас. Вспомните-ка Дэвида Уэбба… Ну, что же вы теперь мне скажете?

Алекс снова почувствовал сухость в горле, к которой прибавилась и острая боль в груди.

— Вы потеряли с ними связь, разве не так? — прошептал он.

— Но не навсегда, всего лишь на сорок восемь часов, — осторожно, как бы оправдываясь, проговорил незнакомец.

— Если бы так! Вы готовы кишки себе вывернуть, чтобы только их обнаружить. Пытались связаться с вербовщиками, которые подобрали вам исполнителей, а тех уж и след простыл. Боже, события развиваются вовсе не так, как хотелось бы вам. И впрямь лопнула нить. Кто-то вмешался в ваши планы, а вы даже не знаете кто! Он начал игру в соответствии с вашим замыслом, но осуществлять его решил сам!

— Подключена вся разведывательная сеть, — произнес человек с запоминающимся голосом, но уже не столь убежденно. — Лучшие специалисты прочесывают каждый участок.

— Включая Мак-Эллистера?.. И где? В Коулуне? В Гонконге?

— Вы и это знаете?

— Да.

— Мак-Эллистер — идиот, но с делом справляется неплохо. Он действительно там. Мы не паникуем. Мы все исправим.

— Что исправите? — спросил Алекс, наливаясь злостью. — Товар назад вернете? Ваши планы рухнули! В игру вступил кто-то еще. И ему ни к чему возвращать вам товар. На вашей совести — смерть жены Уэбба, мистер Инкогнито! Вы хоть понимаете, что натворили, черт вас побери?!

— Мы хотели лишь, чтобы он снова был там, — ответил незнакомец, защищаясь. — Ему бы объяснили, что и как, показали все. Неужто не ясно, он нужен нам! — И добавил, уже более спокойно: — По сведениям, которыми мы располагаем, особых причин для беспокойства нет. Просто в этой части света очень ненадежные средства связи.

— В делах такого, рода сплошь и рядом ссылаются на это.

— И не только такого рода, мистер Конклин… Что вы скажете, если я предложу вам поговорить откровенно, ничего не тая? Вы тот, с кем хотелось бы мне обсудить кое-какие проблемы: ведь у вас, как известно нам, солидная репутация.

— Была солидная, мистер Инкогнито.

— Репутацию нельзя ни отнять, ни предать забвению. Ее можно только подтвердить или подорвать, что тоже случается, конечно.

— Слова ваши мало что стоят, о чем вы и сами знаете.

— В данном случае я прав: вы действительно были одним из лучших сотрудников разведки. Итак, что вы хотели бы сказать мне?

Алекс покачал головой. Воздух в будке был спертым, шум за ее дверцей, в баре сомнительной репутации на Девятой улице, становился все сильнее.

— То, что я говорил уже: кто-то разгадал ваши планы — относительно Уэбба — и решил перехватить инициативу.

— Господи, но почему?

— Потому, что ему, кто бы он там ни был, Джейсон Борн нужен больше, чем вам, — ответил Алекс и повесил трубку.

Было шесть часов двадцать восемь минут, когда Конклин вошел в здание аэропорта Даллеса. Он ждал в такси, пока Дэвид не вышел из отеля, а затем, дав соответствующие указания водителю, поехал за ним. Он оказался прав, но делиться своим наблюдениями с Дэвидом не собирался. Два серых «плимута» сели на хвост такси Дэвида и, сменяя друг друга, неотступно следовали за ним. Чему быть, того не миновать. Возможно, его, Конклина, и повесят, а может, и на сей раз пронесет. Люди из Госдепартамента ведут себя довольно глупо, подумал он, записывая номера машин.

Уэбба в здании аэропорта он обнаружил в темной глубине телефонной будки.

— Это ты, если не ошибаюсь? — спросил Алекс, перетаскивая через порожек искалеченную ногу. — Блондинам что, и впрямь веселее живется?

— В Париже это сработало. Ну как, что ты узнал?

— Только то, что под камнями копошатся слизни. Они никак не могут вылезти из-под них. А если бы и выбрались, солнечный свет едва ли пришелся бы им по нутру.

— Свет обычно все проясняет, а ты темнишь. Хватит трепаться, Алекс: через несколько минут я должен быть у пропускного поста.

— Короче, они ставили своей целью затащить тебя в Коулун. Их план был основан на прежнем опыте…

— Это можно и пропустить, — прервал Конклина Дэвид. — Главное сейчас — это понять, для чего они заварили всю эту кашу.

— Тот человек сказал, что ты им нужен, — не ты, Уэбб, а Борн.

— Почему же они утверждают, будто Борн уже там? Я передаю тебе слова Мак-Эллистера. Кстати, он участвует в этом деле?

— Нет, таких сведений наш незнакомец мне не давал, но, возможно, я смогу сыграть на этом, чтобы надавить на них. Зато я услышал от него кое-что другое, Дэвид, о чем ты должен знать. Они никак не могут разыскать посредников, через которых осуществлялась вербовка исполнителей, и не имеют ни малейшего представления о том, кого именно им наняли и что вообще происходит. Они полагают, что оставаться в неведении будут недолго, но факт остается фактом: им неизвестно, где сейчас Мари. Кто-то еще, помимо них, хотел бы заманить тебя туда. Он-то и перехватил инициативу.

Уэбб поднес руку ко лбу, закрыл глаза, и по его щекам потекли тихие слезы.

— Они достали меня, Алекс! Я не помню, чтобы еще когда-то испытывал подобную боль! Я так люблю Мари! Она так нужна мне!

— Перестань хныкать! — прикрикнул на Дэвида Конклин. — Вчера ночью ты помог мне понять, что мои мозги еще стоят чего-то, чего о теле моем никак не скажешь. У тебя же в порядке и мозги и тело. Пусть же они послужат тебе!

— Но как?

— Стань оборотнем — тем, за кого они тебя принимают. Снова прими облик Джейсона Борна, как сделал ты это когда-то.

— Но с тех пор прошло столько времени…

— Ничего, ты еще сможешь справиться. Сыграй роль, которую они предложили тебе в задуманном ими спектакле.

— А что еще остается мне: выбора-то у меня нет, разве не так? Через громкоговорители в последний раз объявили посадку на рейс двадцать шесть, на Гонконг.

Седовласый Хевиленд положил трубку на рычаг, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Мак-Эллистера. Государственный советник стоял у большого глобуса, установленного на треножнике напротив книжного шкафа. Указательным пальцем он касался того места на модели земного шара, где располагался Южный Китай, но взгляд его был устремлен на посла.

— Все в порядке, — сказал дипломат. — Он на борту самолета, летит в Коулун.

— Господи, будь все оно проклято! — откликнулся Мак-Эллистер.

— Я полагаю, что это выход из того положения, в которое мы попали. Прежде чем возражать мне, обдумайте все те преимущества, которые дают нам столь неожиданные для нас изменения в ситуации. Мы свободны теперь, не отвечаем за дальнейшее развитие событий, поскольку отныне оно будет определяться не нами, а неизвестной нам организацией.

— А мы как же? Повторяю: будь все оно проклято, Господи!

— А известно ли Господу Богу, которого вы помянули, что ожидало бы нас в случае провала?

— Нам была предоставлена полная свобода действий. Единственным сдерживающим началом для нас служила наша мораль.

— При чем тут мораль, господин советник? Во имя высших целей можно пойти на все.

— Но как можно все же пренебречь судьбой живого существа — человека, которым мы манипулируем, вновь возвращая его в страшный мир ночных кошмаров? Кто дал нам такое право?

— У нас не было выбора. Он сможет сделать то, с чем никому другому не справиться, только в том случае, если увидит в этом какой-то смысл для себя.

Мак-Эллистер крутанул глобус, и тот вращался все то время, что советник шел к столу.

— Возможно, я не должен был бы этого говорить и все же скажу, — произнес он, стоя напротив Раймонда Хевиленда. — Вы самый безнравственный человек, которого я когда-либо встречал.

— Вы заблуждаетесь, господин советник. Есть одно обстоятельство, которое перевешивает все грехи, когда-либо совершенные мною. Я ни перед чем не остановлюсь, готов пойти на любую подлость, лишь бы эта планета не взлетела на воздух вместе со всеми нами, включая и некоего Дэвида Уэбба, которого в тех краях, куда я хотел бы завлечь его вновь, знают как Джейсона Борна.

Глава 8

Над гаванью Виктория прозрачной вуалью вздымался туман, когда огромный реактивный самолет делал круг для захода на посадку в аэропорту Кай-Так. Ровная, без разрывов, утренняя дымка сулила колонии высокую влажность. Внизу, там, где простиралась водная гладь, среди стоявших на рейде грузовых судов мирно покачивались джонки и сампаны, неспешно скользили кургузые баржи, ползли, пыхтя, многоярусные паромы и резво неслись редкие патрульные катера. На острове Гонконг, словно гипсовые великаны, поднявшиеся над туманом, чтобы отразить от себя пробившиеся из-за горизонта первые лучи утреннего солнца, вздымались ввысь сомкнутыми рядами гигантские небоскребы.

Созерцая открывавшийся взорам авиапассажиров пейзаж, Уэбб, так и не сняв нервное напряжение, предавался мрачным мыслям о том, что ждет его впереди. Где-то там, на этой ввергнутой в круговерть суеты перенаселенной сверх всякой меры земле, находилась Мари, и как ни мучительно было думать об этом, но факт остается фактом.

Однако и в сей отнюдь не радостный час давал знать о себе сидевший в Уэббе ученый. Несмотря на терзавшие его горестные думы, он вглядывался в расстилавшийся под крылом воздушного лайнера край с сосредоточенным вниманием исследователя, пытающегося получше рассмотреть в матовые линзы микроскопа заинтересовавший его предмет, который мог бы в случае удачи дать пищу для размышлений и стать объектом дальнейших научных поисков. То, что видел Уэбб, было знакомо ему и незнакомо, и это сбивало его с толку и внушало страх.

Во время психотерапевтического лечения у Панова в штате Вирджиния Дэвид прочитал и перечитал сотни туристских проспектов и иллюстрированных буклетов, описывавших все те места, где, судя по слухам, оставил свой кровавый след мифический Джейсон Борн. Это было утомительное, подчас вызывавшее болезненные ассоциации занятие, призванное помочь Уэббу осознать собственное «я». Но результат был налицо: все чаще мозг его озаряли молниеносные вспышки воспоминаний, правда пока что носивших фрагментарный характер. Многое возникавшее в памяти было недоступно пониманию Уэбба. Но порой прошлое одаряло Дэвида и до удивления ясными, четкими образами — продуктом его собственного сознания, не имевшим никакого отношения к туристической рекламе.

Как только что говорилось выше, многое из того, что он видел сейчас, Уэбб уже знал, но откуда и как — не понимал. Не желая ломать голову над этой загадкой, он отвернулся от иллюминатора и сосредоточился на предстоящем дне.

Еще находясь в аэропорту Даллеса, он на имя некоего Джеймса Ховарда Крюэ, владельца роскошного голубого паспорта, забронировал в коулунском отеле «Риджент» номер на неделю. Делая заказ, Уэбб заявил:

— Надеюсь, вы не забыли о достигнутой между нами договоренности предоставлять сотрудникам нашей фирмы номер люкс шестьсот девяносто, если он только свободен. Когда я прибуду, вы знаете, хотя, понятно, никто не может гарантировать, что рейс не отменят внезапно по тем или иным причинам.

Дэвид не сомневался в том, что номер люкс к его приезду будет свободен. Так что ему останется лишь выяснить, кто проживал там до него. Это стало бы первым шагом его на пути к Мари. И еще он должен был приобрести кое-что — до визита в гостиницу или после него, не имело значения. Что-то он сразу же сможет купить, а за чем-то придется побегать. Но нет ничего, чего не достал бы он за доллары: это же все-таки был Гонконг! Хотя здесь, в этой одной из немногих сохранившихся на нашей планете колоний, выработавшей собственные приемы и методы выживания в условиях ожесточеннейшей конкурентной схватки, и уживались мирно, как и положено в цивилизованном мире, самые различные религии, верховным божеством, которому поклонялись все — и верующие и неверующие, — являлись тут все же деньги. Не будь их, как заметила когда-то Мари, не было бы и Гонконга.

Прохладное утро было насыщено испарениями толпами устремившихся на работу людей, что, как ни удивительно это, неприятных ощущений не вызывало. Обочины мостовых усердно поливались из шлангов, с сохнувших под лучами солнца тротуаров поднимался пар. Воздух в узких улочках был пронизан исходившим от тележек разносчиков тонким ароматом обжаренных в масле трав, а из крохотных придорожных лавчонок неслись хриплые зазывные крики. С каждой минутой шум нарастал. Все яснее слышались громкие возгласы местных негоциантов, настойчиво требовавших к себе внимания и призывавших если уж не купить, то хотя бы поторговаться с ними. В общем, все как всегда. А иначе и быть не могло, поскольку основное содержание жизни в Гонконге сводилось к борьбе за выживание: трудись не щадя себя или протягивай с голоду ноги. Адам Смит, как безнадежно устаревший, давно уже выброшен здесь на свалку. И действительно, разве смог бы он представить себе, чтобы где-то вдруг насмехались над теми законами и правопорядком, без коих свободная экономика просто немыслима? С ума посходил этот край. Гонконг — он и есть Гонконг!

Привычно, словно не раз уже проделывал это, Дэвид поднял руку, подзывая такси. Он многое узнавал и из того, что созерцал уже тут, на земле: и двери аэровокзала, к которым направился после продолжительного и нудного досмотра в таможне, и улицы, по которым его вез шофер. Узнавал, а не припоминал, что было странно и необъяснимо. И, хотя Уэбб не без удовольствия сознавал, что немало из встречавшегося ему по пути он знал и прежде, кроющаяся за всем этим какая-то тайна пугала его. Ощущая раздвоение своей личности, он как бы взирал со стороны на некое подобие кукольного театра, представляя себя то в роли марионетки, то в образе постановщика. Но кем он был на самом деле, куклой или кукловодом, — этого Дэвид не знал.

— Произошло недоразумение, — говорил Дэвид клерку, стоявшему за овальной мраморной стойкой в центре холла гостиницы «Риджент». — Мне не нужен номер люкс. Я предпочел бы что-нибудь попроще. Скажем, одноместный или, в крайнем случае, двухместный номер.

— Но этот номер забронирован специально для вас, мистер Крюэ! — возразил озадаченно клерк, обращаясь к Уэббу по имени, проставленному в фальшивом паспорте.

— Скажите, а с кем вы договаривались о резервировании именно этого номера мне?

Молодой азиат взглянул на подпись в отпечатанном на компьютере бланке заказа:

— Заявка заверена помощником управляющего господином Ляном.

— Тогда, судя по всему, мне следует связаться непосредственно с господином Ляном, не так ли?

— Боюсь, что да. Но я не уверен, что у нас имеются еще свободные номера.

— Понятно. Ну что ж, в таком случае поищу другую гостиницу.

— Вы для нас — очень важный гость, сэр! А посему я схожу и поговорю с господином Ляном.

Уэбб кивнул. Клерк с бланком заказа в руке нырнул в левом дальнем углу под стойку и, прокладывая ловко путь сквозь толпу, исчез за дверью позади конторки консьержа.

Оставшись один, Дэвид оглядел богато убранный, с мраморным полом холл. С одной стороны к залу примыкал просторный двор с весело бившими фонтанами, а с другой — за элегантными стеклянными дверями и полукружием высоких окон — простиралась гавань Виктория. Открывавшаяся из холла панорама производила гипнотизирующее воздействие на каждого, кто любовался ею. И туристы, и коммерсанты, занявшие чуть ли не все во множестве расставленные в зале миниатюрные столики и кожаные диванчики, между которыми юрко сновали официанты и официантки, облаченные в униформу, с интересом разглядывали торговую гавань и просматривавшиеся за нею неровные очертания острова Гонконг. Уэбб не раз наслаждался созерцанием чарующего душу морского пейзажа, но только не отсюда: в этой экстра-класса гостинице он был впервые — во всяком случае, ничто из того, что он видел теперь, не вызывало у него ни малейших воспоминаний.

Клерк появился в зале в сопровождении следовавшего в нескольких шагах от него азиата средних лет, — очевидно, это и был помощник управляющего отелем «Риджент» господин Лян. Поднырнув под стойку, молодой человек занял прежнюю позицию и, широко, насколько это только возможно, раскрыв глаза, услужливо заглядывал Дэвиду в лицо в ожидании указаний, а секундой позже к ним подкатил представитель администрации отеля и отвесил, как и приличествовало случаю, поясной поклон.

— Мистер Лян, сэр, — пояснил клерк.

— Чем могу служить? — спросил помощник управляющего. — Не позволите ли вы мне сказать вам, что я имею удовольствие приветствовать в вашем лице нашего гостя?

Уэбб, улыбнувшись, покачал головой.

— Боюсь, что подобная возможность представится вам только в следующий раз, — произнес он мягко.

— Вас не устраивает забронированный номер, мистер Крюэ?

— Это не совсем так. При иных обстоятельствах он бы, я думаю, не вызвал с моей стороны никаких возражений. Но, как я уже сказал этому молодому человеку, в данный момент мне подошло бы что-то более скромное: одноместный или даже двухместный номер, но никак не номер люкс. Однако я понимаю, что других свободных номеров может и не быть.

— Но в полученной нами заявке упоминается именно этот номер — люкс шестьсот девяносто, сэр.

— Я понимаю вас и прошу извинения. По-видимому, это все дело рук одного из наших торговых партеров, не в меру ретивого. — Уэбб нахмурился было, но в следующий же миг вновь придал своему лицу дружелюбное выражение и вежливо спросил как бы мимоходом: — Кстати, а от кого вы приняли заявку? Я-то уж точно ее не давал.

— Вероятно, от кого-то из ваших компаньонов, — предположил Лян, пряча глаза.

— Если вы имеете в виду нашего торгового представителя, то это не так: его никто не уполномочивал заниматься гостиницей. Мало того, он сказал мне, что заботу обо мне проявила одна из здешних компаний. Мы, конечно, не сможем воспользоваться этой бронью, но я хотел бы знать, кто сделал нам такой щедрый подарок. Мистер Лян, поскольку заказ, скорее всего, был принят лично вами, вы, несомненно, смогли бы просветить меня на этот счет.

Взгляд Ляна стал еще более отстраненным. Он растерянно замигал.

Дэвиду все уже было ясно, но пьесу следовало доиграть до конца.

— Я думаю, дело обстояло несколько иначе. Вероятно, ко мне в кабинет пришел кто-то из наших служащих, — а служащих у нас очень и очень много, — и сообщил, сэр, что только что позвонили, мол, по телефону и попросили зарезервировать этот номер. У нас столько разных заказов, мы так загружены работой, что где мне помнить обо всех делах подобного рода!

— Но здесь существуют вполне определенные инструкции по оформлению заявок.

— Большинство наших клиентов — люди почтенные, а посему для нас достаточно и одного их слова по телефону.

— Гонконг изменился.

— И продолжает меняться, мистер Крюэ. Возможно, ваш благодетель сам захочет открыться вам. Было бы не совсем удобно лишать его этого удовольствия.

— У вас прекрасно развито чувство долга…

— Которое, естественно, строго пропорционально стоимости заказа, закодированной в кассовом компьютере, — закончил за Уэбба фразу Лян и попытался улыбнуться, но улыбка вышла неискренней.

— Ну, поскольку вы больше ничего не можете мне предложить, я сам позабочусь о себе. У меня есть друзья в «Пене», через улицу, — заявил Уэбб, имея в виду респектабельный отель «Пенинсула».

— В этом нет необходимости. Мы сможем внести изменения в заказ.

— Но ваш клерк сказал…

— Помощник управляющего «Риджентом», сэр, — я, а не он! — Лян быстро взглянул на молодого человека за стойкой.

— На моем дисплее видно, что свободных номеров нет, — запротестовал клерк.

— Успокойся! — Лян заулыбался — так же наигранно, как и прежде. Он понимал, что теперь, после сказанных им слов, ему придется все же предоставить этому американцу другой номер. — Этот парень так молод, — они все здесь молоды и неопытны! — но очень умен и очень усерден… У нас имеется несколько номеров в резерве на случай непредвиденных обстоятельств. — Он снова посмотрел на клерка и залопотал по-китайски, продолжая при этом улыбаться: — Тин, жуан-цзи!..[38]

Уэбб, стоя с невозмутимым видом, понимал все, что говорил помощник управляющего. А говорил он следующее:

— Послушай меня, жалкий цыпленок, не болтай лишнего в моем присутствии, если тебя не просят! Вылетишь отсюда как пробка, если это еще раз повторится! А теперь посели этого болвана в номер двести два. Он значится у нас как складское помещение, так что смени там табличку и сделай все прочее. — Помощник управляющего повернулся к Дэвиду, рот его еще сильнее растянулся в слащавой улыбке. — Это очень хороший номер с прекрасным видом на гавань, мистер Крюэ!

Проблема была решена, и победитель, — а им из схватки вышел Уэбб, — скрыл свое торжество выражением глубокой признательности.

— Я очень вам благодарен! — промолвил он, сверля взором расслабившегося вдруг Ляна. — Это избавит меня от необходимости обзванивать весь город в поисках пристанища. — Дэвид остановился, слегка приподняв правую руку, как это делает человек, выступающий перед публикой. Сейчас он применит один из приемов Джейсона Борна, ибо увидел, что подходящий момент привести в смятение своего собеседника уже наступил. Прерывая молчание, Уэбб произнес: — Когда вы говорили о номере с прекрасным видом, то вы, наверное, имели в виду ю хао цзинусэ де фан-цзянь[39], не так ли? Я правильно сказал по-китайски? Или мое знание этого языка совсем никуда не годится?

Помощник управляющего уставился ошалело на янки.

— Я бы не смог выразить это лучше, — тихо проронил он. — Клерк проследит за всем. Я рад, что вы останетесь у нас, мистер Крюэ!

— Радость должна измеряться тем, что доставляет нам ее, мистер Лян. Это то ли очень старая, то ли совсем новая китайская пословица — не помню точно.

— Думаю, это пословица новая, мистер Крюэ. Слишком уж энергично выражается заложенная в ней мысль, что противоречит принципу пассивного созерцания, являющемуся душой конфуцианства, как вы конечно же сами прекрасно знаете.

— Так что же, по-вашему, от подобных пословиц мало проку?

— Вы слишком быстро мыслите для меня, сэр! — Лян поклонился. — Если вам что-либо понадобится, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне в любое время суток.

— Думаю, вряд ли будет в этом необходимость, но благодарю вас. Честно говоря, полет был долгим и утомительным, поэтому я хотел бы попросить отключить на коммутаторе мой телефон до обеда.

— Да? — Лян явно растерялся. Чувствовалось, что он чего-то боится. — А вдруг кому-то понадобится срочно связаться с вами?

— Это исключено. А так как в люксе шестьсот девяносто меня не будет, из отеля могут просто ответить, что я еще не появлялся у вас. В общем, небольшая, но весьма правдоподобная ложь, согласны? Я ужасно устал. Благодарю вас, мистер Лян.

— Это я должен благодарить вас, мистер Крюэ! — Помощник управляющего опять поклонился, пытаясь поймать взгляд Уэбба. Но это ему не удалось, и он, нервно дернув головой, резко повернулся и направился в свой кабинет.

«Совершай то, чего никто не ожидает! Заставай врасплох врага, сбивай его с толку, выводи его из равновесия!»… Кто сказал это? Джейсон Борн? Или Александр Конклин?

— У вас чудесный номер, сэр! — объявил клерк, довольный тем, что успешно справился с порученным ему делом. — Он не может не понравиться вам!

— Мистер Лян очень гостеприимен, — ответил Дэвид. — Мне хотелось бы выразить искреннюю признательность и вам — за вашу помощь. — Уэбб вытащил кожаное портмоне, вынул не торопясь двадцатидолларовую купюру и протянул руку для рукопожатия. Банкнота исчезла. — Когда мистер Лян заканчивает сегодня работу?

Смущенный и вместе с тем вне себя от радости, молодой человек взглянул направо, потом налево и так, продолжая озираться по сторонам, заговорил отрывочными фразами:

— О!.. Вы очень добры, сэр!.. Это не обязательно, сэр!.. Но я благодарю вас, сэр!.. Мистер Лян уходит домой каждый день в пять часов… Я тоже ухожу в это время… Конечно, если этого потребует начальство, я задерживаюсь иногда, так как стараюсь делать для нашего отеля все, что в моих силах.

— Не сомневаюсь в этом, — откликнулся Уэбб. — Уверен, что все, за что ни возьметесь, вы делаете хорошо. А теперь мой ключ, пожалуйста. Из-за сбоев в расписании полетов багаж прибудет чуть позже.

— Ясно, сэр!

Сидя в кресле у окна с тонированными стеклами, Дэвид глядел через гавань на остров Гонконг. В памяти всплывали различные названия, тут же ассоциировавшиеся в его сознании с такими конкретными, визуально воспринимаемыми образами, как заливы Козуэй, Ванхай и Рипалс, Абердин, Мандарин и, наконец, исключительно четко вырисовывавшийся вдали пик Виктория, с которого открывался чудесный вид на всю территорию, занимаемую колонией. Потом он мысленно окинул взором толпы людей, запрудивших лабиринты разноцветных, нередко грязных улиц, холлы и лоджии в дорогих отелях, залитых мягким светом золоченых, филигранной работы люстр, где облаченные в элегантные костюмы последние отпрыски уходящей отсюда империи соседствовали без особой охоты с набиравшими силу китайскими предпринимателями: британской короне и новым деньгам приходилось как-то уживаться друг с другом…

По какой-то причине внимание Уэбба переключилось внезапно на перенаселенные, находящиеся в крайне запущенном состоянии улочки. Возникавшие в его воображении человеческие фигурки сновали взад-вперед по узким переулкам, проездам и тупикам, то и дело налетая на клетки и корзины, в которых хрипло кричали крохотные пичуги и извивались змеи самых различных размеров, — то был живой товар коробейников, стоявших на низших ступенях торговой иерархии этой страны. Мужчины и женщины всех возрастов, от детей до глубоких стариков, были одеты в лохмотья. Вверх, заполняя пространство между обветшалыми зданиями и приглушая свет в проемах между мрачными каменными стенами, почерневшими от времени и небрежного обращения, медленно поднимались тяжелые клубы дыма…

Он словно видел все это своими глазами, и то, что он видел, имело для него какое-то значение, но какое именно, он не понимал. Что-то, содержащее некую суть, неизменно ускользало от него. Отсутствие каких бы то ни было опорных точек буквально сводило его с ума.

Мари не было там, куда он заглядывал мысленным взором. Но он должен найти ее!

Охваченный безысходным чувством отчаяния, Уэбб вскочил с кресла. Ему хотелось удариться головой о стену, чтобы привести мысли в порядок, но он знал, что это не поможет. И ничто не помогло бы, разве что только время. Однако ждать Дэвид не мог. Ему необходимо было как можно быстрее разыскать Мари. Снова быть рядом с нею. И защитить ее, как она в свое время защитила его, поверив в него, когда сам он не верил в себя.

Проходя мимо зеркала над комодом, Уэбб увидел в нем свое изможденное, бледное лицо. Все ясно: пора уже было, не теряя зря времени, составить план действий и сразу же приступить к его осуществлению, но человеку, которого он видел в зеркале, это явно было бы не под силу. Ведь следовало ввести в игру буквально все, что он знал, когда выступал в роли Джейсона Борна, но потом подзабыл. Ему предстояло где-то внутри себя отыскать ускользавшее от него прошлое и довериться дремлющим в нем инстинктам.

Первый шаг он сделал. Несомненно, маневр, предпринятый им, был удачен. Так или иначе, но Лян непременно снабдит его информацией — скорее всего примитивнейшей. Но и с этого можно будет начать. Пренебрегать он не должен ничем: ни именем, сообщенным ему по секрету, ни указанным кем бы то ни было местом, ни возможностью вступления с кем-то в контакт: если даже сам по себе этот субъект и не представляет особого интереса, он может вывести на новые, уже имеющие значение связи. Какие бы сведения он ни добыл, действовать необходимо быстро и ловко, чтобы противник не успел принять ответные меры. И, если удастся вдруг кого-то прижать, почему бы не предложить этому типу самому выбирать один из двух вариантов: или служение верой и правдой тому, кто оказался удачливей, или смерть.

Уэбб понимал: осуществление столь обширной программы невозможно без тщательной подготовки, включавшей в себя и обеспечение операции соответствующим снаряжением. А где еще можно купить что угодно, как не в колонии, куда он и отправится скоро. Ну а пока ему захотелось посидеть часок на заднем сиденье автомобиля, просто глазея по сторонам и пытаясь извлечь, что возможно, из глубин своей поврежденной памяти.

Уэбб опустился на край кровати, поднял увесистый телефонный справочник в кожаном переплете и, открыв его, начал лихорадочно перелистывать большим пальцем страницы одну за другой. Наконец он нашел, что искал:

«Торговый центр „Новый мир“, этот величественный пятиэтажный комплекс, располагает широким ассортиментом высококачественных товаров со всех четырех сторон света»…

Превознесенный до небес комплекс соседствовал с отелем, и данное обстоятельство не ускользнуло от внимания Уэбба.

А еще чуть ниже он прочитал:

«Мы располагаем обширнейшим парком лимузинов. Имеющиеся в нашем распоряжении „даймлеры“ могут быть арендованы на час или на день как для деловой поездки, так и для осмотра достопримечательностей. Просьба по всем вопросам звонить консьержу. Номер телефона: 62…»

Лимузины доверяют лишь опытным шоферам, знающим любые закоулки и кратчайшие пути в Гонконге, Коулуне и на Новой территории и сведущим во многих других вопросах. Этим людям известны все ходы и выходы и сокрытое от постороннего взора подполье обслуживаемых ими городов. Если он не ошибается, — а инстинкт говорил ему, что он на верном пути, — то обращение в этот пункт автопроката поможет ему решить кое-какие проблемы. Например, он должен был купить пистолет. Или посетить расположенный в центральном районе Гонконга банк, связанный деловыми узами с родственным учреждением, находящимся в тысячах миль от него, на Каймановых островах. Там он подпишет все, что потребуется, и выйдет оттуда уже с чемоданом, набитым деньгами. Понятно, ни один здравомыслящий человек не станет таскать с собою подобную кладь ни в Гонконге, ни где-либо еще. Не станет таскать свои деньги повсюду и он, Уэбб. Он рассует их по разным местам, хранить же в банке не будет: доступ там к деньгам ограничен часами работы этого учреждения. Борн же знал: пообещай человеку жизнь, и он почти наверняка согласится сотрудничать с тобой, пообещай ему жизнь и кучу денег, и сработает кумулятивный эффект — он станет не просто служить тебе, а с рабской покорностью.

Дэвид потянулся к блокноту и карандашу, лежавшим рядом с телефоном на ночном столике, и приступил к составлению еще одного списка неотложных дел. С каждой минутой он все более осознавал, сколько разных проблем ему предстояло решить, а времени оставалось в обрез. Стрелка часов приближалась к одиннадцати, гавань купалась в ярких лучах предполуденного солнца, все же первоочередные дела Уэбб должен был завершить к половине пятого. А иначе ему не успеть затаиться в укромненьком уголке неподалеку от служебного входа или в гостиничном гараже, — а может, и где-то еще. Дэвид намеревался подкараулить двуличного Ляна, с которым связывал кое-какие надежды, и, захватив помощника управляющего врасплох, прибрать его к рукам.

Три минуты спустя список был готов. Вырвав из блокнота лист, Уэбб встал с кровати и только хотел было взять куртку, висевшую на стуле у стола, как вдруг тишину комнаты разорвал телефонный звонок. Дэвиду пришлось закрыть глаза, напрячь каждый мускул рук и живота, чтобы не подскочить к аппарату в надежде, что он услышит голос Мари, который доставил бы ему радость, если бы даже она все еще томилась в плену. Но подходить к телефону было нельзя. Так говорил ему инстинкт. И то же — Джейсон Борн. Уэбб не должен позволять им манипулировать собою. Стоит же ему поднять трубку, как он тут же попадет в зависимость от этих людей.

Не обращая внимания на непрекращающиеся телефонные звонки, Дэвид пересек комнату и вышел за дверь.

Было десять минут первого, когда он с несколькими пластиковыми пакетами в руках возвратился из похода по магазинам торгового центра. Бросив поклажу на кровать, он принялся разбирать покупки. Из предметов гардероба здесь наличествовали предназначенные для ночной поры легкий плащ, темная парусиновая шляпа, пара теннисных туфель, черные брюки и свитер им под цвет. Остальной набор состоял из катушки рыболовной лески, способной выдержать нагрузку в семьдесят пять фунтов, привязанных к ней двух якореобразных крючков с ушками, двадцатиунциевого пресс-папье в форме изготовленного из меди миниатюрного усача[40], ледоруба и хорошо наточенного, обоюдоострого, с узким, длиной в четыре дюйма лезвием охотничьего ножа в ножнах — холодного оружия, которое он будет носить и ночью и днем. В общем, недоставало лишь одной вещицы, но он и ее найдет.

Когда Уэбб рассматривал крючки и рыболовную леску, его внимание привлекло слабое, едва заметное мерцание света: вспыхнуло, исчезло… вспыхнуло, исчезло… Он ощутил раздражение: не понимая, откуда исходят световые импульсы, Дэвид, как это не раз случалось в подобных случаях, начал гадать, стояло ли за этим что-либо реальное или все это — плод больного воображения. И тут взгляд его упал на ночной столик. Через обращенные к гавани окна струился, заливая телефон, солнечный свет, но пульсацию вызывал не он, а крохотная, с горошину, сигнальная лампочка, установленная в нижнем левом углу аппарата и излучавшая едва различимый, но зато вполне реальный свет. Красная точка то загоралась на секунду, то на столько же гасла, уведомляя своим миганием о том, что постояльца ждет какое-то сообщение. Но сообщение — не обычный телефонный вызов, пришло Уэббу в голову. Движимый этой мыслью, он подошел к столу, изучил инструкцию на пластиковой карточке и, подняв трубку, нажал на соответствующую кнопку.

— Мистер Крюэ? — произнес оператор компьютеризованного коммутатора.

— Да. Для меня сообщение?

— Совершенно верно, сэр. С вами пытался связаться мистер Лян и…

— Я думал, мои распоряжения были достаточно ясны, — прервал оператора Уэбб. — Я просил, чтобы ко мне никто не звонил, пока я не сообщу на коммутатор об изменении своего решения.

— Понимаю, сэр, но мистер Лян, помощник управляющего… он ведь и старший управляющий, когда здесь нет его начальника, как было этим утром… этим днем… Так вот, он сказал нам, у него к вам какое-то неотложное дело… Он звонил вам с интервалами в несколько минут в течение получаса… Я сейчас свяжусь с ним, сэр.

Дэвид повесил трубку. Он не был готов к общению с Ляном, или, говоря точнее, Лян еще не был готов к общению с ним, а если и был готов, то не так, как того хотелось Дэвиду. Лян был встревожен. Возможно, даже находился на грани срыва. Ибо он, низший по своему статусу исполнитель, не сумел поместить объект туда, где ему надлежало бы быть сейчас, — в опутанный проводами номер люкс, где противник мог слышать каждое его слово. Но быть на грани срыва — еще не значит поддаться панике. Так что Лян пока не созрел.

Дэвиду хотелось, чтобы Лян запаниковал наконец. Самый лучший способ сравнительно быстро вызвать у него панику — это не вступать с ним в какие бы то ни было контакты. Ни о чем не спорить и не разрешать ему приносить своему клиенту бесконечные извинения с целью умилостивить его, а затем и привлечь на свою сторону, что позволило бы этой «шестерке» избежать уготованной ей участи.

Уэбб сгреб одежду с постели, затолкал ее в два ящика шкафа вместе с вещами, которые он вынул из сумки, купленной незадолго до посадки в самолет, заложил между слоями ткани леску с крючками, поставил пресс-папье на лежавший на столе список «услуг, предоставляемых отелем», сунул охотничий нож в карман куртки и посмотрел на ледоруб. И тут ему в голову пришла причудливая мысль, подсказанная все тем же инстинктом. Человеку, терзаемому беспокойством, свойственно особенно остро реагировать на все, что представится ему вдруг таящим в себе некую, неосознанную им даже угрозу, и один лишь вид потенциально опасного предмета может внезапно повергнуть его в чуть ли не шоковое состояние, усугубляя и без того мучительные страхи. И Дэвид не был в этом отношении исключением. Вытащив из нагрудного кармана носовой платок, он потянулся к верному спутнику альпиниста и тщательно протер рукоятку. Затем, зажав платком способное нести смерть орудие, быстро прошел в крохотную прихожую, прицелился и метнул ледоруб в белую стену напротив входной двери.

Зазвонил телефон, потом еще раз, настойчиво, словно в неистовстве. Уэбб выскочил из номера, промчался по коридору мимо лифтов и скользнул за угол.

И сделал он это не зря. Тусклые металлические панели раздвинулись, и из среднего лифта в холл, где располагался номер Уэбба, вылетел Лян. Дэвиду хорошо было видно из его укрытия, как помощник управляющего, явно нервничая, нажимал и нажимал кнопку звонка, а потом принялся со всевозрастающим неистовством стучать в дверь.

Распахнулись двери еще одного лифта, доставившего на этаж две смеющиеся пары. Когда они проходили по коридору, один из мужчин вопросительно посмотрел на Уэбба и пожал плечами. А затем вся четверка повернула налево, и Дэвид смог спокойно продолжить наблюдение.

Помощник управляющего, словно безумный, остервенело давил на кнопку звонка и дубасил что есть мочи в дверь. Потом, убедившись, по-видимому, в бесплодности своих усилий, он остановился и прижал к двери ухо. Удостоверившись, что внутри все тихо, полез в карман и вытащил оттуда связку ключей. Прежде чем вставить в замочную скважину ключ, Лян обернулся и посмотрел по сторонам, но Уэбб успел вовремя убрать голову. Теперь он уже мог и не выглядывать из-за угла, вполне достаточно было слышать, что происходит.

Долго ждать ему не пришлось. За сдавленным, гортанным вскриком последовал громкий стук захлопываемой двери.

Уэбб снова высунул голову. Судя по всему, вид вонзенного в стену ледоруба произвел на помощника управляющего должное впечатление. Когда Лян, выскочив в ужасе в холл, принялся нажимать судорожно на кнопку вызова лифта, все его тело сотрясала дрожь, а дыхание было тяжелым и прерывистым, и, как только звякнул наконец долгожданный звонок и распахнулись металлические панели кабины, помощник управляющего юркнул стремительно внутрь.

У Дэвида не было конкретного плана. Руководствуясь, за неимением лучшего, лишь смутным представлением о том, как следует ему действовать в сложившейся обстановке, он кинулся в свой номер и, сняв трубку со стоявшего на ночном столике аппарата, набрал по памяти номер.

— Консьерж у телефона, — отозвался приятный голос, звучавший без свойственного жителям данного региона акцента, — скорее всего он принадлежал индийцу.

— Именно консьерж? — спросил Уэбб.

— Да, сэр.

— А не один из его заместителей?

— К сожалению, нет. С кем конкретно из них хотели бы вы поговорить? Какой вопрос вас интересует?

— Из них мне никто не нужен, я желаю говорить только с вами, — спокойно ответил Дэвид. — Я оказался в ситуации, из которой не выйти, если действовать в открытую. Можно ли мне рассчитывать на вас? Я умею быть благодарным.

— Вы остановились в нашем отеле?

— Да.

— Как я понимаю, вы не имеете в виду ничего такого, что могло бы быть истолковано превратно и нанести ущерб нашей репутации?

— Наоборот, ваш отель станет еще более популярным среди бизнесменов, намеревающихся вложить капитал — солидные денежные суммы — в здешнюю торговлю.

— Я к вашим услугам.

Согласно достигнутой обеими сторонами договоренности, в течение ближайших десяти минут Дэвиду подберут лимузин «даймлер» с самым опытным из водителей. Машину янки найдет во дворе на стоянке, у выезда на Солсбери-роуд, а рядом с нею он увидит и консьержа, который получит за свое молчание и содействие двести долларов США, что приблизительно соответствует полутора тысячам гонконгских долларов. В договоре об аренде не будет указано конкретного имени, в квитанции проставят только выбранное наугад название фирмы, а плату взыщут наличными за двадцать четыре часа, на которые Дэвиду предоставят автомобиль. Чтобы спуститься на первый этаж «Риджента», где имеется выход в торговый центр «Новый мир», откуда, в свою очередь, легко попасть на стоянку с выездом на Солсбери-роуд, «мистер Крюэ», сопровождаемый дежурным по этажу, сможет воспользоваться служебным лифтом.

Покончив с взаимным обменом любезностями и значительно облегчив свой карман, Дэвид влез на заднее сиденье «даймлера». Ему понравилось морщинистое утомленное лицо облаченного в униформу водителя средних лет, которому так и не удалось скрыть от пассажира своей усталости даже за словесным каскадом, призванным произвести на клиента самое благоприятное впечатление.

— Добро пожаловать, сэр, — приветствовал он Уэбба. — Мое имя — Пак-Фей, и я постараюсь услужить вам, как только смогу! Скажите лишь, куда вам надо, и я мигом доставлю вас туда: я знаю здесь все!

— На это я и рассчитываю, — произнес мягко Уэбб.

— Жду ваших указаний, сэр!

— Во буши люке[41], — сказал Дэвид, давая понять, что он не какой-то там турист. И затем продолжил, также по-китайски: — Но так как я не был здесь много лет, мне хотелось бы снова увидеть все. Что, если проехать по острову обычным, нудным маршрутом, а потом быстро промчать через Коулун? Мне надо вернуться через пару часов, не позже… И давайте-ка с этого момента говорить по-английски.

— Ах, ваш китайский исключительно хорош! Просто великолепен! Я понял все, что вы сказали! Выходит, в нашем распоряжении только два дзонгтоу…

— Два часа, — поправил водителя Уэбб. — Помни, мы разговариваем теперь лишь по-английски: я боюсь, что ты вдруг неправильно поймешь меня, если я буду говорить по-китайски. И вот еще что: размер твоих чаевых за эти два часа, как и чаевые за последующие двадцать два часа, находятся в прямой зависимости от того, как у нас пойдут дела, ясно?

— Да-да! — воскликнул водитель Пак-Фей, заводя двигатель «даймлера», и уверенно втиснулся в немыслимо плотный поток автотранспорта на Солсбери-роуд. — Я сделаю все, чтобы вы остались довольны мною!

Он не обманул ожиданий, и во время этой поездки нашел подтверждение тот факт, что названия и образы, которые всплывали в памяти Дэвида в номере отеля, имели под собой реальную основу. Уэбб узнавал улицы центрального района, вспомнил отель «Мандарин» и клуб «Гонконг», площадь Чатэ со зданием Верховного суда колонии, расположенным напротив банковских гигантов Гонконга. И вот наконец, пронесшись по узким, запруженным пешеходами улочкам, «даймлер» доставил Дэвида к поддерживающему бесперебойную связь между островом и Коулуном парому «Стар». А дальше пошли Куин-роуд, Хили, Позэшн-стрит, шумный Ванхай… Все это вновь в каком-то смысле вернулось к нему: он теперь понимал, что бывал уже когда-то в этих местах, что ему знакомы все эти улицы и проулки, сокращающие путь не только пешеходам, но и машинам. Дэвид узнал извилистую дорогу на Абердин, заранее предугадал появление затейливых плавучих ресторанов и вслед за ними — невероятного скопища людского на джонках и сампанах, — этого многочисленного сообщества неимущих, вынужденных всю жизнь свою проводить на воде. Он даже смог расслышать чьи-то голоса, шлепки и крики игроков в маджонг, жарко бившихся об заклад при смутном свете раскачивающихся ночных фонарей. Некогда он здесь встречался с мужчинами и женщинами, выступавшими в роли связных и проводников, плавал в кишащих судами всех видов водах залива Рипалс с его огромными эрзац-статуями и старомодно-элегантным, колониального типа отелем. Вспомнилось также и то, что происходило на пляжах Шек-О и Большой Волны. В общем, Уэбб все это уже видел, все это знал и, однако, не в силах связать воедино разрозненные впечатления, вопрошал себя в недоумении, что же скрывалось за ними.

Дэвид взглянул на часы. Они были в дороге почти два часа. Предстояло сделать последнюю остановку на острове, а потом он подвергнет Пак-Фея проверке.

— Направляйся назад к площади Чатэ, — приказал он. — Подождешь меня там. У меня дело в одном из банков.

Деньги — это не только горючее и смазка для общества и промышленности, они еще, когда их достаточно, предоставляют своим владельцам определенный простор для маневра. Без денег же затухает людская активность, любые усилия сводятся на нет, ну, а если вдруг кто-то попытается все же выбраться на поверхность, он, как правило, рано или поздно выбывает из игры, поскольку на то, за что он взялся, ему явно не хватит ни сил, ни средств. И чем больше денег, тем большие возможности предоставляют они. Ни для кого не секрет, как тяжко приходится человеку, чей источник существования позволяет ему воспользоваться кредитом не более чем в пятьсот долларов, и сколь относительно легко шагает по жизни тот, кто может распорядиться спокойно суммой в пятьсот тысяч долларов.

Крупная сумма — это как раз то, ради чего и посетил Дэвид банк на площади Чатэ. Обслуживали здесь быстро и профессионально. Без всяких просьб со стороны Уэбба ему предоставили «дипломат» для наличности и даже предложили охранника для сопровождения в отель, чтобы он чувствовал себя в пути более спокойно. Отклонив это предложение, Дэвид подписал соответствующие бумаги. Никаких вопросов ему больше не задавали.

Вернувшись к автомобилю, поджидавшему его на оживленной улице, он наклонился вперед и опустил левую руку на мягкую ткань спинки переднего сиденья в нескольких дюймах от головы водителя. Между большим и указательным пальцами была зажата стодолларовая американская купюра.

— Пак-Фей, — произнес он, — мне нужен пистолет.

Водитель слегка повернул голову. Уставился на купюру, потом обернулся и посмотрел на Уэбба. С лица его слетела маска показной любезности, горячей готовности услужить. Выражение изборожденной морщинами физиономии стало вялым, раскосые глаза потухли.

— Это — в Коулуне, — ответил он. — В Монгкоке.

И взял сто долларов.

Глава 9

Роскошный «даймлер» с трудом пробирался по многолюдным улицам Монгкока, пользовавшегося незавидной репутацией самого густонаселенного городского района во всей истории человечества. Обитали там, нужно заметить, практически одни лишь китайцы. Лицо европейца было здесь такой редкостью, что невольно привлекало к себе любопытные взгляды прохожих, как правило, враждебные и насмешливые. Ни один белый, будь то мужчина или женщина, никогда не отважился бы пойти в Монгкок после наступления темноты, тем более что здесь не было подходящих для них клубов. И дело тут вовсе не в расистских предубеждениях, а в реально сложившейся обстановке. Китайцам катастрофически не хватало земли, и посему они бдительно охраняли заселенную ими территорию, как делали это тысячелетиями и предыдущие поколения, начиная с самых ранних династий. Как они жили, лучше не спрашивать. Многие семьи, — а семья для китайца — все и вся, — ютились в стенах единственной комнаты с одной лишь кроватью и матрасами на грубых, но чистых полах. Бесчисленное множество балкончиков свидетельствовало о соблюдении местными жителями правил санитарии, ибо там вечно красовалось вывешенное бесконечными рядами выстиранное белье. Эта балконы, на которых редко когда кто появлялся, сплошь облепляли боковые стены примыкавших друг к другу многоквартирных домов и как бы находились в постоянном движении: порывы ветра, вздымая огромную массу ткани, заставляли пританцовывать развешанную одежду, демонстрировавшую лишний раз неисчислимым количеством своим, в какой скученности приходится вести жизнь этим людям.

Но Монгкок не был бедным. Везде, куда бы ни упал взгляд, можно было видеть огромные, изощренно оформленные зазывные надписи, на улицах и аллеях, громоздясь друг на друга, поднимались на высоту трех этажей внушительных размеров рекламные щиты, китайские иероглифы изо всех сил соблазняли покупателей. В по-праздничному ярком карнавале красок явно преобладал притягательный как магнит красный цвет.

В Монгкоке были деньги — и заработанные каждодневным тяжким трудом, и добытые в результате не всегда законных ловких операций. Чего же здесь не хватало, так это свободного пространства. Ну а тем, которое имелось, пользовались исключительно свои, но не посторонние, если только они — и то при условии, что их привел кто-то из своих, — не приносили с собой денег, чтобы питать ими ненасытную машину, выбрасывавшую на рынок огромное количество потребительских товаров, многие из коих качеством своим доставляли покупателям одни лишь огорчения. Чтобы не попасть впросак, надо было точно знать, где что искать и где что сколько стоит. Пак-Фей, водитель «даймлера», знал это, а от него — и Джейсон Борн.

— Мне надо остановиться и позвонить по телефону, — сказал Пак-Фей, пристраиваясь у обочины позади грузовика с прицепом. — Я вас закрою в машине, а сам быстренько туда и обратно.

— Это так необходимо — запирать меня?

— Я для вас стараюсь: это же ваш чемоданчик, сэр, а не мой.

Боже, надо же быть таким простофилей! — подумал Дэвид о самом себе! Забыть начисто о своем кейсе! И беззаботно, как по собственной гостиной, болтаться по самому сердцу Монгкока с тремястами тысячами долларов при себе!

Он судорожно схватился за ручку чемоданчика и проверил запоры. Они были в порядке, а вот кнопки заклепаны слабовато, да и крышка держалась не очень-то прочно.

— Достань мне ленты! Липкой ленты! — окликнул Дэвид водителя. Но тот уже не слышал его.

Шум многолюдной улицы оглушал, толпа двигалась сплошным потоком и сверху походила бы на ковровую дорожку. Прохожие были всюду.

Внезапно, словно взорвался вулкан, «даймлер» с его дразнящими любопытство окнами оказался в центре внимания. Сотни пар глаз заглядывали в него со всех сторон, затем расплющенные лица прижались к стеклу. Уэбб слышал недоуменные возгласы вопрошавших: «Биг го ах?» и «Чонг ман туи?» — что в переводе на английский звучало бы приблизительно так: «Что это за тип?» и «Кто этот богатей?». Ну а глубинный смысл обеих этих фраз сводился к одному: «Кто этот негодяй?» Дэвид чувствовал себя посаженным в клетку диким животным, которого изучает звериное племя иного биологического вида, возможно и хищного. Уставившись прямо перед собой, он облокотился на «дипломат» и, когда пара рук начала протискиваться в маленькую щель в верхнем правом окне, нащупал в кармане охотничий нож. Еще миг — и пальцы уже были внутри.

— Прочь! — завопил по-китайски Пак-Фей, пробившись сквозь толпу. — Это очень важный тайпан! Если вы тронете его, полиция ошпарит кипятком ваши яйца! Убирайтесь отсюда!

Отперев запор, он запрыгнул в машину и под ужасающие проклятия в свой адрес торопливо захлопнул дверцу. Затем завел мотор, включил его на полную мощность и, опустив руку на кнопку мощного гудка, держал ее там до тех пор, пока рвущая уши какофония звуков не заставила людское море медленно расступиться и «даймлер» смог, хотя и рывками, двинуться по узкой улице.

— Куда мы едем? — крикнул Уэбб. — Я думал, мы уже на месте!

— Коммерсант, с которым вы будете иметь дело, переехал, сэр, и это хорошо, потому что этот район Монгкока не самый безопасный.

— Тебе надо было бы пораньше созвониться с ним. Место это — не из приятных.

— Прошу вас, сэр, не думайте так плохо обо мне, — произнес Пак-Фей, глядя на Дэвида в зеркало заднего обзора. — Просто я должен был убедиться, что за нами нет «хвоста». И теперь я спокоен: туда, куда я вас везу, за мной никто не притащится.

— О чем ты?

— В большой банк на площади Чатэ вы вошли с пустыми руками, а вышли оттуда не с пустыми: у вас был чемодан.

— Ну и?.. — Уэбб посмотрел в глаза шофера, которыми тот быстро сверкнул.

— Вы были без охраны, а есть нехорошие люди, которые специально подстерегают таких, как вы. Нередко о подобных клиентах им сообщают условными знаками плохие люди, работающие в банке. Времена нынче неспокойные, поэтому не мешает проверить лишний раз, не угрожает ли тебе что-либо.

— И теперь ты полностью уверен в нашей безопасности?

— О да, сэр! — засмеялся Пак-Фей. — Я рассмотрел автомобиль, который следовал за нами в Монгкоке.

— Выходит, ты не звонил никому?

— Конечно звонил, сэр! Всегда надо сначала позвонить для отвода глаз, а уж потом заниматься другими делами. Разговаривал я недолго, затем прошелся по тротуару — без шапки, понятно. В той машине не было злых людей, никто не выбежал оттуда на улицу. Теперь я спокоен и могу с чистой совестью отвезти вас к коммерсанту.

— Я теперь тоже спокоен, — сказал Дэвид, удивляясь, почему Джейсон Борн временно покинул его. — А я и не знал, что должен был чего-то бояться. Как и то, что за нами следовала чья-то машина.

По мере того, как здания становились все ниже и ниже, толпы на улицах Монгкока постепенно редели. Наконец за высокими, тянувшимися цепочкой заборами, Уэбб увидел воды залива Виктория. За мощными, возведенными вдоль берега заграждениями располагались складские помещения, спускавшиеся прямо к пирсам, где пришвартовывались торговые суда, и где скрипела и ползала тяжелая техника, направляя огромные тюки в трюмы.

Пак-Фей повернул ко входу на стоявший на отшибе склад, выглядевший безлюдным. Территория вокруг одноэтажного помещения была заасфальтирована, вдали виднелись две машины.

Ворота оказались закрыты. Из застекленной будки навстречу «даймлеру» вышел охранник с блокнотом в руке.

— Ты не найдешь моего имени в списке, — необыкновенно важно заявил ему Пак-Фей на китайском. — Передай господину By Сонгу, что «Риджент» номер пять здесь и что с ним тайпан, такой же важный, как и он. Твой хозяин ждет нас.

Охранник кивнул, жмурясь от солнца и стараясь разглядеть важного пассажира.

— Айя! — закричал Пак-Фей, возмущенный бесцеремонностью охранника. Затем, повернувшись, посмотрел на Уэбба и, как только сторож побежал к телефону, промолвил: — Вы должны меня правильно понять, сэр: то, что я называю отель, отнюдь не означает, что это и впрямь имеет к отелю какое-то отношение. По правде говоря, если бы мистер Лян или еще кто-нибудь узнал вдруг, что я заикнулся об отеле в таком деле, как это, мне пришлось бы распрощаться с работой. Это так же ясно, как и то, что я родился в пятый день пятого месяца тысяча девятьсот тридцать пятого года по христианскому календарю.

— Я не выдам тебя, — пообещал Дэвид и улыбнулся про себя, думая о том, что Джейсон Борн все-таки его не покинул. Человек-миф, которым он когда-то был, знал пути, приводившие к установлению нужных контактов, — знал их интуитивно, — и человек этот сидел внутри Дэвида Уэбба.

Зашторенная, покрашенная белой краской просторная комната, расположенная в том же здании, где размещался и склад, напоминала протянувшимися вдоль стен высокими застекленными стендами музей, в котором демонстрируются примитивные орудия труда прошлых эпох, ископаемые насекомые и разные амулеты. Но здесь, однако, были представлены совсем другие экспонаты, коими служило оружие, к тому же самое разное — от пистолетов, винтовок малого калибра, изощреннейших современных механизмов, таких, как, например, тысячезарядные автоматы со спиральными обоймами на очень легких рамах, и до входящих в арсенал террористов направляемых лазерами ракет, которыми стреляют, держа пусковое устройство на плече. Двое мужчин в спецкостюмах служили охраной: один — при входе в это помещение, другой — внутри.

Как и ожидалось, первый страж, стоявший у входа, почтительно поклонился и, извиняясь, начал водить электронным сканером по одежде Уэбба и его шофера. Затем он потянулся за «дипломатом». Но Дэвид, прижав чемоданчик к себе, отрицательно качнул головой и жестом показывал на сканер. Охранник провел прибором по поверхности кейса, проверяя показания счетчика.

— Там — частные бумаги, — бросил Уэбб на китайском растерявшемуся стражнику и переступил через порог.

Чуть ли не минута ушла у Дэвида на то, чтобы переварить увиденное и убедить себя, что он не грезит. Повсюду на стенах висели дерзкие, яркие надписи на английском, французском и китайском с призывом: «Не курить». Уэбб не мог никак понять, к чему здесь подобный текст. Ведь в этой комнате не имелось ничего такого, что могло бы гореть, в самих же стендах хранилось лишь оружие, которое и принялся он изучать, сжимая в руке «дипломат» с таким видом, будто связывал с ним надежду на то, что мир, помешавшийся на орудиях уничтожения, в конце концов протрезвеет.

— Хуаньин![42] — раздался голос, принадлежавший моложавому мужчине, вошедшему в панельную дверь. Одет он был в один из тех европейских костюмов, которые подчеркивают ширину плеч, затягивают талию и позволяют полам пиджака болтаться свободно, подобно хвосту петуха. Подобные творения по замыслу дизайнеров призваны придавать людям особый шик, достигаемый за счет того, что человек в таком одеянии перестает походить на мужчину.

— А вот и мистер By Сонг, сэр, — сказал Пак-Фей, кланяясь сначала торговцу, а затем Уэббу. — Называть свое имя, сэр, вовсе не обязательно.

— Бу,[43] — выпалил молодой коммерсант, указывая на «дипломат» Дэвида. — Бу цзиня![44]

— Ваш клиент хорошо говорит по-китайски. — Шофер повернулся к Дэвиду. — Как вы слышали, сэр, мистеру Сонгу не нравится, что вы вошли сюда с «дипломатом».

— Я с ним не расстанусь, — произнес Уэбб.

— Тогда мы не будем всерьез обсуждать наш бизнес, — заявил By Сонг на безупречном английском.

— Почему? Ваш человек проверил его: там нет оружия. Да если бы оно и было, а я попытался вдруг открыть кейс, то прежде, чем распахнулась бы крышка, я оказался бы уже на полу.

— А пластик? — возразил By Сонг. — Пластиковые микрофоны, подключенные к записывающим устройствам, где металла так мало, что его не улавливает ни один даже самый сложный прибор?

— Вы — параноик.

— Как говорят у вас в стране, состояние человека зависит от той обстановки, в которой он находится.

— Ваша идиома так же хороша, как и ваше знание английского.

— Я же выпускник Колумбийского университета тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

— Специализировались по оружию?

— Нет, по маркетингу.

— Айя! — вскрикнул Пак-Фей, но слишком поздно: его клиент и господин By Сонг разговаривали излишне громко, что позволило охранникам пересечь незаметно комнату и навалиться на Уэбба и шофера, когда те меньше всего ожидали этого.

Джейсон Борн, резко повернувшись, освободил свое плечо от захвата, дернул на себя руку противника и, выкрутив ее так, что тот повалился на пол, изо всей силы ударил азиата «дипломатом» в лицо. Он вновь ощутил свободу движения. Возвращалась к нему и сила, как вернулась она когда-то к напуганному, потерявшему память человеку, плывшему на рыбацкой лодке вблизи одного из средиземноморских островов. Столько было забыто и столько было необъяснимого, но удержанного все-таки подсознанием. Приятель поверженного на пол противника, сбив с ног Пак-Фея, бросился в ярости на Уэбба. Скрестив вытянутые руки с крепко сжатыми кулаками, напрягши широкую грудь и наклонив вперед плечи, он несся на Уэбба, как всесокрушающий таран. Тот между тем, бросив «дипломат», отскочил вправо и, круто повернувшись, ударил левой ногой китайца в пах с такой силой, что тот согнулся вдвое и заорал, после чего Уэбб заехал ему правой ступней прямо в горло. Охранник, одной рукой держась за низ живота, а другой обхватив шею, завертелся на полу, хватая воздух ртом.

Тем временем начал подниматься с пола первый охранник. Но Борн тут же шагнул вперед и ударил его коленом в грудь. Тот пролетел полкомнаты и упал без сознания у окна.

Молодой продавец оружия, окончивший Колумбийский университет, был в ужасе. Его глаза объяснили все: он не сомневался в победе своих охранников, а тут вдруг понял, что этого не произойдет. By Сонг побежал в панике к панельной двери, но Уэбб опередил его. Схватив коммерсанта за подложенные в пиджак подплечники, он отшвырнул его в глубь комнаты. Тот, запутавшись, упал и поднял умоляюще руки:

— Нет-нет, пожалуйста!.. Остановитесь!.. Я не вынесу физического воздействия!.. Возьмите все, что вы хотите!

— Простите, чего-чего вы не вынесете?

— Вы же слышали, мне плохо!

— А что вы скажете, черт возьми, насчет этого? — крикнул Дэвид, обводя рукой комнату.

— Я просто прошу вас, больше ничего!.. Берите все, что хотите, только не трогайте меня!.. Пожалуйста!..

Испытывая к коммерсанту отвращение, Уэбб направился к шоферу. Пак-Фей безуспешно пытался подняться на колени, из уголка его рта текла кровь.

— За все, что я возьму, я заплачу, — процедил Уэбб торговцу оружием, схватил шофера за руку и помог ему встать на ноги. — С тобой все в порядке?

— Нас могут ждать впереди большие неприятности, сэр, — с трудом выдавил из себя Пак-Фей. Его руки дрожали, в глазах застыл страх.

— Ты тут ни при чем. И By Сонг знает это, не так ли, By?

— Но ведь это я привез вас сюда, — упорствовал шофер.

— Пусть так, но сделал ты это только для того, чтобы я мог приобрести здесь нужный товар, — решительно произнес Дэвид. — И давай покончим с этим. А теперь свяжи двух этих мерзавцев. Сорви для этого шторы.

Пак-Фей умоляюще посмотрел на коммерсанта.

— Великий христианский Иисус, делай, что тебе говорят! — завопил By Сонг. — Он же ударит меня!.. Забирай шторы!.. Связывай их, ты, идиот!

Три минуты спустя Уэбб держал в руке странного вида оружие — компактное и довольно легкое, из последних образцов боевой техники. Закрепляющийся на его стволе с помощью пневматики цилиндр со множеством проделанных в нем отверстий, служивший глушителем, уменьшал звук до громкого щелчка, а то и вовсе сводил его на нет и на точность боя при небольшом расстоянии никак не влиял. Магазин, рассчитанный на девять патронов, заменялся за пару секунд. По огневой мощи это творение рук человеческих, вполовину меньшее по размеру и весу, чем «Кольт-45», не уступало «Магнуму-357».

— Замечательно! — воскликнул Уэбб, глядя на связанную охрану и дрожащего от страха Пак-Фея. — Кто его сконструировал?

Способность ценить оружие вновь возвращалась к нему. Он был восхищен тем, что видел. Откуда все это у него?

— Его конструктор — один американец из Бристоля, штат Коннектикут, хотя, возможно, это и шокирует вас, — ответил By Сонг. — Ему стало ясно, что компания, где он работает — конструирует различные модели, — никогда не сможет вознаградить его достойно за его изобретение. И тогда он вышел через посредников на международный черный рынок и продал свое детище по самой высокой ставке.

— Вам?

— Я не занимаюсь инвестициями в производство, я только торгую.

— Верно, я забыл: вы удовлетворяете платежеспособный спрос.

— Точно.

— Кому вы платите за получаемую вами продукцию?

— Не знаю, поскольку деньги переводятся мною на указанный мне номер счета в одном из сингапурских банков. При этом я, понятно, ничем не рискую: оплата товара, как сданного на реализацию, производится лишь после его продажи.

— Ясно. И сколько я вам должен?

— Возьмите так: это мой подарок.

— Вы — негодяй. А от негодяев я не принимаю подарков. Итак, сколько же?

By Сонг сделал глотательное движение.

— Согласно прейскуранту, восемьсот американских долларов.

Уэбб засунул руку в левый карман и вытащил оттуда пачку ассигнаций. Отсчитал восемь стодолларовых банкнот и вручил их торговцу оружием.

— Уплачено полностью, — заметил он.

— Совершенно верно, — подтвердил китаец.

— Свяжи его, — приказал Дэвид, повернувшись к понятливому Пак-Фею. — И ничего не бойся… Приступай же!

— Делай, что тебе говорят, идиот!

— А потом отведи всех троих туда, где наша машина. И проследи, чтобы от ворот их не было видно.

— Быстрее! — завопил Сонг. — Он сердится!

— Вы правильно оцениваете обстановку, — проговорил прочувствованно Уэбб.

Четырьмя минутами позже двое охранников и By Сонг, неловко переступая ногами, вышли из здания на заасфальтированную площадку перед домом, щедро залитую лучами яркого послеполуденного солнца, казавшегося еще ярче из-за отражения его света в водах залива Виктория. Колени и руки пленников были связаны путами из разодранных штор, сковывавшими их движения, рты им заткнули кляпами. Впрочем, последняя предосторожность была предпринята лишь в отношении охранников: коммерсант, находившийся в шоке, и так не решился бы кричать.

Оставшись один, Дэвид аккуратно поставил свой «дипломат» на пол и быстро прошелся по комнате, вновь рассматривая экспонаты в витринах, пока наконец не обнаружил то, что искал. Разбив стекло рукояткой пистолета, он коснулся привычного для него, как показалось ему, предмета, столь популярного повсеместно среди террористов. Граната с таймером, — а это была она, — равнялась по мощности двадцатифунтовой бомбе. Что заставило его потянуться к этому снаряду? Когда и где познакомился он с этим видом оружия?

Всего Уэбб взял со стенда шесть гранат и у каждой проверил взрывное устройство. Но как удалось ему сделать это? Откуда он знал, что и куда следует повернуть и на что нажать? Впрочем, это неважно. Главное, что он знал.

Он посмотрел на часы. Включил таймеры, выбил, опять же рукояткой пистолета, стекла на остальных стендах и положил на каждый из них по гранате. Когда же у него осталась одна граната на два стенда, он взглянул на трехязычные таблички «Не курить» и принял другое решение. Подбежав к панельной двери, он открыл ее и увидел то, что и предполагал. И оставил там последнюю гранату.

Затем вновь бросил взгляд на часы, поднял «дипломат» и вышел, стараясь ничем не выдать испытываемого им волнения. К «даймлеру» он подошел со стороны товарного склада, возле которого Пак-Фей, похоже, извинялся перед пленниками, сильно потея при этом. By Сонг, думавший только о том, как бы избежать дальнейшего насилия, одновременно ругал и успокаивал шофера.

— Отведи их к бухте, — приказал Дэвид Пак-Фею, указав на каменную стену, поднимавшуюся над водами залива.

By Сонг уставился на Уэбба.

— Кто вы? — спросил он.

Наконец-то настал этот момент! Вот он!

Уэбб снова посмотрел на часы и подошел к торговцу оружием. Схватив By Сонга за локоть, он потянул испуганного китайца вдоль здания туда, где его не смогли бы услышать другие.

— Мое имя — Джейсон Борн, — просто произнес Дэвид.

— Джейсон Борн!.. — Судорожно, словно в горло ему всадили нож, китаец глотнул воздух, в глазах его застыло ожидание ужасного, неотвратимого конца.

— Если ты подумываешь, как восстановить утраченное тобою «я», покарав кого-то, — например моего шофера, — то прими мой совет: забудь об этом. Я узнаю, где тебя найти. — Уэбб помолчал с минуту, затем продолжал: — Ты занимаешь в обществе привилегированное положение, By, но привилегии всегда сочетаются с ответственностью. Тебе по вполне определенным причинам могут задать кое-какие вопросы, и я не думаю, что ты станешь лгать, — я сильно сомневаюсь в твоих способностях водить кого-то за нос… Итак, можешь смело рассказывать о нашей встрече: я переживу это как-нибудь. Если хочешь, сообщи в полицию также, что я обокрал тебя. Но если ты вздумаешь вдруг дать точное описание моей внешности, то тебе лучше сразу оказаться по ту сторону этого мира, — там, где царит вечный покой. Это избавило бы тебя от страшных мучений.

Выпускник Колумбийского университета, ни жив ни мертв, смотрел как завороженный на Уэбба. Нижняя губа его дрожала, слова застряли в горле.

Дэвид взглянул молча на By Сонга и кивнул. Затем, выпустив его руку, вернулся к Пак-Фею и двум связанным охранникам, оставив остолбеневшего торговца наедине со своими мыслями.

— Делай, как я велел тебе, Пак-Фей, — распорядился Борн, еще раз посмотрев на часы. — Отведи их к стене и скажи, чтобы они легли на землю. Объясни им, что я буду держать их под прицелом до тех пор, пока мы не выедем за ворота. Думаю, их хозяин подтвердит, что я очень меткий стрелок.

Шофер, кланяясь торговцу оружием, который успел уже подойти к остальным, пересказал на китайском суть распоряжения, отданного Уэббом.

By Сонг, неловко переставляя ноги, первым направился к заливу, находившемуся ярдах в семидесяти от них.

Уэбб заглянул в «даймлер».

— Брось мне ключи! — закричал он Пак-Фею. — И поживее!

Поймав ключи, Дэвид забрался на место водителя и, включив двигатель, последовал за странной процессией, удалявшейся от склада по крытому асфальтом двору.

У стены By Сонг и двое охранников легли распростершись на землю. Уэбб выскочил из «даймлера», не выключая мотор, и с новым оружием с глушителем в руке обогнул лимузин сзади.

— Залезай в машину! — крикнул он Пак-Фею. — Быстрее!

Шофер, вне себя от страха, незамедлительно исполнил его приказ.

Дэвид трижды выстрелил. В нескольких футах от лиц пленников взметнулся вверх раскрошенный асфальт. Этого оказалось достаточно: все трое в панике откатились к стене.

Уэбб сел на переднее сиденье рядом с водителем.

— Поехали! — сказал он, взглянув на часы в последний раз. Грозное оружие, нацеленное на три распростертые фигуры, торчало из окна машины. — Давай!

Завидев важного тайпана в важном лимузине, страж торопливо распахнул ворота. «Даймлер» вылетел с территории склада и влился в поток автомашин, несущийся стремительно по двухрядной магистрали, ведущей к Монгкоку.

— Притормози! — приказал Дэвид. — Сверни на обочину!

— Водители — они же ненормальные, сэр! Гонят словно очумелые, потому что знают: выскочить из потока нетрудно, а вот снова вырулить на дорогу — это проблема!

— Я так не думаю.

И тут произошло это! Взрывы последовали один за другим… Три, четыре, пять… шесть… Одноэтажный, стоявший на отшибе склад взлетел к небу, взметнулось ввысь пламя, и густой черный дым, окутавший землю и гавань, заставил легковушки, грузовики и автобусы останавливаться со скрежетом на шоссе.

— Это вы сделали? — вскрикнул Пак-Фей. Его рот открылся от удивления, расширенные глаза уставились на Уэбба.

— Скажу только: я был там.

— Там были мы, сэр! Теперь я не жилец на этом свете! Айя!

— Нет, Пак-Фей, тебя никто не тронет, — заверил его Дэвид. — Ты находишься под надежной защитой, поверь моему слову. Ты никогда больше не услышишь о господине By Сонге. Я подозреваю, что скоро он будет далеко отсюда, возможно в Иране, где станет обучать маркетингу мулл. Я не знаю никого, кто бы теперь стал иметь с ним дело.

— Но почему?.. Как это так, сэр?

— Он — конченый человек. Он работал в той области, которая называется реализацией. А это значит, что он платил только за тот товар, который уже продал. Ты понимаешь меня?

— Кажется, да, сэр.

— У него больше нет товара, но он не продан: товар просто пропал.

— Почему, сэр?

— Он хранил в задней комнате динамит и пластиковые бомбы. Они лежали там в огромных ящиках в ожидании покупателя.

— И что же произошло?

— Подожди, дай сперва закурить сигарету… И поспеши, Пак-Фей: мне пора уже возвращаться в Коулун.

Когда они въезжали в Тим-Ша-Цуи, мысли Уэбба были прерваны Пак-Феем, который то и дело оглядывался на него.

— В чем дело? — спросил Дэвид.

— У меня голова кругом идет, сэр. Мне страшно, что и неудивительно.

— Ты усомнился в том, что я сказал? Так и не поверил, что тебе нечего бояться?

— Нет, сэр, дело не в этом. Я думаю, после того, что произошло там, сэр, я должен вам верить. Ведь я сам видел все это и видел лицо By Сонга, когда вы с ним разговаривали. Мне кажется, что я вас боюсь, хотя это, наверное, и неправильно, потому что вы взяли меня под свою защиту. Просто в глазах By Сонга я прочитал что-то такое, что напугало меня. Но что это было, я не могу объяснить.

— Не беспокойся ни о чем, — произнес Дэвид, доставая из кармана деньги. — Ты женат, Пак-Фей? А может, у тебя есть подружка?.. Впрочем, это не имеет особого значения.

— Я женат, сэр. У меня двое детей, уже взрослые, оба прилично устроены. У них хорошая работа. В общем, мы неплохо обеспечены.

— Теперь дела у тебя пойдут еще лучше. Поезжай сейчас домой, забери свою жену, — ну и детей, если хочешь, — и развлекись немного, Пак-Фей. Погоняй машину по Новой территории, накрути побольше миль. В Тьюн-Муне или Йен-Лонге остановись, перекуси как следует и двигай дальше. Желаю вам насладиться прогулкой на этой роскошной машине.

— Я не совсем понимаю вас, сэр.

— Ксао ксин, — ответил Уэбб, держа деньги в руке. — Это то, что на английском мы называем «маленькой белой ложью», не причиняющей никому вреда. Видишь ли, я хочу, чтобы у машины был пробег, соответствующий приблизительно тому расстоянию, на которое ты возил меня сегодня и должен был бы везти и нынешним вечером.

— А куда мы должны были ехать?

— Сперва ты возил мистера Крюэ в Ло-Ву, а затем, через горы, — в Лок-Ма-Чу.

— Это — таможенные пункты на границе с Китайской Народной Республикой.

— Верно, — подтвердил Дэвид и отделил от пачки две стодолларовые банкноты, а потом и третью. — Сможешь запомнить, что я сказал, и проехать нужное количество миль?

— Конечно, сэр.

— Как полагаешь, смог бы ты сказать, если тебя вдруг спросят, что я вышел из машины в Лок-Ма-Чу и бродил по горам около часа? — поинтересовался Уэбб, извлекая четвертую, того же достоинства, купюру.

— Назову хоть десять часов, если вам будет угодно, сэр! Коли вы прикажете, я пробуду там ровно столько: я привык обходиться без сна.

— Одного часа вполне достаточно. — Дэвид размахивал четырьмястами долларами перед испуганными глазами шофера. — И помни: если ты надуешь меня, я об этом узнаю.

— Я сделаю все, как надо, сэр! — вскричал Пак-Фей, держа одну руку на руле, а другой хватая деньги. — Я возьму с собой жену, детей, ее родителей и своих тоже: чудовище, которое я вожу, вмещает двенадцать человек! Спасибо, сэр! Спасибо вам!

— Высади меня за десять кварталов от Солсбери-роуд и уезжай отсюда: я не хочу, чтобы эту машину видели в Коулуне.

— Ее, сэр, никто и не сможет увидеть: мы же ведь будем в Ло-Ву и Лок-Ма-Чу!

— Что касается только что совершенной нами поездки, то можешь говорить, что хочешь. Меня здесь все равно не будет, я сегодня уезжаю. Ты уже никогда не увидишь меня.

— Ясно, сэр.

— Итак, мы договорились с тобой обо всем, Пак-Фей, — подытожил Джейсон Борн, снова возвращаясь мыслями к стратегии, которая с каждым предпринимаемым им действием вырисовывалась все яснее. Все, что он делал, приближало его к Мари. Пока все шло как надо. А то, что он не тот, кем был на самом деле, в какой-то степени развязывало ему руки.

«Разыгрывай роль, которую тебе предложили… Будь везде одновременно, заставь их попотеть».

В две минуты шестого Лян, явно встревоженный, вышел торопливо из стеклянных дверей отеля «Риджент», оглядел беспокойно прибывавших и отбывавших клиентов и, повернув налево, зашагал к спуску, ведущему на улицу. Дэвид наблюдал за ним сквозь струи фонтанов на противоположной стороне двора. Используя эти сооружения как прикрытие, Уэбб пробрался между машинами до спуска и последовал за Ляном в сторону Солсбери-роуд.

На полпути к этой улице помощник управляющего внезапно остановился и посмотрел налево. У него был вид человека, который спешил куда-то, а потом вдруг вспомнил что-то или переменил решение. Должно быть, передумал, решил Дэвид, наблюдая, как Лян пересек быстрым шагом подъездную дорожку у запруженной народом площади перед торговым центром «Новый мир». Уэбб понимал, что потеряет Ляна в толпе, если промедлит. Подняв предупреждающе руки и не обращая внимания на яростный рев автомобильных гудков и разгневанные вопли водителей, он кинулся наискосок к спуску. Когда же, весь в поту, добрался до тротуара, то обнаружил, к своему огорчению, что Лян исчез. Куда же он делся? Перед ним мельтешило великое множество восточных лиц, похожих одно на другое и все же различных. Но где же он?

Дэвид рванул вперед, бормоча извинения, когда толкал или пугал кого-то. И вот наконец он увидел его! В том, что это Лян, Уэбб был уверен, хотя и не так чтобы уж очень. Фигура в темном костюме, которую он принял за Ляна, прошла под аркой в сторону набережной, представлявшей собою длинную бетонную площадку у самой гавани, довольно популярную среди жителей этого района: с нее ловили рыбу, прогуливались по ней, а рано поутру там же делали упражнения «тай ши». Дэвид видел только спину этого человека. Если это и впрямь был Лян, то что стоило ему еще раньше свернуть куда-нибудь в сторону и затеряться в толпе? Так говорил Уэббу инстинкт. Но не его инстинкт, а Джейсона Борна, чьими глазами смотрел он сейчас на все.

Уэбб бросился к арке. В небе над Гонконгом сияло солнце, в гавани сновали суда и суденышки, занятые своими повседневными делами.

Пройдя арку, Дэвид замедлил шаг. Ему было ясно: набережная никуда не вела, и единственный путь отсюда на Солсбери-роуд неизбежно приводил к арке. И у него, естественно, возникал вопрос: почему Лян, — если это был Лян, — забрел в этот своего рода тупик? Что заставило его поступить так? Назначенная кому-то встреча? Стремление уединиться, отдохнуть? В любом случае вывод был однозначен: китаец не подозревал, что за ним могут следить. По-видимому, решил Дэвид, его потенциальная жертва просто мечется в панике и если помощник управляющего и столкнется с чем-то неожиданным для себя, то, скорее всего, засуетится еще сильнее.

Глаза Джейсона Борна не ошиблись: это действительно был Лян. Уэбб, наблюдая за ним, недоумевал: из бесчисленного множества общественных телефонов в Коулуне, многие из которых были установлены в пассаже, где вечно толкались люди, и в затененных уголках, предназначенных для отдыха, Лян выбрал телефон, стоявший на самом виду, прямо на набережной. В этом Дэвид не видел смысла: даже если бы это был абсолютный дилетант, то и в этом случае у него должен был бы сработать инстинкт самосохранения. Известно ведь: когда человек в панике, он старается где-то укрыться.

Лян вытащил мелочь из кармана. Внезапно, словно прислушавшись к внутреннему голосу, Уэбб понял, что он обязан помешать Ляну звонить отсюда. Если кто-то и позвонит по этому таксофону, так только он, Уэбб. Это было составной, частью его стратегического плана. Той частью, которая приблизит его к Мари! Держать ситуацию под контролем должен он, а не кто-то другой!

Он кинулся бегом к белой пластиковой будке таксофона. Ему хотелось сразу же крикнуть, но он понимал, что из-за шума ветра и прибоя Лян все равно не услышит его.

Набрав номер, помощник, управляющего опустил руку. В соседней будке зазвонил телефон.

— Лян! — заорал Уэбб, подбегая ближе. — Убирайся от телефона! Если хочешь жить, повесь трубку и исчезни!

Китаец резко повернулся, его лицо было похоже на застывшую в гримасе ужаса маску.

— Вы!.. Нет!.. Нет!.. Только не сейчас!.. Только не здесь!.. — запричитал он в истерике, прижимаясь к пластиковой стенке телефонной будки.

Звуки выстрелов перекрыли на мгновение шум дувшего с моря ветра и растворились затем бесследно в многоголосом портовом гаме. Но народ уже был охвачен паникой. Люди истошно вопили, кидались на землю или неслись, сами не зная куда, в стремлении избежать грозившей им гибели.

Глава 10

— Айя! — закричал Лян, услышав, как пули, просвистев над его головой, с треском врезались в парапет набережной, и сжался в комок.

Уэбб подбежал, согнувшись, к китайцу и, присев рядом с ним на корточки, вытащил из ножен охотничий нож.

— Не надо!.. Что вы делаете? — заорал в ужасе Лян, когда Дэвид, схватив его за ворот рубашки, провел лезвием по подбородку, на котором тотчас выступила кровь. — Ах-хи-и!

Но истерический вскрик затерялся в доносившемся из гавани грохоте и отчаянных воплях толпы.

— Скажи мне номер!.. Ну!

— Не поступайте так со мной! Клянусь, я не знал, что это ловушка для вас!

— Это не для меня ловушка, Лян, а для тебя! — произнес негромко Уэбб. По его лицу катился пот.

— Для меня? Да вы с ума сошли! При чем тут я?

— А вот при чем: им известно, что я сейчас здесь, ты же видел меня, говорил со мной. И связывался с ними по телефону. Теперь им придется избавиться от тебя.

— Но почему?

— Они дали тебе номер своего телефона. Свое дело ты уже сделал, лишние же свидетели им не нужны.

— Ничего не понимаю!

— Может, поймешь, когда услышишь мое имя. Я — Джейсон Борн.

— Боже мой! — прошептал Лян, уставившись на Дэвида.

Лицо помощника управляющего стало белым как мел, глаза остекленели, рот был раскрыт.

— Итак, ты — лишний свидетель, — промолвил Уэбб. — А потому мертвец.

— Нет-нет! — затряс головой китаец. — Этого не может быть! Я ничего не знаю, только номер! Это временный телефон! Его установили в небольшом кабинетике в торговом центре «Новый мир». Вы хотите знать номер? Пожалуйста! Тридцать четыре — четыре — ноль — один! Не убивайте меня, мистер Борн! Ради любви к нашему христианскому Богу, не делайте этого!

— Если бы я решил, что это ловушка для меня, кровь текла бы по твоей глотке, а не по подбородку… Тридцать четыре — четыре — ноль — один?

— Да, точно так!

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась.

— Торговый центр «Новый мир» — прямо перед нами, верно? — проговорил Уэбб. — А одно из окон этого здания — вон там?

— Точно! — произнес Лян с дрожью в голосе. Потом, оторвав с огромным усилием взгляд от лица Дэвида, плотно закрыл глаза. Слезы текли из-под его век, когда он яростно замотал головой: — Я никогда вас не видел! Так и скажу каждому, кто спросит меня! Клянусь на распятии святого Иисуса!

— Никак не могу понять, где я: в Гонконге или Ватикане?

Уэбб поднял голову и огляделся. Люди начали торопливо подниматься с земли. Матери подхватывали детей, мужчины помогали встать на ноги женщинам. Потом толпа устремилась к арке, за которой простиралась Солсбери-роуд.

— Тебе велели, что ли, позвонить отсюда? — спросил Дэвид, гладя на перепуганного насмерть служащего отеля.

— Да, сэр.

— Но почему? Они объяснили причину?

— Да, сэр.

— Ради Бога, открой глаза!

— Да, сэр. — Лян подчинился, но смотрел в сторону. — Мне сказали, что не доверяют гостю, который заказал себе номер люкс шестьсот девяносто: этот человек любого может принудить говорить неправду. И поэтому они намеревались посмотреть, когда я стану звонить им, не будет ли вас рядом со мной… Мистер Борн… Нет-нет, я не говорил этого, мистер Крюэ!.. Я весь день пытался с вами связаться, мистер Крюэ!.. Хотел, мистер Крюэ, оповестить вас о том, что на меня оказывают давление. Они то и дело звонили мне: им не терпелось узнать, когда же наконец я отправлюсь на набережную. А я отвечал им, что вы еще не прибыли! Что еще мог я сделать? Как видите, я упорно старался дозвониться в ваш номер, из чего вы сами можете заключить, что я стремился предупредить вас, сэр, о нависшей над вами опасности! Разве это не очевидно?

— Пока очевидно только одно — то, что ты набитый дурак.

— У меня нет наклонностей к подобным делам.

— Почему же ты взялся за них?

— Деньги, сэр! Я был с Чаном[45], в гоминьдане. У меня жена и пятеро де-Гей — два сына и три дочери. Мне приходится браться за любую работу! Эти люди нуждаются в поддержке, но и сами они готовы помочь нам в случае чего. Я человек образованный, сэр! Окончил Фуданьский университет, заняв по успеваемости второе место… В Шанхае у меня был собственный отель. Но все это теперь не имеет значения. Когда Бэйдцзин победит, я погибну, погибнет и моя семья. А вы к тому же говорите, что я и так уже мертвец. Что же мне делать?

— Пекин, или Бэйдцзин, как ты называешь его, не перевернет жизнь в колонии, он не станет ничего менять, — сказал Дэвид, вспоминая слова Мари, произнесенные ею в тот ужасный вечер — после того, как Мак-Эллистер покинул их дом. — Но это, само собой разумеется, только в том случае, если к власти не придут сумасшедшие.

— Они все сумасшедшие, сэр! Не верьте больше ничему! Вы их не знаете!

— Возможно. Но я кое-что знаю о тебе. Хотя, честно говоря, предпочел бы не знать.

— Пусть тот, кто без греха, первым бросит в меня камень, сэр!

— Камень? А может, мешок с серебром от продажных прихвостней Чана?

— Что, сэр? Простите, я не понял вас.

— Как зовут твоих трех дочерей? Быстро!

— Их зовут… Их зовут… Ван… Ван Шо…

— Оставь! — завопил Дэвид, глядя на арку, через которую можно выйти на Солсбери-роуд. — Ни буши жэнь![46] Свинья ты, а не человек! Будь здоров, Лян из гоминьдана! Живи столько, сколько позволят это они! Говоря откровенно, мне наплевать, что там будет с тобою.

Уэбб поднялся на ноги, готовый снова упасть при первой же вспышке в верхнем левом окне здания напротив набережной. Вгляделся внимательно в ту сторону, откуда вроде бы ничто уже не грозило. И присоединился к бежавшим через арку людям, чтобы, проскользнув затем сквозь толпу, оказаться на Солсбери-роуд.

Войдя в телефонную будку в шумном торговом пассаже на Натан-роуд, Дэвид набрал номер и, прижав трубку к левому уху, правое заткнул указательным пальцем, чтобы получше слышать.

— Вэй?[47] — отозвался мужской голос.

— Это Борн, и я буду говорить по-английски. Где моя жена?

— Водэ тянь а![48] Рассказывают, что вы говорите на многих диалектах нашего языка.

— Говорил когда-то, но это было давно, а я хочу, чтобы мы правильно понимали друг друга. Я спросил тебя о моей жене, отвечай же!

— Это Лян дал вам этот номер?

— У него не было выбора.

— Он — мертвец.

— Мне все равно, что ты там сделаешь с ним, но на твоем месте я бы подумал как следует, прежде чем убивать его.

— Почему? Он ничтожный червь.

— Но ты же сам выбрал себе в помощники такого набитого дурака и, хуже того, настоящего психа. Он слишком много везде болтает. Оператор на коммутаторе сказал мне, что он звонил мне через каждые пять минут…

— Вам? Звонил?

— Да. Я прилетел этим утром. Где же моя жена?

— Лян обманул нас!

— Неужели ты надеялся, что я остановлюсь в предназначавшемся для меня номере люкс? Если да, то ты просчитался. Я заставил Ляна перевести меня в другой номер. Нас видели в отеле вдвоем. Видели, как мы разговаривали, — спорили, точнее. За нами могли наблюдать с полдюжины клерков. Если ты убьешь его, это вызовет больше слухов, чем нам обоим хотелось бы. Полиция будет разыскивать богатого американца, который куда-то исчез.

— Этот Лян и так испачкал себе штаны, — молвил китаец. — Может быть, этого и достаточно?

— Совершенно верно. Итак, где же моя жена?

— У меня нет соответствующей информации.

— Тогда дай мне того, у кого она есть. Сейчас же!

— Обещаю, вы встретитесь с теми, кто лучше осведомлен, чем я.

— Когда?

— Об этом мы известим вас чуть позже. В каком вы номере?

— Я сам позвоню тебе. В твоем распоряжении пятнадцать минут.

— Вы мне приказываете?

— А почему бы и нет? Пойми, я знаю, где ты находишься, за каким окном, в каком офисе: ты засветился со своей винтовкой. Тебе надо было бы зачернить ствол: известно ведь, что металл отражает солнечный свет. Через тридцать секунд я буду в сотне футов от твоей двери, но ты не будешь знать, где я. Отойти же от телефона ты не можешь.

— Я вам не верю!

— А ты проверь! Ты вот меня не видишь, а я тебя вижу. Помни, в твоем распоряжении пятнадцать минут, и я хочу, когда снова тебе позвоню, поговорить с моей женой.

— Ее здесь нет!

— Если бы я думал, что она здесь, ты бы был уже мертв, а твоя голова, отделенная от твоего тела, была бы выброшена из окна в мусорный ящик. Если ты думаешь, что я преувеличиваю, наведи обо мне справки. Спроси людей, которые имели со мной дело. Спроси своего тайпана, Яо Мина, которого, правда, не существует как такового.

— Но я не могу сделать так, чтобы ваша жена появилась тут вдруг, Джейсон Борн! — закричал в испуге наемник.

— Добудь мне номер, по которому я мог бы с ней связаться. Или я услышу ее голос, — когда она станет говорить со мной, — или тебе конец. Представь себе только обезглавленный труп да черный платочек, накинутый на твою кровоточащую шею. Итак, у тебя — пятнадцать минут!

Дэвид повесил трубку и вытер пот с лица. Он сделал то, что должен был сделать! Мысли его и слова были заимствованы у Джейсона Борна. Вернувшись в далекое прошлое, которое он помнил довольно смутно, Уэбб чувствовал инстинктивно, как поступить в конкретной обстановке, что сказать и чем и кого устрашить. Возможно, столь резкая метаморфоза, которую он претерпел, обусловливалась иррациональными факторами из внешнего по отношению к нему мира, никак не укладывавшимися в его голове. Но не исключалось и то, что в Дэвиде самом таилась некая реальная субстанция, решившая заявить о себе громогласно, убеждая его положиться на сидевшего где-то внутри него человека.

Выйдя из пассажа, где, как всегда, толпился народ, Уэбб повернул направо и вновь угодил в толчею — на сей раз уже на улице.

Золотая Миля Тим-Ша-Цуи готовилась к ночным игрищам. Готовился и он, но к иным делам. Теперь уже можно было ему и вернуться в отель. Помощника управляющего там он наверняка не застанет: Лян, скорее всего, уже приобрел билет на летящий на Тайвань самолет, если, конечно, в его истеричных заявлениях была хоть какая-то правда. Чтобы добраться до своего номера, Уэбб воспользуется грузовым лифтом — на тот случай, если вдруг кто-то поджидает его в холле, в чем он, однако, весьма сомневался.

Захламленный кабинетик в торговом центре «Новый мир», размышлял он по дороге, явно на командный пункт никак не тянул, этот же снайпер, стрелявший оттуда, сам ничего не решал, а лишь исполнял приказания. Ну а в данный момент, вне себя от ужаса, он просто дрожал за свою жизнь.

Идя по Натан-роуд, Дэвид ощущал, как дыхание его с каждым шагом становилось все прерывистее, а сердце билось громче. До разговора с Мари оставалось каких-то двенадцать минут. О Боже, как же хотелось Уэббу услышать ее голос! Как же он нуждался в этом. Это было бы именно то, что помогло бы ему при любых обстоятельствах сохранить в полном здравии свой рассудок.

— Данные тебе пятнадцать минут уже истекли, — изрек Уэбб, сидя на краю кровати и безуспешно пытаясь совладать со своими чувствами: он опасался, что по телефону будет слышно учащенное биение его сердца, а голос выдаст испытываемое им волнение.

— Позвоните по номеру пять — два — шесть — пять — три.

— Пять? — Дэвид сразу же обратил внимание на то, что продиктованный ему сейчас номер телефона начинался не с той цифры, что предыдущий. — Выходит, она там, в Гонконге, а не в Коулуне?

— Ее сейчас доставят туда, чтобы вы могли поговорить с нею, — уклончиво ответил разговаривавший с Уэббом тип.

— Я опять позвоню тебе — после того как переговорю с женой.

— В этом нет необходимости, Джейсон Борн. Люди, которые будут там рядом с ней, в курсе всего, с ними-то вы и наладьте контакт. Ну а я свое дело выполнил, и вы меня никогда не увидите.

— А мне это и не нужно. Когда ты будешь выходить из офиса, тебя сфотографируют, но кто и откуда, этого ты не узнаешь. Возможно, ты заметишь нескольких человек — в коридоре, лифте или в холле, — но так и останешься в неведении относительно того, у кого из них оказалась камера с объективом, который легко принять за пуговицу на мужской куртке или за эмблему на дамской сумочке. Будь же здоров, наймит! Надейся на свою звезду!

Уэбб нажал на рычаг телефона, прерывая связь. Потом, спустя три секунды, освободил его и, дождавшись долгого гудка, набрал номер. И тут же услышал гудки в том, чужом телефоне. Господи, это невыносимо!

— Вэй?

— Это Борн. Передайте трубку моей жене.

— Как пожелаете.

— Дэвид?

— С тобой все в порядке? — закричал Уэбб, находясь на грани помешательства.

— Да. Устала только, вот и все, дорогой мой. А ты как?

— Они ничего плохого не сделали тебе?.. Они дотрагивались до тебя?

— Нет, Дэвид, все они тут довольно вежливы. Но ты же знаешь, какой усталой чувствую я себя иногда. Помнишь ту неделю, что мы пробыли в Цюрихе? Ты еще хотел осмотреть Фраумюнстер[49], побродить по музеям и поплавать под парусом по Лиммату, а я сказала, что не способна на подобные подвиги?

Недели в Цюрихе они никогда не проводили. Они провели в этом городе лишь одну и к тому же кошмарную ночь, когда оба едва не лишились жизни. Ему пришлось пробиваться сквозь строй несостоявшихся своих палачей на Штепдекштрассе, ее же чуть не изнасиловали, приговорив предварительно к смерти на пустынном берегу реки напротив набережной Гизан. Так какой же смысл вкладывала она в свои слова?

Не зная ответа на этот вопрос, он произнес утвердительно:

— Конечно же помню!

— Так что не беспокойся попусту обо мне, дорогой! Слава Богу, ты здесь! Скоро мы будем вместе: они обещали мне это. Славненько тогда времечко проведем, — как в тот раз в Париже! Помнишь, Дэвид, я подумала было, что потеряла тебя? Но ты пришел вскоре ко мне, и мы оба знали, куда идти… А та чудесная улица с деревьями, покрытыми темно-зеленой листвой, и тот…

— Достаточно, миссис Уэбб, — вмешался мужской голос и добавил, говоря прямо в трубку: — Или, может, мне следует называть вас миссис Борн?

— Думай, Дэвид, и будь осторожен! — крикнула Мари. — И не беспокойся зря, дорогой! Вспоминай почаще ту чудесную улицу, обсаженную деревьями, которые я так люблю!..

— Тинь чжи![50] Уведите ее отсюда. Она передает ему информацию. Быстрее! Отберите у нее трубку! — распорядился, переходя на китайский, все тот же мужчина.

— Если вы причините ей хотя бы малейший вряд, то будете жалеть об этом весь тот весьма короткий отрезок времени, что вам останется прожить, — молвил Уэбб ледяным тоном. — Клянусь Иисусом, я разыщу вас!

— На данный момент у нас нет причин для ссоры, — ответил медленно мужчина. Голос его звучал искренне. — Вы слышали, что говорила вам ваша жена. С ней хорошо обращаются. В общем, ей не на что жаловаться.

— Что-то с ней все же не так! Какого черта ты не дал ей договорить?

— Я просто не хотел осложнять обстановку, мистер Борн. Она, несомненно, стремилась описать вам в завуалированной форме какое-то место. Правда, при этом ею было допущено много неточностей, сказал бы я, но если бы даже дело обстояло вовсе не так, это все равно ничего бы вам не дало, как и телефонный номер. Ее уже везут на другую квартиру, одну из миллионов в Гонконге. И подумайте сами: зачем стали бы мы вдруг причинять ей какой бы то ни было вред? Ведь это привело бы совсем не к тем результатам, которых добиваемся мы. А теперь позвольте сообщить вам вот еще что: с вами желает встретиться большой тайпан.

— Яо Мин?

— У него, как и у вас, несколько имен. Надеюсь, вы достигнете договоренности.

— А если не достигнем, он умрет. Так же, как и ты.

— Я не сомневаюсь в том, что вы говорите, Джейсон Борн. Вы убили одного из моих близких кровных родственников, который, казалось бы, был недосягаем для вас, в его же собственной крепости на острове в Ланьтау. Уверен, вы помните это.

— Я не веду реестра совершенных мною убийств. Вернемся же к Яо Мину. Когда должна состояться наша встреча?

— Сегодня вечером.

— Где?

— Вы должны понять, его тут многие знают, и данное обстоятельство обусловливает соответствующие требования к месту встречи.

— А что, если я сам выберу его?

— Это для нас неприемлемо. И не вздумайте настаивать на своем: у нас ваша жена.

Дэвид напрягся. Он почувствовал, что теряет самоконтроль, который был ему так нужен сейчас.

— Говори же в таком случае, что это за место, — потребовал он.

— Город-крепость. Мы полагаем, вы знаете ему…

— Не «ему», а «его», — поправил Уэбб, пытаясь вспомнить все, что было известно ему об этом месте. И то, что он вспомнил, суммировал в следующей фразе: — Это, как представляется мне, самая грязная трущоба на всей земле.

— А чем еще быть данному району? Это единственный на всей территории колонии участок, которым Китайская Народная Республика владеет на законных основаниях. Но что там творится, сам черт не знает. Даже мерзкий Мао Цзедун дал разрешение нашей полиции навести в этом Городе-крепости хоть какой-то порядок. Но чиновникам платят не много, так чего же ради им стараться? И в итоге каким был этот район прежде, таким он остается и поныне.

— В какое время должны мы встретиться?

— После наступления темноты, но до закрытия базара. С полдесятого до без четверти десять, не позже того.

— Как я найду этого Яо Мина, который вовсе не Яо Мин?

— В первом ряду рынка под открытым небом торгует одна женщина — продает змеиные внутренности, преимущественно кобр, которые якобы стимулируют половую активность. Вы подойдете к ней и спросите, где можно найти большого тайпана. Она объяснит вам, по какой лестнице надо спуститься, каким пройти проулком. Ну а у самого места встречи к вам подойдут его люди.

— Мне не следовало бы туда идти: цвет моей кожи не очень-то популярен в подобных уголках.

— Никто не причинит вам вреда: вы же не станете, полагаю я, обряжаться в слишком уж яркую одежду или выставлять напоказ предметы роскоши.

— Предметы роскоши?

— Ну да! Если у вас есть, к примеру, дорогие часы, не надевайте их.

Все понятно, подумал Уэбб, этой публике ничего не стоит отрезать вам руку ради часов. В общем, все как у головорезов из той же «Медузы». И другого тут не дано.

Вслух же он сказал лишь:

— Благодарю за совет.

— И последнее: не вздумайте обращаться к местным властям или в свое консульство в безрассудной попытке воздействовать через них на тайпана. Если вы поступите так, вашей жене не жить.

— Этого можно было бы и не говорить.

— Имея дело с Джейсоном Борном, лучше заранее все обусловить. Помните также: мы будем следить за каждым вашим шагом.

— Итак, с полдесятого до без четверти десять, — резюмировал Уэбб, вешая трубку. Потом встал с постели и подошел к окну, обращенному в сторону гавани.

Что же скрывалось за всем этим? Что хотела сказать ему Мари?

«Ты же знаешь, какой усталой чувствую я себя иногда».

Нет, он этого не знал. Его жена была крепкой девахой с ранчо у Онтарио, которая никогда не жаловалась на усталость.

«Так что не беспокойся попусту обо мне, дорогой!»

Глупая просьба, что конечно же понятно и ей. Но Мари не стала бы тратить драгоценные секунды на глупости. Если только… Не заговаривалась ли она?

«Славненько тогда времечко проведем, — как в тот раз в Париже!.. Мы оба знали, куда идти… А та чудесная улица с деревьями, покрытыми темно-зеленой листвой…»

Нет, она не заговаривалась, хотя со стороны и могло показаться, что это так. Мари сообщала ему о чем-то. Но о чем? И что это за «чудесная улица с деревьями, покрытыми темно-зеленой листвой»?

Он не находил ответы на эти вопросы, и данное обстоятельство буквально сводило его с ума. Ему никак не удавалось вникнуть в ход ее рассуждений. Она подала сигнал, а он так и не понял его.

«Думай, Дэвид, и будь осторожен! И не беспокойся зря, дорогой! Вспоминай почаще ту чудесную улицу, обсаженную деревьями, которые я так люблю!»

Что же означает все-таки эта «чудесная улица»? И что это за ее любимые деревья?

Но, как ни бился, ключа к разгадке потайного смысла посланного ему женой сообщения он так и не находил, а ведь должны же были иметь какой-то смысл ее слова! Он просто обязан расставить все точки над «и», вместо того чтобы пялиться впустую из окна! Но рассчитывать на память он особенно не мог.

«Помоги мне! Помоги же!» — взывал он молча, сам не зная к кому.

Внутренний голос подсказывал Дэвиду, что не следует зацикливаться на том, чего все равно пока не понять: у него немало и других дел. Не мог же он просто-напросто отправиться на назначенную ему встречу на выбранной его же противником территории, не проведя предварительно рекогносцировки и не имея на руках козырей!

«Вы же не станете, полагаю я, обряжаться в слишком уж яркую одежду…»

Он и так не собирался облачаться в нечто «слишком уж яркое», подумал Уэбб, теперь же его одеяние просто поразит их всех своею экстравагантностью.

На протяжении всех трех месяцев, что он изгонял из себя раз за разом Джейсона Борна, ему на память неизменно приходило одно и то же. Он никак не мог забыть об искусстве перевоплощения, включая и изменение внешности, в чем Борн достиг высочайшего мастерства, а посему и пользовался заслуженно репутацией «хамелеона» или, что то же самое, «оборотня», с легкостью менявшего свой облик в соответствии со складывающейся ситуацией. Он никогда не имел ничего общего с выступающими на арене цирка гротескными, карикатурными субъектами в париках, словно у пугала, и с носом из воска: Борн как никто другой полностью сливался с окружающей средой, внося в свою внешность по ходу дела те или иные коррективы, диктуемые конкретной обстановкой. И неудивительно, что лично встречавшие этого «кровавого убийцу», — хотя подобное случалось довольно редко, — давали столь отличные одно от другого описания человека, за коим охотились по всей Азии и Европе, даже если они и видели его при ярком освещении или находились совсем рядом с ним. Особенно противоречили друг другу свидетели, когда пытались воспроизвести детали: волосы, согласно их показаниям, не то темные, не то светлые, глаза или карие, или голубые, или разного цвета, кожа или бледная, или загорелая, или в каких-то пятнах, одежда — добротная, ладно сидевшая и мягких тонов, если события разворачивались в дорогом ресторане с приглушенным освещением, или измятая и мешковатая, если местом действия служила вдруг та же набережная или тот же притон в том или ином городе.

Умение перевоплощаться — это именно то, что так нужно было Дэвиду Уэббу сейчас. Перевоплощаться легко, без особых усилий и без всяких не нужных никому выкрутасов. Он доверится сидящему внутри него «хамелеону». И, не страшась свободного падения, пойдет путем, указанным ему Джейсоном Борном.

Отпустив «даймлер», Дэвид первым делом направился в отель «Пенинсула» и, сняв там номер, спрятал свой «дипломат» в гостиничный сейф. Зарегистрировался он по третьему фальшивому паспорту, полученному им от Кактуса: если кто-то попробует его отыскать, то сможет руководствоваться в своих поисках лишь тем именем, под которым Уэбб остановился в «Ридженте»: никакой другой зацепки у него просто не будет.

Сложив ту немногую одежду, что могла ему понадобиться, в сумку, он вышел быстро из номера и, воспользовавшись служебным лифтом, выбрался на улицу. Из «Риджента» Уэбб не стал выписываться: если кому-то вздумается вдруг поискать его, пусть он займется этим там, где его уже и след простыл.

Устроившись в «Пенинсуле», Дэвид выкроил время перекусить и пробежаться по магазинам до наступления вечера. Когда же на землю спустится мрак, он будет уже в Городе-крепости — еще до того, как часы пробьют полдесятого.

Приказывает теперь Джейсон Борн, а Дэвид Уэбб лишь выполняет команды.

Город-крепость не был опоясан стеною и все же столь резко отделялся от остального, лежавшего окрест него мира, будто его окружала надежная, из стали ограда, уходившая ввысь аж до самых небес. На первый взгляд этот район являл собою обширный, забитый людьми рынок, раскинувшийся вдоль улицы напротив выстроившихся шеренгой мрачноватых доходных домов — жалких, беспорядочно громоздившихся друг на друга лачуг, при виде которых невольно возникало ощущение, что весь этот трущобный комплекс может рухнуть в любой момент под собственной тяжестью и тогда на этом месте не останется ничего, кроме груды камней. Но совсем иная картина открывалась тому, кто, спустившись вниз по короткой лестнице во чрево сей преисподней, обнаруживал вдруг ниже уровня земли выложенные булыжником улочки, переходившие то и дело в туннели, проложенные под полуразвалившимися строениями. В этих убогих каменных коридорчиках, где мало что можно было разглядеть при тусклом свете голых лампочек, свисавших с болтавшейся на стенах открытой проводки, живших подаяниями убогих калек теснили полуобнаженные проститутки и уличные торговцы наркотиками. Сырой воздух пронизывал омерзительный смрад. Все вокруг давно уже прогнило и обветшало: время делало свое дело, усугубляя и без того тяжкое положение этих людей.

Узкие полутемные лестницы вели тут и сям из этих грязных расщелин-клоак в неухоженные развалюхи квартиры, возведенные, как правило, в три этажа, из коих над землей находилось лишь два. В крохотных комнатушках продавали разнообразнейшие наркотики и тут же оказывались сексуальные услуги. Полиция закрывала на все это глаза — с молчаливого согласия всех политических партий: мало кто из местных властей отважился бы заглянуть в сей вертеп на самом дне Города-крепости, бывшего для колонии бельмом на глазу. Этот злачный мирок жил своею собственной жизнью. И изменить тут что-либо едва ли было возможно.

На рынке же, разместившемся вдоль зловонной, усеянной кучами мусора улицы, где запрещалось всякое движение транспорта, жались один к одному грязные столы, втиснутые между закопченными прилавками. Рядом с горами лежалого или краденого товара клубами валил пар из огромных чанов кипящего масла, в которое то и дело швыряли сомнительного вида кусочки мяса четвероногих животных, птиц и змей, чтобы вскоре вычерпать их, разбросать по газете и тут же продать подвернувшемуся покупателю. Толкаясь при тусклом свете уличных ламп, люди переходили от одного продавца к другому, шумно торговались, поднимали и сбивали цену, покупали, а то и продавали. Тут же разместились и неопрятные с виду мужчины и женщины, чей нехитрый товар был разложен на тротуаре. Они сидели на корточках за выставленными на обозрение безделушками и дешевыми украшениями, выкраденными в основном из портовых доков, и за плетеными клетками, в которых копошились целые скопища жуков и порхали крошечные птички.

На низкой деревянной скамье у входа на этот экзотический, не блиставший чистотою базар восседала, расставив толстые ноги, одинокая, плотного сложения женщина. Она привычно сдирала кожу со змей и удаляла их внутренности. Взгляд ее темных глаз не замечал, казалось бы, ничего, кроме очередной бившейся в ее руках жертвы. По обе стороны от нее стояли джутовые мешки, содрогавшиеся время от времени: это бились в конвульсиях извивавшиеся клубками обреченные на смерть рептилии, если только, разъяренные своим пленением, они не набрасывались друг на друга. Под босой правой ступней отважной торговки была зажата королевская кобра. Ее блестящее черное тело, увенчанное плоской головкой, простерлось на земле во всю его длину, маленькие неподвижные глазки гипнотизировали находившуюся в беспрерывном движении толпу.

Этот жалкий рынок одним видом своим, способным ужаснуть всякого забредшего случайно в этот район путника, защищал лишенный крепостной стены этот Город-крепость от вторжений непрошеного люда из внешнего мира надежней любой ограды.

Из-за угла на противоположном конце этого длинного базара показалась фигура, прошествовавшая не спеша на запруженную народом улицу. Человек сей одет был в дешевый, свободно висевший на нем коричневый костюм: брюки казались слишком широкими, пиджак — слишком просторным, что не мешало ему, впрочем, плотно облегать сутулые плечи. Лицо прикрывала мягкая широкополая шляпа, черная и безусловно восточного типа. Шел он, явно никуда не торопясь, как приличествует то человеку, останавливающемуся перед прилавками и столами и осматривающему товар, — правда, в карман свой он залез только раз — чтобы сделать одну-единственную покупку, и то в порядке эксперимента. Судя по всему, незнакомца согнули годы тяжкого труда в поле или в порту при скудном питании, не компенсировавшем затрачиваемой им энергии. В нем чувствовалась какая-то печаль, ощущение тщетности усилий, порожденное тем, что чего-то было слишком мало в его жизни, что-то появилось слишком поздно или обошлось слишком дорого для тела и души, а также признание собственного бессилия и отказ от гордости, поскольку гордиться было нечем: цена выживания оказалась слишком большой. В общем, эта таинственная согбенная личность, несшая, спотыкаясь, газетный кулек с жареной, сомнительного качества рыбой, едва ли чем отличалась от многих других толпившихся на рынке покупателей и была неприметна в окружавшей ее толчее.

Но вот незнакомец подошел наконец к плотно сложенной женщине, — та в это время вырывала внутренности из вяло извивавшейся змеи.

— Где могу я найти большого тайпана? — спросил Джейсон Борн по-китайски. Глаза его были устремлены на недвижно лежавшую кобру, жир из газеты тек по его левой руке.

— Ты пришел рано, — ответила женщина бесцветно. — Хотя сейчас уже темно, пришел ты все же раньше срока.

— Меня просили не опаздывать. Ты представляешь здесь тайпана?

— Дешевка он недоделанная, а не тайпан! — выплюнула она на гортанном кантонском диалекте. — Но мне какое до этого дело? Спустись вниз по лестнице, — она сзади меня, — и сверни в первую улочку налево. В пятнадцати — двадцати метрах от угла будет стоять одна шлюха. Она ждет белого человека, чтобы отвести его к тайпану… А может, ты и есть тот белый человек? Я не могу разглядеть при таком свете, ты же хорошо говоришь по-китайски, да и видом своим не похож на белого человека: совсем не так одет, как они.

— Если бы ты оказалась вдруг на моем месте и тебе сказали бы, что ты должна будешь встретиться с тайпаном, стала бы ты разбиваться в лепешку, чтобы выглядеть как белый человек, одеться так же, как и они?

— Клянусь тысячью дьяволов, я бы сразу дала им понять, что я из Цин-Гаоянь! — рассмеялась женщина сквозь зубы, половина которых уже выпала. — Особенно в том случае, если бы ты сопровождал меня и у тебя были бы деньги… Кстати, а у тебя есть деньги?.. Наши, «чжун-гожэнь»?

— Ты льстишь мне: у меня их нет.

— Врешь. Ты же все-таки белый, а белые люди всегда лгут, когда речь заходит о деньгах.

— Хорошо, я лгу. Надеюсь, твоя змея не нападет на меня за это?

— Глупец! Она стара, и ядовитых зубов у нее уже не осталось. И все же она — божественное воплощение мужского органа. Я зарабатываю на ней деньги. А ты дашь мне денег?

— Да, если окажешь кое-какую услугу.

— Айя! Уже не возжелал ли ты это старое тело? У тебя, видать, настоящая секира в брюках! Так сходи порубай ту шлюху вместо меня!

— Секира тут ни при чем, просто я хотел бы сказать тебе кое-что, — промолвил Борн, скользнув правой рукой в карман брюк. Зажав в ладони американскую стодолларовую банкноту, он помахал ею перед лицом продавщицы змей, но так, чтобы никто из толкавшейся на базаре публики не заметил купюры.

— Айя-айя! — зашепелявила женщина, когда Джейсон убрал бумажку подальше от ее цепких пальцев. Мертвая змея скользнула вниз и упала между ее толстыми ногами.

— Итак, деньги ты получишь только в том случае, если окажешь мне кое-какую услугу, — вновь произнес Борн. — Раз ты решила было сперва, что я — один из вас, то, кажется мне, и другие подумают то же. Все, чего я хочу, — это чтобы ты говорила всем, кто спросит тебя, что белого человека тут не было. Ну как, договорились?

— Договорились. Давай же деньги!

— За услугу, которую ты окажешь мне?

— Нет, за змеиные внутренности! Всем известно, что я на расстоянии чую белого человека, и поэтому мне поверят, если я скажу, что такой здесь не появлялся. А теперь забирай останки змеи и занимайся любовью!

Взяв банкноту, женщина схватила змеиные внутренности и запихнула их в пластиковый пакет, на котором красовалось имя известного модельера — самого Кристиана Диора!

Все так же сутулясь, Борн поклонился дважды и, выбравшись из толпы, швырнул брезгливо змеиные внутренности на обочину тротуара — достаточно далеко от уличного света, чтобы этого никто не увидел. По пути к лестнице и степенно спускаясь по ней в смердящие недра Города-крепости, он несколько раз сделал вид, будто сует себе в рот зловонную рыбу, которую нес в промокшем насквозь бумажном кульке.

Когда он взглянул на часы, предварительно выбросив рыбу, было уже пятнадцать минут десятого. Еще немного, и дозорные тайпана начнут занимать свои места.

Борну предстояло теперь выяснить, какова у банкира охрана. Он хотел бы, чтобы ложь, пущенная им в ход в разговоре со снайпером из заброшенного офиса напротив набережной, обернулась вдруг правдой: чтобы не они за ним наблюдали, а он бы — за ними. Он бы запомнил каждое лицо, распределение обязанностей среди членов этой шайки, скорость, с которой каждый охранник принимает решение в экстремальных условиях, имеющиеся в расположении противника средства связи и, главное, выявил слабые места в службе безопасности тайпана. Дэвид понимал, что Джейсон Борн берет над ним верх, и в этом был свой смысл. Записка банкира начиналась словами «жена за жену». В этой короткой фразе следовало бы заменить одно лишь слово, чтобы она читалась «тайпан за жену».

Борн свернул в улочку слева и прошел несколько сот футов, прикидываясь, будто разыгрывавшиеся вокруг жанровые сценки ничего нового для него не представляют: ведь жителю Города-крепости все это было бы привычно. То же, что наблюдал он, было весьма неприглядно. На затемненной лестнице женщина, стоя на коленях, выполняла то, за что ей платили. Возвышавшийся над нею мужчина держал деньги в руке, простертой над ее головой. Молодая парочка, явно наглотавшись наркотиков, умоляла о чем-то мужчину в дорогой черной кожаной куртке. Маленький мальчик, куривший сигарету с марихуаной, мочился на каменную стену. Нищий без ног катил грохоча на своей доске с колесиками по булыжникам, выкрикивая «Подайте! Подайте!». А на другой, но столь же тускло освещенной лестнице сутенер в приличном костюме угрожал одной из своих проституток обезобразить ей лицо, если она не заработает еще денег.

Дэвид Уэбб подумал, уж не в «Диснейленде» ли он. Борн же между тем внимательнейшим образом изучал улицу, словно в будущем здесь разразятся сражения.

Девять двадцать четыре. Солдаты занимают боевые позиции. Сидевшие в Дэвиде два человека вновь стали решать, кто из них и когда вступит в схватку с врагом.

Вот и шлюха банкира отправилась на свой пост. Светло-красная блузка расстегнута, едва прикрывая маленькие груди, традиционный разрез на черной юбке достигал бедра. Выглядела она карикатурно. И не случайно, «белый человек» не должен был ошибиться. А для этого следовало подчеркнуть и без того очевидное. Что же касается утонченности, то это вовсе не то, к чему надо стремиться.

Мужчина, стоявший в нескольких ярдах от нее, что-то говорил по портативной рации. Потом, подойдя к женщине, он потрепал ее по голове и направился к лестнице в конце улицы. Борн остановился с равнодушным видом и, повернувшись к стене, прислушался к шагам — торопливым и нервным. Чуть позже мимо прошел еще один китаец — маленького росточка и средних лет субъект в темном деловом костюме, галстуке и туфлях, начищенных до блеска. Судя по беспокойному и брезгливому выражению его физиономии, он не был жителем Города-крепости. Не обратив внимания на проститутку, человек взглянул на часы и заспешил. Внешний вид его и манеры обличали в нем должностное лицо при исполнении обязанностей, в которых он не находил ничего приятного. Скорее всего, то бы служащий компании, педантичный, дисциплинированный, рассчитывающий исключительно на собственные силы, ибо только на них он и мог положиться. Неужто это и есть тайпан?

Джейсон изучил беспорядочный ряд лестниц, по одной из которых и спустился вниз этот человек. Поскольку шаги зазвучали совсем недавно, незнакомец должен был воспользоваться или третьей лестницей по левую сторону улицы, или четвертой — по правую: обе они располагались не более чем в шестидесяти — семидесяти футах от Борна. В одной из квартир, попасть в которую можно было только по лестнице, тайпан уже ждал своего гостя. Борну оставалось лишь выяснить, какая из лестниц вела туда и на каком этаже размещалась квартира. Тайпана необходимо было чем-то поразить и, более того, повергнуть в шоковое состояние. Чтобы он понял, с кем имеет дело и во что это обойдется ему.

Джейсон снова двинулся в путь, теперь уже пьяной походкой. В голову ему пришли слова старой народной песни на мандаринском наречии.

— Мо ли хуа ченг чжан юэ виу е![51] — негромко запел он, приближаясь к проститутке. И затем произнес весело, хотя и заплетающимся языком, на китайском: — У меня есть деньги, а у тебя, красавица, есть то, что нужно мне. Куда пойдем?

— Никуда, алкаш поганый! Вали прочь!

— Подайте! — завизжал безногий нищий, стуча колесами тележки по булыжнику улицы, и, накренив тело, повернул к стене. — Подайте!

— Чжау![52] — завопила женщина. — Убирайся отсюда, покуда я не сбила никчемное твое тело с этой доски, Ло Ми! Сколько раз говорила я тебе, чтобы ты не лез в мои дела!

— Неужто у тебя и впрямь дело с этим дешевым пьянчужкой? Я предложил бы тебе кое-что получше!

— Какие у меня с ним дела, дорогуша! Он просто привязался. Я жду кой-кого другого.

— Тогда я отрежу ему ноги! — закричал выглядевший довольно карикатурно скандалист, доставая откуда-то со своей доски огромный нож.

— Что ты, черт возьми, делаешь? — заорал Борн по-английски и пнул ногой нищего в грудь.

Эти полчеловека вместе с доской отлетели к противоположной стене.

— На свете еще существуют законы! — закричал нищий. — Ты напал на калеку! Ты грабишь немощного!

— Можешь подавать на меня в суд, — сказал Джейсон и, когда нищий с грохотом покатил на своей тележке вниз по улице, повернулся к женщине.

Та уставилась на него в изумлении:

— Ты говоришь… по-английски?

— Да. Как, впрочем, и ты, — ответил Борн.

— Хоть ты и говоришь по-китайски, но, выходит, ты не китаец?

— В душе, наверное, я все же китаец. Это тебя я ищу.

— Так ты — тот самый человек?

— Верно.

— Я отведу тебя к тайпану.

— Не надо. Скажи лишь, по какой лестнице и на какой этаж подняться.

— Мне были даны иные указания.

— А потом тайпан передумал. Ты спрашивала у кого-нибудь, не изменил ли он своего решения?

— Все поручения он дает нам через своего доверенного человека.

— Через маленького «чжунгожэня» в темном костюме?

— Да. Это он здесь всем распоряжается. И платит нам от имени тайпана.

— И кому же конкретно он платит?

— Об этом спроси его самого.

— Тайпана очень интересует этот вопрос. — Борн залез в карман и вытащил пачку сложенных банкнот. — Он велел мне выдать тебе дополнительное вознаграждение, если ты выразишь готовность сотрудничать со мной. Хозяин хотел бы выяснить, не обманывает ли его этот доверенный.

Прислонившись спиной к стене, женщина глядела попеременно то на деньги, но на лицо Борна.

— Если ты обманываешь меня…

— К чему мне лгать? Ты же сама знаешь, что тайпан пожелал встретиться со мною. Разве не велели тебе провести меня к нему? И это он сказал мне, чтобы я вырядился вот в эту одежду, разыскал тебя, прикинувшись пьяным, понаблюдал за его человеком. Откуда еще мог бы я узнать о тебе, как не от него?

— Ты же был наверху, на рынке. И мог там с кем-то встретиться.

— Я не был там. Пошел прямо сюда, вниз. — Джейсон вынул из пачки несколько банкнот. — Мы оба работаем на тайпана. Он хочет, чтобы ты взяла деньги и исчезла, но наверх на улицу ты не должна идти.

Он протянул деньги.

— Тайпан такой добрый! — проронила проститутка, потянувшись за деньгами.

— По какой же лестнице мне подниматься? — спросил Борн, отодвигая деньги. — И на какой этаж? Я ведь не знаю, где тайпан.

— Иди вон туда, — ответила женщина, указывая на дальнюю стену. — Третья отсюда лестница, второй этаж. А теперь давай деньги.

— Кому платит доверенный? Говори быстрее!

— На рынке у него ведьма, продающая змей, старый вор, торгующий цепочками под золото, поступающими сюда с севера, и мужик, готовящий в грязном котле тухлую рыбу и вонючее мясо.

— И это — все?

— Нет. А про меня-то ты что, забыл? Ну а теперь действительно все.

— Тайпан, думаю, прав: его и в самом деле обманывают. За все, что ты сообщила мне, он отблагодарит тебя. — Борн отделил от пачки еще одну купюру. — Но я хотел бы знать обо всем побольше. Сколько еще, кроме того парня с рацией, работает на доверенного?

— Трое, тоже с рациями, — проговорила проститутка, протягивая руку к деньгам, с которых глаз не сводила.

— Бери деньги и уходи. Иди этой дорогой и наверх не поднимайся.

Женщина схватила банкноты и, стуча высокими каблуками, побежала по улице. Вскоре ее фигура исчезла в полумраке тускло освещенной улицы. Борн наблюдал за ней, пока она не скрылась из виду, потом повернулся и быстро пошел по грязному закоулку в сторону лестницы, по которой только что спустился вниз. Приблизившись к ней, он вновь ссутулил спину и стал подниматься вверх, на улицу.

Впереди его ждала встреча с тремя охранниками и правой рукой тайпана. Он знал, что делать и что провернуть все следовало как можно быстрее.

Было уже девять тридцать шесть. Итак, «тайпан за жену»!

Первый охранник, которого Борн увидел, втолковывал что-то торговцу рыбой. Говорил он взволнованно, резко, то и дело подкрепляя слова энергичными жестами. Продавец же лишь молча кивал. Но о чем шла речь — этого не было слышно из-за шума толпы.

Выбрав крепко сложенного мужчину, стоявшего рядом с охранником, Борн с силой толкнул ничего не подозревающего зеваку на одного из людей подручного тайпана и отскочил. А еще через мгновение, задавшись целью вывести молниеносным ударом охранника из строя, он отшвырнул в сторону потерявшего равновесие незадачливого стража, врезал костяшками пальцев ему в горло и, придерживая его одной рукой, чтобы тот не упал, другой саданул что есть мочи по шее. Затем, извиняясь по-китайски перед толпой за своего пьяного друга, поволок по тротуару впавшего в беспамятство охранника и, затащив его в пустой, полуразрушенный ларек, разбил рацию.

Второй человек помощника тайпана, кричавший что-то по радио в стороне от толпы, требовал другой тактики. Борн, чья печальная согбенная фигура не таила никакой угрозы, робко подошел к нему и протянул руку, словно за подаянием. Тот замахнулся на него, прогоняя, и это было последнее, что он запомнил: Джейсон стремительно схватил его за запястье и, крутанув ему руку, сломал ее. А еще через четырнадцать секунд тело охранника лежало распростершись за кучей мусора, укрывшей несчастного от взоров публики, и тут же валялись останки его вдребезги разбитого переговорного устройства.

Третий охранник беседовал с «ведьмой, продающей змей». Как отметил Борн с чувством удовлетворения, она тоже, как и чуть ранее — торговец рыбой, лишь молча кивала: в Городе-крепости довольно просто смотрели на подкуп. Потом этот человек достал рацию, но воспользоваться ею не успел: Джейсон мгновенно подскочил к нему и, вырвав из рук торговки древнюю беззубую кобру, ткнул ему в лицо плоской головой рептилии. Выпученные глаза, перехваченное дыхание и истошный вопль явились именно той реакцией, на которую и рассчитывал Борн. Воспользовавшись тем, что нет ничего проще, чем обездвижить человека, воздействовав на расположенные у гортани столь похожие на тонкие волокна нервные сплетения, связывающие различные органы тела с центральной нервной системой, Борн, расточая направо и налево извинения, протащил сквозь толпу очередную свою жертву, которую и оставил чуть позже в бессознательном состоянии на темном бетонном пятачке. А потом поднес передатчик к своему уху, но приемник молчал.

Было девять сорок. Впереди — встреча с главным доверенным.

Маленький китаец средних лет в дорогом костюме и отполированных туфлях чуть не надорвался, перебегая с одного места на другое в поисках своих людей и стараясь при этом как можно дальше держаться от людской орды, толпившейся возле прилавков и лотков торговцев, но недостаток роста ограничивал ему возможность обзора. Борн проследил, куда он направлялся, забежал вперед и, резко обернувшись, ударил ему кулаком в низ живота. Когда китаец согнулся пополам, Джейсон обхватил его за талию левой рукой и понес обмякшее тело к обочине тротуара, где сидели, размахивая руками и поочередно отпивая от бутылки, два непритязательных сотрапезника. Затем, нанеся по шее банкира один из ударов ушу, Борн бросил его между пьянчужками. Находясь под воздействием винных паров, кутилы повернут дело так, что нежданный их сотоварищ долго еще не придет в сознание. Ведь на то у него и карманы, чтобы обшарить их, а одежда и пара туфель — чтобы их снять. Все имеет свою цену, и вырученная ими наличность хоть как-то вознаградит бедолаг за их труд по освобождению своего собрата от принадлежавшей ему собственности.

Часы показывали девять сорок три.

Перестав сутулиться, поскольку уже не было необходимости и далее выступать в роли «хамелеона», Борн решительно пересек запруженную народом улицу и скатился вниз по лестнице в закоулок подземного града. Душа его ликовала. Он сделал это! Убрал преторианскую гвардию![53] «Тайпан за жену»!

Достигнув третьей лестницы справа, он выхватил замечательное оружие, которое приобрел у торговца в Монгкоке, и, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие, проверяя каждую ступеньку ногой, взобрался на второй этаж. Потом, напрягшись перед схваткой, ударил левой ногой в дощатую дверь.

Та с треском распахнулась. Борн вихрем ворвался внутрь и присел, выставив вперед оружие.

Но, увы, напротив него стояли полукругом трое молодцев, и у каждого по пистолету, нацеленному в его голову. Восседавший за ними в кресле огромный, в белом шелковом костюме китаец молча кивнул своей охране.

Джейсон Борн проиграл. Он просчитался, и Дэвида Уэбба ждет теперь неминуемая смерть. Но самым мучительным для него было сознание того, что вскоре вслед за ним отправится в мир иной и Мари. Пусть же поскорее открывают они огонь, думал Дэвид, уже ни на что не надеясь. Спустят курки и совершат тем самым лишь доброе дело, избавив его от дальнейших терзаний! Ведь это он убил своею промашкой единственное создание, которое имело для него значение.

— Стреляйте, черт вас побери! Стреляйте же!

Глава 11

— Добро пожаловать, мистер Борн! — приветствовал Дэвида здоровяк в белом шелковом одеянии, отстраняя своих охранников. — Полагаю, вы и сами прекрасно понимаете, что вам не остается ничего иного, кроме как положить свой пистолет на пол и подтолкнуть его к нам. Другого выхода, исходя из реальной обстановки, у вас попросту нет.

Уэбб посмотрел на трех стражей. Тот, что стоял в центре, взвел со щелчком курок своего автоматического оружия. Дэвид, как и велено ему было, положил пистолет на пол и подтолкнул его вперед.

— Выходит, вы заранее готовились к схватке со мной, не так ли? — спокойно произнес он, выпрямляясь, как только охранник справа подобрал его оружие.

— Мы не знали, чего ожидать от вас, но решили: что бы там ни случилось, неожиданностей для нас не должно быть. Как вам удалось проникнуть сюда? Что, наши с моим поверенным люди убиты?

— Нет, лишь помяты немного и пока без сознания.

— Замечательно! Но неужто вы думали, будто я здесь один?

— Мне сказали, что вас сопровождают всюду ваш главный помощник и трое охранников. Оказалось же, что охрана у вас состоит из шести человек. По-моему, ограничиться тремя было бы вполне логично: когда слишком уж много народу, это бросается в глаза.

— Поэтому-то, чтобы не привлекать излишнего внимания, вот эти трое и прибыли сюда пораньше. Разведав предварительно обстановку, они устроились в этой лачуге и уже не покидали ее. Итак, вы намеревались взять меня в плен, а затем обменять на вашу жену?

— Ясно же, она ко всему этому не имеет никакого отношения! Отпустите ее: она не сможет причинить вам вреда! Убейте меня, но отпустите ее!

— Пи ге![54] — произнес банкир и отправил куда-то двоих своих охранников, которые, поклонившись, быстренько убрались. Потом он повернулся к Уэббу и кивнул в сторону третьего стража: — Этот человек останется с нами. Помимо своей собачьей преданности, он обладает еще одним ценным качеством: ни слова не понимает по-английски.

— Вам есть на кого положиться!

— Я ни на кого не полагаюсь и никому не доверяю. — Финансовый воротила указал рукой на старенькое деревянное кресло в глубине запущенной комнатенки. На запястье сверкнул золотой «Ролекс», инкрустированный вокруг циферблата бриллиантами, которые весьма гармонировали с украшенными самоцветами золотыми запонками. — Я проделал нелегкий путь и затратил немало средств, чтобы эта наша встреча состоялась.

— Ваш патрон, — я думаю, это был он, — не рекомендовал мне приходить сюда с дорогими часами, — заметил как бы между прочим Борн, внимательно изучая по дороге к предложенному креслу каждую деталь обстановки в комнате. — По-моему, вы к его советам не очень-то прислушиваетесь.

— Я прибыл сюда в грязном, заляпанном кафтане, но с рукавами достаточно широкими, чтобы скрыть украшения. Судя по вашей одежде, выдающей в вас Хамелеона, вы поймете меня.

— Вы — Яо Мин, — высказался Уэбб, усаживаясь в кресло.

— Во всяком случае, я пользуюсь этим именем. Для вас, не сомневаюсь, подобные вещи не новость: Хамелеон ведь в зависимости от обстоятельств принимает разные обличья и меняет свою окраску.

— Я не убивал вашу жену… Как и того человека, которому случилось быть рядом с ней.

— Мне это известно, мистер Уэбб…

— Что?! — Дэвид вскочил с кресла.

Охранник, шагнув вперед, навел на него пистолет.

— Сядьте, — сказал банкир. — И не тревожьте понапрасну моего преданного друга, чтобы нам с вами не пришлось потом пожалеть об этом, причем вам — в значительно большей степени.

— Вы прекрасно знали, что я был там ни при чем, и тем не менее обвинили в совершении преступления меня!

— Садитесь же, будьте добры, да поживее!

— Я жду ответа! — бросил Дэвид, снова усаживаясь в кресло.

— Все дело в том, что вы и есть подлинный Джейсон Борн. Вот почему вы здесь. Вот почему я держу вашу жену в заточении, где она и пробудет до тех пор, пока вы не исполните моей просьбы.

— Я разговаривал с ней.

— Знаю: ведь это с моего разрешения вы разговаривали с нею.

— Она говорила не так, как всегда, а несколько необычно — даже с учетом того, что произошло с ней. А ее не так-то просто выбить из колеи: она — натура крепкая, значительно крепче, чем был я в то отвратительное времечко в Цюрихе и Париже. С ней что-то не так! Она, случаем, не напичкана наркотиками?

— Нет, конечно.

— Может, у нее травма какая-то?

— Если она и травмирована, так только духовно; не более того. Но ей придется испытать и физические страдания перед тем, как умереть, если вы не пойдете мне навстречу. Я ясно излагаю свои мысли?

— Вы уже не жилец на белом свете, тайпан!

— Я слышу истинного Борна! И радуюсь тому: ведь это то, что мне и нужно.

— Не скажете ли наконец, чего вы от меня хотите?

— За мной охотится некто, присвоивший себе ваше имя, — промолвил глухо тайпан с нарастающим напряжением в голосе. — И то, что происходит сейчас, представляется мне куда более серьезным делом, чем — да простят меня духи! — потеря молодой жены. Этот террорист, новый Джейсон Борн, преследует меня буквально везде и всегда! Убивает моих людей, уничтожает закупаемые мною партии дорогого товара, угрожает смертью другим тайпанам, если те не порвут партнерских отношений со мной. Он науськивает на меня моих врагов и здесь, в Гонконге и Макао, и на северных морских путях, пролегающих через Глубокий залив, как, впрочем, и в провинциях КНР.

— У вас много врагов.

— Естественно, учитывая, сколь широка сфера моей деятельности.

— Если верно то, что мне говорили, все это творит тот человек, которого я когда-то не убил в Макао.

— Все это довольно странно! — Банкир, тяжело дыша, крепко сжал подлокотники кресла в стремлении не потерять контроля над собой. — Он и я не были врагами. Кое-где наши интересы даже совпадали. Именно потому-то он и встретился с моей женой.

— Как удобно! Словно речь идет о разделе имущества.

— Вы слишком многое себе позволяете!

— Это не в моих правилах, — ответил Борн, холодно смерив взглядом сидевшего перед ним азиата. — Но вернемся к исходной точке. Моя жена жива, и я требую, чтобы ее отпустили, и без всяких там грубостей! Ну а если кто-то хоть пальцем коснется ее, то я обрушу на вас и на ваших «чжунгожэней» жестокую кару!

— Вы не в том положении, чтобы прибегать к угрозам, мистер Уэбб.

— Ваши слова правомерны лишь в отношении Уэбба, но не Борна, — проговорил человек, за которым когда-то более рьяно, чем за кем-то еще, охотились и в Азии и в Европе.

Азиат угрюмо посмотрел на Джейсона и, не выдержав его взгляда, отвел глаза в сторону и дважды кивнул:

— Не знаю, чего в вас больше: наглости или самонадеянности! Но не станем отвлекаться. Все проще простого, как тут не понять! — Тайпан сжал вдруг правую руку в кулак и обрушил ее на хрупкий подлокотник старенького кресла. Затем, шаря по стенам полными ярости глазами, заорал разгневанно: — Я должен за все рассчитаться с моими врагами! И единственный способ достичь подобной цели — это заставить вас каким-то образом доставить мне этого зарвавшегося мошенника, воспользовавшегося вашим именем! Я хочу, чтобы он, мучаясь в предсмертной агонии, смотрел в мои глаза и, пока жизнь еще не покинула его, рассказывал мне все, что я желал бы знать. Приведите его ко мне, Джейсон Борн! — Глубоко вздохнув, банкир добавил уже более мягким тоном: — Тогда и только тогда вы снова соединитесь со своей женой.

Уэбб молча смерил взглядом тайпана.

— Какие у вас имеются основания полагать, что я смогу с этим справиться? — процедил он чуть спустя сквозь зубы.

— Кто лучше, чем вы — человек, чье имя он присвоил себе, — сможет заманить его в западню?

— Пустой звук! — проронил Уэбб. — Во всех этих рассуждениях нет ни малейшего смысла.

— Он изучил вас! Исследовал ваши методы, ваши приемы, без чего и не смог бы выдавать себя за вас. Отыщите его! Устройте ему ловушку, пользуясь теми же приемами, которыми вы вооружили его!

— Ловушку типа той, в которую вы загнали меня?

— Вы можете рассчитывать на помощь. Вам будет назван ряд имен и дано описание тех людей, которые, как я убежден, непосредственно связаны с этим новым, но присвоившим себе уже известное имя, убийцей.

— И опять все должно произойти в том же Макао?

— Ни в коем случае! Где угодно, но не в Макао! Никаких ссылок на тот инцидент в отеле «Лисбоа»! Никаких упоминаний о нем! Это дело закрыто, под ним подведена черта, и вы о нем и слыхом не слышали. Мое имя никоим образом не должно упоминаться в связи с тем, что вы будете делать. Помните: вы не имеете ко мне никакого отношения. Ну а если что, объяснение всегда найдется: вы преследуете человека, который решил присвоить себе вашу славу. Вы обороняетесь от его посягательств, защищаете свою честь. Короче, ваше поведение будет выглядеть вполне естественно.

— Я думал, вы хотели рассчитаться с кем-то за…

— Этим я займусь, когда вы доставите мне этого подонка! — вскричал тайпан.

— Если место действия не в Макао, то где же тогда?

— Здесь, в Коулуне. В Тим-Ша-Цуи. Там в задней комнате кабаре были расстреляны пять человек, и среди них банкир — тайпан, подобно мне. Он пользовался в деловых кругах не меньшим влиянием, чем я, и время от времени мы с ним вступали в партнерские отношения. Имена трех других от общественности скрыты — явно по решению властей. Мне так и не удалось разузнать, кто были эти люди.

— Но зато вы знаете, кто был пятый, — заметил Борн.

— Да, этот человек действовал в моих интересах и на той встрече представлял меня. Окажись я там вместо него, то ваш тезка точно так же разделался бы и со мной. Теперь вам ясно, откуда начинать: отсюда, с Коулуна, а еще точнее — с Тим-Ша-Цуи. Я сообщу вам имена тех двух погибших, которых знал лично, и снабжу вас соответствующими сведениями о многих лицах, которые были некогда их врагами, а ныне стали и моими. Не теряйте попусту времени. Найдите человека, который, скрываясь под вашим именем, не задумываясь убивает людей, и доставьте мне его. И последнее предупреждение, мистер Борн: если вам взбредет вдруг в голову нелепейшая мысль разоблачить меня, все наши договоренности моментально потеряют силу, и расплата последует незамедлительно — ваша жена станет трупом.

— В таком случае та же участь постигнет и вас. Так давайте же ваши имена.

— Я уже приготовил их, — опуская руку в карман своего белого шелкового одеяния, произнес человек, называвший себя Яо Мином. — Стенографистка отпечатала на машинке эти имена по-китайски. Искать же машинистку, выполнившую эту работу, — занятие бессмысленное.

— Да, пустая трата времени, — согласился Борн, забирая лист бумаги. — В Гонконге их, должно быть, миллионов двадцать.

— Но не тайпанов, к тому же столь влиятельных и могущественных, как я, а?

— Запомню это.

— Не сомневаюсь.

— Как смогу я с вами связаться?

— Никак. Подобная встреча никогда не повторится.

— Тогда зачем была нужна эта? Да и к чему вообще все то, что произошло здесь сейчас? Все эти разговоры о том, что я должен, мол, заняться поиском и поимкой этого кретина, назвавшегося Борном? Ну а если, будь оно все проклято, это действительно мне удастся, то что я буду с ним делать? Оставлю его на ступеньках какой-нибудь лестницы в этом Городе-крепости?

— Неплохая мыслишка! Тем более если накачать его при этом наркотиками, чтобы никто не обращал на него внимания, кроме разве что тех, кто захочет проверить его карманы.

— Зато я, в отличие от него, привлек бы к себе слишком много внимания. Услуга за услугу, тайпан! Мне нужны надежные гарантии того, что вы освободите мою жену.

— Что вы подразумеваете под такими гарантиями?

— Прежде всего, мне хотелось бы услышать по телефону от нее самой, что с ней все в порядке. Ну а еще я был бы не прочь собственными глазами увидеть, как она одна, без всяких сопровождающих, прогуливается спокойно по улице.

— И это говорит Джейсон Борн?

— Именно он.

— Прекрасненько! Мы создали здесь, в Гонконге, высокотехнологичное производство, можете справиться об этом у любого в своей стране, кто знает толк в бизнесе, связанном с электроникой. Так что в средствах связи у нас недостатка нет. В конце той страницы есть телефонный номер. Когда и если — и только когда и если — самозванец окажется в ваших руках, наберите этот номер и повторите несколько раз слова «Женщина-Змея»…

— «Медуза», — прошептал Джейсон, прерывая его. — Воздушный десант…

Брови тайпана слегка выгнулись вверх.

— Я имел в виду лишь уличную торговку, — произнес он уклончиво.

— Как бы не так! Ну да ладно, продолжайте.

— Как я сказал, повторите эти слова несколько раз, пока не услышите щелчки…

— Или, говоря иначе, пока меня не подключат к другому номеру или номерам, — снова не удержался Борн.

— Да, — подтвердил тайпан. — Причем произнесенные вами слова начнут, полагаю я, как-то странно звучать. Изменениям подвергнутся и «з», и «е». Хитро придумано, как по-вашему?

— Это называется программированием на восприятие звука. Прибор в таком случае реагирует лишь на определенный голос, внесенный в его память.

— Поскольку это не произвело на вас должного впечатления, я вынужден еще раз подчеркнуть условия, при которых можно сделать такой звонок. Надеюсь, это-то уж произведет на вас впечатление, — хотя бы ради вашей жены. Не забудьте: вы звоните по данному номеру только тогда, когда сможете незамедлительно, без задержки передать мне негодяя. Если же вам или кому-то еще вздумается вдруг воспользоваться этим номером и кодовыми словами при иных обстоятельствах, я буду считать, что вы нарушили условия договора. И, как следствие этого, вашу жену постигнет смерть. Мертвое, обезображенное до неузнаваемости тело белой женщины будет выброшено в море где-нибудь у дальних островов. Я достаточно ясно обрисовал обстановку?

С трудом сдерживая себя, чтобы не выдать своей ярости и охватившего его беспокойства, Борн заговорил с холодным презрением:

— Эти условия понятны. А теперь выслушайте меня. Когда и если я позвоню по этому номеру, то прежде всего должен буду поговорить с моей женой — не через считанные минуты, а через считанные секунды. Если же этого не произойдет, то кто бы там ни был на другом конце провода, он услышит выстрел, и таким образом вам станет известно, что этому вашему наемному убийце, поимку которого вы называете услугой, только что снесли череп. У вас будет в запасе тридцать секунд.

— Ваши условия нам также ясны. Мы принимаем их. На этом наше совещание закончено, Джейсон Борн.

— Мне нужно мое оружие. Оно у того вашего охранника, что стоял слева.

— Возьмете его на выходе.

— Мне придется просить его об этом?

— Нет, зачем же? Когда выйдете отсюда, вернете себе свой пистолет сами: трупу оружие ни к чему.

Сохранившиеся с сумасбродной колониальной эры Гонконга величественные особняки размещались по склонам окружающих город возвышенностей, среди которых выделялся особо своей высотой пик Виктория — подлинное украшение местного пейзажа. Роскошные сады прорезывались обсаженными розами дорожками, ведущими к верандам и бельведерам[55], с которых открывалась великолепная панорама гавани и близлежащих островов. Вызывавшие многочисленные завистливые взгляды виллы возводились в этом краю по образцу роскошных особняков Ямайки. Залы в них обращали на себя внимание высокими потолками и замысловатой лепниной, комнаты переходили одна в другую так, чтобы бриз беспрепятственно мог продувать их долгим и знойным летом, окна повсюду имели при себе элегантные деревянные ставни, защищавшие помещения от ветра и влаги в сезон зимних дождей. В этих сравнительно небольших по размерам зданиях было просторно и вместе с тем уютно, что же касается их архитектурных особенностей, то они в основном определялись здешними климатическими условиями.

Один из таких особняков, в районе пика Виктория, отличался, однако, от других. Но не размерами, величественностью или элегантностью, не великолепием сада, который красотою своею затмил бы, пожалуй, не одну из соседних усадеб, и не причудливой выразительностью парадного входа и высотой окружающей двор каменной стены. А некоей относительной отгороженностью его от внешнего мира, особенно заметной по ночам, когда лишь в немногих комнатах горел свет, а из окон и сада не доносилось ни звука. В общем, здание это мало походило на обычный жилой дом с обычными обывателями. Но что особенно резко выделяло особняк, так это люди у ворот и за ними. С дороги было видно сквозь решетчатые ворота, что там за стеной расхаживают с оружием в руках какие-то военные. Это были американские морские пехотинцы.

Особняк был арендован по указанию Совета национальной безопасности консульством Соединенных Штатов. На любые расспросы консульство должно было отвечать в таком примерно духе, что где-то в следующем месяце в колонию на неопределенный срок прилетит большая группа, в состав которой входят представители американского правительства и американских деловых кругов, и что уровень обеспечения безопасности и условия проживания в этой усадьбе вполне оправдывают стоимость аренды. Это было все, что знали в консульстве. Однако ряд сотрудников особого отдела британской разведки МИ-6 обладал более подробной информацией, чем это сочли бы целесообразным их коллеги и чем это было санкционировано Лондоном. Но и те, пусть и более полные данные, которыми располагали они, тоже были ограничены кругом их непосредственных профессиональных интересов, который определялся все в том же Лондоне. Самые высокие должностные лица обоих правительств, включая особо секретных советников президента и премьер-министра, пришли к заключению: любая утечка информации об истинном предназначении особняка в районе пика Виктория может привести к катастрофическим последствиям для Дальнего Востока и всего мира. Это был исключительно секретный объект, где располагались штаб-квартиры различных агентурных групп, ведавших разработкой и проведением тайных операций, столь сложных в организационном плане, что даже президент и премьер-министр были осведомлены только о некоторых их деталях и преследуемых ими целях.

Едва небольшой седан затормозил у ворот, как тотчас вспыхнули огни мощных прожекторов, ослепив водителя, вынужденного даже прикрыть руками глаза от яркого света. Двое стоявших на посту морских пехотинцев с обеих сторон приблизились к автомобилю, держа оружие наготове.

— Вам следовало бы уже запомнить эту машину, ребята! — произнес, высовываясь в окошко, здоровяк азиат в белом шелковом одеянии.

— Мы знаем эту машину, майор Лин, — ответил младший капрал слева. — Мы хотели лишь удостовериться, кто за рулем.

— Кто бы мог тут сработать под меня? — пошутил верзила майор.

— Человек-Гора, сэр, — ответил морской пехотинец справа.

— О да, вспоминаю. Это — один американский борец.

— Мой дедуля любил о нем рассказывать.

— Вот и отменно, сынок! Значит, тебе было бы о чем поговорить со своим дедком. Ну как, можно мне проехать или я арестован?

— Только вот отвернем прожектора и сразу откроем ворота, сэр, — сказал первый солдат. — Между прочим, майор, большое спасибо вам за адрес того ресторанчика в Ванхае. Классно провели там времечко и не так уж потратились.

— Но, увы, вы не видели там Сюзи Вонг.

— Кого-кого, сэр?

— Да так, не важно. Займитесь воротами, ребята, будьте добры!

Внутри особняка, в библиотеке, соединенной с кабинетом, сидел за столом государственный советник Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер и изучал в свете настольной лампы какое-то досье, делая время от времени пометки на полях напротив заинтересовавших его мест в документах и докладных записках. Он целиком ушел в это занятие. Но когда зажужжал сигнал селекторной связи, ему поневоле пришлось оторвать взгляд от бумаг и протянуть руку к телефону.

— Да? — Выслушав сообщение, он распорядился: — Само собой, пропустите его!

Мак-Эллистер положил трубку и, с карандашом в руке, вновь взялся за лежавшее перед ним досье. На всех без исключения страницах, которые он просматривал, неизменно повторялись на одном и том же месте наверху одни и те же слова: «Совершенно секретно. КНР. Внутренние дела. Шен Чу Янг».

Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился верзила майор Лин Вензу из особого отдела британской разведки в Гонконге МИ-6.

— Все по-прежнему, не так ли, Эдвард? — улыбнулся он зарывшемуся в бумаги Мак-Эллистеру. — Где-то среди этой писанины затерялась та ниточка, за которую неплохо бы нам ухватиться.

— Думаю, я ее отыщу, — ответил государственный советник, безостановочно вороша бумаги.

— Наверняка отыщете, мой друг, что бы это ни было.

— Простите, займусь вами через пару секунд.

— Не спешите, — успокоил его майор, снимая золотые «Ролекс» и запонки. Положив их на стол, он произнес с юмором: — Так жаль возвращать их обратно! Они делали еще более импозантной мою и без того импозантную внешность. Но заплатить за костюм вам все же придется, Эдвард. Он не очень подходит для моего гардероба, хотя для Гонконга вполне приемлем, если даже в него облачится красавчик моей комплекции.

— Да-да, конечно, — молвил рассеянно советник, поглощенный своими мыслями.

Майор Лин уселся в легкое темное креслице перед столом и едва ли не минуту хранил молчание. На большее, однако, его не хватило.

— Не могу ли чем-нибудь вам помочь, Эдвард? — спросил он. — Или, попросту, нет ли у вас для меня какой-нибудь работенки? Неужто так ничего и не найдется?

— Боюсь, что мне нечего предложить вам, Лин. И это — абсолютная правда.

— Рано или поздно, но вам придется со мной заговорить. Так же, как и нашему начальству в Лондоне. Оно знай лишь приказывает: «Делайте, что он велит». Или: «Записывайте содержание всех бесед и полученные вами указания, следуйте его распоряжениям и давайте ему советы». Это вам-то — советы? Не о советах здесь должна идти речь, а только о тактике. Человек из окна пустого кабинета всаживает четыре пули в стену на набережной, шесть посылает в воду и остальные пускает в воздух, — слава Богу, что ни у кого еще не случилось сердечного приступа! Таким образом нам удалось создать ситуацию, которую вы и планировали. Насколько мы можем судить теперь…

— Я нахожу, что дело идет на лад, — перебил Лина Мак-Эллистер.

— Уж не хотите ли вы сказать этим, что вас вполне устраивает та заварушка, которую учинил наш «подопечный»?

— Именно так и следует меня понимать. — Вытянувшись в своем кресле, Мак-Эллистер принялся массировать тонкими пальцами правой руки виски.

— Счет открыт, мой друг! Подлинный Джейсон Борн уже прошел соответствующую обработку и начал действовать. А посему вам придется оплатить лечение одного человека со сломанной рукой и двух других, утверждающих, будто они все еще не вышли из шока, поразившего их после того, как им намяли шеи. Четвертый же по-прежнему находится в таком состоянии, что не может вымолвить ни слова.

— Борн молодчага во всем, что он делает — и что бы ни делал раньше.

— Он все сметает на своем пути, Эдвард!

— Но вы же держали его под контролем, как я понимаю?

— Дело обстояло несколько иначе. Каждую секунду мы ждали, что он вытворит сейчас что-нибудь и в щепки разнесет всю эту грязную комнатенку! Я был ошеломлен, увидев его воочию. Это не человек, а тайфун. Между прочим, почему это ему нельзя показываться в Макао? Что за причуда такая?

— Ему просто нечего там делать. Все касающиеся его в той или иной степени убийства совершались здесь. И здесь же, — в Гонконге, а не в Макао, — пребывают в здравии и благополучии клиенты того мерзавца.

— Как у вас это принято, вы так и не ответили на мой вопрос.

— Посмотрим на все происходящее под другим углом, и тогда окажется, что я многое мог бы сказать вам в ответ на ваш упрек. Хотя бы то, что вы и так достаточно хорошо осведомлены обо всем, раз сумели столь искусно разыграть нынешней ночью целый спектакль, где выступили в роли тайпана, чью молодую жену убили в Макао вместе с ее любовником. Ну и как, есть еще претензии?

— Ловко придумано! — заметил Лин, сдвинув брови. — Несколько актов мести в соответствии с принципом «око за око». По сути, на этом и основана вся ваша тактика, это мне теперь ясно.

— А что, по-вашему, станет делать Уэбб, если обнаружит, что все это выдумки?

— Он этого не узнает. Вы же ясно объяснили ему, что убийства тщательно скрываются от общественности.

— Вы его недооцениваете. Стоит только ему оказаться в Макао, и он там все перевернет вверх дном, чтобы узнать, кто такой этот тайпан. Поставит на уши каждого коридорного, каждую горничную. Возможно, попытается припугнуть или подкупить дюжину служащих отеля «Лисбоа» и большую часть полиции, пока не докопается до истины.

— Но жена-то его у нас, и это не выдумка. С чем, с чем, а с этим уж ему придется считаться.

— Да, но вопрос только в том, в какой степени. Что бы Уэбб ни думал сейчас, — а его конечно же одолевают кое-какие сомнения, — ему ни за что не разобраться до конца в происходящем вокруг него. Но если он начнет вдруг копать в Макао и узнает правду, то тотчас же сообразит, что был обманут своим же правительством.

— Но что заставит его сделать такой вывод?

— А то, что ложные сведения были предоставлены ему неким высшим должностным лицом из Государственного департамента, а если конкретнее — мною лично. Не исключено, что он додумается и до того, что в действительности был обманут еще раньше.

— Приходится констатировать, что все это весьма вероятно.

— Мне нужны свои люди в эмигрантской среде в Макао, чтобы они буквально и днем и ночью собирали интересующие нас сведения. Наймите людей, которым вы доверяете, снабдите их фотографиями, но в курс дела их не вводите. Пообещайте им солидные премии, если кто-то из них обнаружит Уэбба и даст вам знать.

— Организовать все это совсем несложно, но вряд ли Уэбб будет столь неосторожен, что попадется нам на глаза. Он и так чувствует, что вокруг него происходит что-то неладное. И полагает, что если какой-нибудь соглядатай в отеле или кто-то из полицейских обнаружит, что он — в Макао, то его жену ждет неминуемая смерть. Нет, он не станет так рисковать.

— Не следует рисковать и нам, даже чуть-чуть. Если он выяснит, что из него опять делают марионетку, то есть снова предали его, он может окончательно выйти из себя и тогда начнет болтать и вытворять такое, что чревато непредсказуемыми последствиями для всех нас. Откровенно говоря, если Уэбб двинет в Макао, то кто знает, не доставит ли он нам столько хлопот, что они перевесят те выгоды, которые мы смогли бы извлечь из задуманной нами операции.

— И мы в таком случае должны будем положить всему этому конец, — подытожил спокойно майор.

— Я этого не говорил.

— А я и не думаю, что вы сказали бы мне такое… Кстати, я сам наслаждался вчера своим красноречием. Видели бы вы, как хлопал я своей ладонью по креслу и вопил как можно более грозно: «Твою жену ждет смерть!» А он поверил всему этому бреду. И теперь я подумываю: а не пойти ли мне порепетировать в опере?

— Вы славно потрудились!

— Это была постановка, достойная Акима Тамирова!

— Поясните, пожалуйста.

— Я прошел через это у ворот.

— Не понял.

— Ладно, забудем это. В Кембридже меня предупреждали, что я встречу здесь людей подобных вам. У меня был преподаватель истории стран Востока, так вот он говорил, что вы от своего не отступитесь, любой из вас. Под предлогом необходимости сохранения тайны меня фактически всегда держат в неведении. А все потому, что, по-вашему, «чжунгожэни» — низшая раса, люди с ограниченным интеллектом. Не так ли и в нашем случае «ян гуй цзы»?[56]

— Боже сохрани!

— Тогда поговорим о том, чем мы тут занимаемся. Я лично представляю все следующим образом. Нами была подобрана наиболее удачная, на наш взгляд, кандидатура на роль преследователя убийцы, так как этот киллер действует под его именем, или, точнее, под именем человека, которым был когда-то наш ставленник. Но чтобы добиться желаемого, мы заварили Бог знает какую кашу: похитили его жену, по уши увязли в массе других неприглядных дел и создали уйму различных проблем. Откровенно говоря, мы играем с огнем. Признаюсь вам, Эдвард, когда вы предложили мне свой сценарий, я по собственной инициативе запросил Лондон. Ну и понятно, услышал оттуда то, что и мог только услышать: «Делайте, что прикажут. И, помимо всего прочего, помалкивайте». То, что вы сказали минуту назад, кое-что проясняет, но этого недостаточно. Я хотел бы знать несколько больше. Сами посудите, как могу я, представляя здесь особый отдел, брать на себя ответственность и что-то решать, не будучи по существу в курсе дела?

— Пока что только мы отвечаем за все и мы же принимаем решения. И это с согласия Лондона. Факт налицо: там твердо уверены, что мы движемся единственно верным путем. Нами все должно быть учтено, дабы не допустить утечки информации и оградить себя от возможных ошибок и промахов. Между прочим, именно так рассуждали в Лондоне. — Мак-Эллистер наклонился вперед и сцепил руки с такой силой, что побелели суставы пальцев. — И вот что еще скажу я вам, Лин. Я готов молить Господа Бога, чтобы мы с вами не несли за все это персональной ответственности, особенно я, поскольку нахожусь в эпицентре этой заварухи. И, хотя окончательные решения принимаются не мною, мне хотелось бы уклониться от принятия любых, каких бы то ни было решений. У меня ведь иной уровень подготовки.

— Я бы этого не сказал. Вы — один из лучших специалистов, которых я когда-либо встречал. Ваш высочайший профессионализм был блестяще продемонстрирован два года назад. У вас выдающиеся аналитические способности. Вы не нуждаетесь ни в чьей опеке, что не мешает вам добросовестно выполнять спускаемые вам свыше приказы и беспрекословно подчиняться любому, кто бы вами ни руководил. Вам нужно, чтобы вас понимали. И еще вам не хватает уверенности в собственных силах, хотя, глядя на ваше лицо, выражающее в данный момент крайнюю озабоченность, этого и не скажешь. Я знаю, вы всегда будете в точности исполнять все без исключения полученные вами предписания.

— Благодарю вас, я очень тронут!

— Ваше желание было исполнено прошлым вечером, так что скоро вам станет известно, сохранил ли этот возвратившийся из небытия охотник свою прежнюю сноровку. Все, что остается нам на ближайшие дни, — это следить за ходом событий, поскольку остальное не в нашей власти. Главное, что этот Борн уже отправился в опасное путешествие.

— Вы снабдили его именами?

— Да, Эдвард, и к тому же настоящими. Я сообщил ему имена самых отъявленных головорезов из преступного мира Гонконга и Макао, включая профессиональных убийц, приводящих в исполнение смертные приговоры, и главарей, разрабатывающих преступные операции и налаживающих контакты с нужными людьми. Если кто-то в этих краях знает что-либо об этом убийце-самозванце, то он непременно входит в тот список, который я вручил Уэббу.

— Неплохо! Таким образом, у нас имеются все основания говорить о том, что мы приступили ко второй фазе своей операции. — Мак-Эллистер расцепил руки и посмотрел на часы. — Время довольно позднее, и голова у меня уже не очень-то соображает. Да и у вас был нелегкий денек. Что же касается часов и запонок, то вы могли бы и не возвращать их сегодня.

— Я так и думал.

— Тогда в чем же дело?

— Я должен был повидаться с вами. Мне не хотелось бы больше обременять вас своим присутствием, но я вынужден все же уведомить вас о том, что у нас может возникнуть непредвиденная проблема. Во всяком случае, мы не предусмотрели кое-что, возможно по собственной глупости.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что женщина может заболеть. Ее супруг почувствовал что-то неладное, когда говорил с ней.

— Вы что, серьезно?

— Вполне. Но мы здесь бессильны, и даже врач ничем не может нам помочь.

— Врач?

— Ну да. Хотя пока что у нас нет особых причин для тревоги. Несколько дней назад я обращался к одному нашему медицинскому светилу, — ему вполне можно доверять. Дело в том, что она ничего не ест и жалуется на тошноту. Доктор полагает, что это может быть результатом нервного перенапряжения или депрессии, но не исключает и возможности вирусного заболевания. А посему он пичкает ее вовсю антибиотиками и успокоительным. Однако состояние ее не только не улучшается, но час от часу становится все хуже. Она впала в апатию, ее бьет лихорадка, и вот-вот она начнет заговариваться. Все это несвойственно подобным ей женщинам, уверяю вас.

— Тут, конечно, что-то не так! — резюмировал государственный советник, сверкнув белками глаз и поджав губы. — Что мы можем предпринять?

— Врач считает, что надо разрешить ей лечь в больницу для срочного обследования.

— Ей нельзя туда! Боже, об этом не может быть и речи?

Сотрудник английской разведслужбы поднялся с кресла и медленно подошел к столу.

— Эдвард, — произнес холодно китаец, — я не знаю всех деталей этой операции, но взаимосвязь кое-каких обстоятельств мне ясна. Особенно тревожит меня одна вещь. И поэтому, боюсь, мне придется задать вам один вопрос: что будет с Дэвидом Уэббом, если его жена серьезно заболеет? И что предпримет ваш Джейсон Борн, если она вдруг умрет?

Глава 12

— Мне нужна ее история болезни, и чем быстрее вы ее мне доставите, майор, тем лучше. Этот приказ, сэр, исходит от находящегося ныне в отставке лейтенанта Ее Величества медицинского корпуса.

Итак, меня обследовал доктор-англичанин. Он довольно обходителен, но безучастен. Судя по всему, специалист неплохой. Однако так и не разобрался, что происходит со мной. И это то, что надо.

— Историю болезни мы доставили бы вам в ближайшее же время: у нас есть такие возможности. Но вы утверждаете, что она не смогла назвать вам имя врача, который наблюдал за нею в Соединенных Штатах.

А тот здоровяк китаец, всегда такой вежливый! Может, манеры его и отдают некоторой елейностью, но выглядит он довольно искренним. И чем-то вызывает у меня симпатию, если, конечно, правомочно говорить о подобных чувствах по отношению к кому бы то ни было из всей этой публики. Он лишь выполняет приказы… Они все выполняют приказы… Но что скрывается за этими распоряжениями — этого из них не знает никто.

— Даже когда состояние ее несколько улучшается, она продолжает кутаться в одеяло, что не очень-то обнадеживает. Возможно, в данном случае вступает в действие защитный механизм, что позволяет нам сделать следующий вывод: она осведомлена о прогрессирующем характере своего заболевания и пытается хоть как-то противостоять ему.

— Она не из тех, доктор, кто стал бы вести себя столь пассивно: она сильная женщина.

— Сила духа — понятие относительное, майор. Даже самые мужественные из нас не хотят смиряться с неизбежной кончиной. Сама природа наша противится такому явлению, как смерть. Но что бы там ни было, а история болезни мне просто необходима. Так раздобудьте же ее.

— Мы свяжемся отсюда с Вашингтоном, а там наши люди уже сами сообразят, куда и кому позвонить. Им известно, где она проживала в последнее время и прочие связанные с ней подробности. Не пройдет и нескольких минут, как они разузнают все и о ее соседях. И кто-нибудь из них поможет нам. В общем, мы отыщем ее врача.

— Мне хотелось бы, чтобы вы регулярно сообщали нам обо всем по компьютерной спутниковой связи. У нас же есть соответствующее печатное оборудование.

— Любая информация может быть получена и обработана в находящихся здесь наших офисах.

— Тогда пройдемте вместе в ваш офис. Обождите меня несколько минут.

— Ее состояние по-настоящему встревожило вас, доктор, не так ли?

— Невралгическое расстройство, — а она, возможно, страдает именно этим, — всегда чревато серьезными последствиями, майор. Если бы только ваши люди смогли по-быстрому организовать все это, я бы предпочел лично переговорить с ее врачом. Это был бы оптимальный вариант.

— А проведенное вами обследование так и не дало вам ничего?

— У меня имеются кое-какие предположения, но сказать что-либо определенное я так и не могу. На мои вопросы она отвечает таким примерно образом: вроде болит здесь и вроде болит там. Я попросил утром рентгеновские снимки.

— Да, нелегко вам приходится.

— Неважное дело, майор!

Все вы поступаете так, как я и думала. Боже милостивый, ну и голодна же я! Вот только выберусь отсюда, — а это непременно произойдет, — и буду есть тогда часов пять подряд… Дэвид, ты понял меня? То, что я говорила тебе? Деревья, покрытые темно-зеленой листвой, — это клены. Все так просто! Так легко расшифровывается! Кленовый лист — эмблема Канады. Национальный флаг с изображением кленового листа всегда развевается у здания канадского посольства! Правда, здесь, в Гонконге, посольства нет, но зато есть консульство. Вспомни же в связи с этим, что сделали мы в Париже, мой дорогой! Нам было страшно тогда, но это не должно повториться сейчас… Я знаю кое-кого. Когда-то в Оттаве я консультировала многих людей, которых потом разбросало по всему свету. Твоя память затуманена, моя любовь, моя же — нет… Ты должен понять, Дэвид, что люди, с которыми я имела дело тогда, не очень-то отличаются от тех, кто держит меня в данный момент в плену. В каком-то отношении, конечно, это роботы, но среди них попадаются и такие, кто способен задумываться об истинном положении вещей и вопрошать себя в недоумении, в чем же суть выполняемых ими заданий. Но все они строго придерживаются устава, мой дорогой: ведь стоит только нарушить его, и им дадут плохие характеристики, а это порой еще хуже для них, чем увольнение со службы, — что тоже случается, хотя и редко, — поскольку означает задержку в продвижении по службе и возникновение своего рода тупиковой ситуации, когда человек начинает вдруг ощущать себя невольником… Что же касается моих тюремщиков, то они добры ко мне, ведут себя со мной исключительно вежливо, и у них такой вид, словно они испытывают замешательство от сознания несуразности того, что им приходится выполнять. Но приказ есть приказ. Они думают, что я больна, и беспокоятся обо мне. Искренне беспокоятся. Они не преступники и не убийцы, мой сладкий Дэвид! Они чиновники, делающие то, что им прикажут! Просто чиновники, Дэвид! За всеми теми невероятными вещами, которые происходят здесь, стоит само правительство! Я это знаю! Эти люди как раз из тех, с кем я работала много лет. Я сама была одной из них!

Мари открыла глаза. Дверь была закрыта, комната пуста, но она знала, что снаружи находится охранник: ей было слышно, как майор-китаец отдавал тому какие-то распоряжения. В ее палату разрешалось заходить лишь врачу-англичанину и двум сиделкам, которых охранник знал в лицо и которые должны были дежурить тут всю ночь, до самого утра. Она доучила уже здешние правила и рассчитывала, воспользовавшись этим, кое-что предпринять.

Она села в постели — Боже, как же я голодна! — и слегка развеселилась при мысли о том, что ее соседей в Мэне будут теперь расспрашивать о курирующем ее враче: со своими соседями она была едва знакома, а врача у нее не имелось. В университетском городке они пробыли меньше трех месяцев. Приготовления Дэвида к летней сессии, проблемы, связанные с арендой дома, выяснение, какой должна быть супруга нового адъюнкт-профессора и каковы вытекающие из этого ее обязанности, беготня по магазинам, готовка и уборка, — в общем, тысячи и десятки тысяч вещей, которые приходится делать женщине по дому, — все это попросту не оставляло ей свободного времени, чтобы помнить о врачах. Слава Богу, они и так уже провели с эскулапами целых восемь месяцев, но кроме Мо Панова ей никого из них не хотелось видеть.

С нею рядом тогда был Дэвид, старавшийся выбраться из персонального своего тупика, как говаривал он не раз, скрывая изо всех сил испытываемую им боль, и радовавшийся любым проблескам в еще не оправившемся от шока сознании. О Боже, с какой жадностью набрасывался он на книги! С чувством глубокого удовлетворения констатировал Дэвид тот факт, что он восстанавливал в памяти целые исторические эпохи, что, однако, никак не компенсировало того, что из прошлой его жизни многое для него до сих пор оставалось загадкой. Как часто по ночам слышала она шорох матраца! Она понимала, что он встает с постели, чтобы остаться наедине со своими неясными мыслями и возникавшими в его подсознании смутными образами. Переждав несколько минут, она спускалась по лестнице в холл и садилась на ступеньки, вслушиваясь в темноту. И однажды, впервые за долгое время, это случилось: ей послышались тихие рыдания сильного, гордого мужчины, чья душа словно билась в агонии. Она подошла к нему, но он отвернулся, испытывая и смущение, и страшную боль. «Одному тебе не под силу справиться с этим, мой дорогой, — сказала она. — Так давай же сразимся с невзгодами вместе, как уже делали это раньше». Тогда он начал говорить — сначала скованно, затем все более свободно. Слова полились, как вода из прорванной плотины. И он, перестав наконец сдерживать себя, высказал ей все, что прежде глубоко таил в себе.

Не забудь о деревьях, Дэвид! Мои любимые деревья — это клены! И представь себе кленовый лист! Пусть он напомнит тебе о консульстве, мой дорогой!

Она должна предпринять кое-что! И, преисполнившись этой мысли, Мари дотянулась до шнура и потянула за него, вызывая сиделку.

Через пару минут дверь отворилась. В комнату вошла китаянка лет сорока пяти в накрахмаленном белоснежном халате.

— Чем могу помочь, моя дорогая? — спросила она сочувственно по-английски с милым акцентом.

— Я ужасно устала, но никак не могу уснуть. У вас не найдется на этот случай какой-нибудь таблетки?

— Я спрошу у вашего врача, он пока еще здесь. Думаю, все будет в порядке.

Как только сиделка вышла, Мари встала с постели и подошла к двери. Больничная ночная рубашка, несоразмерно большая, сползла с ее левого плеча, и потоки дувшего из кондиционера прохладного воздуха всколыхнули легкую ткань.

Когда Мари приоткрыла слегка дверь, молодой мускулистый охранник, сидевший справа на стуле, встревоженно вскочил.

— Да, миссис? — спросил он.

— Тс-с-с-с! — приложила Мари указательный палец к губам. — Зайдите-ка сюда! Быстренько!

Немного смущенный молодой китаец проскользнул в комнату. Мари подошла торопливо к постели и легла, не прикрываясь одеялом. При этом ее правое плечо обнажилось: ночная рубашка вновь соскользнула, открыв взору холмик груди.

— Подойдите поближе! — прошептала она. — Я не хочу, чтобы меня еще кто-нибудь слышал.

— Что такое, госпожа? — произнес охранник, не сводя взора с полуобнаженного тела Мари и оставляя без внимания ее лицо и длинные золотисто-каштановые волосы, и нерешительно шагнул вперед, стараясь все же держаться на расстоянии. — Дверь плотно закрыта. Нас никто не может услышать.

— Я хочу вас попросить… — Ее шепот стал едва слышен.

— Даже мне не разобрать, что вы говорите, миссис, — проговорил он, продолжая приближаться к ней.

— Вы — самый милый из всех моих стражей. И вы всегда так добры и внимательны ко мне!

— Для другого отношения к вам, госпожа, нет причин.

— Вы не знаете, почему меня здесь держат?

— Исключительно в интересах вашей собственной безопасности, — солгал охранник нарочито равнодушным тоном.

— Понятно.

Услышав снаружи звуки приближающихся шагов, Мари ловко дернула всем телом. Рубашка соскользнула еще ниже, обнажая и бедра. И тут распахнулась дверь.

— О-о! — испуганно воскликнула китаянка. Было ясно, что представившееся ее взору зрелище произвело на нее весьма неблагоприятное впечатление. Она бросила вопросительный взгляд на пришедшего в замешательство охранника. Мари между тем пыталась себя прикрыть. — Я удивлена, что ты оставил свой пост у двери.

— Госпожа хотела поговорить со мной, — пятясь назад, сказал в свое оправдание стражник.

Сиделка резко повернулась к Мари:

— Это так?

— Да, если только он не лжет.

— Глупость какая-то все это, — пробормотал крепыш охранник, добравшись до двери и открывая ее. А затем добавил: — У госпожи не все в порядке с головой: помутилось сознание. Вот и несет всякую чушь.

С этими словами он вышел и плотно закрыл за собой дверь.

Сиделка снова внимательно посмотрела на Мари, во взгляде ее ощущалась тревога.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила она.

— Мое сознание ничуть не помутилось, и я вовсе не тот человек, который может нести всякую чушь. Я всегда отвечаю за свои слова. — Мари сделала короткую паузу, потом продолжила: — Пожалуйста, когда тот здоровяк майор уйдет из больницы, зайдите ко мне. Я хотела бы сказать вам кое-что.

— Сожалею, но сделать этого я не могу. Вам надо отдыхать. Вот снотворное для вас. Вода, чтобы запить, как вижу я, у вас есть.

— Но вы же женщина! — произнесла Мари, выразительно посмотрев на сиделку.

— Да, женщина! — не без гордости согласилась азиатка. Она поставила бумажный стаканчик с таблеткой на столик у кровати Мари и вышла из комнаты, бросив напоследок вопросительный взгляд на свою пациентку.

Мари выбралась из постели и, подойдя на цыпочках к двери, приложила ухо к металлической панели. До нее донеслись приглушенные отзвуки торопливого разговора, скорее всего на китайском. О чем бы ни был и как бы ни протекал этот короткий взволнованный диалог и чем бы он ни закончился, начало было ею положено. «Побольше размышляй над тем, что ты видишь, — не раз внушал ей Джейсон Борн в те чертовски трудные дни, которые они провели в Европе. — Это оказывается куда эффективней, чем что-либо иное. Увиденное позволяет тебе делать гораздо более достоверные заключения, чем самая правдоподобная ложь, которой люди столь охотно пичкают друг друга».

Она подошла к бельевому шкафу и открыла его. Похитители оставили ей некоторые из вещей, купленных для нее здесь, в Гонконге. Кроме того, там лежали брюки, блузка и туфли, которые были на ней в тот день, когда ее доставили в больницу. Никому даже в голову не пришло убрать их. Да и зачем они стали бы делать это? Ведь ни у кого не вызывало сомнения, что она тяжело больна: все видели собственными глазами, как ее била дрожь и душили спазмы. Будь на их месте Джейсон Борн, он бы сразу понял, что к чему.

Она взглянула на небольшой телефонный аппарат, стоявший на столике. Это был компактный прибор со встроенной в него панелью с кнопками для набора номера. Мари удивлялась, зачем он вообще здесь находится, когда звонить ей было некому. Она подошла к столику и сняла трубку. В ней было тихо, как и ожидала она. С помощью телефона Мари могла лишь подать сигнал для сиделки. Это все, что нужно было ей в данный момент, и все, что ей дозволялось.

Подойдя к окну, Мари приподняла белую занавеску, чтобы взглянуть с сожалением на ночной город. В небе над Гонконгом сияли яркие разноцветные огни. И ей подумалось вдруг, что небо это было ближе ей сейчас, чем земля. Да будет так, как сказал бы Дэвид, или, скорее, Джейсон.

Вот дверь. А за ней — коридор.

Да будет так!

Она подошла к умывальной раковине. Больничная зубная паста и щетка были еще в пластиковом мешочке, мыло, тоже нетронутое, лежало в бумажной упаковке. Другими словами, она ни к чему не прикасалась, все было девственно чисто.

Дальше располагалась ванная. Там все было то же самое, за исключением автомата по выдаче гигиенических салфеток и небольшой инструкции к нему на четырех языках с описанием того, что можно и чего нельзя делать.

Мари вернулась в палату. Что же она искала? Что бы это ни было, поиски ее не увенчались успехом.

«Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться», — говорил ей Джейсон, а отнюдь не Дэвид.

И тут она нашла то, что ей требовалось.

Некоторые больничные койки, — как раз такие, какая была у Мари, — имели внизу у ножки рычаг, с помощью которого можно было при необходимости поднимать и опускать постель. Этим рычагом пользовались, как правило, в тех случаях, когда нужно было сделать внутривенное вливание через капельницу или когда врач предписывал больному лежать в определенной позе, например, при вытягивании конечностей, в случае перелома костей. Сиделка, следуя полученным ею предписаниям, снимала рычаг с упора и, нажимая на него, вращала его влево или, наоборот, отпускала его, позволяя ему вращаться в другую сторону. Подобная процедура проделывалась нередко и в часы посещений, когда родственник или знакомый уступал просьбам больного изменить положение койки, хотя бы это и противоречило требованиям лечащего врача.

Мари было известно устройство таких коек и предназначение подобных рычагов. Когда Дэвид лечился после ранений, полученных им в офисе учреждения под звучным названием «Тредстоун-71», жизнь его поддерживали внутривенные инъекции, и Мари неоднократно наблюдала за тем, как это делалось. Будущий супруг ее вынужден был терпеть невыносимую боль, и сиделки понимали, что если они хотят хоть немного облегчить страдания больного, то им следует пренебречь строгими врачебными предписаниями. Когда однажды Мари сама попробовала покрутить рычаг, то обнаружила, что это значительно легче, чем гладить утюгом.

Она решительно сдвинула с места рычаг и, нырнув в постель, предоставила механизм самому себе. В ожидании дальнейшего хода событий Мари думала о том, сколь различны были двое мужчин, которых она любила. Джейсон, ее возлюбленный, проявлял удивительное хладнокровие и терпение, чтобы в нужный момент обрушиться неожиданно на противника и сохранить тем самым себе жизнь. Зато Дэвид, ее супруг, такой податливый, такой послушный, когда он пребывал в роли ученого-востоковеда, отрицал любое насилие, включая давление на человеческую психику, поскольку сам в полной мере испытал все это и считал, помимо всего прочего, что необходимость отказываться от проявления нормальных человеческих чувств превращает людей в животных. И вот теперь его заставляют принять обличье человека, которого он глубоко презирал.

Дэвид, мой Дэвид! Мне бы толику твоего здравого смысла! Как я люблю тебя!

В коридоре послышался шум. Мари взглянула на часы на столике. С тех пор, как она подняла трубку телефона, прошло шестнадцать минут.

Когда вошла сиделка, руки больной лежали поверх одеяла, а веки были опущены, как если бы она задремала.

— Все хорошо, моя дорогая, — проговорила женщина, идя к кровати. — Вы тронули меня, не стану отрицать. Но я вынуждена подчиняться приказам, а инструкции по поводу вас очень строгие. Поэтому мне пришлось дожидаться, когда уйдут отсюда этот майор и ваш врач. Так что же вы хотели мне сказать?

— Не… сейчас, — прошептала Мари. Ее голова откинулась вниз, а выражение лица свидетельствовало о том, что она скорее спит, чем бодрствует. — Я так устала… Я приняла… таблетку.

— Охранник больше не наведывался?

— Он больной человек… Он никогда не прикасался ко мне, да я бы этого и не допустила. Но он такое мне показывал… Я так устала…

— Что подразумеваете вы под «больным человеком»?

— Ему… так нравится смотреть на женщин… Он не беспокоит меня, когда я… сплю… — Веки Мари упали, и глаза закрылись.

— Цзан![57] — возмущенно выдохнула сиделка. — Грязная скотина! — Повернувшись на одних пятках, она вышла из палаты и, затворив за собой дверь, набросилась на охранника: — Женщина спит!.. Ты меня понимаешь: спит!

— Ну и слава Богу!

— Она сказала, что ты еще не дотрагивался до нее.

— Я об этом и думать не думал.

— И теперь не думай!

— Нечего мне читать лекции, старая карга: и без тебя знаю, что мне делать.

— Смотри у меня в случае чего! Все расскажу майору Лину утром! — Сиделка смерила взглядом охранника и двинулась по коридору, всем своим видом и походкой демонстрируя агрессивный характер своих намерений.

— Эй, вы! — раздался тревожный шепот из-за слегка приоткрытой двери палаты Мари. Затем, подвинув дверь еще на один дюйм, Мари спросила: — Кто она, эта сиделка?

— Мне казалось, вы уже заснули, миссис, — смутился охранник.

— Она сказала мне, что собирается выяснить у вас кое-что.

— Что именно?

— Она только что снова заходила ко мне! Говорит, что здесь имеются какие-то двери, ведущие в другие помещения. Кто же она такая?

— Как это — кто такая?

— Тише! И не смотрите на меня, а то она увидит!

— Она свернула по коридору направо.

— Никогда ей ничего не говорите! Лучше Дьяволу откройтесь, чем этой женщине! Понимаете, что я имею в виду?

— Откуда мне понять, кто из вас что имеет в виду! — взмолился охранник, говоря подчеркнуто размеренно, но уставившись в противоположную стену. — Я понятия не имею, чего вы хотите от меня, госпожа, и чего она хочет!

— Войдите-ка сюда! Да поживее! По-моему, она — коммунистка! Из Пекина!

— Бэйдцзина?

— Да. Я не хочу никуда убегать с ней! — Мари распахнула дверь и притаилась за ней.

Когда охранник шагнул в палату, дверь с шумом закрылась за ним. В комнате было темновато: слабый свет сочился только из-за полураспахнутой двери ванной. И, хотя вошедшего было хорошо видно, сам он ничего не мог видеть.

— Где вы, миссис?.. Не беспокойтесь, она до вас не доберется, где бы вы ни…

Больше охраннику не удалось ничего сказать: Мари обрушила на его череп стальной рычаг от подъемного механизма койки с такой силой, с какой деваха с ранчо близ Онтарио когда-то стегала кнутом коров на пастбище.

Страж моментально отключился. Мари опустилась на колени рядом с ним и быстренько принялась за дело.

Китаец был мускулистым, но роста небольшого и к тому же стройного сложения. Мари, в свою очередь, к крупным женщинам не относилась, хотя и была довольно высокой. Если что-то где-то подколоть, а где-то сделать складку, одежда и обувь охранника вполне могли подойти ей на случай бегства. Однако оставались волосы, создававшие проблему. Мари внимательно осмотрела палату… «Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться»… И она впрямь нашла то, что ей было нужно. Из-за дверцы хромированного шкафчика на столике выглядывал конец полотенца для рук. Она вытащила его, замотала волосы узлом на голове и обвязала их полотенцем, тщательно подоткнув внутрь его край. Вне всякого сомнения, подобный головной убор выглядит по меньшей мере своеобразно и наверняка привлечет к себе внимание, но при случае может сойти за тюрбан.

Охранник, когда с него стаскивали обувь и носки, застонал и попытался было приподняться, но тут же снова впал в бессознательное состояние. Мари подскочила к шкафу, схватила в охапку свою одежду и, подойдя к двери, осторожно приоткрыла ее — не больше чем на дюйм. Две сиделки — одна азиатка, другая белая — тихо беседовали в холле. Китаянка была другая, а не та, что приходила к ней только что и выслушивала ее жалобы по поводу приставаний охранника. Потом подошла еще одна сиделка, кивнула этим двоим, и все трое двинулись в дальний конец холла, к двери в кладовку. На столике, в полусотне футов дальше по коридору, зазвонил телефон. Перед конторкой от коридора ответвлялись боковые переходы. С потолка свисал указатель «Выход» со стрелкой, показывавшей направо.

Вскоре вернулись две сиделки и, стоя у конторки, продолжили болтовню. Затем из кладовки вышла и третья, с кипой простыней.

«Чтобы удачно совершить побег, необходимо тщательнейшим образом подготовиться к нему, разбив свой план на несколько этапов и используя любой промах тюремщиков».

Мари выскользнула из палаты и, пробежав незаметно по холлу к кладовке, шмыгнула в помещение и притворила за собой дверь. И тут же в холле раздался возмущенный вопль. Послышались быстрые шаги, потом еще и еще.

— Охранник! — орала сиделка-китаянка по-английски. — Где этот мерзавец охранник?

Мари приоткрыла на дюйм дверь кладовки. Три разгневанные сиделки подбежали к ее палате и исчезли за дверью.

— Ты?! Тебя раздели!.. Цзан сайл!..[58] Мерзкий кобель!.. Надо заглянуть в ванную!..

— Ты?! — не очень уверенно произнес охранник, обращаясь к сиделке, присматривавшей за Мари. — Это ты помогла ей бежать! Я арестую тебя и доставлю к моему начальству!

— Пусти меня, негодяй! Что ты городишь?

— Ты — коммунистка! Из Бэйдцзина!

Мари Выскользнула из кладовки с полотенцем, завязанным узлом над головой, и побежала по коридору к указателю «Выход».

А вслед ей неслось:

— Позовите майора Лина! Я задержал коммунистического агента!

— Вызовите полицию! У нас здесь извращенец!

Выбравшись из больничного здания, Мари заскочила на автомобильную стоянку, где было потемнее, и затаилась в тени между двумя машинами. Ей необходимо было оценить ситуацию и решить, что же делать дальше. Малейшая неточность с ее стороны была чревата самыми печальными последствиями.

Она сбросила с головы полотенце, положила аккуратно на землю прихваченную с собою одежду и начала рыться в карманах униформы охранника, надеясь обнаружить бумажник или кошелек. Бумажник действительно нашелся. Она открыла его и пересчитала в тусклом свете содержимое — немногим более шестисот гонконгских долларов, что составляло менее ста американских. Этого, пожалуй, должно было хватить, чтобы снять номер в отеле. Затем Мари извлекла кредитную карточку коулунского банка с претенциозной надписью: «Не выходите из дома без нашей карточки». В случае чего она сможет воспользоваться этой штуковиной.

Отложив в сторону деньги и пластиковую карточку, Мари сунула пустой бумажник обратно в униформу и приступила к сложной процедуре переодевания, обозревая в то же время улицу за больничным двором. К счастью для нее, там было полно народу: растворившись в толпе, она сразу бы оказалась в относительной безопасности.

Неожиданно на стоянку зарулила машина и, скрипнув тормозами, остановилась напротив аварийного выхода. Мари привстала и посмотрела сквозь оконные стекла автомобиля, служившего ей прикрытием. Из машины вылезли грузный майор-китаец и аккуратненький, чопорный доктор и направились ко входу. Как только они скрылись за дверью, Мари выскочила со стоянки на улицу.

Она пробродила по городу не один час. Заходила в небольшие закусочные, где с жадностью набрасывалась на еду, — правда, до тех пор, пока ее не стало тошнить от одного вида бутерброда с котлетой.

Глянув на себя в зеркало в женском туалете, Мари обнаружила, что, хотя и изрядно похудела, а под глазами у нее обозначились темные круги, она все же не изменилась до неузнаваемости. И, к тому же эти проклятые волосы! Ее, конечно, станут искать по всему Гонконгу, и первым пунктом во всех описаниях ее внешности будут ее высокий рост и волосы. Со своим ростом она мало что могла поделать, а вот прической надо было решительно заняться.

Мари зашла в галантерейный магазинчик. Там она купила заколки и зажимы. Помня, как советовал ей поступать в подобных случаях Джейсон, когда в Париже во всех газетах появились ее фотографии, она завязала волосы сзади узлом и плотно пришпилила их с обеих сторон. В результате лицо ее приобрело грубоватость, черты его стали рельефнее, чему в немалой степени способствовало то, что она похудела и не пользовалась косметикой. Получилось как раз то, чего добивался Джейсон, он же — Дэвид, в Париже… Нет, подумала Мари, в Париже Дэвида тогда не было, а был только Джейсон Борн… Сейчас и здесь, в Гонконге, стоял ночной мрак, как когда-то там, в Париже.

— Зачем вы так поступаете, мисс? — удивился стоявший рядом с зеркалом клерк. — У вас такие замечательные волосы, просто великолепные!

— О?.. Я просто устала без конца их расчесывать, вот и все.

Выйдя из магазинчика, Мари купила у уличного торговца, мягкие туфли, затем — уже у другого — имитацию фирменной сумки со сработанной под подлинную верхней частью. Теперь у нее оставалось сорок пять американских долларов.

Мари не имела ни малейшего представления о том, где смогла бы она переночевать. Было то ли слишком поздно, то ли слишком рано, чтобы идти в консульство. Никому не известная канадка, прибывшая после полуночи и пожелавшая ознакомиться со списком сотрудников этого учреждения непременно вызовет тревогу. И к тому же до этого у нее не было времени, чтобы подумать, как получше сформулировать свою просьбу.

Она никак не могла решить, куда же ей направить стопы. А ей так хотелось спать!

«Не предпринимай ничего, когда ты устала и тебе ничего дельного не приходит в голову. Вероятность просчета в таком случае слишком велика. Отдых — то же оружие. Не забывай об этом».

Когда Мари шла вдоль выстроившихся в ряд лавок, многие из которых уже закрывались, она обратила внимание на пару молодых американцев в синих джинсах, торговавшихся с владельцем киоска, выставившим на продажу рубашки с короткими рукавами.

— Салют, приятель, послушай-ка меня! — говорил парень. — Не хочешь ли еще что-нибудь сбыть сегодня, а? То есть еще малость заработать, кроме тех нескольких динерос[59], которые уже позвякивают в твоем кармане?

— При чем тут динерос? — возразил с улыбкой лавочник. — У меня — только доллары! И у вас они тоже имеются! У меня же дети, а вы хотите вырвать у них кусок изо рта!

— Может, у него есть не только дети, но еще и ресторанчик? — предположила девушка.

— Вам нужен ресторан? С настоящей китайской кухней?

— Господи, а ведь и правда, Люси!

— У моей троюродной сестры со стороны отца есть замечательное заведеньице в двух кварталах отсюда. Очень близко, очень дешево, очень вкусно!

— Забудь об этом, — отрезал парень. — Четыре доллара, американские, за шесть рубашек. Если не согласен, мы уходим.

— Согласен. Но только потому, что вас двое против одного. — Лавочник схватил деньги и запихнул шесть рубашек в бумажный пакет.

— Ты — чудо, Баз! — поцеловала приятеля в щеку девушка и рассмеялась. — Он собирался заработать четыреста процентов на каждой!

— Ну и примитивные у тебя понятия о бизнесе! Здесь же своя красота, своя эстетика! Охотничий азарт, удовольствие от словесной дуэли!

— Если мы когда-нибудь поженимся, я буду до конца дней своей ничтожной жизни во всем тебя слушаться, мой великий коммерсант!

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой. Сумей же вовремя их распознать, чтобы тут же воспользоваться ими».

Мари приблизилась к двум студентам.

— Извините меня, — обратилась она к девушке, — я нечаянно услышала ваш разговор…

— Разве это было не потрясающе? — прервал ее юноша.

— Очень ловко! — согласилась Мари. — Но, по-моему, ваш приятель-торговец тоже не прогадал. Эти рубашки ему достались не дороже чем по двадцать пять центов за штуку.

— Четыреста процентов, — кивнула девушка. — Вот он, краеугольный камень их тактики в торговле, гарантирующий успех дела.

— Краеугольный камень?

— Так обычно говорят ювелиры, — объяснила Мари. — Только они рассчитывают в лучшем случае на прибыль в сто процентов от вложенного капитала, но никак не в четыреста.

— Я окружен обывателями! — вскричал юноша. — Я, спец по истории искусств! Тот, кто когда-нибудь возглавит «Метрополитен»![60]

— Только не пытайся его купить! — парировала девушка и повернулась к Мари. — Простите, мы не выясняем отношения, а только забавляемся… Но мы вас прервали…

— Я попала в затруднительное положение, а все потому, что мой самолет опоздал на сутки, и я в результате отстала от своей туристической группы, направляющейся в Китай. Отель забит под завязку, и я хотела бы узнать у вас…

— Где кинуть кости на ночь, да? — закончил за нее студент-искусствовед.

— Вот именно. Откровенно говоря, хотя у меня при себе и имеются деньги, запас их все же весьма ограничен: я простая школьная учительница из штата Мэн, преподаю экономику.

— Не так уж плохо, — улыбнулась ей девушка.

— Конечно, я догоню свою группу, но, боюсь, это произойдет только завтра, а не сегодня ночью.

— Мы постараемся вам помочь, не так ли, Люси?

— Точно, что-нибудь придумаем! У нашего колледжа заключено соглашение с Китайским университетом[61] в Гонконге.

— Не ахти какой у них сервис, но цена за ночь вполне приемлемая, — вставил юноша. — Три американских доллара. Но, что весьма прискорбно, порядки в этом заведении весьма старомодные.

— Он имеет в виду действующее там и поныне жесткое пуританское правило: мужчины и женщины селятся порознь.

— «Мальчики и девочки, собирайтесь вместе!» — пропел «спец по истории искусств» и добавил: — Да черт с ними со всеми!

Мари сидела на казарменного типа койке в огромном помещении с потолком, вознесенным на пятьдесят футов над полом. Ей пришло в голову, что это, возможно, спортивный зал. Вокруг нее спали и бодрствовали юные представительницы прекрасного пола. Большинство лежали тихо, лишь кое-кто похрапывал. Несколько девиц дымили сигаретами. Порой кто-то направлялся вразвалку в ванную, и там вспыхивали огоньки. Мари казалось, что она очутилась среди детей, и ей самой захотелось стать ребенком, которому не надо опасаться, что его станут вдруг преследовать.

Дэвид, как ты мне нужен! Ты думаешь, что я очень сильная, но справиться со всем этим и я не могу! Что мне делать теперь? Как поступить?

«Исследуй все вокруг. И ты непременно найдешь то, что может тебе пригодиться», — услышала она Джейсона Борна.

Глава 13

Дождь потоками низвергался с неба, размывая песок и заливая прожекторы, которые освещали гротескную статую, высившуюся у бухты Отражения, — огромного китайского идола, восточного духа зла, застывшего в замысловатой позе на высоте в тридцать футов. Темное побережье было пустынно, но в старом придорожном отеле и древней лавчонке, где продавались гамбургеры, толпились люди. Это были постояльцы гостиниц, гуляки, туристы и островитяне, которые приплывали в бухту, чтобы пропустить поздним вечером рюмашку-другую, где-нибудь заморить червячка и, главное, поглазеть на священную статую, отгоняющую злых духов, готовых в любой момент всплыть из морских глубин. Внезапный ливень загнал гуляющих в помещение. Многие ждали с нетерпением, когда шторм затихнет, чтобы отправиться домой.

Борн, вымокший до последней нитки, лежал, распластавшись, в кустарнике, в двадцати футах от подножия злобно ощерившегося идола, на полпути от него до моря. Смахивая с лица дождевые капли, он глаз не спускал с бетонных ступеней, которые вели ко входу в выстроенный в незапамятные времена «Колониальный отель». Он ждал третьего из тех, чьи имена были в списке тайпана.

Первый пытался устроить на него засаду на пароме «Стар», где, согласно достигнутой ранее договоренности между ними, должен был встретиться с Борном. Но Джейсон, одетый в точности так же, как в Городе-крепости, вовремя заметил двух скрывавшихся в толпе телохранителей этого человека. Конечно, вычислить их было куда сложнее, чем обнаружить человека с переговорным устройством, однако Джейсон справился с этим, причем без особого труда. Чтобы окончательно убедиться в том, что он не ошибся, Борн, затерявшись среди пассажиров и так и не подойдя к условленному иллюминатору с правого борта, стал ждать, что произойдет дальше. Когда паром в третий раз пересекал гавань, двое людей, замеченные Борном, дважды прошли мимо своего шефа, всякий раз коротко сообщая ему что-то и затем расходясь в разные стороны. Но где бы ни находились эти охранники, они отовсюду пожирали глазами хозяина.

Дождавшись, когда паром приблизился к пирсу и пассажиры гурьбой ринулись к выходу на носу, Борн, проходя в толпе мимо одного из тех двух китайцев, ударом в почки отбросил его вправо и тут же обрушил ему на голову тяжелое медное пресс-папье. Пассажиры проносились мимо, ничего не замечая в тусклом свете. Затем Борн прошел между опустевшими скамьями на другой борт, приблизился ко второму телохранителю и, прижав пистолет к его животу, повел свою новую жертву на корму. Там он перекинул охранника через перила и, когда корабельный гудок зашелся в ночи и паром двинулся к коулунскому пирсу, сбросил его за борт.

Расправившись с обоими наемниками, Борн направился к иллюминатору посреди правого борта, у которого по-прежнему стоял человек, вознамерившийся разделаться с Джейсоном.

— Вы держите слово! — промолвил Борн. — Боюсь, что я опоздал.

— Это вы мне звонили? — Взгляд китайца шарил по обтрепанной одежде Борна.

— Да.

— Но вы вовсе не похожи на человека, у которого водятся деньги, хотя и представились по телефону богачом.

— Относительно моей внешности вы, пожалуй, правы. — Борн вынул согнутую пачку американских банкнот достоинством каждая в тысячу долларов, что нетрудно было разглядеть, когда он распрямил купюры.

— Вы тот самый человек, ясное дело! — Китаец бросил быстрый взгляд на плечи Джейсона и спросил с тревогой: — Что вы хотите?

— Получить информацию о том наймите, который выдает себя за Джейсона Борна.

— Я не тот, кто вам нужен.

— Я щедро заплачу.

— Мне нечего продавать.

— А я думаю, что это не так. — Борн убрал деньги и, придвинувшись к китайцу чуть ли не вплотную, когда пассажиры из Коулуна устремились на паром, вынул пистолет. — Или ты добровольно скажешь мне все, что я хочу знать, и получишь за это монеты, или я силой заставлю тебя раскрыть глотку, раз тебе жить надоело.

— Я одно знаю: мои люди не хотят иметь с ним ничего общего, — заявил протестующе китаец.

— Почему?

— Это вовсе не тот человек.

— Что ты хочешь этим сказать? — Джейсон, задержав дыхание, взглянул пристально на своего собеседника.

— Раньше он бы никогда не пошел на такие рискованные дела. — Китаец посмотрел куда-то мимо Борна, пот скатывался у него по пробору. — Его не было два года. Кто знает, что могло с ним случиться. Водка, наркотики, дурная болезнь, которой шлюхи наградили…

— О каких рискованных делах ты говоришь?

— О тех самых! В Тим-Ша-Цуи ворвался в кабаре и учинил скандал. Вот-вот явится полиция, а он взял да и убил пятерых. Его могли ведь и схватить, и цепочка от него потянулась бы к его клиентам. В общем, два года назад он бы поостерегся такого.

— Давай-ка раскручивать все это с другого конца, — предложил Джейсон Борн. — В кабаре вошел некий человек и устроил скандал. Он-то и убил людей, выступая все в том же обличье, а выскользнул оттуда, воспользовавшись суматохой, уже с другой внешностью.

Азиат бросил на Джейсона быстрый взгляд, в котором сквозил еще больший испуг, чем прежде, когда он разглядывал его помятую, явно не по мерке сшитую одежду.

— Да, такое возможно, могу себе это представить, — покачивая головой из стороны в сторону, пробормотал он с дрожью в голосе.

— Как можно встретиться с этим Борном?

— Не знаю, клянусь духами! Зачем задавать такие вопросы?

— Как? — повторил Джейсон, наклонившись к китайцу так близко, что их лбы соприкоснулись, а пистолет уперся азиату в живот. — Если ты сам и не имеешь с ним дела, то знаешь все же, где его можно застать. Ну, так как же смог бы я встретиться с ним?

— О христианский Бог Иисус!

— Черт тебя дери, Иисус-то тут при чем? Мы же говорим о Борне!

— В Макао он! Шепчутся, что оттуда он проворачивает свои делишки. Это все, что я знаю, клянусь! — Китаец в испуге огляделся вокруг.

— Если стараешься найти своих, не утруждай себя понапрасну: я объясню сам, что с ними, — заметил Джейсон. — Один корчится в судорогах — вон там, а другой барахтается в воде, если только, как я надеюсь, он умеет плавать.

— Они же… Но кто вы?

— Думаю, ты и сам знаешь, — ответил Борн. — Отправляйся на корму и оставайся там, пока мы не причалим. Если же ты сделаешь раньше времени хоть один шаг, на берег тебе уже не сойти.

— О Боже, так вы?..

— На твоем месте я бы не стал продолжать.

Против второго имени в списке тайпана был указан, прямо скажем, необычный адрес — ресторан в бухте Козуэй, славившийся классической французской кухней. Согласно краткой информации, полученной Борном от Яо Мина, этот человек выдавал себя за управляющего, хотя в действительности являлся владельцем этого заведения, а многие его официанты столь же успешно управлялись с оружием, как и с подносами. Домашний адрес этого типа не был известен. Все дела он проворачивал в ресторане, и, вполне возможно, у него не было постоянного жилья.

Возвратившись в «Пенинсулу», Борн снял куртку и шляпу и через набитый народом вестибюль быстро прошел к лифту. Хорошо одетой паре пришлось при его появлении приложить немало усилий, чтобы не выказать испуга. Он улыбнулся и пробормотал, извиняясь:

— Я из общества любителей кладов. Глупо, не правда ли?

Оказавшись в номере, он позволил себе на несколько мгновений вновь превратиться в Дэвида Уэбба. Это был опрометчивый поступок: ход мыслей Борна нельзя прерывать ни на минуту. Осознав это, Дэвид попытался исправить ошибку.

— Я снова Борн, — принялся он внушать себе. — Я должен быть Борном. Он знает, что делать, а я — нет!..

Встав под душ, Борн смыл с себя грязь Города-крепости и согнал ощущение промозглого озноба, преследовавшее его на пароме «Стар». Потом тщательно побрился и, согнав с лица тень усталости, переоделся к позднему обеду из французских блюд.

— Я найду его, Мари! Клянусь Богом, найду! — обещал Дэвид Уэбб, в то время как Джейсон Борн выл от ярости.

Ресторан более походил на изысканный, в стиле рококо дворец с роскошной Трапезной, что на парижском бульваре Монтеня, чем на одноэтажную постройку в Гонконге. С потолка свисали причудливые канделябры с едва светившимися в них крошечными лампочками, на покрытых тонкими полотняными скатертями столах с приборами из лучшего серебра и хрусталя мерцали свечи.

— Боюсь, сегодня у нас не найдется свободного столика, мсье, — сказал метрдотель. Видимо, он был здесь единственным французом.

— Мне посоветовали в случае чего обратиться к Янг Ю: он, мол, всегда сможет помочь, — промолвил Борн, показывая банкноту в сто американских долларов. — Как вы думаете, он подыщет мне место, если вот эта купюра разыщет его?

— Я сам подыщу вам место, мсье. — Метрдотель пожал Джейсону руку, принимая украдкой деньги. — Янг Ю — достойный член нашей маленькой общины, но рассаживаю клиентов все-таки я. Comprenez-vouz?[62]

— Absolument.[63]

— Bien![64] У вас привлекательное лицо утонченного человека. Пожалуйте за мной, мсье.

Но отобедать Борну так и не пришлось, поскольку события начали разворачиваться значительно раньше, чем предполагал он. Через несколько минут после того, как принесли напитки, к его столику подошел тощий китаец в черном костюме.

Если в нем и есть что-то странное, подумал Дэвид Уэбб, так это довольно темный оттенок кожи и более широкий, чем обычно, разрез глаз. Явно дает себя знать малайская кровь.

«Прекратить этот экскурс в область этнографии, — приказал Уэббу Джейсон Борн. — От подобных умствований добра не жди!»

— Вы ко мне? — спросил управляющий. Его глаза буквально забегали по лицу смотревшего на него человека. — Чем могу быть полезен?

— Сядьте сперва.

— У нас не принято сидеть вместе с гостями, сэр.

— К данному случаю это не относится. Тем более что вы владелец этого заведения. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Возможно, вы пришли с еще одним утомительным визитом из налоговой инспекции? Ну что ж, ваше дело! Надеюсь, обед вам понравится, хоть и уплатить за него вам придется самому: мои отчеты точны и аккуратны.

— Если вы думаете, что я англичанин, то у вас просто нелады со слухом. И если, произнося слово «утомительный», вы хотели сказать мне, что полмиллиона долларов могут стать для вас обузой, то проваливайте к чертовой матери и дайте мне спокойно поесть!

Борн откинулся назад в своем кресле и, держа бокал в левой руке, пригубил вино. Правая рука была опущена вниз.

— Кто вас послал? — спросил, усаживаясь, азиат, в жилах которого текла смешанная кровь.

— Не спешите. Я хочу поговорить спокойно.

— Да, разумеется. — Янг Ю шел осторожно навстречу Борну. — Но должен же я знать, кто вас послал?

— Позвольте мне спросить вас прежде, нравятся ли вам американские фильмы? Особенно наши вестерны? — произнес Джейсон.

— Разумеется: американские фильмы такие красивые! Особенно нравятся мне картины из старой жизни на Дальнем Западе. Столько поэзии в их жестокости! Или возьмем то же насилие, совершаемое во имя торжества справедливости!.. Я не путаюсь в словах?

— Нет. Поскольку сейчас вы сами играете роль в таком фильме.

— Прошу прощения?

— У меня под столом сверхмощное оружие. Оно нацелено промеж ваших ног. — На долю секунды Джейсон выставил из-под скатерти дуло пистолета, затем снова убрал его под стол. — Благодаря имеющемуся при нем глушителю выстрел звучит намного слабее, чем щелчок пробки от шампанского, однако на убойной силе это никак не отражается. Ляо цзе ма?[65]

— Ляо цзе[66], — ответил азиат, весь напрягшись и глубоко дыша от страха. — Вы из секретной службы?

— Я представляю себя самого и никого другого.

— Тогда не существует и полумиллиона долларов?

— Денег будет ровно столько, во сколько вы сами оцените свою жизнь.

— Но почему ваш выбор пал на меня?

— Вы в списке, — честно ответил Борн.

— На ликвидацию? — выдохнул китаец с перекошенным лицом и глотнул ртом воздух.

— На ликвидацию или нет — это будет зависеть только от вас.

— Я должен заплатить, чтобы вы меня не убили?

— В некотором смысле да.

— Но у меня нет при себе полумиллиона, если вы рассчитываете на упомянутую вами сумму. Да и здесь, в этом заведении, таких денег тоже нет!

— Тогда придется расплатиться иначе.

— Чем? И сколько и чего вы хотите? Говорите! У меня же голова идет кругом!

— Вы можете вместо денег предоставить мне интересующую меня информацию.

— Какую конкретно? — спросил китаец, едва не лишившись разума от ужаса. — Неужели вы думаете, что я и впрямь могу располагать подобной информацией? И почему вы пришли именно ко мне?

— Потому что вы поддерживали отношения с человеком, которого мне нужно найти. С одним наемным убийцей, называющим себя Джейсоном Борном.

— Нет, ничего этого не было!

Руки у азиата начали дрожать, вены на шее набухли, а глаза впервые оторвались от лица Джейсона. Ясно было: человек этот лгал.

— Врете, — проговорил спокойно Борн, наклонившись вперед и вытягивая руку под столом. — Вы встречались с ним в Макао.

— Я действительно был в Макао, но встречаться с ним не встречался. Клянусь могилами своих предков!

— Еще немного — и я выпотрошу ваш желудок. Вас же специально посылали в Макао, чтобы вы встретились с ним!

— Да, меня и в самом деле посылали туда, но встреча не состоялась.

— Я жду подробностей. Как вы договорились встретиться?

— Через француза. С черным платком на шее. Мне велено было ждать его на верхних ступенях лестницы сгоревшей базилики[67] Святого Павла на берегу Калькады. Когда ко мне подойдет человек — француз — и заговорит о красоте этих развалин, я должен был произнести: «Каин — за Дельтой». Если он ответит: «Карлос — за Каином», то, значит, это и есть связной Джейсона Борна. Но, клянусь, он никогда…

Борн уже не слышал управляющего. Мощные взрывы сотрясали его голову, выбивая оттуда мозг, а его самого отбрасывая в прошлое, слепящий белый свет вызывал мучительную боль в глазах, невыносимый неумолчный грохот рвал барабанные перепонки.

Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином… Каин — за Дельтой!.. Но Дельта-один и есть Каин!.. «Медуза» ожила! Змея меняет кожу… Каин в Париже, и Карлосу от него не уйти!

Эти слова, коды и пароли звучали вызовом Шакалу.

Каин — это я! Я превосхожу тебя! И я сейчас здесь! Приходи и разыщи меня, Шакал! Я не боюсь, что тебе удастся найти Каина, потому что он убивает лучше, чем ты! Постарайся же разыскать меня до того, как я разыщу тебя, Карлос! Ты Каину не соперник!

Боже праведный! Кому тут, в далеком от Европы краю, стали вдруг известны эти слова? Кто и как мог их узнать? Ведь они были навеки погребены в надежнейших тайниках сверхсекретных архивов! Ибо напрямую вели к «Медузе»!

Потрясение, вызванное признаниями китайца, было столь велико, что Борн чуть было не нажал на спусковой крючок спрятанного под столом автоматического оружия. Чуть было не убил человека только за то, что тот выдал ему чрезвычайно важную для него информацию!

Сняв палец со спуска, Борн попытался проанализировать услышанное им.

Как могло такое случиться? Кто был связным нового Джейсона Борна, знавшим такие вещи?

Он должен докопаться до сути, это он знал твердо.

Длительное молчание выдавало смятение Борна. Китаец, глядя на него в упор, медленно опускал руку под стол.

— Не прятать рук! Если, конечно, вы не хотите, чтобы ваш череп разлетелся на куски, а из желудка повылезали кишки!

Плечо азиата дернулось, рука показалась над столом.

— Я говорю вам правду, — повторил китаец. — Француз не подходил ко мне. Если бы я встретился с ним, то не стал бы скрывать этого от вас. Так же поступили бы и вы, оказавшись на моем месте. Я борюсь сейчас только за самого себя.

— Кто поручил вам встретиться с французом? Кто сообщил пароль?

— Не знаю, поверьте мне! Связь со мной поддерживалась через вторых и третьих лиц, которые ничего не знали, кроме того, что сообщали мне по телефону. В подтверждение своей искренности признаюсь вам в том, что мои услуги были оплачены.

— Каким образом получили вы деньги? Ведь кто-то вам их передал.

— Тот, кто их передал мне, — не в счет. Случайный человек, которого просто наняли. Некто, кого я не знаю, заказал роскошный обед для себя и своих друзей и по завершении трапезы пожелал встретиться с управляющим. А когда я выслушивал изъявления благодарности за отличный сервис, он всучил мне конверт — десять тысяч долларов за встречу с французом.

— Ну и как же можно с ним встретиться?

— Нужно поехать в Макао и в нижней части города зайти в казино «Кам Пек». В основном в нем бывают китайцы: они приходят поиграть в «фон тан» и «дай шуи». Надо подойти к пятому столу и оставить там номер телефона какого-нибудь отеля в Макао — именно отеля, а не частной квартиры — и фамилию — любую, вымышленную естественно.

— И он позвонит по такому номеру?

— Может — да, а может — и нет. В Макао нужно пробыть сутки. Если он не позвонит, значит, надо возвращаться: у француза не нашлось для вас времени.

— Значит, таковы правила?

— Да. Я дважды возвращался несолоно хлебавши. Но и в тот единственный раз, когда француз позвонил, на лестницу на берегу Калькады он так и не явился.

— Почему вы решили, что от ваших услуг отказались? И почему, считаете вы, он не пришел?

— Понятия не имею. Возможно, тот специалист по мокрым делам загрузил его сверх меры какими-то делами. А может, я что-то не так сказал ему по телефону. Не исключается и третий вариант: заметив на берегу Калькады каких-то подозрительных, на его взгляд, людей, он мог подумать, что они прибыли в Макао вместе со мной, а это, понятно, ничего хорошего ему не сулило. Со мной, само собой разумеется, никого не было, но тем не менее меня никто не окликнул.

— Итак, пятый стол. Назовите крупье, — потребовал Борн.

— Они постоянно меняются. У него имеется договоренность со всеми обслуживающими этот стол. Думаю, он регулярно выплачивает им определенную сумму, которая делится поровну между крупье. Безусловно, сам он в «Кам Пек» не является, предпочитая посылать туда с деньгами уличную шлюху. Это — исключительно осторожный, высочайшей квалификации профессионал.

— Знаете ли вы еще кого-нибудь, кто пытался бы встретиться с этим Борном? — спросил Джейсон. — И помните: если вы солжете мне, я узнаю об этом.

— То, что вы узнаете, — в этом я не сомневаюсь. Вы — человек одержимый, — впрочем, меня это не касается, — и сразу же, как только я попытался ввести вас в заблуждение, уличили меня во лжи. Нет, сэр, я не стану больше допускать такой ошибки. Все, что я говорю, — это чистая правда: ведь мне не хотелось бы, чтобы мои потроха взлетели в воздух, как пробка от шампанского.

— Едва ли вы могли знать более того, что выложили мне. Полагаясь на слова одного человека, я думаю, верить вам можно.

— Верьте, сэр! Я всего-навсего курьер, не более того, хотя мои услуги оплачиваются довольно щедро.

— Мне говорили, что ваши официанты не только разносят блюда, но и еще кое-чем занимаются.

— Если и так, то наблюдательности им явно не хватает.

— И все же проводите меня на всякий случай до двери, — попросил Борн.

Настала очередь третьего номера по списку. Встретиться с числившимся под этим номером человеком предстояло на берегу бухты Отражения, под проливным дождем.

Услышав: «Ecoutez, monsieur»[68], — а вслед за тем и пароль: «Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином», — связной буквально взвизгнул в телефонную трубку:

— Мы должны были встретиться в Макао! Где вы пропадали?

— Я был занят, — сказал Джейсон.

— Так и время нетрудно упустить. Мой клиент не может ждать до бесконечности. Он, будучи лицом чрезвычайно осведомленным, наслышан о том, что ваш человек отправился куда-то еще. Он обеспокоен. Вы же обещали ему, француз!

— И куда же, по его мнению, отправился мой человек?

— Этого он не знает, а вот зачем — это и так ясно: выполнять другой заказ. Ему известны кое-какие подробности!

— Он ошибается. Человек этот всегда к услугам, если только мы сойдемся в цене.

— Перезвоните мне через несколько минут. Я переговорю с моим клиентом и решу, стоит ли продолжать разговор.

Борн перезвонил через пять минут. Согласие клиента было получено, место и время встречи обговорено. Итак, ровно в час быть на берегу бухты Отражения. Чуть левее статуи бога войны, ближе к пирсу. У связного будет черный платок на шее, пароль остается прежним.

Джейсон посмотрел на часы: двенадцать минут второго. Связной запаздывал. Но дождь тут ни при чем. Напротив, это была удача: ведь он служил естественным прикрытием.

Борн промерил шагами каждую пядь земли на участке, где должна была состояться встреча, и при этом не отрывал глаз от дорожки, ведущей к статуе. Пока ничего подозрительного он не заметил.

Но вот в поле зрения попал «чжунгожэнь». Согнувшись в три погибели, словно это могло защитить его от ливня, он сбегал вниз по ступеням лестницы. Устремившись к статуе бога войны, он замер на мгновение у подножия гигантского, ощерившего зубы идола и затем обогнул освещенное прожекторами пространство. Однако свет успел уже упасть на его перекошенное злостью лицо — лицо человека, который не находил того, что искал.

— Француз! Эй, француз!

Борн бросился сквозь кустарник назад к ступенькам, чтобы еще раз проверить все перед встречей и убедиться в том, что с тыла ему никто не угрожает. Пройдя к каменному столбу у подножия лестницы, он сквозь струи дождя бросил взгляд вверх, на дорогу, ведущую к отелю. И увидел то, чего ему никак не хотелось бы видеть. От «Колониального отеля» к дороге, ведущей к лестнице, шел человек в плаще и шляпе. На полпути он остановится, вытащил из кармана какой-то предмет и повернул назад. Сумрак прорезала едва заметная вспышка света, и тут же в одном из окон набитого народом вестибюля сверкнул ответный огонек. Это были сигналы. Разведчик-связник шел к месту встречи, и подстраховывающие его агенты подтверждали, что связь в порядке.

Джейсон развернулся и вновь зашагал по тропинке, которую проложил сквозь мокрый кустарник.

— Француз, где вы? — услышал он.

— Здесь!

— Почему не говорите, где именно?

— Я в кустарнике, прямо напротив вас!

Связной приблизился к кустам на расстояние вытянутой руки. Борн прыгнул и, зажав ему рот левой рукой, затащил его в мокрый кустарник.

— Хочешь жить — ни звука!

Углубившись в заросли еще на тридцать футов, Джейсон прижал связного к стволу дерева.

— Кто еще с тобой? — прохрипел он, медленно убирая руку ото рта своего пленника.

— Со мной?.. Я один, со мной нет никого!

— Не ври! — Борн вытащил пистолет и прижал к его горлу.

Китаец, инстинктивно откинув голову назад, ударился затылком о ствол дерева. Его глаза едва не выкатились из орбит, рот был широко раскрыт.

— У меня нет времени с тобой возиться! — продолжил Джейсон. — Понимаешь, нет времени!

— Но со мной действительно никого нет! Честность в подобных делах — это мой кусок хлеба! Если бы мне не верили, я бы не смог заниматься своим ремеслом!

Борн внимательно посмотрел на него. Потом вложил пистолет в кобуру, схватил связного за руку и подтолкнул его вправо:

— Пойдешь со мной. И помни: вести себя тихо!

Спустя полторы минуты Джейсон и связной ползли через мокрый подлесок к площадке в двадцати футах к западу от громады идола. Шум ливня заглушал все остальные звуки, которые в иной обстановке были бы слышны.

Внезапно Борн, схватив азиата за плечо, остановил его. Впереди по краю тропы полз человек с пистолетом в руке. Он возник из темноты лишь на какой-то миг, когда пересекал освещенное прожекторами пространство у подножия статуи, но и этого мгновения было достаточно. Борн сурово взглянул на связного.

На лице китайца было написано неподдельное удивление. Он не мог оторвать глаз от освещенной полоски земли, которую только что пересек человек с оружием. Мысли проносились в его голове с быстротою молнии, ужас рос с каждой минутой и отражался во взгляде.

— Ши, — шепнул он. — Дасытэнь.[69]

— Давай по-английски и покороче, — сказал Джейсон сквозь рев дождя. — Это убийца?

— Ши!.. Да!

— Скажи, что ты мне принес?

— Все, — ответил связной, еще не в силах прийти в себя. — Во-первых, деньги, потом — инструкции… В общем, все.

— Клиент не посылает денег, если собирается убить человека, которого якобы нанимает.

— Знаю, — молвил связной чуть слышно и, кивнув, закрыл глаза. — Это меня хотят убить.

К данной ситуации вполне подходят слова, сказанные мною Ляну в порту. Судя по всему, они заключали в себе некое пророческое начало, подумал Борн и воспроизвел в памяти то, что говорил тогда: «Это не для меня ловушка, Лян, а для тебя!.. Свое дело ты уже сделал, лишние же свидетели им не нужны».

— Там, в отеле, есть кто-то еще, — произнес Джейсон. — Я видел, как они сигналили друг другу фонариками. Потому-то я и не отвечал тебе какое-то время.

Азиат повернул голову и посмотрел на Джейсона. В его глазах не было жалости к себе.

— Это и есть профессиональный риск, — заметил он просто. — Как говорит наш глупый народ, я отправляюсь к праотцам. Надеюсь, они там умнее нас. — Связник полез во внутренний карман и вытащил конверт. — Вот. Здесь все.

— Ты проверял?

— Только деньги. Все в точности. Я бы не пошел на встречу с французом, если бы здесь было меньше, чем он просит. Что же касается всего остального, то это не моего ума дело. — Блеснув глазами сквозь дождевое марево, он уставился на Борна и неожиданно спросил: — Но вы ведь не француз, не так ли?

— Не будь столь любопытным, — сказал Джейсон. — Ты и так сегодня уже докатился до ручки.

— Кто вы?

— Тот, кто только что помог тебе уяснить истинное положение вещей. Сколько денег ты принес?

— Тридцать тысяч американских долларов.

— Если это только задаток, человек, за которым охотятся, фигура видная.

— Полагаю, да.

— Оставь деньги себе.

— Что? Что вы сказали?

— Я не француз. Все ясно?

— Ничего не понимаю!

— Даже инструкции и те мне не нужны, что уж тут говорить о деньгах! Я уверен, что такому профессионалу, как ты, эти бумаги могут сослужить неплохую службу. Люди неплохо платят за нужную им информацию, за жизнь же свою они готовы отдать буквально все.

— Почему вы решили так поступить?

— Потому что все это прямого отношения ко мне не имеет. У меня одна проблема: мне нужен человек, который называет себя Борном, а времени — в обрез. Получай все, что я даю, и плюс дивиденды: я вытащу тебя отсюда живым, даже если на берегу бухты придется оставить два трупа. Но ты должен рассказать обо всем, чем я интересовался по телефону. Как ты сообщил мне, твой работодатель утверждает, будто убийца, связь с которым осуществляется через француза, куда-то отправился. Куда? И где сейчас Борн?

— Вы так быстро говорите…

— Я уже сказал, у меня нет времени. Отвечай! Если откажешься, я оставлю тебя здесь одного, и твой клиент расправится с тобой. Выбирай!

— Он — в Шеньжене, — произнес связник с таким видом, словно его пугало это название.

— В Китае? Выходит, объект охоты — в Шеньжене?

— Возможно, и так. У моего богатого клиента — свои люди на Куин-роуд.

— Что там находится?

— Консульство Китайской Народной Республики. Там выдали очень необычную визу. Видимо, по согласованию с высшим руководством Бэйдцзина. Когда человек, информирующий моего клиента, поинтересовался, чем это вызвано, его попросту выставили за дверь. Он доложил о странном происшествии моему клиенту — за деньги, разумеется.

— Что же необычного в этой визе?

— Ее выдали без всяких проволочек, сразу же, как только за ней обратились в консульство, причем сам проситель там не появлялся. И то и другое просто неслыханно!

— Стоит ли говорить об этом: виза всего лишь виза.

— В КНР нет такого понятия: «виза всего лишь виза». Особенно если речь идет о визе для белого человека, путешествующего в одиночку по сомнительному паспорту, выданному в Макао.

— В Макао?

— Да.

— Когда начинается срок ее действия?

— Завтра. Въезд на территорию КНР — через пограничный пост Ло-Ву.

Джейсон внимательно смотрел на связного:

— Ты сказал, что у твоего клиента — свои люди в консульстве. У тебя нет там своих осведомителей?

— То, о чем вы думаете, потребует колоссальных расходов, поскольку риск слишком велик.

Борн, подняв голову, взглянул сквозь завесу дождя на залитого светом прожекторов идола. И заметил там какое-то движение. Это охотник искал свою жертву.

— Подожди меня здесь, — сказал Борн.

Поезд, отправлявшийся рано утром, шел от Коулуна до пограничного поста Ло-Ву около часа. На осознание того, что он — в Китае, Борну понадобилось не больше десяти секунд.

«Да здравствует Китайская Народная Республика!»

В восклицательном знаке на транспаранте не было необходимости: пограничники воспринимали все всерьез. Они были суровыми, бдительными, дотошными и стучали по паспортам резиновыми печатями с яростью агрессивных подростков. Одно лишь разряжало обстановку. Позади пограничников за длинным столом, заваленным грудами брошюр, прославлявших красоты и добродетели этой страны социализма, стояли улыбающиеся молоденькие девушки в униформе. Глядя на них, трудно было заподозрить их в лицемерии.

Борн заплатил за визу семь тысяч долларов. Срок ее действия ограничивался пятью днями. Цель визита была сформулирована следующим образом: «Инвестиции в народное хозяйство свободной экономической зоны». Визу можно было продлевать у шеньженьских иммиграционных властей, но для этого требовалось представить им доказательства делового сотрудничества с каким-нибудь китайским банкиром, который согласился бы оказывать посреднические услуги.

В благодарность за все, что сделал для него Борн, связной назвал ему без всякой дополнительной оплаты имя шеньженьского банкира, который легко сможет направлять инвестиционную деятельность «мистера Крюэ», каковой все еще числился постояльцем отеля «Риджент» в Гонконге. И, кроме того, дал описание человека, следовавшего с паспортом из Макао через пограничный пост Ло-Ву: рост — шесть футов один дюйм, вес — сто восемьдесят пять фунтов, кожа — белая, волосы — светло-каштановые. Получив эту информацию, Джейсон непроизвольно вспомнил данные, занесенные в его собственное служебное удостоверение: рост — шесть футов один дюйм, вес — сто восемьдесят семь фунтов, пол — мужской, кожа — белая, волосы — светло-каштановые. Какое-то странное чувство страха закрадывалось в него и постепенно охватывало все существо. Это не был страх перед предстоящей схваткой: он стремился к ней всеми силами, так как больше всего на свете хотел вернуть Мари. Нет, это был ужас перед тем, что, сам того не ведая, он породил чудовище — сеятеля смерти, зараженного вирусом агрессии, усовершенствованным в лаборатории его собственного разума и тела.

Он ехал из Коулуна первым утренним поездом, занятым в основном квалифицированными рабочими и служащими, которым власти КНР разрешали въезд в свободную экономическую зону Шеньженя в надежде привлечь иностранные инвестиции. На каждой остановке по пути к границе в поезд садилось все большее число пассажиров. Борн шел по вагонам, задерживая на мгновение пристальный взгляд на каждом белом мужчине. Когда поезд остановился в Ло-By, их было четырнадцать. Но ни один из них даже отдаленно не напоминал человека из Макао — его собственную копию.

Новый Джейсон Борн, вероятно, сел на более поздний поезд. Подлинному Джейсону Борну оставалось только ждать его по другую сторону границы. И он ждал.

За те четыре часа, которые прошли в ожидании, он шестнадцать раз объяснял таможенникам, что встречает делового партнера: очевидно, он не разобрался в расписании и сел на слишком ранний поезд. Как обычно случается с иностранцами в любой стране, но особенно на Востоке, вежливого американца, попавшего в затруднительное положение из-за того, что все его попытки понять чужой язык окончились позорным провалом, окружили вниманием и заботой. Ему предложили четыре чашки кофе, семь чашек горячего чая, а две девушки в униформе, хихикая, поднесли очень сладкое китайское мороженое в стаканчике. Он ни от чего не отказывался, чтобы не показаться невежливым: с тех пор, как «Банда четырех»[70] в большинстве своем потеряла не только свое лицо, но и головы, грубость стала не в чести, — правда, пограничники не в счет.

Время — одиннадцать часов десять минут. Прибывшие следующим поездом пассажиры, миновав таможенный контроль, проходили по длинному коридору, образованному железными ограждениями, выставленными на открытом воздухе. Большинство из них составляли туристы, в основном белые, испытывавшие крайнее раздражение и страх перед этой страной. Каждую из небольших туристических групп, в состав которых и входила в основном эта публика, сопровождали два гида, — один из Гонконга, другой из КНР, — говорившие на приличном английском, немецком или французском, а иногда — и на японском языке, но на последнем — с отвращением и только с теми вызывающими у них особую антипатию людьми, которые имели денег чуть больше, чем их насчитывалось в свое время у Маркса и Конфуция.

Ни один белый мужчина не ускользнул от пытливого взора Джейсона. Многие обтянутые лимонно-зелеными и желтыми брюками имели рост, превышавший шесть футов, но были слишком молодыми или слишком старыми, очень худыми или излишне полными, чтобы походить на человека из Макао.

Стой! Вот он!

Уже немолодой человек — турист в выгоревшем габардиновом костюме, среднего роста, прихрамывающий, — вдруг распрямился, сразу же став намного выше, а заодно избавившись от всяческих признаков хромоты. Энергично раздвигая толпу, он быстро спустился по ступенькам и бросился к автостоянке, где теснились автобусы, фургоны и несколько такси с табличкой «Жан»[71] на переднем стекле каждой машины.

Борн, протискиваясь между пассажирами и не обращая внимания на тех, кого отталкивал в стороны, устремился за этим человеком. Это же тот самый человек! Человек из Макао!

— Эй, вы с ума сошли? — крикнули ему вслед. — Ральф, он меня толкнул!

— Так поддай ему! От меня-то ты что хочешь?

— Сделай что-нибудь!

— Его уже нет.

Человек в габардиновом костюме прыгнул в открытую дверь темно-зеленого фургона с тонированными стеклами на окнах, который, согласно начертанным на нем китайским иероглифам, принадлежал орнитологическому заповеднику Шутанг. Раздвижная дверь тотчас закрылась, и автомобиль, сорвавшись с места и вильнув среди машин, покинул привокзальную площадь. Борна охватила ярость: он не должен его упустить! Справа стояло старое такси с включенным двигателем. Джейсон распахнул дверцу и услышал приветственный возглас водителя:

— Жан!

— Ши ма?[72] — крикнул Джейсон, вытаскивая из кармана столько долларов, что они обеспечили бы пять лет роскошной жизни в КНР.

— Айя!

— Зоу![73] — приказал Борн, прыгнув на переднее сиденье и указывая на фургон, который разворачивался по дуге. И добавил на кантонском наречии: — Давай за ним! Догонишь — сможешь начать собственное дело в свободной зоне. Я обещаю тебе это!

Мари, я вот-вот настигну его! Я знаю, это он! Я схвачу его! Теперь он мой! В нем — залог нашего освобождения!

Фургон выкатил с выездной дороги на большак и на первом же перекрестке, обогнув огромную площадь, забитую туристскими автобусами и самими туристами, осторожно обходившими бесконечные вереницы велосипедистов, повернул на юг. На шоссейной дороге, крытой скорее глиной, чем асфальтом, шофер такси почти нагнал фургон. Машина с тонированными стеклами, за которой следовал открытый грузовик с сельскохозяйственным инвентарем в его кузове, выехала к дугообразному повороту. Туристский автобус, стоявший в конце поворота, пропустил обе машины и затем устремился за ними.

Борн посмотрел вдаль. Там, за фургоном, виднелись холмы. Дорога начала подниматься вверх.

Позади такси показался еще один туристский автобус.

— Шумчи, — пояснил шофер.

— Что-что? — спросил Джейсон.

— Шумчинское водохранилище, — ответил шофер по-китайски. — Очень красивый водоем, одно из самых прекрасных озер во всем Китае. Воду отсюда отправляют в Коулун и Гонконг. В это время года здесь всегда полно туристов. Осенью красивее места не сыскать.

Неожиданно фургон увеличил скорость и, бодро взбираясь вверх по горной дороге, оставил далеко позади грузовик и туристский автобус.

— Давай быстрее! Обходи грузовик с автобусом!

— Впереди много поворотов.

— Попытайся!

Шофер нажал на акселератор и обошел автобус, едва не задев его громоздкую переднюю часть, но тут же был вынужден снова встать в общий ряд, куда его оттеснил армейский грузовичок с двумя солдатами в кабине. Солдаты и гиды в туристском автобусе крикнули что-то друг другу через открытые окна.

— Черт бы вас побрал! — выругался шофер, в душе наслаждаясь триумфом: теперь между, такси и фургоном оставался лишь один грузовик с сельскохозяйственным инвентарем.

Такси сделало крутой поворот направо. Борн, ухватившись за оконную раму, постарался высунуться из машины как можно больше, чтобы увеличить обзор.

— Поблизости никого нет! — заорал он шоферу сквозь порывы встречного ветра. — Вперед! Грузовик можно объехать! Давай, жми!

Шофер поддал газу, выжимая из старого механизма все, на что тот был способен. Шины, крутясь, скользили по твердой глине, отчего машину заносило вбок, чуть ли не к самому борту грузовика.

Еще один поворот, теперь резко влево, и подъем стал еще более крутым. Впереди открывалась прямая дорога на высокий холм. Фургона нигде не было: он исчез за гребнем холма.

— Куай![74] — заорал Борн. — Можешь прибавить скорость?

— Мне еще ни разу не приходилось так гнать. Еще немного — и злые духи взорвут мотор! Что я буду тогда делать? У меня ушло пять лет на покупку этой злосчастной машины, а все мои жалкие чаевые пришлось отдать за право ездить по свободной зоне.

Джейсон швырнул пачку банкнот под ноги шоферу:

— Получишь в десять раз больше, если мы догоним фургон! Вперед!

Такси взвилось на вершину холма и скатилось вниз, в долину, к берегам широкого озера, которое, казалось, разлилось на многие мили. Борн мог различить вдали покрытые снегом вершины гор и зеленеющие острова на лазурной глади вод.

Машина остановилась неподалеку от красно-золотой пагоды, к которой вела длинная, из гладкого бетона лестница. Открытые террасы храма выходили к озеру. Прилавки с освежающими напитками и лавчонки с сувенирами обступили со всех сторон автостоянку, где расположились четыре туристских автобуса, с парой гидов у каждого. Следуя своим должностным инструкциям, гиды, надрываясь, призывали туристов не путать машины и после окончания прогулки садиться только в свой автобус.

Фургон с тонированными стеклами бесследно пропал. Борну было достаточно одного поворота головы, чтобы осмотреть все вокруг и прийти к столь печальному заключению. Куда же он делся?

— Что это за дорога? — спросил он шофера, указывая вперед.

— На насосную станцию. Проезд по ней запрещен. Патрульную службу там несут военные. За поворотом высокая ограда и караульная вышка.

— Подожди здесь. — Джейсон вылез из машины и пошел в сторону запретной дороги, жалея, что при нем нет камеры или путеводителя, которые придали бы ему вид туриста. Сейчас самым разумным было идти не спеша и глазея по сторонам. Ни одна мелочь не ускользала от взгляда Борна. Подойдя к повороту плохо вымощенной дороги, он увидел высокую ограду и выглядывающую из-за нее караульную вышку. Длинный металлический шлагбаум преграждал дорогу. Спиной к Борну стояли два солдата. Болтая между собой, они поглядывали на две машины, припаркованные у разместившегося за воротами прямоугольного бетонного здания, покрашенного коричневой краской. Одна машина была фургоном с тонированными стеклами, другая — седаном коричневого цвета.

Фургон, тронувшись с места, направился к воротам. Сейчас он укатит отсюда!

Голова Борна заработала в ускоренном режиме. Оружия у него нет: пытаться пронести его через границу было просто бессмысленно. Если он постарается остановить фургон и вытащить оттуда убийцу, то шум борьбы неизбежно привлечет внимание караульных, а их винтовки стреляют быстро и без промаха. А посему он должен так или иначе выманить из машины человека из Макао. Какой подарок сделает он тогда себе самому, подлинному Джейсону! Он проводит преступника до границы и переправит через нее, чего бы это ни стоило. В том, что он одолеет убийцу, Борн не сомневался. Никто не сможет соперничать с ним в этом деле. Молниеносные удары в глаза, шею, пах сломят его противника. Дэвид Уэбб не смог бы выдержать такой схватки не на жизнь, а на смерть. Борн же жил предвкушением ее.

Решение найдено!

Джейсон бросился к повороту дороги, который находился вне поля зрения караула и солдат. Снова приняв вид рассеянного зеваки, он прислушался. Двигатель фургона заглох. Послышался скрип, означавший, что ворота открывают. Оставались считанные секунды. Борн занял позицию в кустах у обочины дороги. Фургон уже огибал поворот, когда он просчитывал свои последние действия.

Выскочив из засады прямо перед машиной, Борн, с яростным выражением на лице, подбежал к окошку, за которым сидел шофер, и с силой ударил раскрытой ладонью по двери. Затем заорал как от боли и отскочил в сторону. Водитель, естественно, испугался: а вдруг фургон сбил этого человека и тот, неровен час, отдаст Богу душу? Когда машина остановилась, и из кабины выпрыгнул шофер, чтобы хоть как-то помочь пострадавшему, если только это еще возможно, Джейсон лежал недвижимо на земле. Но едва водитель приблизился к нему, он ухватил не ожидавшего подвоха китайца за ногу и, когда тот начал терять равновесие, ударил его головой о борт фургона. Шофер потерял сознание. Борн обратил внимание на то, что куртка у шофера оттопыривалась: там, скорее всего, было спрятано оружие, если принять в расчет груз, который он вез, — его пассажира. Так оно и оказалось. Обзаведясь пистолетом, Борн стал ждать появления человека из Макао.

Тот не показывался. И это было странно.

Борн с пистолетом в руке залез в кабину и через заднее стекло заглянул в кузов.

Никого! Машина была пуста.

Вернувшись к шоферу, Джейсон стал хлопать его по щекам, стараясь привести в чувство.

— Нали?[75] — хрипло шепнул Борн. — Где тот человек, что был с тобой?

— Там! — тряся головой, ответил шофер на кантонском наречии. — Человек, которого никто не знает, — в правительственной машине. Не губи меня! У меня семеро детей!

— Садись за руль! — велел Джейсон, поставив шофера на ноги и подталкивая к открытой двери. — Двигай, да как можно быстрее!

Упрашивать шофера не пришлось. Оставив позади Шумчинское водохранилище, фургон так лихо повернул к центральному въезду на закрытую территорию, что Джейсон испугался, как бы они не перевернулись. «Человек, которого никто не знает». Что это значит? Впрочем, что бы там ни было, человек из Макао — в западне. Он — в коричневом седане за воротами, преграждавшими путь в запретную зону.

Борн спрыгнул с фургона и помчался обратно к такси. Когда он вскочил на переднее сиденье, то заметил, что деньги, разбросанные по полу, были уже подобраны.

— Довольны? — спросил таксист. — Вы и в самом деле дадите монет в десять раз больше, чем бросили под мои недостойные ноги?

— Хватит, Чарли Чан! Сюда подойдет машина от насосной станции, и ты сделаешь все, что я тебе прикажу. Ясно?

— Вы хоть сами-то понимаете, сколько это будет — вдесятеро больше баксов, чем вы уже выбросили на пол моей дряхлой и жалкой колымаги?

— Понимаю. Сделаешь работу — сможешь получить и в пятнадцать раз больше. Подгони машину к краю стоянки. Я не знаю, как долго придется ждать.

— Время — деньги, сэр!

— Заткнись!

Ожидание заняло целые двадцать минут. Когда же наконец показался коричневый седан, то Борн увидел то, на что раньше не обратил внимания: оконные стекла у этой машины были тонированы еще сильнее, чем у фургона, и, кто бы ни сидел внутри, разглядеть его было нельзя. А затем, в довершение всего, до Джейсона донеслись слова, которые ему меньше всего на свете хотелось бы услышать.

— Возьмите деньги обратно, — заявил шофер. — Я довезу вас до Ло-Ву. И запомните: мы с вами никогда не встречались.

— Что случилось?

— Это правительственный автомобиль, — у нас тут много их, а я не из тех, кто отважился бы гнаться за такой машиной.

— Погоди минутку!.. Да подожди же!.. Я дам тебе в двадцать раз больше и сверх того, если мы доведем дело до конца! Пока я не скажу другого, ты просто поедешь следом: я ведь обычный турист, осматривающий окрестности… Да не ерепенься ты! Сейчас я покажу тебе кое-что. Видишь, в моей визе отмечено, что я инвестирую деньги в предприятия свободной экономической зоны. А инвесторам разрешается осматривать окрестности!

— Вы и впрямь дадите мне в двадцать раз больше? — взглянул шофер на Дэвида в изумлении. — А где гарантии, что вы не обманете меня?

— Я положу деньги на сиденье между нами. Пойми, мне без тебя не обойтись: ты — профессионал высшего класса и можешь проделывать такие трюки за, рулем, какие и нарочно не придумаешь. Деньги, само собой, я не заберу обратно.

— Хорошо! Но держаться от этой машины я буду на расстоянии. Дороги я знаю. Проезд разрешен лишь в некоторых местах.

Через тридцать пять минут, когда седан по-прежнему был в их поле зрения, хотя и находился довольно далеко от них, шофер снова заговорил:

— Они едут на аэродром.

— На какой?

— Есть здесь один. Для государственных чиновников и толстосумов с юга.

— Для тех, кто вкладывает капитал в промышленные предприятия?

— Да. Это же свободная экономическая зона.

— Я тоже один из таких инвесторов, — произнес Борн. — В моей визе четко об этом сказано. Давай же быстрее! И хватит болтать!

— Между нами и тем седаном еще пять машин, и я, как мы договорились, буду держаться от него на почтительном расстоянии.

— Но мы же договаривались и о том, что ты будешь тащиться за ним лишь до тех пор, пока не получишь других указаний. Сейчас ситуация изменилась. И не трусь: у меня деньги, которые я инвестирую в китайскую экономику!

— Нас остановят у ворот. Позвонят по телефону.

— Я знаю имя банкира в Шеньжене!

— А знает ли он ваше имя, сэр? И знакомы ли вам названия фирм, с которыми вы должны были бы иметь дело? Если да, вы сможете смело поговорить с охраной у ворот. Но если банкир в Шеньжене вас не знает, вас задержат за дачу ложной информации. И вам придется оставаться в Китае до тех пор, пока не будет проведено полное расследование. А на это уйдут недели, а то и месяцы.

— Но мне нужно догнать эту машину!

— Как только вы приблизитесь к ней, вас расстреляют.

— Черт тебя подери! — заорал Джейсон по-английски и тут же снова перешел на китайский: — Послушай, у меня нет времени на объяснения, но мне необходимо увидеться с тем человеком, что в ней!

— Меня это не касается, — отрезал шофер.

— Не выходи из ряда и рули прямо к воротам. Я — пассажир, который нанял тебя в Ло-Ву, вот и все. Я сам буду разговаривать с охраной.

— Вы слишком многого хотите! Мне еще ни разу не попадались такие пассажиры, как вы.

— Делай, что тебе говорят! — сказал Джейсон и вынул из кобуры пистолет.

Джейсон едва мог справиться с бешено колотившимся в груди сердцем. Аэродром был невелик и предназначался исключительно для привилегированной публики. Резкий контраст между типичными западными бизнесменами с традиционными «дипломатами» и теннисными ракетками в руках и несшими свою службу солдатами в униформе, вытянувшимися по струнке, раздражал Джейсона. Они так же резко отличались друг от друга, как оливковое масло и вода.

Обратившись по-английски к переводчику, который переводил все исключительно точно караульному офицеру, Борн прикинулся сбитым с толку американским чиновником, которого направили сюда из консульства на Куин-роуд в Гонконге для встречи с одним должностным лицом из Бэйдцзина. Имя этого лица он запамятовал, но, поскольку уже встречался с ним в Госдепартаменте в Вашингтоне, уверен, что они узнают друг друга. Он дал также понять, что к этой встрече весьма благосклонно относятся некоторые высокопоставленные товарищи из Центрального Комитета. Выслушав его тираду, ему вручили пропуск — правда только на вход в здание аэровокзала. Когда же, поблагодарив, он спросил, может ли задержать такси на случай, если оно понадобится позже, то получил утвердительный ответ.

— Если хочешь получить деньги, будешь ждать, — сказал Джейсон шоферу на кантонском наречии, забирая деньги, лежавшие на сиденье.

— Вы вооружены, и у вас злые глаза. Вы собираетесь убить кого-то.

Джейсон посмотрел на шофера.

— Меньше всего на свете хотелось бы мне убить человека в той машине. Но если и придется это сделать, так только в целях обороны.

Коричневого седана с тонированными стеклами в окнах на стоянке не было. Быстрым шагом, но так, чтобы не привлекать к себе внимания, Борн прошел через вестибюль аэровокзала к зеркальному окну, и тотчас у него заломило в висках от злости и разлетевшихся в прах надежд: снаружи, на взлетном поле, он увидел правительственную машину — тот самый седан. Она стояла на покрытой гудроном площадке всего лишь в пятидесяти футах от него, но путь к ней, словно задавшись целью помешать освобождению из плена Мари, надежно преграждала стена из стекла и бетона.

Неожиданно седан рванул в сторону сравнительно небольшого по размерам реактивного самолета, стоявшего у взлетной полосы в ста метрах к северу от него. Борн напряг зрение. Как бы возблагодарил он Господа Бога, будь у него сейчас бинокль! Именно сейчас! Ибо прошло буквально какие-то несколько секунд, и этот оптический прибор был ему уже не нужен: завернув за хвост самолета, машина исчезла из поля зрения.

Будь оно все проклято!

Через пару секунд, когда самолет начал выруливать к краю взлетной полосы, седан развернулся и направился назад к воротам.

Что же все-таки смог бы он, Борн, предпринять в такой ситуации?

Я не позволю, чтобы меня вот так одурачили! Он — это я, но он там, а я здесь! И он удирает отсюда!

Джейсон подбежал к ближайшей стойке с видом человека, теряющего рассудок.

— Самолет вот-вот взлетит! Мне необходимо там быть! Он следует в Шанхай, а в Бэйдцзине мне сказали, чтобы я летел только на нем! Задержите его!

Девушка за стойкой подняла телефонную трубку, набрала номер и проговорила с облегчением, не разжимая губ:

— Это не ваш самолет, сэр, он летит в Гуандун.[76]

— А где это?

— На границе с Макао, сэр.

«Ни в коем случае! Где угодно, но не в Макао!.. И последнее предупреждение, мистер Борн: если вам взбредет в голову нелепейшая мысль разоблачить меня, все наши договоренности моментально потеряют силу и расплата последует незамедлительно — ваша жена станет трупом».

Макао. Казино «Кам Пек». Пятый стол.

— Если он отправится в Макао, — произнес спокойно Мак-Эллистер, — то кто знает, что он там натворит…

— Вы считаете, что он может совершить убийство?

— Мне не хотелось бы употреблять этого слова.

Глава 14

— Как могли вы сказать мне такое?! — завопил Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер, буквально выпрыгивая из своего кресла. — Это невероятно! Никак не укладывается в голове! Я не верю тому, что слышу!

— Успокойтесь, Эдвард, — произнес майор Лин. — Нравится ли нам это или нет, но случившееся, увы, — факт.

— Я во всем виноват! — проговорил врач-англичанин, стоя по стойке смирно перед столом Мак-Эллистера в особняке на пике Виктория. — Симптомы, которые мы наблюдали у нее, давали нам все основания прогнозировать стремительное развитие патологических процессов в ее нервной системе. Рассеянный, блуждающий взор, потеря аппетита, катастрофическое снижение веса и, что наиболее существенно, спазматические явления при резком ослаблении двигательных функций позволили мне сделать вывод о том, что дегенеративные измерения в организме моей пациентки достигли уже критической точки…

— Черт возьми, не могли бы вы выражаться яснее?

— Короче, я искренне полагал, что она умирает… Нет-нет, я не имел в виду, что смерть должна была наступить в течение ближайших часов, дней или даже недель. Просто я хотел сказать, что физиологические и невротические расстройства приняли необратимый характер.

— А может, вы все-таки были правы?

— Как бы мне ни хотелось, чтобы мой диагноз можно было считать хоть как-то обоснованным, сам я придерживаться такого мнения, увы, не могу. В общем, меня провели.

— Столкнувшись с тем, что вам представилось интересным случаем, вы попросту потеряли голову, не так ли?

— Фигурально выражаясь, да. И это огорчает меня больше всего, господин советник. Задета моя профессиональная гордость. Эта сучка шутя и играя задурила мне мозги, хотя сама, по всей вероятности, и представления не имеет о том, где находится берцовая кость и каковы признаки лихорадки. И как скрупулезно рассчитала она все — от болтовни с сиделкой до «заимствования» костюма и обуви у прибитого ею же охранника! Все действия, несомненно, были продуманы самым тщательным образом, но симуляцию-то я должен был распознать!..

— Боже, что я скажу Хевиленду!

— Послу Хевиленду? — переспросил Лин, вскинув брови.

Мак-Эллистер строго взглянул на него:

— Забудьте, что вы слышали это имя.

— Я могу не произносить более этого имени, но забыть его — не в моих силах. Рано или поздно все раскроется, и Лондон будет в курсе дела. И вам так или иначе придется объясняться с высшим руководством, вплоть до богов со священного Олимпа.

— И вы, доктор, никогда не упоминайте об этом человеке, с кем бы ни говорили, — произнес Мак-Эллистер.

— Я уже забыл о нем. Тем более что понятия не имею, о ком вообще идет речь.

— Не знаю даже, что и сказать обо всем этом… Что вы намерены теперь предпринять? — обратился советник к Лину.

— Все, что только в человеческих силах, — ответил майор. — Мы уже разбили Гонконг и Коулун на сектора. Перетряхнем все отели, тщательно проверим, кто в них регистрировался. Подняты по тревоге полиция и морская погранохрана. Всем сотрудникам этих ведомств дано подробное описание ее внешности. Они знают: на сегодняшний день поимка этой женщины — главная задача местных органов правопорядка.

— О Боже!.. Ну а вы что скажете, доктор? Что могли бы вы предложить нам?

— Видите ли, я уже попытался кое-что сделать. Хотя, учитывая мои умственные способности, это не Бог весть что. Я составил медицинский листок-оповещение, распространенный тут же среди членов санитарных бригад, сформированных из персонала практически всех имеющихся здесь больниц. Эти группы прочесывают сейчас улицы, естественно, поддерживая по радио связь как между собой, так и со своим начальством.

— И что же содержится в этом листке-оповещении? — спросил настороженно Мак-Эллистер.

— Минимум информации, но такой, которая любого встревожит. В нем, в частности, говорится, что, согласно имеющимся в нашем распоряжении сведениям, эта женщина побывала на одном из безымянных островов в проливе Лузон, закрытом для посещения иностранными туристами из-за резкого роста инфекционных заболеваний, вызванных многократным использованием грязной посуды.

— Расписав все таким образом, — заметил Лин, — наш замечательный доктор предотвратил какие-либо сомнения в отношении объекта развернутых столь широкомасштабно поисков, и, как только кто-то из санитарных бригад заметит беглянку, нашу пленницу без колебаний тут же задержат и препроводят в полицию. Правда, у нас нет стопроцентной гарантии, что все так и произойдет, но мы должны использовать любую, даже кажущуюся нам маловероятной возможность. Честно говоря, Эдвард, я уверен, что мы ее отыщем. Ясно, что в толпе ей не затеряться. Высокая, привлекательная, да еще с такими волосами… И к тому же разыскивают ее свыше тысячи человек.

— Надеюсь, Господь Бог вас услышит! Но я в большой тревоге. Она много чему научилась у Хамелеона.

— Простите? — не понял врач.

— Не обращайте внимания, доктор, просто к слову пришлось, — не стал вдаваться в разъяснения майор. — Есть у нас такой термин.

— О?

— Мне необходимо полное досье, — заявил Мак-Эллистер. — Все, что касается этого дела!

— О чем вы это, Эдвард?

— В Европе они гастролировали вместе. Сейчас они порознь, но повадки у них остались те же. Мы же между тем знаем о них далеко не все. Что они, например, вытворяли тогда?.. И что выкинут на сей раз?

— Ищете ниточку в прошлом? Хотите поглубже разобраться в их образе мыслей?

— Да. Это дало бы нам ответ на многие вопросы, — подтвердил Мак-Эллистер, потирая свой правый висок. — Извините, джентльмены, но попрошу вас удалиться: мне, хотя и крайне не хочется того, необходимо сделать один звонок.

Мари полностью обновила свой гардероб, заплатив за купленную ею одежду всего-навсего несколько долларов. Взглянув на себя в зеркало, она осталась довольна увиденным: с волосами, уложенными узлом на затылке и к тому же прикрытыми широкополой летней шляпой, в юбке со складками и неопределенной формы серой кофточке, лишавших ее фигуру индивидуальных особенностей, она становилась такой же, как все — неприметной, не выделяющейся ничем из многолюдной толпы, запрудившей здешние улицы. В легких сандалетах, в которых она не казалась такой уж высокой, и с сумочкой «под фирму» в руке Мари производила впечатление типичной для Гонконга праздношатающейся иностранной туристки, с каковой в действительности у нее не было ничего общего.

Дозвонившись до канадского консульства, располагавшегося на четырнадцатом этаже Дома Азии, она узнала, как туда добраться, и тотчас села в автобус, остановившийся у Китайского университета. С интересом обозревая мелькающие за окном улицы, она проехала на нем через весь Коулун и, когда машина вынырнула из туннеля, оказалась на острове, где и вышла на своей остановке. Стоя уже на ступенях эскалатора, она с удовлетворением отметила, что мужчины не заглядываются на нее, что было, вообще говоря, весьма непривычно. В Париже она научилась от столь любимого ею Хамелеона, как быстро, средствами, имеющимися под рукой, и не прибегая к особым ухищрениям, изменить до неузнаваемости свою внешность, и вот теперь эти уроки принесли свои плоды.

— Я понимаю, что это звучит несколько странновато, — обратилась Мари к секретарше, смущенно улыбаясь и всем своим видом показывая, что и сама отлично сознает всю комичность данной ситуации, — но где-то здесь работает мой троюродный брат по линии матери, а я обещала когда-то и кому-то его повидать.

— Я не вижу в вашей просьбе ничего странного.

— И тем не менее, думается мне, вы все же измените свое мнение, когда узнаете, что я запамятовала, как его зовут. — Обе женщины при этих словах улыбнулись. — Признаюсь, мы так ни разу и не виделись с ним, и, возможно, он этой встречи не очень-то и ждет, но мои родные захотят порасспросить меня о нем, когда я вернусь домой.

— Вы не знаете, в каком отделе он служит?

— Полагаю, где-то, что связано с экономикой.

— Значит, скорее всего, в торговом отделе. — Секретарша достала из выдвижного ящика стола узенький белый буклет с нарисованным на обложке канадским флагом. — Это наш справочник. Присядьте, полистайте его.

— Большое спасибо! — поблагодарила Мари, располагаясь в небольшом легком кресле, и затем, раскрывая справочник, добавила: — Моя рассеянность меня саму ужасает. Взять да и позабыть его имя! Вы-то, конечно, помните имена всех своих двоюродных братьев.

— Да я не имею о них ни малейшего представления, милочка моя! — Но тут на столе зазвонил телефон, и секретарша сняла трубку.

Перелистывая быстро одну страницу за другой, Мари бегло пробегала глазами длинные колонки имен, выискивая тех, кого знала бы она лично. Вначале таких отыскалось трое, но Мари плохо помнила их и при встрече могла не узнать. И лишь прочитав на двенадцатой странице «Кэтрин Стейплс», она сразу же вспомнила и лицо, и голос женщины, носившей это имя.

Холодная Кэтрин, Ледышка Кэтрин, Стейплс-Бревно — эти и прочие прозвища, которыми столь незаслуженно некогда наградили ее, ни в коей мере не отражали ни внешнего облика, ни духовных устремлений знакомой Мари. Впервые будущая супруга Дэвида Уэбба встретилась с Кэтрин во время своей работы в министерстве финансов в Оттаве, когда вместе с другими сотрудниками своего отдела снабжала вновь назначенных дипломатических представителей необходимой информацией о странах, куда им предстояло отправиться. Стейплс дважды имела дело с отделом Мари. Сначала она прослушала ознакомительный курс по «Общему рынку», а потом… Конечно же, потом был Гонконг! С тех пор минуло тринадцать или четырнадцать месяцев, и, хотя они не успели по-настоящему сблизиться, — всего-то четыре или пять раз вместе поужинали, да как-то еще Кэтрин угостила Мари обедом, на что та ответила тем же, — она все же неплохо знала эту женщину, которая по уровню профессионализма могла заткнуть за пояс едва ли не любого мужчину.

Чего стоит только ее быстрое продвижение по служебной лестнице в министерстве внешней торговли! Правда, за это ей пришлось заплатить расторжением раннего брака, после чего она дала клятву никогда больше замуж не выходить, поскольку решила, что при таком, связанном с ее суматошной работой, образе жизни вряд ли ей удастся привлечь достойного ее внимания мужчину. Стейплс, стройной, среднего роста и весьма энергичной женщине, было сейчас за сорок. Одевалась она незатейливо, но со вкусом. Отличаясь цепким умом, Кэтрин была на работе отнюдь не пустым местом, что вызывало со стороны многих ее сослуживцев завистливые перешептывания, быстро ею обнаруженные, но мало ее, судя по всему, трогавшие, хотя она и относилась ко всякого рода пересудам с глубоким отвращением. Она могла быть доброжелательной, даже ласковой с коллегами — и мужчинами и женщинами, — которые не по своей вине оказались на должностях, мало соответствовавших их деловым качествам, но по отношению к чиновникам, производившим подобные назначения, была беспощадна, невзирая на занимаемые ими посты. Порой она не прочь была заняться и самокритикой, но делала это всегда с изрядной долей юмора. Если бы потребовалось вдруг охарактеризовать в одной фразе старшего советника международного отдела Кэтрин Стейплс, то, наверное, следовало бы назвать ее строгой, но справедливой. И здесь, в Гонконге, Мари и рассчитывала на ее справедливость.

— Никаких проблесков! — с сожалением заключила Мари, поднимаясь с кресла и возвращая справочник секретарше. — Чувствую себя ужасно глупо.

— Вы хоть немного представляете, как он выглядит?

— Я и не подумала никого расспросить об этом.

— Тогда сожалею.

— Я тоже, и к тому же значительно больше: придется звонить в Ванкувер, а мне так не хотелось бы делать это!.. Кстати, мне тут попалась одна фамилия. Мой кузен, скажу сразу, никакого отношения к ней не имеет. По-моему, это знакомая одной из моих подруг. Ее зовут Стейплс.

— Кэтрин? Екатерина Великая? Есть такая у нас. У нее, как говорится, полный порядок, хотя кое-кто спать спокойно не может, видя, как она стремительно продвигается к должности посла и вот-вот отправится в Восточную Европу, что их сильно нервирует. Но она — птица высокого полета!

— Может, она здесь сейчас?

— Да. И не далее чем в тридцати футах от вас. Не назовете ли мне имя вашей общей знакомой? Я позвоню мисс Стейплс, и вы перемолвитесь с ней парой словечек.

Несмотря на уговоры секретарши, Мари, хорошо осведомленная о порядках в подобных учреждениях, не отважилась двинуться к цели наикратчайшим путем. Если события разворачивались так, как предполагала она, то власти разослали уже соответствующие оповещения по посольствам и консульствам всех без исключения дружественных стран, и Стейплс, возможно, тоже занимается по роду своей работы розыском беглянки: эти учреждения постоянно помогают друг другу. Так что уж лучше встретиться с Кэтрин вне стен этого офиса.

— Это так любезно с вашей стороны! — рассыпалась в благодарностях Мари в ответ на предложение секретарши. — Моя подруга тоже будет в восторге!.. Минуточку, вы сказали — Кэтрин?

— Да, Кэтрин Стейплс. У нас другой нет, я-то знаю.

— Я в этом не сомневаюсь, но знакомую моей подруги зовут Кристина… О Боже, что со мной сегодня творится!.. Вы были так добры ко мне! Но я не стану больше надоедать вам и отнимать у вас ваше драгоценное время!

— Очень приятно было пообщаться с вами, милочка! Вы напоминаете мне одного из тех простаков, которые, оказавшись в этих краях, сначала радуются, думая, что купили по дешевке фирменные часики, а когда те быстренько встают, выясняют у часовщика, что весь их механизм состоит из пары скрученных резинок и небольшого маятника. — Секретарша посмотрела выразительно на эрзац-сумку с нашлепкой под фирменную. — О-хо-хо!

— В чем дело?

— Ничего-ничего! Удачи вам в ваших телефонных переговорах!

Мари прождала какое-то время в вестибюле Дома Азии, но затем, опасаясь привлечь к себе излишнее внимание, вышла и около часа прогуливалась взад-вперед по многолюдной улице неподалеку от входа в здание. Было около полудня, но Мари удивилась бы, побеспокойся Кэтрин о ленче, хотя для нее самой обед был бы так кстати!

Чувство голода, однако, не мешало ей предаваться несбыточной, как сознавала она сама, мечте, об осуществлении которой Мари готова была молить на коленях, если бы знала, к кому обратиться. Здесь, на этой самой улице, мог появиться в любую минуту и Дэвид, — впрочем, нет, не Дэвид, а Джейсон Борн, причем неизвестно, в каком облике. Перевоплотившись в Борна, ее супруг мог сделаться и гораздо более хитрым, чем Дэвид. Она видела в Париже, сколь изобретателен и находчив Джейсон, ибо жил он в особом, полном опасностей мире, в котором малейшая оплошность могла обойтись слишком дорого. Каждый шаг, который он замышлял, предварительно многократно просчитывался. «А что, если я?.. А что, если он?..» Там, где царили насилие и жестокость, интеллект играл куда большую роль, чем это могли представить себе выступающие против всякого насилия интеллектуалы. Сами они со своими мозгами сразу бы потерпели фиаско в том мире, который по причине их скудоумия и неспособности к глубокому анализу квалифицировался ими исключительно как варварский и где досужие философствования не стоили и ломаного гроша.

Почему она задумалась сейчас об этом? Да потому, что совсем недавно и она принадлежала к этой публике, как, кстати, и Дэвид. Они свято верили в непогрешимость формулы «cogito, ergo sum»[77], и все вокруг казалось таким светлым и понятным! Но теперь они отброшены назад, и им предстояло во что бы то ни стало выстоять в жестокой борьбе за существование и найти друг друга.

А вот и она! Кэтрин Стейплс вышла чинно из Дома Азии и повернула направо. Она была футах в сорока от Мари, и та, расталкивая бесцеремонно людей, бросилась вслед за ней, опасаясь ее упустить… «Старайся никогда не бежать: бегущий человек всегда привлекает к себе внимание»… Но сейчас Мари было не до этого! Главное для нее — поговорить со своей соотечественницей!

Стейплс двинулась к краю тротуара. У обочины ее ждала служебная машина с кленовым листом на дверце, и Кэтрин тут же села на заднее сиденье. Но отъехать она не успела.

— Постойте!.. Подождите! — крикнула Мари, пробившись сквозь толпу и уцепившись за ручку дверцы.

— Простите, что вы сказали? — произнесла громко Стейплс, в то время как шофер, повернувшись проворно, извлек откуда-то пистолет.

— Пожалуйста!.. Это я!.. Из Оттавы!.. Вспомни, мы встречались там!

— Мари, это ты?

— Да! Я в беде, и мне нужна твоя помощь!

— Садись в машину, — сказала Кэтрин Стейплс и, подвинувшись, обратилась к водителю: — Спрячь свою дурацкую игрушку: это моя подруга.

Отказавшись от запланированного ленча под предлогом встречи с английской делегацией, что выглядело вполне правдоподобно, поскольку как раз в те дни велись переговоры с КНР в связи с окончанием в 1997 году срока действия соглашения о статусе Гонконга, сотрудник международного отдела велела шоферу отвезти их к началу Фуд-стрит, или улицы Трапез, в районе дамбы. Там, на протяжении двух кварталов, расположились вплотную друг к другу десятка три ресторанчиков, представлявших собою ни с чем не сравнимое зрелище. Движение транспорта по улице было запрещено, да и вряд ли какая-нибудь машина смогла бы проложить себе путь среди выставленных под открытым небом четырех тысяч столиков — и это не считая тех, что стояли внутри помещений!

Кэтрин с Мари подошли к служебному входу в один из ресторанов. Дверь отворилась через пятнадцать секунд после звонка, и тотчас до них донеслись изнутри ароматы сотни восточных блюд.

— Мисс Стейплс, как я рад вас видеть! — расшаркался перед гостями облаченный в белый поварской фартук китаец, один из многих поваров этого ресторана. — Пожалуйста, пожалуйста! Как всегда, столик вас ждет!

Когда они пробирались через огромную кухню, где вовсю кипела работа, Кэтрин обернулась к Мари:

— Слава Богу, что им перепадают хоть какие-то чаевые: ведь на их ничтожно малое жалованье не проживешь. У владельца этого заведения есть дело и в Квебеке — шикарный ресторан на Сент-Джон-стрит. Когда ему оформляли въездную визу, я позаботилась о том, чтобы не было никаких проволочек.

Она кивнула в сторону свободного столика неподалеку от входа в кухню. Женщины уселись, буквально прорвавшись между официантами, носившимися как угорелые взад и вперед между столами. В зале стоял неумолчный гул.

— Спасибо за столь славный уголок! — поблагодарила подругу Мари.

— Моя дорогая, — проговорила решительно Стейплс своим хорошо поставленным голосом, — любая на твоем месте, одетая вот так, как ты, и решающая подобные же проблемы, вряд ли захотела бы привлекать к себе излишнее внимание.

— Еще бы! А скажи, организаторы званого обеда поверят в твою выдумку относительно английской делегации?

— Конечно же поверят! Наша горячо любимая родина как раз сейчас прикидывает, как бы получше провернуть одно славное дельце. Пекин закупает у нас огромное количество крайне необходимой ему пшеницы… Но ты во всем этом разбираешься не хуже меня, а в том, что касается долларов и центов, возможно, и значительно лучше.

— В последнее время я не очень-то следила за рыночной конъюнктурой.

— Да, я понимаю, — кивнула Стейплс, потом взглянула строго, хотя и доброжелательно, на Мари. В глазах ее застыл вопрос. — Я давно уже здесь, но до нас доходят кое-какие слухи, и, кроме того, мы просматриваем европейскую прессу. Мы были просто потрясены, когда узнали, в какую историю ты влипла. Неоднократно пытались выяснить, что же произошло в действительности, но нас просили не совать нос куда не следует — ради тебя же. «Не устраивайте лишнего шума, — говорили нам. — В ее же интересах оставаться в тени»… Понятно, потом мы услышали, что с тебя сняли все обвинения… О Боже, как же оскорбительно пройти через все то, что выпало на твою долю!.. А затем ты вовсе куда-то пропала, о тебе уже больше никто ничего не слышал.

— Они говорили вам правду, Кэтрин. И в самом деле, в моих, а точнее, в наших интересах было держаться от всех в стороне. На протяжении нескольких месяцев мы были вынуждены скрываться, а когда вернулись к более или менее нормальному образу жизни людей цивилизованных, то поселились в одном отдаленном местечке под именами, которые знали лишь несколько человек, но и там, как прежде, к нам были приставлены телохранители.

— Почему ты говоришь все время во множественном числе: «мы», «наши», «нас»?

— Дело в том, что я вышла замуж за человека, о котором писали в газетах. Само собой разумеется, у него мало что общего с тем типом, за которого его выдавала пресса. Лишь немногие знали, что он действовал как строго засекреченный агент по заданию американского правительства. Значительную часть своей жизни ему пришлось посвятить выполнению более чем странных поручений.

— И вот теперь ты в Гонконге и сообщаешь мне о том, что попала в передрягу?

— Да, все так: я в Гонконге и в ситуации далеко не из лучших.

— А если я рискну сделать вывод, что нынешние твои невзгоды как-то связаны с прошлогодними событиями?

— То будешь совершенно права.

— И что же сможешь ты мне рассказать?

— Все, что знаю сама. Я рассчитываю на твою помощь, но буду вправе обратиться к тебе за ней лишь в том случае, если ты будешь знать об этом деле ровно столько же, сколько и я.

— Я люблю, когда изъясняются лаконично. Не только из-за того, что при этом более четко формулируются мысли, но и потому, что лаконичный язык, как правило, довольно полно характеризует самого говорящего. Итак, ты утверждаешь, что пока я всего не узнаю, мне едва ли что удастся сделать для тебя?

— Это не совсем так, но суть ты схватила верно.

— Ладно, это я так, просто хотела уточнить кое-что. В nouvelle diplomatic[78] показная откровенность является одновременно и ширмой, за которой обделываются разные делишки, и одним из приемов борьбы с контрагентом. Довольно часто она используется для маскировки истинных намерений или обезоруживания противника. Возьми хотя бы недавние заявления твоей новой родины — новой, конечно, лишь постольку, поскольку ты вышла замуж за иностранца…

— Я экономист, Кэтрин, а не дипломат.

— Ты талантлива во многих отношениях и, если мобилизуешь все свои возможности, то покоришь Капитолийский холм в Вашингтоне так же, как до того Оттаву. Тучи над твоей головой рано или поздно рассеются, и ты заживешь нормальной жизнью.

— Когда-нибудь непременно так оно и будет. Это, в общем-то, все, что нам нужно. Но пока что все идет вовсе не так, как хотелось бы.

— Давай начнем с того, что ты всегда была немного честолюбива. И что ты любишь этого своего супруга.

— Очень! И хочу его найти. Хочу вернуть его!

Стейплс вскинула голову, глаза ее блеснули.

— Он здесь?

— Где-то тут, да. И об этом я тоже хотела бы тебе рассказать.

— Как я понимаю, вы угодили в довольно запутанную историю, не так ли?

— Все так.

— Можешь, ты повременишь немного с рассказом? До тех пор, Мари, пока мы не переберемся куда-нибудь в другое место, где не так шумно?

— Я научилась терпению и выдержке у человека, которого только они и выручали в любое время дня и ночи на протяжении целых трех лет.

— Ну и слава Богу! А как у тебя с аппетитом?

— Умираю от голода. Я намеревалась сказать тебе и об этом. Нельзя ли, пока ты выслушиваешь меня здесь, что-нибудь заказать?

— С этой их «дим сум» лучше не связываться: все-то будет у них и переварено и пережарено. А вот утки тут — лучшие во всем Гонконге… Ну как, Мари, подождем, пока их нам приготовят? Или лучше пойдем?

— Я могу и подождать. На карту поставлена вся моя жизнь, и лишние полчаса мало что изменят. Тем более что голодная я вряд ли сумею все объяснить.

— Я понимаю тебя: это тоже часть твоей истории.

Они сидели в квартире Кэтрин Стейплс друг против друга за небольшим столиком с чашками кофе.

— По-моему, — подвела итог Кэтрин, — то, что я сейчас услышала, — самое скандальное за последние тридцать лет дело, в котором замешаны ведомства, имеющие свои представительства за рубежом, — я говорю, естественно, о наших учреждениях. Но, разумеется, все это — только в том случае, если ты правильно интерпретировала события.

— Ты как будто не вполне мне веришь?

— Наоборот, моя дорогая! Разве тебе было бы под силу выдумать такое? Ты права: во всей этой чертовщине прослеживается какая-то своя, настолько непонятная логика, что она представляется на первый взгляд даже алогичной.

— Я этого не говорила.

— А тебе и не надо было говорить: и так все ясно! Твоему мужу сначала заморочили голову, потом взяли его на пушку, и вот он уже превращен в своего рода готовую к пуску ракету с ядерной боеголовкой. Но почему?

— Я тебе уже сказала: существует человек, совершающий убийства под именем Джейсона Борна, в роли которого в течение трех лет выступал Дэвид.

— Убийца — он и есть убийца, какое бы имя ни носил — Чингисхана ли, Джека Потрошителя или, если тебе так будет угодно, Карлоса-Шакала и убивавшего по заказу Джейсона Борна. И если на таких людей ведется охота, то лишь с согласия охотников.

— Я не понимаю тебя, Кэтрин.

— Вспомни, дорогая, как в свое время обсуждали мы различные проблемы. Например, в те дни, когда я приходила к тебе, чтобы проконсультироваться по поводу «Общего рынка» и его торговли с Восточной Европой.

— Мы тогда еще по очереди угощали друг друга обедами собственного изготовления. Но ты оказалась лучшим кулинаром, чем я.

— Да, все так и было. Однако главным было все же то, что я тогда хотела узнать от тебя, как мне лучше убедить моих партнеров из восточноевропейских стран в том, что я могу для их же выгоды помочь им при покупке наших товаров использовать колебания в курсах валют. В конце концов я действительно убедила их в этом. Москва была в ярости!

— Кэтрин, какое, черт возьми, отношение имеет все это ко мне?

Стейплс взглянула на Мари. Ее доброжелательная манера общения, как и в прежние времена, сопровождалась категоричностью суждений.

— Позволь, я поясню. Если бы ты только над этим задумывалась, то решила бы, что я прибыла тогда в Оттаву, чтобы досконально изучить европейскую экономику и потом лучше выполнять свою работу. И в какой-то степени ты была бы права. Но не это было главным. В первую очередь я стремилась получше узнать, как с наибольшей выгодой использовать изменения валютного курса в отношениях с нашими потенциальными клиентами. Когда курс немецкой марки поднимался, мы переходили на торговлю за франки, гульдены и некоторые другие денежные единицы. Подобные вещи специально оговаривались в контрактах.

— Но подобная система мало что дает сама по себе.

— Мы не искали быстрой выгоды, нам важно было открыть закрытые ранее для нас рынки, прибыль же появилась позже. Твое отношение к игре на колебаниях валютных курсов было однозначным. Ты искренне считала это грехом, но я из лучших побуждений, конечно, старалась как можно больше узнать о спекуляциях на фондовых биржах.

— Ладно, ты поймала меня на том, что я слишком уж категорично рассуждала о вещах, в которых, как ты убедилась, не слишком глубоко разбиралась…

— Пусть это останется нашим маленьким секретом.

— Но все же какое это имеет отношение к тому, о чем я тебе рассказала?

— Если я понюхала вдруг протухший кусок мяса, то, значит, мой нос приобрел определенный опыт. Как и в том случае, когда мое прибытие в Оттаву имело подспудные мотивы, так и здесь: кто бы ни устроил вам такую жизнь, он был движим не только стремлением поймать самозванца, присвоившего имя твоего мужа, но и другими, нам неведомыми побуждениями.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Твой муж, несомненно, уже говорил тебе неоднократно об этом. Розыск и поимка преступников — в первую очередь дело полиции, включая международную в лице глубокоуважаемого Интерпола с его разветвленной разведывательной сетью: она приспособлена к такой работе гораздо лучше, чем Государственный департамент или английское министерство иностранных дел, ЦРУ или МИ-6. Что же касается расположенных за рубежом учреждений разведывательных ведомств, то они не занимаются преступностью, не связанной с политикой: им некогда возиться с повседневной уголовщиной. И, о Боже, кем бы и под каким бы предлогом ни предпринимались попытки влезть не в свое дело, взяв на себя функции полиции, подобные авантюры кончались всякий раз полным крахом.

— Мак-Эллистер говорил прямо противоположное. Он уверял нас, что розыском преступника-самозванца занимаются лучшие сотрудники разведки Соединенных Штатов и Соединенного Королевства. Согласно его мнению, если этот убийца, выдающий себя за моего мужа, — такого, каким он был представлен на суд общественности, — застрелит вдруг какого-нибудь высокопоставленного политика из любой из противоборствующих группировок или развяжет войну в преступном мире, то статус Гонконга может претерпеть серьезные изменения. Пекин ведь не станет дремать и проявит недюжинную политическую активность со ссылкой на окончание в тысяча девятьсот девяносто седьмом году срока действия договора по Гонконгу с Англией. «На Востоке никогда не станут терпеть капризы непослушного дитяти» — это подлинные слова господина советника.

— Невероятно и неправдоподобно! — возразила Стейплс. — Или ваш советник все это напридумывал, или у него коэффициент умственного развития как у папоротника! Он изложил вам те причины, по которым нашей разведке не резон, мол, вмешиваться в подобные дела, дабы ничем не запятнать себя. Даже намек на тайные акции, согласно его словам, чреват катастрофическими последствиями, поскольку может раззадорить эту шпану из Центрального Комитета. И тем не менее, невзирая на все, что наговорил он вам, я не верю ни единому его слову. Лондон, на мой взгляд, никогда не допустит участия своих сотрудников в подобных операциях, как и простого упоминания названия особого отдела разведки.

— Ты не права, Кэтрин. Ты меня плохо слушала. Человек, который прилетал в Вашингтон за досье из материалов по «Тредстоун», был англичанином и представлял МИ-6. Из-за этого-то досье, Боже милостивый, он и был убит!

— Я это уже слышала и просто не могу в это поверить. Помимо всего прочего, английское министерство иностранных дел непременно настояло бы, чтобы всей этой чертовщиной занималась полиция и только полиция. МИ-6 никогда не позволят выступать в качестве персонажа третьеразрядного детектива, а ее агентам — болтаться по ресторанам на Фуд-стрит вроде нашего. Поверь мне, моя дорогая, я знаю, что говорю! Политическая обстановка сейчас очень и очень сложная, решаются весьма деликатные вопросы. В общем, как говорится, не время и не место для шуток, особенно типа того, что накрутили вокруг этого наемного убийцы столь уважаемые разведывательные службы. Нет, и тебя сюда доставили, и твоего супруга провоцируют на какие-то действия по совсем другим причинам.

— Ради всего святого, по каким же? — вскрикнула Мари, вскакивая как ужаленная со своего кресла.

— Не знаю. Возможно, тут кто-то еще замешан.

— Но кто?

— Во всяком случае не я.

Возникла пауза. Две женщины, обладавшие высоким интеллектом, размышляли над тем, что только что сказали друг другу.

— Кэтрин, — промолвила наконец Мари, — я согласна со всеми твоими доводами, но ты заметила также, что во всем этом прослеживается некая, непонятная в целом логика. Предположим, что я права: державшие меня в плену люди — не убийцы и не прочего типа преступники, а обычные чинуши, послушно выполняющие любые приказы и неспособные понять, что их физиономии и издаваемый ими детский лепет сразу же выдают в них государственных служащих, — я видела это даже тогда, когда они старались окружить меня заботами. Я знаю, что об описанном мною Мак-Эллистере ты думаешь как о лжеце или тупице. Ну а если все же предположить, что он, будучи действительно лжецом, не так уж глуп, как кажется? Если мы примем эту версию, — а я полагаю, она соответствует действительности, — то перед нами в эти непростые времена налицо согласованные действия двух правительств. И что тогда?

— Тогда наше положение почти безнадежно, — произнесла чуть слышно старший советник международного отдела Стейплс.

— И пострадает в первую очередь мой муж?

— Если ты права, то да.

— Неужто такое и в самом деле возможно?

— Не хочется даже думать об этом!

Глава 15

В сорока милях юго-западнее Гонконга, за принадлежащими КНР островами в Южно-Китайском море, находится полуостров Макао. Это — португальская колония, хотя и чисто формально. Начало ее истории как небольшого государства и в самом деле связано со старой Португалией, владевшей множеством колоний, но современный ее облик, заметное стремление местных жителей быть как все на этом празднике жизни с ее ежегодным вручением гран-при, азартными играми и роскошными яхтами воспроизводят традиции и нормы, свойственные нынешней благополучной Европе. Однако все это, в общем-то, и не так уж важно, тем более что может кое-кого ввести в заблуждение: ведь Макао в действительности китайская территория и как таковая контролируется Пекином.

«Ни в коем случае! Где угодно, но не в Макао!.. И последнее предупреждение, мистер Борн: если вам взбредет вдруг в голову нелепейшая мысль разоблачить меня, все наши договоренности моментально потеряют силу и расплата последует незамедлительно — ваша жена станет трупом».

Но убийца находился в Макао, и Хамелеону предстояло волей-неволей войти в еще одни джунгли.

Вглядываясь в незнакомые лица и всматриваясь в затененные углы маленького, переполненного людьми морского вокзала, Борн вышел с толпой на пристань к судну на подводных крыльях, отправлявшемуся в Макао, до которого было около часа пути. Пассажиры четко делились на три категории. Первую из них составляли возвращавшиеся домой жители этой португальской колонии, главным образом китайцы, тихие и молчаливые, вторую — профессиональные игроки, представлявшие собой смешение многих рас, выдвинувших из своей среды особ, предпочитающих не разговаривать, а если уж говорить, то негромко, и зорко озирающихся по сторонам в стремлении оценить будущих конкурентов, и третью — праздношатающаяся публика: шумные туристы, исключительно белые, многие подшофе и почти все в шляпах причудливых форм и крикливой расцветки тропических рубашках.

В Шеньжене Джейсон сел на трехчасовой поезд «Ло-Ву — Коулун». Поездка оказалась очень утомительной, и в конечный пункт Борн прибыл совсем разбитым. Убийца-самозванец был так близко! Джейсону не хватило всего лишь минуты, а может, и каких-то секунд, чтобы оттащить подальше от посторонних глаз того человека из Макао, которого он тут же вывез бы из этой страны. Он имел все основания рассчитывать на успех. Визы у обоих были в порядке, а человек, согнувшийся пополам от боли и с поврежденными голосовыми связками, лишившими его дара речи, мог бы свободно сойти в контрольно-пропускном пункте за занемогшего, а то и за безнадежно больного — в общем, за нежелательного для Китая визитера, от которого лучше бы поскорее избавиться. Но на сей раз удача, увы, не улыбнулась ему. Если б хотя теперь Борн обнаружил его!

Внезапно его озарила ошеломляющая мысль: этот новый наемный убийца, этот человек-легенда, который в действительности вовсе не был легендой, не приносившей никому ни добра, ни зла, а являл собою страшное кровожадное чудище, с кем-то связан в Китайской Народной Республике. Уэбб не на шутку встревожился: китайские чиновники могли допустить такого человека в свою страну только затем, чтобы использовать его в каких-то собственных целях. Это была загадка, в которую Дэвиду не хотелось вдаваться: она не имела прямого отношения ни к Мари, ни к нему самому — до остальных же в данный момент ему не было дела! Джейсон Борн прошептал Дэвиду на ухо: «Доставь же по назначению человека из Макао!»

Задержавшись ненадолго в торговом центре «Новый мир», чтобы купить короткую, до пояса, темную нейлоновую куртку и пару темно-синих туфель на толстой подошве, Дэвид вернулся в «Пенинсулу». Мысли, одна тревожнее другой, не давали ему покоя. Джейсон Борн конечно же планировал как-то свои действия, но настоящего, до конца продуманного плана у него все-таки не было.

Дэвид заказал через сервисную службу отеля легкий ужин себе в номер и теперь, сидя на постели, без аппетита ковырялся в еде и смотрел по телевизору программу новостей, которая была ему совершенно неинтересна. Потом улегся на кровать и смежил веки, так и не поняв, откуда вдруг пришли ему на память слова: «Отдых — то же оружие, не забывай об этом». Проснулся он через пятнадцать минут, но уже в облике Борна, оттеснившего Дэвида на второй план.

Войдя в час пик в здание морского вокзала в Тим-Ша-Цуи, Дэвид взял в кассе билет на судно, отходившее отсюда в восемь тридцать. Чтобы удостовериться, что за ним не следят, — а в этом он должен был быть абсолютно уверен, — Борн ухитрился на расстоянии какой-то четверти мили от пристани, откуда ему предстояло отбыть в Макао, сменить три такси. Назад он вернулся пешком. До отправления оставался целый час, и Борн, воспользовавшись этим, приступил к действу, которому его обучили когда-то. Хотя он смутно помнил, когда именно, где и каким образом произошло это, но навыки, некогда приобретенные им, могли и теперь столь же верно послужить ему, как и в ту пору.

Растворившись в толпе перед зданием вокзала, он, не привлекая к себе внимания, переходил с одного места на другое, затем внезапно останавливался и, повернувшись, пытался обнаружить среди пассажиров кого-то, кто уже не раз попадался ему на глаза или устремил на него пристальный взгляд. Но «хвоста» так и не заметил, хотя и обошел всю привокзальную площадь.

Поскольку от того, насколько тщательно он проверит, есть ли за ним слежка или нет, зависела жизнь Мари, Борн повторил эту процедуру еще дважды, после чего заглянул в тускло освещенный зал ожидания, заставленный скамейками, обращенными к порту и открытой воде. Тут он также продолжал высматривать людей с обеспокоенным выражением лица и озирающихся то и дело по сторонам, а также суетливых типов, якобы разыскивающих кого-то. И опять ничего такого в его поле зрения не попало. Теперь он мог спокойно отправляться в Макао: путь туда был свободен.

Дэвид устроился на судне на заднем сиденье у иллюминатора. Огни оставшегося позади Гонконга и Коулуна, сиявшие под величественным куполом азиатского неба, постепенно тускнели. Когда судно, набрав скорость, проходило мимо принадлежащих Китаю островов, зажглись новые огни, тут же, впрочем, скрывшиеся из виду. Уэбб вообразил себе людей в военной форме, обозревающих в инфракрасные телескопы и бинокли расстилающееся перед ними пространство. Не зная толком, что именно следует им искать, они тем не менее неукоснительно выполняли приказ держать под постоянным наблюдением буквально все вокруг.

За горизонтом зловеще громоздились горы Новой территории. Исходившее от луны сияние высвечивало вершины и, подчеркивая их красоту, как бы передавало Борну послание от них: «Зря ты покинул нас: в других краях жизнь совсем иная». Но это было не совсем так. Люди спокойно торговали своими товарами на площадях Шеньженя, ремесленники процветали, фермеры, поставляя на рынки мясо, жили так же хорошо, как и образованные классы в Пекине и Шанхае, и к тому же, как правило, не испытывали тех тягот с жильем, что познали они. Китай менялся. И, хотя это происходило, на взгляд Запада, не так быстро и страна эта по-прежнему оставалась впавшим в паранойю гигантом, раздутые животы голодных детей — явление, бывшее обычным для Китая еще несколько лет назад, — теперь исчезали. Многие на вершине бдительно охраняющей свои тайны политической лестницы утопали в роскоши, но из тех, кто работал на полях, лишь немногие голодали. Это был прогресс, размышлял Дэвид Уэбб. Прогресс, независимо от того, одобряла ли большая часть человечества применяемые Китаем методы или нет.

Судно на подводных крыльях сбавило скорость и, осев корпусом в воду, проскользнуло между искусственными рифами, залитыми светом прожекторов. Они были в Макао, и Борн знал, что ему следует делать.

Он встал, протиснулся, извинившись, мимо своего соседа по сиденью и направился по проходу к группе американцев, которые, кто стоя, а кто сидя, распевали явно заранее отрепетированный куплет из «Мистер Песочный Человек»:

Бум, бум, бум, бум!

Мистер Песочный Человек поет мне песню!

Бум, бум, бум, бум!

О мистер Песочный Человек!..

Они были в приподнятом настроении, но не пьяны и настроены миролюбиво.

Другая группа туристов — судя по речи немцы — подбадривала американцев, а когда те кончили, наградила их аплодисментами:

— Gut![79]

— Sehr gut![80]

— Wunderbar![81]

— Danke, meine Herren![82]

Американец, стоявший ближе всех к Джейсону, поклонился ему. Между туристами тем временем завязалась непринужденная беседа. Немцы говорили по-английски, а американцы — по-немецки.

— Эта песня — словно весточка с родины, — сказал Борн американцу.

— А, так ты мой Landsmann![83] В таком случае она и тебе посвящается, дружище! Золотые были песенки когда-то, а золото не ржавеет, верно, приятель? Скажи-ка, а ты не из нашей группы?

— Из какой «из нашей»?

— Из «Ханиуэл-Портер», — ответил американец, назвав нью-йоркское рекламное агентство, которое, как вспомнил Джейсон, имело отделения по всему свету.

— Нет, к сожалению.

— Я бы не стал жалеть! Нас только около тридцати, считая австралийцев, и я думал, что знаю всех как облупленных. А откуда ты? Меня зовут Тэд Матер. Я работаю в лос-анджелесском отделении «Ханиуэл-Портер».

— Я — Джим Крюэ. Ни в каких конторах не числюсь, поскольку работаю преподавателем. Что же касается места моего обитания, то я из Бостона.

— Из Фасолбурга! Давай я покажу тебе еще одного твоего Landsmann… А может, правильнее сказать «Stadtsmann»?.. Джим, познакомься с «фасолтаунским» Берни! — Матер снова поклонился, на этот раз человеку, развалившемуся с открытым ртом и прикрытыми глазами на сиденье у окна. Он был заметно пьян. На его голове красовалась бейсбольная кепка с надписью «Красный чулок». — Не трудись что-то говорить, он все равно не слышит. Это Бернард — умник из нашей бостонской конторы. Тебе бы стоило посмотреть на него три часа назад. Безупречный костюм, галстук в полоску, указка в руке и дюжина схем, в которых только он и смог разобраться. Но что действительно можно сказать в его пользу, так это то, что он не дает нам прохлаждаться. Думаю, именно поэтому у нас у всех так мало… а у него слишком много… Черт возьми, а ведь это наша последняя ночь в этих краях!

— Завтра назад?

— Да, ночным рейсом. Так что успеем прийти в себя.

— А что вас привело в Макао?

— Решили попытать счастья за игорным столом. И ты, наверное, туда же?

— Угадал. Я подумал, а не показать ли аборигенам, что такое высший класс!.. О Боже, эта кепка вызывает у меня тоску по дому! «Красный чулок» может в этом сезоне выйти победителем. Пока мне не пришлось пуститься в этот вояж, я не пропускал ни одной игры с участием этой команды!

— Но Берни никогда не расстается со своей кепкой! — Человек из рекламного агентства засмеялся, протянул руку и стащил бейсбольную кепку с головы Бернарда Умника. — А впрочем, на, Джим, носи, ты ее заслужил!

Судно причалило. Сойдя на берег, Борн затесался, в группу «Ханиуэл-Портер» и вместе с нею прошел беспрепятственно через контрольно-пропускной пункт. Когда они спускались по крутой бетонной лестнице к увешанному рекламными щитами зданию вокзала, Джейсон с надвинутым на глаза козырьком кепки с надписью «Красный чулок», ничем не выделявшийся из окружающих его пассажиров и шедший, как и все, нетвердой походкой, заметил стоявшего чуть впереди человека, внимательно всматривавшегося в лица вновь прибывших. В руке у этого типа была фотография, и Борн знал, что это его физиономия запечатлена на снимке. В ответ на одно из замечаний Тэда Матера Джейсон деланно рассмеялся и схватил за руку шедшего рядом с ним «фасолтаунского» Берни.

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой. Сумей же вовремя их распознать, чтобы тут же воспользоваться ими».

Улицы в Макао были освещены почти так же ярко, как и в Гонконге, но чего не было здесь, так это ощущения того, что на весьма ограниченной по площади территории толчется чрезмерно огромная масса народу. Зато каким-то анахронизмом веяло от многих зданий, и это несмотря на то, что на них призывно сияли современные вывески с пульсирующими Китайскими иероглифами. Архитектура этих строений была староиспанской, точнее португальской, но с испанскими средиземноморскими корнями. Все вокруг словно вопияло о том, что одна первичная по сути своей культура отступила под стремительным натиском другой, но отказалась уступить ей свои права и теперь наглядно демонстрировала превосходство лежавшей в ее основе субстанции над крикливым непостоянством размалеванных стеклянных трубок. Прошлое отрицается преднамеренно. Пустые церкви и развалины сгоревшего храма сосуществуют в странном соседстве с переполненными казино, где дилеры и крупье изъясняются на кантонском диалекте, а потомки завоевателей встречаются крайне редко. Все это очаровательно и совсем не зловеще. Это и есть Макао.

Джейсон улизнул от группы «Ханиуэл-Портер», поймал такси, водитель которого, похоже, был из тех, кто с удовольствием наблюдает за ежегодной церемонией вручения гран-при в Макао, и был в конце концов доставлен в казино «Кам Пек» вопреки энергичным возражениям шофера.

Для вас «Лисбоа», а не «Кам Пек»! «Кам Пек» — для китайцев. Там же танцплощадка и ресторан.

— «Кам Пек», чен нэй[84], — отрезал Борн и, добавив по-китайски «пожалуйста», не проронил больше ни слова.

В казино было темно, душно и сыро. Клубящийся дым, который закручивался вокруг прикрытых плотными абажурами ламп на столах, был сладким, густым и едким.

Джейсон направился к бару, разместившемуся в стороне от игорных столов, и сел на стул слегка ссутулившись, чтобы казаться чуть ниже ростом. Бейсбольная кепка по-прежнему прикрывала его лицо, хотя едва ли в этом была необходимость, поскольку из-за полумрака и дыма даже этикетки на бутылках, стоявших на стойке, читались с большим трудом. Объяснялся Борн по-китайски. Дабы ничем не отличаться от завсегдатаев этого заведения, он попросил выпить, и, когда заказ был выполнен, дал бармену щедрые чаевые гонконгской валютой.

— Спасибо, — поблагодарил мужчина в переднике.

— Хао,[85] — махнул рукой Джейсон.

«Всегда и везде как можно быстрее устанавливай добрые отношения. Особенно следует придерживаться этого в незнакомом месте, где ты не застрахован от встречи с врагом. Дружеские отношения могут в случае чего значительно расширить твои возможности и помочь тебе сберечь время».

Откуда это наставление? От «Медузы» или «Тредстоун»? Как ни напрягал свою память Борн, ответ на свой вопрос он так и не нашел. Но в данный момент не это имело значение.

Джейсон медленно повернулся на стуле и, оглядев зал, обнаружил свисавший со стены плакат с китайским иероглифом, означавшим цифру «5». Снова обернувшись к бару, он вынул записную книжку и шариковую ручку. Вырвал из книжки страницу и написал на ней телефонный номер одного из отелей Макао, выписанный им из журнала «Вояджер», врученного пассажирам судна на подводных крыльях. Затем начертил печатными буквами имя, которое вспоминал только в случае необходимости, и добавил: «Недруг Карлоса».

Опустив стакан под стойку, Борн вылил содержимое на пол и протянул руку за новой порцией. Когда его обслужили, он продемонстрировал еще большую щедрость.

— Спасибо большое! — поблагодарил бармен, кланяясь.

— Пожалуйста, — опять отмахнулся Борн и тут же подозвал жестом бармена поближе. — Не окажешь ли мне маленькую услугу? Это отнимет у тебя не более десяти секунд.

— Слушаю вас, сэр.

— Передай, пожалуйста, вот это крупье за пятым столом. Он мой старый друг, пусть узнает, что я здесь. — Джейсон сложил записку и вручил ее бармену. — Сделай одолжение, не пожалеешь.

— Это дарованная небом честь, сэр!

Борн наблюдал. Крупье взял записку, открыл ее на мгновение после ухода бармена и сразу же запихнул куда-то под стол.

Джейсону пришлось ждать долго. Бесконечно долго. Бармена сменили, и он ушел спать. Крупье перешел за другой стол, а через два часа и ему было позволено пойти отдохнуть. Затем, спустя те же два часа, место за пятым столом занял еще один крупье. Пол под Джейсоном к тому времени стал совсем мокрым от вылитого им виски. Учитывая весьма внушительный объем заказанного Борном питья, вполне логично было бы перейти теперь на кофе, а затем и на чай.

Часы показывали десять минут третьего. Еще один час, и он пойдет в тот отель, чей телефон указан в его записке, и снимет там номер, чтобы продолжить игру. Внимание его рассеивалось, тяжелели руки и ноги.

И вдруг усталость сняло как рукой. Наконец-то! К пятому столу приблизилась китаянка с разрезом на юбке, без чего не обходилась ни одна проститутка. Обойдя боком игроков в правом углу, она что-то быстро сказала крупье, и тот, потянувшись рукой под стол, незаметно передал ей сложенную записку. Женщина кивнула и направилась к двери казино.

«Безусловно, сам он в „Кам Пек“ не является, предпочитая посылать туда с деньгами уличную шлюху».

Борн оставил бар и двинулся за женщиной. Хотя на темной улице и были люди, по меркам Гонконга она могла бы считаться безлюдной. Джейсона от проститутки отделяло футов пятьдесят. Время от времени он останавливался, якобы разглядывая освещенные витрины, а потом снова устремлялся вперед, чтобы не упустить ее из виду.

«Не трогай первого в связующей цепочке. Те, что стоят за нею, не глупее тебя. Вполне возможно, что первый окажется нищим, довольствующимся за оказываемую им услугу несколькими долларами и не знающим ровным счетом ничего. Таким же может быть и второй, и даже третий. Настоящего же связника ты узнаешь сразу: он будет заметно отличаться от них».

К шлюхе подошел согбенный старик и прижался к ней. Она завопила разгневанно, вручая ему незаметно записку. Джейсон, притворившись пьяным, тотчас взял на прицел второго участника ночной эстафеты.

Через четыре квартала его выдержка была вознаграждена. Тот, кого он увидел на сей раз, действительно выглядел совсем по-другому. Это был невысокий, хорошо одетый китаец, чье плотно сбитое тело с широкими плечами и тонкой талией источало силу. Быстрота и четкость его движений, когда он расплачивался со старикашкой и пересекал улицу, служили предупреждением каждому, кто вздумал бы напасть на него. Но Борна это не могло остановить. Наоборот, сразившись с этим человеком, он вступал в непосредственный контакт с теми, кто что-то знал и мог вывести его на француза.

Джейсон находился на противоположной стороне улицы, ярдах в пятидесяти от связного. Поскольку осторожничать больше не имело смысла, Борн побежал и через несколько секунд нагнал связника. Сделал он это совершенно бесшумно: резиновые подошвы туфель приглушали звук шагов. Впереди был узкий проход между двумя строениями, занятыми, судя по темным окнам, под различные конторы. Джейсон должен был действовать решительно, но избегая лишнего шума: запоздалые прохожие, не ограничившись криками и бранью, могли и полицию вызвать. Впрочем, подобное вряд ли случилось бы: те, кто шатался праздно в сей поздний час, находились под воздействием винных паров и наркотиков, рабочим же, которые только что оттрубили смену и теперь стремились как можно быстрее добраться до дома, было не до уличных разборок.

Борн обошел свою жертву справа.

— Эй, послушай, я в связи с французом, — произнес Джейсон по-китайски. — У меня новости от него. Топай сюда, скорее!

Борн завернул в проход между домами, и связнику, ошеломленному внезапным появлением незнакомца и его сообщением, не оставалось ничего другого, кроме как слепо, подобно зомби, последовать за ним.

— Ну же!

Выскочив из тени, Джейсон схватил китайца за левое ухо, рванул его, закрутил и, упершись коленом в основание позвоночника, свободной рукой сжал связнику горло. Потом отбросил его в глубь темного проулка, где и ударил ногой под колено. Китаец упал лицом вниз, но тут же перевернулся на спину и снизу вверх посмотрел на Борна.

— Так это ты… Это ты!.. — Связник задрожал, что было видно и при тусклом свете, но через мгновение, внезапно успокоившись, произнес вдруг рассудительно: — Нет, ты — это не он. Не тот, за кого я тебя принял.

Китаец, молниеносно выбросив правую ногу, оттолкнулся от тротуара и вскочил на ноги. Целая серия ударов обрушилась на Борна. Связной бил era ногами и по бедрам, и в живот. Вытянутые руки опытного, прошедшего отличную выучку бойца были напряжены. Мускулистое тело, подвижное как ртуть, двигалось ловко по кругу, готовое крушить все, что встанет на его пути. Но Джейсона не запугать.

Борн кинулся решительно на противника, и то, что произошло затем между ними, мало походило на рукопашный бой. Это была схватка двух диких зверей. Каждое движение профессиональных убийц было глубоко продуманным, каждый удар, обрушься он на определенные, особо чувствительные участки тела, мог стать смертельным. Один из них дрался за свою жизнь, другой — не только за жизнь, но и за право жить свободным… А также и за ту женщину, без которой не мыслил своего существования. А кончился поединок тем, что такие факторы, как рост, вес и побудительные мотивы, принесли одному победу, а другого обрекли на поражение.

У стены они сцепились, потные и в синяках, с кровью, сочившейся изо рта и глаз. Захватив сзади шею связника, Борн вдавил левое колено в его поясницу, а правой ногой оплел колени китайца.

— Ты знаешь, что сейчас последует? — прошептал он. — Одно небольшое усилие — и твой позвоночник не выдержит. Это не самый приятный способ умереть. Но тебе не обязательно умирать. Ты можешь остаться в живых и иметь больше денег, чем способен заплатить тебе француз за всю твою жизнь. И помяни мое слово: французу и обслуживаемому им убийце уже недолго шляться по белу свету. Ну, выбирай одно из двух! Живее! — Джейсон сильнее сжал шею связного. Вены на горле несчастного вздулись так, что готовы были лопнуть.

— Да! Да! — закричал связник. — Я не хочу умирать! Я хочу жить!

Они сидели на темной улочке и, прижавшись спинами к стене, курили сигареты. Выяснилось, что связной бегло говорит по-английски, которому его обучали монахини из португальской католической школы.

— Знаешь, а ты отнюдь не слабак! — заметил Борн, вытирая кровь со своих губ.

— Я чемпион Макао. Потому-то француз и держит меня. Но ты одержал надо мною верх. Я опозорен, а как это произошло, не столь уж и важно.

— Нет, ты вовсе не опозорен. Просто я знаю чуть больше разных грязных штучек, чем ты. Там, где ты осваивал боевые искусства, тебя этому не учили. И не должны были учить: моих приемов никто никогда не узнает.

— Но я молод, а ты стар.

— Я старше тебя, это верно, но не намного. И к тому же нахожусь в прекрасной спортивной форме благодаря одному психиатру, который подсказал, что для этого делать. Сколько мне лет, как ты думаешь?

— За тридцать.

— Верно.

— Ты — старый боец!

— Благодарю за подобную характеристику.

— Ты очень сильный и очень тяжелый… Но это не все. Я в здравом уме, ты — нет!

— Возможно, ты и прав. — Джейсон раздавил сигарету о тротуар и вынул из кармана деньги. — Давай поговорим разумно. Я сделаю, как обещал, — заплачу тебе хорошо… Итак, где француз?

— Где француз? Послушай, с ним не все так просто. Он теряет точку опоры.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что мы наблюдаем в его действиях некую дисгармонию.

— Все это я знаю, но не пойму, к чему ты клонишь.

— Отсутствие гармонии и вызывает у француза чувство гнева… Кстати, сколько ты мне заплатишь?

— А сколь много ты смог бы мне порассказать?

— Могу сообщить, например, где будут завтра ночью француз и убийца, которого он пасет.

— Десять тысяч американских долларов устроят?

— Айя!.. Еще бы!

— Ты получишь их, но только в том случае, если доставишь меня в то место.

— Это за границей!

— У меня есть виза в Шеньжень. Она действительна еще три дня.

— Виза твоя, возможно, и пригодится тебе, но на контрольно-пропускном пункте на гуандунском участке границы ее в расчет никто не примет.

— В таком случае найдем какую-нибудь лазейку. Как-никак, а речь-то идет о десяти тысячах долларов, к тому же американских!

— Я все устрою. — Связной неотрывно смотрел на деньги, которые держал американец. — Могу ли я получить то, что ваш брат, как я полагаю, называет авансом?

— Да, можешь. Но не более пяти тысяч долларов.

— Переговоры на границе обойдутся значительно дороже.

— Позвони мне, и я принесу тебе деньги.

— А куда звонить?

— Раздобудь мне номер в какой-нибудь гостинице здесь, в Макао. Я помещу деньги в ее сейф.

— В таком случае тебе надо отправиться в «Лисбоа».

— Нет, «Лисбоа» мне не подходит. В силу ряда причин я не могу там останавливаться. Поищи что-нибудь еще.

— Нет проблем! А теперь помоги мне встать на ноги… Впрочем, нет! Будет лучше, если я обойдусь без посторонней помощи — это позволит мне сохранить чувство собственного достоинства.

Кэтрин Стейплс сидела за своим столом. Посмотрев отсутствующим взглядом на все еще зажатую в руке телефонную трубку, из которой доносились гудки отбоя, она повесила ее. Только что закончившийся разговор удивил ее.

Поскольку канадская разведывательная служба в данный момент в Гонконге не действовала, сотрудники консульства обзаводились своими собственными осведомителями в рядах гонконгской полиции на тот случай, если потребуется вдруг получить достоверную информацию. Это делалось исключительно в интересах канадских граждан, как проживающих на территории колонии, так и приезжих. Спектр забот консульских работников был довольно широк. Им до всех было дело: и до тех, кого арестовали или на кого напали, и до тех, кого надули или кто сам надул кого-то. Порой возникали и более сложные вопросы, связанные с проблемой безопасности граждан Канады и защитой от происков зарубежных разведывательных служб. В связи с этим на консульство возлагались такие задачи, как обеспечение соответствующих условий для визитов в Гонконг высших правительственных чинов и борьба с попытками установления электронной слежки за консульством и выведывания секретной информации путем шантажа отдельных сотрудников этого учреждения. Все хранили молчание, но не являлось секретом, что агенты Восточного блока и фанатичных религиозных режимов Ближнего Востока вовсю используют наркотики и проституток обоих, в зависимости от предпочтений клиентов, полов в никогда не прекращающейся погоне за секретными сведениями о планах и действиях враждебного им правительства. Гонконг между тем являл собой обширный рынок, где многое можно было добыть. И именно в этой области Стейплс провела некоторые из своих лучших операций, осуществленных ею по приезде сюда. В частности, она не позволила загубить карьеру двум атташе своего консульства, стольким же — американского и трем — английского. Фотографии, запечатлевшие этих лиц во время совершения ими компрометирующих их действий, были уничтожены вместе с негативами, а вымогатели изгнаны из колонии под угрозой их разоблачения и даже физической расправы. Однажды представитель иранского консульства, вопя от негодования по телефону из своей квартиры в Гамон-Хаусе, обвинил ее во вмешательстве в дела, находящиеся вне ее компетенции, и, следовательно, в превышении ею своих полномочий. Она слушала этого осла столь долго, насколько хватило у нее терпения выносить его гнусавый выговор, а потом покончила с этим телефонным разговором коротким замечанием: «Разве вы не знали о том, что Хомейни любит маленьких мальчиков?»

Все это стало возможным благодаря ее добрым отношениям с пожилым англичанином-вдовцом, который после своей отставки из Скотленд-Ярда возглавил главное Ее Величества управление по колониальным делам в Гонконге. В шестьдесят пять лет Ян Бэллентайн вынужден был признать тот факт, что его пребыванию в Скотленд-Ярде подходит конец, но не отнес это к утрате своих профессиональных навыков. И он был прав. Его охотно послали на Дальний Восток.

В колонии он перетряс разведывательную группу полиции и без лишнего шума, в свойственной ему спокойной манере создал высокоэффективную организацию, которая знала больше о теневой стороне жизни Гонконга, чем любая другая спецслужба на этой территории, включая особый отдел МИ-6. Кэтрин и Ян встретились впервые на одном из тех скучных официальных обедов, которые входят в консульский протокол, и после продолжительного разговора очарованный умом и рассудительностью соседки по столу Бэллентайн наклонился к ней и просто сказал:

— Как ты думаешь, голубушка, сможем мы еще потянуть на кое-что?

— Давайте попробуем, — ответила она.

Они попробовали. Их ждал успех, и Ян прочно вошел в жизнь Стейплс без каких-либо условий или обязательств с той или другой стороны. Они нравились друг другу, и этого было достаточно.

Он-то, Ян Бэллентайн, и выяснил лживость всего того, что государственный советник Эдвард Мак-Эллистер наговорил Мари Уэбб и ее мужу во время их пребывания в штате Мэн. В Гонконге не существовало тайпана по имени Яо Мин, и, кроме того, согласно весьма надежным или, что то же самое, щедро оплачиваемым источникам информации, которыми он располагал, в отеле «Лисбоа» в Макао не совершалось двойного убийства — жены тайпана и торговца наркотиками. Ничего подобного там не помнили со времени ухода японских оккупационных войск в 1945 году. Вокруг столов казино постоянно возникала поножовщина и перестрелки, несколько человек скончались в гостиничных номерах из-за передозировки наркотиков, но Никто никогда не слышал об инциденте, подобном тому, что был описан информатором Стейплс.

— Ясно, что все это — сознательно сфабрикованная ложь, — сказал Ян. — Но вот чего они добивались таким образом — этого я пока не могу понять.

— И что же вы все же чуете?

— Дурной запах, дорогая. Кто-то сильно рискует, преследуя некую амбициозную цель. Сам он, конечно, прикрыл себя, — здесь можно купить что угодно, включая глубокое молчание, — но в целом данный факт ничего не меняет, поскольку вся эта дьявольская затея — пустая фикция, не стоящая и выеденного яйца. Ты ничего не хочешь сказать мне больше?

— А нельзя ли предположить, что эта операция проводится под эгидой Вашингтона, а не Соединенного Королевства?

— Мне придется возразить тебе: при такой крупной игре без Лондона не обойтись.

— Во всем том, что происходит, нет никакого смысла!

— Это с твоей точки зрения, Кэт. Ты просто не знаешь этих людей. И еще я скажу тебе вот что: этот маньяк Борн ставит нас всех в затруднительное положение. Одна из его жертв — человек, о котором все предпочитают хранить молчание. Я не могу назвать тебе даже его имени, моя девочка.

— Ну, а если в обмен на имя я дам вам дополнительную информацию? Неужели и в этом случае не назовете его?

— Скорее всего — нет, но попробуй.

Сев за стол, Стейплс попыталась тщательнейшим образом проанализировать только что услышанное ею.

«Одна из его жертв — человек, о котором все предпочитают хранить молчание».

Кого имел в виду Бэллентайн? Что там произошло? И почему женщина, бывший канадский экономист, оказалась вдруг в эпицентре внезапно разразившегося шторма?

Но что бы там ни было, эта женщина в безопасности.

Посол Хевиленд, с «дипломатом» в руке, вошел в кабинет в особняке на пике Виктория. Мак-Эллистер вскочил с кресла, освобождая его для своего шефа.

— Сидите, сидите, Эдвард! Какие новости?

— Никаких, к сожалению.

— Вот это, о Господи, мне меньше всего хотелось бы услышать!

— Прошу прощения.

— Где тот недоделанный сукин сын, что допустил все это?

Мак-Эллистер побледнел. Майор Лин Вензу, которого Хевиленд не видел, поднялся с кушетки, стоявшей у стены.

— Тот недоделанный сукин сын, он же китаец, что допустил все это, перед вами, господин посол.

— Не стану извиняться, — процедил Хевиленд, обернувшись. — Это вашу голову мы пытаемся спасти, а не свои. Мы-то уцелеем. А вот вы — нет.

— Не имею чести понимать вас.

— Он тут ни при чем, — попытался выгородить майора советник.

— Выходит, вы тогда виноваты во всем?! — заорал посол. — Разве вы отвечали за ее охрану?

— Я отвечаю здесь за все.

— Вы поступили вполне по-христиански, мистер Мак-Эллистер, но мы не в воскресной школе во время чтения Библии.

— Я отвечал за ее охрану, — вмешался Лин. — Получил задание и провалил его. Короче говоря, эта женщина перехитрила нас.

— Вы тот самый Лин, из особого отдела?

— Да, господин посол.

— Я получил о вас исключительно хвалебные отзывы.

— Теперь, после моего просчета, это уже не имеет никакого значения.

— Мне сказали, что она обманула также и весьма опытного врача?

— Да, — подтвердил Мак-Эллистер. — Одного из лучших в здешних местах.

— Англичанина, — добавил Лин.

— Этого не стоило говорить, майор. Так же, как и употреблять слово «китаец» в отношении себя. Я не расист. Люди не знают этого, но только потому, что у них нет свободного времени, чтобы поразмышлять над этим. — Хевиленд подошел к столу, поставил на него свой «дипломат», открыл и вынул толстый конверт из оберточной бумаги с черной каймой. — Вы, Эдвард, запрашивали досье из материалов по «Тредстоун». Вот оно. Само собой разумеется, выносить его из этой комнаты нельзя и, когда оно не в работе, держать его следует в сейфе.

— Мне хотелось бы как можно скорее приступить к его изучению.

— Думаете, отыщется что-нибудь?

— Не знаю, но больше искать негде… кстати, я перебрался в кабинет внизу, в холле. А сейф здесь.

— Можете заходить сюда в любое время, когда вздумается. Как много вы рассказали майору?

— Ровно столько, сколько мне было дозволено. — Мак-Эллистер посмотрел на Лина Вензу. — Он неоднократно жаловался, что ему говорят слишком мало. Возможно, у него есть для этого все основания.

— Я лишил себя права предъявлять какие бы то ни было претензии и обращаться к вам с жалобами, Эдвард, — произнес Лин и повернулся к Хевиленду. — Лондон требует от меня строжайшего соблюдения дисциплины и точного выполнения всех поручений, и я, господин посол, естественно, принимаю правила предложенной мне игры.

— Я не хочу, чтобы вы что-либо «принимали», майор. Я хочу, чтобы вам было страшно как никогда. Сейчас мы оставим мистера Мак-Эллистера одного, пусть почитает бумаги. А сами пойдем подышим свежим воздухом. Когда мы подъезжали сюда, я обнаружил, что дом расположен в огромном чудесном саду. Надеюсь, вы не против того, чтобы составить мне компанию?

— Это честь для меня, сэр!

— Сильно сомневаюсь в этом, но выбора у вас нет. Надеюсь, вы и сами отлично это понимаете. Как и то, что вы просто обязаны найти эту женщину!

Стоя у окна в квартире Кэтрин Стейплс, Мари смотрела вниз на оживленные улицы и испытывала непреодолимое желание выйти из своего убежища, чтобы погулять инкогнито среди этих толп, запрудивших как всегда тротуары и пешеходные дорожки, пройтись по этим аллеям и побродить вокруг Дома Азии в надежде встретить Дэвида. По крайней мере, она бы поглазела по сторонам, покрутилась среди людей, послушала их разговоры и помечтала, вместо того чтобы тосковать одной в тишине, чувствуя, как сходит с ума. Но она обещала Кэтрин никуда не выходить, никого не впускать и отвечать по телефону только в том случае, если за первым вызовом из двух звонков последует в скором времени второй: именно так будет дозваниваться до нее Стейплс.

Милая умная Кэтрин! Как она старалась скрыть овладевшую ею тревогу! Но ввести свою подругу в заблуждение ей так и не удалось — уж слишком быстро и слишком настойчиво расспрашивала она Мари обо всем и слишком учащенно дышала, слушая ее. Обеспокоенный взгляд, устремленный на Мари, выдавал испытываемый Кэтрин страх. Не понимая, чего именно опасается ее приятельница, Мари в то же время осознавала, что Стейплс неплохо разбирается в различных, включая и темные, сторонах жизни на Дальнем Востоке. И если такому осведомленному лицу становится не по себе от услышанного, то из этого следует только одно: положение в действительности куда серьезнее, чем подозревает сам рассказчик.

Телефон ожил. Два звонка, пауза и снова — уже третий — звонок. Мария подбежала к столику у кушетки и сняла трубку.

— Да?

— Мари, когда этот брехун Мак-Эллистер вкручивал мозги тебе и твоему мужу, он как будто упоминал кабаре в Тим-Ша-Цуи, не так ли?

— Да, только он еще сказал тогда, что «узи» — это такой автомат…

— Я знаю, что это за штучка, дорогая. Помнится, вроде бы такое же оружие было использовано и при убийстве жены тайпана и ее любовника в Макао… Прости, я ничего не напутала?

— Нет, все верно.

— Но говорил ли вам советник что-либо о тех людях, которые были перебиты в кабаре в Коулуне? Хоть что-нибудь?

Мари напрягла память.

— Нет, по-моему. Он упомянул только об оружии.

— Ты абсолютно уверена?

— Да. Этого я не забыла бы.

— Согласна с тобой.

— Я тысячу раз прокручивала мысленно тот разговор, так что помню все до мелочей. А ты ничего не узнала нового?

— Узнала. Убийства в отеле «Лисбоа» в Макао, о котором вам рассказывал Мак-Эллистер, в действительности не было.

— Просто это происшествие тщательно скрывают: деньги банкира сделали свое дело.

— За те сведения, с которыми я только что познакомила тебя, мой верный человек заплатил кое-чем, что дороже денег. Ну а если конкретнее, то вожделенной подлинной печатью своего офиса, что позволит кое-кому получать солидную прибыль на протяжении многих лет.

— Кэтрин, но что все это значит?

— Это или самая топорно сработанная операция, о какой я когда-либо слышала, или хитроумный план заставить твоего мужа выполнять особые задания, на что он никогда бы не пошел добровольно. Я подозреваю, что мы имеем дело со вторым вариантом.

— Почему ты так думаешь?

— Сегодня днем в аэропорт Кай-Так прилетел некий политический деятель, который всегда был фигурой куда более видной, чем просто дипломат, — правда, об этом знали только мы, но не простые смертные. Естественно, о его визите заранее сообщалось во всех наших распечатках. Так вот, когда журналисты пытались взять у него интервью, он отказал им в этом, заявив, что прибыл сюда исключительно для того, чтобы провести отпуск в своем любимом Гонконге.

— И…

— Он ни разу в жизни не брал отпуска!

Мак-Эллистер выскочил в сад с его обвитыми вьющимися растениями шпалерами, рядами роз и прудами, декорированными по берегам Камнями. Хотя он спрятал досье «Тредстоун» в сейф, слова из него навечно засели в его мозгу.

Но где же они? И где этот китаец?

Да вот они! Сидят на двух бетонных скамейках под вишней. Лин слегка наклонился вперед. Судя по выражению его лица, он был очарован великолепием цветущего сада.

Мак-Эллистер, сгорая от нетерпения поделиться своим открытием, подбежал к дереву. Тяжело дыша, он уставился на майора из особого отдела МИ-6.

— Лин, что точно говорила жена Уэбба по телефону своему мужу? Тогда, когда вы прервали их разговор?

— Она говорила что-то об улице в Париже, обсаженной деревьями… ее любимыми деревьями… По-моему, она так сказала, — ответил озадаченно Лин. — Она явно хотела сообщить ему, где находится, но делала это крайне неумело.

— Наоборот, очень даже умело! Когда я спрашивал вас о том разговоре, вы упомянули также, будто бы она сказала Уэббу, что испугалась как-то в Париже, решив, что потеряла его, или что-то в этом роде…

— Да, она выразилась именно так.

— Кроме того, она говорила еще, что они славненько проведут время, как тогда в Париже.

— Совершенно верно.

— Между прочим, в Париже убили одного человека в посольстве. Того, кто пытался им обоим помочь.

— Что вы хотите сказать, Мак-Эллистер? — вмешался Хевиленд.

— А то, что обсаженная деревьями улица для нас не представляет никакого интереса. Иное дело — любимые деревья. Под ними она подразумевала клен. А у клена имеются листья. Кленовые листья! Кленовый же лист — символ Канады. В Гонконге нет канадского посольства, зато есть консульство. Там-то они и должны встретиться. В общем, эта парочка в своем репертуаре! Снова выкидывают фортели, как в те дни в Париже!

— Вы не предупредили о ее розыске дружественные посольства?.. Ну и консульства, понятно? — обратился Хевиленд к Мак-Эллистеру.

— Конечно нет, черт побери! — взорвался государственный советник. — Какого дьявола стал бы я это делать? Я же поклялся держать язык за зубами, вы что, забыли, сэр?

— Вы совершенно правы. Я заслужил этот упрек.

— Нельзя нас связывать по рукам и ногам, господин посол, — сказал Лин. — Вы — человек, которого я очень уважаю, но некоторых из нас тоже следует уважать, коль уж нам доверяют выполнение подобной работы. Кстати, вы только что проявили по отношению ко мне самое что ни на есть настоящее уважение, рассказав об этой ужасной истории… Шен Чу Янг!.. Невероятно!

— Помните, надо действовать исключительно осторожно.

— Полностью разделяю ваше мнение, — заявил майор.

— Я попросил бы вас, — повернулся Хевиленд к советнику, — предоставить мне полный список сотрудников канадского консульства.

Глава 16

В пять часов дня раздался телефонный звонок, которого ждал Борн. Звонивший не представился.

— Все устроилось, — сказал он. — Мы должны быть на границе незадолго до девяти вечера, когда происходит смена постов. Твою шеньженьскую визу тщательно проверят, поставят печати, но менять в ней ничего не станут. Вскоре после перехода через границу будешь предоставлен самому себе. Идти через Макао нельзя.

— А как насчет возвращения? Если ты говоришь правду и все в порядке, кто-то должен же будет меня сопровождать!

— Только не я. Я доведу тебя до условленного места, а затем мы расстанемся.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Выбраться оттуда значительно легче, чем попасть туда, если только при таможенном досмотре у тебя не найдут контрабанды.

— Контрабанда исключается.

— В случае возникновения каких-то сложностей сможешь притвориться подвыпившим — чего в жизни не бывает! Недалеко от Шеньженя есть аэродром, обслуживающий спецрейсы…

— Знаю.

— Так вот, кто помешает тебе сделать вид, будто ты сел не на тот самолет исключительно по ошибке? Подобное там не редкость: в Китае расписание полетов никуда не годится.

— Во сколько обойдется переход через границу?

— В четыре тысячи гонконгских долларов и наручные часы.

— Идет!

В десяти милях к северу от деревушки Гонгбей местность стала неровной, а чуть позже взору открылась гряда невысоких холмов, густо поросших лесом. Джейсон со спутником, с которым он только вчера сошелся в жестоком поединке в Макао, брели проселочной дорогой.

Внезапно остановившись, китаец бросил взгляд на высившиеся впереди горы.

— Еще пять или шесть километров, и мы выйдем на луг, за которым начнется подъем. Пробираться придется через лес, соблюдая при этом крайнюю осторожность.

— Ты уверен, что они там?

— Да, поскольку в том сообщении, которое я передал соответствующему лицу, было указано именно это место. Если мы заметим костер, значит, это они.

— А что еще говорилось в этом сообщении?

— Только то, что он обязан явиться сюда во что бы то ни стало.

— Почему встреча происходит за границей?

— Не знаю. Могу сказать лишь одно: таково было безусловное требование, содержавшееся в сообщении.

— Но в чем причина этого, тебе неизвестно?

— Я обычный курьер. Знаю только, что где-то произошел сбой.

— В том же духе ты высказывался и прошлой ночью. Объясни все же, что ты имеешь в виду.

— Сам не могу разобраться в том, что творится вокруг.

— Может, кто-то просто хочет, чтобы эта встреча состоялась не где-то еще, а именно здесь, в Китае?

— Несомненно, подобное желание могло иметь место.

— Но это еще не все?

— Нет… В общем, это — вен ти[86], как говорится, — ответил проводник. — У меня в связи со всем этим возникло множество вопросов, подсказанных мне моей интуицией.

— Кажется, я понимаю тебя, — сказал Джейсон. С ним происходило примерно то же самое, когда он узнал, что убийца, называющий себя Борном, разъезжает в машине из автопарка правительственного аппарата Китайской Народной Республики.

— Кстати, ты слишком щедро расплатился с пограничником: отдать ему такие дорогие часы!

— Он мне еще пригодится.

— Его могут направить на другой пост.

— Я и там разыщу его.

— Он все равно продаст твои часы.

— Ну и прекрасно: будет Повод подарить ему другие.

Пригнувшись, они короткими перебежками пробирались, через высокий травостой на лугу. Борн, следуя за проводником, то и дело оглядывался по сторонам и напряженно всматривался вдаль, стараясь не упустить из виду даже мимолетную тень в быстро сгущавшейся темноте. Несшиеся в поднебесье низкие облака словно задались целью закрыть собой месяц. Но лунный свет все же просачивался сквозь них, а иногда и прорывался на миг сияющим столпом, озаряющим далеко все окрест.

А потом началось восхождение по склону горы. Путь их теперь пролегал между могучими лесными великанами.

Спустя какое-то время китаец остановился и, подняв вверх обе руки, повернулся к Борну.

— Что случилось? — шепотом спросил Джейсон.

— Пойдем помедленнее, чтобы нас не услышали.

— Патруль?

Проводник пожал плечами:

— Не пойму. Но что-то тут не так.

Продираясь сквозь цепкую лесную поросль под величественной сенью высоченных представителей растительного мира, они замирали при каждом клекоте птицы, сопровождавшемся взмахом крыльев, и, переждав так несколько мгновений, двигались дальше. Шум деревьев наполнял пространство, сверчки тянули свою бесконечную трескучую симфонию, одинокая сова в ожидании отклика оглашала воздух резкими вскриками, маленькие, похожие на хорьков созданьица шныряли в кустах.

Наконец Борн с проводником вышли на опушку. Перед ними расстилался еще один луг, разместившийся на еле приметном скате горы и покрытый столь же густой травой, что и предыдущий, а вдали вздымалась изрезанная по гребню горная круча со склоном, укрытым лесной чащобой.

Но впереди просматривалось и еще кое-что: легкое зарево над верхушками деревьев, взобравшихся на самую, высь. Это был отсвет костра! Того самого!

Борн с трудом сдерживал себя, чтобы тут же не кинуться через поляну в лес и, вскарабкавшись вверх по склону, не броситься к костру. Но он понимал: теперь все зависело от выдержки. Он находился в тех самых местах, которые когда-то так хорошо знал. Что-то возникшее смутно в памяти подсказывало ему, что он должен полностью довериться себе: никто не справится с этим делом лучше, чем он. Главное — терпение. Сейчас он пересечет луг и бесшумно поднимется наверх и там, прячась за стволами деревьев, выйдет к поляне с костром, на которой была намечена встреча. Затаившись в тени, он станет лишь наблюдать в ожидании своего часа. Так не раз приходилось ему поступать и прежде. Возможно, кое-что уже подзабылось, но это вовсе не значило, что он утратил свое мастерство. Как только интересующий его человек покинет поляну, он, подобно кошке, бесшумно крадущейся сквозь лес, пойдет незаметно за ним след в след, пока не настанет удобный момент. Как и в былые времена, он ощутит интуитивно, что далее медлить нельзя, и в следующий же миг противник окажется в его руках!

Мари, на этот раз осечки не будет. Я нахожусь в таком состоянии, что могу действовать теперь с ужасающим меня самого сознанием чистоты своих намерений… Я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но факт остается фактом… Я чувствую себя непорочным даже тогда, когда задыхаюсь от ненависти… По-видимому, все это находит объяснение в моем прошлом… Научили меня ненавидеть три окровавленных тела в реке. А кровавый отпечаток руки на двери нашего дома в штате Мэн научил меня же справляться с этим чувством, дабы оно не смогло верховодить мной и определять все мои поступки… Я редко когда не соглашаюсь с тобой, любовь моя, но и в Женеве, и в Париже ты ошибалась: я действительно убийца!

— Что с тобой? — прошептал проводник, приблизившись вплотную к Джейсону. — Я же подавал тебе знаки, а ты даже не заметил их!

— Прости, я задумался.

— Думы и меня терзают, пэню…[87] Только бы выбраться отсюда живыми и невредимыми!

— У тебя нет причин для волнений. Теперь ты свободен. Я уже вижу отсветы костра на вершине горы. — Борн вынул из кармана деньги. — Дальше я предпочитаю действовать в одиночку: одного ведь труднее обнаружить, чем двоих.

— А если там еще окажется кто-то, например охрана? Конечно, ты обставил меня в Макао, и все же в случае чего я смог бы тебе помочь.

— А знаешь, неплохо бы повстречаться с одним из охранников.

— Бога ради, зачем? Объясни.

— Мне нужен пистолет. Я не мог рисковать, проходя через контрольно-пропускной пункт, а потому и не прихватил его с собой.

— Айя!

Джейсон протянул проводнику деньги:

— Здесь вся сумма — девятьсот тысяч пятьсот. Может, зайдешь снова в лес, чтобы пересчитать? Могу дать фонарик.

— Если ты не желаешь поступиться чувством собственного достоинства, то лучше не выказывать сомнения в честности того, кто обставил тебя.

— Ты говоришь ужасные вещи, но все равно не пытайся покупать бриллианты в Амстердаме, где тебя непременно обманут. А теперь сматывайся отсюда, да побыстрее. Сейчас здесь — мое поле битвы.

— Вот тебе мой пистолет, — сказал проводник, вынимая оружие из-за пояса и протягивая его Борну после того, как взял деньги. — Надеюсь, он не подведет… В магазине — все девять патронов. «Пушка» не зарегистрирована, следов за ней не тянется. Это француз помог мне приобрести сию штуковину.

— И тебе удалось пронести оружие через границу?

— Чему тут удивляться? Ты же пронес через контрольно-пропускной пункт часы! Признаюсь, я собирался выбросить пистолет в мусорный бак, но тут увидел морду пограничника и передумал. Теперь же он мне ни к чему.

— Спасибо. Но хочу предупредить: если ты обманул меня, я из-под земли тебя достану, можешь не сомневаться.

— Если вдруг что-то будет и не так, как я сказал, то знай: обманул я тебя не по своей вине и деньги верну.

— Это уж слишком!

— Ты одержал надо мной верх, и я просто обязан быть по отношению к тебе честным до конца.

Борн медленно, исключительно медленно полз по лесной прогалине, покрытой высокой вощеной травой, а кое-где и крапивой, которую ему приходилось осторожно раздвигать, чтобы защитить от ее жгучих прикосновений шею и лоб. Хорошо хоть, за нейлоновую куртку она не цепляется, думал он всякий раз, когда на его пути встречалось это растение.

Борн инстинктивно чувствовал много чего такого, о чем его проводник даже не догадывался, и это явилось одной из причин, по которой он решил не брать китайца с собой. Открытое взору ровное пространство с высокой травой — идеальное место для обзора: когда кто-то ползет тайком по нему, стебли и листья растений словно приходят в движение. Следовательно, чтобы не быть обнаруженным, необходимо, ничком припадая к земле, постоянно следить, не выдал ли ты себя шелохнувшейся былинкой, и продвигаться дальше лишь после того, как потянет ветром или сверху, с горных вершин, налетит внезапно вихрь.

До конца прогалины оставалось совсем немного. Борн приподнялся на локтях и в тот же миг опять укрылся в траве. Впереди, чуть правее, стоял под деревом человек с винтовкой в руках и при неровном лунном свете наблюдал, как шевелится под легким ветром возвышавшийся над травостоем тростник.

С гор задул порывистый ветер. Воспользовавшись этим, Борн снова пополз, но футах в десяти от дозорного изменил направление и, преодолевая расстояние дюйм за дюймом, добрался до прогалины. Оказавшись сбоку от часового, который по-прежнему, напряженно всматриваясь вперед, оставлял без внимания фланги, Джейсон приподнял голову, чтобы заглянуть за тростник. Взор часового был устремлен влево от него. Вот он, этот момент!

С быстротой молнии выскочив из травы, Борн обрушил на охранника свой кулак. Тот, растерявшись от неожиданности, инстинктивно выставил вперед винтовку, чтобы оградить себя от новых ударов. Но Джейсон, ухватившись за дуло, выдернул из рук бедолаги оружие и, занеся его над головой часового, врезал ему прикладом по незащищенному черепу, а затем, когда противник упал, придавил коленом грудную клетку несчастного. Моментально оттащив потерявшего сознание стража в заросли погуще, где их никто не смог бы увидеть, Борн ловко стянул с часового куртку и, рванув рубашку у него на спине, разодрал ее на полосы. Мгновение спустя пленник был скручен таким образом, что любое его движение только стягивало путы. Изо рта у него торчала тряпка, а оторванный от рубашки рукав, обвивший его голову, надежно удерживал этот кляп на месте.

Инстинкт подсказывал Борну — и Борн верил ему, — что в сложившейся обстановке самым естественным было бы, не теряя зря времени, опрометью броситься через лес к костру, что и сделал бы он в прошлые годы. И все же он поступил иначе: вместо того чтобы продолжить путь к цели, он сосредоточенно изучал фигуру впавшего в беспамятство азиата. Что-то тревожило его… Что-то тут было не так… Начать хотя бы с того, что он ожидал увидеть на часовом униформу китайской армии, поскольку никак не мог позабыть правительственной машины в Шеньжене, в которой сидел тот, за кем он охотился. Но Борна смущало не только отсутствие на его пленнике униформы, но и то, во что вообще тот был облачен. Одежда на нем была бедной, грязной, пропахшей прогорклым запахом тяжелой жирной пищи.

Нагнувшись, Борн повернул часового лицом к себе и открыл ему рот: там торчало лишь несколько черных гнилых зубов.

Кто же он, этот человек? И кому он служит? Судя по всему, это бандит, без сомнения опытный и жестокий преступник, которого наняли в торговых рядах Востока, где жизнь не стоит и медного гроша, а судьба человека и вовсе ничего не значит. Однако участники этой встречи имели дело с десятками тысяч долларов, и цена, которую платили они охранникам, дабы чувствовать себя в полной безопасности, была очень высокой. Концы с концами явно не сходились.

Борн поднял брошенную им на землю винтовку и выбрался из зарослей. Не увидев ничего подозрительного и услышав лишь шум древесной листвы, он начал осторожно взбираться вверх по склону, останавливаясь, как и прежде, при каждом крике птицы, взмахе ее крыльев или внезапной паузе в трескучей симфонии сверчков. На случай встречи с неприятелем он держал винтовку за дуло, словно дубину. Стрелять ему было нельзя, разве что под угрозой окажется его жизнь: ведь выстрел мог предупредить об опасности объект его охоты. Ловушка для его будущей жертвы захлопнулась, и теперь осталось лишь набраться терпения, чтобы в решающий момент, когда в капкане сомкнутся стальные челюсти, выскочить из засады.

Поднявшись на вершину поросшей лесом горы, Джейсон затаился за огромным валуном, лежавшим у самой поляны. Затем тихо положил винтовку на землю, вытащил из-за пояса пистолет, который дал ему проводник, и выглянул из-за камня. Взору его предстал охранник именно в том облике, какой представлялся Борну, когда он находился внизу, у подножия этой возвышенности. Солдат в униформе, как и положено, с кобурой на поясе стоял чуть ли не по стойке «смирно» футах в двадцати слева от костра. Казалось, он хотел, чтобы его видели, но узнать не могли. Все это довольно странно!

Солдат посмотрел на часы, и ожидание началось — по-видимому, для них обоих, а не только для Борна.

Так продолжалось почти час. Солдат успел выкурить за это время пять сигарет, Джейсон же затаив дыхание следил за поляной из-за валуна. А затем свершилось то, ради чего они были здесь оба. Произошло это тихо, как-то по-будничному: герой вышел на сцену без фанфар и песнопений. Словно ненароком раздвинув ветки деревьев, это новое действующее лицо бесшумно отделилось от тени. При первом же взгляде на него голову Дэвида Уэбба словно опалило огнем, а повергнутый в смятение разум Джейсона Борна буквально оцепенел. Если бы вдруг с ясного ночного неба грянул внезапно гром, то и он не произвел бы большего эффекта, чем появление на поляне третьей фигуры. Да другого и быть не могло. Лицезрея этого человека при свете костра, Борн, с перехваченным от волнения дыханием, должен был проявить недюжинную силу воли, чтобы удержаться от крика или… не выстрелить в него. Объект поиска Джейсона был его двойником. Будто сам Борн явился сюда из далекого прошлого, чтобы исподтишка подкрасться к нему, к Борну нынешнему; Джейсон так растерялся, что вопрос о том, кто из них был теперь охотником, а кто дичью, отступил на время на второй план. Впрочем, хотя новоявленный персонаж и был до изумления схож лицом с Джейсоном Борном, однако кое-какие различия все же имелись. Такое лицо было у Дэвида Уэбба лишь до тех пор, пока хирурги не превратили его в Джейсона Борна. Кроме того, самозванец выглядел значительно моложе человека-мифа, которому он подражал. Во всем облике этого типа ощущалась сила — сила Дельты из батальона «Медуза»! Это было невероятно. Осторожная кошачья походка и длинные, свисающие по бокам руки говорили со всей очевидностью о его жестоком, несущем смерть мастерстве. Это был Дельта! Дельта, о котором не раз рассказывали террористу! Тот самый Дельта, который стал Каином, а затем Джейсоном Борном! Настоящий Борн видел в этом преступнике себя самого и в то же время совсем иное лицо, а именно киллера. Наемного убийцу!

Отдаленный треск ворвался в гул горного леса. Самозванец замер, потом, повернувшись, бросился вправо, прочь от костра, между тем как солдат приник к земле. И в следующий же миг из окружавшей поляну чащобы донеслась оглушающая череда раскатисто прозвучавших выстрелов. Двойник Борна бросился вниз и, ловко перекатываясь, заскользил по траве. Пули вспарывали вокруг него землю, но ни одна из них не попала в него, и он благополучно добрался до тотчас укрывшего его леса, хотя солдат-китаец, встав к тому времени на колено, стрелял вслед ему как одержимый.

Раздирающая барабанные перепонки стрельба усилилась. А затем загремели взрывы. Первая граната разметала костер, вторая вырвала с корнями деревья, воспламеняя искривленные ветром сухие ветви, а третья, взорвавшись высоко в воздухе, огласила чудовищным грохотом далеко все вокруг, включая и лес, из которого палили по поляне из пулемета. Внезапно загорелась сухая трава, а вслед за ней — и кустарник, и Борн даже вынужден был прикрыть от яркого пламени рукой глаза, когда вышел с винтовкой из-за валуна. Для убийцы подготовили западню, и он угодил в нее!

Солдат-китаец был мертв. В стороне от него валялось его оружие, искореженное, как и тело его.

Неожиданно откуда-то слева в эту охваченную огнем преисподнюю снова ворвался наемный убийца и, тотчас повернувшись, кинулся прочь. Но перед тем как опять исчезнуть в лесу, где он надеялся разыскать и пустить в расход тех, кто хотел погубить его, киллер, заметив Джейсона, выстрелил в него. Борн отскочил влево, потом вправо и, не спуская глаз с противника, бросился в погоню. Он не мог позволить, чтобы этот человек скрылся! Борн мчался отважно сквозь бушующее пламя, а впереди него за деревьями мелькала фигура убийцы. Это он, гнусный мерзавец, провозгласивший себя человеком-легендой, — кровавым злодеем, навлекшим на себя гнев всей Азии, — и использовавший миф об этом душегубе в своих корыстных интересах, разрушил жизнь подлинному человеку-легенде и его жене!

Борн бежал быстро как никогда, раздвигал ветви и перепрыгивал через кусты с ловкостью, казалось бы, утраченной безвозвратно за годы, отделявшие его от времен «Медузы». Впрочем, он снова служил в «Медузе»! Сам был «Медузой»! И за каждые десять преодоленных им ярдов он сокращал расстояние между собой и убийцей ровно на пять. Он знал этот лес, поскольку всякий лес — это джунгли, а джунгли были ему что дом родной. Он выжил в джунглях. Не размышляя, а полагаясь на одно чутье, он заранее знал о каждом изгибе тропинки, о каждой лиане, о ямах и крутых обрывах, поджидавших неосторожных путников.

Победа близка! Совсем близка! От него до убийцы не более фута!

Джейсону казалось, что дыхание оставляет его, когда он метнулся в прыжке. Борн против Борна! Руками, хваткими, как челюсти горной кошки, вцепился он в плечи бежавшего впереди человека, затем, перенеся тяжесть своего тела на пятки, рванул убийцу назад и, вонзив пальцы в плотные мышцы и кости, правым коленом ударил его по позвоночнику. Ярость, охватившая Борна, была столь сильна, что ему пришлось внушать самому себе: «Убивать его нельзя! Он должен жить! В нем — моя свобода! В нем — наша свобода!»

Самозванец завизжал, когда настоящий Джейсон Борн железной хваткой зажал его горло и, свернув голову вправо, стал валить его на землю. Упали они вместе. Продолжая правой рукой сжимать убийце горло, левой, сжатой в кулак, Борн методично бил противника в живот, выколачивая воздух из его слабеющего тела.

Но что это? Да то ли самое это лицо? И если не то, где же тогда оно, то лицо? Лицо из прошлого? Лицо двойника, словно явившегося в день сегодняшний из далекого прошлого, чтобы вновь вернуть его, настоящего Борна, в тот ад, о котором он не хотел бы никогда вспоминать? Так где же оно, то лицо? То, что созерцал сейчас Борн, не имело с тем лицом ничего общего!

— Дельта! — захрипел лежавший под ним человек.

— Как ты сказал? — выкрикнул Борн.

— Дельта! — завопил незнакомец. — Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином!

— Кто же ты, чтоб тебя черти взяли?..

— Д’Анжу!.. Я — д’Анжу!.. Из «Медузы»!.. Мы вместе с тобой сражались в Тамкуане! Но у нас тогда не было имен, одни клички! Ради Бога, вспомни Париж!.. Лувр!.. Ты еще спас мне жизнь в Париже… так же, как спас жизнь и многим бойцам из «Медузы»!.. Я — д’Анжу! Там, в Париже, я рассказал тебе все, что ты должен был знать! Ты — подлинный Джейсон Борн! А тот сумасшедший, что в эту минуту убегает от нас, — всего лишь подделка! Это я создал его!

Уэбб смотрел на искаженное гневом и страхом лицо, на ухоженные седые усы и серебристые волосы на лысеющей голове человека в годах… Ночные кошмары опять возвратились… Он снова в пронизанных тяжелыми испарениями, кишащих паразитами джунглях Тамкуана, откуда не было выхода, и где на каждом шагу их подстерегала смерть… А затем внезапно он перенесся в Париж. Он стоял у лестницы Лувра, залитого ослепительными лучами послеполуденного солнца. И тут прозвучали выстрелы, заскрипели тормоза машин, завизжала толпа…

Он по ошибке схватил не того, кого нужно, а бывшего бойца из «Медузы», который, возможно, снабдит его кое-какими данными, облегчающими разгадку гнуснейшей головоломки!

— Так ты д’Анжу? — прошептал Джейсон. — Выходит, ты — д’Анжу?

— Да. И если ты отпустишь мое горло, — прошипел, задыхаясь, француз, — то я поведаю тебе кое-что. Уверен, и тебе есть о чем порассказать.

Филипп д’Анжу смотрел на дымящуюся землю. Это было все, что осталось от поросшей травой поляны с разведенным на ней костром. Потом, осенив себя крестным знамением, он обшарил карманы погибшего солдата, извлекая из них все, что представляло для него интерес.

— Того охранника, что стоит чуть ниже, мы отпустим на обратном пути, — сказал он. — Сюда ведь ведет лишь одна дорога, и мимо него никто бы не прошел.

— Ты объяснил ему, за чем и как он должен следить?

— Конечно! Ведь я, как и ты, из «Медузы». Луга, поляны и лесные прогалины, поросшие высокой травой, — не только чудесные уголки природы, многократно воспетые поэтами и не раз вызывавшие восторги у туристов, но и прекрасные тропы, где так удобно устраивать засады! Это отлично знают партизаны. Убедились в этом и мы.

— Ты, понятно, и предположить не мог, что я появлюсь тут.

— Само собой! Но я обязан был предусмотреть любую возможность выверта со стороны моего детища. Он должен был прийти один. Об этом предельно ясно говорилось в инструкции, которую передали ему от меня. Но разве можно доверять этому типу? Кто-кто, а уж я-то во всяком случае ни за что не доверюсь сотворенному мною созданию.

— Ты подошел к поляне раньше, чем я?

— Да, но об этом чуть позже. Я ничего не стану скрывать от тебя.

Покинув поляну, Джейсон и д’Анжу углубились в лес. Француз, который был значительно старше Джейсона, цеплялся за кустарники и стволы деревьев, чтобы облегчить спуск. У прогалины они услышали приглушенное мычание и пробрались сквозь высокую траву к связанному по рукам и ногам часовому. Борн разрезал ножом стягивавшие его тело путы.

— Дзоу ба![88] — приказал д’Анжу охраннику, расплатившись с ним, и тот растаял в темноте. — Дерьмо он! Все они дерьмо! Но без них не обойтись. Они с превеликой охотой любого убьют хоть за грош и тут же бесследно исчезнут.

— Ты ведь только что намеревался убить своего человека, не так ли? Это ты устроил на него западню?

— Да. Я подумал, что этого проходимца ранило осколком гранаты, поэтому-то и отправился разыскивать его.

— А я решил, что он обошел тебя стороной, чтобы напасть на тебя сзади.

— В «Медузе» мы так и поступали…

— Короче, я принял тебя за него. — Неожиданно Джейсон пришел в ярость: — Да знаешь ли ты, что натворил?!

— О том, что я натворил, ты также узнаешь чуть позже.

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этом сейчас. Немедля.

— Слева, в нескольких сотнях ярдов отсюда, есть великолепный луг, — показал вперед француз. — На нем крестьяне пасли свой скот. Но с недавних пор он превращен в посадочную площадку для геликоптеров, которые высылают за наемным убийцей. Пошли туда. Посидим, отдохнем и поговорим не спеша. Если мы заберемся подальше в тот травостой, то крестьяне, решившись притащиться сюда, чтобы не дать разгореться пожару, — откуда им знать, что огонь и так затухает? — не заметят нас там.

— Но ближайшая деревня в пяти милях отсюда.

— Это не имеет значения: мы же в Китае.

Ночной ветер развеял облака. Месяц все еще стоял высоко, озаряя своим светом вершины далеких гор. Два бывших бойца отряда «Медуза», разведенные судьбой, сели на землю. Борн зажег сигарету. Д’Анжу начал свой рассказ.

— Помнишь то переполненное кафе в Париже, где мы беседовали с тобой после разыгранного у Лувра безумного представления?

— Конечно. Карлос чуть было не убил нас в тот день.

— А ты чуть было не поймал в силки Шакала.

— Вот именно: чуть было. В связи с чем ты вспомнил Париж и это кафе?

— Видишь ли, именно там, в этом кафе, я сказал тебе, что собираюсь вернуться в Азию. В Сингапур или Гонконг, а возможно, и на Сейшелы, если не ошибаюсь. Франция никогда ничего доброго для меня не сделала. После битвы под Дьен-Бьен-Фу[89] все, что я имел, было уничтожено, взорвано нашими же войсками. Ну, а разговоры о компенсации нанесенного мне материального ущерба — просто чушь. Болтовня чинуш-пустомель. Поэтому я и вынужден был вступить в «Медузу». Я считал, что вернуть потерянное смогу только после победы американцев.

— Да, я помню, — произнес Джейсон. — Но какое это имеет отношение к тому, что произошло сегодняшней ночью?

— А вот какое. После той встречи с тобой я и в самом деле вернулся в Азию. Поскольку Шакал видел меня, мне приходилось эпизодически ложиться на дно, и тогда у меня появлялось достаточно времени для размышлений. Мне нужно было трезво взглянуть на то положение, в котором я оказался, и реально оценить свои возможности. В целом жизнь шла своим чередом. Не скажу, чтоб доходы у меня были велики, но и жалкими их тоже нельзя было назвать. Признаюсь, я решил рискнуть, и в тот самый день, когда мы сидели с тобой в кафе, я заглянул после полудня в лавку на Сент-Оноре. Говоря откровенно, я вымел оттуда каждое су, что попалось на глаза, — благо, шифр сейфа был мне известен, и его неплохо загрузили. В результате я мог, оторвавшись от Карлоса, с шиком поболтаться по свету и прожить много недель подряд, ничего не страшась. Но себя-то не переделаешь, а? Деньжата утекут, а мое ремесло, не очень-то популярное в этом цивилизованном мире, не того сорта, чтобы рассчитывать хотя бы на закате дней пожить в комфорте, которого меня грабительски лишили. Если я стал одной из змей на голове «Медузы», то не просто так, за здорово живешь! Господь не даст соврать, я обнаружил и развил в себе такие таланты, о которых раньше и не подозревал. И скажу без утайки, мне стало ясно, что не в добродетели спасение. Поскольку меня надували, то и я мог кого-то надуть. Какие-то безликие, неизвестно откуда взявшиеся проходимцы бесчисленное множество раз пытались меня убить, значит, и с меня невелик спрос за смерть таких же точно типов. Видишь, какая симметрия, а? Вычти хоть что-то, и уравнения не решить!

— Чушь какая-то, — промолвил Борн.

— Не нравится — не слушай, Дельта.

— Я не Дельта.

— Прекрасно. Борн.

— Я не… Ладно, продолжай. Возможно, я и вправду Борн.

— Comment?[90]

— Rien.[91] Говори же.

— Меня поразила одна вещь: что бы ни случилось с тобой в Париже, — проиграл бы ты там или выиграл, убили бы тебя или же ты сумел бы ускользнуть от смерти, — с Джейсоном Борном было покончено раз и навсегда. Я знал, в Вашингтоне не проронят ни звука, на объяснения рассчитывать нечего: ты просто исчез — и все. В общем, дело табак, иначе не скажешь.

— Мне это известно, — заметил Джейсон. — Со мной действительно было покончено.

— Naturellement.[92] Разъяснений не просто не было, их быть не могло. Mon Dieu[93], убийца, которого они произвели на свет, спятил оттого, что убил! В такой ситуации молчание кое для кого — наилучший выход из затруднительного положения. Стратеги всегда уходят в тень, когда в их планах… происходит какой-то сбой… Кажется, так это называется.

— Я познакомился с одним таким планом.

— Bien.[94] В таком случае ты поймешь, почему я принял вполне определенное решение, чтобы поддержать себя в старости.

— Я и самом деле начинаю понимать тебя.

— Bien encore.[95] В Азии образовалась пустота. Джейсона Борна не стало, но легенда о нем продолжала жить. И в людях, которые дорого заплатили бы за услуги такой весьма своеобразной личности, недостатка не было. Тогда-то я и понял, что нужно предпринять. Мне надо было всего-навсего подыскать достойную кандидатуру…

— Кандидатуру?

— Ну, претендента, если хочешь, на ту роль, которую я отвел бы ему в своих планах… И затем я должен был бы заняться его тренировкой по методике «Медузы», по системе самого прославленного члена этого не числящегося в официальных бумагах преступного братства. Отправившись в Сингапур, я обошел там, нередко с риском для жизни, все притоны, где скрывались отщепенцы и мошенники. Мои поиски увенчались успехом. Человек, на котором я остановил свой выбор, находился в отчаянном положении: почти три года, спасая свою шкуру, он заметал следы, однако преследователи, по выражению подобной публики, буквально наступали ему на пятки. Он англичанин, из коммандос, служил в диверсионном отряде Ее Величества королевы, но однажды ночью, напившись, уложил в припадке ярости семерых на лондонских улицах. Учитывая выдающиеся заслуги этого малого перед отечеством, его поместили в психиатрическую лечебницу в Кенте, но он сбежал и каким-то образом, — Бог знает как, — добрался до Сингапура. Он в совершенстве владел любым из орудий своего ремесла, так что мне оставалось лишь заново отточить навыки этого субъекта и направить его активность в нужном направлении.

— Он очень похож на меня внешне. Точнее, на того, каким я был когда-то.

— Это так. Но вначале это сходство не было столь велико, хотя основа имелась: высокий рост, мускулистое тело… В общем, у него были все данные для того, чтобы сыграть твою роль. Надо было лишь изменить слишком крупный нос и округлить подбородок, который у тебя, как помнится, был тогда не таким острым, как сейчас, — я имею в виду то время, разумеется, когда ты был Дельтой. В Париже ты уже выглядел иначе, но разница была не так велика, иначе я бы тебя не узнал.

— Значит, он — коммандос, — спокойно произнес Джейсон. — Неудивительно. Но что еще известно о нем?

— Он — человек без имени, но не без зловещего прошлого, — ответил д’Анжу, вглядываясь в далекие горы.

— Без имени?..

— Какое ни назовет сегодня, завтра же отопрется, Так что настоящее имя мне неизвестно. Он хранит его в такой тайне, словно оно — его талисман и раскрытие этого секрета грозит ему неминуемой смертью. Конечно, в какой-то мере он прав, особенно в данных обстоятельствах. Если б я знал его имя, то мог подбросить его английским властям в Гонконге. Их компьютеры вычислили бы моего подопечного. Из Лондона прислали бы специалистов, и началась бы такая охота, которую мне самому никогда бы не организовать. Они ни за что не взяли бы его живым: он бы не дался, да и они не задавались бы подобной целью, и моя задача, пожелай я избавиться от этого типа, была бы решена.

— Почему англичане хотят его убрать?

— У Вашингтона давно были и «Мэй Лейс» и «Медуза». Лондон же создал куда позднее соответствующее воинское формирование. Командование им было поручено психопату-убийце, оставлявшему на своем пути сотни трупов, не разбирая при этом, кто прав, кто виноват. Он знал слишком много секретов, разглашение которых могло привести к взрыву негодования в странах Ближнего Востока и Африки. Интересы дела — превыше всего, сам понимаешь. Или, во всяком случае, должен понимать.

— Так это он был тем командиром? — изумился Борн.

— Да. Он не рядовой, Дельта. В двадцать два — капитан, в двадцать четыре — майор, хотя получить столь быстрое повышение при такой экономии, которая соблюдается в Уайтхолле, — вещь маловероятная. Не сомневаюсь, сейчас он был бы бригадным генералом, а то и генералом армии, не оставь его удача.

— Это он тебе сам рассказал?

— Совершенно верно. Я узнал об этом во время его периодических яростных запоев, когда жуткая правда словно сама перла из него, хотя имени своего он так никогда и не назвал. Запои случались с ним раза два в месяц и длились по нескольку дней кряду. Тогда он, захлебываясь в потоках пьяного раскаяния, полностью отключался от сегодняшней жизни. Однако перед очередным приступом алкогольного психоза этот субъект сохранял здравый рассудок и всегда просил меня связать его покрепче, запереть, спасти от самого себя… Он вновь лицезрел свои кровавые деяния, голос его становился хриплым, утробным, бесцветным. Когда же он совсем уже дурел от пьянки, то начинал описывать сцены пыток, надругательств над беззащитными людьми, допросов пленных. Несчастным ножами выкалывали глаза или же, надрезав запястья, заставляли их смотреть, как жизнь уходит из них вместе с кровью из вен… Насколько я смог воссоздать по крупицам картину, в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов под его руководством было проведено множество диких и опаснейших операций против взбунтовавшихся фанатиков в довольно обширном районе — от Йемена до Восточной Африки, где мой «воспитанник» не скупился на кровавые бани. Как-то в припадке дурацкого хвастовства он рассказал, как у самого Иди Амина[96] перехватило дыхание при упоминании его имени. И уж если говорить об аминовской стратегии грубой силы, то английский коммандос вполне мог соревноваться с этим лидером в жестокости и даже дать тому много очков вперед. — Д’Анжу сделал паузу. Покачивая головой и подняв брови, он с галльской покладистостью смирялся с невероятным. — Он недочеловек — таким был и таким остался, — но при всем при том он еще и офицер со светлой головой и настоящий джентльмен, хотя это и выглядит абсолютным парадоксом, поскольку целиком и полностью противоречит нашим представлениям о цивилизованном человеке… Он смеялся над тем, что, хотя солдаты презирали его и называли зверем, ни один из них не посмел подать на него в установленном порядке жалобу.

— Почему? — спросил Джейсон, взволнованный до глубины души тем, что услышал. — Почему они не писали рапортов на него?

— Потому что он всегда выводил их, — во всяком случае большинство, — невредимыми из боя. Выводил даже тогда, когда казалось, что рассчитывать на спасение уже не приходится.

— Понятно, — выдавил из себя Борн, и его слова, подхваченные ветром, растворились в воздухе. Но в следующее мгновение словно что-то внезапно уязвило его, и он воскликнул со злостью: — Нет, не понимаю! Офицерский корпус состоит из людей иного склада, в нем нет таких, как он! Почему его повышали по службе? Ведь те, от кого это зависело, должны были все знать о нем.

— Насколько я разобрался, слушая его похвальбу, он мог выполнять такую работу, которая другим была не по силам или же просто претила им. Он понял то, что мы в «Медузе» знали задолго до него. Нужно играть по самым безжалостным правилам твоих врагов. И менять эти правила в зависимости от того, с какой культурой имеешь дело. В конце-то концов, согласно традиционным представлениям некоторых народов, человеческая жизнь значит куда меньше, чем по иудейско-христианским канонам. Почему это так? Да потому, что в глазах многих смерть — это освобождение от нестерпимых тягот человеческого бытия.

— Дыхание — это дыхание! — произнес категорически Джейсон. Дэвид Уэбб тут же дополнил его: — А жизнь — это жизнь, разум есть разум! Ну, а что касается этого «джентльмена», то он — настоящий неандерталец!

— Не в большей степени, чем Дельта в былые годы. И ты тоже вытаскивал нас из всяческих…

— Замолчи! — резко перебил француза бывший его соратник из «Медузы». — Тогда все было иначе!

— Кое-какие отличия были, конечно, — твердо молвил д’Анжу, — но разве можно принимать в расчет одни лишь мотивы? Оценивать те или иные действия следует только по их результатам. Ты что, не хочешь признавать правду? Прежде ты жил смотря ей в лицо. Так неужто сейчас тот же Джейсон Борн вдруг решил мириться с ложью?

— Сейчас я просто живу — изо дня в день, от ночи к ночи. И так будет продолжаться до тех пор, пока все это не кончится. Так или иначе.

— Выражайся пояснее.

— Когда мне захочется это или придется, то поясню, — холодно ответил Борн. — Значит, он великий мастер своего дела, да? Этот твой коммандос, майор без имени? Неплох в работе, не так ли?

— Справляется с заданиями не хуже, чем Дельта, а может, и получше. Видишь ли, у него нет совести, даже намека на нее. В тебе же, каким бы неистовым ты ни был, всегда теплилась искра сострадания, — что-то питало ее изнутри. «Надо оставить жизнь этому человеку, — мог ты сказать. — Он же муж, отец и брат. Сделайте так, чтобы он не сумел нам напакостить, но не убивайте его, пусть возвратится к мирному труду, когда придет время»… Мое творение, этот наш самозванец, никогда бы так не поступил. Ему всегда нужно подвести последнюю черту: отправить к праотцам тех, кто встречался на его пути.

— Что с ним стряслось? Почему он убил тех людей в Лондоне? То, что он сделал это с пьяных глаз, не объясняет поступка человека с его прошлым.

— Пожив той жизнью, что он, трудно войти в колею.

— Пока тебе не угрожают, оружие надо держать в ножнах. А иначе лишь навлечешь беду себе на голову.

— В ту ночь в Лондоне он не пользовался оружием. Только руками.

— Что?!

— Он крался по улицам, высматривая воображаемых врагов, — вот что я понял из его бреда. «Я узнал их по глазам! — вопил он в пьяной горячке, вспоминая то происшествие. — Это глаза выдали их! Они знали, кто я и чем занимаюсь!» Признаюсь тебе, Дельта, слушать все это не один раз было и страшно и утомительно. И при этом он никого не упоминал конкретно, кроме Иди Амина, не говорил ничего такого, что любой другой «джентльмен удачи» сболтнул бы из хвастовства. Но обращаться в английские спецслужбы в Гонконге мне было нельзя, ведь тогда я оказался бы поневоле втянутым в эту историю, что мне никак не улыбалось, учитывая мое «плодотворное сотрудничество» с бывшим коммандос. Таким образом, единственное, что мне оставалось, — это воспользоваться методами «Медузы». Поступить так, как делал это и ты не раз. Я не забыл, чему ты учил нас. Ты постоянно твердил нам, и даже не твердил, а приказывал: «Используйте воображение». Я решил прибегнуть к его помощи и, чему ты сам только что был свидетелем, позорно провалился, А чего еще можно было ждать от старика?

— Ответь мне все же, почему он убил тех людей в Лондоне? — не успокаивался Борн.

— Причина столь же банальная, как и бессмысленная: ему указали на дверь, и его «я» не могло этого перенести. Я сильно сомневаюсь, чтобы им руководили какие-то иные чувства, поскольку он наверняка не способен на них. Его пьянство или сексуальная распущенность просто дают ему возможность расслабиться… Mon Dieu, а ведь у него действительно был повод!

— А именно?

— Будучи раненым, он вернулся в Лондон после выполнения какого-то особенно грязного задания в Уганде, рассчитывая забыться в объятиях одной своей подружки, скорее всего, по выражению англичан, высокого происхождения, — во всяком случае, я так понял из его слов. Они давно уже знали друг друга. Но на этот раз она отказалась с ним встретиться и даже наняла после его звонка вооруженную охрану, чтобы чувствовать себя в безопасности в своем доме в Челси… Видишь ли, она заявила, что он ни в чем не знает удержу, а когда у него запой, то становится просто опасным, и была, разумеется, абсолютно права… Так вот, среди тех семерых, которых он укокошил в ту ночь, оказались и двое из ее охранников… Но когда я впервые встретился с ним в Сингапуре, он был для меня всего-навсего многообещающим кандидатом на твою роль. Когда он выходил из одного низкопробного кабака, я отправился следом за ним. В аллее он преградил путь двум жутковатого вида амбалам — это были контрабандисты, недурно подзаработавшие на торговле наркотиками в этой грязной портовой забегаловке. Прижав их к стене, он прямо на моих глазах одним махом резанул ножом горло тому и другому и обчистил их карманы. Я понял тогда: у него есть все, что надо. Так я обрел своего Джейсона Борна. Подойдя к нему медленным шагом, я без единого слова протянул ему руку, в которой было значительно больше денег, чем оказалось их у его жертв. Мы поговорили. Начало было положено.

— Итак, Пигмалион создает свою Галатею, а первый заключенный с нею контракт является, своего рода Афродитой, вдохнувшей в твое детище жизнь. Бернард Шоу был бы от тебя в восторге, а я могу и убить.

— Какой смысл? Ты рассчитывал найти его здесь сегодняшней ночью. Я же пришел сюда, чтобы его уничтожить.

— Это тоже — часть твоей истории, — сказал Дэвид Уэбб, переведя взгляд с француза на залитые лунным светом горы, и перенесся мыслями в штат Мэн. Он думал о своей жизни с Мари, которая была так беспощадно разрушена, а потом неожиданно заорал: — Сволочь! Я убью тебя! Есть у тебя хоть малейшее представление о том, что ты наделал?!

— Это уже твоя история, Дельта. Дай мне сперва закончить свою.

— Выкладывай… Эхо!.. Твоя кличка Эхо, да? Ведь Эхо?

Память возвращалась к Уэббу!

— Да, у меня была такая кличка. Ты однажды сказал в Сайгоне, что не стал бы передвигаться по тылам, не будь с тобой «старого Эха». Я был нужен в твоем отряде, потому что мог отличить, когда идет заваруха с каким-нибудь племенем, а когда — с его царьком. У других это не получалось… Но моя кличка тут совсем ни при чем. Да и, понятно же, мистики здесь тоже не было никакой. Просто я прожил десяток годков в колонии и видел, когда цюань[97] лжет.

— Заканчивай рассказ! — приказал Борн.

— Кончилось все тем, что мой подопечный предал меня! — воскликнул патетически д’Анжу, раскрывая театрально ладони. — Как создали в свое время тебя, так же и я создал своего Джейсона Борна. И, подобно тебе, он тоже лишился рассудка: пошел против меня. Мое творение зажило своей жизнью. Какая там Галатея, Дельта! Он превратился в чудовище Франкенштейна, но, в отличие от того, его не терзали угрызения совести. Он вырвался из-под моей власти и стал все решать сам и самостоятельно действовать, не считаясь с моими интересами и преследуя лишь собственные цели. Как только он очухался после операции, которая прошла весьма успешно благодаря мастерству хирурга и моей помощи, которой просто не было цены, к нему вернулись его прежние диктаторские замашки, спесь и склонность к разным вывертам. Он считает меня пустышкой. Так и обращается ко мне: «Эй ты, пустышка!» Я, по его мнению, мелкое, ничтожное существо, которое безжалостно эксплуатирует его. Вот как он думает обо мне, о своем создателе!

— Ты полагаешь, он сам заключает с кем-то контракты?

— Да. И эти контракты чудовищны, противоестественны и необычайно опасны.

— Но я вышел на него через тебя, через твои тайные связи с казино «Кам Пек», где я должен был оставить на пятом игральном столе свой номер телефона в отеле в Макао и свое имя — вымышленное конечно.

— Он не прочь сохранить и такой способ установления контактов с потенциальными клиентами. А почему бы и нет? В сущности, подобная система абсолютно безопасна, тем более что я не представляю для него никакой угрозы. Да и что смог бы я в случае чего предпринять? Отправиться к властям и сказать: «Обратите внимание, джентльмены, этот парень, за которого я в ответе, требует, чтобы я и впредь пользовался разработанной мною системой связи с возможными клиентами, с тем чтобы он мог получать свои денежки за совершаемые им заказные убийства»? Он даже непосредственно обращается к моему связному.

— Не к «чжунгожэню» ли с ловкими руками и проворными ногами?

Д’Анжу посмотрел на Джейсона.

— Так вот каким образом ты оказался здесь! Дельта не забыл своих приемов, n’est-ce pas?[98] А человек-то этот жив?

— Не только жив, но и стал на десять тысяч долларов богаче.

— Он — жадная до денег свинья. Но не мне его осуждать. Я сам то и дело прибегаю к его услугам. Вот и в этот раз я заплатил ему пятьсот долларов, чтобы он передал «чаду моему возлюбленному» приглашение явиться сюда.

— Где ты смог бы спокойно его прикончить? А с чего ты взял, что он непременно явится?

— Об этом мне говорили и интуиция ветерана из отряда «Медуза», и доскональная осведомленность об установленных им весьма необычных связях, очень выгодных для него в денежном отношении и в то же время чреватых глубокими политическими потрясениями. Действия моего «питомца» могли бы спровоцировать войну в Гонконге и парализовать экономику всей колонии.

— Мне уже доводилось слышать рассуждения на эту тему, — сказал Джейсон, вспомнив слова Мак-Эллистера, произнесенные им ранним вечером в штате Мэн, — но я все-таки не очень верю в то, что такое возможно. Когда убийцы уничтожают друг друга, они же, как правило, сами и проигрывают. Стоит только им начать сметать друг друга, как тут же полиции просто отбоя нет от осведомителей из лиц, которые, решив вдруг, что и их черед недалек, вылезают из разных щелей в надежде доносами отвратить свою гибель.

— Если жертвами бандитских разборок становится обычная в подобных случаях публика, то ты, несомненно, прав. Но когда в игру включают видную политическую фигуру, представляющую многочисленную и к тому же агрессивно настроенную нацию, дело принимает иной оборот.

Борн выразительно взглянул на Д’Анжу.

— Ты имеешь в виду Китай? — спросил он тихо.

Француз кивнул:

— В Тим-Ша-Цуи было убито пять человек…

— Я знаю.

— Четыре трупа не стоят упоминания, а вот пятый — это да! Подумать только, сам вице-премьер Китайской Народной Республики!

— Боже мой! — Джейсон нахмурился, вновь вспомнив пресловутый автомобиль с тонированными стеклами и с наемным убийцей в нем. Машину из автопарка правительственного аппарата Китая.

— Мои осведомители донесли мне, что между губернатором[99] и Пекином в последнее время велись интенсивные переговоры. В итоге прагматизм и здравый смысл одержали победу. Но это на сей раз. Зададимся же в связи со всем этим вопросом: что делал вице-премьер в Коулуне? Была ли эта августейшая особа из Центрального Комитета типичным продажным чиновником, падким до взяток, или за этим скрывалось что-то другое? Как я сказал, на сей раз все обошлось, а что будет потом, нам неизвестно. Так что, Дельта, мое детище нужно убрать еще до того, как он заключит новый контракт, который может всех нас кинуть в бездну.

— Прости, Эхо, но убивать его нельзя. Его нужно взять живым и передать кое-кому из рук в руки.

— Так это и есть твоя история? — спросил д’Анжу.

— Лишь часть ее.

— Расскажи же, в чем дело?

— Скажу тебе только то, что тебе действительно следует знать. Мою жену похитили и переправили в Гонконг. Чтобы освободить ее, — а я освобожу ее непременно, в противном же случае сдеру шкуру со всех без исключения сукиных сынов из твоей шайки, — мне нужно доставить в Гонконг твое ублюдочное создание. Теперь я ближе к нему еще на один шаг, поскольку ты станешь помогать мне, по-настоящему помогать. Попробуй только…

— Угрозы излишни, — перебил Борна бывший боец «Медузы». — Я и так знаю, на что ты способен, не раз видел тебя в деле. Он тебе нужен по одной причине, мне — по другой. А в итоге у нас одна на двоих боевая задача.

Глава 17

Кэтрин Стейплс настойчиво уговаривала своего сотрапезника подлить себе крепкого мартини, свой же бокал наполнять не давала под предлогом, что в нем и так достаточно вина.

— Я тоже еще не допил, — слабо возражал, застенчиво улыбаясь, тридцатидвухлетний американский атташе, вместе с которым она решила отобедать сегодня в ресторане. Отбросив назад со лба свои темные волосы, он добавил смущенно: — От мартини я не делаюсь умнее… Простите, но я никак не могу забыть, что вы видели те фотографии… чтоб их черт побрал!.. Хотя и сознаю, что вы тогда спасли мою карьеру, а возможно, и мою жизнь.

— Я их никому, кроме инспектора Бэллентайна, не показывала.

— Но их видели вы, и это заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Я же вам в матери гожусь.

— Я верю, что вы не причините мне зла. Но смотрю я вот на вас и сгораю от стыда: чтобы вляпаться в такую грязь!

— Мой бывший муж, — вне зависимости от того, как сложились наши с ним отношения, — резонно заметил как-то, что, когда мужчина и женщина остаются наедине, ни о какой грязи и непристойности не может идти и речи. Подозреваю, у него были какие-то личные основания для такого заявления, но и я пришла потом к такому же выводу. Чего там, Джон, выбросьте свои фотографии из головы! Так, как сделала это я.

— Постараюсь, насколько это возможно. — Они подозвали официанта и попросили принести еще выпивки. — После того, как вы позвонили мне вчера днем, я был сам не свой. Решил, что все обнаружилось. За эти двадцать четыре часа я окончательно поставил на себе крест.

— Вас самым коварным образом до такой степени напичкали черт знает чем, что вы полностью утратили самоконтроль. Но, к своему сожалению, я вынуждена все же заметить, что это не снимает с вас вины.

— Если вы так считаете, значит, мне не на что больше надеяться.

— Пожалуй, я немножко забылась. Извините за излишнюю жестокость.

— Что вы, я вовсе не в обиде на вас! Вы замечательная женщина, Кэтрин!

— Просто я делаю скидку на вашу молодость.

— Постараюсь не злоупотреблять этим.

— Как насчет пятой порции мартини?

— У меня это только вторая.

— Я решила лишь подбодрить вас. Немного лести никому не повредит.

Они заулыбались. Официант вернулся с выпивкой для Джона Нельсона. Тот поблагодарил его и повернулся к Стейплс:

— Ваша лесть приятна, но мало что значит: она не откроет мне дороги в дорогие рестораны. Не того полета я птица.

— Мне тоже это не по средствам, а вот Оттаве — нет. Вы считаетесь у нас весьма важной персоной. Как оно и есть на самом деле.

— Очень приятно, такого я еще ни от кого не слышал. У меня здесь неплохая работенка, потому что я владею китайским. Смею надеяться, что и среди всех этих салаг из «Лиги плюща»[100] парень, с отличием закончивший колледж в Верхней Айове, должен иметь кое-какой вес.

— У вас он безусловно есть, Джонни. Сотрудники нашего консульства буквально обожают вас. В нашем своеобразном «посольстве» о вас очень высокого мнения, и это вполне справедливо.

— Если так, то это исключительно благодаря вам и мистеру Бэллентайну, только вам двоим. — Нельсон сделал паузу, чтобы глотнуть мартини, и посмотрел на Стейплс поверх оправы своих очков. Потом, отставив рюмку, запричитал: — Что случилось, Кэтрин? Почему вы уделяете мне столько внимания?

— Потому что я нуждаюсь в вашей помощи.

— Вы можете полностью рассчитывать на меня. Я сделаю для вас все, что только в моих силах.

— Сбавьте обороты, Джонни. Все столь непросто, что я и сама могу запутаться.

— Если я и готов за кого-то сложить голову, так только за вас. Отбросив в сторону незначительные разногласия по мелким вопросам, можно смело сказать: наши страны все-таки добрые соседи и в основе своей мало чем отличаются одна от другой. Короче, мы по одну сторону баррикады. Так в чем же дело? Чем бы я смог быть вам полезен?

— Знаете вы ли Мари Сен-Жак… Уэбб? — произнесла Кэтрин, внимательно глядя в лицо атташе.

Нельсон заморгал, безуспешно напрягая память.

— Нет, не знаю, — пробормотал он. — Это имя мне ни о чем не говорит.

— Ну что ж! А как насчет Раймонда Хевиленда?

— О, это тот еще деятель! — Атташе широко распахнул глаза и вскинул голову. — Все носятся с ним как с писаной торбой. Он не только не пришел в наше консульство, но даже не позвонил нашему шефу, который размечтался сняться вместе с ним для газет. Это своего рода фокусник в своей области. Вроде бы всегда ни при чем, ходит вокруг да около, а потом оказывается, что опять выкинул какой-то хитрый трюк.

— В таком случае для вас не секрет, что за долгие годы своей службы ваш посол-аристократ не ограничивался дипломатией как таковой.

— Хотя никто никогда об этом не скажет вслух, но только его столь широко разрекламированную позицию невмешательства во что бы то ни было принимают на веру лишь простачки.

— А вы молодчина, Джонни!

— Просто я наблюдателен. И на своей работе не только просиживаю штаны. Но какая связь между этими именами, одно из которых мне хорошо известно, в то время как другое я слышу впервые?

— Точно я этого не знаю, но думаю, что они все же как-то связаны между собой. У вас нет каких-нибудь соображений, почему здесь болтается Хевиленд? Может, до вас дошли какие-то слухи?

— Представления не имею, зачем он приехал, но одно могу сказать определенно: в отеле вам его не застать.

— Да уж, богатеньких дружков ему не занимать.

— Это точно, но вряд ли он остановился у кого-то из них.

— О?..

— Наше консульство, не придавая это излишней огласке, сняло особняк на пике Виктория. С Гавайев для охраны этого здания прилетел целый отряд морских пехотинцев. Но все это держалось в строгом секрете, и мало кто из работников консульства знал о том, что творится там, пока пару дней назад не случилось одно происшествие. Двое морских пехотинцев зашли пообедать в один из ресторанчиков в Ванхае, и один из этих парней попытался рассчитаться чеком какого-то гонконгского банка. Ну, вы знаете эти чеки и как их здесь любят… Управляющий устроил хороший скандал капралу. Но мальчик заявил, что ни ему, ни его приятелю некогда было заниматься обменом чеков на наличные и что, мол, чек и сам по себе хорош. И почему бы управляющему не позвонить в консульство и не переговорить с военным атташе?

— Бедняга капрал, его так обидели! — бросила Стейплс.

— Зато консульство не так-то просто обидеть, — заметил Нельсон. — Морячки прибыли ненадолго, и наши всезнайки из службы безопасности с паранойей в последней стадии в вопросах секретности даже не удосужились внести бойцов из переброшенного сюда с Гавайев отряда в список личного состава охранного подразделения на пике Виктория. Управляющий рассказывал потом, что капрал предъявил ему свое удостоверение личности, стараясь при этом выглядеть пай-мальчиком, и дело в тот раз решилось миром.

— Да, управляющий поступил вполне разумно. Но все могло бы кончиться куда печальнее, вздумай капрал лезть на стенку. Как-никак, а нашего морячка обидели.

— Но он и полез на стенку. Правда, наутро, в консульстве. Всех там поставил на уши. Орал, как базарная баба, так что даже я в своем кабинете — самом дальнем, за приемной, — слышал его. Какого, мол, черта лопухи эти штатские пытаются решать Что-то за них на этой горе, где они торчат уже неделю, если до сих пор не удосужились даже зарегистрировать их. Да, скажу я вам, во гневе своем это был еще тот морской пехотинец!

— И у всего консульства сразу же глаза открылись на этот «строго законспирированный» особняк в колонии?

— Это ваши слова, Кэтрин, не мои! Однако поделюсь с вами кое-чем. Все наши сотрудники получили приказ, что и как им говорить в связи с этим, причем появился он на наших столах буквально через час после того, как убрался капрал, проведя предварительно двадцать минут с нашими повергнутыми в замешательство пинкертонами.

— И вам велели говорить совсем не то, что вы знали?

— Оставляю ваш вопрос без комментариев, — ответил Нельсон. — Нам было предписано разъяснять в случае необходимости любопытным, будто особняк на пике Виктория снят в аренду для удобного и безопасного проживания там высокопоставленных официальных лиц и американских бизнесменов, наведывающихся по своим делам в эти места.

— Муть какая-то. Особенно последнее. С каких это пор рядовые налогоплательщики должны опустошать свои кошельки за такие удобства для «Дженерал моторс» и тому подобных компаний?

— Вашингтон в соответствии с нашей политикой открытых дверей и соблюдения интересов Китайской Народной Республики всячески поощряет развитие торговли с Гонконгом, так что одно с другим вполне соотносится. Мы пытаемся продать что-то подешевле, по сходным ценам. Хотя здесь и без нас полно таких, нам хотелось бы завоевать этот огромный рынок в какие-то два дня.

— Говорите как по писаному.

— И снова оставляю ваше замечание без комментариев. Я рассказал вам, что должен был рассказать в соответствии с полученными нами инструкциями, если бы вы задали соответствующий вопрос, который, надеюсь, вы и в самом деле мне задали.

— Конечно задала! У меня есть друзья на пике Виктория, и они подумывают, не собираются ли их соседи, то есть вы, врасти там корнями, судя по поведению таких вот капралов. — Стейплс пригубила мартини и затем, ставя рюмку на стол, поинтересовалась: — А Хевиленд уже там?

— Почти наверняка.

— Почти?

— Наша сотрудница из службы информации, — ее кабинет рядом с моим, — захотела вытянуть из нашего генерального консула соответствующие «дорожные» на поездку к Хевиленду. Когда она попыталась выяснить, в какой гостинице он остановился, ей было сказано, что в отелях его нечего искать, а на ее вопрос, где же он тогда, ответ был — как и следовало ожидать. «Это нас не касается. Все, что требуется от нас, — это ждать его звонка, если только он вообще позвонит», — отрезал шеф. Она поплакалась мне в жилетку, но указание ей было дано вполне определенное: никто не должен знать его местопребывания.

— Он уже на пике, — сделала вывод Стейплс. — Это по его распоряжению арендовали этот особняк, тут же превращенный в секретный объект, и это он разработал план операции, за ходом которой и следит оттуда.

— И в эту операцию вовлечена каким-то образом эта Мари Сен… Как там ее?.. Уэбб?

— Сен-Жак. Вы совершенно правы.

— Не расскажете ли мне поподробнее об этом?

— Исходя из ваших и своих интересов, я не хотела бы ни о чем рассказывать вам сейчас. Если я права и кто-нибудь пронюхает, что именно от вас я получила соответствующую информацию, то вы можете скорехонько оказаться под Рейкьявиком, и притом без теплого свитера.

— Но вы же сказали мне, что не знаете еще, связано ли как-то появление Хевиленда с этой Уэбб ли нет.

— Я сказала лишь, что точно этого не знаю, однако думаю, что какая-то связь все же существует. Мне известна только часть правды, да и то во фрагментах, так что я могу и ошибиться. — Кэтрин отхлебнула виски, а затем продолжила: — Послушайте, Джонни, лишь вы в состоянии мне помочь, но если откажетесь, я не обижусь: вас тоже можно понять. Мне необходимо знать, имеет ли приезд сюда Хевиленда какое-то отношение к человеку по имени Дэвид Уэбб или к его жене, Мари Сен-Жак. До замужества она работала экономистом в Оттаве.

— Она канадка?

— Да. Позвольте мне объяснить вам, почему я прошу вас помочь мне, но при этом не делюсь с вами всем тем, что знаю сама. Все дело в том, что я боюсь накликать на вас беду. Если между приездом Хевиленда и супругами Уэбб действительно существует какая-то связь, то я пойду одним путем, если же нет, то мне придется сделать поворот на сто восемьдесят градусов и действовать совсем по-иному. В последнем случае я могу предать дело огласке: обратиться в газеты, на радио и телевидение — куда угодно, лишь бы только зазвенели колокола, и Мари вновь обрела своего мужа.

— Ага, значит, он оказался в более сложном положении, а где находится она, о том известно только вам, — заметил атташе.

— Я же говорила, что вы больно прыткий.

— А что, если мы имеем дело с первым вариантом и, как вы предполагаете, Хевиленд заявился сюда неспроста? Как вы поступите в таком случае?

— Следуя вашему же примеру, оставляю ваш вопрос без комментариев. Если бы я вам ответила, вы бы узнали больше, чем следует.

— Понимаю, хотя, позвольте мне сказать, это и весьма обидно… Подождите, подождите, попытаюсь-ка придумать что-нибудь. — Нельсон поднял рюмку и тут же, так и не сделав глотка, поставил ее на место. — А как насчет телефонного звонка мне в консульство?

— Что вы имеете в виду?

— Представим себе, что мне неожиданно позвонила какая-то канадка. Она вне себя от горя, пытаясь выяснить, не известно ли нам что-нибудь о ее пропавшем муже-американце.

— Но с какой стати она стала бы вдруг звонить вам? Эта женщина достаточно долго вращалась в официальных кругах и в случае нужды связалась бы непосредственно с генеральным консулом.

— А его, скажем так, не оказалось на месте, и ей поневоле пришлось обратиться ко мне.

— Не хочу вас огорчать, Джонни, но ваш номер не пройдет.

— Да, вы правы. Любой, проверив коммутатор, может обнаружить, что мне вообще никто не звонил.

Стейплс нахмурилась, затем подалась вперед.

— И все-таки кое-что придумать можно, если уж вы готовы вступить на путь лжи. Главное — соблюсти правдоподобие. Вы скажете, как якобы все было, и никто не сможет опровергнуть ваших слов.

— Так что же вы надумали?

— Допустим, какая-то женщина остановила вас на Гарден-роуд после того, как вы вышли из консульства. Она рассказала вам кое-что — совсем немного, но достаточно, чтобы встревожить вас, но сесть к вам в машину наотрез отказалась, так как боялась всего. Она, буквально обезумев от обрушившегося на нее несчастья, искала своего пропавшего мужа-американца. Вы можете даже описать ее внешность.

— Слушаю вас, — откликнулся Нельсон.

Сидя перед столом государственного советника, Лин Вензу читал внимательно слушавшему его Мак-Эллистеру заметки из своего блокнота, сопровождая их по ходу дела комментарием:

— Хотя представленные нам описания ее внешности не во всем совпадают, различия столь несущественны, что ими вполне можно и пренебречь. Собранные сзади под шляпой волосы, отсутствие косметики, легкие туфли без каблуков, чтобы казаться ниже ростом, но не намного, — вот то, что мы имеем на сегодняшний день.

— И она, несмотря на все старания, так и не смогла найти в справочнике имя своего пресловутого брата.

— Троюродного брата по линии матери. Довольно дальний родственник, однако само по себе это не могло вызвать к ней недоверия. По словам секретарши, дежурившей в приемной, она, возможно, даже была подшофе. При ней имелась еще «фирменная» сумочка — столь грубая подделка, что секретарша не пошла бы с такой и в лес. Посетительница произвела на нее впечатление милой, но простоватой женщины.

— Она хотела узнать еще чье-то имя, — вставил слово Мак-Эллистер.

— Если ей это удалось, то почему она не пожелала тут же встретиться с этим человеком? Не в ее положении терять время понапрасну.

— Наверное, она решила, что мы оповестили о розыске все соответствующие учреждения, и боялась задерживаться в этом офисе, чтобы не быть узнанной.

— Не думаю, Эдвард, чтобы она действовала исключительно из этих соображений. После всех передряг, через которые ей пришлось пройти, и с ее немалым жизненным опытом она могла бы кого угодно обвести вокруг пальца.

— То-то и оно, что и жизненный опыт, и то немногое, что она знает об этом деле, Лин, подскажут ей, что она ни в чем не может быть уверена. Она должна действовать крайне осторожно, избегая малейшей оплошности. Ей известно — ее муж где-то здесь, и, верьте мне на слово — мне довелось их видеть вместе, — она ни за что не даст его в обиду. Видит Бог, она похитила свыше пяти миллионов долларов только потому, что решила, — и в общем-то вполне справедливо, — что его обманули свои же. В ее понимании он эти деньги отработал, а если точнее, оба они заслужили их. Вашингтон же может катиться ко всем чертям!

— Она действительно похитила эти деньги?

— Хевиленд объяснит вам все поподробнее. Я же скажу только, что так оно и было. А потом она смылась со всей этой суммой. Но кто посмел бы тогда что сказать? Ведь эта бестия и Вашингтон заставила плясать под свою дудку. Разыграла комедию, будто так уж их запугали, бедных, несчастных людей, что дальше ехать некуда.

— Чем больше я о ней узнаю, тем большую симпатию вызывает она у меня.

— Симпатизируйте ей сколько хотите, только прежде найдите ее.

— А что же посол, где он?

— У него обед с верховным комиссаром Канады.

— Он собирается рассказать ему обо всем?

— Нет, просто попросит его сразу же, не откладывая дела в долгий ящик, позвонить из своего кабинета в Лондон. Ну, а уж там сумеют убедить этого канадца делать все, что ни скажет ему Хевиленд. Все уже заранее обговорено.

— Не мытьем, так катаньем, но своего он всегда добьется, не так ли?

— Что верно, то верно. Он единственный в своем роде. Вот-вот должен быть здесь. Запаздывает почему-то, хотя и ненамного. — Внезапно зазвонил телефон. Мак-Эллистер снял трубку: — Да?.. Нет, его здесь нет… Кто?.. Да-да, конечно, я поговорю с ним. — Государственный советник, прикрыв ладонью микрофон, шепнул майору: — Это наш генеральный консул.

— Что-то, по-видимому, стряслось, — протянул Лин, в волнении вставая с кресла.

— Да, мистер Льюис, это Мак-Эллистер. Не сомневаюсь, сэр, мы все отлично понимаем. Консульство всегда помогает нам всем, чем может.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошел Хевиленд.

— На проводе генеральный консул США, господин посол, — пояснил Лин. — Полагаю, он спрашивал вас.

— Сейчас не время бегать к нему на званые обеды!

— Минуточку, мистер Льюис, господин посол только что прибыл… Не сомневаюсь, что вы хотите с ним поговорить. — Мак-Эллистер протянул трубку Хевиленду, который быстренько подошел к столу.

— Да, Джонатан, в чем дело? — Долговязая поджарая фигура посла выпрямилась. Глядя куда-то в сад, раскинувшийся за огромным окном, он молча слушал генерального консула, а затем произнес: — Благодарю, Джонатан, ты сделал все как надо. Никому ни о чем не говори, я сам заберу это отсюда. — Хевиленд положил трубку и взглянул поочередно на Мак-Эллистера и Вензу. — Удача, если только это и впрямь удача, поджидала нас вовсе не там, где мы рассчитывали на нее, а совсем в другом месте: не в канадском, а в американском консульстве.

— Тут что-то не так, — усомнился Мак-Эллистер. — При чем тогда Париж, улица с ее любимыми деревьями, клены и кленовые листья? Подразумевалось же канадское консульство, а не американское.

— И что же, исходя из этого, нам следует теперь игнорировать очевидные факты?

— Конечно нет! Но что же все-таки произошло?

— Нашего атташе по фамилии Нельсон остановила на Гарден-роуд какая-то канадка, пытающаяся отыскать своего мужа-американца. Нельсон обещал ей помочь, предложил сходить с ней в полицию, но она наотрез отказалась, как и зайти к нему в его кабинет.

— Она хоть как-то объяснила подобное поведение? — поинтересовался Лин. — Обратилась за помощью и сама же потом отвергла ее.

— Это так типично для нее! Нельсон запомнил, что она была высокого роста и сильно нервничала. Представившись как Мари Уэбб, она спросила, не разыскивал ли ее муж через консульство. И сказала, что непременно ему позвонит: а вдруг он сможет разузнать что-нибудь для нее.

— Это противоречит тому, что она говорила раньше, — упорствовал Мак-Эллистер. — Миссис Уэбб ясно намекала на что-то, что довелось им обоим пережить в Париже. Ну, а если перевести ее речь на общедоступный язык, то окажется, что она предлагала своему мужу обратиться к официальным представителям ее родины, то есть Канады.

— Откуда у вас такая убежденность? — спросил Хевиленд. — Не подумайте только, что я отвергаю вашу точку зрения, просто мне хотелось бы понять, из чего вы исходите.

— Я и сам точно не знаю. Но чутье подсказывает мне, что здесь, повторяю еще раз, что-то не так. Помимо всего прочего, наш майор обнаружил кое-что интересное: она заходила в канадское консульство.

— О! — Вскинув брови, посол взглянул на сотрудника особого отдела.

— Секретарша в приемной подтвердила это. Все имеющиеся у нас описания внешности этой женщины свидетельствуют о том, что это была она. Не следует забывать, что Мари Уэбб прошла когда-то неплохую выучку у Хамелеона. Она наболтала, будто обещала своей родне повидать своего тро… Бог знает, сколь…юродного братца, фамилию которого умудрилась забыть. Секретарша дала ей справочник консульства, и та перелистала его весь.

— Ну, и нашла там кого-то, — вмешался государственный советник, — затем связалась каким-то образом с тем человеком.

— Вот вам и ответ на вопрос о том, почему она остановила вдруг на Гарден-роуд этого Нельсона, — резюмировал Хевиленд. — Она поняла, что ее супруг так и не смог разобраться, что означает улица с ее любимыми деревьями, и, убедившись, что в канадском консульстве он не появлялся, решила сделать следующий ход — обратиться в американское консульство.

— И назвала свое имя, когда спросила у атташе, не разыскивают ли ее по всему Гонконгу.

— Называться чужим именем в данном случае было бы полнейшей бессмыслицей, — ответил посол.

— Они оба, — не только Мари, но и Дэвид, — владеют французским. Она могла бы в разговоре с ним произнести какое-то слово по-французски, например, «toile».[101] По-английски это значит «уэб».[102]

— Можно было бы не переводить: я тоже знаю французский. Догадываюсь, куда вы клоните.

— Это могло бы при определенных обстоятельствах стать своего рода позывным для ее мужа. Ей следовало бы все же вместо того, чтобы называть свое имя, придумать что-нибудь похитрее.

— Господин посол, — вступил в разговор Лин Вензу, отводя от Мак-Эллистера взгляд, — услышав, как вы говорили генеральному консулу США, чтобы он никому ни о чем не рассказывал, и полностью разделяя теперь ваше стремление хранить все в строжайшей тайне, я пришел к выводу о том, что мистер Льюис не в курсе дела.

— Так оно и есть, майор.

— Почему же тогда он звонил вам? В Гонконге частенько кто-то теряется. Пропажа чьего-то мужа или чьей-то жены — не столь уж редкое явление.

Лицо Хевиленда на мгновение утратило прежнюю уверенность.

— Мы с Джонатаном Льюисом не первый день знаем друг друга, — произнес посол, но голос его прозвучал уже менее властно. — Он бывает иногда bon vivant[103], но простачком — никогда, иначе его бы здесь не держали. И он правильно оценил ситуацию, когда эта женщина остановила его атташе. Льюис хорошо меня знает и сделал для себя кое-какие выводы. — Дипломат повернулся к Мак-Эллистеру, вновь обретая уверенность: — Послушайте, Эдвард, позвоните-ка Льюису еще разок. Пусть он посадит этого Нельсона к телефону, чтобы тот не пропустил звонка от той женщины. Я бы предпочел действовать не столь прямолинейно, но нам некогда терять время. А заодно свяжитесь и с Нельсоном. Порасспросите его обо всем как следует, вытрясите из него все, что он знает, как и то, чего сам толком не понимает. А я послушаю ваш разговор с другого аппарата.

— Значит, вы согласны с тем, что все-таки тут что-то не так? — молвил советник.

— Да, — согласился Хевиленд и посмотрел на Ляна. — Майор заметил неувязочку со звонком Льюиса, а я вот не обратил на это внимания. Я сформулировал причину, по которой Льюис позвонил мне, несколько по-другому, но по существу его насторожило поведение этой женщины. Вопрос не в том, почему мне позвонил Льюис. Главное тут в ином: почему атташе обратился к нему? И чем объяснить тот факт, что эта донельзя встревоженная женщина, разыскивая своего мужа, не обратилась непосредственно ни в полицию, ни в консульство? В подобных случаях людям не до капризов и амбиций. Хотя мы-то, конечно, понимаем, что после побега ей не хотелось бы попасться на глаза кому-нибудь из нашей исключительно бдительной службы безопасности. Давайте же, звоните Льюису! А потом поговорите и с Нельсоном.

— Сейчас, сию минуту. Скажите только прежде: поладили вы с верховным комиссаром Канады? Станет он нам помогать?

— На первый вопрос я отвечу отрицательно. Что же касается второго вопроса, то у него попросту нет выбора.

— Не вполне понимаю.

Хевиленд процедил устало и раздраженно:

— Под нажимом Оттавы он, хотя и без особой охоты, предоставит нам список всех, с кем миссис Уэбб имела когда-либо дело. Как бы ему ни претило это, ему предложили все же оказать нам данную услугу. Начнем с того, что он сам четыре года назад участвовал в работе двухдневного семинара, которым руководила она. То же самое, по его мнению, можно сказать примерно о четверти всех сотрудников консульства. Вряд ли их образы запечатлелись в ее памяти, но они конечно же должны ее помнить. Она очень нестандартно проводила занятия. К тому же она канадка, которую некая группа придурков, — представьте только, он произнес это без тени смущения! — вовлекла в по-дурацки организованную тайную операцию, — он именно так и сказал: «по-дурацки организованную»! Причем, заявил генеральный консул, план этой операции, разрабатывался теми же самыми придурками — да-да, это его подлинные слова! — но объяснить суть этой акции они так и не смогли. — Посол приостановился и, слегка улыбнувшись, откашлялся. — В общем, он словно вылил на меня ушат холодной воды. И это еще далеко не все, что он высказал. Такого потрясения я не испытывал со времени кончины моей горячо любимой супруги. И вынужден признать, так мне и надо.

— Но вы объяснили ему, что все делается для ее же пользы? Что мы должны как можно быстрее отыскать ее, пока с ней не приключилась беда?

— У меня возникло сильное подозрение, что наш канадский приятель серьезно усомнился в моих умственных способностях. Звоните Льюису. Бог знает, когда мы получим этот список. Может, наш «дружочек — кленовый листочек» захочет, чтобы нам отправили его непосредственно из Оттавы: до Ванкувера — на паровозике, а через океан — на какой-нибудь тихоходной посудине, идущей в Гонконг, где бумага затеряется где-нибудь на почте. Между тем здесь, у нас под носом, крутится этот странный атташе, который норовит скакнуть через изгородь, когда его об этом не просят.

— Я встречался с Джоном Нельсоном, сэр, — произнес Лин. — Парень он толковый, бойко говорит по-китайски. В консульстве на хорошем счету и со всеми ладит.

— Это далеко не полная его характеристика, майор.

Нельсон повесил трубку. На лбу его выступили капли пота. Он смахнул их тыльной стороной руки, довольный тем, что не ударил в грязь лицом, оказавшись в столь непростой ситуации. Особое удовлетворение он испытывал от сознания того, что не только не отступил под градом вопросов Мак-Эллистера, но и сам пытался переходить в атаку, хотя и довольно тактично.

— Почему вы сочли необходимым обратиться в связи с этим к самому консулу?

— В вашем сегодняшнем звонке содержится и ответ на этот вопрос, мистер Мак-Эллистер. Я ощутил, что происходит нечто из ряда вон выходящее, и подумал, что консул должен об этом знать.

— Но эта женщина отказалась обратиться в полицию и почему-то не пожелала даже зайти к вам в посольство.

— Как я уже заметил, здесь было что-то не то, сэр. Она была взвинчена, перевозбуждена, но головы не потеряла.

— Как это так?

— Она достаточно четко формулировала свои мысли и, не побоюсь сказать, вполне контролировала себя, хотя и производила на первый взгляд впечатление женщины, буквально обезумевшей от безудержного стремления найти выход из создавшегося положения.

— Понимаю.

— Удивлюсь, если это действительно так, сэр. Не имею ни малейшего представления о том, что вам рассказал господин генеральный консул, но я высказал ему кое-какие соображения относительно особняка на пике Виктория, морских пехотинцев и прибытия сюда посла Хевиленда, а потом поделился с ним своим предположением, что было бы совсем неплохо, если бы он позвонил кому-нибудь туда.

— Вы так и сказали ему?

— Да, так и сказал.

— Но почему?

— Я не думаю, мистер Мак-Эллистер, чтобы мои рассуждения на эту тему представляли для вас какой-то интерес. И, кроме того, все это мало касается меня.

— Вы безусловно правы. Я имел лишь в виду… Ну ладно, оставим это. Но помните, мистер Нельсон, нам необходимо во что бы то ни стало найти эту женщину. Я уполномочен сообщить вам, что если вы окажете нам содействие, то это самым положительным образом скажется на вашей карьере.

— Я в любом случае сделаю все, что в моих силах, сэр. Если она выйдет на меня, я постараюсь назначить ей встречу и тотчас позвоню вам. Я уверен, что поступил именно так, как надо, и что правильно сделал, поставив вас обо всем в известность.

— Будем ждать вашего звонка.

Кэтрин у них под прицелом, подумал Нельсон. И сам он достаточно глубоко увяз в этой истории. Настолько глубоко, что было бы полнейшим безрассудством звонить сейчас Стейплс из своего кабинета. Но когда он доберется до нее, то поговорит с ней довольно серьезно. Он доверял Кэтрин, однако, несмотря на те фотографии и все то, что было связано с ними, продаваться не собирается.

Он вышел из-за стола и направился к двери. Неожиданное воспоминание о предстоящем визите к дантисту принесло ему минутное облегчение. Но в коридоре по дороге к приемной мысли его снова вернулись к Кэтрин Стейплс. Она была одной из самых сильных личностей, каких ему когда-либо приходилось встречать, но прошлым вечером во взгляде ее не сквозила прежняя уверенность, в нем было какое-то отчаяние, страх. Кэтрин сама на себя не походила.

— Он истолковал ваши вопросы так, как находил нужным, — констатировал Хевиленд, входя в дверь в сопровождении толстяка Лина Вензу. — Вы согласны со мной, майор?

— Да. И это значит, что он ждал этих вопросов, был к ним готов.

— Отсюда сам собой напрашивается вывод: кто-то его поднакачал.

— Нам не следовало звонить ему, — спокойно произнес Мак-Эллистер, усаживаясь за стол и судорожно массируя пальцами правый висок. — Практически все, что он говорил, имело целью заставить меня выболтать то, что могло бы его заинтересовать.

— И все же мы должны были позвонить ему, — возразил Хевиленд. — Хотя бы только для того, чтобы узнать, как он прореагирует на наш звонок.

— Он у нас уже под наблюдением, я позаботился об этом.

— Вы правильно построили беседу, Эдвард, — заметил Лин. — Не стали углубляться в мотивы, которыми руководствовался он, обращаясь к генеральному консулу. Ведь в противном случае вы бы лишь напугали его.

— Да, в данный момент настораживать его нельзя, — согласился Хевиленд. — Он собирает для кого-то информацию, и мы должны во что бы то ни стало выяснить, кто же этот человек.

— Судя по всему, жена Уэбба разыскала кого-то из своих знакомых и рассказала ему обо всем. — Мак-Эллистер подался вперед и, сжав руки, уперся локтями в стол.

— Выходит, вы были правы, — произнес посол, глядя на государственного советника. — Улица с ее любимыми деревьями, с кленами… Париж… Безусловно, она заранее продумала, что и как станет делать, сообщила о своих планах шифром… Ясно, Нельсон работает на кого-то в канадском консульстве, и этот «кто-то», кем бы он ни был, непосредственно связан с женой Уэбба.

Мак-Эллистер вскинул глаза:

— В таком случае Нельсон или просто дурак, или законченный идиот! Согласно его же собственным словам, он считает, или, во всяком случае, склонен считать, что располагает чрезвычайно щекотливой информацией, касающейся лично человека, бывшего советником при многих президентах. Он, по-видимому, полагает, что если вдруг произойдет утечка данной информации, то тому человеку едва ли удастся отделаться одним лишь увольнением с работы: скорее всего, его упекут в тюрьму за антигосударственную деятельность.

— Нет, он не дурак, смею вас заверить, — проронил Лин.

— Тогда или кто-то на него сильно давит, чтобы заставить нашего атташе действовать вопреки его воле, — думаю, для этой цели вполне подошел бы шантаж, — или ему отстегивают баксы, чтобы он разведал, есть ли какая-нибудь связь между Мари Сен-Жак и этим особняком на пике Виктория. Другие варианты исключаются. — Нахмурившись, Хевиленд уселся в кресло перед столом.

— Дайте мне хоть один денек, — проговорил майор из МИ-6, — и я наверняка что-нибудь разузнаю. Если все пройдет удачно, мы вычислим этого человека из консульства, кем бы он там ни был.

— Нет, — возразил поднаторевший в разного рода тайных операциях дипломат, — постарайтесь провернуть все до восьми вечера. Не знаю, получится ли у вас что-нибудь, но мы не должны упускать ни малейшей возможности предотвратить скандал и прочие ненужные нам представления. Сейчас буквально все поставлено на карту. Дерзайте, Лин! Бога ради, сделайте все, что в ваших силах!

— А что будет после восьми часов, господин посол?

— После восьми, майор, мы заберем этого умника-проныру атташе и займемся им вплотную. Конечно, я предпочел бы не трогать его, лишь вести за ним тайное наблюдение, чтобы не было лишнего шума, но мы не можем медлить: надо как можно быстрее выйти на эту женщину, миссис Уэбб. Это на данный момент — задача номер один. Итак, майор Лин, до восьми часов!

— Сделаю все, что смогу.

— А если вдруг окажется, что мы ошиблись, — продолжил Хевиленд, — и этот Нельсон лишь служит кому-то прикрытием и в действительности ровным счетом ничего не знает, то нам придется все переиграть. Мне наплевать, как вы это сделаете, какие дадите взятки и что кому наплетете. Используйте скрытую фотосъемку, прослушивание телефонных разговоров, всевозможные электронные средства наблюдения, — короче, все, что сумеете задействовать, — для слежки за всеми без исключения сотрудниками канадского консульства. Кто-то из них знает, где Мари. Кто-то ее укрывает.

— Кэтрин, это Джон, — сказал Нельсон в трубку телефона-автомата на Альберт-роуд.

— Как хорошо, что вы догадались позвонить! — обрадовалась Стейплс. — Нелегкий выдался денек. Такой жаркий, что лучше бы посидеть где-нибудь за стаканчиком прохладительного. Как хорошо было бы повидаться с вами после стольких месяцев, чтобы вы мне рассказали о Канберре! Но на один вопрос вы мне должны ответить сейчас. Была я права в том, что говорила вам?

— Мне надо вас видеть, Кэтрин.

— Вы не хотите хотя бы намекнуть?

— Мне надо вас видеть. Вы свободны?

— Через сорок пять минут у меня одна встреча.

— Тогда попозже, часов в пять. В кабачке под названием «Обезьянье дерево». Это в Ванхае, на Глочестер…

— Знаю. Буду там.

Джон Нельсон повесил трубку. Ему ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в свой кабинет. После телефонного разговора с государственным советником Эдвардом Мак-Эллистером он не мог отсутствовать на рабочем месте целых три часа, поскольку это не осталось бы незамеченным. Ему не раз доводилось слышать о Мак-Эллистере. Советник провел в Гонконге семь лет и покинул его незадолго до прибытия туда Нельсона. Почему он вернулся сюда теперь? Почему в засекреченном особняке на пике Виктория неожиданно обосновался посол Хевиленд? И еще: чем так напугана Стейплс? Он был обязан Кэтрин своей карьерой, но порасспросить ее кое о чем все же придется. Он должен принять решение.

Лин Вензу ощущал вдохновение, хотя и чертовски устал. Короткую передышку для размышлений он получил лишь благодаря инспектору Яну Бэллентайну, предпочитавшему как всегда отвечать вопросом на вопрос, по возможности избегая конкретных и тем более категоричных высказываний. Подобная манера вести беседу выводила из равновесия любого, поскольку никто не знал определенно, известно ли что-либо бывшему сотруднику Скотленд-Ярда о предмете разговора или он был совершенно несведущ в нем. Примерно в таком положении оказался и Лин, с которым инспектор решил обсудить все, что было связано как-то с американским атташе Джоном Нельсоном.

— Я не раз встречался с этим парнем, — молвил инспектор. — Блестящий ум! Свободно говорит на вашем языке. Вы знали об этом?

— На моем языке, инспектор?

— Да. Мало кто из нас владел им даже во время опиумных войн.[104] Любопытный период истории, не так ли, майор?

— Простите, но при чем тут опиумные войны? Мы же говорим сейчас об атташе Джоне Нельсоне.

— И что, здесь прослеживается какая-то связь?

— С чем, инспектор?

— С опиумными войнами.

— Если бы она прослеживалась, нашему атташе было бы сейчас полтораста лет. По документам же ему всего-навсего тридцать два.

— Неужели? Такой молоденький?

Впрочем, Бэллентайн довольно часто делал паузы, чем несказанно облегчал положение Лина. Если эта старая ищейка и знала что-то, то не собиралась ставить о том в известность своего собеседника. Все без исключения, начиная с полицейских Гонконга и Коулуна и кончая «специалистами», поставлявшими американскому консульству платную информацию, отзывались о Нельсоне с самой лучшей стороны, как того и заслуживал человек, не нарушающий принятых в этом краю этических норм. Если и можно было бы в чем-то его упрекнуть, так только в Некоторой неразборчивости в интимных связях. Но поскольку он был гетеросексуалом и к тому же не состоял в браке, ничего страшного в этом не было. Один из «специалистов» докладывал Лину, что он слышал, будто бы врачи рекомендовали Нельсону регулярно проходить медицинский осмотр. Но и в этом нет ничего криминального: атташе просто баловался наркотиками. Как говорится, хотите сделать ему добро — угостите его обедом.

Зазвонил телефон. Лин схватил трубку.

— Да?

— Мой подопечный вышел на Пик-Трэм и взял такси до Ванхая. Сейчас он в кафе «Обезьянье дерево». Веду за ним наблюдение.

— Может, прислать вам подмогу? — спросил майор. — Ведь в этом кафе всегда полно народу. И скажите, он там один?

— Пока — да, но столик он заказал на двоих.

— Постараюсь как можно быстрее подъехать к вам. Если вам придется уйти оттуда, я свяжусь с вами по радио. У вас машина под номером семь, не так ли?

— Точно так, сэр… Подождите, к его столу направляется какая-то женщина… Он встает.

— Вам хорошо ее видно?

— Нет. Здесь слишком темно.

— Заплатите официанту, пусть он помедлит с их обслуживанием. Но не очень, чтобы это не бросилось в глаза. Я же возьму нашу санитарную машину с сиреной. Оставлю ее за квартал от кафе.

— Кэтрин, я никогда не забуду, что вы сделали для меня, и хотел бы вам всячески помочь, но для этого я должен знать больше того, что вы рассказали мне.

— Скажите лучше, удалось ли вам узнать, связан как-то приезд сюда Хевиленда с Мари Сен-Жак или нет?

— Я не хотел бы, — да и не могу, — утверждать такое, поскольку с Хевилендом не разговаривал. Но мне довелось поговорить кое с кем еще — с человеком, о котором я много наслышан и который расположился в особняке на пике Виктория в качестве мозгового центра. Так вот, его голос звучал столь же встревоженно, как и ваш вчера вечером.

— Неужели я произвела на вас такое впечатление? — удивилась Стейплс, теребя свои кое-где посеребренные волосы. — Сама-то я этого не осознавала.

— Вы не высказывали вслух своей тревоги и вообще внешне ничем не выдавали своих чувств. Но голос ваш звучал точь-в-точь как мой, когда вы передали мне те фотографии. Поверьте, я это сразу заметил.

— Джонни, послушайте меня. По-видимому, мы имеем дело с тем, с чем никогда раньше не сталкивались и что скрыто от нас туманом. Мы, и в частности я, просто не обладаем информацией, позволяющей принять соответствующее решение.

— И все же я должен принять решение, Кэтрин. — Нельсон оглянулся в поисках официанта. — Где эта проклятая выпивка?

— Я лично не умираю от жажды, смогу и подождать.

— Зато я умираю. Я всем вам обязан, испытываю по отношению к вам чувство глубокой симпатии и убежден, что вы никогда не используете против меня те мерзкие фотографии…

— Я же все их вам отдала, а негативы мы вместе сожгли.

— Тем более я у вас в долгу, разве вы не видите? Господи, этот мальчик… Ему было двенадцать лет?

— Вы же этого не знали. Вас накачали наркотиками.

— Моей карьере пришел конец. Не быть мне государственным секретарем, разве что вытяну на секретаря по детскому порно… Ах, будь что будет! Пропади все пропадом!

— Вам больше ничто не угрожает, не стоит так драматизировать. Скажите же, прослеживается какая-либо связь между появлением здесь Хевиленда и Мари Сен-Жак? По-моему, в ваших силах ответить на мой вопрос. Или это так трудно? Если бы вы сказали мне то, что меня интересует, то я бы знала, что мне делать.

— Если я скажу вам это, то должен буду доложить о нашем разговоре Хевиленду.

— Хорошо, но только не сразу, дайте мне хоть час.

— Зачем?

— А затем, что в моем сейфе в консульстве осталось еще несколько фотографий, — солгала Кэтрин Стейплс.

Нельсон ошеломленно откинулся назад в своем кресле:

— О Боже! Не могу в такое поверить!

— Постарайтесь понять, Джонни. Наши работодатели или, если вам так угодно, наши страны вовлекли лично нас в своих собственных интересах в довольно опасные игры. Мари была и остается моей подругой, но ее жизнь ничего не значит для этих самонадеянных стратегов тайных операций, ничего не дающих ни ей, ни ее мужу. Эти самодуры уже использовали когда-то их обоих, а потом их же пытались убить! Позвольте мне поделиться с вами кое-чем, Джонни. У меня вызывают глубокое отвращение так называемые консульские операции, которые проводят ваши Центральное разведывательное управление и Государственный департамент. Сказать, что стоящие за всем этим люди — ублюдки, значит ничего не сказать. Они не просто ублюдки, а тупоголовые выродки! И коль уж я чувствую, что операция, в которую вновь втянуты два человека, и так перенесшие столько горя, будет продолжаться, к тому же во всевозрастающих масштабах, мне ничего не остается иного, кроме как выяснить, что скрывается за всем этим, чтобы действовать затем в нужном, направлении. Хватит им пудрить всем нам мозги! У меня, в отличие от них, есть кое-какой опыт, и я достаточно зла, более того, я просто в ярости, чтобы требовать ответа!

— О Боже!..

Официант подал заказанное спиртное. Стейплс подняла голову, чтобы поблагодарить его, и тут обратила внимание на то, что за ними наблюдает человек, стоящий в коридоре возле телефонной будки среди посетителей кафе. Тотчас отведя глаза, она спросила своего сотрапезника:

— Что же дальше, Джонни? Рассчитывать мне на вас или нет?

— Рассчитывать, — просипел Нельсон, беря рюмку.

— Итак, особняк на пике Виктория?

— Да.

— С кем вы разговаривали? Кто он, тот человек, что расположился в этом здании?

— Мак-Эллистер… Государственный советник Мак-Эллистер.

— Боже милостивый!

В коридоре возникла легкая суматоха. Кэтрин прикрыла ладошкой глаза и слегка повернула голову, чтобы увеличить обзор. Рослый мужчина, только что вошедший в кафе, направился к телефону. В Гонконге это мог быть только Лин Вензу из особого отдела МИ-6. Американцам улыбнулась удача, но она отвернулась от Мари и ее мужа.

— Вы не совершили ничего противозаконного, Джонни, — сказала Стейплс, поднимаясь с кресла. — Мы еще поговорим, а пока я ненадолго отлучусь в дамскую комнату.

— Кэтрин?

— Да?

— Что-то не так?

— Увы, мой дорогой!

Кэтрин прошла мимо Вензу, быстренько отвернувшегося от нее. Войдя в туалет, она переждала несколько секунд и, выйдя затем вместе с двумя другими женщинами, бросилась по коридору на кухню «Обезьяньего дерева». Не говоря ни слова перепуганным официантам и поварам, отыскала выход и выбралась наружу. Пробежав вдоль Глочестер-роуд, повернула налево, не сбавляя ходу. Когда же на ее пути встретилась телефонная будка, бросила в щель автомата монетку и набрала номер.

— Алло?

— Мари, беги из квартиры! Моя машина в гараже Мина, в конце квартала, если идти направо от дома, — найдешь его по вывеске красного цвета. Не теряй ни минуты! Я разыщу тебя. Поторопись же!

Закончив разговор, Кэтрин Стейплс подозвала такси.

— Ее зовут Стейплс. Кэтрин Стейплс! — громко говорил Лин Вензу в трубку телефона в коридоре «Обезьяньего дерева», напрягая слух, чтобы расслышать ответ в окружавшем его гвалте. — Возьмите в консульстве дискету и просмотрите ее на компьютере. Быстрее! Мне нужен ее адрес, и немедленно, будь он проклят! — На скулах майора, пока он слушал, ходили желваки. Выслушав ответ, не заставивший себя долго ждать, Лин отдал новое распоряжение: — Если где-то рядом находится одна из наших машин, прикажите ей по радио двигаться туда. Если нет, отправьте немедленно какую-нибудь другую. — Лин сделал паузу, затем, по получении дополнительной информации, произнес тихо: — Это американка. Как только они обнаружат ее, пусть сразу же сажают в машину. Сейчас нет для нас задачи важней.

— Машина номер пять, ответьте! — повторял в микрофон радист у рации, держа руку на переключателе в правой нижней стороне панели. Комната без единого окна была выкрашена белой краской. Тихо и ровно шумели кондиционеры, еще тише жужжали фильтрующие воздух вентиляторы. У трех стенок располагались стеллажи со сложной аппаратурой, на белых, без единого пятнышка столах стояли лучшие японские компьютеры. Комната блистала стерильной чистотой, во всем чувствовалась надежность. Могло показаться, что это лаборатория электронного оборудования в каком-нибудь престижном медицинском центре, но в действительности дело обстояло вовсе не так. Это был совсем другой центр. Гонконгский центр связи особого отдела английской разведки МИ-6.

— Машина номер пять отвечает! — послышался грудной голос из динамика. — Я принял ваш сигнал, но был в тайском квартале. Мы оказали правы: наркотики.

— Выбирайтесь оттуда! — приказал оператор, поворачивая переключатель. Послышался свист и тут же оборвался. Радист продолжил: — Поскольку вы рядом с тайским кварталом, значит, вы ближе всех. Сворачивайте к Арбутнот-роуд и мчите мимо входа в ботанический сад: это кратчайший путь. — Назвав домашний адрес Кэтрин Стейплс, он добавил: — Это американка. Найдите и заберите ее.

— Айя! — просипел агент особого отдела.

Осознавая необходимость сохранять контроль над собой, Мари проявляла незаурядную выдержку и панике не поддавалась. Ситуация выглядела одновременно забавной и очень серьезной. Мари, приняв горячую ванну, разгуливала в халате Кэтрин, ее же собственная одежда, только что выстиранная, висела еще мокрая на спинках кресел на балконе. Казалось таким естественным, таким логичным освежиться и смыть гонконгскую грязь с себя и со своих тряпок. От дешевеньких сандалет у нее на подошвах вздулись волдыри. Один из них она проколола иглой, и оттого ходить ей было особенно трудно. Но ей судьбой уготована не прогулка, а новый побег.

Что же произошло? Кэтрин была несвойственна безапелляционность. В этом отношении она отличалась от Мари, которая была не прочь покомандовать, тем более Дэвидом. Люди, подобные Кэтрин, в определенных условиях избегали категоричности в суждениях, опасаясь оказать моральное давление на человека, попавшего в беду, а подруга Кэтрин, Мари Сен-Жак, как раз и была сейчас человеком, оказавшимся в бедственном положении, хотя ей и было значительно легче, чем бедняге Дэвиду.

«Поторопись же!..» Сколь часто говорил это своей подруге Дэвид в Цюрихе и Париже? Да практически каждый день. И когда сейчас она слышит что-то подобное, ей становится не по себе.

Облачившись в еще не высохшую одежду, сразу же прилипшую влажной тканью к ее телу, Мари прошла в ванную комнату, где отыскалась пара домашних туфель, не так чтобы уж очень удобных, но помягче ее сандалет.

Теперь она могла бежать. Должна была бежать!

А волосы?.. О Боже, ее волосы!

Мари бросилась в ванную, где у Кэтрин была фарфоровая шкатулка с заколками и зажимами, решительно свернула волосы узлом и, вернувшись в крошечную гостиную, схватила свою несуразную шляпу и водрузила ее на голову.

Лифт не появлялся нестерпимо долго, лампочки на панели мигали, показывая, что обе кабины болтались где-то на первом… третьем… седьмом этажах… До девятого им никак не удавалось подняться. Соседи по дому, возвращаясь в свои квартиры или отправляясь по своим вечерним делам; задерживали Мари.

«Избегай по возможности лифтов — это ловушки», — предупреждал ее Джейсон Борн в Цюрихе.

Мари огляделась. Над дверью, ведущей к лестнице, горел огонек, и она, не в силах более ждать, кинулась туда.

Спустившись вниз, она, затаив дыхание, прошмыгнула в небольшой вестибюль, стараясь не привлекать внимания пяти или шести жильцов, одни из которых входили, другие — выходили. Сколько их там находилось точно, она не считала, да и мысли ее были заняты совершенно другим. Бежать! Бежать отсюда! И как можно быстрее!

«Моя машина в гараже Мина, в конце квартала, если идти направо от дома».

Направо? А может, налево?

Оказавшись на улице, Мари растерялась. Куда же ей все-таки идти, направо или налево? Она напрягла свою память. Как ей сказала Кэтрин? Конечно же направо! Туда она и пойдет. Интуиция подсказывала ей со всей определенностью, что решение это удачно во всех отношениях.

«Интуитивное восприятие конкретных реалий довольно точно и объективно отражает окружающую нас действительность, ибо основано на нашем опыте, зафиксированном подсознанием, выполняющим в данном случае функции своеобразного банка данных. И не надо этому удивляться — так уж устроена наша голова», — говорил ей Джейсон Борн — там, в Париже.

Мари бросилась бежать, но пробежала недолго: с ноги соскочила левая туфля, и ей поневоле пришлось остановиться. И в тот же миг автомобиль, промчавшийся со скоростью только что запущенной ракеты мимо входа в ботанический сад, лихо развернулся и, ринувшись по широкой улице прямо на Мари, резко, со скрежетом, затормозил буквально в нескольких шагах от нее. Из машины выскочил человек и кинулся к ней;

Глава 18

Кажется, это конец: ее загнали в угол, ловушка захлопнулась. Не сводя глаз с приближавшегося к ней китайца, Мари негромко взвизгнула — раз, другой, а затем, когда тот вежливо, но крепко ухватил ее за руку, зашлась в истерическом вопле. Она узнала его: это был один из них, из тех чинуш!

Мари звала на помощь во всю силу своих легких и, как и хотела того, привлекла к себе внимание прохожих. Женщины, все без исключения, в ужасе смотрели на нее. Мужчины же вели себя по-разному. Те, что потрусливее, стремились незаметно смыться, остальные вертели головами-в надежде обнаружить поблизости стражей порядка или же голосили истошно:

— Эй, полиция!

— Пожалуйста, миссис! — решительно обратился к Мари азиат, стараясь говорить как можно спокойнее. — Мы не сделаем вам ничего плохого. Позвольте проводить вас к моей машине. Это в интересах вашей же собственной безопасности!

— Помогите! — не унималась Мари, вокруг которой уже толпился народ. — Это вор! Он украл у меня сумочку, мои деньги! А теперь хочет забрать мои драгоценности!

К китайцу подошел, прихрамывая, пожилой англичанин и, занеся над ним тяжелую трость, пригрозил:

— Эй, парень, послушай! Я послал тут одного мальца за полицией, но еще до того, как она прибудет сюда, ей-богу, я тебя и сам проучу!

— Прошу вас, сэр, — тихо, но настойчиво произнес сотрудник особого отдела. — Я лишь исполняю свой служебный долг, действую по указанию властей. Если угодно, покажу вам мое удостоверение личности.

— Подождите, дружище! — крикнул англичанину в годах какой-то мужчина с австралийским акцентом и, прорвавшись сквозь толпу, осторожно отодвинул храбреца в сторону, а трость его отвел от головы китайца. — Вы очень благородно и вообще прекрасно держитесь, но несколько староваты, и посему не стоит так волноваться. На эту шпану найдется и кто помоложе! — Рослый австралиец решительно занял позицию перед азиатом. — Убери-ка свои лапищи от леди, сопляк! На твоем месте я бы не мешкал!

— Прошу вас, сэр, это недоразумение! Леди угрожает опасность, и кое-кто из официальных лиц хотел бы с ней побеседовать.

— Что-то не видно на тебе униформы!

— Позвольте же предъявить вам мое удостоверение личности.

— Вот точно так он говорил и час назад, когда напал на меня на Гарден-роуд! — проникновенно вещала Мари. — Прохожие пытались тогда мне помочь, а он всем вкручивал мозги перед тем, как украсть мою сумочку! Но и после этого он не оставил меня в покое!

Мари понимала, что ее не спасут ни крики, ни вопли. Как была бы кстати сейчас хорошая заварушка! Если и могла она на что-то рассчитывать, так только на счастливый случай. Джейсон учил ее: все, что ни представится возможным, обращать в подобной ситуации себе на пользу.

— Я не повторяю дважды, паря! — заревел австралиец, надвигаясь на противника. — Ну-ка, прочь свои грязные лапы от леди!

— Прошу вас, сэр! Я не могу отпустить ее. Если не верите мне, подождите немного: с минуты на минуту сюда еще прибудут представители власти.

— Ах, прибудут, да? Вы, подонки, привыкли бродить бандами, не так ли? Знай же, гад: когда они появятся здесь, им останется только тебя пожалеть! — Австралиец схватил азиата за плечо и резко рванул влево. Но сотрудник особого отдела в мгновение ока вытянул наподобие кончика ножа носок левого ботинка и вонзил его австралийцу в живот. Бравый самаритянин[105] с другой части света, скрючившись от боли, упал на колени.

— Я снова вынужден просить вас не вмешиваться в это дело, сэр!

— Вот ты так? Ах ты, косоглазый! Сучье отродье! — Разъяренный австралиец вскочил на ноги и, навалившись всем телом на азиата, принялся молотить его изо всех сил кулаками. Толпа подбадривала бойца одобрительными возгласами. Шум на улице стоял невероятный, а затем к этому гаму присоединился вой сирен. Примчавшись на полной скорости, три машины, включая и санитарную, резко развернулись и, взвизгнув тормозами, замерли у кромки тротуара.

Китаец, занятый схваткой с буйным австралийцем, был вынужден выпустить руку Мари, и та, воспользовавшись этим, нырнула в толпу. Выбравшись из людской массы, она бросилась по направлению к вывеске красного цвета, красовавшейся в полуквартале от нее. Туфли с ее ног свалились, вздувшиеся и лопнувшие мозоли и волдыри горели, вызывая саднящую боль в стопах. Но ей было не до этого. Она должна была бежать. Бежать подальше от этого места.

Внезапно сквозь уличный шум пробился рокочущий голос. Мари живо представила себе верзилу китайца, которого все звали майором.

— Миссис Уэбб! Миссис Уэбб, умоляю вас! Остановитесь! Мы не собираемся причинять вам никакого вреда! Мы все расскажем! Ряди Бога, подождите!

Все мне расскажете? Как бы не так! — усмехнулась в душе Мари. Вот она, еще одна ложь!

Когда она этого меньше всего ожидала, навстречу ей хлынула толпа. Что погнало всех этих людей? Что там стряслось?

Людской поток, состоявший в основном из мужчин, рассекаясь на две струи, обтекал ее с обеих сторон и далее снова смыкался. Кажется, она поняла, что происходит! Эта публика просто в ужасе. Возможно, где-то случилась авария, кто-то был изувечен, а то и вовсе отдал Богу душу. Надо бы пойти посмотреть, узнать, что там. Но только издалека.

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой. Сумей же вовремя их распознать, чтобы тут же воспользоваться ими».

Мари повернулась кругом и, пригнувшись как можно ниже, прошмыгнула сквозь скопище. Несясь назад, туда, где ее только что пытались задержать, она то и дело посматривала налево. И увидела его, верзилу майора! Он бежал по ту сторону толпы в противоположном от Мари направлении. Его сопровождал так же, как и он, одетый с иголочки человек, еще один чинуша.

Люди постепенно замедляли шаг, а затем и вовсе останавливались, держась, как и приличествует зевакам в подобных случаях, на безопасном расстоянии от привлекшего их внимание представления. То, что происходило, не могло вызвать восторга у китайцев и прочих поклонников восточных единоборств, осененных загадочным ореолом мистицизма. Гибкий, рослый австралиец, бранясь на чем свет стоит, успешно отбивался от нападавших на него сподвижников майора.

Неожиданно, ко всеобщему изумлению, он поставил на ноги одного из своих противников, которых сам же и раскидал в разные стороны, и громко, словно состязаясь зычностью своего голоса с верзилой майором, воззвал:

— Да уймитесь же, ради Христа, психи ненормальные! Остановитесь вы или нет? Я вижу теперь, что вы не подонки. Нас тут всех просто задурили!

Поскольку зрелище это не представляло для Мари ни малейшего интереса, она быстренько пересекла широкую улицу и затаилась за деревом у входа в ботанический сад, откуда отлично был виден шикарный гараж пресловутого Мина.

Сперва мимо этого здания прошел майор. Не теряя надежды разыскать беглянку, сотрудник особого отдела то и дело посылал своего спутника в пересекавшие Арбутнот-роуд улочки и с нетерпением оглядывался назад, недоумевая, куда запропастились присланные ему на подмогу парни. Однако последнего мог бы и не делать: от них все равно не было никакого проку, в чем сразу же, как только рассеялась толпа, убедилась Мари. Троица, тяжело дыша, стояла прислонившись к санитарной машине, до которой побитой рати великодушно помог добрести австралиец.

А затем к гаражу подъехало такси. Какое-то время из машины никто не выходил, потом появился шофер. Он прошел в распахнутую дверь и обратился к кому-то находившемуся в стеклянной будке, после чего, поклонившись в знак признательности, вернулся к машине и обменялся несколькими короткими фразами со своим пассажиром. Тот, осторожно открыв дверцу, шагнул на обочину, и взору Мари предстала… миссис Стейплс! Она тоже вошла в дверь, — правда, куда решительнее, чем водитель, — и, подойдя к стеклянной будке, завела разговор. Судя по тому, что время от времени Кэтрин покачивала головой, ей приходилось выслушивать вовсе не то, что хотелось бы.

В поле зрения Мари вновь попал Вензу. Майор возвращался назад, явно рассерженный на помощников, которым полагалось быть сейчас при нем. Еще немного — и он подойдет к гаражу и обнаружит там Кэтрин.

— Карлос! — закричала что было мочи Мари, опасаясь за свою подругу и зная, что та все поймет. — Дельта!

Майор, широко раскрыв глаза от удивления, стремительно повернулся.

Мари бросилась в глубь ботанического сада. То, что она выкрикнула, прозвучало как пароль!.. Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином… Каин же должен убить Карлоса… или как там еще изъяснялись из конспиративных соображений в Париже?.. Дэвида опять заставляют поступать вопреки его воли. Это уже не догадка, а вполне достоверный факт! Оно, правительство Соединенных Штатов, снова принуждает ее мужа выступать в той же роди, из-за которой его чуть было не убили, и кто же? Те же, кому довелось участвовать вместе с ним в этой операции. Что они за ублюдки такие, те, кто разрабатывает подобные тайные акции? Или, если взглянуть на то же самое под несколько иным углом, в чем заключается цель, оправдывающая якобы те недостойные средства, к которым прибегают вполне разумные, казалось бы, люди?

Сейчас она как никогда осознавала, сколь важно побыстрее разыскать Дэвида. Разыскать до того, как он приступит к опасному делу, которым положено заниматься другим. Он и так уже слишком многое отдал этим особам, но им все мало, и они, не гнушаясь прибегать к жесточайшим методам воздействия, требуют от него вновь включиться в их неправедную игру. Однако для того, чтобы найти его, ей надо прежде добраться до Кэтрин, находящейся в данный момент ярдах в ста от нее, не больше. Она должна проскользнуть незаметно мимо противника и перейти на ту сторону улицы. Джейсон, подскажи, как мне это сделать?

Завидев майора, ворвавшегося через ворота в ботанический сад, Мари поглубже зарылась в кустарник. Верзила азиат завращал цепкими раскосыми глазами, потом обернулся и подозвал помощника, который, скорее всего, только что вернулся из очередного рейда по одной из пересекавших Арбутнот-роуд улочек. Для того чтобы перейти дорогу, ему несомненно пришлось приложить немало усилий: из-за санитарной и еще двух машин, которые, остановившись напротив входа в сад прямо на проезжей части улицы, по существу блокировали движение, автотранспортные средства перемещались теперь с черепашьей скоростью и значительно более плотным потоком, чем прежде. Поняв, кто повинен в возникновении пробки, майор пришел в ярость.

— Скажите этим придуркам, чтобы убрали свои машины! — закричал он, обращаясь к помощнику. — Пусть подгонят их сюда… Впрочем, нет! Отправьте-ка одного из них на Олбани-роуд, ну, а остальные конечно же чтоб были здесь! Да побыстрее!

С наступлением вечера гуляющих на улице становилось все больше. Мужчины ослабили узлы галстуков, успевших им осточертеть за проведенный в офисах рабочий день. Женщины, спрятав в сумки туфли на высоких каблуках, надели босоножки. Мамаши в сопровождении мужей катили детские коляски. Влюбленные, взявшись за руки, фланировали среди клумб, радовавших взор веселым многоцветием. По саду разносился смех развлекавшихся бесшабашно детей. А майор по-прежнему стоял у ворот, что вызывало у Мари всевозрастающее чувство тревоги.

Санитарная и две другие машины сдвинулись наконец с места. Пробка на улице начала рассасываться.

И тут вдруг — хлоп! — рядом с санитарной каретой какой-то нетерпеливый водитель протаранил двигавшийся впереди автомобиль. Майор не выдержал: авария произошла так близко от вверенной ему техники, что он решил подойти поближе, чтобы узнать, не коснулось ли происшествие его людей.

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой. Сумей же вовремя их распознать, чтобы тут же воспользоваться ими».

Так давай же, не жди!

Выскочив из зарослей, Мари пересекла лужайку и пристроилась к четверке молодых людей, направлявшихся к выходу из сада по посыпанной гравием дорожке. На душе у нее было неспокойно. Она с опаской посматривала направо, туда, где находился верзила китаец, не очень-то надеясь на то, что фортуна ей улыбнется. И страхи ее были не напрасны. Майор, словно движимый каким-то внутренним чувством, бросил взгляд назад и увидел торопливо идущую женщину. Помедлив секунду, еще не зная определенно, та ли это, что нужна ему, он круто повернулся и решительно зашагал к воротам.

Прозвучал сигнал — четыре коротких гудка. Это была Кэтрин. Она замахала рукой Мари из открытого окна маленького японского автомобиля сразу же, как только та выбежала на улицу.

— Садись! — крикнула Стейплс.

— Он меня заметил.

— Быстрее!

Мари вскочила на переднее сиденье. Кэтрин, нажав на газ, вывернула автомобильчик из своего ряда, наполовину въехав на тротуар, потом резко рванула обратно и вклинилась в просвет в набиравшем скорость транспортном потоке. Свернув на боковую улицу, машина промчалась по ней до перекрестка, где висел знак с красной стрелкой, указывавшей направо. Там располагался центральный деловой район города. И Стейплс, не раздумывая, повернула туда.

— Кэтрин, он заметил меня, — повторила Мари.

— Хуже того, он засек машину, — откликнулась Стейплс.

— Зеленая «мицубиси» с двумя парами дверей! — прокричал Вензу в микрофон своей портативной рации. — Номерной знак «AOR… пять-три-пять-ноль»… Возможно, что не ноль, а шестерка… Хотя нет, по-моему, все-таки ноль… Ну, да это не столь уж важно, достаточно первых трех цифр. Пусть эти данные появятся на дисплеях во всех пунктах контроля за дорожным движением. Надо действовать так, как будто было объявлено чрезвычайное положение, и энергично использовать систему телефонной связи. Водителя с пассажиром следует задержать, и чтоб при этом никаких разговоров ни с одной из дамочек. Это дело государственной важности, никаких дополнительных разъяснений по поводу его не будет дано. Приступайте к тому, что вам было сказано, прямо сейчас!

Стейплс подъехала к платному гаражу-стоянке на Айс-Хауз-стрит. Примерно в квартале оттуда была видна только что вспыхнувшая яркими огнями красная вывеска отеля «Мандарин».

— Мы хотели бы взять напрокат машину, — сказала Кэтрин, беря у человека в будке билет. — Я знаю кое-кого из начальства в отеле.

— Вы позволите нам поставить ваш автомобиль на место? Или, может, вы предпочитаете сделать это сами? — спросил, ощерив рот в подобострастной улыбке, дежурный, явно надеясь на первое.

— Лучше уж вы поставьте его, — ответила Стейплс, доставая из сумочки несколько гонконгских долларов. И затем, когда они с Мари вышли на улицу, повернулась к подруге: — Держись справа от меня, поближе к зданиям: там не так светло. А как твои ноги?

— Лучше о них не вспоминать.

— Вот и не будем делать этого, все равно нам некогда ими заниматься. Потерпи, милая.

— Кэтрин, перестань зудеть, как Обри Смит, облаченный в женское платье.

— Как это?

— Да так… Просто я люблю старые фильмы.

Женщины направились к боковому входу в «Мандарин». Мари заметно прихрамывала. Когда они, поднявшись по ступенькам, вошли внутрь, Кэтрин сказала:

— Справа, за киосками, женский туалет.

— Я вижу указатель.

— Побудь там. Я зайду за тобой, как только развяжусь со своими делами.

— А здесь есть аптека?

— Нечего тебе разгуливать. Твое описание наверняка разослано по всем заведениям подобного рода.

— Все это так, но ведь туда могла бы заглянуть и ты, не так ли?

— Что у тебя, месячные, что ли?

— Да нет же, все дело в ногах. Мне нужен вазелин, лосьон для кожи, босоножки… Впрочем, нет, не босоножки… Мягкие стельки, наверное, будут более кстати. И еще перекись водорода.

— Сделаю все, что в моих силах, но помни: самое главное для нас — это время.

— Примерно то же самое было и в прошлом году. Словно все возвращается на круги своя. Ужас просто. Кончится когда-нибудь это, Кэтрин, или будет продолжаться и впредь?

— Я вывернусь наизнанку, чтобы покончить с этим. Ты, дорогая, и подруга моя, и соотечественница. А я очень сердитая женщина!.. Вспомни-ка, много ли таких дамочек встречалось тебе в священных залах ЦРУ или в кабинетах его дублера — осиного гнезда, именуемого отделом консульских операций при Государственном департаменте?

Мари замигала, пытаясь вспомнить.

— Пожалуй, таких там нет, — сказала она в конце концов.

— Ну так пошли они все к чертовой бабушке!

— Правда, в Париже была одна женщина…

— Всегда кто-то где-то есть, дорогая. Отправляйся-ка лучше в дамскую комнату.

— При определенных условиях автомобиль в Гонконге только помеха, — промолвил Вензу, смотря на настенные часы в своем кабинете в местном отделении особого отдела МИ-6. Было 6.34. — Поэтому мы должны исходить из следующего: зная, что ее машину засекли, она, не рискуя связываться с такси, отвезет жену Уэбба в ближайшее место, где та, по ее представлению, могла бы чувствовать себя в относительной безопасности. Решение о восьми часах как о предельном сроке отменяется. Мы приступаем к преследованию обеих женщин. Надо во что бы то ни стало перехватить миссис Уэбб, пока она не успела укрыться в убежище. Ну как, вроде бы все обсудили? Или есть еще что-то?

— Нужно засадить этого австралийца в тюрьму, — предложил щуплый на вид, безукоризненно одетый подчиненный. — Мы понесли весьма ощутимые потери в Городе-крепости, но это ничто по сравнению с тем, что учинил он на глазах прохожих по отношению к нам. Где он сейчас, мы знаем и в любой момент можем его взять.

— На каком основании?

— За неподчинение властям.

— А зачем?

Подчиненный с недовольным видом пожал плечами:

— В порядке наказания за нанесенный нам моральный ущерб, вот и все.

— По-моему, вы только что сами продемонстрировали несостоятельность своей позиции. Умерьте-ка лучше свои амбиции, они неуместны, и давайте не отвлекаться от женщины… От женщин, если уж быть точным.

— Согласен с вами.

— Полиция связалась со всеми гаражами и агентствами по прокату машин и здесь, на острове, и в Коулуне, не так ли?

— Точно так, сэр. Но, должен вам заметить, госпоже Стейплс ничего не стоит запросто позвонить одному из своих канадских приятелей, и тот даст ей свою машину, о чем мы можем и не узнать.

— Мы действуем в тех направлениях, которые считаем наиболее перспективными, а не суемся туда, где практически все равно ничего не сможем сделать. Скажу вам еще одну вещь. Из того, что я знал прежде или узнал в последнее время о сотруднице Международного отдела миссис Стейплс, следует только один вывод: она действует исключительно на свой страх и риск, не имея на то никаких санкций сверху. А посему и не посмеет никого вовлечь в это дело.

— Почему вы так в этом уверены?

Вензу посмотрел на своего подчиненного.

— Это просто мое предположение, — сказал он, тщательно подбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего.

— У ваших предположений неплохая репутация: они всегда подтверждаются.

— Все это — досужие разговоры. Здравый смысл — вот мой союзник. — Зазвонил телефон. Майор схватил трубку: — Да?

— Говорит полицейский пост «Центральный-Четыре», — прогудел мужской голос.

— Мы высоко ценим сотрудничество с вами, «Центральный-Четыре».

— Гараж-стоянка Мина ответил на наш запрос. «Мицубиси» «AOR» обслуживается этим предприятием в соответствии с соглашением, возобновляемым каждый месяц. Машина принадлежит Стейплс… Кэтрин Стейплс, канадке. Автомобиль выехал из гаража около тридцати пяти минут назад.

— Мы весьма признательны вам за столь ценную информацию, «Центральный-Четыре», — произнес Лин. — Большое спасибо! — Он повесил трубку и посмотрел на своего с трудом сдерживающего нетерпение помощника. — Мы располагаем теперь сведениями по трем пунктам. Во-первых, запрос, который мы направили в полицию, действительно был разослан по многим адресам. Во-вторых, по крайней мере один гараж откликнулся на призыв полиции оказать ей содействие. И в-третьих, миссис Стейплс ежемесячно возобновляет соглашение об аренде места для ее машины.

— Начало положено, сэр.

— Всего имеются три крупных и, по-видимому, не менее дюжины мелких агентств по прокату автомобилей, и это не считая отелей, которыми мы займемся отдельно. В гостиницах аккуратно ведется документация, а вот о гаражах, к сожалению, этого не скажешь.

— Ничего страшного, — заявил подчиненный. — Гаражей здесь не более сотни: кто станет строить их в Гонконге, если можно открыть дюжину магазинов и быстренько проворачивать свои делишки? На телефонной станции, находящейся в ведении полиции, работают от двадцати до тридцати операторов. Что им стоит обзвонить все гаражи?

— Дело не в этом, приятель! Мы обязаны в данном случае учитывать психологию работающих в гаражах представителей наемного труда. Род их занятий не очень престижен. Те из них, кто пограмотнее, слишком ленивы или слишком много о себе понимают, чтобы отвечать на запрос, ну а те, кто попроще, избегают сотрудничества с полицией.

— Один гараж все же отозвался.

— Это мог сделать только истинный кантонец. И к тому же звонил не кто-нибудь, а сам хозяин.

— Ты обязан был поставить в известность хозяйку машины! — кричал по-китайски дежурному в будке на Айс-Хауз-стрит парень, занимавшийся размещением машин в гараже.

— Зачем?

— Сколько раз тебе повторять одно и то же? И к тому же я оставил тебе записку…

— То, что ты ходил в школу и пишешь лучше меня, не делает тебя здесь боссом из боссов.

— Ты же совсем не умеешь писать! Скажи прямо, что испугался, как последнее дерьмо! Ты позвал меня, как только услышал по телефону, что нам хотят передать экстренное сообщение из полиции. Вы, неграмотные, всегда избегаете контактов с полицейскими. Речь шла о том самом автомобиле, о зеленом «мицубиси», который я поместил на втором уровне. Раз ты не хочешь звонить в полицию, то поговори хотя бы с хозяйкой.

— Есть вещи, которым не учат в школе. Понял, черт недоделанный?

— Зато нас там учат никогда не идти против полиции, дабы не попасть в беду.

— Ладно, позвоню в полицию… Или, может, будет лучше, если это ты станешь у них героем?

— Обойдусь и без этого.

— Но звонить я буду туда только после того, как две женщины вернутся, и я немного поговорю с той, что за рулем.

— О чем?

— Она думала, что дает мне — точнее нам — два доллара, но на самом деле дала одиннадцать: одна из бумажек оказалась десятидолларовой. Женщина очень нервничала, волновалась, была чем-то напугана. Не смотрела на свои деньги.

— Но ты сказал, что получил от нее лишь два доллара!

— Однако теперь ты знаешь все. Я не мог сказать тебе правды, потому что заботился не только о своих, но и о наших с тобой интересах.

— Как это так?

— Я скажу этой богатой, насмерть перепуганной американке, — она говорила, как американцы, — что мы с тобой, боясь подвести ее, не стали звонить в полицию. Она тут же вознаградит нас щедро, даже очень щедро, так как поймет, что иначе ей не получить свой автомобиль обратно. Ты сможешь наблюдать за мной из гаража, стоя у другого телефона. Когда же денежки будут у нас на руках, я пошлю одного парня за ее автомобилем, но найти его он едва ли сумеет, потому что я этому малому укажу неправильное место. Ты же тем временем позвонишь в полицию. Она тотчас прибудет, и мы исполним наш священный долг, заработав заодно в эту ночь столько денег, как ни за какую другую на этой проклятой работе.

Парень искоса посмотрел на дежурного и тряхнул головой:

— Ты прав. Есть вещи, которым в школе не учат. Но у меня, пожалуй, нет выбора.

— Почему же? Выбор есть, — усмехнулся дежурный, доставая из-за пояса длинный нож. — Ты можешь сказать мне «нет». Правда, в таком случае я отрежу твой болтливый-преболтливый язык.

Кэтрин подошла к столу консьержа в холле отеля «Мандарин». К ее глубокому огорчению, она не увидела никого из знакомых ей служащих гостиницы. Ей срочно требовалась помощь, а в Гонконге она предпочитала иметь дело только с теми, кого знала. Но потом, к своей радости, она заметила парадный костюм главного консьержа. Он стоял в середине холла, пытаясь успокоить взволнованного чем-то постояльца. Кэтрин отошла в сторонку и стала ждать, надеясь поймать взгляд Ли Тэна. Она поддерживала с ним знакомства, посылая ему многочисленных канадцев, когда отыскать удобное пристанище казалось невозможным, и те с ним всегда щедро расплачивались.

— Чем могу быть полезен, миссис? — спросил молодой клерк-китаец, внезапно выросший перед Стейплс.

— Я подожду мистера Тэна, если позволите.

— Мистер Тэн очень занят, миссис. Мистеру Тэну приходится очень трудно. Вы остановились в нашем отеле, миссис?

— Нет, я живу в Гонконге и давно дружу с мистером Тэном. Время от времени я провожу здесь деловые встречи к нашей взаимной выгоде.

— О!.. — Увидев, что Кэтрин не относится к туристской братии, клерк наклонился и зашептал доверительно: — Ли Тэн сегодня вечером попал в весьма затруднительное положение. Вон та леди собирается на бал в официальной резиденции губернатора, но ее гардероб скорее всего отправлен по ошибке в Бангкок. Она, должно быть, думает, что у мистера Тэна под курткой крылья, а под мышками — реактивные двигатели, да?

— Любопытная мысль! Леди только что прилетела сюда, не так ли?

— Да, миссис, вы совершенно правы. У нее огромный багаж. Но она никогда ничего не забывала и теперь готова винить в пропаже чемодана кого угодно. Сначала леди излила гнев на своего супруга, а теперь ее жертвой стал Ли Тэн.

— А где ее муж?

— В баре. Он предложил слетать ближайшим рейсом в Бангкок, но его супруга не оценила столь добрых намерений и еще сильнее рассердилась. Он не выйдет из бара и не поедет к губернатору, а это значит, что утром он проснется довольный сам собой: как-никак, а проявил твердость. В общем, куда ни глянь, везде непорядок… А не смог бы я помочь вам чем-нибудь, пока мистер Тэн выбивается из сил, успокаивая всю эту публику?

— Я хотела бы взять напрокат машину, и как можно быстрее.

— Айя! — воскликнул клерк. — Сейчас семь часов. У агентств по прокату в вечерние часы мало работы, и поэтому большинство из них в это время суток закрыты.

— Но не все же?

— А вас не устроит автомобиль отеля вместе с шофером?

— Устроит. Но только в том случае, если ничего другого нельзя будет придумать. Как вы уже знаете, я не останавливалась в вашем отеле и, честно говоря, сделана не из денег…

— А кто из нас сделан из них? — произнес с загадочным видом клерк. — Не так ли говорится в хорошей христианской книге? Вроде бы я где-то читал это.

— Звучит неплохо, — заметила Стейплс. — Прошу вас, возьмитесь за телефон и уж постарайтесь!

Молодой человек подлез под стойку и вытащил оттуда заключенный в пластиковую папку список агентств по прокату автомобилей. Затем подошел к телефону, стоявшему в нескольких футах справа от него, поднял трубку и начал набирать номер. Кэтрин посмотрел на Ли Тэна. Главный консьерж своей миниатюрной ладонью направлял разгневанную леди к стене, опасаясь, очевидно, как бы она не нарушила покой других постояльцев, которые, устроившись уютно на диванчиках, размещенных в поражающем своей изысканностью холле, мирно переговаривались друг с другом и потягивали коктейли. Он говорил быстро, мягко и, к несказанному удивлению Стейплс, завладел в конце концов вниманием своей собеседницы.

Сколько бы ни были обоснованы претензии этой женщины, размышляла Кэтрин, она — дура. На ней была накидка из шиншиллы, а здешний климат менее всего подходил для столь деликатного меха. Нельзя сказать, чтобы она, сотрудник международного отдела миссис Стейплс, не смогла бы, если бы захотела, иметь что-то подобное, но для этого ей пришлось бы расстаться с работой и попасть в зависимость от Оуэна Стейплса. Этот сукин сын владел сейчас в Торонто по крайней мере четырьмя банками. В целом парень он неплохой, но снова так и не женился, что усиливало ее чувство вины… Это нечестно, Оуэн!.. Как-то раз она столкнулась с ним буквально нос к носу. Это случилось года три назад, когда Кэтрин, вернувшись из Европы, участвовала в работе организованной Англией конференции в Торонто.

Стейплс вспомнилось, как они выпивали в «Мэйфер Клаб» в отеле «Кинг Эдвард», мало чем отличавшемся от отеля «Мандарин».

— Давай же, Оуэн! — воскликнула Кэтрин. — Ты симпатяга и при деньгах… Впрочем, главное тут — твоя внешность. Она привлекательнее твоего кошелька… Да-да, а почему бы и нет?.. Там, где ты проживаешь, найдется не одна тысяча красивых девушек, которые вцепились бы в тебя.

— Одной было достаточно, Кэти. Ты преподала мне хороший урок.

— Не знаю почему, но ты заставляешь меня чувствовать себя… как бы выразиться подоходчивей… немного виноватой, что ли. Я ушла от тебя, Оуэн, не потому, что не любила.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам знаешь.

— Да, по-моему, действительно знаю. — Оуэн засмеялся. — Ты четко сформулировала причины, по которым оставляешь меня, и я, исходя из этого, воспринял твой уход как должное. Скажу откровенно: если бы ты задержалась еще на пять минут, то я, кажется, сам бы выгнал тебя. В тот месяц я совсем было дошел до точки.

— Все-таки ты отродье!

— Вовсе нет, как и ты. У тебя были свои амбиции, свои интересы, а у меня — свои. И это мешало нам ужиться.

— Но это никак не объясняет, почему ты так и не женился на другой.

— Я уже сказал тебе: ты, дорогая, преподала мне хороший урок.

— В чем же состоял он, этот урок? Что люди с амбициями никогда не смогут быть вместе?

— Да, если амбиции принимают крайние формы, как это было у нас. Видишь ли, мне довольно быстро становится скучно с той, у которой нет того, что, по-моему, называют устремленностью или чрезмерным честолюбием. Я не смог бы жить с таким человеком изо дня в день. В общем, с теми, у кого нет честолюбия или амбиций, у меня не очень-то получается, а если и получается что-то, то ненадолго.

— Но как же насчет семьи? Детей?

— У меня их двое, — спокойно сказал Оуэн. — Обоих безмерно обожаю. Их честолюбивые матери чрезвычайно добры ко мне. Даже их новые мужья, люди почтенные, относятся ко мне с полным пониманием. Пока мои дети были еще маленькими, я виделся с ними постоянно. Получается так, что у меня в некотором смысле было три семьи. Все вполне цивилизованно, хотя порой я и ощущаю некоторую неловкость.

— Это ты-то? Образцовый член общества, банкир из банкиров? Человек, о котором говорят, что он принимает душ в диккенсовской ночной рубашке? Церковный святоша?

— Я бросил все это, когда ты ушла. Там же не было ничего серьезного, одна показуха. Такое случается на каждом шагу.

— Оуэн, ты мне никогда об этом не говорил.

— А ты никогда и не спрашивала, Кэти. У тебя были свои амбиции, а у меня — свои. Но я могу сказать о том единственном, чего мне не хватает, если ты захочешь это знать.

— Хочу.

— Я искренне сожалею, что мы с тобой так и не завели ребенка. Судя по тем двоим, которые у меня есть, наше чадо, — он или она, — было бы само очарование.

— Сейчас я расплачусь, черт такой!

— Пожалуйста, не надо. Давай будем честными: ведь ни ты, ни я не жалеем о том, что произошло…

Внезапно воспоминания Кэтрин были прерваны. Клерк оторвался от телефона и с триумфальным видом уперся руками в стойку.

— Вам необычайно повезло, миссис! — закричал он. — Диспетчер агентства «Апекс» на Бонэм-Стрэнд-Ист все еще на месте. У него есть свободный автомобиль, но нет водителя, чтобы пригнать его сюда.

— Я найму такси. Напишите мне адрес. — Стейплс огляделась по сторонам в надежде увидеть аптечный киоск. В холле было многолюдно и разглядеть, где что расположено, не представлялось возможным. Поэтому она решила все же обратиться к клерку: — Где бы я могла купить лосьон для кожи или вазелин? И сандалии или стельки?

— По коридору направо есть газетный киоск, миссис. Там есть много чего из того, что вам нужно. Но могу ли я получить с вас деньги, так как вы должны будете представить диспетчеру квитанцию? Это будет стоить одну тысячу долларов, гонконгских. Лишние деньги будут вам возвращены, а в случае превышения суммы придется доплатить…

— У меня нет с собой таких денег. Если вы не возражаете, я бы воспользовалась кредитной карточкой.

— Так будет даже лучше.

Кэтрин открыла свою сумочку и достала оттуда кредитную карточку.

— Я скоро вернусь, — сказала она и, положив кусочек картона на стойку, двинулась по коридору. По пути она взглянула случайно на Ли Тэна с настырной леди и немного развеселилась, увидев, что разодетая в пух и прах женщина в своих дурацких мехах с признательностью кивает Тэну, указывавшему на ряд сверхдорогих магазинов, к которым можно попасть, поднявшись из холла по лестнице. Ли Тэн был истинным дипломатом. Не вдаваясь в подробности, он объяснил манерной постоялице, что у нее есть возможность и удовлетворить свои потребности, и успокоить нервы, а заодно и ударить заблудшего супруга в его финансовое солнечное сплетение. Это был Гонконг, и она могла купить все самое лучшее и самое роскошное, а за небольшую доплату все будет вовремя готово к балу в резиденции губернатора.

— Кэтрин! — Это имя было произнесено столь резко, что Стейплс похолодела. — Прошу вас, миссис Кэтрин!

Стейплс обернулась. Это был Ли Тэн, освободившийся наконец от цепкой хватки своей глубоко оскорбленной, но теперь смягчившейся клиентки.

— Да, я слушаю вас, — произнесла она и не на шутку встревожилась, взглянув повнимательнее на своего немолодого уже приятеля. Он был явно взволнован, на лысеющем черепе поблескивали капельки пота.

— Я заметил вас всего несколько секунд назад. У меня здесь возникли кое-какие проблемы.

— Я все о них уже знаю.

— У вас они тоже есть, Кэтрин.

— О чем вы это?

Тэн взглянул в сторону стойки. Как ни странно, он смотрел не на молодого человека, который помогал Кэтрин, а на другого клерка, у противоположного конца стойки. Перед ним не было ни одного клиента, и он, не занятый ничем, смотрел на своего товарища, стоявшего чуть дальше.

— Чертовски не везет! — едва слышно проронил Тэн.

— Что вы хотите сказать? — спросила Стейплс.

— Пойдемте вон туда, — предложил консьерж номер один из ночной смены, потянув Кэтрин в сторону, чтобы ее не было видно из-за стойки. Затем залез к себе в карман и вынул оттуда полстранички перфорированной бумаги с компьютерной распечаткой. — Нам прислали сюда… четыре экземпляра. Я сумел перехватить три, но четвертый под стойкой.

Она прочитала: «Чрезвычайная ситуация. Дело государственной важности. Канадка по имени миссис Кэтрин Стейплс может попытаться нанять автомобиль для личного пользования. Ее возраст — пятьдесят семь лет, волосы с проседью, рост средний, фигура стройная. Задерживать исполнение любых заказов и немедленно сообщать о ее появлении на полицейский пост „Центральный-4“».

Вензу, основываясь на своих наблюдениях, сделал правильный вывод, подумала Кэтрин. Несомненно, он считает, что каждый, кто решится сам управлять автомобилем в Гонконге, — или безумец, или имеет на то особые причины. И исходя из этого быстро оповестил об объекте объявленного им розыска все свои опорные пункты.

— Этот молодой человек только что нашел мне автомобиль на Бонэм-Стрэнд-Ист. Он, очевидно, не читал этой бумажки.

— Он отыскал вам машину напрокат в такой час? — изумился Ли Тэн.

— Да. Сейчас он выписывает счет по кредитной карточке. Как вы думаете, он ознакомился с распечаткой?

— Насчет него я спокоен. Он тут стажером и поверит на слово во все, что ни скажу. Зато тот, другой, — не такой. Он зарится на мое место. Подождите здесь. Встаньте где-нибудь незаметно.

Тэн подошел к стойке. Клерк, вертя в руках кредитную карточку, оглядывался вокруг, ища глазами свою клиентку. Ли Тэн взял заполненную им квитанцию и сунул ее в карман.

— Она уже не нужна, — пояснил он. — Миссис передумала. Она встретила в холле друга, и он заберет ее с собой.

— О! Тогда я должен сказать своему напарнику, чтобы он не беспокоился. Поскольку сумма значительно превышает установленный для меня максимальный размер, он обещал помочь мне. Я еще не во всем разбираюсь, и он предложил…

Тэн махнул ему, чтобы он замолчал, и двинулся ко второму клерку, стоявшему у телефона на другом конце стойки.

— Заказ отменен, так что делать больше, ничего не надо. Слишком много сегодня взбалмошных леди. Эта вот, например, нашла другой способ решить проблему.

— Понятно, мистер Тэн, — кивнул подобострастно второй клерк. Потом, набрав быстренько номер, извинился перед кем-то за беспокойство и повесил трубку.

— Тяжелая нынче ночь. — Тэн повел плечами и, повернувшись, прошествовал в обратном направлении. Подойдя к Кэтрин, он вынул бумажник. — Если у вас мало денег, я добавлю. В любом случае кредитной карточкой не пользуйтесь.

— У меня есть деньги и дома, и в банке, но с собой я не ношу помногу. Это одно из моих неписаных правил.

— Причем одно из лучших, — заметил Тэн.

Стейплс взяла деньги из рук своего знакомого-китайца и посмотрела на него внимательно.

— Вам не требуются объяснения? — спросила она.

— Нет, Кэтрин. Что бы ни сообщал «Центральный-Четыре», я знаю, что вы — хороший человек, и даже если это не так и вы уедете отсюда насовсем, а я никогда больше не увижу своих денег, все же у меня останется не одна тысяча гонконгских долларов.

— Насовсем я никуда не уеду, Тэн.

— Но вы и не уйдете пешком. Один из водителей задолжал мне. Сейчас он как раз в гараже, так что есть кому подвезти вас до автомобиля на Бонэм-Стрэнд-Ист. Пойдемте, я сведу вас к нему вниз.

— Я не одна. Мне надо вывезти из Гонконга подругу. Она в дамской комнате.

— Я буду ждать в коридоре. Поспешите.

— Иногда мне кажется, что, когда нас захлестывают проблемы, время идет быстрее, — сказал второй, постарше, клерк более молодому, когда тот вытащил полстранички с компьютерной распечаткой из-под стойки и незаметно сунул ее в карман.

— Если вы правы, то мистеру Тэну должно бы показаться, что он на работе находится не более пятнадцати минут, хотя с тех пор, как мы заступили на дежурство, прошло уже два часа. Он бесподобен, не правда ли?

— Ему помогает лысина на голове. Люди смотрят на него как на мудрого человека, даже если он не может дать им ни одного толкового совета.

— Все-таки у него есть подход к людям. Хотел бы я когда-нибудь стать похожим на него.

— Тогда заведи лысину, — посоветовал второй клерк. — Послушай, мне надо сходить в туалет, пока к нам никто не обращается. Кстати, так, на всякий случай, если понадобится вдруг открытое в вечернее время агентство по прокату автомобилей, то лучше всего обратиться в «Апекс» на Бонэм-Стрэнд-Ист, не так ли?

— Да.

— Умница!

— Я просто просматривал список. Это агентство было где-то в конце.

— Многие из нас бросили бы это занятие, так и не добравшись до данного прокатного пункта. Ты же — выше всяческих похвал.

— Вы слишком добры к недостойному вашего внимания стажеру.

— Я желаю тебе только добра, — вымолвил клерк постарше. — Помни всегда об этом.

Выйдя из-за стойки, он осторожно прошел мимо пальм в кадках и заметил Ли Тэна. Консьерж ночной смены стоял в начале коридора, ведущего направо. Этого было достаточно, чтобы молодой человек сделал вывод: его шеф ждал ту женщину.

Посмотрев по сторонам, клерк с несвойственной ему поспешностью двинулся вверх по лестнице к выстроившимся в ряд киоскам и, поднявшись, торопливо нырнул в первую же лавчонку.

— По делам отеля, — бросил он скучающей продавщице, снял трубку с телефонного аппарата, висевшего на стене позади стеклянной витрины со сверкающими драгоценными камнями, набрал номер и произнес: — Полицейский пост «Центральный-Четыре»? — Затем, после короткой паузы, продолжил: — Ваше указание, сэр, касающееся канадки, миссис Стейплс…

— Вы можете сообщить нам что-то о ней?

— Полагаю, что да, сэр, но в силу некоторых неблагоприятных для меня обстоятельств мне будет довольно сложно рассказать вам обо всем, что я знаю.

— В чем дело? Ведь речь идет о чрезвычайной ситуации, о деле государственной важности!

— Пожалуйста, поймите меня правильно, господин офицер. Я всего лишь мелкий служащий, между тем консьерж из ночной смены скорее всего не помнит о присланном вами предписании. Он очень занятой человек.

— Что вы хотите этим сказать?

— Видите ли, господин офицер… сэр… одна женщина, которая, как удалось мне узнать, спрашивала консьержа, поразительно похожа на ту, чье описание дается в официальном листке-оповещении. Но если бы кому-то вдруг стало известно, что я позвонил вам, мне бы, наверное, не поздоровилось.

— Вам ничто не грозит, не волнуйтесь. Если хотите, можете не называть нам своего имени. Так о чем же вы хотели нам рассказать?

— Дело в том, сэр, что я подслушал… — Осторожными, двусмысленными словами первый помощник консьержа постарался выставить себя в наилучшем свете, а своего начальника Ли Тэна — в наихудшем. Его последние фразы, однако, были краткими и без экивоков: — Это — агентство «Апекс» на Бонэм-Стрэнд-Ист. Я полагаю, что вам следует поспешить, так как она едет сейчас прямо туда.

Транспортный поток в начале вечера был не таким плотным, как в часы пик, но все же достаточно внушительным. Вот почему Кэтрин и Мари, расположившись на заднем сиденье лимузина отеля «Мандарин», тревожно переглянулись, когда водитель, ворвавшись во внезапно возникшее перед ним свободное пространство, повернул свой огромный автомобиль к незанятому отрезку обочины на Бонэм-Стрэнд-Ист. По обеим сторонам улицы не было никаких признаков агентства по прокату машин.

— Почему мы останавливаемся? — резко спросила Стейплс.

— Так велел мистер Тэн, миссис, — ответил шофер, обернувшись. — Я включу противоугонное устройство и запру автомобиль. Никто не потревожит вас, поскольку сигнальные лампочки горят под всеми дверными ручками.

— Это очень удобно, но я хотела бы знать, Почему вы не ведете нас к автомобилю.

— Автомобиль я доставлю сам, миссис.

— Простите, не поняла?

— Я действую в соответствии с распоряжениями мистера Тэна. Он настаивал на том, чтобы я сам забрал машину, и в связи с этим позвонил при мне в гараж «Апекса». Агентство в следующем квартале, миссис. Я скоро вернусь.

Водитель снял шляпу и куртку, положил их на сиденье, включил противоугонное устройство и вышел.

— Что бы это значило? — спросила Мари, положив ногу на ногу и прикладывая бумажные салфетки, которые она взяла в дамской комнате, к подошве правой ноги. — Ты доверяешь этому Тэну?

— Да, — ответила Кэтрин, однако по ее голосу чувствовалось, что она слегка обескуражена. — Откровенно говоря, я не совсем понимаю все это. Он явно человек исключительно осторожный… И в то же время пошел на такой риск. Не знаю, чем это объяснить. Как я тебе говорила уже там, в «Мандарине», в посвященной мне компьютерной распечатке ясно было сказано: «Дело государственной важности». Такие слова в Гонконге мимо ушей не пропускают. Так что же он придумал? И зачем?

— Конечно, я затруднилась бы точно ответить на эти вопросы, — произнесла Мари, — но поделиться с тобой своими наблюдениями могла бы.

— Слушаю тебя.

— Я обратила внимание, как он на тебя смотрит. Не уверена, что ты заметила это.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что он обожает тебя.

— Обожает… меня?

— Это лишь одна из приемлемых в данном случае формулировок. Другие значительно конкретнее.

Стейплс отвернулась и посмотрела в окно.

— Боже мой! — прошептала она.

— Что случилось?

— Там, в «Мандарине», по причинам столь неясным, что они не поддаются анализу, — скажу лишь, что все началось с дурацкой женщины в шиншилловой накидке, — я вспомнила об Оуэне.

— Об Оуэне?

— О моем бывшем муже.

— Об Оуэне Стейплсе? О банкире Оуэне Стейплсе?

— Стейплс — моя фамилия, и он тоже мой парень… Точнее, когда-то был моим парнем. Тогда-то он и взял себе мою фамилию.

— Ты никогда мне не говорила, что была замужем за Оуэном Стейплсом.

— А ты никогда меня об этом не спрашивала, дорогая.

— С тобой, Кэтрин, невозможно разговаривать!

— Понимаю тебя, — качнула головой Кэтрин. — Знаешь, я подумала тогда о том времени, когда Оуэн и я встретились года три назад в Торонто. Мы выпивали в «Мэйфер Клаб», и я узнала о нем такое, во что бы никогда не поверила прежде. Я была искренне рада за него, несмотря на то, что это чудовище своей исповедью чуть не довело меня до истерики.

— Кэтрин, ради всего святого, скажи, какое это имеет отношение к тому, что происходит сейчас?

— Это касается Тэна. Однажды вечером мы вот так же выпивали с ним, но не в «Мандарине», конечно, а в одном кафе на набережной в Коулуне. Он сказал, что для меня это был бы дурной знак, если бы нас с ним увидели здесь, на острове, вместе.

— Почему?

— Именно это я и спросила. Знаешь ли, он защищал меня тогда точно так же, как делает это и теперь. А я, по всей видимости, не так поняла его. Я решила, что он смотрит на меня исключительно как на дополнительный источник дохода. Судя по всему, я относительно него глубоко заблуждалась.

— И из чего же ты это заключила?

— В тот вечер я услышала от него довольно странную вещь. Он сказал, что хотел бы, чтобы мир был устроен по-другому, чтобы не было столь значительного неравенства между людьми, которое многими воспринимается как величайшая несправедливость. Конечно, я сочла эти показавшиеся мне банальными рассуждения за типичное для обывателя стремление поболтать о том, что хорошо и что плохо в нашем государственном механизме, если следовать терминологии… моего бывшего мужа. Но, возможно, за этим скрывалось что-то другое.

Мари тихо засмеялась. Их взгляды встретились.

— Милая, дорогая Кэтрин, да этот человек просто любит тебя!

— О Боже! Только этого мне сейчас не хватает!

Сидя на переднем сиденье второй дежурной машины МИ-6, Вензу напряженно всматривался в двери агентства «Апекс» на Бонэм-Стрэнд-Ист. Все было о’кей: через несколько минут обе женщины окажутся у него в руках. Один из помощников пошел внутрь и предъявил диспетчеру служебное удостоверение. Перепуганный служащий тотчас показал ему вечерние записи заказов. Действительно, у диспетчера имелся заказ на имя миссис Кэтрин Стейплс, но он был аннулирован, а автомобиль, о котором шла речь, был переписан на другое имя — шофера из отеля. И поскольку миссис Кэтрин Стейплс уже не нанимала машину, диспетчер не видел причины звонить на полицейский пост «Центральный-4». Что еще можно было сказать? Только то, что другой не смог бы взять этот автомобиль, раз он зарезервирован за отелем «Мандарин».

Все в порядке, подумал Вензу. Пик Виктория облегченно вздохнет, когда он доберется до сверхсекретного особняка. Майор знал точно, какие слова он произнесет: «Женщины задержаны… Миссис Уэбб снова у нас».

Лин увидел, что на противоположной стороне улицы в дверь агентства вошел мужчина в рубашке с короткими рукавами. Он явно чувствовал себя не вполне уверенно, и в этом было что-то не то… Внезапно вдали появилось такси. Майор быстро наклонился вперед, сразу же позабыв о том мужчине.

— Внимание, парни! — проговорил он в микрофон автомобильного радиопередатчика. — Мы должны действовать как можно быстрее и незаметнее. Нельзя допускать повторения лого, что произошло на Арбутнот-роуд. И, конечно, никакой стрельбы. Приготовиться!

Но готовиться было не к чему: такси укатило, так никого и не высадив.

— Уже третья машина! — рявкнул майор. — Запишите номер этого такси и позвоните в парк. Я хотел бы связаться с ними по радио. Выясните точно, что здесь делало их такси. А еще лучше — поезжайте следом за этой машиной и делайте то, что я вам сказал. Возможно, женщины там.

— По-моему, сэр, там был только какой-то мужчина на заднем сиденье, — сказал водитель.

— Они могли и пригнуться. Вы не проглядели? Один мужчина, говорите?

— Да, сэр.

— Чую, пахнет жареным.

— Почему, майор?

— Если б я знал это, запашок не был бы сейчас таким сильным.

Ожидание продолжалось. Верзила Лин начал покрываться испариной. Предзакатное солнце посылало сквозь ветровое стекло ослепляющий оранжевый свет, на стены зданий по Бонэм-Стрэнд-Ист ложились все более длинные тени.

— Слишком долго, — прошептал майор.

Из радиостанции послышалось потрескивание.

— Мы получили сообщение из таксопарка, сэр.

— Слушаю.

— Известное вам такси пыталось найти на Бонэм-Стрэнд-Ист контору, занимающуюся импортом, но водитель сказал своему пассажиру, что она, должно быть, находится на Бонэм-Стрэнд-Уэст. Пассажир очень рассердился, вышел из машины, а деньги швырнул в окно. Это произошло лишь несколько минут назад.

— Связь прерываем. Возвращайтесь сюда, — приказал Лин, наблюдая, как по ту сторону улицы открываются двери гаража агентства «Апекс». Потом из них выкатил автомобиль и тут же повернул налево. За рулем сидел тот самый мужчина в рубашке с короткими рукавами.

Пот по лицу майора уже буквально струился. Что-то тут было не так. Произошла какая-то неувязка. Что же беспокоило его? Что?

— Гоните за ним! — заорал Лин, да так громко, что водитель даже вздрогнул от неожиданности.

— Что-то случилось, сэр?

— На нем мятая рубашка без рукавов, зато стрелка на брюках отутюжена. Они от униформы. Шоферские. Разворачивайте машину, следуйте за ним!

Водитель жал на клаксон, объезжая автомобили на крутом повороте. Майор отдавал по радио распоряжения группе поддержки. Одной машине он приказал оставаться у агентства «Апекс», остальным — преследовать такси.

— Айя! — закричал водитель, вдавив до упора тормозную педаль: из боковой улицы с ревом выскочил огромный коричневый лимузин и перегородил им дорогу. И, хотя полицейская машина, взвизгнув, тут же остановилась, избежать столкновения не удалось. Но оно не имело катастрофических последствий: служебный автомобиль лишь слегка коснулся левой задней дверцы чужой машины.

— Фэнцзы![106] — завопил шофер лимузина и, обозвав шофера Лина бешеной собакой, стал вылезать из своей кабины, чтобы проверить, не поврежден ли его седан.

— Лай! Лай![107] — завизжал водитель майора и выпрыгнул из машины, готовый в любой миг сойтись в поединке с оскорбившим его наглецом.

— Прекратите! — заорал Вензу своему подчиненному. — Не связывайтесь с ним, пусть только он уберет отсюда свой автомобиль!

— Он не из тех, которые так просто уезжают, сэр.

— Скажите ему, что для Него же лучше, если он смотается немедля! Покажите удостоверение.

Движение застопорилось. Машины сигналили, водители с пассажирами и прохожие сердито вопили. Майор закрыл глаза и в отчаянии затряс головой. Он был не в силах что-либо изменить, Единственное, что он мог бы сделать, это выйти из машины, как тот, другой, выскочивший из своего лимузина китаец средних лет с лысеющей головой.

— Кажется, у нас трудности? — спросил Ли Тэн, ибо это был он.

— Я знаю вас! — закричал Лин. — Вы из отеля «Мандарин»!

— Многие, у кого достаточно вкуса, чтобы частенько наведываться в наш исключительно прекрасный отель, знают меня, сэр. Но, боюсь, я вам не смогу ответить тем же. Вы останавливаюсь когда-то у нас, сэр?

— Что вы делаете здесь?

— Я здесь по конфиденциальному поручению одного джентльмена, снявшего номер в отеле «Мандарин», и это все, что я могу вам сказать.

— Черт побери, мы же повсюду разослали официальное уведомление о канадке по имени Стейплс! И один из служащих вашего отеля позвонил нам в связи с этой женщиной!

— Не имею ни малейшего представления, о чем вы это. Я битый час пытался разрешить проблему, возникшую перед одной нашей клиенткой, приглашенной на сегодняшний бал в резиденцию губернатора. Я был бы счастлив назвать вам ее имя, понятно, если в силу занимаемого вами служебного положения вы имеет право спрашивать меня об этом.

— Мое служебное положение дает мне право на многое. И я хотел бы спросить вас: как так случилось, что вы своей машиной преградили нам путь?

— По-моему, виноват во всем ваш водитель. Он не заметил, что на светофоре сменился свет.

— Неправда! Все было совсем не так! — крикнул возмущенно водитель майора Вензу.

— Ну что ж, тогда пусть этим делом займется суд, — произнес Тэн. — Могу ли я ехать дальше?

— Пока нет, — ответил майор, приближаясь к консьержу из ночной смены отеля «Мандарин». — Повторю все сначала. Вашим отелем было получено официальное уведомление, в котором ясно говорилось, что некая женщина по имени Стейплс может попытаться взять напрокат машину и что в случае, если она обратится с соответствующей просьбой к кому-либо из служащих вашего отеля, вы обязаны немедленно сообщить об этом на полицейский пост «Центральный-четыре».

— Тогда и мне позвольте сказать вам кое-что, сэр. Я не подходил к своему столу более часа и никакого вашего уведомления не видел. Однако поскольку у вас имеется наделяющее вас многими правами удостоверение, кстати так и не предъявленное мне, я считаю необходимым поставить вас в известность о том, что все распоряжения, касающиеся проката автомобилей, должны отдаваться через моего первого помощника, человека, как я считаю, весьма сомнительного во многих отношениях.

— Но здесь-то вы, а не он!

— А вы представляете, скольких клиентов «Мандарина» обслуживает поздним вечером этот прокатный пункт на Бонэм-Стрэнд-Ист, сэр? И то, что вы встретили здесь меня, а не его, случайность.

— Но ваши глаза смеются надо мной, «чжунгожэнь»!

— Это вам только кажется, сэр. А теперь позвольте мне откланяться. Ущерб, нанесенный мне, не столь уж значителен.

— Мне совершенно наплевать, если вам и вашим людям придется проторчать там хоть всю ночь, — заявил посол Хевиленд. — Это единственная зацепка, которая у нас есть. Исходя из вашего рассказа, она вернет взятый напрокат автомобиль и заберет из гаража свой собственный. Черт побери, завтра же в четыре часа начинает свою работу канадско-американская конференция по проблемам стратегии. Мы должны к тому времени взять эту женщину! Запомните это. Пусть все по-прежнему будут находиться в состоянии боевой тревоги. Вы обязаны во что бы то ни стало привести ее ко мне!

— Но она заявит протест. Мы же нарушим международные правовые нормы, задержав, по существу, дипломатического работника.

— Не обращайте ни на что внимания, нарушайте эти нормы сколько хотите. Главное — доставить ее сюда, хоть в мешке, если потребуется. У меня нет времени, ни одной свободной минуты, чтобы тратить его понапрасну.

Разъяренную Кэтрин Стейплс, которую держали крепко за руки два агента, повели в кабинет в особняке на пике Виктория. Вензу открыл перед ней дверь, и он же закрыл ее. Стейплс увидела посла Раймонда Хевиленда и государственного советника Эдварда Мак-Эллистера. Было 11.35. Сквозь большие окна, — выходившие в сад, лился в помещение утренний солнечный свет.

— Вы зашли слишком далеко, Хевиленд, — сказала Кэтрин с леденящим душу холодом.

— Но не так далеко, как вы, миссис Стейплс. Вы скомпрометировали сотрудника американского представительства за рубежом, принудив его совершать действия, чреватые серьезными последствиями для его родины!

— Вы не сможете доказать этого: у вас нет ни свидетельских показаний, ни фотографий…

— Мне и не нужно ничего доказывать. Вчера вечером ровно в семь сюда приехал известный молодой человек и выложил нам все как есть. Не правда ли, некрасивая история, а?

— Вот чертов простофиля! Но он ни в чем не виноват, а вот вы — иное дело. Что же касается «некрасивой истории», как изволили выразиться вы, то должна заметить, он не сделал ничего, что хотя бы отдаленно напоминало ваши собственные действия, и в самом деле некрасивые! — Не замолкая ни на секунду, Кэтрин взглянула на советника: — Я полагаю, вы и есть тот лгун по фамилии Мак-Эллистер?

— Вы очень догадливы, — отозвался советник.

— Вы — беспринципный лакей, который выполняет за других грязную работу! Я достаточно наслышалась об этом, и ваша так называемая «деятельность» вызывает у меня отвращение. Но не вы плели паутину, — проговорила Стейплс и резко повернулась к Хевиленду, — а один умник. Кто дал вам обоим право изображать из себя Бога? Да доходит ли до вас, что сделали вы с теми двумя? Что потребовали от них?

— Да, доходит — и до нас обоих, и до меня лично, — ответил спокойно посол.

— Сознает все это и она, хотя у меня и не хватило духу окончательно подтвердить все ее догадки. Когда я узнала, господин советник, что вы прибыли сюда собственной персоной, то не была уверена, что она сможет увязать ваш приезд с тем, что случилось с ней и ее мужем. И действительно, в тот момент это оказалось ей не под силу. Но я намерена рассказать ей все без утайки. О вас и о вашей лжи! Надо же, как удачно все складывается: в Макао убита жена тайпана, что дает вам прекрасный повод похитить жену другого человека! Но это же все ложь. У меня есть свои осведомители, и я знаю точно, что ничего этого не было, никто никого не убивал. Не стану утаивать от вас, я укрою ее в канадском консульстве, где она будет находиться под защитой моего правительства. На вашем месте, мистер Хевиленд, я бы поостереглась вот так, чуть ли не в открытую, вершить свои противоправные деяния. Вы и ваши чертовы подручные сознательно ввели в заблуждение гражданку Канады и сделали ее, не считаясь с ее волей, участницей смертельно опасной операции. Вот как обстоят дела на сегодняшний день, господа! Ваша самонадеянность просто невероятна. Но, уверяю вас, с этим скоро будет покончено. Понравится это моему правительству или нет, но я намерена разоблачить вас, всех вас! Вы ничем не лучше варваров из КГБ. Все говорит о том, что естественным результатом противоправных махинаций американской тайной службы, занимающейся осуществлением особо секретных акций и не уступающей в жестокости самому Джаганнатху[108], может стать только кровавая баня. Меня тошнит от вас! Весь мир тошнит от вас!

— Дорогая моя женщина, — воскликнул посол, теряя от гнева контроль над собой, — грозите мне чем угодно, но выслушайте все же меня. И если после того, что я скажу вам, вы не измените своего желания объявить нам войну, то, как говорится, с Богом! «Дни мои сочтены, но не один я живу на земле!» — поется в одной песне. И это в полной мере относится ко мне. Но я хотел бы сделать все возможное, чтобы другие жили дольше. Понимаю, что вы, многоуважаемая леди, можете не согласиться со мной и объявить мне войну. Однако помните: пагубные последствия этой войны ощутите и вы, клянусь вам Господом Богом!

Глава 19

Согнувшись на стуле, Борн вытащил из оружия затвор и осмотрел под светом торшера канал ствола. Эта уже неоднократно проделанная процедура ничего нового не дала. Ствол был безупречно чист. Иного и быть не могло: за последние четыре часа он три раза полностью разбирал пистолет д’Анжу и тщательно смазывал каждую деталь; на что уходило все время.

С арсеналом д’Анжу, содержавшим и огнестрельное оружие, и взрывчатку, он ознакомился еще раньше. Но так как большая часть снаряжения находилась в опечатанных ящиках, предусмотрительно запертых на замок на случай вторжения в квартиру воров и грабителей, Джейсон решил ограничиться пистолетом. Хотя расположенная на Руа-дас-Лорчас обитель француза, выходившая окнами на Porto Interiore, или внутреннюю гавань Макао, была сравнительно небольшой и на площадку для прогулок никак не походила, они вынуждены были все же признать, что Борну не следует появляться на улице в дневное время. Это помещение — единственный в Макао уголок, где он мог бы чувствовать себя в безопасности. С тех пор, как д’Анжу, менявший место проживания при первом же желании, снял квартиру с видом на море, не прошло и двух недель. Сделал он это под вымышленным именем и с помощью адвоката, которого прежде никогда не встречал и которому, выступив в роли квартиросъемщика, подписал в свою очередь бумаги о совершении сделки, отправленные с посыльным анонимному клиенту юриста, являвшемуся собственником квартиры, через ячейку в камере хранения популярного, вечно заполненного публикой плавучего казино. Таков был образ жизни Филиппа д’Анжу — бывшего бойца из отряда «Медуза», которого знали товарищи его по оружию под кличкой Эхо.

Джейсон вновь — в четвертый раз — собрал оружие, вставил патроны в магазин и вогнал его в рукоятку. Затем, поднявшись со стула, подошел с пистолетом в руке к окну. Впереди, за водной ширью, простиралась территория Китайской Народной Республики, столь доступной для каждого, кто владел искусством вершить дела, продиктованные обычной людской алчностью. Ничто не изменилось под солнцем со времен фараонов: как раньше, так и теперь границы между странами воздвигались лишь для того, чтобы их тут же нарушали — тем или иным путем.

Джейсон взглянул на часы. Было около пяти. Послеполуденное солнце опускалось мало-помалу к линии горизонта. Д’Анжу звонил ему из Гонконга в полдень. Отправившись в «Пенинсулу» с ключом от комнаты Борна, француз набил барахлом его сумку и, сохраняя номер за Джейсоном, должен был в час отправиться на самолете в обратный путь. Так где же он? От Гонконга до Макао — не более часа, а от пирса до Руа-дас-Лорчас, если ехать в такси, не более десяти минут. Впрочем, от Эха всего можно было ожидать: его поведение всегда отличалось непредсказуемостью. Мысли о д’Анжу вновь вызвали у Джейсона обрывочные воспоминания о «Медузе». И, хотя большая часть их доставляла Борну душевные муки и ужасала его, некоторые из них создавали все же атмосферу комфорта — благодаря тому, что рядом с ним находился француз. Д’Анжу мог при случае ловко солгать, слыл справедливо перворазрядным приспособленцем и вместе с тем отличался завидной предприимчивостью. Но прежде всего француз был прагматиком. Он доказал это в Париже, о чем Борн никогда не забывал. И если он задерживается, то только в силу каких-то чрезвычайных обстоятельств. Ну а если он так и не появится, значит, его уже нет в живых. Последнее, однако, никак не устраивало Борна. Д’Анжу под силу было сделать то, что Джейсон более всего хотел бы сделать сам, если бы при этом не пришлось рисковать жизнью Мари. Достаточно и того, что следы самозванца-убийцы привели его в Макао. Правда, инстинкт подсказывал ему, что, пока он будет держаться подальше от отеля «Лисбоа», ему нечего особо бояться. Он станет и впредь таиться от тех, кто ищет его, оглядывая любого хоть чем-то похожего на него — ростом ли, фигурой или цветом волос. И, в частности, будет опасаться человека, упорно расспрашивающего служащих отеля «Лисбоа».

Один звонок из «Лисбоа» тайпану в Гонконг — и Мари мертва. Тайпан не просто грозил, — угрозы довольно часто оказываются бессмысленной игрой, — а демонстрировал наглядно, на что он способен. Сопроводив крик мощным ударом здоровенного кулака по подлокотнику хрупкого кресла, он вдруг спокойно изрек: «Мари умрет». Это были слова мужчины, который знает, что говорит.

Помимо всего прочего, Дэвид Уэбб ощущал что-то такое, что ускользало от его сознания. Было в огромном тайпане нечто нереальное, даже опереточное, что никоим образом не проистекало с неизбежностью из его внушительных габаритов. Создавалось впечатление, будто он специально выставлял напоказ свою массивную фигуру, что крупным мужчинам, как правило, несвойственно: обычно они довольствуются тем, что и так обращают на себя внимание. Кто же он все-таки, этот тайпан? Ответ на данный вопрос мог быть найден в отеле «Лисбоа», поскольку же сам он идти туда не отважится, вся надежда была на изворотливый ум д’Анжу. Он мало что рассказывал французу, теперь же рассказал бы ему побольше. Он описал бы жестокое двойное убийство, упомянул бы об автомате «узи» и сообщил бы, что одной из жертв была жена могущественного тайпана. Д’Анжу задал бы служащим «Лисбоа» кое-какие вопросы, чего сам бы он не решился сделать, и если бы при этом еще и получил ответы, то он, Джейсон Борн, смог бы предпринять еще один шаг, приближающий его к Мари.

«Сыграй роль, которую они предложили тебе в задуманном ими спектакле», — советовал Александр Конклин.

— А кто задумал его? — спрашивал Дэвид Уэбб.

— Ты зря теряешь время! — говорил Джейсон Борн. — Разыщи самозванца! И схвати его!

Кто-то тихо вошел в прихожую. Джейсон, отпрянув бесшумно от окна, вжался спиной в стену. Пистолет был выставлен вперед. Борн заранее рассчитал, что дверь, открывшись, прикроет его. В замочную скважину осторожно вставили ключ. Затем дверь начала медленно открываться.

Подождав немного, Борн резко толкнул ее в обратную сторону и, выскочив из укрытия, крепко обхватил таинственную личность руками. Затем втолкнул противника в глубь комнаты, захлопнул ногой дверь и приставил пистолет к голове своего пленника. Тот, не ожидая такого приема, уронил сумку и огромный сверток. Это был д’Анжу.

— Вот он, один из способов проветрить твою голову, Эхо!

— Sacré bleu![109] Запомни, я не собираюсь больше сносить подобных штучек!.. Посмотрел бы на себя в зеркало, Дельта! Ты выглядишь так же плохо, как тогда в Тамкуане, когда мы обходились без сна по нескольку дней. Думаю, тебе неплохо было бы и отдохнуть.

Память Джейсона озарилась на миг короткой вспышкой.

— В Тамкуане ты сказал мне еще, что я должен поспать, не так ли? Мы затаились в кустах, ты выставил вокруг меня заслон и, выругавшись, приказал мне улечься спать.

— Я исходил из наших общих интересов: мы не смогли бы без тебя выбраться оттуда.

— Ты говорил мне о чем-то тогда. Но о чем — я не помню. И я послушался тебя.

— Я объяснил, что сон имеет такое же значение, как и изобретенное человеком оружие — что холодное, что огнестрельное.

— Я не раз впоследствии вспоминал эти слова, ставшие для меня аксиомой. И старался всегда следовать твоему совету.

— Я рад, что у тебя хватает ума слушать старших. Но, может, ты все же уберешь от меня эту чертову пушку?

— Ох, прости!

— У нас совсем нет времени, — произнес д’Анжу и, подняв с пола сверток, сорвал с него коричневую оберточную бумагу. Борн увидел одежду цвета хаки, две кобуры вместе с поясом и пару фуражек. Бросая все это на стул, француз пояснил: — Это униформа. В кармане у меня и удостоверения личности. Боюсь, я переплюнул тебя, Дельта: годы дают и кое-какие преимущества.

— В этом же ходит полиция в Гонконге!

— В Коулуне, если уж быть точным. У нас есть шанс, Дельта! Потому-то я и не возвращался так долго. Ты же знаешь, система безопасности в аэропорту Кай-Так просто бесподобна. Это-то и нужно самозванцу, чтобы показать, что он лучше, чем был когда-то ты! Конечно, я могу и ошибаться, хотя предложи мне кто пари, я не побоялся бы сделать ставкой свою жизнь. По моему мнению, это — классический пример вызова, бросаемого обществу одержимым идеей маньяком. «Соберите свои силы, а я их разобью!» — вот его девиз. Совершив подобное убийство, мой «воспитанник» вновь воссоздает легенду о том, что его невозможно победить! Это он, я уверен в этом!

— Начни-ка все сначала! — потребовал Борн.

— Хорошо. Но сперва нам надо одеться, — сказал француз, снимая рубашку и расстегивая брюки. — Поторопись! Нас ждет Катер с двигателем в четыреста лошадиных сил. Мы можем быть в Коулуне через сорок пять минут. Бери, это твое! Mon Dieu, я с трудом сдерживаюсь, чтобы воем не взвыть, как только подумаю о том, сколько денег потрачено на все это добро!

— А ты забыл о пограничниках КНР? — спросил Джейсон, переодеваясь в униформу. — Они расстреляют нас прямо в море!

— Идиот! Вполне определенные суда переговариваются между собой по радио шифром. Кроме того, кое у кого мы пользуемся неплохой репутацией. Как, думаешь ты, удается нам провозить свой товар? И как вообще ухитряемся мы выжить тут? Мы встречаемся со своими торговыми контрагентами в тихих заливчиках на китайских островах Те-Са-Вей, и сделка по принципу «товар — деньги» осуществлена… Давай поживее! Торопись!

— Но что там с аэропортом? Почему ты так уверен, что это он?

— Задумано убийство губернатора.

— Что?! — поразился Борн.

— Я шел с твоей сумкой из «Пенинсулы» к парому «Стар». Он недалеко от отеля, переправиться же на нем на ту сторону намного быстрее, чем гнать на такси через туннель. Когда я проходил мимо отделения коулунской полиции на Солсбери-роуд, то увидел семь патрульных машин. Они неслись с включенными сиренами одна за другой, потом все дружно повернули налево, то есть в сторону, противоположную порту. Мне все это показалось странным. Две-три машины, когда случается какое-то происшествие, — это еще куда ни шло, но чтобы сразу семь — такого еще не бывало. В общем, как здесь говорят, загадка без разгадки. Я связался со своим человеком в том отделении, о котором я только что упомянул, и он был со мной вполне откровенен.

Сказал, что если бы я задержался там подольше, то увидел бы еще десять легковых машин и двадцать фургонов: все они отправятся в Кай-Так в течение ближайших двух часов. А то, что я уже видел, — это лишь передовая группа, в состав которой вошли детективы. Тайные осведомители из уголовного мира известили полицию о готовящемся покушении на жизнь губернатора.

— Выкладывай подробности! — скомандовал Борн и, застегнув брюки, потянулся за длинной рубашкой цвета хаки, поверх которой надевается пояс с кобурой.

— Губернатор прилетает сегодня вечером из Бэйдцзина со своим окружением из департамента по международным делам и с еще одной делегацией КНР, прибывающей сюда для участия в переговорах. В аэропорту соберется тьма народу, в том числе и газетчики с телевизионщиками. Обе стороны пожелали, чтобы переговоры освещались как можно шире. Завтра должно состояться пленарное заседание, на котором будут присутствовать все участники переговоров и представители деловых кругов, включая финансовых магнатов.

— Речь пойдет о соглашении, срок которого истекает в девяносто седьмом году?

— Да. Предстоит еще один раунд бесконечного словоблудия на тему о всеобщем мире и согласии. Молю Господа Бога ради всех нас, чтобы они до конца выдерживали вежливый тон и не срывались на крик!

— Все развивается согласно сценарию! — замерев на мгновение, произнес мягко Джейсон.

— Какому?

— Ты же сам рассказывал мне о нем. Помнишь об интенсивных переговорах по телефону между Пекином и официальной резиденцией губернатора? Убийство в ответ на убийство? Смерть губернатора за смерть вице-премьера? Затем, возможно, настанет черед и секретаря по международным делам, которому придется расплачиваться своей жизнью за убийство видного члена Центрального Комитета, — скажем, в ранге премьер-министра, а то и самого председателя. И как далеко это зайдет? Сколько еще произойдет таких целевых убийств, прежде чем будет достигнута критическая точка? И надолго ли хватит терпения у отца непослушного дитяти, чтобы не двинуться сломя голову походом на Гонконг? Бог один знает, что может случиться. Кому-то очень хочется, чтоб заварилась эта каша!

Д’Анжу стоял, держа в руке широкий пояс с кобурой и патронной сумкой, из которой зловеще выглядывали поблескивавшие медью боезаряды.

— То, что я предположил, не более чем плод моих размышлений, в основу которых был положен частный случай насилия, задуманного одержимым убийцей, заключающим контракты со всеми без разбора. То, что и на той, и на другой стороне имеется немало алчных продажных политиков, лишь подтверждает правомерность моих рассуждений. Но то, о чем говоришь ты, Дельта, — совсем иное. Из твоих слов следует, что существует план дезорганизации жизни, детально разработанный в Гонконге с тем, чтобы материковый Китай смог прибрать его спокойно к рукам.

— Все развивается согласно сценарию! — повторил Джейсон Борн. — Чем тщательнее он составлен, тем легче его осуществить!

Все крыши зданий в аэропорту Кай-Так были буквально усеяны полицейскими, которые дежурили также в воротах, туннелях, пассажирских залах, иммиграционном отделе и багажном отделении. Огромное, черного цвета бетонированное поле освещалось не только мощными стационарными светильниками, но и рыскающими лучами прожекторов, высвечивающих каждую двигающуюся машину, каждый дюйм видимого невооруженным глазом пространства. Телевизионщики под бдительным взором охранников раскрутили кабель. Репортеры, мечтавшие взять интервью, проверяли установленную в специальных фургонах аппаратуру, звучавшую на дюжине языков. Представители прессы — журналисты и фотографы — толпились за воротами, а персонал аэропорта кричал в усилители, что огороженные канатами площадки на поле скоро будут открыты для всех, кому выдала пропуск администрация Кай-Така. Сущее столпотворение, иначе не скажешь!

Внезапно откуда-то с запада, из темноты на колонию обрушился ливень — уже второй за эту осень.

— Везет самозванцу!.. Загадка без разгадки, как говорят здесь, ведь так? — произнес д’Анжу, когда они с Борном, обряженные в униформу, вышагивали в полицейской фаланге под шум дождя по крытому гофрированным железом проходу к одному из гигантских ремонтных ангаров.

— Тут дело не в везении, — ответил Джейсон. — Он заранее изучил прогноз погоды и метеосводки для различных районов, начиная аж с Зечвана, — эти данные имеются в каждом аэропорту, — и еще вчера, а то и пару дней назад рассчитал все точно: известно ведь, что погода — то же оружие, Эхо!

— Но предвидеть заранее, когда именно прибудет в аэропорт китайский самолет с английским губернатором на борту, он все же не может: самолеты из Китая опаздывают довольно часто, чтоб не сказать, как правило, — и не на час или на два, а значительно больше.

— Но не на день же или на два! Когда коулунской полиции стало известно о готовящемся покушении?

— Я наводил в связи с этим справки, — сказал француз. — Она узнала об этом сегодня утром, примерно полдвенадцатого.

— По расписанию самолет из Пекина прибывает вечером?

— Да, как я уже говорил. Представителям прессы и телевизионщикам велели быть здесь к девяти.

— Итак, он проанализировал метеосводки и прочее. Казалось бы, сама удача улыбнулась ему. И он решил не упускать ее.

— Ты также не должен упускать представившуюся тебе возможность схватить его, Дельта! Постарайся проникнуться его образом мыслей! Это — наш шанс!

— А как ты думаешь, чем я занимаюсь?.. Мне хотелось бы удрать, когда мы подойдем к ангару. Надеюсь, твои липовые документы нас не подведут?

— Конечно нет! Я, например, — начальник английского сектора окружной полиции Монгкока.

— Что это значит?

— Не имею представления, но это лучшее, что я смог достать.

— Но говоришь-то ты не как настоящий англичанин!

— Старина, ну кто заметит это здесь, в Кай-Таке?

— Настоящий англичанин.

— Постараюсь держаться от этой публики как можно дальше. По-китайски же я говорю лучше, чем ты. «Чжунгожэнь», услышав меня, невольно отнесется ко мне с почтением. Что же касается тебя, то можешь со своими документами идти куда хочешь.

— Я должен смотаться, — сказал Джейсон Борн. — Если это — твой коммандос, я хотел бы первым обнаружить его. Здесь! И сейчас!

Обслуживающий персонал в блестящих желтых дождевиках вытаскивал из ангара с высоким сводчатым потолком связанные веревкой металлические стойки. Грузовик доставил того же желтого цвета плащи и полицейским. Те ловили свертки, которые бросали прямо из задней двери фургона. Облачившись в новый наряд, служилый люд разбился на группы для получения инструкций от своих начальников. Порядок, нарушенный было прибытием полицейских, еще не разобравшихся толком в обстановке и к тому же попавших внезапно под ливень, быстро восстанавливался. Но это был тот порядок, которому Борн не доверял. Все выглядело слишком спокойно и слишком обыденно, если учитывать, чем предстояло заняться полиции. Стражи порядка в ярких одеяниях двигались строем совсем не туда, где действительно были бы на месте. Да и применяемая ими тактика не имела ничего общего с выверенными практикой действиями по обнаружению партизан или хотя бы одного человека, искусного в партизанских методах ведения военных действий. Каждый полицейский в желтом плаще как бы предупреждал террориста своим видом об опасности и в то же время служил ему отличной мишенью. Но это не все. Все они были по существу пешками. Любого можно было заменить другим. И нельзя зарекаться, что этим другим не окажется вдруг обряженный в полицейскую форму убийца, не впервые принимающий обличье врага.

И все же проникновение на территорию аэропорта с целью ликвидации какого-либо лица было равносильно самоубийству, а Джейсон знал, что самозванец, присвоивший себе его имя, не способен сознательно пожертвовать собой. Впрочем… Впрочем, у него, возможно, имеется оружие, издающее при стрельбе столь слабый звук, что его спокойно заглушил бы шум дождя. Однако и при этом убийца не смог бы рассчитывать на то, что все сойдет ему с рук. Сразу же, как только губернатор упал бы, сраженный пулей, вокруг аэропорта возвели бы кордон, все ходы и выходы были бы блокированы, а публике приказали бы под угрозой применения оружия оставаться на местах… Ну а если террорист попытается сделать так, чтобы смерть представителя британской короны наступила не тотчас, а спустя какое-то время после покушения на его жизнь? Например, легкий, словно булавочный, укол крошечным жалом, выпущенным из пневматического оружия, сперва вызывает лишь подобие зуда, как от надоедливой мухи, которую так и тянет от себя отогнать, хотя попавшая в кровь коварная капля яда уже делает свое дело, неся несчастной жертве неотвратимую гибель. Но и этот способ расправы с неугодной кому-то особой, теоретически не содержащий в себе ничего невозможного, для практического применения слишком сложен. Прежде всего, бой пневматического оружия не обладает необходимой в подобных случаях исключительной точностью. Кроме того, на губернаторе, несомненно, будет бронежилет, так что открытыми останутся только лицо, руки и шея. Лицо служить убийце мишенью не может: расположенные там особо чувствительные нервы сразу же подадут губернатору болевой сигнал, а игла, как посторонний предмет, впившийся в кожу, будет тотчас замечена. Что же касается рук и шеи, то они представляют собой слишком мелкий объект для стрельбы, и руки к тому же, как правило, постоянно находятся в движении… Остается еще один вариант — выстрел с крыши из винтовки с инфракрасным оптическим прицелом, отличающийся сверхдальним и изумительно точным боем. Чтобы забраться на здание, террористу достаточно снять с кого-то пресловутый полицейский желтый плащ и натянуть его на себя. Однако звук выстрела выдаст преступника, применение же глушителя настолько снизило бы точность боя винтовки, что стрелять из нее уже не имело бы смысла. Так что и это все неприемлемо для убийцы, стремящегося выйти сухим из воды.

Тем не менее преступник не откажется от своего замысла. Борн понял это, взвесив все «за» и «против». Д’Анжу был прав: предстоящая встреча губернатора предоставляет киллеру блестящую возможность продемонстрировать свое кровавое искусство, совершив показное убийство на глазах многочисленной толпы и полиции, согнанной отовсюду в аэропорт. О большем не могли мечтать ни Карлос, он Же Шакал, ни Джейсон Борн, подумал Дэвид Уэбб. В случае удачи самозванец был бы вправе провозгласить себя королем всех представителей его низкой, презренной профессии.

Как решит действовать наемный убийца? Какой вариант предпочтет? И каким образом думает он исчезнуть после того, как совершит преступление?

Удрать на одной из телевизионных машин, оснащенных сложнейшим оборудованием, никак не удастся: ее сразу же засекут. И затеряться среди работников аэропорта, обслуживающих прибывающие самолеты, также нельзя: их проверяют и дважды и трижды за смену, и проникший в их ряды посторонний был бы незамедлительно вычислен. То же относится и к журналистам: все они проходят через электронные детекторы, обнаруживающие любое изделие из металла, если вес его превышает десять миллиграммов. О том, что по крышам не убежать, нечего и говорить. Что же остается тогда?

— С документами у тебя все в порядке! — сказал д’Анжу, представ внезапно перед Борном с листком бумаги в руке. — Под этим манускриптом стоит подпись самого префекта полиции Кай-Така!

— Что ты сказал ему?

— Что ты — еврей, подготовленный Моссадом для антитеррористической деятельности и направленный сюда в порядке обмена.

— Господи, я ведь не знаю иврита!

— А кто его здесь знает? В случае чего пожми плечами и переходи на свой довольно недурной французский: на нем здесь тоже говорят, хотя и очень плохо. Этого будет вполне достаточно.

— Ты просто невозможен, известно ли тебе это?

— Мне известно, что Дельта, когда он командовал нами в «Медузе», заявил военному начальству в Сайгоне, что не отправится на задание, если с ним не будет старины Эха.

— Наверное, с головой у меня тогда не все было в порядке.

— Не согласен: голова у тебя была что надо! Просто тебе еще не хватало в ту пору опыта.

— Спасибо, Эхо. И пожелай мне удачи.

— Ты не нуждаешься в подобных пожеланиях, — ответил француз. — Ты ведь Дельта! Был им и им же навсегда останешься!

Сняв ярко-желтый дождевик и фуражку, Борн вышел из ангара и предъявил стоявшим у дверей охранникам свое удостоверение. Вдали через арочного типа электронные детекторы пропускали представителей прессы, тут же устремлявшихся в образованный стойками проход. У посадочной полосы были установлены микрофоны. К полицейским, доставленным в аэропорт в фургонах, присоединился патруль на мотоциклах, выстроившихся плотным полукругом возле отведенного для пресс-конференции места. Сотрудники службы безопасности заняли боевые посты, средства связи были отлажены. В общем, приготовления к встрече губернатора практически завершились.

Самолет из Пекина, несмотря на проливной дождь, пошел на снижение. На то, чтобы сесть, ему потребуется несколько минут, которые Джейсону ох как хотелось бы растянуть! Осмотреть нужно было так много, а времени — кот наплакал.

Где, по замыслу киллера, должно произойти убийство? Каким образом задумал он осуществить эту акцию? Откуда намерен произвести смертельный выстрел? И как предполагает затем скрыться благополучно с места преступления?.. Все, что ни приходило Борну в голову, представлялось одновременно и вполне возможным, и невозможным.

Джейсон тщательно обдумывал каждый вариант, подсказанный ему его опытом, и тотчас отбрасывал… Думай снова! Думай! Остаются считанные минуты. Рассмотри все со всех сторон и вернись к исходной точке. Цель террориста: вероломное убийство губернатора. Обстановка в аэропорту: полный контроль, установленный надо всей территорией размещенными на крышах снайперами и прошедшими спецподготовку стрелками из полицейской служба безопасности, которые блокировали каждый вход и выход, каждую лестницу и эскалатор и поддерживают постоянно друг с другом радиосвязь. Перевес сил правопорядка очевиден. А это значит, что покушение на жизнь губернатора будет равносильно самоубийству… Но эти-то, казалось бы, крайне неблагоприятные для преступника обстоятельства и подталкивали самозванца-убийцу к кровавому акту насилия. Д’Анжу снова был прав: один удачный выстрел в столь экстремальных условиях — и убийца утвердит (или подтвердит) свое превосходство надо всеми собратьями по ремеслу… Как там выразился француз? Как будто бы так: «Совершив подобное убийство, он вновь воссоздаст легенду о том, что победить его невозможно!»

Под какой же личиной и где он появится тут? Думай же! И смотри повнимательней, чтобы не упустить ничего!

Вытирая воду с лица и шеи, Джейсон, в насквозь промокшей от дождя коулунской полицейской форме, напряженно всматривался во всех и во все. Но — ничего!

В отдалении послышался рев моторов. Реактивный самолет из Пекина приближался к видневшемуся вдали началу посадочной полосы. Еще чуть-чуть — и он приземлится.

Джейсон изучал толпу, теснившуюся за металлическими стойками. Администрация Гонконга, желая подчеркнуть особо уважительное отношение к пекинскому правительству, чья делегация прибывала сейчас вместе с губернатором, снабдила всех желающих непромокаемыми накидками, кусками брезента и дешевыми, укладывающимися в карман дождевиками. Но навстречу требованиям средств массовой информации о проведении пресс-конференции в здании аэровокзала руководство Кай-Така не пошло. Мудро решив не вдаваться в детали, оно ограничилось лишь заявлением о том, что, исходя из соображений безопасности, любые подобного рода мероприятия в данном случае были бы неуместны. Выступления губернатора и членов делегаций должны быть краткими, в пределах пяти-шести минут. Правда, при этом славным представителям журналистского корпуса придется ради столь важного события постоять немного и под дождем. Здесь присутствовало немало фотографов. А фотоаппараты — из металла! Их разрешалось проносить на территорию аэропорта, но ведь имеются и такие «камеры», которые предназначены отнюдь не для фотосъемки. В корпус подобного «аппарата» легко может быть вмонтировано относительно простое устройство, способное произвести мощный выстрел пулей или иглой в направлении, определенном с помощью видоискателя. Вот он — один из способов совершения убийства. Не исключено, что именно на нем остановил свой выбор террорист, рассчитывая потом раздавить псевдокамеру ногами и, Вытащив из кармана другую, выбраться побыстрее из толпы, прикрывшись таким же «законным» удостоверением личности, какими обладали и д’Анжу с «антитеррористом» из Моссада.

Огромный реактивный самолет опустился на посадочную полосу. Борн обошел торопливо огороженное пространство, не оставляя без внимания ни одного фотографа и высматривая среди той братии человека, похожего на себя. Всего людей с камерами было десятка два, и он, так и не обнаружив того, кого искал, был сам не свой от охватившего его безудержного чувства беспокойства, когда самолет из Пекина подрулил к встречающей публике. Свет прожекторов сконцентрировался на заставленной микрофонами площадке, заблаговременно оккупированной телевизионщиками. Джейсон вновь и вновь переходил от одного фотографа к другому и вновь и вновь убеждался, что ни один из тех, кто попадался ему на глаза, не мог быть убийцей. Однако затем в который уже раз опять начинал присматриваться к каждому из них, чтобы проверить, сколь естественны у них позы и нет ли грима на их лицах. И снова — ничего! И никого! Но он должен найти своего противника, схватить его. И сделать это еще до того, как кто-то другой обнаружит преступника. Убийство само по себе не имело особого значения для Борна: оно же не касалось непосредственно его! Джейсона вообще не касалось ничто, что не было связано с Мари!

Вернись же к исходной точке! Цель террориста — убийство губернатора. Но обстановка в аэропорту крайне неблагоприятная для осуществления кровавого замысла: губернатору обеспечена усиленная охрана, службы правопорядка и безопасности действуют дисциплинированно и слаженно, командиры держат руку на пульте, и, кроме того, на том, за кем устроил охоту самозванец, наверняка надет бронежилет… Но правильно ли определена исходная точка? По-видимому, все же нет. Что-то как будто упущено в его рассуждениях. Начнем же все снова. Итак, губернатор служит мишенью, он — объект запланированного заранее одиночного убийства. Если же говорить о способе осуществления террористического акта, то преступник, если только он не решился на самоубийство, поневоле вынужден будет прибегнуть к специальному устройству, позволяющему выпустить с помощью пневматики иглу с высокотоксичным веществом и, соответственно, отсрочить ответные меры. Но, с другой стороны, подобные приспособления бьют не очень метко, что делает нелогичным их использование в ситуациях, сходных с сегодняшней, и, следовательно, опровергает предыдущий тезис. Обычные виды оружия также исключаются: применение любого из них моментально подняло бы на ноги всю полицию… А что, если в действительности речь должна идти не об отсрочке ответных мер, а о несколько иной цели террористического акта? Первоначальные предположения об исходной точке оказались неверными! Целью, которую ставит перед собой преступник, является не сама по себе ликвидация губернатора как такового, не это одиночное убийство, а целая серия убийств, и убийств безрассудно наглых! Так было бы куда эффектнее! И куда результативнее для маньяка, желающего ввергнуть Гонконг в хаос! Полицию, несомненно, охватит смятение. Начнется беспорядок, и он, убийца, сможет благополучно исчезнуть!

Идеи одна за другой осеняли Борна, когда он пробирался под дождем сквозь толпу, всматриваясь напряженно в происходившее вокруг и пытаясь припомнить все виды оружия, которые знал когда-либо. Подумал о механизмах, не производящих особого шума при стрельбе, и иных способах уничтожения людей, собиравшихся на сравнительно небольшой площади, которые давали бы убийце практически верный шанс перебраться незаметно в другое место и потом улизнуть. Затем мысли Борна обратились к гранатам, но он тут же отверг этот вид оружия. Зато более внимательно рассмотрел возможность применения динамита с пластиковым взрывателем, более подходившего для убийцы в сложившейся ситуации. Малоприметные пластиковые взрыватели могут быть установлены в соответствующем месте за минуты и даже секунды. Их легко спрятать в маленьких коробочках или пакетах, небольших портфелях или… в довольно объемистых сумках, якобы предназначенных для фотоаппаратуры, которой, однако, может и не быть у «фотографа»… Борн снова вернулся к сбившимся в толпу репортерам и фотографам. Взор его пристальных глаз был обращен ниже брюк и юбок, — туда, где чернел гудрон. Джейсон искал какой-либо лежащий на твердом покрытии небольшой предмет. Исходя из логики, особенно тщательно он осматривал площадку, отгороженную от посадочной полосы, где стояли плотной массой и мужчины и женщины. Борн считал, что «сюрприз» должен был бы иметь в длину не более двенадцати дюймов, если он представлен толстым свертком, и не более двадцати, если это «дипломат» с грозной начинкой. О меньшем объеме не могло быть и речи: ведь взрывчаткой предполагалось уничтожить членов правительственных делегаций двух стран. Огни на летном поле светили ярко, но они же создавали и мириады теней, мешавших обзору. Как же не догадался он захватить карманный фонарик, хотя прежде всегда носил его с собой? Как мог он забыть о нем? И тут, к своему удивлению, он заметил лучи карманных фонариков, бегавшие по черному покрытию территории вокруг аэровокзала, на той же самой площадке, которую он только что обследовал и сам. Значит, полиция пришла к той же мысли, что и он. А почему бы и нет? Ведь были уже и аэропорт Ла Гардиа — в 1972 году, и аэропорт Лод в Тель-Авиве — в 1974-м, и Бак в Париже — в 1975-м, и Хэрродс в Лондоне — в 1982-м. И это — не считая полудюжины посольств, от Тегерана до Бейрута. Так почему не может повториться то же и теперь? Полицейские давно, видать, догадались, а он вот — нет: слишком медленно шевелит мозгами, а это — недопустимо!

Но кто же тут убийца? И где же он?

Между тем гигантский «Боинг-747» с опознавательными знаками Китайской Народной Республики надвигался на встречавшую толпу подобно величественной серебряной птице. Рев его реактивных двигателей, заглушавший шум ливня, звучал тревожно, словно воздушный лайнер опустился на поверхность чужой планеты. А затем внезапно двигатели умолкли, и самолет, преодолев по инерции еще какое-то расстояние, замер. Двери распахнулись. Охранники — англичане и китайцы — устремились вниз по трапу, занимая свои посты. А вслед за ними двинулась и основная процессия. Первыми ступили на трап главы английской и китайской делегаций. Взмахнув приветственно руками, они начали нога в ногу спускаться: один — в сшитом на заказ типичном для Уайтхолла костюме, другой — в невыразительной, без знаков отличия униформе Народно-освободительной армии Китая. За ними, колонной по двое, шествовали их помощники и адъютанты из белых и азиатов, стремившиеся продемонстрировать перед объективами свое дружелюбие и взаимопонимание. Лидеры подошли к микрофонам, и их голоса, разнесенные динамиками, слились с шумом ливня. На несколько минут сознание Джейсона раздвоилось. С одной стороны, он вроде бы присутствовал на освещенной прожекторами церемонии, с другой — все его помыслы были направлены на то, чтобы успешно завершить последнюю попытку обнаружить противника, поскольку эта попытка действительно будет последней. Если самозванец здесь, его необходимо как можно быстрее найти, — прежде чем произойдет убийство и воцарится сумятица! Но, черт побери, где же он, этот маньяк? Двинувшись вправо, Борн прошел за ограждение, чтобы лучше видеть все происходящее. К нему подскочил охранник. Предъявив ему пропуск, Джейсон принялся изучать телевизионщиков — направление их взглядов, выражение глаз, характер снаряжения. Если убийца среди них, то кто же он?

— Оба мы рады сообщить, что на переговорах достигнут дальнейший прогресс. От лица Соединенного Королевства…

— Мы, посланцы Китайской Народной Республики — единственно истинного Китая на лике нашей земли, выражаем свое искреннее желание найти взаимопонимание с теми, кто хочет…

Речи перемежались комплиментами, каждый руководитель поддерживал своего партнера, давая в то же время понять, что им еще много что есть обсудить. Взаимные любезности, словесный елей и приторные улыбки не могли скрыть напряженности в отношениях между лидерами делегаций.

Убедившись, что ему нечего делать, поскольку он так и не смог обнаружить ничего подозрительного, Джейсон вытер с лица дождевые капли и, кивнув охраннику, нырнул под служивший ограждением канат. Оказавшись вновь среди журналистов, он двинулся к левому краю занятой ими площадки.

И тут Борн увидел сквозь завесу дождя цепочку фар, быстро двигавшуюся наискось с дальнего поля по направлению к самолету. Приближение машин словно подхлестнуло аплодисменты. Время, отведенное для краткой церемонии, было уже исчерпано, о чем свидетельствовало прибытие ведомственных лимузинов с мотоциклетным эскортом, остановившихся между делегациями и толпой репортеров за ограждением. Полиция окружила автобусы телевидения. Всем, кроме двух операторов, для которых сделали исключение, было приказано залезть внутрь.

Наступил тот самый момент! Если что-то должно произойти, то только сейчас. Террористу предоставляется последний шанс установить адский механизм, который должен будет взорваться через минуту, а то и еще раньше.

Слева, в нескольких футах от себя, Борн увидел офицера полиции — высокого человека, чьи глаза двигались так же быстро, как и его. Наклонившись к нему, Джейсон показал ему удостоверение, прикрыв его рукой от дождя.

— Я из Моссада! — крикнул он по-китайски, стараясь перекрыть шум аплодисментов.

— Да, я знаю о вас! — прокричал в ответ офицер. — Мне сказали! Мы рады, что вы здесь!

— У вас есть фонарик?

— Да, конечно. Он вам нужен?

— Очень!

— Пожалуйста!

— Помогите мне пройти! — попросил Борн, поднимая канат ограждения и подавая офицеру знак идти следом за ним. — У меня нет времени показывать всем документы.

— Ясно! — Китаец, последовав за Джейсоном, остановил охранника, подскочившего к незнакомцу с твердым намерением задержать его, а в случае необходимости — и пристрелить. — Не мешайте ему: он наш! Специалист по подобным операциям!

— Еврей из Моссада?

— Да, это он.

— Нам говорили о нем… Очень рад вам, сэр!.. Хотя, он, конечно, не понимает меня.

— Как ни странно, но это не так: он свободно говорит на «гуанчжоу хуа».[110]

— На Фуд-стрит есть одно заведение — ресторан «Кошер», — вмешался в разговор Джейсон. — Так вот, там готовят наши блюда…

Борн находился теперь между лимузинами и ограждением. Идя с офицером вдоль посадочной полосы с видом человека, ищущего что-то потерянное им, он освещал фонариком черный гудрон и попутно отдавал распоряжения по-английски и по-китайски — громко, но спокойно, уверенным командирским тоном. Среди репортеров тотчас же возникли по этому поводу толки. Те, что были впереди, принялись объяснять что-то стоявшим сзади. Джейсон подошел к головному лимузину. Флаги Великобритании и Китайской Народной Республики располагались соответственно справа и слева, показывая, что Англия была хозяином, а Китай — гостем. В этой машине должны были ехать оба руководителя. Джейсон решил, что именно здесь его место. Высокопоставленные пассажиры уже собирались сесть под не отзвучавшие еще аплодисменты в громоздкий автомобиль вместе с особо доверенными охранниками.

И в этот миг произошло то самое, чего и ждал все время Джейсон, хотя, что же точно случилось, он не успел понять. Своим левым плечом Борн коснулся случайно плеча своего соседа, каковым оказался восседавший на своей машине мотоциклист из эскорта, и его словно ударило током. Человек, которого он задел, сперва наклонился вперед, а затем так резко отпрянул назад, что чуть было не сбил Джейсона с ног. Борн, повернувшись, взглянул на него. Затем, желая получше разглядеть его лицо сквозь темный пластиковый овал лицевой части шлема, поднял фонарик.

Словно тысячи молний вонзились своим острием в мозг Джейсона, а взгляд его замер, когда он старался осознать невероятное. Он смотрел на самого себя — такого, каким был когда-то в не столь отдаленном прошлом! Хотя лицо поглядывало из-за темного стекла шлема довольно нечетко, Борн не сомневался в том, что это был тот, кого он искал, — коммандос! Самозванец! Убийца!

В устремленных на Джейсона глазах также было заметно смятение, но преступник пришел в себя быстрее, чем Уэбб. Рука в жесткой мотоциклетной перчатке хлестнула по горлу Джейсона, лишив его на какое-то время возможности говорить и соображать. Борн, схватившись за шею, упал, беззвучно что-то крича. Киллер соскочил с мотоцикла и, пробежав мимо Джейсона, нырнул под канат ограждения.

Он должен догнать убийцу! Схватить его!.. Ради Мари!.. Слова застревали в глотке Джейсона, его мозг раздирали истеричные мысли. Пытаясь избавиться от спазма в горле, он сделал глотательное движение, что взрывом отозвалось в его голове, и прыгнул через ограждение в толпу в расчете воспользоваться проходом, проложенным убийцей, энергично расталкивавшим стоявших на его пути представителей средств массовой информации.

— Остановите… его! — хотел крикнуть Джейсон, но смог прошептать хрипло только второе слово. — Пропустите меня!

Хотя на этот раз ему удалось выговорить все, его все равно никто не услышал: где-то у здания-аэровокзала заиграл под дождем оркестр.

Прорваться вперед Борну не удалось: толпа, в которой преступник только пробил брешь, вновь плотно сомкнула свои ряды.

Найди же его!.. Возьми!

О Мари, он удрал! Бесследно исчез!

— Пропустите меня! — просипел Борн, но на его слова, которые уже можно было разобрать, опять никто не обратил внимания. Сделав последнее отчаянное усилие, он прорвался все же сквозь толпу, но только затем, чтобы вновь лицезреть все ту же толпу, правда теснившуюся на сей раз уже за стеклянными дверями здания аэровокзала.

И вновь — ничего! Никого! Убийца скрылся!

Убийца?! Убийство?!

Лимузин — головной лимузин с национальными флагами двух стран — вот он, объект террористического акта! Где-то в самой машине или под ней уже установлен часовой механизм со взрывчаткой, которая вот-вот разнесет автомобиль на мелкие части, уничтожив руководителей обеих делегаций. И тогда… И тогда все произойдет в соответствии со сценарием… Возникнет хаос. И начнется ловля рыбы в мутной водице!

Борн повернулся, торопливо озираясь по сторонам в поисках кого-нибудь из представителей власти. По ту сторону ограждения в двадцати ярдах от него застыл по стойке «смирно», поскольку исполнялся английский гимн, офицер из коулунской полиции. На поясе у него висела портативная рация. Вот он — шанс!

Лимузины уже начали величавое продвижение к невидимым отсюда воротам аэропорта. Джейсон бросился на канат и, опрокинув столб ограждения, кинулся к низенькому, стоявшему неестественно прямо китайскому офицеру.

— Сюньсу![111] — прохрипел Борн.

— Шема?[112] — вздрогнув от неожиданности, воскликнул китаец и инстинктивно потянулся рукой к кобуре.

— Остановите их!.. Машины!.. Лимузины!.. И в первую очередь тот из них, что впереди!

— О чем это вы? И кто вы?

Борн чуть было не ударил офицера от охватившего его чувства отчаяния.

— Я из Моссада! — крикнул он.

— Вы тот, из Израиля? Мне говорили…

— Слушайте меня! Включите радио и прикажите машинам остановиться! Пусть все незамедлительно покинут головной лимузин! Он должен взорваться! Прямо сейчас!

Офицер посмотрел снизу сквозь ливень в глаза Джейсону, кивнул и сдернул рацию с пояса:

— Внимание! Освободите канал и подключите меня к «Красной Звезде — один»! Немедленно!..

— Ко всем машинам! — прервал его Борн. — Передайте, чтобы рядом с головным лимузином не было ни одной машины.

— Вношу изменение в распоряжение! — закричал офицер. — Соедините меня со всеми машинами! Объявляю тревогу! — Голос офицера звучал напряженно, но был тверд и решителен. Китаец говорил четко, выделяя каждое слово. — На связи — пятое отделение! Действовать, как в обстановке чрезвычайного положения. Рядом со мной — сотрудник Моссада. Я следую его указаниям. Немедленно остановите «Красную Звезду — один»! Прикажите всем покинуть машину и искать укрытие! Остальным машинам повернуть налево к центру взлетной площадки и уйти как можно дальше от «Красной Звезды — один»! Выполнять немедленно!

Ошеломленная публика увидела, как автомобильные двигатели взревели в унисон и пять лимузинов, покинув строй, повернули налево и помчались во мрак, разостлавшийся над летным полем. Головной автомобиль, заскрежетав тормозами, замер на месте. Дверцы распахнулись, и пассажиры, выскочив из машины, бросились бежать кто куда.

А через восемь секунд произошло как раз то, о чем предупреждал Джейсон. Лимузин «Красная Звезда — 1» взорвался в сорока футах от ворот аэропорта. Расплавленный металл и осколки стекла взметнулись навстречу ливню, и одновременно со смертью машины заглох посреди такта оркестр.

В Пекине — 23.25 ночи…

За северными пригородами китайской столицы расположена обширная зона, о которой редко когда говорят и которую, само собой, тщательно оберегают от взора общественности. Главная причина этого — стремление обеспечить ее обитателям полную безопасность, но есть и другая — желание скрыть правду об их жизни в этом обществе всеобщего равенства. Внутри этой обширной зеленой холмистой территории разместились виллы высшего руководства Китая. Вся местность окружена высокой стеной из серого камня, дороги, ведущие к зоне, бдительно охраняются закаленными армейскими ветеранами, а по окрестным лесным чащобам рыскают свирепые псы. Для тех, кто был бы не прочь поразмышлять на тему о социальных и политических связях, культивируемых между членами этой своеобразной общины, заметим также, что каждая вилла ограждена от остальных собственной стеной, а стражники набираются лишь из бойцов, с честью выдержавших многолетнюю проверку в ходе их безупречной службы. Этому месту, Горе Нефритовой Башни, было присвоено не имеющее никакого отношения к геологии наименование одного из холмов, возвышающегося над остальными, но название это услышишь не часто. В разные времена, в зависимости от превратностей их политических судеб, здесь жили такие люди, как Мао Цзедун, Линь Шао Ки, Линь Бяо и Чжоу Эньлай. В данный момент одним из обитателей заповедной зоны был человек, созидавший экономическое будущее Китайской Народной Республики. Мировая пресса называла его просто Шен, зная, что всем и так ясно, кто имеется в виду. Полное же имя его было Шен Чу Янг.

Коричневый седан мчался резво по дороге к внушительных размеров серой стене. Подкатив к воротам номер шесть, он взвизгнул резко тормозами, словно водитель только что очнулся от раздумий, и, сбросив скорость, медленно заскользил к воротам. В нескольких сантиметрах от отразившего свет фар яркого оранжевого шлагбаума машина остановилась. К ней тотчас подошел охранник:

— Вы к кому и как вас зовут? Будьте добры, ваше удостоверение!

— Мне нужен министр Шен, — заорал водитель. — Мое имя, так же, как и документы мои, не имеет никакого значения. Доложите, пожалуйста, в резиденцию министра, что прибыл его человек из Коулуна.

Солдат пожал плечами. Такие ответы были нередки на Горе Нефритовой Башни. Продолжение же расспросов могло привести к смещению стража со столь восхитительной службы с невообразимо чудными остатками хозяйских трапез и импортным пивом, выдаваемым за особое рвение. Поэтому охранник решил связаться с виллой по телефону. Что же касается посетителя, то к нему следовало отнестись наипочтеннейшим образом: ошибка могла обернуться пулей в затылок посреди чистого поля.

Солдат вернулся к воротам и набрал номер виллы Шен Чу Янга.

— Пропустить его, быстро!

Охранник тут же нажал на кнопку, и оранжевый шлагбаум поднялся. Автомобиль въехал в ворота, и охранник отметил про себя необычайно высокую для езды по гравию скорость. Ясно было, человек этот очень спешил.

— Министр Шен в саду, — сказал стоявший у входа в виллу армейский офицер, вглядываясь в темноту поверх головы посетителя. — Он ждет вас.

Миновав обставленную роскошной мебелью из красного дерева залу, таинственный посетитель прошел по коридору со сводчатым потолком в зимний сад с четырьмя соединенными между собой, подсвечиваемыми снизу желтыми фонарями небольшими бассейнами, в которых красовались цветы водяных лилий. Между миниатюрными водоемами пролегали две покрытые светлым гравием дорожки, перекрещивавшиеся в форме буквы «X», и там, где они кончались, стояли полукружием низкие столики и плетенные из темной лозы кресла. В одном из них сидел одиноко худощавый, среднего роста мужчина с тронутыми сединой волосами и острыми чертами лица. Если увидевшего его в первый раз что-то могло поразить, так только бесцветные, как у покойника, глаза, в которых, казалось, никогда не вспыхивал живой человеческий огонек. Однако в действительности в этих глазах мог таиться невидимый постороннему взору пламень фанатика, чья слепая вера служила источником его силы.

Шен Чу Янг, обладатель таких вот глаз, был в ярости.

— Объясни мне, кто тот человек? — орал он, сжимая обеими руками подлокотники плетеного кресла.

— Вас неверно информировали, господин министр! Мы навели через своих людей кое-какие справки в Тель-Авиве. Там нет никого, кто походил бы на человека, чье описание было у нас на руках. И Моссад никого не посылал в Коулун! Все это — самая настоящая ложь!

— И что же вы предприняли?

— Больше всего меня смущает то, что…

— Я спросил тебя: что вы предприняли?!

— Мы ищем в Монгкоке англичанина, которого, как вроде бы получается, никто никогда не видел там.

— Болваны и идиоты! Идиоты и болваны! С кем вы говорили?

— В частности, с одним своим человеком в коулунской полиции. Он был растерян и, должен заметить с сожалением, напуган. Неоднократно упоминал о Макао. Мне не понравилась интонация его голоса.

— Он больше не жилец на белом свете.

— Я передам ваше распоряжение.

— Боюсь, ты не сможешь сделать этого. — Шен подозвал к себе гостя левой рукой, а правой полез под низенький стол. — Подойди засвидетельствуй свою преданность гоминьдану!

Агент приблизился к министру и, склонившись ниц, коснулся руками его левой руки. Правой Шен достал пистолет.

Прогремел выстрел, размозживший посетителю голову. Осколки черепа вместе с кровью и плотью плюхнулись в заполнявшую бассейн воду, тело рухнуло на белый гравий. Из коридора вышел офицер.

— Уберите его! — приказал Шен. — Он слишком много слышал и слишком много знает… И слишком много хочет.

— Будет исполнено, министр!

— Свяжитесь с нашим человеком в Макао. У меня есть к нему дело, которое не терпит отлагательств. Он должен немедленно заняться им, пока еще в Коулуне горячо. Обеспечьте его прибытие сюда как можно быстрее.

Пока офицер волочил прочь из зимнего сада труп агента, Шен поднялся со своего кресла и подошел не спеша к одному из бассейнов, — лицо его при этом осветилось подводными фонарями. Он снова заговорил. Голос его был спокоен, однако в нем чувствовалось большое внутреннее напряжение.

— Скоро все в Гонконге и на Новой территории узнают кое-что, — произнес он, глядя на цветущие водяные лилии, и тут же добавил: — А затем и весь Китай!

— Ведите нас, министр! — произнес преданно офицер. — Мы пойдем за вами в огонь и воду. Великий поход, который вы нам обещали, уже начался. Мы вернемся на землю предков, и она снова станет нашей!

— Все так и будет! — проговорил Шен Чу Янг. — С нами нельзя не считаться. Нельзя не считаться и со мной.

Глава 20

В полдень того ужасного дня, когда аэропорт Кай-Так чуть было не стал местом кровавого побоища, посол Хевиленд обрисовал ошеломленной Кэтрин Стейплс обширные контуры возглавляемого Шеном заговора, уходящего своими корнями в гоминьдан.

Суть происходящего сводилась к тому, что Шен, сын главаря консорциума тайпанов, зарясь на Гонконг, превратил колонию в вотчину заговорщиков. Однако заговор неизбежно потерпит фиаско, и выведенный из себя и без того испытывающий крайнее раздражение могучий гигант, каковым является Китайская Народная Республика, может обрушить свой удар на Гонконг, что привело бы к нарушению мира и покоя на этой территории и ввергло бы весь Дальний Восток в состояние хаоса.

Отнесясь с крайним недоверием к рассказу Хевиленда, Кэтрин потребовала доказательств и к 2.15 уже дважды прочла обширное, совершенно секретное досье министерства иностранных дел на Шен Чу Янга. Представленные ей материалы так и не смогли, однако, убедить ее в достоверности изложенных там фактов, поскольку никаких неопровержимых доказательств в подтверждение содержавшихся в досье заключений она не обнаружила. В 3.30 миссис Стейплс прошла в радиостудию, где ее по спутниковой связи соединили с Рейли, сотрудником Совета национальной безопасности в Вашингтоне, и тот привел ей еще целый ряд фактов по этому вопросу.

— Я слышу лишь ваш голос, мистер Рейли, — произнесла недоверчиво Стейплс. — Как могу я знать, не находитесь ли вы сейчас в Ванхае у подножия пика Виктория?

На линии тотчас раздался щелчок, и Кэтрин услышала голос, столь знакомый не только ей, но и всему миру:

— С вами говорит президент Соединенных Штатов, миссис Стейплс. Если вы сомневаетесь, то я посоветовал бы вам позвонить в ваше консульство. Попросите своих сослуживцев связаться с Белым домом по дипломатическому телефону и потребовать подтверждения нашего разговора. Я прослежу за тем, чтобы все было как надо. Вы непременно получите подтверждение. В настоящий момент для меня нет ничего более важного, чем наша с вами беседа.

Покачивая головой и щуря глаза, Кэтрин ответила ровным тоном:

— Я верю вам, господин президент.

— Забудьте обо мне, верьте тому, что вы слышали. Все это — правда.

— Но это настолько невероятно, что разум просто отказывается верить!

— Я не специалист и никогда не выдавал себя за такового, но неужели «троянский конь» представляется нам более правдоподобным? Все это могло быть легендой, так же как жена Менелая — лишь плодом воображения сидевшего у костра рассказчика, но идея ценна и сама по себе: ведь этот «троянский конь» стал для нас символом врага, наносящего противнику удар изнутри.

— Но при чем тут Менелай?

— Не верьте средствам массовой информации: я прочитал по этой проблеме книгу или две, — но верьте нашим людям, миссис Стейплс! — проговорил президент, оставив без ответа вопрос Кэтрин. — Вы нужны нам. Я позвоню вашему премьер-министру, если это поможет, но, честно говоря, мне не хотелось бы этого делать. Он, возможно, решит, что ему необходимо посоветоваться по этому вопросу со своим окружением.

— Звонить ему не стоит, господин президент: огласка может все погубить. Я начинаю понимать посла Хевиленда.

— В таком случае мне остается только завидовать вам: я лично не всегда понимаю его.

— Возможно, оно и к лучшему, сэр.

В 3.58 в засекреченном доме на пике Виктория раздался срочный звонок. Но звонили не послу или государственному советнику Мак-Эллистеру, а майору Лину, и с того момента началось беспокойное бдение, продолжавшееся четыре часа.

Скупая информация была столь волнующей, что привлекла к себе всеобщее внимание. Кэтрин Стейплс позвонила в свое консульство и, сославшись на недомогание, сказала верховному комиссару, что не сможет присутствовать на совместной с американцами конференции по проблемам стратегии, открытие которой было намечено на вторую половину дня. В «заповедном» доме приветствовали ее решение остаться там. Посол Хевиленд хотел, чтобы она, сотрудник международного отдела канадского консульства, осознала наконец, сколь реальна угроза губительных для Дальнего Востока возможных политических потрясений. Чтобы поняла, что неизбежный в конечном итоге просчет, допущенный Шеном или оплачиваемым им убийцей, в состоянии вызвать столь мощный резонанс, что войска из Китайской Народной Республики двинутся на Гонконг буквально в считанные часы, а это не только полностью погубит внешнюю торговлю колонии, но и принесет неисчислимые бедствия людям. Жестокие бунты, созданные левыми и правыми силами эскадроны смерти, использование в собственных интересах обид сорокалетней давности, стравливание этнических и региональных группировок друг с другом и провоцирование столкновений между ними и вооруженными силами станут повсеместным явлением. На-улицах и в гавани прольется кровь. Поскольку же другие страны не останутся безучастными к тому, что творится тут, новая мировая война перестает быть отвлеченной идеей.

Пока Хевиленд говорил все это Кэтрин, Лин лихорадочно крутил диск телефона, обеспечивая взаимодействие его людей с колониальной полицией и со службой безопасности аэропорта.

Все началось с телефонного звонка майора особого отдела МИ-6. Прикрыв рукою микрофон, он произнес тихо из особняка на пике Виктория:

— Кай-Так… Сегодня вечером делегации КНР и Англии… Убийство… Покушение на жизнь губернатора… Полагают, что это Джейсон Борн.

— Ничего не понимаю! — воскликнул негодующе Мак-Эллистер, вскакивая с дивана. — Это же преждевременно! Шен еще не готов! Если бы это было не так, мы сразу бы догадались, проанализировав соответствующее официальное заявление его министерства со ссылкой на совместную китайско-английскую комиссию того или иного рода, которую нам было бы предложено создать. Здесь что-то не так!

— Вы имеете в виду допущенную в расчетах ошибку? — холодно спросил посол.

— Во всяком случае, не исключаю ее. Так же, как и что-то еще. Мы не рассматривали стратегии.

— Приступим к делу, майор, — предложил Хевиленд.

Отдав последнее распоряжение, Лин сам перед тем, как отправиться в аэропорт, получил приказ от Хевиленда.

— Постарайтесь сделать так, чтобы вас никто не видел, — сказал посол. — Это то, о чем мне хотелось бы просить вас.

— Но это же невозможно! — возразил Лин. — При всем моем уважении к вам, сэр, я должен заметить, что мне необходимо быть с моими людьми непосредственно на месте действия: у них наметанный глаз.

— Позвольте и мне заметить, при всем уважении к вам, что я настаиваю на том, чтобы вы въехали на территорию аэропорта через боковые ворота, — заявил Хевиленд.

— Почему, господин посол?

— Я удивлен, что вы, такой сообразительный человек, задаете вдруг мне подобный вопрос.

— Мне ничего не остается иного, коль скоро я не понимаю сути подобного распоряжения.

— Возможно, это моя вина, майор. Я думал, что объяснил достаточно вразумительно, почему мы пошли на столь крайние меры, чтобы заставить прибыть сюда «нашего» Джейсона Борна. Согласитесь, личность он необычная, о чем свидетельствует его досье. Он никому и ничему не доверяет. Мы можем предположить, что если медицинские прогнозы верны и память действительно постепенно возвращается к нему, то он сумел уже установить контакты в этом уголке земного шара с обитателями укрытого от постороннего взора мира, о котором мы, по существу, ничего не знаем. Рассмотрим такой вариант, — только рассмотрим, майор, не делая скоропалительных выводов, — что один из его осведомителей сообщает нашему «подопечному» о том, что сегодня вечером в аэропорт Кай-Так был послан тревожный сигнал и что там сосредоточиваются крупные силы служб безопасности и правопорядка, чтобы защитить губернатора. Как вы думаете, что бы он предпринял в таком случае?

— Отправился бы туда, — произнес неохотно Лин. — И занял бы удобную для себя позицию.

— Представим себе еще, что «наш» Борн заметил вас вдруг… Простите меня, но не заметить вас весьма сложно… Его дисциплинированный ум вкупе с присущими ему железной логикой и богатым воображением помогали ему выжить в экстремальных условиях. Учитывая это, нетрудно догадаться, что при встрече с вами в аэропорту он моментально вычислит, кто вы. Надо ли продолжать?

— Не думаю, — ответил майор.

— Ему все сразу становится ясно, — продолжил тем не менее Хевиленд. — В Макао ни у одного тайпана не убивали молодой жены. Зато имеется некий весьма способный штаб-офицер[113] английской разведслужбы, успешно сыгравший роль тайпана, на одну ложь нагромоздивший другую, как бы в продолжение первой. Он узнает таким образом, что снова стал марионеткой в руках правительства и что для того, чтобы бесцеремонно манипулировать им, с ним поступили самым бесчеловечным образом, похитив у него жену. Ум, майор, — это тонкий инструмент, а его ум — особенно: он более совершенен, чем у большинства людей. Только такой мозг смог выдержать столь сильную нагрузку. Я даже не хочу думать о том, на что он способен и на какие крайние меры мог бы вынудить нас пойти.

— Это всегда было самым слабым местом в сценарии, и одновременно его краеугольным камнем, — проговорил Лин.

— «Измысленная ловко фраза! — молвил Мак-Эллистер, цитируя, очевидно, кого-то. — Лишь немногие насильственные акты мести созвучны такой известной формуле, как око за око»… Итак, что еще скажете вы нам, Лин?

— Если это так, то вам не следовало бы брать меня на роль вашего тайпана, — заявил майор. — Обстановка в Гонконге крайне напряженная, а вы связали меня по рукам и ногам.

— Мы все находимся в столь же сложном положении, что и вы, — мягко посетовал Хевиленд. — Только на этот раз нас предупредили. Что же касается роли тайпана, то кому еще могли бы мы поручить ее, Лин? Недаром же это вас, зарекомендовавшего себя с наилучшей стороны ведущего сотрудника особого отдела английской разведки, направил сюда Лондон для выполнения исключительно секретного задания, о котором вначале вам было сказано так мало по сравнению с тем, что вы узнали теперь… Установите свой наблюдательный пост в диспетчерском пункте аэропорта: стекла там тонированы.

Верзила майор повернулся и молча вышел из комнаты.

— Разумно ли, что он отправился туда? — спросил Мак-Эллистер после того, как они вместе с послом и Кэтрин Стейплс проводили взглядом китайца.

— Конечно, — ответил искусный в тайных операциях дипломат.

— Я провел здесь несколько недель с этим представителем особого отдела МИ-6, — произнес торопливо государственный советник. — В прошлом он проявлял нередко неповиновение.

— Это происходило только в тех случаях, когда приказы отдавали ему корчащие черт знает что из себя английские офицеры со значительно меньшим опытом, чем у него. За все время службы он не получил ни одного выговора. Он всегда поступал там, как считал нужным. И он понимает, что сейчас я прав.

— Как можете вы быть так уверены в этом?

— Как вы думаете, какой смысл вкладывал он в свои слова, заявив, что мы связали его по рукам и ногам? Ему не нравится такое положение, но он тем не менее подчиняется. — Хевиленд встал из-за стола и подошел к Кэтрин: — Пожалуйста, сидите, миссис Стейплс… Послушайте, Эдвард, я хотел бы попросить вас о любезности, и дело тут вовсе не в какой-то тайне. Вы ведь знаете столько же, сколько и я, и, возможно, сведения к вам поступают более оперативно, чем в мой офис, так что я непременно буду звонить вам, как только мне потребуется соответствующая информация. Просто мне хотелось бы поговорить с миссис Стейплс наедине.

— Да-да, конечно, — произнес государственный советник, убирая со стола бумаги. — Я размышляю вот, что следует предпринять в сложившейся ситуации. Что, если угроза покушения на жизнь губернатора в Кай-Таке — не мистификация, и предполагаемое убийство готовится по личному указанию Шена, взявшего на вооружение стратегический план, о котором мы ровным счетом ничего не знаем, что уже само по себе представляет для нас определенную опасность? Везде, где бы я ни узнавал, он ратует за то, чтобы Расчетная палата и пресловутая Экономическая комиссия действовали на постоянной основе, а не собирались бы периодически, как на том настаивают другие. Ему ничего не стоило бы при желании разнести все в пух и прах, но он человек неглупый, у него блестящий ум аналитика. Что же задумал он в таком случае?

Посол нахмурил брови, снова усаживаясь в кресло.

— Считайте, если вам так нравится, что наш подход к данному вопросу несколько изменился, Эдвард. Вместо того, чтобы учредить свою Расчетную палату в интересах определенной группы тайпанов в период устойчивого развития, он вознамерился сделать это в период дестабилизации экономической жизни, но при условии, что ему удастся быстро восстановить порядок, в чем он ничуть не сомневается. Вместо злобствующего в своей ярости гиганта мы видим теперь доброго отца, заботящегося о своих не в меру эмоциональных отпрысках, чей пыл желал бы он несколько охладить.

— С какой целью?

— Дело в том, что подобная позиция позволяет ему более быстро осуществлять свои планы. Действительно, кто будет всерьез проверять группу респектабельных финансистов из колонии, обосновавшуюся здесь в период кризиса? Они же в конце концов несут с собою стабильность. В общем, здесь есть о чем подумать.

Мак-Эллистер, держа в руках бумаги, посмотрел на Хевиленда:

— Похоже, для него это — азартная игра. Шен рискует, теряя контроль над экспансионистами в Центральном Комитете — старыми солдатами революции, которые только и ищут предлога, чтобы двинуться в колонию. Кризис, порожденный насилием, был бы им на руку. В этом и заключается в целом довольно реалистичный сценарий, с которым мы познакомили Уэбба.

— Позиции Шена в настоящий момент достаточно сильны, чтобы держать остальных в повиновении. Как вы сами изволили заметить, Шен Чу Янг превратил Китай в место, где можно делать деньги. И капиталистами там исключительно китайцы. У этих людей больше чем здоровое уважение к деньгам — у них страсть к ним! Они, также проявляют опять же переходящее в страсть уважение к своим старикам — участникам «Великого похода».[114] Не будь этих ранних маоистов, подавляющее большинство тех, кто ныне представляет более молодое руководство Китая, по-прежнему оставались бы неграмотными крестьянами, гнущими спины на поле. Они высоко чтят этих старых солдат. Так что Шен не рискнул бы портить отношения с ветеранами революционной борьбы. Существует еще одна версия, представляющая собой комбинацию того, о чем мы оба говорили. Мы не сказали Лину, что голоса наиболее горластых лидеров пекинской старой гвардии уже не слышны месяцами. Когда же появляется вдруг касающееся кого-то из них официальное заявление, то оказывается всякий раз, что тот-то умер в силу естественных причин, другой стал жертвой несчастного случая, а третий был просто с позором изгнан с занимаемого им поста. Таким образом, если только мы правы в своих предположениях, по крайней мере некоторые из умолкнувших людей пали от рук убийц, нанятых Шеном…

— Следовательно, он укрепляет свое положение, уничтожая людей, — вставил Мак-Эллистер. — В Пекине полно приезжих с Запада, гостиницы забиты буквально под завязку. Так что там легко затеряться любому, особенно убийце — хамелеону, которому ничего не стоит выдать себя за атташе, представителя какой-нибудь торговой фирмы и Бог знает еще за кого.

— И кто лучше Шена, держащего все нити в своих руках, может организовать тайную встречу «его» Джейсона Борна с намеченной жертвой? Предлогов для встречи может быть сколько угодно, но большинство их будут касаться шпионажа в области военной техники. Приговоренные Шеном к смерти субъекты охотно клюнут на такую наживку.

— Если все это правда, значит, Шен пошел намного дальше, чем мы предполагали.

— Заберите свои бумаги. Требуйте всего, что вам необходимо, от нашей разведки, от МИ-6. Переройте все, но представьте нам эффективный план, Эдвард. Если сегодня вечером мы потеряем губернатора, то, возможно, через несколько дней потеряем и Гонконг. Причем при дурацких обстоятельствах.

— Губернатор будет под надежной защитой, — изрек не совсем уверенным тоном Мак-Эллистер, направляясь к двери с тревожным выражением лица.

— Я рассчитываю на это, — бросил ему вдогонку посол. Затем, повернувшись к Кэтрин Стейплс, Хевиленд поинтересовался: — Вы и в самом деле начинаете меня понимать?

— Слова и их смысл — да, но в сути происходящего я так и не разобралась, — призналась Кэтрин, посматривая на дверь, которую только что закрыл за собой государственный советник. — Странноватый он человек, не так ли?

— Мак-Эллистер?

— Да.

— Это вас беспокоит?

— Наоборот. Все, что он говорит, мне внушает доверие. Впрочем, так же, как и вам, и этому Рейли, и, боюсь даже, вашему президенту. Я вполне искренна.

— Надеюсь. Я понял, что вы хотите сказать. Мак-Эллистер — один из лучших аналитиков в Государственном департаменте, выдающийся работник аппарата, который, однако, так никогда и не поднимется на более высокую ступень.

— Почему?

— Я думал, вы знаете, а если не знаете, то догадываетесь. Он — человек высокой морали, и его нравственные принципы мешают продвижению по службе. Будь я таким, никогда не стал бы тем, кто я есть, и, скажу в свое оправдание, никогда бы не сотворил того, что сделал сейчас. Но я полагаю, что вам это прекрасно известно: придя сюда, вы примерно так и говорили.

— Ценю вашу искренность.

— Рад слышать. Я хочу, чтобы между нами не осталось недоговоренностей, потому что мне нужна ваша помощь.

— В связи с Мари?

— Не только, — ответил Хевиленд. — Что еще остается неясным для вас? В чем мог бы я помочь вам разобраться?

— По-видимому, опираясь на Расчетную палату и комиссию банкиров и тайпанов, Шен предложит пересмотреть финансовую политику колонии…

— Позвольте мне высказать свое предположение, — прервал ее дипломат. — Внешне эти организации будут отличаться одна от другой и по характеру и по позиции, и никто не сможет привести аргументированных доводов против них. Как сказал я Мак-Эллистеру при первой встрече, если бы эта бредовая идея действительно была панацеей от всех зол, мы бы, пожелав удачи тем, кто выдвинул ее, изменили свою тактику, но у них нет шансов на успех. У всех влиятельных особ имеются враги. И Шен не исключение. Здесь, в Гонконге, его противники представлены скептиками, в Пекине — кучкой завистников, оттесненных на задний план. И эти последние станут копать несколько глубже, чем ожидает Шен. Я думаю, для вас не секрет, что они обнаружат.

— Все дороги, явные и скрытые, ведут в Рим. Перефразируя это изречение, мы можем сказать, что все дороги ведут к отцу Шена — тайпану, чье имя в ваших столь тщательно подобранных материалах никогда не упоминается. Он — паук, чья ловчая сеть опутала всех членов этой Расчетной палаты. Их деятельность полностью контролируется им. Боже мой, да что же это за дьявол такой?

— Мы были бы не прочь узнать об этом, — проговорил ровным тоном Хевиленд.

— Вы и в самом деле не в курсе? — удивилась Кэтрин Стейплс.

— Если бы мы все знали, жизнь бы была намного проще и я бы с удовольствием поделился с вами всем тем, что известно мне самому. Я не играю с вами: нам и впрямь так и не удалось узнать, кто же он. Сколько всего тайпанов в Гонконге? И сколько фанатиков хотели бы тем или иным способом отомстить Пекину за поражение гоминьдана? Они считают, что Китай попросту украли у них. Китай же — это их родина, могилы предков, принадлежавшая им собственность — короче, все. Многие из них были людьми добропорядочными, миссис Стейплс, и многие же не были таковыми. Политические лидеры, военачальники, крупные землевладельцы и толстосумы, они образовывали привилегированную часть общества, существовавшую исключительно за счет жесточайшей эксплуатации и угнетения миллионов. И то, что слова мои формально созвучны сегодняшней коммунистической пропаганде, являет собой не более чем классический пример того, что творимые в прошлом бесчинства могут и ныне приводить к демагогическим выкрутасам. Мы имеем дело с горсткой одержимых эмигрантов, желающих вернуть себе все, что они потеряли когда-то. Но они забывают о том, что привела их к краху их же собственная распущенность.

— А вы думали когда-либо о том, чтобы оказать противодействие лично Шену?

— Конечно, и его реакция на это была бы вполне предсказуема. Прикинувшись возмущенным, Шен заявит нам в довольно резкой форме, что если мы не прекратим немедленно выдумывать разные глупости с целью его дискредитации, то он, ссылаясь на наше двуличие, тотчас аннулирует подписанное Китаем соглашение с нами и включит Гонконг в экономическую систему Пекина. При этом он упомянет о том, что многие члены Центрального Комитета, продолжающие придерживаться марксизма в трактовке ортодоксов, одобрили бы такой шаг, и будет прав. А затем он посмотрит на нас и, возможно, произнесет: «Джентльмены, выбор — за вами! Желаю удачи!»

— Выходит, вам ничего не дало бы предание гласности того, что Шен столь тщательно скрывает ото всех. И он знает; что вы отлично понимаете это, — произнесла, нахмурившись, Стейплс. — Попытка сокрушить его может привести лишь к тому, что Пекин порвет соглашение по Гонконгу и обвинит Тайвань и Запад во вмешательстве в свои внутренние дела. Лицо у Запада, олицетворяющего разложение капиталистической системы, становится свекольно-красным при виде того, как территория колонии переходит в руки марксистов, — выбора же у Гонконга не будет. Ну а затем наступает крушение экономики.

— Этот вариант нами также предусмотрен, — заметил Хевиленд.

— И в чем же решение этой проблемы?

— Только в Шене.

Стейплс кивнула:

— Задача не из легких!

— Это — на крайний случай, если мы оба думаем об одном и том же.

— Полагаю, что так оно и есть, — сказала Кэтрин. — А муж Мари, этот Уэбб, имеет какое-то отношение к подобному решению проблемы?

— Да, Джейсон Борн имеет к этому самое непосредственное отношение.

— И все потому, что этого самозванца, этого убийцу, именующего себя Борном, может схватить только тот неординарный человек, которого он задумал превзойти? Во всяком случае, так заявил Мак-Эллистер, хотя и в ином контексте. Уэбб подменяет его собою и доставляет Шена в безопасное место, чтобы привести в исполнение решение… Чтобы, черт возьми, убить его!

— Совершенно верно. И это, само собой, должно произойти где-то на территории Китая.

— Китая?..

— Естественно. Все будет выглядеть так, будто налицо — внутренняя разборка, к которой заграница не имеет никакого отношения. Пекин никого не сможет обвинить в убийстве, кроме неизвестных врагов Шена из китайских же сановников. Учитывая данное обстоятельство, мы можем предвидеть, что, если убийство и произойдет, сенсации оно не вызовет. В течение нескольких недель о смерти Шена будут хранить молчание, когда же наконец появится официальное сообщение, то мир узнает лишь, что причиной его «внезапной кончины» стала сердечная недостаточность или церебральное кровотечение, но никак не убийство: исполин не выставляет напоказ свои язвы, наоборот, он тщательно скрывает их.

— И это отвечает вашим интересам?

— Несомненно! Жизнь продолжается, тайпаны отрезаны от источника, Расчетная палата Шена рассыпается, как карточный домик, а не лишенные здравого смысла лица заявляют о своей поддержке соглашения ради общего блага… Но до всего этого слишком далеко, миссис Стейплс. Взять хотя бы сегодняшний день, обстановку в этот вечер в Кай-Таке. Это может быть началом конца, поскольку мы не приняли своевременно контрмер, чтобы не допустить ничего подобного. То, что я выгляжу спокойным, всего-навсего результат выработанного годами умения скрывать свои чувства. В настоящий момент меня утешают лишь две вещи: во-первых, полиция в колонии — одна из лучших в мире и, во-вторых, если убийце и удастся осуществить свой замысел, то сколь бы трагичной ни была смерть губернатора, Пекин заранее оповестили о ситуации. Гонконг, мол, ничего не утаивает и впредь не собирается этого делать. В каком-то смысле угроза террористического акта направлена против обеих сторон — Гонконга и Китая, а предпринятые нами действия в целях обеспечения безопасности могут быть расценены как их совместная акция.

— И что это даст, если случится все же худшее?

— В данном случае следует учитывать психологические аспекты резонанса на кровавое событие. Если даже факт отсутствия стабильности в Гонконге и не может быть опровергнут, то внешне все будет выглядеть совсем иначе: как-никак, а меры безопасности были приняты заблаговременно, покушение же на жизнь губернатора — лишь одиночный акт преднамеренного убийства, а не свидетельство разгула преступности в колонии. К тому же у обеих делегаций есть собственный вооруженный эскорт, который также будет задействован в случае чего.

— Таким образом, по вашему мнению, формальными по сути своей объяснениями можно свести негативные последствия убийства губернатора практически к нулю?

— Судя по тому, что мне о вас сообщили, вам не надо рассказывать о том, как нормализовать положение или, наоборот, обострить обстановку. При желании можно утаить что угодно: для этого вполне достаточно прикрыть чем-нибудь кучи с мусором. Однако несмотря на все, что я вам сказал, я умираю от страха: ведь так легко допустить ошибку или просчет, а ведь они — наши злейшие враги, миссис Стейплс. И все, что нам остается сейчас, — это ждать, ну а ожидание изматывает душу как ничто другое.

— У меня есть еще вопросы, — не успокаивалась Кэтрин.

— Задавайте мне их сколько хотите. Попытайтесь заставить поработать мою головушку, да так, чтобы пот прошиб меня, — а вдруг и получится это у вас. Может, так мы с вами хоть немного отвлечемся от ожидания.

— Вы только что упомянули, правда без особых на то оснований, будто я знаю, что следует делать для нормализации обстановки. И добавили, но уже, как показалось мне, более уверенным тоном, что для меня не секрет и то, как можно обострить ситуацию. Интересно, что вы имели в виду?

— Мне жаль, но я попросту сболтнул не подумав. Дурная привычка, ничего не скажешь!

— А я полагаю, что вы намекали на этого атташе, Джона Нельсона.

— На кого?.. Ах да, вы о молодом человеке из консульства! Отсутствие здравомыслия он старается компенсировать отвагой.

— Вы не правы.

— Насчет отсутствия здравомыслия? — Густые брови Хевиленда пришли в движение, выражая охватившее их владельца изумление. — В самом деле?

— Я не оправдываю присущую ему слабость характера, но он один из прекраснейших людей, которые у вас есть. Как специалист он превосходит большинство ваших, казалось бы, более опытных сотрудников. Спросите об этом любого работника из здешних консульств, кому доводилось когда-либо встречаться с ним по работе. Он также один из немногих, кто отлично говорит на этом проклятом кантонском наречии.

— И он же выдал то, что, как ему было известно являлось глубоко засекреченной операцией, — отрезал дипломат.

— Если бы он этого не сделал, вы бы не нашли меня. И не оказались бы так близко к Мари Сен-Жак. Она от вас буквально на расстоянии вытянутой руки.

— На расстоянии вытянутой руки, говорите? — Хевиленд, бросив на Кэтрин яростный взгляд, подался вперед. — Когда наконец вы перестанете прятать ее?

— Я еще не решила это.

— И это, о женщину, после того, что вам рассказали! Она должна быть здесь! Без нее у нас ничего не получится, мы пропадем ни за грош. Если бы Уэбб знал, что ее нет с нами, что она исчезла, он бы сошел с ума! Вы должны привезти ее сюда!

— Над этим надо еще подумать, Я могу доставить ее к вам в любой момент. Но из этого вовсе не следует, что я сделаю это по первому вашему слову.

— Вы ничего не понимаете! — заорал посол. — Когда и если наш Джейсон Борн выполнит задание, серия телефонных звонков должна будет немедленно соединить его с женой!

— Я не дам вам номер ее телефона, — ответила категорично Стейплс. — Но, возможно, я сообщу вам ее адрес.

— Вы не представляете, что делаете! Скажите, что я должен сделать, чтобы убедить вас помочь нам?

— Ничего особенного: всего-навсего ограничиться устным выговором Джону Нельсону. Можете даже, если хотите, обсудить его поведение с кем-нибудь из ваших сотрудников, кому вы доверяете, но никаких записей в личном деле быть не должно. И, кроме того, не отсылайте его из Гонконга: здесь у него больше шансов получить признание.

— Черт возьми! — взорвался Хевиленд. — Он же наркоман!

— Право, это смешно! Вот он — пример типичной для американского моралиста примитивной реакции на ряд слов, вселяющих в него ужас!

— Простите меня, миссис Стейплс, но я не вполне понимаю вас…

— Его накачали наркотиками, сам он не употребляет их: его предел — три порции мартини. И еще он питает слабость к прекрасному полу. Правда, кое-кто из ваших атташе предпочитает мальчиков, и предел у них — уже не три, а порций шесть. Но кто станет все это подсчитывать? Откровенно говоря, лично я не осуждаю того, что вытворяют взрослые люди в четырех стенах спальни… Я убеждена в том, что это никоим образом не влияет на то, что они делают вне ее… Однако у Вашингтона несколько иной взгляд на эту проблему.

— Браво, миссис Стейплс! Итак, я Нельсону объявляю устный выговор, генеральный консул ни о чем не узнает, и в личном деле молодого человека не будет никаких записей. Ну как, устраивает вас это?

— Вполне. Пожалуйста, позвоните ему сегодня же и сообщите об этом. А заодно передайте также, чтобы он для его же собственной пользы навсегда позабыл об этом щекотливом дельце.

— С удовольствием! Что-нибудь еще?

— Да, но я боюсь, как бы не обидеть вас.

— До сих пор вы не боялись этого.

— Но за эти три часа я узнала слишком много.

— В таком случае, дорогая моя, оставьте свои страхи: обижайте меня сколько заблагорассудится.

Кэтрин помедлила немного, а когда заговорила, в ее взволнованном голосе, заполнявшем всю комнату, звучал призыв к взаимопониманию:

— Почему? Почему вы это сделали? Неужели ничего другого нельзя было придумать?

— Я полагаю, вы имеете в виду миссис Уэбб?

— Конечно, я имею в виду миссис Уэбб. И не только миссис Уэбб, но и ее мужа! Я уже спрашивала вас: представляете ли вы, что вы сотворили с ними? Вы поступили как варвары в подлинном смысле этого слова! Вы подвергли их своего рода средневековой пытке! Фигурально выражаясь, растащили в разные стороны их души и тела. И сейчас они, по вашей вине, не знают даже, свидятся ли когда-либо снова! Каждый из них живет в страхе, что один лишь допущенный им неверный шаг может погубить другого! Некий американский юрист задал как-то вопрос во время слушаний в сенате, и боюсь, что мне тоже следует задать его, но уже вам… Скажите, господин посол, есть ли у вас чувство порядочности?

Хевиленд взглянул устало на Стейплс.

— У меня есть чувство долга, — ответил он. — Я должен был действовать быстро, чтобы вызвать соответствующую реакцию — согласие немедленно приступить к выполнению наших указаний. Судьбу Уэбба определило ужасное событие в его жизни, сделавшее из высококультурного молодого ученого того, кого можно было бы назвать «суперпартизаном». В силу всех тех причин, о которых вы уже слышали, мне просто необходим был этот человек, этот охотник. Сейчас он здесь, и он охотится. Что же касается его жены, то с ней тоже все в порядке, как догадываюсь я. Мы, само собой разумеется, не намеревались причинять ей зла.

— Вы упомянули о трагическом событии в жизни Уэбба. Не имели ли вы в виду гибель его первой жены? В Камбодже?

— Вы знаете об этом?

— Да, Мари мне рассказала. Его жена и двое детей погибли во время налета одиночного реактивного истребителя: самолет пронесся на бреющем полете вдоль реки, ведя огонь по воде, где они купались.

— С тех пор он стал другим, — проговорил Хевиленд. — Что-то перевернулось в его сознании, и эта война стала его войной, хотя особых симпатий к Сайгону он никогда не испытывал. Он давал выход своему гневу единственным путем, который знал, — убивая врагов, отнявших у него самое дорогое. Обычно он брался только за самые ответственные, наиболее сложные и опасные операции, в ходе которых необходимо было, например, уничтожить или захватить в плен кого-либо из командного состава противника. Один из врачей сделал заключение, что Уэбб, страдая душевным недугом, расправлялся с убийцами, посылавшими на кровавые дела таких же, как и они, тупоголовых головорезов. Я думаю, в этом есть какой-то резон.

— Но, похитив в Мэне его вторую жену, вы лишь усугубили его страдания. Он же еще не оправился и от первой потери, превратившей его в этакого «суперпартизана», ставшего позднее Джейсоном Борном, устроившим охоту на Шакала, или Карлоса.

— Да, миссис Стейплс, он действительно охотник! — произнес дипломат. — И я хотел, чтобы этот охотник как можно быстрее вышел на сцену. Я не мог терять ни минуты, и посему был вынужден пойти на такой шаг: иного пути достичь желаемого результата в наикратчайшие сроки я попросту не знал.

— Он же востоковед! — воскликнула Кэтрин. — Он разбирается в происходящих в странах Востока процессах значительно лучше, чем любой из нас, так называемых специалистов. Неужто не могли вы поговорить с ним по-человечески, воззвать к его чувству долга, рассказав предварительно о тех ужасных последствиях, которыми чреваты вынашиваемые кое-кем планы?

— То, что он ученый, ничего не меняет, поскольку в первую очередь он все же человек, который полагает, и не без оснований, что руководство страны предало его. Он взывал о помощи, а ему устроили ловушку, чтобы убить его. Никакие мольбы не преодолели бы воздвигнутый им между нами барьер.

— Но вы могли хотя бы попытаться!

— Рискуя потерять время, когда каждый час на счету? В каком-то отношении мне жаль, что вы никогда не оказывались в моем положении: тогда, возможно, вы бы смогли по-настоящему понять меня.

— Это еще вопрос, — выразила сомнение Кэтрин, махнув протестующе рукой. — Скажите, пожалуйста, что заставляет вас думать, будто Дэвид Уэбб отправится в Китай за Шеном, если ему и в самом деле удастся обнаружить и схватить самозванца? Насколько я понимаю, вы обещали вернуть ему Мари сразу же, как только он передаст человека, именующего себя Джейсоном Борном.

— Когда и если он схватит убийцу, наша договоренность уже не будет иметь особого значения. Дело в том, что мы и в этом случае объясним ему, почему нам пришлось поступить так, а не иначе. И, учитывая его глубокое знание Дальнего Востока, порассуждаем с ним о глобальных последствиях задуманных тайпанами махинаций. Если он и после этого откажется помочь нам, то катастрофы все равно не произойдет: у нас имеется несколько опытных агентов, которые смогут его заменить. Правда, они не из тех, что вершат экстраординарные деяния, но они все же есть и с заданием справиться смогут.

— Каким образом?

— С помощью кода, миссис Стейплс. Методика истинного Джейсона Борна всегда предполагала использование кода для поддержания связи между ним и клиентами. Джейсон Борн, этот человек-легенда, — натура весьма сложная, но самозванец досконально изучил его. Когда новый Борн окажется в наших руках, мы получим от него тем или иным способом, — понятно, не без помощи химических препаратов, — всю необходимую нам информацию. Узнаем, как добраться до Шена, и это, по существу, все, что мы должны знать. Встреча за пределами закрытой зоны, известной под названием Гора Нефритовой Башни, — и убийство совершено, однако мир из-за этого не перевернется. Я не вижу другого решения. А вы?

— Я тоже, — тихо ответила Кэтрин, покачивая головой. — Задача не из простейших.

— Верните нам миссис Уэбб!

— Хорошо, но только не сегодня. Она никуда не денется, у вас же и так забот хватает из-за этого Кай-Така. Я отвезла ее в Тьюн-Мун, — это на Новой территории. Она сейчас находится в квартире моей подруги. Отвела я ее и к врачу. Он перевязал ей ногу, — она ушибла ее, когда убегала от Лина, — и дал ей успокоительное. Господи, сколько же свалилось всего на нее! Она не спала уже несколько дней, однако таблетки не слишком-то помогли ей прошедшей ночью: она была перевозбуждена, еще не оправилась от страха. Я осталась с ней, и мы проговорили до рассвета. Дайте ей прийти немного в себя. Я заберу ее утром.

— Как думаете вы сделать это? Что скажете ей?

— Я еще сама точно не знаю. Я позвоню ей попозже и постараюсь ее успокоить. Скажу ей, что дела у нас с ней идут неплохо, — возможно, намного лучше, чем я предполагала. Мне просто хочется вселить в нее надежду, ослабить нервное напряжение. Попрошу ее никуда не отходить от телефона и постараться как следует отдохнуть. И еще пообещаю заехать к ней завтра утром с хорошими, как кажется мне, новостями.

— Мне бы хотелось послать с вами Кого-нибудь, кто сумел бы помочь вам в случае чего, — произнес Хевиленд. — Взять хотя бы того же Мак-Эллистера. Он знает ее и, я искренне верю в это, сможет найти к ней подход. Это облегчило бы вам выполнение вашей миссии.

— Пожалуй, это так, — согласилась Кэтрин. — В общем, с моей стороны — никаких возражений. Однако моим спутникам придется побыть где-то одним, без меня, пока я не переговорю с ней обо всем, а на это может уйти и пара часов. Она относится к Вашингтону с крайним недоверием и, на мой взгляд, не без причины. Муж ее неизвестно где, а она так любит его! Я не могу да и не стану убеждать ее в том, будто я одобряю то, что вы сделали, но мне не возбраняется сказать ей, что, учитывая необычайные обстоятельства и, в частности, реальную для Гонконга угрозу экономической катастрофы, я понимаю, почему вы пошли на это. Единственное, что она должна осознать, если даже отринет все остальное, так это то, что, находясь с вами, она будет ближе к мужу, чем вдали от вас. Конечно, она может попытаться убить вас, но это уже ваши проблемы. Миссис Уэбб очень женственна, привлекательной, — впрочем, нет, не просто привлекательной, а потрясающей — наружности, но помните, что она выросла на ранчо вблизи Калгари. И поэтому я бы не советовала оставаться с Мари в комнате наедине. Уверена, что справиться с ней гораздо труднее, чем с вами.

— Я приведу на всякий случай отряд морских пехотинцев.

— Не стоит. Она повернет их против вас: у нее редкостный дар убеждения.

— Что правда, то правда, — признал посол, откидываясь на спинку кресла. — Она сумела помочь человеку, не помнившему, кто он на самом деле, и к тому же с обостренным чувством вины, вглядеться в самого себя и выбраться из туннеля своего собственного хаоса. А это было не так-то легко… Расскажите мне о миссис Уэбб… Мне хотелось бы узнать не сухие факты из ее биографии, которые обычно содержатся в досье, а кое-какие подробности, характеризующие ее как личность.

Кэтрин рассказала все, что знала. Поделилась с Хевилендом результатами своих наблюдений и впечатлениями от общения с Мари. Стоило только затронуть какой-то аспект, как из него тотчас возникал другой, и разговор уже велся под несколько иным углом.

Время между тем шло. То и дело раздавались телефонные звонки: это послу докладывали об обстановке в аэропорту Кай-Так.

Когда солнце скрылось за садовой оградой, прислуга принесла легкий ужин.

— Не попросите ли вы мистера Мак-Эллистера составить нам компанию? — обратился Хевиленд к официанту.

— Я бы с удовольствием сделал это, если бы смог увидеть мистера Мак-Эллистера, сэр, но это мне не удается: он заявил вполне определенно, чтобы я убирался из кабинета и не смел беспокоить его.

— Тогда не надо, благодарю вас.

Телефонные звонки продолжались. Поскольку все, что касалось Мари Сэн-Жак, уже обсудили, разговор перекинулся на события Кай-Таке. Стейплс с изумлением наблюдала за дипломатом: чем напряженнее становилась обстановка в аэропорту, тем неторопливее текла его речь и тем тщательнее взвешивал он свои слова.

— А теперь, если можно, расскажите мне о себе, миссис Стейплс. Разумеется, только то, что относится к вашей работе.

Кэтрин посмотрела на Раймонда Хевиленда и начала не спеша:

— Появилась я из зернышка кукурузы, выращенной в Онтарио…

— Да-да, конечно, — абсолютно серьезно произнес посол, поглядывая на телефон.

И тогда Стейплс поняла: хотя этот известный политический деятель беседовал с ней в столь непринужденной манере, голова его была занята совершенно другим — Кай-Таком. Он непрестанно поглядывал на телефонный аппарат, ежеминутно поворачивал запястье так, чтобы можно было видеть часы. И тем не менее не допускал пауз в их диалоге и вовремя вставлял слово, когда от него ожидали того.

— Мой бывший муж торгует обувью…

Хевиленд, подняв голову от часов, смущенно улыбнулся, что было нетипично для него.

— Вы вычислили меня, — признался он.

— И давно, — отозвалась Кэтрин.

— Оно и неудивительно: мы с Оуэном Стейплсом — старые приятели.

— Не сомневаюсь. Я полагаю, что вы вращаетесь в одних и тех же кругах.

— Я видел его в прошлом году в Торонто на скачках на приз «Куинз плэйт». Помнится еще, одна из его лошадей шла особенно хорошо. Он выглядел весьма респектабельно в своей визитке: недаром же его включили в эскорт королевы-матери.

— Когда мы поженились, он ленился даже снять костюм с вешалки.

— Признаюсь, когда я знакомился с вашими данными и узнал об Оуэне, у меня тотчас возникло желание позвонить ему. Чтобы, само собой разумеется, не вводя его в курс дела, порасспросить о вас. Потом я подумал: «О Боже, в этой послевоенной атмосфере всеобщей терпимости они, возможно, все еще общаются друг с другом, несмотря ни на что! Не лучше ли придумать что-нибудь иное?»

— И вы придумали: вот мы сидим сейчас рядом и разговариваем обо всем. Не случайно же вы оказались в Гонконге!

— Я действительно занимался вами. Но только после того, как жена Уэбба разыскала вас. А скажите, о чем вы подумали, когда впервые услышали о том, что я здесь?

— Я решила, что Соединенное Королевство вызвало вас сюда, чтобы проконсультироваться по вопросу об англо-китайском соглашении.

— Вы мне льстите…

Зазвонил телефон. Рука Хевиленда метнулась к трубке. Это был Вензу. Он сообщил об успешных действиях силовых структур в Кай-Таке или, что более точно, об отсутствии таковых.

— Почему бы им не отказаться от этой затеи? — недовольно спросил посол. — Запихайте их в автомашины и пусть катятся оттуда ко всем чертям! — Что бы ни говорил майор, он лишь усиливал раздражение Хевиленда. — Просто смешно! Ведь речь идет не о театрализованном шоу, а о самом настоящем убийстве! Честь в данных обстоятельствах ни при чем. Поверьте мне, человечество не побросало все свои дела в нетерпеливом ожидании этой вашей пресс-конференции, будь она неладна! Слава Богу, нормальные люди давно уже спят в сей поздний час! — Дипломат умолк на время, слушая, о чем говорят ему в трубке. Слова Лина, судя по всему, не только удивили, но и привели его в ярость. — Так сказали китайцы? Бред какой-то! Пекин не имеет права требовать этого! Так ведут себя… — Хевиленд посмотрел на Стейплс. — Так ведут себя только варвары! Кто-нибудь должен сказать им, что дело вовсе не в том, потеряют они или нет свое азиатское лицо: ему же ничто не угрожает. В опасности — английский губернатор и его — именно его — лицо как передняя часть головы! — Посол снова замолчал, сердито щуря глаза, но потом опять заговорил: — Знаю, знаю! «Небесная красная звезда» должна и дальше сверкать в небесной мгле. Вы ничего не сможете сделать, так делайте хоть то, что можете, майор. И звоните почаще. Один из моих внуков говорит обычно в непривычных для него ситуациях: «Я ем бананы». Так вот, мне хотелось бы повторить сейчас его слова, хотя я представления не имею, что они значат. — Хевиленд повесил трубку и посмотрел на Кэтрин: — Пекин в своем репертуаре! Они заявили, что их делегация не должна выказывать страха перед лицом западного терроризма и пытаться спастись бегством. Нельзя, мол, чтобы из-за соображений безопасности нарушалась процедура.

— Лондону, возможно, это и понравилось бы: там тоже любят «процедуры»!

— Действительно ли это заявление из Пекина?.. — молвил задумчиво дипломат, не слушая Стейплс. — Нет, оно от Шена!

— Вы уверены в этом?

— Да! Это его штучки! Он жаждет убийства! О Господи, выходит, он уже готов к решительным действиям!..

Время шло. Напряжение нарастало с каждой минутой в геометрической прогрессии, пока наконец воздух не наэлектризовался как перед грозой. Дождь отбивал на стекле неумолчную дробь.

В кабинет внесли телевизор и включили его. Американский посол и сотрудница международного отдела канадского консульства молча, испытывая в душе страх, смотрели на экран. Гигантский самолет выруливал под дождем к месту, где толпились представители прессы и телевизионщики, вооруженные видеокамерами. Первыми из воздушного лайнера вышли строем по два человека в ряду: один — англичанин, другой — китаец, — солдаты из почетного караула. Они представляли собой любопытное зрелище: вместо того чтобы выстроиться, образуя коридор, бойцы с оружием наизготове вставали в спешном порядке по обе стороны металлического трапа. Затем, приветствуя зрителей, стали сходить попарно по лесенке руководители и рядовые члены делегаций — последние с неловкой ухмылкой на устах. Началась престранная «пресс-конференция».

В этот момент ворвался в кабинет, толкнув с силой тяжелую дверь, которая с шумом врезалась в стену, государственный советник Эдвард Мак-Эллистер.

— Я узнал! — закричал он, потрясая зажатым в руке листком бумаги. — Я уверен, что теперь мы знаем все!

— Успокойся, Эдвард! Говори толком.

— Я выяснил кое-что насчет китайской делегации! — выдохнул Мак-Эллистер, подбегая к дипломату и суя ему в руку свой листок. — Те возглавляет Лао Чин. Помощником при нем — генерал Юн Шен! Это очень влиятельные особы, они боролись с самим Шен Чу Янгом, открыто выражая в Центральном Комитете свое несогласие с его политикой! Включение их в состав делегации рассматривалось как проявление стремления Шена к равновесию и должно было произвести самое благоприятное впечатление на старую гвардию.

— Ради Бога, к чему ты это?

— Целью террориста является не губернатор! Точнее, не только он! А все они! Таким образом Шен убирает одним махом сразу двух самых сильных своих противников и расчищает дорогу себе. Потом, в переходный период, когда Гонконг будет управляться совместно правительствами обеих стран, он, как вы и сказали, внедрит в здешнюю экономическую систему свою собственную палату, представляющую интересы связанных с ним тайпанов.

Хевиленд схватил телефонную трубку.

— Соедините меня с Лином, он в Кай-Таке! — приказал посол служащему на коммутаторе. — Быстро!.. Майора Лина, пожалуйста! Немедленно!.. Как это его нет? И где же он?.. Кто это?.. Да, я вас знаю. Слушайте меня. И слушайте внимательно! Убить вознамерились не только губернатора, дела обстоят гораздо хуже, чем мы предполагали: террористу поручено также ликвидировать двух членов китайской делегации. Разделите делегации на мелкие группы… Вы уже сделали это?.. Сотрудник Моссада?! Какого черта?.. Мы ни с кем не договаривались об этом! Да и не могло быть такого!.. Да, конечно, я освобождаю линию. — Бледный, прерывисто дыша, дипломат уставился в стену и проговорил чуть слышно: — Они сами обо всем разузнали, — Бог знает каким образом, — и уже принимают контрмеры… Кто бы это мог быть?.. Господи, кто же он?

— Наш Джейсон Борн, — ответил ему тихо Мак-Эллистер. — Он там.

Лимузин, показанный на заднем плане, внезапно застопорил ход, остальные машины умчались в темноту. Маленькие фигурки, охваченные паникой, бросились врассыпную от остановившегося автомобиля, а еще через несколько секунд телеэкран озарился ослепительной вспышкой.

— Он там, — повторил Мак-Эллистер шепотом. — Он там!

Глава 21

Шел проливной дождь. Катер швыряло в темноте из стороны в сторону. Экипаж из двух человек непрерывно вычерпывал воду. Всматриваясь напряженно во мрак через ветровые стекла рубки, седой капитан китайско-португальского происхождения, он же — судовладелец, вел свой «корабль» к острову, чьи очертания едва вырисовывались впереди. Борн и д’Анжу подобрались поближе к морскому волку. Француз спросил громко, пытаясь заглушить шум дождя:

— Далеко ли до берега?

— Двести метров, плюс-минус десять, — ответил капитан.

— Время подать сигнал. Где фонарь?

— В ящике рядом с вами. Справа. Еще семьдесят пять метров, и дальше я не пойду: там легко напороться на скалы в такую погоду.

— Но нам надо на берег! — крикнул француз. — Обязательно, я же говорил тебе!

— Да, говорили, но вы забыли упомянуть о ливне и о такой высокой волне. Когда до берега останется метров девяносто, спускайте ялик. Мотор мощный, не подведет.

— Merde![115] — выругался д’Анжу, доставая из ящика сигнальный фонарь. — Выйдет метров сто до берега, а то и того больше!

— В любом случае было бы не меньше пятидесяти, о чем я уже предупреждал вас.

— Пятьдесят метров глубокой воды!

— Смогу я развернуться и пойти назад, в Макао?

— Чтобы нас расстрелял патруль? Делай, что обещал, или здесь и останешься. Я слов на ветер не бросаю!

— Хорошо, ещё сто метров, и ни дюйма больше!

Д’Анжу недовольно кивнул, прижимая сигнальный фонарь к груди, потом нажал кнопку. Темно-синяя вспышка на мгновение осветила рубку. Спустя несколько секунд он увидел сквозь испещренное царапинами стекло иллюминатора посланный с берега ответный сигнал того же цвета.

— Понимаешь, mon capitine[116], если бы мы сбились вдруг с курса, эту жалкую лоханку сдуло бы с воды!

— Вчера днем она вам понравилась! — ответил капитан, яростно орудуя штурвалом.

— Вот именно: вчера и к тому же днем. А сейчас уже полвторого ночи, и, кроме того, только что обнаружилось, что ты не очень-то держишь слово.

Д’Анжу положил фонарь обратно в ящик и обменялся взглядом с Борном. Каждый был занят привычным для него еще со времен «Медузы» делом — проверял одежду и снаряжение товарища. На обоих были брюки, свитер и плотно облегавшая голову резиновая шапочка, все — черного цвета. Их обычная одежда лежала в рюкзаках. Вооружение их составляли пистолеты: автоматический — у Джейсона, небольшой, двадцать второго калибра — у француза — и ножи в ножнах. Все было надежно укрыто от постороннего взгляда.

— Подойди к берегу как можно ближе, — велел д’Анжу капитану. — И помни, если тебя с твоим катером не окажется здесь, когда мы вернемся, ты ничего не получишь.

— А если они заберут у вас ваши деньги и убьют вас? — закричал капитан, орудуя штурвалом. — С чем я тогда останусь?

— Ты растрогал меня! — усмехнулся Борн.

— Не бойся, — произнес француз, глядя на капитана. — Я знаю этого человека много лет. Он не хуже тебя водит быстроходные катера, подобно тебе же пройдошистый. Этот марксист получает от меня такую мзду, что его подружки живут прямо как наложницы у членов Центрального Комитета. К тому же он подозревает, что я веду соответствующие записи. Мы здесь с ним — как у Христа за пазухой. А может, и в большей безопасности.

— В таком случае возьмите фонарь, — пробормотал неохотно капитан. — Может, он вам понадобится: мне будет мало радости, если вас выбросит на скалы.

— Твоя забота умиляет меня, — сказал д’Анжу, забирая фонарь, и кивнул на Джейсона. — Нам надо взглянуть на шлюпку и двигатель.

— Подвесной мотор — под брезентом. Только не заводите его сейчас, пока винт не в воде!

— А как иначе мы узнаем, работает ли он? — возразил Борн.

— Вам что, недостаточно того, что я хочу получить свои кровные деньги?

Они промокли до нитки, пока шли на ялике к острову. Джейсон крепко держался за оба борта, а д’Анжу с силой сжимал рукоятку двигателя и цеплялся за кормовую доску, будто боялся свалиться в воду.

Внезапно лодка оказалась на мелководье. И когда француз, включив двигатель на полную мощность, повернул руль направо, металлическое днище заскрежетало по камням.

Впереди снова вспыхнул таинственный темно-синий свет и вовремя: они сбились с курса в непроглядной тьме, которая, казалось, как губка, была пропитана влагой. Д’Анжу повернул шлюпку в направлении сигнала, и вскоре суденышко уткнулось носом в песок. Француз, оставив ручку управления, накренил вниз двигатель, извлекая из воды гребной винт. Борн, перескочив через борт, стал вытаскивать за веревку лодку на берег.

Джейсон чуть не поперхнулся от неожиданности, когда рядом с ним словно из-под земли вырос человек.

— Четыре руки лучше, чем две! — прокричал незнакомец явно восточного происхождения на американизированном английском.

— Вы связник? — проорал в ответ сбитый с толку Джейсон, гадая, не сотворили ли дождь и качка что-нибудь с его слухом.

— Дурацкий термин! — проговорил громко человек. — Я просто друг!

Минут через пять, вытащив ялик на берег, все трое вошли в густые прибрежные заросли и буквально через несколько шагов очутились среди низкорослых деревьев. «Друг» соорудил на скорую руку укрытие из брезента, прихваченного ими с лодки. Небольшой костер освещал лишь лесную чащобу напротив тента, по сторонам же ничего не было видно. Пламя притягивало к себе. Борн и д’Анжу, изрядно продрогшие на ветру под проливным дождем, сидели, поджав ноги по-турецки, и у самого огня. Француз разговаривал с облаченным в военную форму китайцем.

— Едва ли это было нужно, Гамма…[117] Я заимствовал кое-что из наших прежних традиций, Дельта. Вообще говоря, я мог бы окрестить его и Танго или Фокстротом… Ты же знаешь, не всем нашим бойцам давались названия греческих букв: греческий алфавит был зарезервирован для начальства.

— Дурацкий разговор! Я хочу знать, почему мы здесь! Почему ты не заплатил ему как следует, чтобы побыстрее покончить с этим делом?

— Вот те раз! — изрек китаец. — Смотри, как кошка распушила хвост! Но где же ее мышка?

— Для меня поймать мышку — значит вернуться на катер. У меня действительно нет времени, чтобы распивать чаи!

— Не желаете ли скотча? — спросил офицер Китайской Народной Республики, подойдя к Борну, и протянул бутылку неплохого виски. — Нам придется пить из горлышка, но думаю, это не беда: мы не заразные. Моемся, чистим зубы, спим с чистыми шлюхами… Во всяком случае, мое небесное правительство уверяет, что они чистые.

— Кто вы, черт вас побери, такой? — спросил Джейсон.

— Вам достаточно знать, что я Гамма: Эхо убедил меня в этом. Ну а кто я на самом деле, подумайте на досуге. Скажу лишь, что довелось мне побывать в ЮКУ — Южно-Калифорнийском университете и в аспирантуре в Беркли… Помните все эти протесты шестидесятых годов?

— Ты тоже принимал участие в тех беспорядках?

— Конечно же нет! Я был ярым консерватором, членом общества Джона Берча, который с удовольствием перестрелял бы их всех, этих крикливых сосунков, не имевших ни малейшего представления о моральных обязательствах их страны.

— Все это чушь собачья!

— Мой друг Гамма, — вмешался д’Анжу, — прекрасный посредник. Он успешно работает на двух, трех или даже четырех хозяев. И все ради своей собственной выгоды. Человек исключительно аморальный, за что я и ценю его так!

— Ты вернулся обратно в Китай? В Китайскую Народную Республику?

— Здесь заработки выше, — признался офицер. — Любое общество, опирающееся на насилие, предоставляет большие возможности тем, кто готов, мало чем рискуя, встать на защиту угнетенных. Не верите — спросите комиссаров в Москве и в странах Восточного блока. Скажу откровенно, неплохо поддерживать связи с Западом и одновременно ухитриться служить местным лидерам. К счастью, я прекрасный моряк — благодаря друзьям в Бухте[118], у которых были парусные яхты и небольшие катера. Раньше или позже я непременно вернусь туда. Я всем сердцем люблю Сан-Франциско.

— Ты и представления не имеешь, сколько у него всего в швейцарских банках! — усмехнулся д’Анжу, обращаясь к Дельте. — А теперь подумаем-ка лучше, почему Гамма столь тепло нас встретил в такую непогоду.

Француз взял бутылку и отпил.

— То, о чем вы просите, будет стоить вам немалых денег, Эхо, — сказал китаец.

— А разве может быть с тобой иначе? Ну, что там у тебя? — Д’Анжу передал бутылку Джейсону.

— Могу я говорить при вашем компаньоне?

— Да, все что угодно.

— Вам нужна информация. Я обеспечу ее. Цена — тысяча американских долларов.

— И только?

— Этого достаточно, — заметил китаец, принимая бутылку с виски у Борна. — Вас здесь двое, мой патрульный катер в полумиле отсюда, в южной бухте. Экипаж думает, что у меня тайная встреча с нашими агентами в колонии.

— Мне нужна информация, а ты «обеспечиваешь ее»… И за одни эти слова я должен без промедления выложить тысячу долларов, не зная даже, прячется ли за кустами дюжина «чжунгожэней» или нет?

— Некоторые вещи нужно принимать на веру.

— Но только не за мои деньги, — решительно заявил француз. — Ты не получишь ни одного су, пока я не узнаю, что у тебя за товар.

— Ты истый галл! — кивнул Гамма. — Ну что ж, пусть будет так. У меня есть кое-что о вашем ученике, который вместо того, чтобы по-прежнему следовать за своим учителем, взял свои тридцать сребреников и не только их.

— Ты о наемном убийце?

— Заплати ему! — приказал, напрягшись, Борн и бросил взгляд на китайца.

Д’Анжу посмотрел на Джейсона и на человека по кличке Гамма, затем задрал свитер, расстегнул мокрые брюки и вытащил непромокаемый пояс для денег. Раскрыв центральный кармашек, француз извлек оттуда одну за другой банкноты и Передал их китайскому офицеру.

— Три тысячи — за сегодняшний вечер и одна — за свежую информацию. Остальное — фальшивые купюры. У меня всегда есть лишняя тысяча на случай непредвиденных расходов, и, кроме того, еще одну тысячу я имею при себе.

— Выкладывай информацию! — оборвав своего товарища, потребовал Джейсон Борн от китайца.

— Мне платил он, — ответил Гамма, — с ним я и буду разговаривать.

— Разговаривай с кем хочешь, только сообщи все, что есть.

— Вы знаете его: это наш общий друг в Гуанчжоу… в Кантоне, — начал офицер, обращаясь к д’Анжу. — Он радист Первого штаба.

— Мы еще провернули с ним одно дельце, — осторожно заметил француз.

— Поскольку я знал о том, что у меня намечена на это время встреча с вами, то наполнил баки у заправочной станции в Чухай-Ши чуть позже половины одиннадцатого. Там мне передали, чтобы я разыскал его: у нас с ним надежная связь. От него я узнал, что через Бэйдцзин прошел срочный телефонный звонок с идентифицированным кодом Горы Нефритовой Башни. Он был адресован Су Яню…

— Свинья! — бросил д’Анжу, подаваясь вперед, и оперся руками о землю.

— Кто это? — быстро спросил Борн.

— Предполагают, что он руководит разведывательными операциями в Макао, — сказал француз. — Этот тип не задумываясь продаст и мать родную в публичный дом, если только его устроит цена. В данный момент я рассчитываю выйти через него на моего единственного и к тому же бывшего ученика — на своего Иуду…

— Которого неожиданно вызвали в Бэйдцзин, — перебил его человек по кличке Гамма.

— Ты уверен в этом? — обратился к нему Джейсон.

— В этом уверен наш общий друг, — ответил китаец, по-прежнему глядя на д’Анжу. — Помощник Су Яня пришел в Первый штаб и посмотрел расписание всех завтрашних рейсов из Кай-Така в Бэйдцзин. С ведома своего отдела он зарезервировал несколько мест — по одному на каждый рейс. В определенных случаях это означает, что тому, для кого резервируются места, неизвестно точно, когда он сможет лететь. В ответ на требование офицера Первого штаба предъявить ему личное подтверждение Су правомочности такого заказа помощник заявил, что тот отправился по срочному делу в Макао. Какие дела у него могут быть в Макао в полночь? Когда все закрыто?

— Все, но не казино, — промолвил Борн. — Взять хотя бы «Кам-Пек», игральный стол под номером пять. Обстановка — под полным контролем.

— Бронирование места на нескольких рейсах, — заметил француз, — свидетельствует о том, что Су не знает, когда войдет в контакт с убийцей.

— Но в том, что свяжется с ним, он абсолютно уверен. Что бы он ни должен был передать убийце, это непременно будет нечто исключительно важное, подлежащее безусловному исполнению. — Джейсон посмотрел на офицера китайской армии: — Доставь нас в Бэйдцзин. В аэропорт. Первым же рейсом. Я озолочу тебя, верь мне!

— Дельта, да ты с ума сошел! — воскликнул д’Анжу. — Пекин исключается!

— Почему? В розыске мы не числимся, а иностранцев там и без нас полно: и французов, и англичан, и американцев, и итальянцев, и черт знает еще кого. Их можно встретить по всему городу. Паспорта у нас с тобой в порядке, так что проскочим.

— Не валяй дурака! — упорствовал Эхо. — Мы окажемся у них в сетях. Учитывая, что известно нам с тобой, нас сразу же прикончат на месте, как только в силу каких-то обстоятельств мы попадем к ним в лапы. Что же касается нашего «приятеля», то он непременно вернется назад, буквально через несколько дней.

— В моем распоряжении нет и этих нескольких дней, — отрезал Борн. — Я уже дважды проморгал этого типа и не собираюсь упускать его в третий раз.

— Рассчитываешь схватить его в Китае?

— Да. Где еще, как не там, он меньше всего будет ожидать ловушки?

— Безумие! У тебя не все дома!

— Принимайся за дело, — обратился Джейсон к офицеру-китайцу. — Мы летим первым же рейсом из Кай-Така. Когда получу билеты, то тому, кто доставит их мне, я вручу пятьдесят тысяч американских долларов. Пошли в аэропорт того, кому ты доверяешь.

— Пятьдесят тысяч?.. — Человек по прозвищу Гамма в изумлении уставился на Борна.

Небо над Пекином было подернуто легкой дымкой, окрашиваемой пылью, переносимой ветром с северокитайской равнины, в бледно-желтые и темно-коричневые тона. Международный аэропорт, как и положено, занимал обширную территорию. Летное поле было испещрено взлетными полосами, словно опутавшими его сетью черных проспектов, достигавших порою свыше двух миль в длину. Если и существовали какие-то различия во внешнем облике пекинского аэропорта и его западных соперников, то они скорее всего проявлялись в архитектурном своеобразии огромного куполообразного аэровокзала с примыкавшим к нему отелем и многочисленными переходами, соединявшими между собою различные строения, входившие в вокзальный комплекс. Хотя само по себе здание выглядело вполне современно, чувствовалось, что при его строительстве принимались в расчет исключительно возлагавшиеся на него функции, а это уже само по себе делало ненужной радующую взор отделку. В общем, это был аэропорт, и только. Он предназначался для вполне определенных целей, и если следовало чем-то восхищаться, так разве что его эффективностью, но никак не красотой.

Борн и д’Анжу без особых осложнений прошли через таможню. Их положение значительно облегчало превосходное знание китайского языка. Чиновники, предельно учтивые, лишь для проформы осмотрели их скудный багаж, вызвавший у таможенников куда меньший интерес, чем лингвистические возможности приятелей. Начальник смены, не задав ни одного вопроса, принял на веру историю о двух ученых-востоковедах, решивших провести отпуск в Китае, что вне сомнения оживит их лекции увлекательными рассказами о путешествии. Они обменяли тысячу долларов на «ренминби» — «народные деньги» — и получили на каждого около двух тысяч юаней. Почувствовав себя спокойней, Борн даже снял очки, которые купил в Вашингтоне у своего друга Кактуса.

— Одно обстоятельство сбивает меня с толку, — сказал француз, когда они стояли перед электронным табло с расписанием полетов на следующие три часа. — Почему самозванец летит на обычном авиалайнере? Ведь в распоряжении того, кто ему платит, — вне зависимости от занимаемого им поста, — правительственный или военный самолет.

— Для того, чтобы совершить любой полет, а не только рейсовый, требуется специальное разрешение, — ответил Джейсон. — А этот китаец, кем бы он ни был, должен держаться на расстоянии от убийцы. Самозванец прибудет сюда под видом туриста или бизнесмена, и затем начнется весьма сложный, многоэтапный процесс налаживания контактов. По крайней мере, я на это рассчитываю.

— Бред какой-то! Скажи мне, Дельта, если ты его схватишь, — подчеркиваю «если», поскольку он противник необычайно ловкий, — каким образом удастся тебе вытащить его отсюда? Какие у тебя идеи на этот счет?

— Главное — у меня есть деньги. Американские деньги в крупных купюрах. Их столько, что ты и представить себе не можешь. Я держу их в подкладке моей куртки.

— Поэтому-то мы и остановились в таком роскошном отеле, как «Пенинсула», не так ли? Теперь ясно, почему ты не разрешил мне вчера отказаться от номера: там были деньги.

— Да, только не в самом номере, а в гостиничном сейфе. Что же касается убийцы, то я найду, как переправить его в Гонконг.

— Ты что, на крыльях Пегаса вздумал лететь?

— Нет, скорее всего на самолете «Пан-Америкэн». Мы вдвоем будем сопровождать заболевшего друга. Вообще-то, кажется, ты подал неплохую идею.

— В таком случае и у меня голова не в порядке!

— Стой у окна, — проговорил Борн. — По расписанию до прибытия следующего самолета из Кай-Така остается двенадцать минут, хотя в действительности это может быть и две минуты, и двенадцать часов. Я же тем временем хотел бы купить нам обоим подарок.

— Черт знает что происходит! — пробормотал француз. Он настолько устал, что смог лишь покачать головой.

Когда Джейсон вернулся, они с д’Анжу пристроились в углу зала, откуда хорошо просматривались двери, открывавшиеся лишь время от времени, чтобы пропустить пассажиров, которые, прилетев в Бэйдцзин, покончили с делами в таможне. Борн залез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда яркую продолговатую коробочку в веселой оберточной бумаге, типичной для всех сувенирных лавок мира. Когда он снял крышку, д’Анжу увидел лежавший на подкладке из искусственного войлока тонкий медный перочинный ножичек с китайским письмом на ручке. Лезвие было остро заточено.

— Возьми, — сказал Джейсон. — Спрячь его за ремень.

— Как он сбалансирован? — спросил Эхо, словно вновь возвращаясь во времена «Медузы», и засунул лезвие за пояс.

— Довольно хорошо. Примерно посередине ручки. Медь дает ему вес. Лезвие, должно быть, неплохо проникает.

— Припоминаю кое-что, — сказал д’Анжу. — Одной из первых наших заповедей было никогда не бросать в противника нож, но однажды в сумерках ты увидел, как один гуркх[119] вырубил вражеского разведчика на расстоянии десяти футов без выстрела и не вступая с ним в связанную с риском рукопашную схватку. Штык его карабина, похожий в полете на вращающуюся вокруг своей оси ракету, поразил лазутчика прямо в грудь. На следующее утро ты приказал гуркху обучить всех нас искусству метания ножа. У одних это получалось лучше, у других похуже.

— А у тебя как?

— Не так уж плохо! Я был старше всех, поэтому, возможно, меня и тянуло ко всем видам защиты, которые не требовали особой физической силы и которыми я мог бы овладеть. Я тренировался, как только представлялась возможность. Ты сам видел это и часто хвалил меня.

Джейсон посмотрел на француза:

— Это любопытно, но я лично не помню ничего подобного.

— Я просто подумал… Извини меня, Дельта.

— Забудь это. Я учусь верить вещам, которые не понимаю.

Ожидание продолжалось, напоминая Борну аналогичную ситуацию в Ло-Ву. Поезда один за другим пересекали границу, а тот, кто был ему так нужен, так и не появлялся. И вдруг, по прошествии какого-то времени, он обратил внимание на пожилого, невысокого роста хромого человека, который, уже удалившись от Джейсона, сменил внезапно свой облик.

Самолет, который, согласно расписанию, должен был прибыть в 11.30, опаздывал более чем на два часа. Еще несколько минут уйдет на таможню…

— Вот он! — воскликнул д’Анжу, указывая на человека, выходившего из дверей для прибывающих пассажиров.

— С палкой? — спросил Джейсон. — Хромой?

— Потертая одежда не может скрыть его плеч! — сказал Эхо. — Седые волосы у него появились недавно, причесал он их небрежно, очки с темными стеклами непомерно большие. Выглядит этот малый усталым, так же, как, впрочем, и мы. Ты был прав: если из Бэйдцзина поступил вызов, то хочешь не хочешь, а приходится отправляться в путь. Но он при этом проявил крайнюю беспечность.

— Ты хочешь сказать, что он пренебрег принципом «отдых — это то же оружие», не так ли?

— Да. Вчерашней ночью ему нелегко пришлось в Кай-Таке, но тем не менее он вынужден подчиниться приказу… Дерьмо он, вот кто. Получает сотни тысяч!

— Он направляется в отель, — произнес Борн. — Оставайся здесь, за ним пойду я — на расстоянии, понятно. Если он заметит тебя, то побежит, и мы, не исключено, потеряем его.

— Но он может заметить и тебя!

— Вряд ли: я придумал кое-что. К тому же я буду у него за спиной. Никуда не уходи отсюда. Я вернусь за тобой.

Шагая тяжелой поступью, подчеркивавшей его усталость после полета, Джейсон, с брезентовой сумкой в руке, пристроился к пассажирам, направлявшимся в отель. Его взгляд был прикован к седому человеку впереди. Бывший английский коммандос дважды останавливался и оглядывался по сторонам. И каждый раз одновременно с ним задерживал шаги Борн: он отворачивался, наклонялся якобы для того, чтобы сбросить насекомое с ноги или получше приладить ремень на сумке. Таким образом, его лицо и тело все время находились вне поля зрения преследуемого.

Толпа у регистрационной стойки росла. Стоя восьмым после убийцы во втором ряду, Джейсон старался стать как можно незаметнее и то и дело нагибался, подвигая вперед свою сумку. Дойдя до женщины-клерка, коммандос предъявил ей свои документы и, расписавшись в книге, заковылял, опираясь на трость, направо к коричневым лифтам. Через шесть минут и Джейсон стоял лицом к лицу с этой служащей.

— Ни ненг бэн-чу во ма?[120] — заговорил он по-китайски, взывая о помощи. — Я отправился в путь совсем неожиданно. Мне негде остановиться. Позвольте остаться у вас хотя бы на одну ночь.

— Вы очень хорошо говорите на нашем языке, — улыбнулась женщина, и ее миндалевидные глаза раскрылись в знак признательности. Потом, после короткой паузы она добавила вежливо: — Вы оказываете нам честь.

— Надеюсь, что, побывав здесь, научусь говорить еще лучше. Я тут в научной командировке.

— Это превосходно! В Бэйдцзине много сокровищ. В других местах тоже, конечно, но это Небесный город. Вы не заказывали номер заранее?

— Боюсь, что нет. Все произошло в последнюю минуту, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Поскольку я и сама говорю на обоих языках, то могу вам сказать, что вы совершенно правильно выражаете свои мысли на китайском. Все — как надо. Посмотрю, что могу я сделать для вас. Это будет не очень дорого конечно же.

— Вот и хорошо: я не могу себе позволить что-либо шикарное, — потупил взор Джейсон. — Я здесь с приятелем… Мы можем спать и в одной кровати, если придется.

— По-видимому, так оно и будет, поскольку вы не заказывали заранее номер. — Пальцы служащей пробежали по картотеке. — Кажется, нашла как раз то, что вам нужно. Комната на втором этаже. Думаю, она будет вам по средствам…

— Да, мы возьмем ее, — согласился Борн. — Кстати, несколько минут назад я видел в этой очереди человека, которого, как мне кажется, знаю. Сейчас его здесь нет: наверное, уже отправился в свой номер. Так вот, не мой ли это старый профессор, у которого я учился когда-то в Англии?.. Он такой седой и с палкой… Уверен, что это он. Мне хотелось бы позвонить ему.

— Да-да, я помню его. — Женщина разложила перед собой регистрационные карточки. — Его зовут Уодсворт. Джозеф Уодсворт. Ему предоставлен номер триста двадцать пять. Но, думаю, вы ошиблись. Он — консультант по морской добыче нефти, прибыл сюда из Великобритании.

— В таком случае действительно это не он, — согласился Джейсон, кивая смущенно, и взял ключ от комнаты.

— Мы можем схватить его!.. Сейчас! — Борн вцепился в руку д’Анжу и потащил его из опустевшего зала для авиапассажиров.

— Сейчас? Так просто? Так быстро? Это невероятно!

— Наоборот! — заверил д’Анжу Джейсон, ведя его к стеклянным дверям отеля. — Это вполне реально! В данный момент голова этого человека занята дюжиной разных проблем. Он не должен никому попадаться на глаза. И позвонить через коммутатор он тоже не может, поэтому ему придется сидеть у телефона в своем номере в ожидании дальнейших указаний. — Они прошли через стеклянную дверь и, осмотревшись, направились к левому краю длинной стойки. Борн продолжал торопливо: — В Кай-Таке прошлой ночью он провалился, так что теперь ему придется искать другую возможность реализовать себя. Действовать отныне он станет особенно осторожно, поскольку понимает, что тот, кто обнаружил взрывчатку под машиной, мог видеть его и опознать, как, кстати, все и было на самом деле. Поэтому убийца будет настаивать на том, чтобы его клиент прибыл на место встречи один. Это — вынужденная мера предосторожности. — Они подошли к лестнице и начали подниматься. Дельта, вернувшись во времена «Медузы», развивал самозабвенно тему: — Одежду он сменит. Он не может нигде появиться в том, в чем был тогда, и в том, в чем он сейчас. Ему необходимо кардинально изменить свой облик. — Когда поднялись на четвертый этаж, Джейсон, взявшись за ручку двери на лестничной площадке, сказал д’Анжу: — Поверь мне, Эхо, твой «мальчик» занят сейчас своими мыслями. Он решает такие задачки, которые и русских шахматистов поставили бы в тупик.

— Это говорит ученый или же тот человек, которого звали когда-то Джейсоном Борном?

— Это говорит Борн, — произнес Дэвид Уэбб ледяным тоном. — Если он когда-то и существовал, так это сейчас.

Джейсон с сумкой на плече приоткрыл дверь и втиснул свое тело в образовавшуюся щель. По коридору, жалуясь на плохой сервис, прошли два человека в темных пиджаках — судя по говору, англичане. Когда они, открыв дверь своего номера, вошли вовнутрь, Борн распахнул пошире лестничную дверь, впуская в коридор д’Анжу. После чего оба приятеля отправились на поиски своей комнаты.

341, 339, 337… Они находились в правом проходе, где номера располагались лишь вдоль левой стены.

Из коричневого лифта вышли индийцы — три пары: женщины в сари, мужчины — в облегающих брюках. Без умолку болтая и поглядывая на номера, они прошли мимо Борна и д’Анжу, так и не обнаружив пока своих комнат. Мужья явно были раздражены тем, что им самим приходится нести багаж.

335, 333, 331…

— Это конец! — взвизгнул женский голос, и из двери справа выскочила с воинственным видом полная дама в купальном халате. Выглядывавшая снизу ночная сорочка касалась ее икр. Подтянув ее, она обнажила ноги, которые должны были бы принадлежать носорогу. — Туалет не работает, а про телефон можно и вовсе забыть!

— Изабель, я уже говорил тебе! — крикнул человек в красной пижаме, выглядывая через открытую дверь. — Это все из-за самолета! Поспи немного. И помни, что это тебе не «Шорт-Хиллз»! Не обращай внимания на мелочи! Успокойся!

— Поскольку я не могу пользоваться ванной, мне ничего не остается, кроме как найти какого-нибудь косоглазого выродка и наорать на него!.. Ни в один из этих чертовых лифтов я больше не войду! Если они и движутся, то только вбок и того гляди пробьют стену! — Возмущенная женщина промчалась к лестнице.

У двух индийский пар из трех были трудности с ключами. Но в конце концов после нескольких точных ударов по двери им удалось все же одержать победу над замками.

Человек в красной пижаме захлопнул дверь, прокричав предварительно своей супруге в крайнем негодовании:

— Это как тогда на собрании класса в клубе! Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, Изабель!

329, 327, 325. Вот он, этот номер! Коридор был пуст.

До них доносилась из-за двери восточная мелодия. Радио было включено довольно громко, но с таким расчетом, чтобы, как только раздастся телефонный звонок, еще более увеличить громкость.

Джейсон, потянув д’Анжу назад, сказал тихо:

— Я не помню ни гуркха, ни вражеских разведчиков…

— Но они у тебя в подсознании, Дельта, — перебил его Эхо.

— Может быть, но сейчас это не столь важно. Мы уже приближаемся к концу дороги. Оставим наши сумки здесь, снаружи. Я займусь дверью, а ты прикрывай меня. Держи свой нож наготове. Но я хочу, чтобы ты понял кое-что: мы не должны допустить ни одной ошибки. Не бросай нож, если это действительно не будет диктоваться необходимостью, а если уж придется прибегнуть к нему, то бросай его в ноги и ни в коем случае — выше талии.

— Ты больше веришь в меткость старика, чем я.

— Надеюсь, что мы обойдемся и без ножа. Двери здесь из тонкой фанеры, голову же твоего убийцы распирает от разных дум. Преступник уверен, что нас тут нет. И в самом деле, откуда нам знать, что он сейчас в Пекине? И если бы даже мы и узнали каким-то чудом об этом, то как бы смогли взять да и сразу же пересечь границу?.. Он мне нужен! Сейчас я возьму его! Ну как, ты готов?

— Как всегда! — отрапортовал француз, опуская на пол свой рюкзак и вытаскивая из-за пояса медный сувенир. Нож он держал на растопыренных пальцах, искавших точку равновесия.

Борн снял с плеча свою сумку и поставил ее на пол. Потом подошел тихо к комнате 325 и взглянул на д’Анжу. Эхо кивнул. Нацелившись левой ногой под замок и используя ее как таран, Джейсон прыгнул на дверь. Она, словно от взрыва, влетела внутрь. Дерево растрескалось, петли соскочили с болтов. Борн, ворвавшись в номер, покатился по полу, обшаривая глазами комнату.

— Arretez![121] — заревел д’Анжу.

Из внутренней двери вышел седой человек — убийца! Джейсон вскочил на ноги и бросился на свою добычу. Схватив преступника за волосы, он дернул его влево-вправо и втолкнул обратно в дверной проем.

Француз резко вскрикнул. В воздухе сверкнуло медное лезвие и вонзилось в стену, заставив дрожать ручку сувенирного ножа. Это было предупреждение Борну, и пришлось оно в самый раз.

— Дельта, прекрати!

Джейсон остановился. Его добыча, парализованная неожиданным и мощным наскоком, осталась недвижима.

— Посмотри, кто это! — крикнул д’Анжу.

Джейсон, продолжая крепко держать своего противника, слегка откинулся назад, чтобы получше разглядеть его. Но… перед ним оказалось исхудалое морщинистое лицо старика с редеющими седыми волосами.

Глава 22

Лежа на узенькой койке, Мари пристально вглядывалась в потолок. Сквозь окна струились лучи полуденного солнца, наполняя небольшую комнату ослепляющим светом и зноем. На ее лице выступал обильный пот, порванная блузка прилипала к влажной коже. Ноги ныли, словно в наказание за утреннее безумие, выразившееся в том, что она спустилась по неровной, в колдобинах дороге к прибрежным скалам. Конечно, поступила она очень глупо. Но это — единственное, что оставалось ей, чтобы не лишиться рассудка.

С улицы доносился шум — престранная какофония произносимых громогласно слов, восклицаний, велосипедных звонков и протяжных сигналов грузовиков и автобусов. Создавалось впечатление, будто этот запруженный людскою толпой деловой район Гонконга переместился с острова куда-то вдаль, где полноводный речной поток, простершиеся вширь поля и высоченные горы заняли место гавани Виктория и бессчетных рядов многоэтажных строений из стекла и бетона. Во всяком случае, Мари казалось, что так оно и было. Малюсенький Тьюн-Мун являлся одним из тех феноменальных городских поселений, которые выросли как грибы словно в одночасье на Новой территории к северу от Коулуна. Всего лишь за год иссушенная зноем речная долина покрылась сетью шоссейных дорог, и в этом погруженном некогда в спячку уголке Гонконга появились свои фабрики, торговые центры и жилые кварталы. Тысячам обитавших южнее гонконгцам были обещаны работа и жилье, и те, кто отозвался на зов, принесли с собой и сюда пронизывающий дух коммерции. А это, в свою очередь, создавало благоприятную для предпринимательской деятельности атмосферу. Заправлять экономикой стали выходцы из Гуанчжоу, известного также как провинция Кантон, а не из пресытившегося финансовыми благами Шанхая…

Мари проснулась на рассвете, с первыми лучами солнца. Но и в коротком сне ее мучили кошмары…

До тех пор, пока Кэтрин не позвонила ей вчера поздней ночью, время как бы остановилось для нее. Стейплс долго пришлось звонить, прежде чем ей удалось наконец пробудить свою подругу от глубокого забытья, вызванного истощением нервной системы, и сообщить доверительно, что произошли кое-какие события, которые, возможно, изменят ситуацию к лучшему. Она, Кэтрин, встречалась с одним мужчиной, проявившим к ним обеим искреннее участие, и не исключено, что этот замечательный человек сумеет чем-то помочь. От Мари же требовалось одно: сидеть у телефона в квартире на случай, если она вдруг понадобится. С тех пор, как Кэтрин сказала ей, что они не должны называть по телефону ни своих имен, ни чьих-либо еще и стараться обмениваться лишь общими фразами, чтобы никто не разобрался, о чем именно идет речь, Мари, строго следуя ее указаниям, никогда не пыталась выяснять при разговоре какие бы то ни было подробности.

— Утром, как только проснусь, я первым же делом непременно позвоню тебе, дорогая моя! — заверила Стейплс Мари и опустила трубку.

Но она не позвонила ни в 8.30, ни в 9.00, ни в 9.30. Мари не могла больше ждать. Она понимала, что им действительно не обязательно было называть при разговоре свои имена, поскольку они знали голоса друг друга, однако Кэтрин должна была бы все же понять, что жена Дэвида Уэбба имела право рассчитывать на то, что ее подруга и впрямь «первым же делом непременно» позвонит ей «утром, как только проснется».

Мари набрала номер телефона квартиры Стейплс в Гонконге, но никто не ответил. Она еще раз набрала, чтобы убедиться, что не ошиблась. И снова — тот же результат. В отчаянии, не думая о последствиях, она позвонила в консульство:

— Пожалуйста, соедините меня с сотрудницей международного отдела миссис Стейплс. Я — ее подруга из министерства финансов в Оттаве. У меня есть для нее хорошие новости.

— Вас так хорошо слышно, дорогая!

— Я звоню не из Оттавы, я нахожусь недалеко от вас, — сказала Мари, ясно представляя себе лицо словоохотливой секретарши в приемной.

— Сожалею, милочка, но миссис Стейплс сейчас нет на месте и где она, никто не знает. Скажу вам по секрету, ее разыскивает также верховный комиссар. Может, оставите мне свой телефон?

Мари, не на шутку встревожившись, опустила трубку на рычаг. Было уже около десяти. Кэтрин же из ранних пташек. «Утром, как только проснусь, я первым же делом непременно позвоню тебе, дорогая моя!» — обещала она. «Утро» может означать любое время между 7.30 и 9.30, но никак не десять часов, — во всяком случае, при сложившихся обстоятельствах.

И тут, в двенадцать минут одиннадцатого, раздался телефонный звонок. И хотя миссис Уэбб ждала его, у нее екнуло сердце.

— Мари?

— Кэтрин, у тебя все в порядке?

— Да, конечно.

— Ты сказала, что утром, как только проснешься, первым же делом непременно позвонишь мне! Так почему же не позвонила до сих пор? Я просто с ума схожу. Можешь ли ты разговаривать?

— Да, я звоню из телефона-автомата.

— Что случилось? Что происходит? И с кем ты встречалась вчера?

На короткое время на линии Тьюн-Мун — Гонконг пропал звук.

Мари вновь ощутила тревожное чувство, но почему, этого она не смогла бы объяснить и сама.

— Прошу тебя, моя дорогая, выкинь из головы все дурное, — сказала Стейплс. — Я не звонила раньше потому, что боялась тебя разбудить: главное сейчас для тебя — это отдохнуть. Я могу получить ответы на те вопросы, которые особенно волнуют тебя, и не без основания. Дела у нас не так уж плохи, как ты думаешь, так что не стоит зря изводить себя.

— Черт побери, я и так держу себя в руках, раз до сих пор не лишилась рассудка!

— Я могу сказать тебе, что муж твой жив.

— А я могу сказать тебе, что он не знает себе равных в том, что делает сейчас… и что делал в прошлом. Так что я не услышала от тебя ничего нового!

— Я отправляюсь к тебе буквально через несколько минут. Хотя ездить теперь в машине стало еще сложнее, чем прежде, из-за всех этих мер по обеспечению безопасности китайской и английской делегаций, когда прочесываются практически все улицы и туннели, я тем не менее надеюсь все же добраться до тебя часа за полтора или, самое большее, — за два.

— Кэтрин, я хочу, чтобы ты рассказала мне все!

— Я так и сделаю, как только мы встретимся. Как я и обещала, ты получишь ответы на кое-какие вопросы. Все идет к лучшему. Жди меня.

— А этот мужчина? — произнесла неуверенным тоном жена Дэвида Уэбба. — Он что, тоже приедет с тобой?

— Нет, я буду одна, со мной никого не будет. Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине. С ним же ты встретишься чуточку позже.

— Хорошо.

Искренне ли звучал голос Стейплс или нет? — подумала Мари, повесив трубку. Кэтрин заверила ее, что может говорить свободно, поскольку звонит из телефона-автомата, однако по существу так ничего и не сказала. Для миссис Уэбб между тем не было секретом, что, если только Стейплс удастся заполучить обнадеживающего свойства факты или раздобыть информацию, позволяющую более оптимистично взглянуть на жизнь, она тотчас же попытается успокоить терзаемую страхами подругу, поделившись с ней тем, что узнала сама, хотя бы при этом обстановка в целом по-прежнему оставалась крайне сложной. Так почему же сейчас Кэтрин отделалась общими словами? Жена Дэвида Уэбба вполне заслужила, чтобы та была с ней откровенна. Но, разговаривая со Стейплс, она столкнулась с типичным для дипломата словотворчеством, подменяющим реальность лишь видимостью ее. Что-то, в общем, было не так, но что именно, этого Мари никак не могла понять. Кэтрин самоотверженно защищала ее, рискуя не только карьерой, поскольку не поставила в известность о своих действиях консульство, но и жизнью, так как включилась в игру, где смерть — обычное дело. Мари сознавала, что должна испытывать по отношению к Стейплс глубокую, бесконечную благодарность, но вместо этого в ней росло сомнение в возможностях подруги.

«Скажи мне это снова, Кэтрин! — издала она безмолвный крик. — Скажи, что все идет к лучшему! Я сама не своя! Уже ничего не соображаю, сидя здесь! Я должна немедленно выйти! Глотнуть свежего воздуха!»

Мари поискала одежду, которую они купили ей уже в Тьюн-Муне, куда приехали прошлым вечером. Поскольку перед тем, как заглянуть в магазин, подруги посетили врача, который, осмотрев ноги Мари, наложил на них марлевую повязку, дал ей больничные тапки и порекомендовал обзавестись туфлями с супинатором на случай, если ей вздумается вдруг в течение ближайших дней совершить прогулку, гардероб в действительности пришлось подбирать Кэтрин, Мари же ожидала ее в машине. При выборе одежды Стейплс, перед которой сами обстоятельства поставили довольно жесткие условия, исходила из того, что она должна быть практичной и в то же время неплохо смотреться. Со своей задачей Кэтрин справилась. Светло-зеленую, из чистого хлопка юбку дополняли из такой же ткани белая блузка и белая же сумочка в форме раковины. Кроме того, были приобретены темно-зеленые брюки, поскольку шорты были неприемлемы для миссис Уэбб, и еще одна кофточка, но уже подешевле. Все эти изделия, произведенные якобы по эскизам или в салонах всемирно известных модельеров, являлись на самом деле продукцией местных искусников, не забывших столь же успешно подделать и ярлыки, которые были совсем-совсем как «настоящие» и без единой грамматической ошибки.

— Прелестные вещички! — восхитилась Мари, созерцая покупки. — Большое спасибо, Кэтрин!

— Думаю, они подойдут к твоим волосам, — сказала Стейплс. — Я не имею в виду, что на тебя станут заглядываться тут, в Тьюн-Муне, — мне хотелось бы, чтобы ты никуда не выходила из квартиры, — но ведь когда-то нам придется уехать отсюда. Кстати, я положу немного денег в твою сумочку: вдруг я задержусь в офисе, а тебе понадобится что-то.

— Я полагала, что ты надолго поселила меня в этой квартире, тем более что все необходимое мы можем купить прямо здесь.

— Пока я не знаю, что тебе делать в Гонконге, но ситуация может и измениться. Боюсь, Лин сейчас в такой ярости, что постарается, копнув поглубже старое колониальное законодательство, посадить меня под домашний арест… Да, вот еще что. На улице Раннего Цветения имеется обувной магазин. Тебе стоило бы наведаться туда: а вдруг там найдутся рекомендованные врачом туфли? Я, само собой, составлю тебе компанию.

Подумав немного, Мари спросила:

— Кэтрин, откуда ты, прожив всю жизнь на Западе, так хорошо знаешь это место? И чья это квартира?

— Друзей, — ответила Стейплс, не вдаваясь в подробности. — Никто из них не пользуется ею подолгу, так что я имею возможность, когда есть желание, уединяться в ней время от времени.

Больше Кэтрин ничего не сказала, давая понять, что это не тема для разговора. И, хотя они проболтали чуть ли не всю ночь, для Мари вопрос о квартире так и остался открытым.

Надев брюки, белую блузку и безразмерные туфли, с которыми, впрочем, пришлось повозиться, Мари осторожно спустилась по лестнице. Идя по шумной, многолюдной улице, она замечала на себе взгляды прохожих, что было совсем некстати. Но повернуть назад и снова засесть в квартире, хотя мысли об этом и возникали у нее в голове, было сейчас сверх ее сил! Несколько минут, проведенные ею на свободе, вне стен тесного, скучного помещения, подействовали на нее возбуждающе. Медленно, ощущая боль в ногах, брела она среди толпы, зачарованная яркими красками, сутолокой и нескончаемым говором. Здесь, как и в Гонконге, здания были увешаны разноцветными рекламами, и у лавчонок и в магазинах с гостеприимно распахнутыми дверями покупатели энергично торговались с продавцами. Это был своеобразный слепок с колонии, вынесенный на сопредельную с ней территорию.

Зайдя довольно далеко, Мари обнаружила недостроенную дорогу. Работы были приостановлены на время, поскольку на обочине тихо ржавели оставшиеся без присмотра дорожные машины. По обе стороны насыпи виднелись надписи на китайском. Осторожно ступая, она спустилась по крутому склону вниз, на пустынную прибрежную полосу, и, усевшись на камни, стала наблюдать за судами, плывшими из порта Тьюн-Муна, навстречу которым шли другие суда — из Китайской Народной Республики. Первые были обычными рыболовными судами, о чем свидетельствовали сети, свисавшие с носа и планширов[122], а из Китая двигались чинно в основном небольшие сухогрузы с палубами, сплошь заставленными ящиками. Дополняли картину стройные патрульные катера с развевающимися флагами КНР. Черные пушки зловеще таращились во все стороны. Возле них, глядя в бинокли, стояли неподвижно одетые в униформу люди. Всякий раз, когда военные корабли проплывали мимо рыболовных судов, рыбаки начинали отчаянно жестикулировать. Моряки кричали им что-то в ответ и, развернувшись, уходили прочь.

Все это игра, подумала Мари. Север упорно отстаивает свое право контролировать эту территорию, а Юг протестует против нарушения границ его рыболовных зон. Первый обладает мощнейшей бронетехникой и дисциплинированным войском, последний — сетями да стойкостью. Но ни один из них так и не вышел из борьбы победителем.

— Цин чжань![123] — прозвучал далеко позади мужской голос.

— Шей![124] — раздалось ему вслед. — Ни цзай чжэр чань а?[125]

Мари обернулась. Двое мужчин сбегали по дорожной насыпи вниз, по направлению к ней, и громко кричали, чего-то требуя от нее. Когда они, парни лет двадцати в военной форме, приблизились, она осторожно встала на ноги.

— Бу синг![126] — рявкнул солдат, что повыше, и, глядя назад, в сторону недостроенной дороги, велел своему напарнику взять женщину.

Тот тотчас схватил Мари сзади за руки.

— Что вы делаете? — закричала Мари, отбиваясь. — Кто вы?

— Леди говорит по-английски, — заметил первый и добавил гордо и чуть ли не дружелюбно: — И я тоже говорю по-английски. Я работал ювелиром в Коулуне.

Умолкнув, он опять посмотрел вверх.

— Скажи своему приятелю, чтобы он прочь убрал от меня свои руки.

— Леди не может указывать мне, что я должен делать. Это я даю указания леди. — Солдат подошел ближе, его глаза остановились на бугорках скрытой под блузкой груди Мари. — Это запретная дорога, и берег также запретный. Разве леди не видела надписей?

— Я не читаю по-китайски. Очень сожалею, что так получилось. Ну а сейчас я должна идти. Скажите же ему, чтобы он оставил меня. — Почувствовав, что молодой человек, стоявший сзади, прижимается к ней, она закричала: — Прекратите сейчас же!

Но ответом ей были лишь негромкий смех у ее уха и теплое дыхание на шее.

— Разве леди не поджидала здесь лодку с преступниками, бежавшими из Китайской Народной Республики? Не подавала сигнала им? — Китаец повыше поднес свои руки к блузке Мари и коснулся пальцами пуговиц. — Не прячет ли она тут рацию или сигнальное устройство? Знать это — наша прямая обязанность. Полиция рассчитывает на нас.

— Пошел к черту! Убери свои руки!

Мари неистово вырывалась, пиная стоявшего перед ней солдата ногой. Второй парень дернул ее на себя, первый схватил ее за ноги. Когда ее повалили на спину на каменистый грунт, китаец повыше сорвал с нее блузку и лифчик и принялся поглаживать ее груди. Она кричала и билась и снова кричала. И так до тех пор, пока насильник, ударив ее по лицу, не ткнул с силой двумя пальцами в горло, лишив ее голоса. Повторялись кошмары Цюриха — попытка изнасилования и покушение на ее жизнь на набережной Гизан.

Солдаты, зажимая ей рот руками, затащили Мари в высокую траву и бросили на землю. Один из них лег голым животом на ее лицо, другой начал стаскивать с нее брюки. Такое уже было в Цюрихе, только там, в Швейцарии, стоял холод, здесь же, на Востоке, и жарко и влажно, Лиммат заменила другая река, значительно шире и с пустынными берегами, а вместо одной твари тут оказалось целые две.

Китаец повыше, не в силах сломить сопротивление своей жертвы, был взбешен, но попыток овладеть ею не оставлял. Парень, лежавший на ее лице, расстегнул свои брюки и запустил туда руку… У Мари было такое ощущение, словно весь мир сошел с ума. Она вонзила зубы в плоть этого зверя. Хлынула кровь.

Парень, взвыв от боли, отпустил ее руки. Мари ударила его с такой силой, что он, отлетев в сторону, согнулся от боли, держась за живот. Затем она врезала тому, что повыше, коленом ниже пояса и вцепилась ногтями в потное лицо с ошалевшими от страсти и злобы глазами. Поскольку голос к тому времени уже вернулся к ней, она кричала и визжала что было мочи. Солдат, держась одною рукой за пах, другою пытался закрыть ей рот. Чувствуя, что теряет сознание, Мари решила еще раз позвать на помощь и вонзила ногти в лицо насильника. Тот отдернул на секунду руку от ее рта, и она, воспользовавшись этим, успела крикнуть:

— Сюда! Скорее!

Она услышала топот ног, глухие удары и вопли. Но силы уже оставили ее. Погружаясь в темноту, Мари мысленно обратилась к мужу: «Дэвид!.. Дэвид!.. Скажи, ради Бога, где ты?.. Останься в живых, мой дорогой! Не дай им вновь лишить тебя разума! Не позволяй им этого!.. Они хотят схватить меня, но я не дамся им!.. Почему они сделали это с нами? За что?»

Очнулась она на низеньком топчане в маленькой комнате без окон. Молоденькая китаянка, совсем девочка, вытирала ей лоб свежим полотенцем, от которого исходил тонкий аромат.

— Где я? — прошептала Мари. — Куда я попала?

Девушка, мило улыбнувшись, пожала плечами и кивнула на мужчину, стоявшего у кровати с другой стороны. Это был китаец тридцати с небольшим лет. Вместо обычной рубашки на нем была белая тенниска.

— Позвольте представиться, — сказал он на правильном английском, хотя и с акцентом. — Меня зовут Джитай. Я возглавляю тьюн-мунский филиал банка «Хэнг Чау». Вы находитесь в задней комнате магазина тканей, принадлежащего моему другу и клиенту нашего банка мистеру Чангу. Когда вас принесли сюда, то сразу же послали за мной. На вас напали хулиганы из «Ди-ди джинг ча». Это можно перевести как «молодежная бригада содействия полиции». Она создана в соответствии с одной из тех социальных программ, которые приносят большую пользу, хотя и здесь порой попадаются гнилые яблоки, как говорите вы, американцы.

— Почему вы решили, что я американка?

— По вашей речи. Когда вы были без сознания, то говорили о каком-то Дэвиде. Это, наверное, ваш друг. Судя по вашим словам, вы хотите его разыскать.

— Что еще я сказала?

— Ничего существенного. Вы говорили бессвязно.

— Но я не знаю никакого человека по имени Дэвид, — заявила Мари решительным тоном. — Это совершенно точно. Вероятно, находясь в бреду, я вспомнила кого-то из моего детства.

— Возможно, но это не столь важно. Главное сейчас — ваше самочувствие. Нам очень стыдно, что так получилось.

— Где те двое? Где эта шваль? Эти ублюдки?

— Этих парней задержали, и теперь их ждет наказание.

— Думаю, им дадут лет по десять.

Китаец нахмурился:

— Дать ход этому делу — значит впутать полицию… Вы должны будете подать заявление, присутствовать во время рассмотрения вашей жалобы в суде… В общем, формальностей столько, что не дай Бог! — Мари непонимающе посмотрела на банкира. — Нет-нет, если вы пожелаете обратиться в суд, я сам в полицию пойду вместе с вами и выступлю там в роли вашего переводчика. Я не навязываю вам своего мнения: я только высказал свою точку зрения. Вам решать, и никому другому. Вы так много пережили… И к тому же, перебравшись в Тьюн-Мун в силу причин, известных лишь вам, вы живете здесь одна-одинешенька.

— Нет, мистер Джитай, — произнесла спокойно Мари, — я не собираюсь никуда обращаться. Все окончилось благополучно, а мстительность — не в моей натуре.

— Но мы не оставим все это просто так.

— Что вы имеете в виду?

— Напавшие на вас парни будут вечно нести свой позор и в супружеской постели уже не смогут выполнить того, чего от них ожидают.

— Понимаю. Они слишком молоды…

— Как нам стало известно, они многое что еще натворили за сегодняшнее утро. Это — настоящие подонки, и им следует преподать хороший урок.

— За сегодняшнее утро?.. А сколько я уже здесь?

Управляющий банком посмотрел на часы:

— Около часа.

— Я немедленно должна вернуться обратно к себе домой. Мне просто необходимо это!

— Девушки собирались зашить вашу порванную одежду. Они великолепно управятся со своим делом, да и времени на это уйдет не много. Они думали даже, что закончат все еще до того, как вы придете в себя.

— Но я не могу ждать! Мне обязательно надо быть сейчас в квартире, где я остановилась!.. О Боже, у меня нет адреса! Я не знаю, где этот дом!

— Зато мы знаем, мадам. В Тьюн-Муне нельзя не обратить внимания на одинокую высокую красивую белую женщину. Без слухов не обходится. Мы проводим вас туда.

Когда Мари села в кровати, финансист повернулся и произнес что-то быстро по-китайски в приоткрытую дверь, за которой толпился народ, пытаясь заглянуть внутрь. Она встала с постели. Ноги гудели, ее покачивало. Наконец, придерживая края разорванной ткани на блузке, она приняла устойчивое положение. Дверь открылась, и в комнату вошли две пожилые женщины, каждая — с шелковой вещью яркого цвета. Сперва на Мари надели похожий на кимоно костюм, закрывший ее разорванную блузку и запачканные брюки. Потом вокруг ее талии обернули длинный широкий пояс. Несмотря на испытываемое ею нервное напряжение, миссис Уэбб заметила все же, что ее обряжали в изысканную, очень дорогую одежду.

— Пойдемте, мадам, — сказал управляющий банком, тронув ее за локоть. — Я провожу вас.

Они вышли в торговый зал. Мари, кивая, пыталась улыбаться кланявшимся ей с печалью в темных глазах китайским мужчинам и женщинам.

Вернувшись домой, она размотала пояс, сняла шелковый китайский наряд и, оставшись в прежней одежде, легла на кровать в надежде хоть немного расслабиться и привести свои нервы в норму. Уткнув лицо в подушку, Мари постаралась выкинуть из головы ужасные события этого утра. Но безуспешно. Мало того, лоб ее покрылся испариной, и чем плотнее закрывала она глаза, тем более живо воскрешалось в ее памяти другое, не менее драматичное событие — происшествие на цюрихской набережной Гизан, когда спас ей жизнь мужчина по имени Джейсон Борн.

Вскрикнув, она вскочила с постели, стараясь унять дрожь. Потом прошла на кухню и открыла кран. Вода еле текла тонкой струйкой, и, пока стакан наполнялся, мыслями она была далеко.

«Помнишь, мы как-то согласились, что временами людям следует остужать свои головы. Бог свидетель, я делаю это чаще, чем положено более или менее уважаемому психиатру… Но обстоятельства сильнее нас. Мы должны действовать вместе», — говорил Моррис Панов своему другу Джейсону Борну.

Мари закрыла кран, выпила тепловатую воду и пошла назад в комнату, служившую ей и спальней и гостиной. Остановившись в дверях, она увидела, насколько неуютно выглядит ее убежище. Точно тюремная камера. И не просто тюремная камера, а камера-одиночка. Мари, словно заключенной, приходилось томиться здесь наедине со своими мыслями и страхами.

Она подошла к окну и выглянула наружу. Но и там не лучше, чем в ее комнате. На улице она так же, как и тут, не могла чувствовать себя по-настоящему свободной. Это был чужой, неизвестный ей мир, не говоря уже о возможности повторения того, что случилось на берегу этим утром. Она была незваным гостем, который никого не понимал и которого также никто не мог понять. Она была совершенно одна, и это сводило ее с ума.

Но кто там внизу, под окном? Да это же она, Кэтрин!.. Подруга Мари стояла рядом с мужчиной возле серого автомобиля. Повернувшись, они смотрели на троих мужчин, расположившихся в десяти ярдах от них, на противоположной стороне улицы, уже у другой машины. Все пятеро резко выделялись из уличной толпы. Это были жители Запада, оказавшиеся вдруг среди многолюдного моря китайцев, — пришельцы в чуждом им мире! Они, кивая без конца и говоря о чем-то возбужденно, то и дело поглядывали по сторонам, но чаще всего — на жилой дом, в котором укрылась Мари… Кстати, что там с головами?

У тех троих, по другую сторону улицы?.. Ах, да это все волосы! Короткая армейская стрижка… Морские пехотинцы!.. Американские морские пехотинцы!

Мужчина рядом с Кэтрин, — штатский судя по прическе, — что-то быстро говорил, размахивая указательным пальцем. Мари узнала его! Это был сотрудник Госдепартамента, тот самый, что приезжал к ним в штате Мэн. Государственный советник с рыбьими глазами, потиравший время от времени виски и довольно терпимо отнесшийся к заявлению Дэвида о том, что он не верит ни единому его слову. Там внизу стоял Мак-Эллистер! Тот самый человек, с которым, как сказала Кэтрин, предстояло встретиться ей, Мари.

То, что потом увидела она, было еще ужасней. Двое морских пехотинцев пересекли улицу и разошлись в разные стороны. Один из них подошел к Кэтрин и, торопливо переговорив о чем-то с Мак-Эллистером, побежал направо, вынимая из кармана рацию. Кэтрин Стейплс сказала что-то советнику и взглянула наверх, на дом. Мари отскочила от окна.

Я теперь одна! Совсем одна!

Ну да ладно, справлюсь как-нибудь!

Это ловушка! Кэтрин Стейплс раскрыла себя. Она не друг, она — враг!

Мари поняла, что ей надо бежать… «Спасайся же, Бога ради»… Схватив белую, в форме раковины сумочку с деньгами, она взглянула на шелковые вещи, в которых вернулась из магазина тканей, собрала их и выскочила с ними из квартиры. На этаже было два коридора. От одного, опоясывавшего строение, шла лестница к парадной двери, выходившей на улицу. Из второго, перпендикулярного первому, можно было попасть через служивший для выноса мусора черный ход в переулок. Когда они приехали сюда, Кэтрин показала ей этот выход, и объяснила, что в Тьюн-Муне не разрешается выносить бытовые отходы на главную улицу.

Мари побежала по второму коридору и, распахнув дверь на лестницу, неожиданно столкнулась со стариком китайцем с соломенным веником в руках. Он смотрел на нее, не веря своим глазам, затем, покачивая в недоумении головой, прошел в коридор. Мари, выскочив на затемненную лестничную площадку, оставила дверь слегка приоткрытой, ожидая, когда Кэтрин Стейплс поднимется по парадной лестнице. Если бы та, обнаружив квартиру пустой, побежала вниз к Мак-Эллистеру и морякам, то она, Мари, смогла бы проскользнуть незаметно в квартиру и забрать юбку и вторую блузку, которые для нее купила Кэтрин. Охваченная паническим страхом, она, лишь вскользь подумав о них, предпочла ограничиться нарядом из шелка, чтобы не тратить драгоценного времени, роясь в шкафу, где Кэтрин развесила ее одежду среди прочих вещей. Но сейчас Мари пожалела об этом: не могла же она идти по улице в разорванной блузке и грязных брюках.

А это еще что? Старик китаец стоял по ту сторону приоткрытой двери и таращил на Мари глаза.

— Пошел вон! — приказала шепотом Мари.

На металлической лестнице, выходившей на улицу, послышалось быстрое цоканье туфель на высоких каблуках. Если это Кэтрин, то она непременно пройдет по второму коридору, чтобы попасть в квартиру.

— Денг ю денг![127] — пролаял китаец, стоя как стоял со своим веником и по-прежнему уставившись на нее.

Мари плотнее прикрыла дверь, оставив только маленькую щелку.

Наконец в ее поле зрения оказалась Стейплс. Кэтрин подозрительно взглянула на китайца, услышав, очевидно, его тонкий сердитый голос, и, не задерживаясь, быстро пошла по коридору, замедлив шаги лишь у двери квартиры. Мари замерла в ожидании. Ей казалось, что удары сердца эхом разносятся по лестничной клетке.

— Нет! — До нее вдруг донесся истеричный вопль. — Мари! Мари, где ты? — По коридору застучали быстрые шаги: Кэтрин бежала к старому китайцу, к двери, за которой притаилась Мари. — Мари! Мари! Это совсем не то, что ты думаешь! Ради Бога, отзовись!

Мари отскочила от двери и помчалась вниз по темным ступеням. Внезапно лестницу осветили на мгновение ярко-желтые лучи солнца и тут же исчезли. Это, тремя этажами ниже, морской пехотинец, облаченный в темную форму, открыл выходившую в переулок дверь. Увидев, что он поднимается наверх, Мари, оказавшаяся к тому времени на лестничной площадке на втором этаже, быстро юркнула за дверь и, когда солдат шагнул на верхнюю ступеньку лестницы, с силой ударила его в лицо свертком с шелковым одеянием. Парень от неожиданности потерял равновесие, и Мари, довершая дело, толкнула его плечом в грудь. Морской пехотинец полетел кубарем вниз по ступенькам. Пробежав мимо него, она ринулась к двери под доносившиеся до нее сверху крики:

— Мари! Мари! Я знаю, что это ты! Ради Бога, остановись! Выслушай меня!

Она выскочила в переулок. И тотчас ощутила себя в тенетах ночного кошмара — при свете-то ослепительно яркого солнца Тьюн-Муна! Пробегая через улочку, протянувшуюся позади выстроившихся в ряд доходных домов, Мари почувствовала, что ноги ее, втиснутые в туфли, кровоточат. Остановившись перед мусорным баком, она швырнула в него похожее на кимоно одеяние, а вслед за тем отправила туда же и зеленые брюки. Затем, прихватив широким поясом волосы, устремилась в следующий проулок, который вывел ее на улицу, где Мари и слилась с толпой — такой же, как и в Гонконге, только вынесенной за границы колонии.

Когда она перешла на другую сторону улицы, то услышала позади себя мужской голос.

— Вот она! — крикнул кто-то. — Вот та, высокая!

Погоня началась — внезапно, в довольно странной манере, когда неизвестно было, кто именно и почему преследовал ее.

Мужчина быстро догнал бы Мари, но тут, когда он менее всего ожидал этого, путь ему преградила кухня на колесах. Он попытался оттолкнуть ее в сторону, но угодил руками в котел с кипящим жиром и, вскрикнув, сам того не желая, перевернул тележку. Владелец, требуя от него возмещения ущерба, осыпал его в ярости бранью:

— Ах ты, скотина! Сука поганая!

Когда до Мари донеслись эти слова, она была уже у выстроившихся в линию торговок, предлагавших различные товары. Свернув направо, Мари устремилась в отходивший от улицы проулок, оказавшийся тупиком, в чем убедилась она, когда перед нею выросла стена китайской пагоды. Опять невезение! В дверном проеме тут же появились пятеро парней восемнадцати — девятнадцати лет, облаченные в военные мундиры, и жестами показали ей, чтобы она проходила мимо.

— Янки — преступник! Янки — вор! — закричали они и, сцепив руки, без труда окружили у самой стены коротко остриженного мужчину.

— Прочь с дороги, щенки! — заорал морской пехотинец. — Убирайтесь или я задам вам всем хорошую трепку, молокососы!

— И как ты сделаешь это — с помощью рук… или применив оружие? — послышался голос откуда-то сзади.

— Я не говорил об оружии! — отозвался солдат с пика Виктория.

— И тем не менее, если ты попытаешься хоть что-то пустить в ход — будь то руки или оружие, — продолжал тот же голос, — то эти пятеро «ди-ди джинг ча», прошедшие отличную выучку у наших американских друзей, тотчас расцепят руки и, можешь не сомневаться, найдут управу на одного мужчину!

— Черт возьми, сэр, я только выполнял то, что было мне поручено! К вам это не имеет никакого отношения!

— Боюсь, что имеет. По причинам, о которых вы не знаете ровным счетом ничего.

— Дерьмо! — Морской пехотинец, тяжело дыша, прижался спиной к стене и взглянул на улыбавшиеся молодые лица напротив него.

— Лай! — сказала Мари появившаяся неизвестно откуда женщина и указала на широкую, неопределенных очертаний дверь с малозаметной на общем фоне ручкой. — Сяосинь![128]

— Осторожно?.. Я поняла.

Дверь открыл мужчина в переднике, и Мари, как только она вошла внутрь, обдало холодом, мясные туши, подвешенные на крюках под ярким светом плафонов в ячейках потолка огромной приемной камеры холодильника, представляли жутковатое зрелище. Человек в переднике постоял минуту у входа, прижав ухо к двери. Мари обернула поплотнее широкий шелковый пояс вокруг шеи и обхватила себя руками, пытаясь защититься от пронизывающего холода, столь контрастировавшего с наружным зноем. Наконец служащий пригласил ее жестом следовать за ним, что она и сделала, осторожно пробираясь между тушами. Пройдя в противоположный конец камеры, китаец дернул металлический рычаг и, рывком открыв тяжелую дверь, кивнул Дрожавшей от холода Мари, указывая на выход. Теперь она оказалась в длинной, узкой и пустой мясной лавке с бамбуковыми шторами на окнах. Седовласый человек, стоявший за прилавком у последнего окна справа, разглядывал через штору улицу. Увидев Мари, он жестом предложил ей присоединиться побыстрее к нему. Идя к окну, она обратила внимание на странной формы цветочный венок, повешенный на застекленную наружную дверь, которая, по-видимому, была заперта.

Раздвинув две закругленные бамбуковые планки в шторе, Мари застыла, пораженная открывшейся сценой. Ее розыск был в полном разгаре. Морской пехотинец переходил от лавки к лавке по ту сторону улицы, размахивая ошпаренными руками, — ибо это он налетел на кухню на колесиках. Тут же были и Кэтрин Стейплс с Мак-Эллистером. Они говорили что-то возбужденно толпе китайцев, которые явно выражали свое возмущение сумятицей, вносимой Иностранцами в мирную жизнь Тьюн-Муна. По-видимому, Мак-Эллистер выкрикнул сгоряча что-то такое, что было воспринято противной стороной как оскорбление, поскольку, судя по всему, был вызван на поединок человеком в два раза старше его — облаченным в восточное одеяние патриархом, которого пришлось сдерживать его более молодым и хладнокровным соотечественникам. Советник, подняв руки в знак примирения, отступил с невинным выражением лица немного назад. Стейплс громко кричала, безуспешно увещевая разгневанную толпу успокоиться.

Внезапно послышались треск и звон. Это незадачливый морской пехотинец вылетел сквозь дверное стекло, которое, разбившись вдребезги, разлетелось во все стороны. Свалившись на тротуар, бедолага завопил от боли, ударившись руками о цемент. Следом за ним из лавки выскочил молодой китаец — судя по белой куртке, подпоясанной кушаком, и шароварам до колен, инструктор боевых искусств. Солдат вскочил на ноги и, когда противник приблизился к нему, левой рукой ударил его снизу по почке, а правой в лицо, взвыв при этом от боли в обожженных руках. Не ожидавший такого отпора китаец отлетел к стене.

На улице появился еще один морской пехотинец с пика Виктория. Он бежал прихрамывая на одну ногу и ссутулив плечи, видимо ушибленные при падении вниз с лестницы, как подумалось Мари, с изумлением наблюдавшей происходящее. Он явился, чтобы помочь своему пострадавшему товарищу, и весьма своевременно. Дилетантские выпады, продемонстрированные учениками, пришедшими на подмогу к своему валявшемуся без сознания инструктору боевых искусств, были встречены шквалом молниеносных ударов руками и ногами, дополненными обходными маневрами специалистов по дзюдо.

Неожиданно воздух был взорван какофонией восточной музыки. Цимбалы и примитивные деревянные инструменты звучали все резче по мере приближения самодеятельного оркестра, чьи поклонники несли обрамленные цветами плакаты. Сражение закончилось: вояк попросту схватили за руки. На главной торговой магистрали Тьюн-Муна умолкли голоса. Американцы пришли в замешательство. Но если Кэтрин Стейплс сумела скрыть свое огорчение, то Эдвард Мак-Эллистер, напротив, вскинул в отчаянии руки.

Быстрая смена обстановки на улице буквально загипнотизировала Мари. Все замерло, словно по приказу свыше, подлежавшему беспрекословному исполнению. Через бамбуковые жалюзи отлично было видно приближавшееся шумное сборище во главе с управляющим банком Джитаем. Процессия держала курс на мясную лавку!

Кэтрин Стейплс и Мак-Эллистер прошли торопливо мимо магазина, к которому уже подходила толпа. Два морских пехотинца на той стороне улицы снова принялись разыскивать Мари. А затем все ее преследователи растворились в залитом солнечным светом пространстве.

В наружную дверь мясной лавки постучали. Седовласый старик убрал венок и открыл ее. Финансист Джитай, войдя в помещение, поклонился Мари.

— Ну как, понравилось вам наше шествие, мадам? — поинтересовался он.

— Не уверена в этом.

— Мы исполняли похоронный марш — по случаю убиения бедных животных, покоящихся ныне в холодильнике мистера By.

— Так все это, значит, заранее было запланировано?

— Не совсем так. Проще было бы сказать, что мы заблаговременно привели себя в состояние боевой готовности, — ответил Джитай. — Довольно часто нашим кузенам, проживающим на Севере, удается переправиться за границу. Это не воры, они лишь хотят воссоединиться с остальными членами своей семьи… У солдат же — одна забота: схватить их и отправить обратно. Так что мы должны быть готовы в любой момент защитить своих близких.

— Но я?.. Как вы узнали, что со мной?

— Мы наблюдали за вами… Мы ждали, когда вам понадобится наша помощь. Вы скрывались, убегая от кого-то, — и это все, что мы знали. Причем знали от вас: мы поняли это, когда вы сказали нам, что не будете возбуждать уголовного дела, или, если воспроизвести вашу речь дословно, «не собираетесь никуда обращаться»… Сейчас же о вас нам рассказали женщины, на которых вы чуть было не налетели на улице.

— Уж не те ли, что продавали что-то?..

— Да, те самые. Когда вы свернули в тупик, они пошли следом за вами. Помочь вам — наш долг.

Мари взглянула на взволнованные лица толпившихся за бамбуковыми жалюзи китайцев, затем посмотрела на банкира:

— Откуда вы знаете, что я не преступница?

— Для нас не имеет значения, кто вы. Главное — это то, что вы подверглись насилию со стороны двух наших людей. Замечу также, мадам, вы выглядите и разговариваете вовсе не так, как это свойственно лицам, вступившим в конфликт с законом.

— Я в самом деле не из преступного мира. Но в помощи я нуждаюсь. Мне надо вернуться обратно в Гонконг, снять номер в какой-нибудь гостинице, где меня не найдут и где есть телефон, которым я смогла бы воспользоваться. Я должна связаться с кем-то, кто сумел бы мне помочь, хотя в действительности я не знаю даже, к кому имело бы смысл обратиться. — Мари сделала паузу, ее глаза встретились с глазами Джитая. — Человек по имени Дэвид — мой муж.

— Ясно, — произнес банковский служащий. — Но сперва вам следует показаться врачу.

— Почему?

— Ваши ноги кровоточат.

Мари взглянула вниз. Кровь просачивалась через бинты, проникая через парусину ее туфель. И к тому же она ощущала в ногах ноющую боль.

— Полагаю, вы правы, — согласилась она.

— Потом нужно будет подумать об одежде и о том, как добраться до Гонконга… Я сам найду для вас гостиницу, где вы сможете зарегистрироваться под любым именем, которое вам понравится. В связи со всем этим встает вопрос о деньгах. У вас есть что-нибудь?

— Даже не знаю, — ответила Мари, открывая свою сумочку. — Я хотела сказать, что еще не заглядывала в нее. Между тем одна моя подруга, — точнее, та, которую я считала подругой, — должна была оставить мне деньги. — И она действительно вытащила банкноты, которые обещала дать ей Кэтрин Стейплс.

— Мы здесь, в Тьюн-Муне, не богаты, но, возможно, сумеем помочь. Велся разговор о том, чтобы организовать сбор денег.

— Я не бедная женщина, господин Джитай, — промолвила Мари. — Если я и в самом деле возьму у вас деньги и если, говоря откровенно, мне удастся остаться в живых, я верну каждый цент и к тому же с процентами, значительно превышающими обычную банковскую ставку.

— Это — на ваше усмотрение. То, что вы сказали, мне как банковскому работнику вполне понятно. Но откуда может знать о процентах и «обычных банковских ставках» такая хорошенькая леди, как вы? — улыбнулся Джитай.

— Вы — банковский работник, а я экономист. И поэтому, в свою очередь, я тоже могла бы спросить: откуда может знать о влиянии на валютный курс инфляционных процессов управляющий банком? — Впервые за долгое время на устах Мари заиграла улыбка.

Через час с чем-то, проведенный в раздумьях в тиши, подобной сельской, она села в такси, чтобы отправиться в Коулун, а по прошествии примерно еще сорока пяти минут подъезжала уже к не столь спокойным предместьям, из коих особенно шумным считался перенаселенный сверх всякой меры район, окрещенный Монгкоком.

Жители Тьюн-Муна в знак покаяния проявили не только великодушие и способность обеспечить Мари защиту, но и недюжинную изобретательность. Банкир Джитай, несомненно, был убежден, что подвергнувшаяся нападению хулиганов белая женщина вынуждена скрываться от угрожающей ей смертельной опасности и что посему, коль скоро она собирается разыскивать людей, которые смогли бы оказать ей действенную помощь, леди должна непременно изменить свою внешность. И, как следствие этого, из нескольких магазинов принесли для нее европейскую одежду, вызвавшую у Мари видом своим легкое замешательство. Предназначавшееся ей одеяние было тусклых тонов и простого покроя, как у рабочего платья. Не производя впечатления дешевого тряпья, оно невольно навевало мысли о том, что обнову покупала женщина, лишенная вкуса или считавшая себя выше подобных вещей. Однако, проведя час в задней комнате прекрасного магазина, она поняла, почему выбор пал на такой костюм. Женщины суетились возле нее — вымыли ей и высушили волосы, и когда по завершении этой процедуры она взглянула в зеркало, то едва не задохнулась. Ее лицо — осунувшееся, бледное и усталое — было обрамлено волосами, но не естественного золотисто-каштанового цвета, а мышино-серыми с едва уловимым оттенком белого, что делало ее лет на десять старше. Примерно к этому и стремилась она, убежав из больницы. Но то, что предстало теперь ее взору, было куда удачней и совершенней того, что удалось бы создать ей самой. Мари олицетворяла собой сформировавшийся в сознании китайцев образ представительницы социального слоя, занимающего промежуточное положение между крупной и средней буржуазией, — серьезной, не вздорной туристки, возможно вдовы, любящей покомандовать решительным тоном, пересчитывающей то и дело деньги, не расстающейся с путеводителем, с которым сверяет каждую точку своего превосходно составленного маршрута. Жителям Тьюн-Муна отлично был знаком такой типаж. Они весьма точно воссоздали его. Джейсон Борн одобрил бы их работу.

Но не только об этом думала Мари по дороге в Коулун, в ее голове теснились и преисполненные отчаяния мысли, хотя она и пыталась всячески гнать от себя их, чтобы не впасть в панику и не наделать, как следствие этого, глупостей или ошибок, чреватых тяжелыми для Дэвида последствиями, а возможно, и его смертью… «О Боже, где же ты? Как мне найти тебя?.. Как?»

Мари копалась в памяти в надежде разыскать в их с Дэвидом прошлом кого-то, кто бы мог прийти к ней на помощь в сей нелегкий для них обоих час. Но всех, кто приходил ей на ум, она отклоняла, потому что каждый из них так или иначе был причастен к ужасной стратегии под зловещим названием «за гранью возможного», в рамках которой единственно эффективным решением проблемы считалась смерть того или иного лица. Один лишь Моррис Панов, само собой, не участвовал ни в чем подобном, но Мо был парией в глазах правительства: он величал чиновных убийц так, как и заслуживали они того, — невеждами и душегубами. Он едва ли смог бы помочь чем-то практически и лишь осложнил бы обстановку, в которой и так все было «за гранью возможного».

«За гранью возможного»… Ей вспомнилось одно лицо. Слезы на щеках, дрожащий слабый голос, молящий о прощении… Некогда — близкий друг молодого сотрудника внешнеполитического ведомства, его жены и детей, проживавших в то время на краю света — в дальнем Пномпене… Конклин!.. Его звали Александр Конклин!.. На протяжении того долгого времени, что Дэвид находился на излечении, он неоднократно выказывал горячее стремление встретиться с ее мужем, но тот и слушать не хотел об этом, заявляя, что убьет, не задумываясь, этого агента ЦРУ, если он осмелится переступить порог его комнаты. Конклин вполне заслужил подобное отношение к себе. Будучи уже инвалидом, он, без всяких на то оснований, упорно обвинял Дэвида в предательстве, игнорируя все то, что говорилось ему о потере Уэббом памяти. Мало того, он пытался убить Дэвида недалеко от Парижа. А затем повторил то же самое на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке, в здании, где располагалось особо секретное учреждение — «Тредстоун-71», и на этот раз лишь по чистой случайности не достиг своей цели. Когда же наконец он разобрался что к чему, его охватило чувство вины и отчаяние от сознания содеянного им. Мари даже прониклась сочувствием к нему, столь неподдельным было его покаяние, а его вина — так ужасна! Она имела с Алексом беседу за чашкой кофе, проходившую на веранде. Но Дэвид так и не встретился с ним. Конклин был единственным, к кому имело смысл обратиться. В любом случае это не принесло бы вреда!

Гостиница, в которой остановилась Мари в Коулуне, называлась «Эмпресс». Этот сравнительно небольшой отель, расположенный на Чатам-роуд — на оживленном перекрестке, отмеченном смешением культур и языков, не был ни роскошным, ни очень бедным, — в общем, вполне подходил для торговцев средней руки и с Запада и с Востока, вынужденных вести свой бизнес без излишних представительских затрат. Джитай, управляющий банком, сдержал свое слово, сняв однокомнатный номер для миссис Остин… Пенелопы Остин… Подобным именем Мари была обязана тому же Джитаю: начитавшись английских романов, он решил, что Пенелопа — «это как раз то, что надо». Да будет так, как сказал бы Джейсон Борн, подумала Мари.

Присев на край постели, она потянулась к телефону, еще не зная, что сказать, но уверенная в том, что иного пути у нее нет.

— Мне нужен номер телефона одного человека в Вашингтоне, штат Колумбия, Соединенные Штаты, — сказала она телефонистке.

— Такие справки выдаются только за плату.

— Хорошо, включите это в счет, — бросила Мари. — Пожалуйста, соедините меня как можно быстрее. Я не кладу трубку…

— Да? — послышался сонный голос. — Алло?

— Алекс, это Мари Уэбб.

— Черт возьми, где вы там? Вы оба? Как здорово: он-таки разыскал вас все же!

— Я не понимаю, о чем вы. Ни я не разыскала его, ни он — меня. Выходит, вы знаете о том, что произошло?

— А кто, по вашему мнению, чуть было не свернул мне шею на прошлой неделе, когда Дэвид прилетел в Вашингтон? Да он же, и никто иной! Он звонил мне по всем моим номерам! Так же, как и Мо Панову! Где же вы?

— В Гонконге… В Коулуне… Я остановилась в отеле «Эмпресс» под фамилией Остин. Значит, Дэвид сумел связаться с вами?

— Да! И не только со мной, но и с Мо! Мы с доктором прибегли ко всем известным нам трюкам, чтобы вычислить, что за дьявольщина происходит, и просто обалдели!.. Нет-нет, беру обратно свои слова: к нам это не относится… Никто здесь не может понять, что на самом деле творится: если бы кто знал что, мне стало бы известно!.. Боже мой, Мари, я глотка не сделал с прошлого четверга!

— Я не знала, что вы бросили пить.

— И тем не менее это факт. Какова на данный момент ситуация?

Мари рассказала ему обо всем — о ее похитителях с явно выраженными признаками их принадлежности к бюрократии, о своем побеге, об оказанной ей Кэтрин Стейплс помощи, обернувшейся, как выяснилось, ловушкой, подстроенной неким Мак-Эллистером: она видела его рядом со Стейплс на улице.

— Вы сказали: Мак-Эллистер? Вы и впрямь видели его?

— Да. Он здесь, Алекс. Хочет снова схватить меня. Если ему это удастся, то Дэвид полностью окажется в его власти. Он погибнет из-за Мак-Эллистера! Они и так чуть не угробили его в прошлый раз!

Возникла пауза. Пауза, пронизанная горькими мыслями.

— Мы не снимаем с себя вины за это, — произнес мягко Конклин. — Но тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас.

— Что мне делать?

— Оставайтесь там, где находитесь, — проговорил Алекс решительным тоном. — Я вылетаю в Гонконг первым же рейсом. Никуда не выходите из номера. И больше никому не звоните. Вас ищут… Должны искать!

— Но Дэвида здесь нет, Алекс! В чем бы ни заключалось задание, которое Дэвид вынужден выполнять ради моего спасения, сама мысль о возложенной на него задаче до смерти пугает меня!

— Дельта был лучшим в «Медузе» бойцом. Никто не проявил себя так в боевой обстановке, как он. Я знаю это. Видел собственными глазами.

— Это — одна сторона, я уже свыклась с прошлым Дэвида. Но есть и кое-что другое, что серьезно тревожит меня. Я не знаю, Алекс, выдержит ли его голова? Не случится ли что-либо с его сознанием?

Конклин снова помедлил с ответом, а когда заговорил, в его голосе прозвучала решимость:

— Я прихвачу с собой друга… нашего общего друга… Мо не откажется. Оставайтесь на месте, Мари. Вам необходимо уйти сейчас в тень. Ради Бога, держитесь ото всех подальше!

Глава 23

— Кто вы? — заорал Борн в бешенстве, хватая старика за горло и ударяя его спиной о стену.

— Дельта, прекрати! — приказал д’Анжу. — И не ори так, если не хочешь, чтобы услышали. Подумает еще кто, что ты убиваешь его. И позвонит вниз.

— Я и в самом деле готов убить его. Ну а что касается телефона, то он не работает.

Джейсон отпустил горло старика, выступившего, сам не зная того, в роли самозванца, но продолжал держать его за грудки, и, когда он толкнул свою жертву обратно в кресло, рубашка у того порвалась.

— А дверь? — сердито и твердо продолжил д’Анжу. — Бога ради, поставь ее на место. И постарайся сделать это как можно лучше. Я хочу выбраться из Пекина живым, а каждая секунда, проведенная в твоей компании, уменьшает мои шансы на спасение. Давай же, займись ею!

Борн поднял выломанную дверь, вставил в раму, подровнял края и несколькими ударами водворил ее на прежнее место. Старик растирал себе горло, а затем вдруг попытался вскочить с кресла.

— Non, mon ami![129] — молвил француз, пресекая подобную вольность. — Посидите пока спокойно. И разберитесь с ним, но не со мной. Вы же видите, он действительно может убить вас. Он пребывает сейчас в такой ярости, что ему не до уважения к годам. Я же, поскольку приближаюсь по возрасту к вам, занимаю иную позицию.

— При чем тут ярость? Это же самое настоящее насилие! — заявил возмущенный старик. — Я сражался под Эль-Аламейном[130] и, клянусь, буду драться и тут!

Он опять полез из кресла, и снова д’Анжу втолкнул его обратно.

— Ох, уж эти мне безрассудно отважные англичане! — воскликнул француз. — Благодарю вас за то, что вы проявили беспримерное великодушие, не упомянув Азенкур.[131]

— Хватит болтать! — рявкнул Борн, отталкивая д’Анжу, и, уперев руки в подлокотники, наклонился над креслом. — Сейчас вы скажете мне, где он, и скажете быстро, не то пожалеете о том, что уцелели при Эль-Аламейне!

— Вы маньяк! Что значит «где он»? О ком это вы?

— Это не вас поселили сюда! Вы — не Джозеф Уодсворт из номера триста двадцать пять!

— Но это номер триста двадцать пять, а я — Джозеф Уодсворт, полковник в отставке и член Королевского общества инженеров!

— Когда вы сняли этот номер?

— Видите ли, я был избавлен от всех этих тяжких хлопот, — ответил Уэдсворт, явно подчеркивая свою исключительность. — По отношению ко мне как к приглашенному правительственному специалисту была проявлена определенная забота. Меня провели через контрольно-пропускной пункт, минуя таможню, и затем доставили прямо сюда. Правда, обслуживание в отеле не слишком высокого класса, — мы же все-таки, Бог свидетель, не в Конноте[132], — и проклятый телефон не работает.

— Когда вы вселились сюда?

— Прошлой ночью… Впрочем, поскольку самолет опоздал на шесть часов, наверное, было бы правильным сказать, сегодня утром.

— Чем должны вы здесь заниматься?

— Я не уверен, что это представляет для вас какой-то интерес.

Борн выхватил из-за пояса латунный нож для разрезания бумаги и приставил его острием к горлу старика:

— Отвечайте, если хотите встать из кресла живым!

— Боже мой, да вы и впрямь маньяк!

— Совершенно верно: я не успел подлечиться. Еще раз повторяю: чем должны вы здесь заниматься?

— Мои хозяева — люди довольно беззаботные. Они обещали за мной заехать около двенадцати. Но, поскольку уже больше трех, надо полагать, для правительства Китайской Народной Республики время так же не имеет особого значения, как и для китайских авиалиний.

Д’Анжу тронул Борна за руку.

— Речь идет о самолете, прибывающем по расписанию в одиннадцать тридцать, — произнес спокойно француз. — Так что это пустой номер: он ничего не знает.

— Значит, твой Иуда где-то в другом номере, — ответил ему Джейсон через плечо. — Он должен быть здесь!

— Не говори лишнего, его же будут допрашивать. — С неизвестно откуда взявшейся властностью д’Анжу отстранил Борна от старика и заговорил требовательным, командным тоном: — Послушайте, полковник, мы приносим вам свои искренние извинения за причиненное вам беспокойство. Произошло, как я вижу, досадное недоразумение. Это третий номер, в который мы ворвались… Теперь нами выяснены имена всех поселившихся в них граждан, что позволяет вычислить нужное нам лицо методом исключения.

— Методом исключения?.. Простите, но я что-то не совсем понимаю вас…

— Кто-то из четырех постояльцев, снявших номера на этом этаже, ввез нелегально наркотики на пять миллионов долларов. Поскольку трое из них исключаются, мы знаем, что это — четвертый. Я советую вам придерживаться той же позиции, что и остальные. Скажите, будто дверь выломал какой-то разбушевавшийся выпивоха, разгневанный плохим обслуживанием; подобная публика всегда ссылается на это. Такие происшествия здесь — не редкость. И помните: лучше не вызывать подозрения у местных властей. Да и вообще постарайтесь сделать так, чтобы ваше имя не ассоциировалось с проявлениями антиобщественного поведения, даже если вы лично не имели к ним никакого отношения. Дело в том, что китайское правительство склонно из мухи делать слона.

— Мне бы не хотелось попадать в какую бы то ни было историю, — просипел член Королевского общества инженеров. — На ту жалкую пенсию, которую получаю я, не очень-то разгуляешься. Пребывание же в этой стране принесло бы, как говорится, лишнее перышко для нашего с женой гнездышка.

— Дверь, майор! — обратился д’Анжу к Джейсону, увидев, что та начала отходить от рамы. — Сила тут не нужна, главное — установить ее точно по вертикали. — Затем француз повернулся к англичанину: — Полковник, придержите ее. Когда мы выйдем, прикройте ею проем и дайте нам двадцать минут, чтобы схватить того, кто нам нужен. А дальше делайте, что хотите. Помните: разбушевавшийся выпивоха! Это — для вашего же блага.

— Да-да, конечно!.. Выпивоха… Разбушевавшийся…

— Пошли, майор!

В коридоре приятели похватали свои сумки и устремились к лестничной площадке.

— Скорей! — сказал Борн. — У нас есть еще время. Самозванцу нужно изменить свою внешность… Во всяком случае, на его месте я поступил бы именно так!.. Надо осмотреть выходы из гостиницы, ближайшие стоянки такси и взвесить все и «за» и «против»… Если нам придется разойтись, станем обмениваться знаками.

— Прежде всего, здесь еще две двери в коридоре, — заметил д’Анжу, тяжело дыша. — Начинай с любой, только быстро. Вышиби их ударом и, ворвавшись внутрь, заори, но так, чтобы, само собой разумеется, никто не смог бы разобрать твоих слов.

— Ты серьезно?

— Более, чем когда-либо прежде, Дельта. Прямо скажем, объяснение, которое мы дали англичанину, выглядит весьма правдоподобным, и из-за охватившего его страха он не сможет выступить в роли объективного свидетеля. К тому же и администрация гостиницы, перепуганная тем, что услышит от него, опасаясь потерять тепленькое местечко, постарается избежать официального расследования и в этих целях, без сомнения, убедит нашего полковника держать рот на замке. Не теряй же зря времени! Выбирай дверь и начинай!

Джейсон остановился у ближайшей двери справа. Напрягся и, устремившись затем вперед, ударил плечом в верхнюю панель. Дверь распахнулась.

— Господи! — закричала женщина на хинди. Сари, ниспадавшее складками ей на ноги, лишь наполовину прикрывало ее тело.

— Что, черт возьми, случилось? Опять сломался проклятый замок! — завопил раздраженно голый мужчина, выходя из ванной с крошечным полотенцем, за коим таился его детородный орган.

Индийцы, разинув рты от изумления, смотрели на окосевшего от пьянки незваного гостя, который, шатаясь, добрел до комода и, смахнув с него все, что лежало на нем, закричал хриплым голосом:

— Черт бы побрал этот постоялый двор! Туалеты не работают, телефоны отключены! В общем, все здесь не так, как у людей!.. О Боже, это же не мой номер!.. Извините…

Борн вышел, покачиваясь, из комнаты и захлопнул за собой дверь.

— Ты просто неподражаем! — вынужден был признать д’Анжу. — Им уже пришлось повозиться с замком… Давай же быстрей! Еще один заход! — Француз указал на дверь слева: — Вот сюда! Я слышал, там кто-то смеялся. В номере не менее двух человек.

Джейсон снова бросился на дверь и, распахнув ее, зарычал перед тем, как начать изливать свои пьяные жалобы. Однако на сей раз его ждала встреча не с двумя ошалевшими от страха постояльцами, а с молодой, обнаженной по пояс парой. У каждого — по обгрызенной сигарете во рту, глаза затуманены. Обратив свои взоры на незнакомца, они как ни в чем не бывало глубоко затянулись.

— Добро пожаловать, сосед! — произнес, растягивая слова, молодой американец. Голос его звучал неровно, но дикция была четкой. — Не позволяй вещам портить тебе жизнь. Телефоны здесь не работают, но наш в полном порядке. Можешь воспользоваться им. Поговори по нему, с кем хочешь. И не тужи так ни о чем!

— Что за притон вы устроили в моем номере?! — завопил Джейсон еще более пьяным голосом, проглатывая слова.

— Если бы это был твой номер, парниша, — отозвалась девушка, раскачиваясь на стуле, — ты был бы приобщен к великому таинству, а мы бы не пребывали в таком вот состоянии. — Она хихикнула.

— Боже, у тебя не сердце, а камень!

— Не поминай имя Божье всуе! — изрек молодой человек. — Видать, ты до чертиков нализался.

— Мы не признаем алкоголь, — добавила девушка. — Он пробуждает в человеке агрессивные чувства, вырывающиеся наружу, словно демоны Люцифера.

— Очисти свой организм от алкоголя, сосед, — продолжил живо молодой американец. — А затем подправь здоровье с помощью травки. Я возьму тебя с собой в поля, где ты вновь обретешь свою душу…

Борн, хлопнув дверью, выскочил как безумный из комнаты и схватил д’Анжу за руку.

— Пошли! — потянул он друга и по пути к лестнице проговорил: — Если история, которую ты рассказал полковнику, выйдет наружу, эти двое проведут двадцать лет, гоняя овец во Внутренней Монголии.[133]

Стремление китайцев ничего не упускать из-под взора и обеспечить постояльцам наибольшую безопасность обусловило наличие у гостиницы аэропорта только двух входов: большого, с фасада, — для клиентов, и поменьше, с боковой стороны здания, — для обслуживающего персонала. У служебного входа толпились одетые в униформу охранники. Они тщательно проверяли документы у каждого, кто входил или выходил в эту дверь, осматривали сумки и заглядывали в оттопыривавшиеся карманы. Отсутствие панибратских отношений между охранниками и гостиничными служащими свидетельствовало о том, что личный состав охраны постоянно менялся с целью исключить возможность сговора между взяточниками и взяткодателями.

— Самозванец не рискнет, — заметил Джейсон, когда они миновали служебный вход после энергичной проверки их обеих брезентовых сумок. — Эти охранники ведут себя так, словно им поручено хватать всякого, кто осмелится вынести из отеля крылышко цыпленка или мыла кусок.

— Да, не очень-то они жалуют гостиничный персонал, — согласился д’Анжу. — Но почему ты так уверен, что он все еще в отеле? Он знает Бэйдцзин и посему вполне мог бы перебраться на такси в другую гостиницу, где снял бы еще один номер.

— Прежде, однако, он должен был бы изменить свою внешность, чтобы не иметь ничего общего с тем пассажиром, которого являл он собою, находясь в самолете, — впрочем, я уже говорил тебе об этом. Он бы не позволил себе выйти из гостиницы в прежнем виде. И я бы тоже не позволил ему сделать это. Он хочет спокойно ходить, куда ему вздумается, зная, что его не выследил никто, и у него нет «хвоста».

— Не думаю, чтобы, изменив свою внешность, он смог бы чего-то добиться. Не исключено, что непосредственно в данный момент его номер уже находится под наблюдением, и если он выйдет из своей комнаты в новом обличье, это сразу же станет кое-кому известно.

— Если бы я оказался вдруг на его месте, то, учитывая сложившуюся обстановку, не стал бы сиднем сидеть, а подыскал бы себе другой номер.

— Ты противоречишь сам себе, — возразил француз, когда они проходили мимо стеклянных дверей запруженного многолюдной толпою вестибюля отеля аэропорта. — Ты говорил, что он получит указания по телефону. Но тот, кто должен ему звонить, спросит конечно же его номер, а не комнату-ловушку Уодсворта.

— Если телефоны работают, что было бы весьма желательно для твоего Иуды, то перевести звонок из одной комнаты в другую — пара пустяков. Переставить на коммутаторе, если идет речь о простейшей системе, или запрограммировать перевод звонка из одного номера в другой, если в отеле установлен компьютер, не составит большого труда. Деловое совещание, встреча со старыми друзьями — говори все, что хочешь, манипулируя с телефоном, или вообще не давай объяснений, что было бы еще лучше.

— Ты не прав! — воскликнул д’Анжу. — Его клиент здесь, в Бэйдцзине, заранее свяжется с операторами в отеле, и те особо выделят в коммутаторной системе номер самозванца.

— Это как раз то, чего клиент ни в коем случае не будет делать, — заявил убежденно Борн и, взглянув на суетившихся бестолковою толпой туристов и бизнесменов, пытавших разрешить для себя проблему с транспортом, добавил, когда они уже проходили мимо выстроившихся в ряд небольших, видавших виды автобусов и почтенного возраста такси на обочине: — Он просто не может позволить себе пойти на связанный с этим риск. В его задачу входит держаться от твоего коммандос на почтительном расстоянии, чтобы не дать никому ни малейшей возможности проследить существующую между ними связь. Короче, все ограничено тесным, элитным кругом, так что никаких дел с коммутатором, дабы не привлечь ни к кому и особенно к нашему коммандос чьего-либо внимания. Эти люди не станут расхаживать на виду у всех по отелю или где-то еще, ибо это грозит им срывом всей операции. Наоборот, укрывшись в тени, они позволят ему самому выбирать свой маршрут, чтобы не дать засветиться кому-либо из своего элитного круга: нельзя забывать о разветвленной сети весьма многочисленной тайной полиции в этой стране.

— Ну а как быть с телефонами, Дельта? Все нам говорили, что они не работают. Что же он делал тогда тут?

Джейсон нахмурился, словно пытаясь припомнить что-то. Потом произнес:

— У него есть еще время. Несомненно, ему были даны соответствующие указания и на тот случай, если после своего прибытия сюда он не сможет в силу тех или иных причин связаться с ними в заранее обусловленный срок… Принимая во внимание, сколь необходимо им проявлять крайнюю осторожность, подобных указаний может быть бесчисленное множество.

— Но все это ведь не исключает возможность того, что за ним наблюдают, не так ли? Скажем, поджидают его где-то в сторонке, чтобы затем подойти к нему незаметно?

— Да, подобное действительно не исключается, и он это знает. Они должны сами выйти на него, его же задача — добраться до условленного места не замеченным кем-либо еще, поскольку в противном случае возможен провал. Итак, первые шаги его нам известны.

Д’Анжу схватил Борна за локоть:

— Кажется, я вычислил одного из тех, кому поручено вести наблюдение за убийцей!

— Что? — обернулся Джейсон, замедляя шаг.

— Продолжай идти как ни в чем не бывало, — сказал ему д’Анжу. — И обрати внимание на грузовик, стоящий задними колесами на тротуаре. Там, на выдвижной лестнице, стоит человек.

— Вижу, — ответил Борн. — Это телефонная ремонтная служба.

Ничем не выделяясь из толпы, они приблизились к грузовику.

— Взгляни вверх. Смотри внимательно. Затем переведи взгляд налево. Там, за крайним автобусом, стоит фургон. Ты видишь его?

Джейсон, посмотрев в указанном направлении, сразу же понял, что француз не ошибся. Белый фургон выглядел совсем новым и, если бы не его цвет, ничем не отличался бы от машины, подобравшей убийцу в Шеньжене, на границе с Ло-Ву.

Борн прочитал китайские иероглифы на дверцах:

— Ниао Дзин-Шань…[134] Боже мой, все как в прошлый раз! Надпись не имеет значения: это — название птичьего заповедника. Так и переводится она: птичий заповедник Дзин-Шань! В Шеньжене это был Шутангский птичий заповедник, здесь — другой. Что заставило тебя обратить внимание на эту машину?

— Человек в открытом оконце, в последнем с нашей стороны. Тебе отсюда плохо видно, но я заметил, что он то и дело оглядывается на вход в отель. В общем, ведет себя странновато и на работника птичьего заповедника ничуть не похож.

— Почему?

— Он, несомненно, офицер. И, судя по покрою его френча и качеству ткани, весьма высокого ранга. Неужто славная народная армия призывает теперь в свои штурмовые отряды и белых цапель? А может, он ждет все же с нетерпением появления кого-то, кого ему приказано выследить довольно известным способом ведения тайного наблюдения через открытое окно и затем уже не упускать из виду?

— Действительно, нельзя никуда отправляться без Эха, — заметил Джейсон Борн, бывший когда-то Дельтой — карающим мечом «Медузы». — Птичьи заповедники — как, о Боже, все это прекрасно! Отличная дымовая завеса! Ничего не скажешь, расположенные в глубинке мирные уголки природы — превосходнейшая, черт возьми, крыша!

— Это так по-китайски, Дельта: за праведной личиной — неправедное лицо! Суждения Конфуция предупреждают о подобной возможности.

— Я не о том. Там, в Шеньжене, у Ло-Ву, где я упустил твоего малого первый раз, его забрал точно такой вот фургон — тоже с тонированными стеклами и также принадлежавший государственному птичьему заповеднику.

— Как ты сказал: это — крыша что надо?

— И не только крыша, но и нечто большее, Эхо, — своеобразная символика или отличный знак.

— Птиц чтят в Китае веками, — заметил д’Анжу, глядя задумчиво на Джейсона. — Их изображали в своих произведениях величайшие представители китайского искусства, оставившие нам знаменитые рисунки по шелку. Любоваться этими созданиями считалось признаком утонченного вкуса.

— В данном случае мы имеем дело с более обыденным, более прагматическим подходом к этим творениям природы.

— Что ты имеешь в виду?

— Птичьи заповедники, занимая обширную территорию, открыты для публики, хотя и при определенных условиях, установленных, как и повсюду, государством.

— Куда ты клонишь, Дельта?

— В стране, где и десять человек, противостоящие официальной линии, не могут собраться вместе, не опасаясь, что сразу же попадут под подозрение, лучшее место для встречи, чем природный заповедник, простирающийся, как правило, на многие мили, едва ли найти. Никаких тебе офисов, особняков или многоквартирных домов, круглосуточно находящихся под наблюдением, никто не прослушивает твой телефон и не ведет за тобою электронную слежку. И у тебя ко всему, как и у остальных подобных тебе истинных сынов почитающей птиц нации, этаких невинных любителей-орнитологов, — выданный тебе администрацией охранной зоны постоянный пропуск, позволяющий проходить на территорию заповедника в любое время дня и ночи — и даже тогда, когда он для других по каким-то причинам — закрыт.

— Но ведь от Шеньженя до Пекина — немалое расстояние. Ты пытаешься охватить сейчас значительно большее пространство, чем делали это мы, анализируя обстановку.

— Что бы там ни было, — произнес Джейсон, оглядываясь вокруг, — это в данный момент непосредственно нас не касается. Пока что единственная наша забота — твой «питомец»… Мы должны разделиться, но находиться в пределах видимости. Я отправляюсь вперед…

— Это уже ни к чему! — прервал его француз. — Вот же он!

— Где?

— Сзади нас! У грузовика. Укрылся в тени от него.

— Но там несколько человек. Который же из них — он?

— Священник, похлопывающий ребенка, маленькую девочку, — ответил д’Анжу, стоя спиной к грузовику, и, уставившись на толпу перед входом в отель, добавил горько: — Человек в черном одеянии… Это — одно из обличий, принимать которые я научил его сам. У него заранее была припасена черная одежда священника, сшитая для него в Гонконге в полном соответствии с предписаниями англиканской церкви портным по имени Севиль Роу. По костюму-то я сразу же его и узнал: как-никак, я сам заплатил за этот наряд.

— Глядя на его облачение, можно подумать, что вы с ним — из богатой епархии, — заметил Борн, приглядываясь к человеку, которого он хотел бы большего всего на свете сию же минуту схватить и, сломив его волю к сопротивлению, затащить в свой гостиничный номер, откуда шла бы прямая дорога к Мари. Маскарад удался убийце на славу, и Джейсон, признав этот факт, постарался получше рассмотреть своего противника. Из-под темной шляпы выглядывали седые баки, очки в тонкой стальной оправе сидели на кончике носа на бледном, невыразительном лице, глаза широко открыты, брови изогнуты дугой. Весь облик святого отца излучал неизбывную радость и восторженное изумление при виде всего, что разверзлось пред взором его в доселе незнакомом ему месте. Несомненно, привел сюда служителя культа указующий перст Божий, и Божья же благодать снизошла и на китайскую девчушку, которую гладил ласково по головке духовный пастырь, улыбаясь и кивая благожелательно ее матери. Отличный спектакль, подумал Джейсон, невольно восхищаясь актерским мастерством. Сучьего сына окружала аура любви, сквозившая в каждом его жесте, каждом робком движении, каждом взгляде добрых-предобрых глаз. Сей преисполненный сострадания к окружающим клирик в черном одеянии надзирал благостным оком всезрящим за смиренною паствой своей, и известность его простиралась далеко за церковный приход. Хотя он и приковывал к себе внимание публики, мельтешившей вокруг, тот, кто искал бы убийцу, не стал бы задерживать на нем взгляд.

Борн вспомнил: такое же обличье принял когда-то и Карлос! Шакал в одежде священника, с угрюмыми романскими чертами лица над накрахмаленным белым воротничком, выходил из церкви в Нёйи-сюр-Сен в окрестностях Парижа. И Джейсон увидел его! Они оба видели друг друга. Глаза их встретились, и каждый знал без слов, кого он лицезрел… Разыщи Карлоса!.. Замани его в ловушку!.. Помни, Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином!.. Пароли и отзывы смешались у него в голове, когда он мчался за Шакалом по улицам Парижа — и только для того, чтобы дать ему потом уйти, затерявшись в толпе. Старый нищий, сидевший на корточках на тротуаре, лишь ухмыльнулся злорадно, заметив растерянность Борна.

Но здесь не Париж, подумал Борн. И поблизости не видно умирающих от голода стариков, встающих на сторону убийцы. В общем, этого шакала он должен схватить тут в Пекине.

— Приготовься! — прервал его размышления д’Анжу. — Он направляется к автобусу.

— Но в нем полно народу.

— В этом-то и весь фокус: он войдет в автобус последним. Кто сможет оставить на обочине священнослужителя, который явно спешит куда-то? Это — тоже один из моих уроков, которые я преподал ему.

Француз вновь оказался прав. Дверь маленького, обшарпанного, битком набитого автобуса начала было закрываться, но святой отец успел просунуть в щель руку и, сделав вид, что ему зажало плечо, упросил водителя открыть дверь. Створки распахнулись и тотчас, как только он втиснулся внутрь, закрылись.

— Этот автобус идет без остановок до площади Тяньаньминь[135], — сказал д’Анжу. — Я запомнил его номер.

— Надо взять такси. Быстрее!

— Это не так-то легко, Дельта.

— У меня есть безотказный способ, — заверил его Борн, выходя в сопровождении француза из-за грузовика телефонной ремонтной службы после того, как автобус проехал мимо них.

Пробившись сквозь толпу перед зданием гостиницы при аэровокзале, они прошли до конца стоявших в очереди такси. Когда только что подъехавшая на площадь машина развернулась, чтобы встать в хвост, Джейсон, подняв неловко руки, бросился ей наперерез. Такси остановилось, водитель высунулся в окно:

— Шема?[136]

— Вэй![137] — закричал Борн, кинувшись к водителю с эквивалентной пятидесяти американским долларам пачкой юаней в руке, и, давая понять, что нуждается в его помощи и готов соответственно заплатить, добавил: — Бу яо банч жу![138]

— Хао![139] — воскликнул водитель, схватив деньги, и, решив, что в случае чего свалит все на туриста, который якобы внезапно занемог, проговорил: — Цзинь ба![140]

Джейсон и д’Анжу забрались в машину. Водитель, увидев второго пассажира, заворчал недовольно. Но Борн кинул ему на сиденье еще двадцать юаней, и тот, успокоившись, развернул машину и отправился прочь от здания аэропорта.

— Там впереди — автобус, — обратился д’Анжу к водителю на мандаринском наречии. — Ты понимаешь меня?

— Вы говорите с гуанжунским акцентом, но я вас понимаю.

— Этот автобус идет до площади Тяньаньминь.

— А через какие ворота и какой мост? — спросил водитель.

— Не знаю. Помню только номер спереди: семь-четыре-два-один.

— Стоянка номер один, — сказал водитель, — ворота Тян, второй мост, въезд в Императорский город.

— Там для автобусов — отдельная стоянка?

— Да. На этой площади — тьма-тьмущая автобусов. И все — переполнены. На Тяньаньминь в это время дня всегда очень много народу.

— Было бы здорово, если бы мы обогнали автобус по дороге: нам хотелось бы приехать на Тяньаньминь до него. Ну как, будет сделано?

— Запросто! — усмехнулся водитель. — Автобусы старые и часто ломаются. Мы можем простоять там несколько дней, пока он только-только доберется до Небесных Северных Ворот.

— Надеюсь, ты шутишь, — заметил Борн.

— Конечно шучу, великодушный турист! Все водители автобусов — превосходные механики, особенно если им посчастливится найти поломку. — Презрительно засмеявшись, таксист нажал на газ.

Через три минуты они обогнали автобус с наемным убийцей, а еще через сорок шесть минут уже проезжали по украшенному скульптурами беломраморному мосту над рвом с проточной водой, ведущему к массивным Воротам Небесного Мира, откуда, с широкой трибуны наверху, руководители Китая принимают парады, с одобрением взирая на несущую смерть военную технику. А за воротами, никак не оправдывавшими своего названия, скрывалось одно из величайших достижений человечества — площадь Тяньаньминь с ее электризующей людской круговертью в самом центре Пекина.

Прежде всего впервые попавшего сюда человека поражает открывающаяся его взору необычная для города ширь этой площади, затем следует необъятных размеров архитектурное сооружение — высящийся справа Великий Зал Народов с приемными, вмещающими до трех тысяч человек. В единственном банкетном зале насчитывается свыше пяти тысяч мест, в главном конференц-зале со значительным свободным от кресел пространством — десять тысяч. Напротив ворот устремился в поднебесье четырехгранный каменный обелиск, возведенный на двухэтажной террасе с балюстрадой из мрамора, а ниже, в тени, на огромном основании сверкающего ярко при солнечном свете величественного памятника были выбиты сцены борьбы и триумфального шествия возглавляемой Мао революции. Это — монумент народным героям, и первым в пантеоне конечно же был Мао. Тут же, насколько может видеть глаз, располагаются и другие строения — мемориалы, музеи, ворота и библиотеки.

Но более всего захватывает дух все же от простора открытого пространства. Простор и люди — понятия, казалось бы, взаимоисключающие, но здесь они сосуществуют в неразрывном единстве. На площади Тяньаньминь свободно разместилась бы дюжина крупнейших в мире стадионов, затмивших своими размерами римский Колизей, и еще осталось бы место. Люди сотнями и тысячами могут бродить по площади, и если бы сюда хлынули вдруг еще сотни тысяч, то и их вместила бы она. И, ко всему прочему, здесь отсутствовало то, чего всегда хватало с избытком на залитой кровью римской арене и хватает сейчас на самых больших стадионах мира, а именно — шум. Его практически не было тут, лишь немногие децибелы нарушали тишину, прерываемую время от времени мягким переливчатым звуком велосипедных звонков.

Сперва безмолвие этого места несет душе покой, но затем начинает пугать. Словно огромная, прозрачная полусфера накрыла собою сотни акров и откуда-то из преисподней беззвучно и вместе с тем в доходчивой форме внушается людям, что они находятся в храме. Это все — неестественно, нереально, и тем не менее незаметно враждебного отношения к неслышимому голосу, способному подчинить себе людское сознание, и это страшит еще больше. Особенно когда дети и те умолкают.

Джейсон быстро и бесстрастно оценил обстановку. Заплатив водителю дополнительно по счетчику, он сосредоточил внимание на целях и проблемах, стоявших перед ним и д’Анжу. По какой-то причине, — то ли ему позвонил все же кто-то, то ли он воспользовался запасным вариантом, — коммандос направлялся к площади Тяньаньминь. Его появление здесь ознаменуется исполнением танца павана. Плавной поступью в ритме старинной мелодии убийца пойдет на сближение с посланцем клиента, поскольку сам клиент, как считал Джейсон, предпочтет оставаться в тени. Но встреча на площади станет возможной лишь после того, как самозванец лично убедится, что за ним никто не следит. Из этого, само собой, напрашивался вывод о том, что священник, кружа по отразившему новые веяния гульбищу, проведет и рекогносцировку на местности, выискивая, нет ли где расставленных заранее вооруженных наемников. Будь на месте самозванца Борн, он бы взял одного, а то, возможно, и сразу двух агентов и, надавив на них кончиком ножа или приставив к их ребрам пистолет с глушителем, выведал все, что было бы ему нужно. Лживый взгляд яснее всяких слов сказал бы ему, что встреча в приграничном районе была прелюдией к исполнению смертного приговора. Наконец, если бы ничто вокруг не вызывало больше подозрений, он бы, приставив к наемнику пистолет, отправился вместе с ним на встречу с представителем клиента и предъявил посланцу свой ультиматум: клиент должен сам увидеться с ним. Таким образом этот человек попадет в сеть, расставленную убийцей. Иное было неприемлемо: центральная фигура, клиент, стала бы раньше или позже ненужным балластом. Ну а когда клиент прибыл бы на условленное место второй встречи, то при первом же признаке обмана с его стороны он был бы убит. Такой бы путь избрал Джейсон Борн. И так же поступил бы и коммандос, если бы у него имелось хоть что-нибудь в голове.

Автобус под номером семь тысяч четыреста двадцать один медленно, словно в полусне, подкатил к веренице машин, выплевывавших туристов, и замер, пристроившись в самом конце. Показался убийца в одежде священника. Он помог сойти на тротуар пожилой женщине, погладил ее по руке и кивком кротко попрощался. Повернувшись, самозванец решительно обогнул сзади автобус и скрылся за ним.

— Держись сзади меня футов на тридцать и следи за мной, — обратился Джейсон к приятелю. — Делай, как я. Если я остановлюсь, то и ты тоже. Я поверну в какую-либо сторону, то и ты поворачивай туда. Будь все время в толпе. Переходи от одной группы к другой, но так, чтобы тебя не было видно из-за людей.

— Будь осторожен, Дельта: он профессионал, а не любитель!

— Я тоже.

Борн подбежал сзади к автобусу, постоял мгновение и затем, пройдя мимо горячих, отвратительно пахнущих решеток заднего двигателя, оказался по ту его сторону. Священник был в пяти — десяти ярдах впереди. Черное одеяние выделялось темным пятном на рассеянном солнечном свету. В толпе находился бы клирик или не в толпе, за ним было легко следить. Маскарадный костюм коммандос заслуживал всяческих похвал, а актерская игра самозванца — тем более, но как чаще всего бывает в подобных случаях, одежда содержала вопиющие, хотя и не бросающиеся в глаза несведущему человеку изъяны. С профессиональной точки зрения Джейсон одобрил то, что самозванец остановил свой выбор на облачении духовного пастыря, однако цвет костюма вызывал у него недоумение. Католический священник может быть в черном, а англиканский викарий — нет. Ему более подходил бы ровный серый цвет, прекрасно сочетающийся с белым воротничком. Причем серый цвет, в отличие от черного, не так бросался бы в глаза на солнце.

Убийца, отделившись от толпы, зашел со спины к китайскому солдату, занимавшемуся фотографированием. Аппарат располагался на уровне глаз, голова находилась в беспрерывном движении. Борн все понял. Это был не обычный рядовой, проводивший свой отпуск в Бэйдцзине, а солидный служивый, в отлично сидевшем на нем обмундировании, напоминавший Джейсону вычисленного французом д’Анжу офицера в грузовике. Камера в действительности являла собой оптическое устройство для ведения наблюдения за толпой. Значит, место встречи где-то поблизости. Коммандос, играя свою роль до конца, опустил по-отечески правую руку на левое плечо военного. Левая рука киллера не была видна: ее закрывала черная ткань. Оружие вдавилось в ребро солдату. Тот застыл со стоическим выражением лица, хотя душа его замерла от страха. Затем вдруг военный резко, что не соответствовало его характеру, наклонился, держась за левый бок, и тут же снова выпрямился и покачал головой. Оружие опять уперлось в грудную клетку. Они или подчинится приказу, или умрет на площади Тяньаньминь. Другого не дано.

Борн огляделся вокруг себя, потом пригнулся и, извиняясь перед теми, у кого он встал на пути, принялся завязывать шнурок, который был совершенно в порядке. Убийца проверял фланги. Сознавая, что пора уже приступать к решительным, хотя и неприметным действиям, Джейсон встал… Но где же он? Где самозванец?.. Ах, вон он где!.. Борн был озадачен: коммандос позволил солдату уйти! Почему?.. Однако военный, ворвавшись в толпу, задергался в судороге и с диким воплем, лишившись сознания, упал, собирая вокруг себя устремившихся к нему на помощь людей.

Это — отвлекающий маневр самозванца! Не спускай с него глаз!..

Джейсон ринулся вперед, считая, что наступил его час. Убийца использовал не пистолет, а иглу, которую воткнул солдату в ребро. Самозванец применил сейчас один вид оружия, затем постарается прибегнуть к другому, а там, возможно, и к третьему. Происходило то, что и предвидел Борн. И, поскольку поиски следующей жертвы требовали от киллера полной отдачи, Джейсон мог сразу же приступить к операции. Он знал, что ему ничего не стоит любого сразить парализующим ударом в почки, а тем более человека, не ожидающего нападения.

Борн быстро приближался к своему противнику. До него уже оставалось пятьдесят футов… сорок… тридцать пять… тридцать… Джейсон переходил от одной группы к другой… Священник в черном был уже почти в его руках. Еще миг, и он схватит его! О Мари!

Солдат. Еще один! Но на этот раз обошлось без схватки: по-видимому, киллеру удалось найти с ним общий язык. Военный, кивнув, указал рукой налево. Джейсон взглянул туда и замер в напряженном ожидании. Низкорослый китаец в гражданской одежде, и с портфелем в руке стоял у основания широкой каменной лестницы, которая вела ко входу в огромное здание с многочисленными гранитными колоннами, придерживавшими островерхую, как у пагоды, крышу. Это строение располагалось непосредственно за памятником героям. Высеченные иероглифы над массивными дверями извещали, что это — мемориальный зал председателя Мао. Люди поднимались по лестнице двумя цепочками. Охранники разбивали их на группы. Человек в штатском и с портфелем как символом власти находился, один-одинешенек, между двумя очередями.

Убийца схватил резко солдата за руку и повернул маленького человечка в форме на сто восемьдесят градусов. Спина у военного выгнулась назад, плечи распрямились. Ясно, в позвоночник ему уперлось оружие, — обычное дело для коммандос.

В то время как вокруг бившегося в судорогах первого солдата росла взволнованная толпа и полицейские продолжали стекаться к нему, убийца и его пленник шли по направлению к человеку в штатском, стоявшему на лестнице мемориала Мао. Гражданин явно боялся покинуть это место, и снова Борн все понял. Он был из тех, кого убийца знал в лицо. Принадлежал к элитному кругу, связанному напрямик с анонимным клиентом убийцы, находившимся в данный момент где-то поблизости. Подобная публика не только сама по себе представляла интерес для киллера: с выходом на сцену этих редко когда выставлявших себя напоказ людей менее значимые фигуры и вовсе перестали играть сколь-нибудь заметную роль в набиравшей обороты игре. После того, как тело погибшего убрали с площади, а полиция направила свои усилия на то, чтобы успокоить толпу, совершенное убийцей преступление перешло по существу в разряд тривиальных происшествий. И, тем не менее, самозванец выиграл все же секунды, в которых остро нуждался, чтобы пройтись по цепи, ведущей к клиенту. Оказавшийся в его руках второй солдат в случае неповиновения тоже был бы мертв. Что же касается человека на лестнице, то любой умелый стрелок прикончил бы его с первого же выстрела. Путь к конечной цели был разбит по существу на два этапа, и, пока убийца держал под контролем складывавшуюся на втором этапе ситуацию, он мог быть доволен собой. Находясь, судя по всему, в одном из залов огромного мавзолея, клиент, естественно, не имел ни малейшего представления о том, что происходит снаружи: рядовые агенты в любом случае не осмелились бы побеспокоить свое высокое начальство в этом святилище.

Джейсон понимал, что у него не остается времени для размышлений. Он должен действовать. И действовать быстро. Необходимо было проникнуть в мавзолей Мао Цзэдуна и, наблюдая за происходящим вокруг, ждать терпеливо, когда наконец произойдет встреча убийцы с клиентом, чтобы выработать тут же план дальнейших действий. Промелькнувшая у него в голове мысль о том, что, возможно, ему придется защищать самозванца, не вызвала в его душе особого энтузиазма. И, однако же, как ни отвратительно это, такое не исключается. Единственным утешением для него служил тот факт, что сценарий, которому следовал преступник, мог бы быть придуман и Борном. Если бы встреча прошла мирно, Джейсону оставалось бы лишь следовать за убийцей, радуясь успеху своей тактики и рассчитывая на получение ценных сведений от клиента, а затем там же, на площади Тяньаньминь, взять ничего не подозревающего самозванца-эгоцентриста.

Борн обернулся, ища глазами д’Анжу, и обнаружил его рядом с организованной группой туристов. Француз, словно прочтя мысли Дельты, кивнул и, показав вниз, на землю, описал круг указательным пальцем. Этот принятый в «Медузе» беззвучный сигнал означал, что д’Анжу останется там, где был, и, если даже ему придется вдруг уйти, он все равно будет находиться поблизости от данного места. Этого для Борна было достаточно. Джейсон проскользнул за спиной убийцы и его пленника к толпе и, проложив себе путь сквозь нее, быстро преодолел открытое пространство перед мавзолеем. Поравнявшись с очередью, выстроившейся по правую сторону лестницы, он поднялся вверх по ступенькам и подошел к охраннику.

— Послушайте, начальник, я не знаю, что делать! — произнес почтительно Джейсон на мандаринском наречии. — Я был настолько увлечен чтением надписей на монументе народным героям, что отстал от своей группы, которая прошла здесь буквально минуту назад.

— Вы превосходно говорите на нашем языке, — удивился охранник, привыкший, по-видимому, к тому, что приезжавшие в Китай носители различных языков, которых он не знал, да и не желал знать, произносили более чем странно китайские слова. — И к тому же вы так учтивы!

— Я простой низкооплачиваемый учитель с Запада, преисполненный безграничной любви к вашей великой нации, большой офицер.

Охранник рассмеялся:

— Я не такой уж большой, но наша нация действительно великая… Моя дочь выходит на улицу в голубых джинсах.

— Простите?

— Это я так, не обращайте внимания, а где ваша туристическая карточка?

— Карточка?

— Ну да, карточка с именем, которую вы должны носить прикрепленной к одежде.

— Она все время сваливалась, — пустился в объяснения Борн, беспомощно тряся головой. — Мне никак не удавалось приколоть ее понадежней, и, скорее всего, я ее потерял.

— Когда догоните группу, попросите вашего гида выдать вам новую карточку. А теперь идите — вон туда, за очередь. Тут что-то, кажется, происходит. Боюсь, что следующей группе придется подождать. Спешите, чтобы не пропустить вашу экскурсию.

— А что случилось?

— Не знаю. Распоряжения мы получаем вон от того чиновника с портфелем. Полагаю, он подсчитывает, сколько юаней можно здесь заграбастать. По-видимому, для него все едино — что это святое место, что пекинская подземка.

— Вы очень добры ко мне!

— Поторопитесь же, сэр!

Борн, пригибаясь, чтобы его не засек самозванец, бросился вверх по ступеням. Однако, пробежав немного, внезапно остановился и, наклонившись якобы для того, чтобы завязать шнурок на ботинке, оглянулся назад, желая проверить, где в данный момент находится убийца. Самозванец разговаривал спокойно с человеком в штатском, чья выправка выдавала в нем военного. Что-то там явно было не так. Маленький китаец в темном костюме кивал, но взгляд его был направлен не на преступника, а куда-то вдаль. Или, может, Джейсон ошибался? Ведь оттуда, где стоял он, не очень-то хорошо было видно. Но это не столь уж важно. Главное, что все шло строго по сценарию: клиент принял условия убийцы.

Джейсон прошел через двери в полумрак, и взору его в тот же миг предстала величественная, призванная вызывать у каждого входящего сюда благоговейное чувство гигантская беломраморная скульптура сидящего Мао, вознесшаяся столь высоко, что при виде ее невольно захватывало дух. Усилению впечатления содействовал и антураж зала, придававший всей обстановке некую театральность. Снопы света, падая на изумительный по красоте полупрозрачный мрамор, создавал эффект эфира, отделявшего гигантскую скульптуру от висевших за ней вельветовых гобеленов и расстилавшейся вокруг темноты. Массивная статуя с живым пытливым взором выглядела одушевленной и наделенной сознанием.

Джейсон, отведя от скульптуры глаза, вгляделся в дверные проемы, от которых вели в глубь здания коридоры. Никого. Между тем в самом этом зале грандиозного мавзолея, посвященном причисленному к лику святых отцу нации, имелись широкие и высокие колонны из мрамора, за которыми нетрудно было укрыться от постороннего взора. В тени, отбрасываемой любой из них, вполне могла состояться и тайная встреча. Он, Борн, станет ждать. Затерявшись среди посетителей этой святыни, будет наблюдать в преддверии своего часа.

Экскурсионная группа, к которой он пристал, вошла во второй, столь же просторный зал, производивший еще более сильное впечатление, чем первый. Перед туристами стоял хрустальный гроб с телом президента Мао Цзедуна, обернутым в красный стяг. Неподвижная, мертвенно-бледная, словно вылепленная из воска, фигура словно отдыхала, однако казалось, что в любую секунду глаза ее могут внезапно открыться и вспыхнуть недобрым огоньком. Вокруг саркофага, покоившегося на возвышении, были возложены цветы, а вдоль боковых стен выстроились в два ряда огромные керамические сосуды с посаженными в них темно-зелеными соснами. И вновь звучала безмолвно цветовая симфония, исполнявшаяся прорезавшими темноту лучами света, направленными на ярко-желтые, красные и голубые цветы, успешно заменявшие собой клавиатуру.

Внезапно в трепетную тишь усыпальницы вторгся какой-то шум из предыдущего зала, но столь же быстро смолк, как и возник. Борн отделился от группы и, никем не замеченный, проскользнул за столб. Укрывшись в тени, он огляделся вокруг, упираясь повсюду взором в белый сверкающий мрамор. И тут, когда он меньше всего ожидал этого, голову его пронзила ужасная мысль: он — в ловушке! Группа, к которой присоединился он, была последней. А то, что он слышал только что, было ничем иным, как стуком, с которым захлопнулись тяжелые двери, и разочарованным стоном тех, кому так и не довелось войти внутрь.

«Тут что-то, кажется, происходит. Боюсь, что следующей группе придется подождать», — сказал ему добрый охранник на лестнице.

Боже мой, все с самого начала было лишь ловко расставленной западней! Он должен был бы просчитывать каждое движение, каждый жест и каждый поступок всех тех, с кем свела его судьба! И тоже — с самого начала! Он обязан был буквально все подвергнуть строжайшей ревизии. Ведь многое, если трезво взглянуть на вещи, могло бы вызвать у него сомнение. И платная информация, полученная на изнемогшем от дождя острове, и столь быстро оформленные ему с французом авиабилеты, которые практически невозможно было достать, и внешний облик преступника в аэропорту: профессиональный убийца готовится к новой роли самым тщательным образом, здесь же волосы были слишком приметны, одежда плохо скрывала фигуру. А этот казус со старым человеком, полковником в отставке и одновременно членом Королевского общества инженеров? В том, что Борну казалось вполне логичным, в действительности не было никакой логики. Сколь продуманно действовал тот, кому удалось без всяких помех ввести его, Борна, в заблуждение! И тот военный в окне грузовика высматривал не самозванца, а их с французом! Черное пасторское одеяние, купленное на деньги того, кто сотворил сие чудовище, темным пятном выделялось на солнечном свету, позволяя без всякого труда держать под наблюдением облаченного в него душегуба… Боже, его и впрямь дурачили с самого начала! В итоге спектакль, разыгранный на огромной площади по сценарию, который мог бы написать и сам Борн, оборачивался теперь против преследователя, превратившегося из охотника в дичь. В общем, хитрый ход: загнать в западню противника, пока тот занят выслеживанием потенциальной своей жертвы!

Джейсон в отчаянии огляделся. Чуть впереди ниспадал вниз ровный сноп света. Выход из мавзолея находился в противоположном конце здания, но там будет выставлен надежный дозор, от бдительного ока которого не ускользнет ни один турист, покидающий грандиозный мемориал.

Шаги… Справа, за его спиной… Борн, извлекая из-за пояса латунный перочинный нож, повернулся влево. Человек в сером, как у Мао, полувоенном френче прошел тихо в пяти шагах от него, — там, где высилась широкая колонна, на которую попадал лишь слабый отсвет от лившихся на сосны ярких лучей. В руке — пистолет с выпуклым цилиндром на стволе, приглушающим звук выстрела до чуть заметного хлопка. Джейсон моментально рассчитал, как следует ему действовать в столь непростой, исключительно опасной ситуации, которая для Дэвида Уэбба означала бы неминуемый конец. Острое лезвие должно войти в тело так, чтобы смерть наступила мгновенно, и из уст его недруга ничего уже не исторглось — ни крика, ни слова. А потом Борн оттащит бездыханный труп в темноту.

Джейсон ринулся в бой. Напрягшиеся пальцы левой руки зажали, как в тиски, лицо человека во френче, а лезвие, вонзившись в Шею, проникло через сухожилие и хрупкий хрящ в дыхательное горло. Затем, оставив нож в горле, Борн молниеносно подцепил той же левой рукой грозное оружие, остававшееся все еще в руке охранника, и, обхватив труп, бросился вместе с ним под сень сосен вдоль правой стены. Упрятав тело в густую тень за двумя огромными керамическими горшками с деревьями, он перешагнул через труп и, выставив вперед пистолет, вернулся к стене напротив первого зала, который он мог держать отсюда под наблюдением, сам оставаясь невидимым.

Сноп света, отделявший укрытый во мраке вход во второй зал от самого помещения, пересек еще один человек, тоже в форме, и, остановившись у хрустального гроба Мао, посмотрел вокруг. Затем он поднес портативную рацию ко рту, что-то произнес и стал слушать. Спустя пять секунд на его лице появилось выражение беспокойства. Повернувшись направо, он пошел предназначавшимся первому охраннику маршрутом. Джейсон ползком, бесшумно касаясь руками и ногами пола, двинулся обратно к тому месту, где он оставил труп, и затаился там под низко висевшими ветвями деревьев. Осторожно, еще медленнее, чем предыдущий, солдат продвигался шаг за шагом вперед, пытаясь обнаружить человека, последним зашедшего в мавзолей.

Пора! Как только охранник прошел мимо, Борн прыгнул на него и, намертво вцепившись в его шею, чтобы предупредить любой возможный звук, потащил под ветки, упираясь дулом пистолета ему в живот. Когда он спустил курок, то благодаря глушителю послышался лишь легкий щелчок. Солдат сделал в агонии последний свой выдох и безжизненно обмяк.

Он должен во что бы то ни стало выбраться отсюда! Если ему не удастся выскользнуть из западни и он будет убит в благоговейной тиши мавзолея, а убийца останется на свободе, то смерть Мари уже ничто не предотвратит. Его враги сжимали постепенно кольцо вокруг него. Но он переиграет их, чтобы, сохранив себе жизнь, из дичи вновь превратиться в охотника.

«Чтобы удачно совершить побег, необходимо тщательнейшим образом подготовиться к нему, разбив свой план на несколько этапов и используя любой промах тюремщиков, а также возможные беспорядки, возникающие без вмешательства с твоей стороны или специально провоцируемые тобою».

Первый и второй этапы уже остались позади. Что же касается беспорядков, то в их роли не менее успешно может выступить и замешательство, вызванное вторым солдатом, сообщившим что-то по радио. Если же при этом взорвать сию благостную тишь мощным, не ожидаемым никем ударом по противнику, тогда и вовсе все снова встанет на свои места, и он устроит настоящую облаву на тех, кто сейчас, прячась в тени, вообразил себя охотником.

У него был только один путь. И Джейсон, не испытывая никаких героических чувств, выраженных девизом «победить или умереть!», твердо знал лишь одно: он непременно должен добиться своего! Он обязан одержать верх над неприятелем! Главное сейчас — выжить, и не ради его одного. В нем заговорил профессионал, холодный, рассудительный мастер своего дела.

Борн вышел из-под деревьев, выпрямился и пересек открытое пространство перед колонной напротив. Затем, перебегая от одной колонны к другой, добрался до первого от входа столба, в тридцати шагах от гроба, залитого для усиления драматического эффекта ярким светом. И, прижавшись спиной к мрамору, стал ждать, не спуская глаз с дверного проема, за которым просматривался первый зал.

Наконец свершилось то, что и должно было случиться: в зал вошли. Вошли они — офицер, которого захватил было в плен убийца, и маленький штатский с неизменным портфелем в руке. Военный взял рацию, висевшую у него с правого бока, и что-то сказал. Потом, выслушав ответ, покачал головой и, вернув рацию на прежнее место, вытащил из кобуры пистолет. Подойдя к стеклянному гробу с прахом Мао Цзэдуна, они обменялись взглядами и, решив разделиться, повернули в разные стороны: один — налево, другой — направо. Но разойтись они так и не успели.

Давай же!.. Джейсон вскинул пистолет, быстро прицелился и выстрелил. Оружие кашлянуло глухо, потом еще раз, и два трупа повалились прямо на саркофаг. Схватив край пиджака, Борн накрыл им горячий цилиндр глушителя на стволе пистолета и отвинтил его. В магазине оставалось еще пять патронов. Он быстро нажал на спуск несколько раз подряд. Воздух в мавзолее содрогнулся от уже ничем не заглушаемых звуков выстрелов, отразившихся эхом от мраморных стен. Пули, вдребезги разнеся хрустальный гроб, глубоко вонзились в дернувшееся тело Мао Цзэдуна. Одна из них пробила ему мертвенно-бледный лоб, другая выбила глаз.

Заревели сирены. Пронзительные, рвавшие барабанные перепонки звонки звучали буквально везде. Сбежавшиеся отовсюду солдаты в ужасе бросились к оскверненной святыне. Две группы туристов, ощутив себя запертыми в жутком доме смерти, зашлись в истерике. Обезумевшая от страха толпа, сметая все на своем пути, ринулась к дверям, чтобы вырваться из этого капища на солнечный свет. Джейсон Борн, присоединившись к ней, пробился в глубь людской лавины и, как только взору его открылась залитая яркими лучами дневного света площадь Тяньаньминь, скатился вниз по лестнице.

Скорей к д’Анжу!.. Джейсон повернул направо и, обогнув каменное здание, побежал вдоль колоннады к фасаду. Охранники между тем изо всех сил старались успокоить возбужденную толпу и при этом пытались узнать, что же все-таки произошло. Устроенному Борном кавардаку не предвиделось конца.

Джейсон взглянул на то место, где он в последний раз видел д’Анжу, потом обвел глазами открытое взору пространство, которого, по логике вещей, француз не должен был бы покидать. Но, увы, нигде — никого, кто хотя бы отдаленно походил на его приятеля.

Внезапно где-то слева от Джейсона завизжали покрышки. Он тотчас посмотрел в ту сторону. Фургон с тонированными стеклами на окнах развернулся у покрытого бетоном тротуара и, набирая скорость, понесся к южным воротам площади Тяньаньминь.

Они взяли д’Анжу! Эха больше не было с ним!

Глава 24

— Qu’est-il arrivé?[141]

— Des coups de fer! Les gardes sont paniqués![142]

Услышав этот разговор, Борн поспешил присоединиться к группе французских туристов, благо внимание девушки-гида было приковано к беспорядку, царившему на лестнице мавзолея. Заткнув пистолет за пояс и спрятав глушитель с просверленными в нем отверстиями в карман, Джейсон застегнул куртку и, осторожно оглядываясь по сторонам, пробрался сквозь толпу к более высокому, чем он сам, человеку, одетому с иголочки и с надменным выражением лица. Обнаружив рядом с собой еще нескольких туристов почти одного с ним роста, он ощутил настоящее облегчение. Вполне возможно, что при некотором везении ему удастся остаться в этой неразберихе незамеченным.

Двери наверху, в конце лестницы, были приоткрыты. Люди в униформе бегали в растерянности по ступенькам вверх и вниз. Явно они остались без начальства, и Борн знал почему. Не желая, чтобы их имена были хоть как-то связаны со столь драматическим, грозящим ужасными последствиями происшествием, ответственные лица исчезли — смылись, иначе говоря. А это значило, в свою очередь, что теперь Джейсон мог непосредственно заняться убийцей. Но появится ли он здесь? А что, если это он обнаружил д’Анжу, сам же захватил в плен своего создателя и укатил вместе с Эхом в фургоне, убежденный, что подлинный Джейсон Борн, угодив в западню, стал еще одним трупом в оскверненном им мавзолее?

— Qu’est-ce que c’est?[143] — спросил Джейсон, обратившись к высокому, хорошо одетому французу, стоявшему рядом с ним.

— Несомненно, еще одна возмутительная, ничем не обоснованная задержка, — ответил тот несколько манерным парижским говорком. — Не страна, а сумасшедший дом! Мое терпение лопнуло! Я возвращаюсь в отель.

— А вы уверены, что сможете осуществить свое намерение? — Борн совершенствовал свой французский с пятого класса школы и владел им довольно неплохо, что очень важно при разговоре с любым парижанином. — Я хотел сказать, а разрешается ли нам покидать свою туристскую группу? Ведь все время только и слышишь, чтобы мы держались вместе.

— Я бизнесмен, а не турист. Эта «группа», как вы изволили выразиться, не имеет ко мне ни малейшего отношения. Честно говоря, у меня сегодня выдался свободный день, — эти люди бесконечно тянут с принятием решений, — и я подумал, что неплохо бы осмотреть какие-нибудь достопримечательности, но не нашел ни одного водителя, который хоть немного знал бы французский. Консьерж, войдя в мое положение, приписал меня, — представьте себе, именно «приписал»! — к этой группе. Гид у них, видите ли, изучает французскую литературу в местном университете! Послушали бы вы, как она говорит: словно родилась в семнадцатом веке. И я все никак не пойму, для чего и зачем организована эта так называемая экскурсия.

— Мы принимаем участие в пятичасовой экскурсии, — пояснил Джейсон, не рискуя ошибиться, поскольку прочел китайские иероглифы на персональной карточке, прикрепленной к лацкану пиджака своего собеседника. — После площади Тяньаньминь мы посетим гробницу эпохи Мин[144], потом отправимся полюбоваться закатом солнца с Великой Стены.

— Только этого не хватало! Ведь я уже видел Великую Стену! Господи, это было первое место, куда дюжина чинуш из торговой комиссии затащила меня, непрестанно долдоня мне через переводчика, что стена является символом твердости их слова. Да это же просто дерьмо! Если бы рабочая сила не ценилась здесь баснословно дешево, а прибыли не были бы чрезвычайно…

— Я тоже бизнесмен, лишь на несколько дней заделавшийся туристом. Я занимаюсь импортом плетеных изделий из тростника. А вы, если не секрет?

— Тканями, чем же еще? Если, конечно, не принимать во внимание электронику, нефть, уголь или парфюмерию… А также циновки. — Бизнесмен позволил себе надменно и вместе с тем многозначительно улыбнуться. — Я вам скажу, что эти люди сидят на несусветных богатствах, но не имеют ни малейшего представления, как ими воспользоваться.

Борн взглянул повнимательней на высокого француза и, подумав об Эхе из «Медузы», вспомнил галльский афоризм, суть которого сводилась к тому, что чем больше изменяются вещи, тем более они остаются прежними.

— Как я уже говорил, — молвил Джейсон, наблюдая за хаосом на лестнице, — я тоже бизнесмен. Благодаря налоговым льготам, предоставляемым нашим правительством тем, кто вспахивает зарубежные нивы, я смог взять отпуск… Кстати, мне пришлось немало поколесить по Китаю, и я неплохо выучил язык.

— Еще бы: мировые цены на тростник растут! — заметил парижанин язвительно.

— Наш товар — наивысшего качества и пользуется большим спросом на Лазурном берегу, а также и в других местах и на севере и на юге нашей страны. Семья Гримальди уже много лет наш клиент, — проговорил Борн, продолжая наблюдать за лестницей.

— Простите, это я просто так сказал, не подумавши, мой деловой товарищ… по зарубежным нивам. — Француз впервые внимательно посмотрел на Джейсона.

— Я скажу вам сейчас вот что, — продолжил Борн. — Ни один посетитель не будет больше допущен в усыпальницу Мао. Мало того, всех без исключения, кто входит в состав находящихся тут туристских групп, пропустят через полицейский кордон, а кого-нибудь, возможно, даже и задержат.

— О Боже, но почему?

— Очевидно, внутри, в самом мавзолее, случилось нечто ужасное… Охранники вопят что-то об иностранных гангстерах… Как я понял из ваших слов, вас лишь приписали к этой группе, но на самом деле вы не входите в ее состав?

— Совершенно верно.

— Это кое у кого может вызвать подозрение, не так ли? В общем, почти наверняка вас задержат.

— Немыслимо!

— Это — Китай…

— Какой ужас! Итак, миллионы и миллионы франков висят, буквально на волоске. Я нахожусь в этой проклятой группе только потому…

— Я бы посоветовал вам попытаться исчезнуть отсюда, пока не поздно, мой деловой товарищ. Скажите, что вы решили немного прогуляться. А свою персональную карточку дайте мне, я же избавлюсь от нее, чтобы вы…

— А что на ней написано?

— Страна, из которой вы прибыли, и номер паспорта. Подобная вещичка позволяет следить за вашими передвижениями, когда вы находитесь в экскурсионной группе, к которой приставлен экскурсовод.

— Я ваш вечный должник! — воскликнул бизнесмен, срывая пластиковую карточку со своего лацкана. — И если вы когда-нибудь будете в Париже…

— Я провожу много времени с принцем и его семьей в…

— Понятно, понятно! Еще раз примите мои благодарности! — Француз, разительно отличавшийся от Эха и в то же время столь похожий на него, торопливо удалился. Его фигура в ладно сидевшем на ней костюме четко выделялась на залитой серовато-желтым светом площади, пока он пробирался к Небесным Воротам, как бы заманивая охотника в западню.

Борн приколол булавкой пластиковую карточку к своему лацкану и с этого момента стал формально полноправным членом экскурсионной группы, что предоставляло ему возможность пройти без помех через ворота площади Тяньаньминь. После того, как группу в спешном порядке увезли от мавзолея и ознакомили с Великим Залом, туристы снова уселись в автобус. Когда они проезжали через северные ворота, Джейсон увидел в окно апоплексически красного французского бизнесмена, который умолял полицейских Бэйдцзина пропустить его. По-видимому, у стражей порядка уже сложилось определенное представление о том, кто повинен в совершении наглого террористического акта. Согласно передававшейся из уст в уста версии, некий белый с Запада осквернил гроб и священное тело председателя Мао. Преступник входил в состав какой-то туристской группы, но соответствующей персональной карточки на одежде не имел. Во всяком случае, так уверяла охрана, дежурившая на лестнице.

— Я действительно припоминаю вас, — сказал девушка-экскурсовод на архаичном французском языке, стоя у статуи разъяренного льва на той самой знаменитой Улице Животных, где вдоль дороги выстроились гигантские каменные изваяния крупнейших представителей семейства кошачьих — львов, тигров, леопардов, — а также лошадей, слонов и свирепых мифических существ, охранявших главную дорогу к усыпальницам династии Мин. — Но я не думала, что вы владеете китайским, между тем, как мне кажется, всего несколько минут назад вы воспользовались знанием нашего языка.

«Гид у них, видите ли, изучает французскую литературу в местном университете! Послушали бы вы, как она говорит: словно родилась в семнадцатом веке», — говорил возмущенно бизнесмен, возмущавшийся еще больше в данное время.

— Я не сообщал вам об этом лишь потому, что вы тогда занимались другими, а мне не хотелось высовываться, — ответил Борн на чистейшем китайском. — Но с этого момента давайте разговаривать на вашем родном языке.

— У вас это очень хорошо получается.

— Благодарю. Вы конечно же помните, что меня присоединили к вашей группе в последний момент?

— Управляющий отелем «Бэйдцзин» действительно говорил о вас с моим начальником, но… Ах да, я и в самом деле припоминаю вас. — Девушка, улыбнувшись, пожала плечами. — По правде говоря, в этой группе так много народу, что я помню только как давала какому-то высокому человеку персональную карточку экскурсионной группы, — ту, которую я вижу сейчас на вас. Вам придется, доплатить юань сверх счета за гостиницу. Мне очень жаль, но вы ведь не входите официально в состав этой туристской группы, и поэтому для вас не предусмотрено экскурсионное обслуживание.

— Естественно: я же бизнесмен, ведущий переговоры с вашим правительством.

— Может быть, у вас что и получится, — обнадежила его экскурсовод с лукавой улыбкой. — Одним это удается, другим — нет.

— Я как будто начинаю уже приходить к выводу, что мне, скорее всего, ничего не удастся, — посетовал Джейсон, одаряя ее ответной улыбкой. — Я говорю по-китайски гораздо лучше, чем читаю. Несколько минут назад некоторые слова в моей голове встали на свои места, и я понял, что через полчаса должен быть в отеле «Бэйдцзин», где у меня назначена деловая встреча. Как мог бы я добраться туда?

— Все упирается в проблему транспорта. Я напишу, что вам нужно, и вы предъявите мою записку охране у Да-Хон-Мень…

— У Великих Красных Ворот? — прервал ее Борн. — У тех, что с арками?

— Да. Там — стоянка автобусов. На одном из них вы сможете вернуться в Бэйдцзин. Вы, наверное, опоздаете все же, но, насколько мне известно, это в порядке вещей: чиновники тоже, как правило, задерживаются. — Она вынула из кармана своей куртки в стиле френча Мао записную книжку и шариковую ручку в виде тростниковой палочки.

— А меня пропустят?

— Да. Но если вас вдруг остановят по какой-либо причине, попросите позвонить кому-нибудь из знакомых вам чиновников, и все уладится, — успокоила его девушка и, написав что-то по-китайски, вырвала из записной книжки страницу.

— Это не ваша туристская группа! — пролаял распорядитель в автобусе на плохом мандаринском наречии, качая головой и указывая пальцем на лацкан пиджака Джейсона. Полагая, судя по всему, что турист не поймет, о чем ему говорят, он сопровождал свои слова энергичной жестикуляцией и старался произносить их как можно громче. Он явно рассчитывал, что один из его начальников у Великих Красных Ворот обратит внимание на его бдительность. Так и произошло.

— В чем дело? — осведомился официальным тоном военный и, подойдя быстро к задней двери автобуса, влез в машину и двинулся по проходу между сиденьями прямо к Борну.

«Время от времени благоприятные возможности возникают как бы сами собой»….

— Все в порядке, — произнес Джейсон по-китайски коротко, даже высокомерно, и, вытащив записку, которую ему дала экскурсовод, вручил ее молодому офицеру. — Надеюсь, вы не захотите отвечать за мое отсутствие на исключительно важной встрече с делегацией из торговой комиссии, в которой вопросами, связанными с поставками военной техники, ведает некий генерал Лян?

— О, так вы говорите по-китайски! — Военный оторвал удивленно глаза от записки.

— А как же иначе? Ведь на этом языке говорит генерал Лян.

— Я не понимаю, почему вы сердитесь…

— Зато, возможно, вы скоро поймете, почему сердится генерал Лян, — прервал его Борн.

— Я не знаю генерала Ляна, сэр: генералов так много. Вы недовольны обслуживанием?

— Я недоволен теми идиотами, которые сказали мне, что экскурсия рассчитана на три часа, тогда как на самом деле она длилась пять часов. Если я не попаду на эту встречу только из-за того, что кто-то оказался недостаточно компетентен, то несколько членов комиссии, включая одного весьма влиятельного генерала Китайской Народной Армии, которому прямо не терпится заключить соглашение с Францией о военных поставках в Китай, будут очень расстроены. — Джейсон помолчал, поднимая руку, потом проговорил быстро, но уже более спокойным тоном: — Однако, если мне удастся добраться до места вовремя, я, несомненно, сообщу им, кто мне помог, — понятно, назвав его имя.

— Я помогу вам, сэр! — воскликнул молодой офицер с загоревшимся взором. — Этот автобус не поворотливей захворавшего кита и протащится более часа, если, конечно, его жалкий водитель не собьется с дороги. У меня в распоряжении есть транспорт получше и к тому же имеется прекрасный шофер, который вмиг доставит вас, куда пожелаете. Я бы отвез вас сам, но мне не положено покидать пост.

— Я расскажу генералу о вашей верности долгу.

— Это у меня в крови, сэр! Мое имя…

— Да-да, я должен знать, как вас зовут. Напишите свое имя на этом листочке бумаги.

Прикрыв лицо сложенной вдвое газетой с отогнутым левым краем, что позволяло ему следить за входом, Борн сидел в наполненном суетой холле восточного крыла отеля «Бэйдцзин» и терпеливо ждал появления парижанина Жан-Луи Ардиссона. Джейсону не составило труда узнать его имя. Двадцать минут назад он подошел к стойке бюро по организации экскурсионного обслуживания и обратился к женщине на чистейшем китайском языке:

— Простите за беспокойство, но я, старший переводчик всех французских делегаций, имеющих дело с государственными промышленными предприятиями, боюсь, что потерял одну из своих заблудших овец.

— Вы, должно быть, прекрасный переводчик: ваш китайский просто превосходен, — но что же приключилось-таки с вашей… заблудшей овцой? — Женщина позволила себе в конце фразы короткий смешок.

— Точно не знаю. Мы с моим клиентом пили кофе в кафетерии и только собирались обсудить в деталях программу его визита, как он, посмотрев вдруг на часы, сказал, что позвонит мне попозже. Он поехал с одной из пятичасовых экскурсий и, очевидно, опоздал. Мне очень неудобно, но я знаю, что происходит, когда люди в первый раз попадают в Пекин: они бывают буквально ошеломлены увиденным.

— Верно, — согласилась женщина. — Но что мы можем для вас сделать?

— Мне необходимо знать точное написание его фамилии, есть ли у него второе имя и имя, данное при крещении… Все это требуется для документов, которые я заполняю за него.

— Но как мы можем вам помочь?

— Он забыл это в кафетерии. — Джейсон показал персональную карточку французского бизнесмена. — Не знаю, как ему вообще удалось попасть на экскурсию.

Женщина засмеялась и потянулась под стойку за списком экскурсий этого дня:

— Ему объяснили, откуда отбывает экскурсия, ну а гид догадалась, кто это: у каждого из экскурсоводов имеется список членов туристской группы. Такие вещи постоянно случаются время от времени, так что ничего страшного. Она, конечно, дала ему одноразовую карточку. — Служащая взяла поданную ей персональную карточку и принялась перелистывать бумаги, не переставая говорить: — Я вот что скажу: идиоты, поступающие так, — то есть выдающие разиням новые карточки, — не стоят и того жалкого юаня, который им платят. Нам же спускаются сверху точные инструкции и строгие предписания, в которых все предусмотрено, а мы, то и дело нарушая их, выглядим круглыми дураками. Пойми тут, кто есть кто? — Женщина ткнула пальцем в одну из записей и произнесла, глядя на Борна: — О, как вам не повезло! Я не знаю, заблудшая ли она, эта ваша овца, но то, что она слишком много блеет, это уж точно. Ваш клиент считает себя очень важной птицей и учинил тут такой скандал, что и не спрашивайте! Когда я ему сказала, что у нас нет шофера, говорящего по-французски, он воспринял это как оскорбление его нации и его лично, чего он уж совсем не смог вынести… Прочтите, вот его имя: я не могу его произнести.

— Большое спасибо! — поблагодарил Джейсон, прочитав.

Подойдя к одному из внутренних телефонов с пометкой «английский язык», он попросил оператора соединить его с номером мистера Ардиссона.

— Вам достаточно набрать номер его апартаментов, сэр, — ответил мужчина с ноткой превосходства в голосе, обусловленного его познаниями в области техники. — А именно: один-семь-четыре-три. Неплохое помещеньице. С прекрасным видом на Императорский город.

— Спасибо! — Борн набрал номер. Телефон не отвечал. Мсье Ардиссон еще не вернулся, и при сложившихся обстоятельствах он может не вернуться еще очень долго. Овца, о которой известно, что она «блеет слишком много», не станет молчать, если ущемляется ее достоинство или ее бизнесу угрожает опасность. И Джейсон решил еще немного подождать. Разрабатываемый им план приобретал постепенно все большую четкость. Конечно, при составлении его приходилось идти на определенный риск, поскольку строился он на предположениях и догадках, но у Борна не было выхода.

Купив в газетном киоске французский журнал месячной давности, он сел и ощутил вдруг себя донельзя усталым и беспомощным.

Перед внутренним взором Дэвида Уэбба предстало лицо Мари, а потом пространство в непосредственной близости от него заполнил ее голос, отозвавшийся эхом в его ушах, заглушившим все его мысли и вызвавшим у него ужасную головную боль. Лишь огромным усилием воли удалось Джейсону Борну снять с себя это наваждение. Экран его подсознания потемнел, и последние, мерцающие отблески света были погашены резкой командой, произнесенной властно и бескомпромиссно: «Прекрати: у тебя нет лишнего времени! Сосредоточься на том, о чем тебе следует думать в данный момент!»

Взгляд Джейсона, обозрев все вокруг, то и дело обращался ко входу. Публика, толпившаяся в холле в восточном крыле, состояла из представителей многих народов, говоривших на различных языках и демонстрировавших удивительное многообразие своих туалетов: одежда с Пятой улицы, Мэдисон-авеню, Севил-роу, Сент-Оноре и виа Кондетти соседствовала с менее выразительными нарядами из обеих Германий и скандинавских стран. Постояльцы бродили по ярко освещенным лавчонкам, восхищались и удивлялись снадобьям из аптеки, торгующей только китайскими лекарствами, и толпились в магазинчике с висевшей на стене большой картой мира, продающем изделия ремесленников. Время от времени в наружные двери входила в отель в окружении свиты та или иная важная особа. Переводчики, кланяясь подобострастно, устраняли языковый барьер между одетыми в форму чиновниками, делавшими вид, будто заявились сюда случайно, усталыми предпринимателями из другого полушария, чьи глаза покраснели из-за резкой смены часовых поясов и бессонницы, которой, вероятно, предшествовало виски. Пусть это Красный Китай, но переговоры велись еще до появления капитализма, и капиталисты, осознавая, что они не в форме, не станут обсуждать дела, пока не смогут снова ясно мыслить. Браво, Адам Смит и Дэвид Юм.[145]

Вот он! Жан-Луи Ардиссон появился в дверях в сопровождении четырех китайских чиновников, каждый из которых лез из кожи вон, чтобы успокоить его. Один кинулся к лавке, торгующей алкогольными напитками, другие удерживали его у лифта, непрерывно втолковывая ему что-то через переводчика. Тот, кто побежал к лавке, вернулся, неся в руке пластиковый мешок, дно которого провисло под тяжестью нескольких бутылок. Когда двери лифта открылись, в ход вновь были пущены улыбки и поклоны. Жан-Луи Ардиссон, приняв свой трофей, вошел внутрь, кивнул величественно, и двери закрылись.

Борн остался сидеть, наблюдая за сигнальными лампочками, фиксировавшими движение лифта… Пятнадцатый этаж, шестнадцатый, семнадцатый… Семнадцатый — самый верхний. Этаж Ардиссона!.. Джейсон встал и, подойдя к телефонам, посмотрел на секундную стрелку своих часов. Оставалось только гадать о том, что происходит наверху, но человек, находясь в возбужденном состоянии, направится из лифта в свой номер отнюдь не вразвалку. Своя комната означает покой, спасительное уединение после нескольких часов нервного напряжения и страха. Любой испугается допроса, который проводит полиция иностранного государства, но гораздо ужасней, когда вдобавок к незнанию языка и непривычным для тебя физиономиям ты задержан в стране, где люди часто исчезают без следа. После такого испытания человек возвращается в свой номер, выбитый из привычной колеи. Он падает духом, дрожит от пережитого ужаса и перенапряжения всех его духовных сил, курит одну сигарету за другой, забывая, где оставил предыдущую, быстренько выпивает что-нибудь крепкое, стараясь побыстрее достичь опьяняющего эффекта, и хватает телефонную трубку, чтобы рассказать о пережитом, неосознанно надеясь, что, если он поделится с кем-либо своими страхами, то у него полегчает на душе. Борн мог позволить Ардиссону пасть духом, выпить вина или виски, сколько только влезет в него, но не мог допустить, чтобы он позвонил кому-то. Ужас, испытываемый им, не должен быть никем разделен или ослаблен. Более того, страхи Ардиссона следовало усилить, довести до такого предела, чтобы они буквально парализовали его, и он, опасаясь за свою жизнь, не выходил из номера.

После остановки лифта прошло сорок семь секунд. Пора звонить.

— Алло? — Голос был напряженным, с придыханием.

— Я буду краток, — сказал тихо Джейсон по-французски. — Оставайтесь там, где находитесь, и не пользуйтесь телефоном. Ровно через восемь минут я постучу в вашу дверь: сначала — два раза, потом, через некоторое время, — еще один раз. Впустите меня, но, пока я не приду, никому больше не открывайте. Особенно какой-либо горничной или экономке.

— Кто вы?

— Соотечественник, которому необходимо поговорить с вами — ради вашей же безопасности. Итак, до встречи через восемь минут.

Повесив трубку, Борн вернулся к креслу, подсчитывая минуты и вычисляя время, которое требуется лифту при обычной нагрузке, чтобы подняться с одного этажа на другой: дойти от дверей лифта до любого номера на любом этаже можно и за тридцать секунд. По прошествии шести минут Джейсон поднялся, кивнул своему соседу, чем вызвал у того удивление, и направился к тем дверям, к которым, судя по светящимся цифрам, должен был сейчас спуститься лифт. Восьми минут вполне достаточно, чтобы объект дошел до кондиции. Пять — слишком мало: нервное напряжение не успеет достичь требуемого уровня. Шесть — уже лучше, но и их не хватит. Восемь, хоть и они — весьма короткий отрезок времени, обеспечивают все же определенное перевозбуждение, ослабляющее способность объекта к сопротивлению. План у Борна окончательно еще не сложился, но цели, выкристаллизовавшись, были предельно четкими. Кроме них, у него ничего не осталось, и все его существо, сформировавшееся в «Медузе», инстинктивно стремилось к достижению этих целей. Дельта хорошо знал особенности психики азиатов. В каком-то отношении она не менялась веками. Секретность стоит десяти тысяч тигров, если не царства.

Стоя у номера 1743, он смотрел на часы. Как только восемь минут истекли, он постучал дважды, потом, подождав, — еще раз. Дверь открылась, и на него уставился, не веря глазам своим, Ардиссон.

— C’est vous![146] — закричал в недоумении бизнесмен, поднося руку к своим губам.

— Успокойтесь, — произнес Джейсон по-французски и, шагнув внутрь, закрыл за собой дверь. — Нам надо поговорить. Я должен знать все, что случилось.

— Вы!.. Вы стояли рядом со мной в том ужасном месте… Мы еще разговаривали с вами. А потом вы взяли мою персональную карточку!.. Это из-за вас угодил я в такую историю!

— Вы упоминали обо мне?

— Нет, я не решился. То, что я передал свою персональную карточку кому-то другому, могло бы быть расценено как не вполне законный поступок… Но кто вы? И почему вы здесь? Вы столько причинили мне сегодня неприятностей! Мне кажется, вам следует уйти, мсье.

— Я смогу сделать это только после того, как вы мне расскажете, что произошло. — Борн пересек комнату и сел в кресло у покрытого красным лаком стола. — Мне крайне необходимо это знать.

— А мне нет никакой нужды рассказывать вам все это! У вас нет никакого права входить вот так сюда и, рассевшись тут, командовать мною!

— Ну а я уверен, что у меня есть такое право. Наша экскурсионная группа была заранее сформирована, а вы в нее вклинились.

— Я не вклинивался: меня приписали к этой чертовой группе!

— Кто распорядился об этом?

— Консьерж, или как там этого идиота внизу называют.

— Он тут ни при чем. Распоряжение поступило откуда-то сверху. Кто же он, этот человек?

— Откуда я знаю? У меня нет ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Потом вы оставили группу.

— О Боже, я же лишь последовал вашему совету!

— Я вас просто проверял.

— Проверяли?.. Невероятно!

— И тем не менее поверьте в это, — произнес Джейсон. — Если вы расскажете все как есть, то ничего плохого с вами не случится.

— Ничего плохого?

— Ну да, мы не убиваем невиновных, караем только врагов.

— Караете… врагов?

Борн сунул руку под куртку, вытащил пистолет из-за пояса и положил его на стол:

— Теперь попытайтесь доказать мне, что вы не враг. Итак, что же произошло после того, как вы нас покинули?

Ошеломленный Ардиссон отшатнулся к стене. Его широко открытые испуганные глаза были прикованы к оружию.

— Клянусь всеми святыми, я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете! — просипел он.

— Убедите меня.

— В чем?

— В своей невиновности. Говорите же, что произошло?

— Я… там, на площади… обдумал все, что вы мне сказали, — залепетал в испуге бизнесмен. — В мавзолее Мао случилось что-то ужасное, китайская охрана кричит об иностранных гангстерах, людей будут пропускать через кордоны и многих из них задерживать, — в первую очередь тех, что не входит в состав экскурсионных групп… Поэтому я обратился в бегство… Боже мой, я ни в коем случае не должен был попадать в подобную ситуацию! Речь ведь идет о миллионах франков! О неслыханных прибылях в области производства модных товаров! Я не простой торговец: я представляю некий консорциум!..

— Короче, вы побежали, но вас задержали? — прервал его Джейсон, стремясь избавить себя от ненужных подробностей.

— Да, это так! Они быстро мне о чем-то говорили, но я не понимал ни единого слова, и только через час им удалось наконец разыскать какого-то служащего, который говорил по-французски!

— Почему вы не рассказали им правду? Что были на экскурсии с нашей группой?

— Потому что я убежал из этой чертовой группы и к тому же отдал вам свою, — будь она проклята, — персональную карточку! Как бы на это посмотрели эти варвары, которые в каждом белом видят фашиствующего преступника?

— Китайцы — не варвары, мсье, — поправил учтиво Борн своего собеседника и потом вдруг заорал: — Варварской является лишь политическая философия их правительства! Учение, снискавшее благословение Сатаны, но никак не всемилостивейшего Всевышнего!

— Простите, не понял?

— Об этом лучше чуть позже, — ответил Джейсон, чей голос внезапно снова стал спокойным. — Вы сказали, что прибыл некий служащий, который говорил по-французски. И что же случилось затем?

— Я рассказал ему, что вышел просто погулять… Это вы, мсье, посоветовали мне сказать так в случае чего… А потом добавил, будто я вспомнил вдруг, что мне должны звонить из Парижа, вот и поспешил назад. В отель… Потому-то и бежал бегом…

— Звучит вполне правдоподобно.

— Но не для этого служащего, мсье. Он стал оскорблять меня, делать самые возмутительные заявления и приписывать мне самые ужасные поступки… Объясните мне, ради Бога, что же произошло такое в этом мавзолее?

— Надо сказать, то была прекрасная работа, мсье! — произнес Борн, широко открыв глаза.

— Простите, не понял?

— Об этом тоже лучше чуть позже. Выходит, что этот китайский служащий оскорблял вас?

— Все время! В конце концов он зашел совсем уж далеко, заявив, будто производством модной одежды в Париже занимается загнивающая капиталистическая промышленность! Я считаю, что если мы платим деньги за их вонючие ткани, то это вовсе не означает, что им можно говорить все, что вздумается!

— И что же вы предприняли?

— Я всегда ношу с собой список лиц, с которыми веду переговоры… Некоторые из них довольно крупные шишки, судя по деньгам, которыми они ворочают… Так вот, я потребовал, чтобы с ними официально связались, и отказался, — да-да, именно отказался! — отвечать на любые вопросы, пока не приедет хоть кто-нибудь из них. В общем, через два часа представители китайской стороны на переговорах прибыли выручать меня, и, надо вам сказать, все сразу изменилось! Однако доставлен я был сюда на лимузине китайского производства — чудовищно тесном для человека моего роста и четырех сопровождающих. И, что хуже всего, они сообщили мне, что наша заключительная встреча опять переносится и состоится теперь завтра утром, а не сегодня вечером. Разве это время для занятий бизнесом? — Ардиссон, тяжело дыша и глядя умоляюще на Борна, оттолкнулся от стены. — Вот и все, что я могу вам рассказать, мсье. Я действительно не тот человек, за которого вы меня принимаете. Единственное, чем я занимаюсь тут, так это делами консорциума.

— А вам следовало бы заниматься и кое-чем другим! — закричал укоризненно Джейсон. — Поддерживать деловые контакты с безбожниками — это ничто иное, как идти против воли Господней!

— Простите, не понял?

— Вы убедили меня в том, что я заблуждался относительно вас, — проговорил Хамелеон.

— Правда?

— Да. И я расскажу вам теперь, что случилось в гробнице Мао Цзэдуна. Это мы поработали там. Открыли огонь по хрустальному гробу, а заодно и по телу гнусного безбожника!

— Вы… сделали это?!

— Мы и впредь будем бороться с врагами Христа, где бы их ни настигли! Мы вернем в мир Его послание любви, даже если нам придется перебить всех тех тварей, которые думают иначе, тем мы! Или христианский земной шар, или никакого земного шара!

— Но ведь есть еще и путь переговоров! Подумайте о деньгах, о пожертвованиях, которые могут быть переведены на ваш счет.

— Но от кого будут эти деньги? Не от Сатаны ли?! — Борн поднялся с кресла, взял пистолет, сунул его за пояс и, застегнув куртку, одернул ее, словно это был военный мундир. Потом приблизился к трепетавшему от страха бизнесмену. — Вы не враг, но близки к тому, чтобы стать им, мсье! Пожалуйста, ваш бумажник и торговые документы, а также список всех тех лиц, с кем вы ведете переговоры.

— Вам понадобились деньги?..

— Нет. Не в наших правилах принимать пожертвования: мы не нуждаемся в них.

— Тогда зачем вам все это?

— Мы заботимся лишь о вашей безопасности… Да и о своей тоже… Наш здешний мозговой центр должен проверить ваших контрагентов, чтобы выяснить, не используют ли вас в качестве подсадной утки. Есть факты; свидетельствующие о том, что в нашу организацию пытаются внедриться. Все будет возвращено вам завтра.

— Я должен выразить протест…

— Не надо, — прервал его Борн, засовывая руку под куртку. — Вы спрашивали, кто я, не так ли? Достаточно сказать, что, когда наши враги пользовались услугами таких организаций, как ООП[147], «Красные бригады», «Фанатики Аятоллы» и «Баадер — Майнхоф», мы организовали свои собственные отряды. Мы не ищем, себе и не даем другим пощады! Это борьба не на жизнь, а на смерть!

— О Боже!

— Мы боремся во славу Его имени! Не покидайте эту комнату. Заказывайте еду в номер. Не звоните коллегам или партнерам здесь, в Бэйдцзине. Другими словами, затаитесь тут и молитесь. Должен вам признаться, что, если за мной следят и кое-кому станет известно, что я побывал в вашем номере, вы просто исчезнете.

— Невероятно!.. — Зрачки глаз Ардиссона вдруг резко расширились, и он задрожал всем телом.

— Ваш бумажник и документы, пожалуйста!

Показав полный набор документов Ардиссона, включая список чиновников, ведущих с ним переговоры, и воспользовавшись названием консорциума, который представлял француз, Джейсон взял напрокат машину. При этом он ясно дал понять диспетчеру китайской международной туристской службы на улице Чаоянмень, к явному облегчению последнего, что, поскольку умеет и читать, и писать по-китайски, а автомобилем будет управлять одно из китайских официальных лиц, шофер не требуется. Диспетчер заверил, что автомобиль будет у отеля в 7.00 утра. Если все пойдет как надо, то у Борна останется двадцать четыре часа такой свободы передвижения, какая только возможна в Пекине для человека с Запада, а потом и еще какое-то время. Первые десять часов покажут ему надежность стратегии, которую он выбрал, находясь в столь отчаянном положении: вытащит ли она его из мрачной пучины или сбросит и Мари, и Дэвида Уэбба в бездну. Дельта знал психологию азиатов. На протяжении веков в одном отношении она не менялась: секретность стоит десяти тысяч тигров, если не царства.

Возвращаясь в отель, Борн задержался в запруженном толпою торговом районе Ван-Фу-Дзин, неподалеку от восточного крыла гостиницы. В центральном универмаге, располагавшемся в доме номер 255, он приобрел кое-что из одежды и сопутствующих товаров, а в доме номер 261, где разместилась лавка под названием «Тучжан меньши-бу», что значит «Магазин печатей и штампов», выбрал себе наиболее представительные канцелярские принадлежности, какие только смог найти. Подобные предметы непременно ему пригодятся: к своему удивлению и немалому удовольствию, он нашел в списке Ардиссона не одного, а двух генералов, в чем, впрочем, не было ничего странного, поскольку Франция производила «экзоцет», который, едва ли являясь столь уж модным товаром, высоко котировался в любом перечне сложного военного оборудования. Затем, в «Лавке искусств», находившейся в доме номер 265 на Ван-Фу-Дзин, он купил ручку для каллиграфического письма, план Пекина и его окрестностей и карту, на которой были обозначены все дороги, ведущие от Пекина к южным городам.

Вернувшись в отель с покупками, Джейсон уселся за один из столов в холле и приступил к приготовлениям. Первым делом он написал записку по-китайски, которая освобождала водителя арендованного автомобиля от любой ответственности за передачу машины иностранцу, — поскольку под ней стояла подпись генерала, она была равнозначна приказу. Потом он развернул карту и обвел кружочком маленькое зеленое пятно к северо-западу от Пекина.

Там располагался птичий заповедник Дзин-Шань.

Секретность стоит десяти тысяч тигров, если не царства.

Глава 25

Услышав резкий дребезжащий звонок телефона, Мари вскочила с кресла и, прихрамывая и морщась от боли, подошла к аппарату.

— Да? — спросила она, подняв трубку.

— Это миссис Остин?

— Мо?.. Мо Панов! Слава Богу! — Мари с облегчением и благодарностью закрыла глаза. Прошло почти тридцать часов со времени ее разговора с Александром Конклином, и столь долгое ожидание в напряженной обстановке и к тому же в том беспомощном состоянии, в котором находилась она, чуть не повергло ее в панику. — Алекс хотел просить тебя составить ему компанию. Он надеялся, что ты не откажешься.

— Надеялся? А что, кто-то сомневался? Скажи-ка лучше, как ты чувствуешь себя, Мари?

— Схожу с ума, Мо! Пытаюсь держаться, но это мне мало удается!

— Ты вела себя, я бы сказал, просто отлично! Да и сейчас ты по-прежнему на высоте, вступая в схватку буквально на каждом шагу. Так что в моих дурацких советах психолога ты не нуждаешься. Я просто искал повод, чтобы услышать твой голос…

— И убедиться в том, что я превратилась в хныкающую развалину, — завершила его фразу Мари.

— Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы согласиться с тобой. Я никогда бы не поверил ни во что подобное.

— А где Алекс?

— Разговаривает из соседней будки. Он попросил меня позвонить тебе. Ему очень хочется перекинуться с тобой парой словечек, и ради этого он готов в любой момент прервать свой разговор… Подожди секунду: он кивает. Следующим номером нашей программы… И так далее, и тому подобное…

— Мари?

— Алекс?.. Спасибо… Спасибо, что ты смог…

— Как сказал бы твой муж, сейчас не время для подобных разговоров. Что на тебе было, когда они видели тебя в последний раз?

— Что на мне было?

— Ну да, когда ты убежала от них.

— Я дважды бежала от них. Второй раз в — Тьюн-Муне…

— Нет, не там, — перебил Конклин. — Тогда непосредственно с тобой общалось лишь несколько человек и многое вызывало у тебя недоумение, если я правильно понял. Два-три моряка действительно видели тебя, но больше никто. Во всяком случае здесь, в Гонконге. Так что твои преследователи начнут с описания той твоей внешности, которая запомнилась им. Что же на тебе было тогда?

— Дай мне подумать… В больнице…

— Позже, — бросил Алекс. — Ты говорила, что поменяла одежду, купила несколько новых вещей… Тебе же довелось побывать в канадском консульстве, в квартире Стейплс… Вспоминаешь?

— О Господи, как же ты можешь помнить все это?

— Дело обстоит значительно проще: я все записываю. Это — одно из следствий злоупотребления алкогольными напитками. Быстрее, Мари! Что на тебе было?

— Юбка в складку… Да-да, серая юбка в складку… Именно она… И нечто вроде серо-голубой блузки с высоким воротничком…

— Ты вроде бы сменила все это.

— Что?

— Ладно, не имеет значения… И что еще?

— Шляпа!.. Красивая шляпа с широкими полями, закрывающими лицо.

— Отлично!

— И сумочка, выделанная под Гуччи…[148] Я купила ее на улице… Да, еще сандалии, чтобы казаться меньше ростом.

— Понятно. Нам не терпится приступить к делу. Добавлю еще: я узнал все, что хотел.

— Для чего все это, Алекс? Что ты задумал?

— Играю в Симона Сэя. Я уверен, что в Государственном департаменте уже вычислили меня с помощью компьютеров по контролю за паспортами, а с моей легкой атлетической походкой меня смогут поймать на таможне даже эти жабы, находящиеся на службе у государства. Сами они ни о чем не имеют ни малейшего представления, но кто-то дает им соответствующие распоряжения, и мне хотелось бы знать, кто это.

— Я не уверена, что поняла тебя.

— Объясню позже. Оставайся на месте. Мы приедем к тебе, как только убедимся, что за нами нет «хвоста». Все должно быть проведено на высшем уровне, При стопроцентной гарантии безопасности. Поэтому дорога может занять и около часа.

— А каково положение у Мо?

— Он должен неотлучно находиться при мне. Если мы разлучимся, то они, в лучшем случае, будут лишь следить за ним, в худшем же — задержат его.

— А у тебя что?

— Меня они не тронут.

— Надо же, как ты уверен в себе!

— Я просто зол. Они не знают, что и с кем я оставил или каковы мои инструкции на тот случай, если им вздумается вдруг сорвать один из телефонных звонков, о которых я договорился заранее. Для них я сейчас — ходячая, хоть и хромая, атомная бомба огромной разрушительной мощности, способная взорвать всю их операцию, в чем бы она, черт возьми, ни заключалась!

— Знаю, что у тебя нет времени, Алекс, но я очень хотела бы кое-что тебе сказать. Мне самой непонятно почему, но без этого я не могу. По-моему, Дэвид очень болезненно переживал то, что ты, как считал он, всегда был лучшим в вашем деле. Всякий раз, когда мой муж выпивал немного или начинал вдруг предаваться далеко не отрадным воспоминаниям, он печально качал головой или яростно стучал кулаком, спрашивая себя: а почему? «Почему? — говорил он. — Алекс был лучше, чем тот… Он вообще был самым лучшим».

— Я не был соперником для Дельты. И никто не был им. И никогда не будет.

— Мне приятно слышать это.

— Видишь ли, я ведь не возвращаюсь с холода, а выхожу из него. И сейчас у меня есть для этого гораздо более веские причины, чем когда-либо раньше.

— Будь осторожен, Алекс!

— Это они пусть будут осторожны!

Конклин повесил трубку.

Мари почувствовала, как слезы медленно покатились по ее щекам.

Моррис Панов и Алекс вышли из магазина сувениров на железнодорожном вокзале Коулуна и направились к эскалатору, который вел вниз, на платформу к пятому и шестому путям. Как друг Дэвида, Мо готов был следовать инструкциям своего бывшего пациента. Но как врач-психиатр он не мог не высказаться с позиций своей профессии.

— Неудивительно, что вы все время находитесь в состоянии крайнего перенапряжения, — авторитетно произнес он, держа в руке яркий журнал, а под мышкой — игрушечную панду. — Послушай, правильно ли я все понял. Когда мы спускаемся, я поворачиваю направо, к шестому пути, потом, выйдя на платформу, иду налево, к последнему вагону поезда, который должен появиться через несколько минут. Я ничего не перепутал?

— Ничего, — ответил Конклин, ковыляя за доктором. На лбу у него выступили капли пота.

— Затем я жду у последней колонны с этой вонючей игрушкой под мышкой, разглядывая порнографический журнал, пока ко мне не подойдет женщина.

— Все верно, — произнес Алекс, когда они прошли на эскалатор. — Панда — неплохой подарок, очень популярный среди европейцев. Считай, что ты купил эту игрушку для ее ребенка. Порнографический журнал завершает образ, который становится легко узнаваем: панды и грязные картинки с голыми женщинами обычно не сочетаются между собой.

— Напрасно, такое сочетание с полным основанием можно назвать фрейдистским.

— Один — ноль в твою пользу, и все же делай так, как я говорю.

— Как ты говоришь? Но ты ведь так и не проинструктировал меня относительно того, что же должен я буду сказать при встрече этой женщине?

— Все как обычно в таких случаях. Хотя бы так: «Рад вас видеть!» Или: «Как ваш ребенок?» Впрочем, это не имеет особого значения. Отдай ей панду и возвращайся обратно как можно быстрее. Но только не бегом. — Спустившись вниз, Конклин взял доктора за локоть и подтолкнул его вправо: — У тебя отлично получится, профессор! Сделай, как я сказал, и возвращайся сюда. Все будет о’кей!

— Такие вещи куда лучше звучат в моем кабинете.

Панов подходил к концу платформы, когда на станцию ворвался с грохотом поезд из Ло-Ву. Из вагонов высыпали сотни пассажиров и заполнили платформу. Стоя у последней колонны, доктор держал неуклюже черно-белую панду под мышкой, а журнал — у лица. И когда встреча наконец произошла, он чуть было не упал.

— Ты, должно быть, Гарольд! — воскликнул женский голос, и высокая, ярко накрашенная женщина в мягкой широкополой шляпе и серой юбке в складку похлопала его по плечу. — Я бы тебя везде узнала, дорогой!

— Рад вас видеть! Как ваш ребенок? — только и смог вымолвить Моррис.

— А как Алекс? — Женский голос внезапно сменился мужским. — Я задолжал ему и пытаюсь выплатить долги, но это — просто безумие! Держит ли он по-прежнему оба весла в воде?

— Я не уверен, что понимаю вас, — произнес изумленный психиатр.

— Быстрее! — произнесла торопливо странная фигура. — Они приближаются. Давай мне панду и, когда я побегу, постарайся затеряться в толпе и выбраться отсюда, и поскорее! Давай же!

Панов так и сделал, наблюдая при этом за тем, как несколько человек пытались прорваться к ним сквозь поток пассажиров. Получив игрушку, ярко накрашенный мужчина в женской одежде забежал за широкую колонну и тотчас появился с другой стороны — уже без туфель на высоких каблуках. Затем, снова обежав колонну, он, как заправский регбист, нырнул в стоявшую у поезда толпу и, оставив в дураках пытавшегося схватить его китайца, стал энергично пробираться между испуганными людьми. Число его преследователей увеличилось, но им мешали пассажиры, которые со всевозрастающей агрессивностью обрушивали на сбивавших их с ног наглецов чемоданы и рюкзаки. Каким-то образом, во время всей этой сумятицы, панда была передана высокой женщине с Запада, которая держала в руках нераскрытое расписание поездов. В нее тут же вцепились два китайца в отличных костюмах, но стоило ей только громко завизжать, как они, взглянув повнимательней на нее, заорали друг на друга и бросились дальше.

Моррис Панов снова последовал указаниям Конклина: не мешкая, смешался с толпой, направлявшейся к выходу на другой стороне платформы, и быстро двинулся вдоль пятого пути назад, к эскалатору, у которого уже образовалась очередь. Но среди множества толкавшихся там людей Алекса Конклина не было. Подавив панику, Мо замедлил шаг, разглядывая толпу и тех, кто поднимался вверх по эскалатору. Что случилось? Где же он, этот человек из ЦРУ?

— Мо!

Панов, вскрикнув с облегчением и от неожиданности, резко повернулся влево. Конклин выглядывал из-за колонны, высившейся футах в тридцати от эскалатора. Из его отчаянной жестикуляции можно было понять, что сам он должен оставаться на месте. Мо же следует не спеша, соблюдая крайнюю осторожность, подойти к нему. Разыгрывая из себя человека, которого раздражает очередь и который не подойдет к эскалатору, пока не рассосется толпа, он пожалел, что не курит и что швырнул порнографический журнал на рельсы. Ведь в противном случае он смог бы хоть чем-то занять себя, вместо того чтобы, сложив руки за спиной, прогуливаться небрежно взад-вперед вдоль опустевшей платформы и бросать время от времени хмурые взгляды на ждущих своей очереди людей. В конце концов, дойдя до колонны, он проскользнул за нее и — раскрыл рот от удивления!

У ног Конклина, прижатый к земле его протезом, лежал на животе с растерянным видом одетый в плащ мужчина среднего возраста.

— Я бы хотел представить тебе, доктор, Мэтью Ричардса! Это наш старый агент на Дальнем Востоке. Он на службе у нас еще с первых дней пребывания у власти сайгонского правительства[149], когда мы с ним впервые и познакомились. Конечно, в то время он был помоложе и поживее. Но с тех пор мы долго не встречались.

— Ради Бога, Алекс, дай мне встать! — взмолился Ричардс, дергая головой: это было все, что он мог сделать, будучи распластан на земле. — В башке трещит, как черт знает что! Чем ты ударил меня? Ломом, что ли?

— Нет, Мэт, ботинком с моей несуществующей ноги. Немного тяжеловат, согласен. Но, увы, ему придется еще немного подзаняться тобою. Сам понимаешь, я не могу позволить тебе встать, пока ты не ответишь на все мои вопросы.

— Черт побери, я же ответил уже на них! Я простой офицер, всего-навсего исполнитель, а не руководитель местного отделения нашего ведомства. Мы взяли тебя под наблюдение согласно приказу, полученному нами из Вашингтона. Затем нам был направлен еще один приказ, но его я не видел!

— Я повторяю, что не верю в это. Ты здесь не последний человек. И каждый из вас знает буквально все. Будь же умницей, Мэт, мы ведь давно знакомы! Что было в том, во втором приказе?

— Мне это неизвестно. На нем стоял гриф «РС».

— Что означает «руководителю службы», доктор, — пояснил Конклин, глядя на Панова. — Это с древних времен наша палочка-выручалочка. Мы всегда прибегаем к ней, когда вступаем в перебранку с другими государственными ведомствами. «Что могу я знать? Обратитесь к РС». Таким образом нам удается выходить сухими из воды: кто же захочет приставать с расспросами к нашему начальству? Видишь ли, этот РС — руководитель службы — напрямую связан с Лэнгли, ну а это учреждение, входя, в свою очередь, в систему связи Овального кабинета, имеет прямой выход на Белый дом. Все это, замечу я тебе, обусловлено в первую очередь причинами политического характера и в значительно меньшей степени — заботами о состоянии разведслужбы.

— Весьма познавательно! — произнес Панов, глядя на распростертого человека и не зная, что еще сказать. В душе он радовался, что платформа обезлюдела, а колонна, за которой они скрывались, находилась в тени.

— Палочка-выручалочка тут ни при чем! — заорал Ричардс, пытаясь выбраться из-под тяжелого ботинка Конклина. — Господи, я говорю тебе правду! В феврале следующего года я ухожу на пенсию. Так зачем мне нужны неприятности от тебя или кого-то еще там, наверху?

— О Мэт, бедный Мэт, ты никогда не отличался сообразительностью! И только что сам, того не замечая, ответил на мой вопрос. Ты, как и я, уже чувствуешь запах пенсии и не хочешь иметь никаких неприятностей. Я, согласно директивам, должен находиться под строгим наблюдением, и ты посмел нарушить предписания, касавшиеся лично тебя. Представь себе, приятель, что я отправлю наверх описание твоих подвигов и сопровожу его объективной оценкой твоих действий. Нетрудно догадаться, что в этом случае тебе придется попотеть в одной из горячих точек Центральной Америки, где, возможно, и сложишь свою буйную головушку, так и не отведав пенсии.

— Перестань!

— Сам подумай: тебя, как вонючего скунса, поймали в ловушку за колонной на людной железнодорожной станции, причем сделал это несчастный калека… Так что вовсе не исключено, что они, и то из великой милости, позволят тебе заминировать несколько портов.

— Я ничего не знаю!

— Кто эти китайцы?

— Говорю же, не знаю…

— Если они не из полиции, то откуда?

— Из какого-то государственного ведомства.

— Из какого именно? Они должны были сказать тебе это… Ну а если не они, так PC: он не мог заставить тебя работать вслепую.

— И тем не менее мне ничего не известно. Единственное, что он сказал нам, так это то, что все согласовано с Вашингтоном, на самом высшем уровне. И поклялся, что больше он и сам ничего не знает! Что, черт побери, могли мы сделать в таких условиях? Попросить китайцев предъявить нам водительские удостоверения?

— Итак, никто ни за что не отвечает, поскольку никто ничего не знает. А если это агенты коммунистического Китая, пытающиеся похитить одного из нас? Что тогда? Прелестная получается история, не так ли?

— За все отвечает PC. Мы целиком полагаемся на него.

— Вот наивысшая мораль всех подобных дел! «Мы только исполняем приказы, Herr General!»[150] Естественно, «Herr General» тоже ничего не знает, потому что сам лишь, выполняет приказы, спущенные ему сверху. — Алекс помолчал, искоса взглянув на Ричардса. — Есть тут один человек, здоровенный верзила, этакий китайский Поль Баньян.[151] — Конклин умолк. Ричардс дернул внезапно головой, по телу его словно пробежала судорога. — Кто он, Мэт?

— Я не знаю… точно.

— Кто он?

— Я видел его, и только. Его трудно не заметить.

— Это не все. Поскольку, как только что мы слышали от тебя, его трудно не заметить и принимая во внимание, при каких обстоятельствах ты его видел, ты заинтересовался им. И что же удалось тебе выяснить?

— Оставь, Алекс! Все это просто слухи, и ничего конкретного.

— Я люблю слухи. Говори же, Мэт, если не хочешь, чтобы эта уродливая тяжелая штуковина на моей ноге не врезала тебе по морде. Пойми, я могу и не справиться с ней, настолько она своенравна. У нее свой взгляд на вещи, и ты ей явно не нравишься. Порой она бывает настроена враждебно даже по отношению ко мне.

Конклин, приподняв с усилием свой протез, опустил его между лопаток Ричардса.

— О Господи, ты сломаешь мне спину!

— Нет, я думаю, этот строптивый придаток к моей ноге решил расквасить тебе лицо. Кто он, Мэт?

Гримасничая, Алекс снова поднял протез и на этот раз нацелил его на затылок агента ЦРУ.

— Ладно, будь по-твоему! Как я уже говорил, это только слухи, но, если верить им, он — заметная фигура в английской разведке.

— Он имеет в виду, — принялся объяснять Моррису Панову Конклин, — местное отделение английской контрразведки, расположенное здесь, в Гонконге. А если более точно, одно из подразделений особого отдела МИ-6. Значит, все эти люди получают приказы из Лондона.

— Весьма познавательно! — вновь произнес психиатр, столь же сбитый с толку, сколь и напуганный.

— Совершенно верно, — согласился Алекс и, развязывая свой галстук, спросил Мо: — Можно, я воспользуюсь и твоим, доктор? Стоимость твоего галстука я возмещу из наших фондов, что мне будет совсем не сложно сделать, поскольку дело принимает новый оборот. Официально я нахожусь на службе. По-видимому, Лэнгли финансирует, выплачивая Мэтью жалованье и используя его время, нечто такое, что должно помочь союзнику успешно завершить осуществляемую им тайную операцию. Находясь на государственной службе, я, учитывая мой ранг, тоже обязан приложить к этому мероприятию свою руку. А посему мне и нужен твой галстук, Мэт.

Через две минуты бедный офицер Ричардс лежал за колонной со связанными руками и ногами и заткнутым ртом, на что ушло три галстука.

— «Хвоста» нет, — сказал Алекс, выглядывая из-за колонны. — Они все рванули за нашим живцом, который, наверное, где-то уже на полпути в Малайзию.

— Кто была она… то есть он?.. Я имею в виду, что он определенно не был женщиной.

— Я не хотел бы заниматься дискриминацией по половому признаку, но женщина, скорее всего, провалила бы это дело. Ему же удалось увести преследователей за собой. Он перепрыгнул через ограждение эскалатора и пробился наверх… Пошли же! За нами никто не следит.

— Но кто же он все-таки? — не отставал Панов, пока они, выйдя из-за колонны, двигались к эскалатору, у которого еще толпилась небольшая группа пассажиров.

— Мы иногда использовали его здесь, в основном для наблюдения за отдаленными пограничными постами, о которых он кое-что знает, поскольку ему довольно часто приходится пробираться со своим товаром через границу.

— Наркотики?

— Он не притронется к ним: это жокей высшего класса. Он перевозит краденое золото и драгоценности. Рынками сбыта для него служат Гонконг, Макао и Сингапур. Я думаю, нынешний род его занятий связан с тем, что случилось с ним несколько лет назад. Из-за непристойного поведения его лишили наград и кое-чего еще. Испытывая нужду в деньгах во время учебы в колледже, он позировал для похабных фотографий. Но из-за одного грязного издателя с этикой бродячего кота все выплыло наружу, и жизнь его была исковеркана.

— В общем, они выпускали что-то вроде того журнала, который я только что держал в руках! — воскликнул Мо, когда они взошли на лестницу эскалатора.

— Да, по-видимому.

— А что это за награды?

— Медали Олимпиады тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Он занимался легкой атлетикой — бегом с барьерами.

Панов глядел молча на Александра Конклина, пока они поднимались к выходу из вокзала. На соседнем эскалаторе, ведущем вниз, на платформу, появилась группа уборщиков с широкими метлами. Алекс кивком указал на них и, подняв большой палец, махнул рукой в направлении выхода из вокзала. Он имел в виду, что через несколько секунд связанного агента ЦРУ найдут за колонной.

— Это, должно быть, тот, кого они называют майором, — сказала Мари, сидя в кресле напротив Конклина. Стоя рядом с ней на коленях, Моррис Панов осматривал ее ногу. Но, видно, причинил ей боль, судя по тому, что она, резко дернувшись, вскрикнула громко:

— Ой!

Затем, устыдившись своей слабости, она произнесла:

— Прошу прощения, Мо!

— Ничего, — пробормотал доктор. — У тебя ужасный синяк над второй и третьей плюснами. Ты, должно быть, здорово ударилась.

— И не один раз. Ты знаешь, что мне теперь делать с ногами?

— Сейчас у меня такое впечатление, что я лучше разбираюсь в педикюре, чем в психиатрии. Если в этом мире все и дальше пойдет так, наша профессия вернется к средневековому уровню. — Подняв голову вверх, Панов задержал взгляд на тщательно уложенных волосах с седыми прядями. — Прическу тебе сделали неплохую, но что стало с твоими темно-рыжими волосами? С ними сотворили что-то ужасное!

— Наоборот, с ними все прекрасно, — возразил Конклин.

— Что ты понимаешь? И не забывай: ты был моим пациентом. — Мо возвратился к ноге Мари. — Порезы и волдыри заживут быстро, но на синяк потребуется побольше времени. Чуть позже я сделаю перевязку. — Панов встал и отодвинул стул с прямой спинкой от небольшого письменного стола.

— Значит, ты останешься здесь? — спросила Мари Конклина.

— Да. Внизу, в холле, — ответил Алекс. — Свободных номеров больше нет.

— Как так это вышло?

— Все дело в деньгах. Это Гонконг, и забронированные номера здесь часто отдают тем, кто появляется раньше и больше платит… Но вернемся к майору.

— Его зовут Лин Вензу. Кэтрин Стейплс сказала мне, что он служит в английской разведке и говорит как истый англичанин.

— Она уверена в этом?

— Абсолютно! А еще я услышала от нее, что его считают лучшим из всех офицеров разведслужбы в Гонконге, начиная с КГБ и кончая ЦРУ.

— Это нетрудно понять: его же зовут Лин Вензу, а не Иванов или Джо Смит. Талантливого туземца посылают в Англию, обучают и натаскивают там, а потом возвращают, чтобы он занял ответственный пост в местной администрации. Обычная колониальная политика, сочетающая соблюдение законности и обеспечение собственных интересов.

— Подобный прием вполне оправдан с точки зрения психологии, — заметил Панов, присаживаясь. — Это позволяет смягчить недовольство местного населения, а заодно возвести еще один мост между колонией и метрополией.

— Вроде бы оно все так, — произнес Алекс, кивая, — но чего-то здесь все же не хватает, никак не получается цельной картины. Одно дело для Лондона — дать зеленый свет тайной операции Вашингтона, — а факты говорят о том, что это именно такая операция, хотя и несколько необычная, — и совсем другое — предоставить в наше распоряжение агентов из МИ-6, работающих в колонии, которой Соединенное Королевство все еще управляет.

— Почему? — спросил Панов.

— По ряду причин. Во-первых, они нам не доверяют: не столько нашим намерениям, сколько нашим мозгам… Кое в чем они правы тут, но далеко не во всем… Во-вторых, зачем им рисковать, подключая своих агентов к выполнению решений американского чинуши без какой-либо экспертизы, проведенной собственными разведорганами на месте? Это ключевой момент: Лондон сразу бы отверг подобное предложение.

— Мне кажется, под американским чинушей ты подразумеваешь Мак-Эллистера, — промолвила Мари.

— Пока еще рано делать какие-то выводы относительно его. — Конклин покачал головой, вздыхая. — Поразмыслив, я решил, что он — либо самый сильный, либо самый слабый фактор во всем это чертовом деле. Подозреваю, что имеет место последнее. Он — человек с исключительно холодным рассудком, как и Макнамара[152], прежде чем впал в сомнения.

— Хватит всего это славословия, — не выдержал Мо Панов. — Говори прямо, не пытаясь успокоить Мари: успокаивать буду я.

— Я хочу сказать, доктор, что Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер — это лишь кролик. Он держит ушки на макушке и при первых же признаках опасности спешит удрать в кусты. Несомненно, он — аналитик, и один из лучших в этой области, но у него нет никаких прав возглавлять операцию, не говоря уже о том, чтобы руководить нашей службой здесь. И вообще, было бы глупо думать, что это он — тот стратег, что разработал столь важную секретную операцию. Поверьте, его бы засмеяли, возьмись он за такое.

— Он очень убедительно говорил с Дэвидом и со мной, — произнесла Мари.

— Ему дали бумажку, велели заучить текст и стараться не отступать от него, объяснив, что все встанет на свои места, как только он приступит к практической реализации плана. Но первое, что пришлось ему делать, это разыскивать тебя после того, как ты бежала.

— И кто же составил текст? — спросил Панов.

— Это мне и самому хотелось бы знать. Я связывался со многими людьми в Вашингтоне, но никто не мог объяснить мне, хотя были среди них и такие, кто просто обязан быть в курсе подобных вещей. Они не лгали мне: за много лет я научился отличать по голосу, когда мне врут. В общем, все так чертовски запутано, здесь столь многое выглядит противоречиво, что приходит мысль о том, что «Тредстоун» — операция почти любительская, каковой она, конечно, не являлась.

— Кэтрин кое-что сообщила мне, — проговорила Мари. — Я не знаю, поможет ли это нам, но я расскажу. Так вот, в Гонконг прилетел человек — государственный деятель, как она выразилась, — некто, кого она назвала «больше чем просто дипломат». Она думала, что это может иметь отношение к происходящим событиям.

— Как его имя?

— Этого она мне не сказала. Позже, когда я увидела на улице Мак-Эллистера вместе с ней, я предположила, что речь шла о нем. А сейчас мне кажется, что это не так. Аналитик, которого ты описал, или тот нервный человек, который говорил с Дэвидом и мной, едва ли является дипломатом и тем более — государственным деятелем. Должен быть кто-то еще.

— Когда Кэтрин рассказала это тебе? — спросил Конклин.

— Три дня назад, когда она прятала меня в своей квартире в Гонконге.

— До того, как она отвезла тебя в Тьюн-Мун? — подался вперед Алекс.

— Да.

— Она больше никогда не упоминала о нем?

— Нет, а когда я спросила ее про него, она ответила, что еще рано делать какие-либо выводы и что ей нужно еще изрядно поработать над этим.

— И ты на этом успокоилась?

— Да, потому что тогда я думала, что поняла, о ком идет речь, и у меня поэтому не было особых причин расспрашивать ее. Тем более что она рисковала и как человек, и как государственный служащий, помогая мне: поверив моим словам, Кэтрин не обратилась за советом в консульство, что другие могли сделать хотя бы для того, чтобы обезопасить себя на всякий случай. Ты вот сказал, что операция, о которой мы говорим, не совсем обычна. И, соответственно, мой рассказ тоже содержал довольно странные факты, которые кого угодно могли бы привести в шоковое состояние. Я упомянула о лжи, сфабрикованной Госдепартаментом США, и об исчезновении охраны, состоявшей из агентов ЦРУ, и о своих подозрениях в отношении представителей высших эшелонов власти. Человек послабее духом дал бы задний ход, чтобы не ставить себя под удар. Но Кэтрин не из таких.

— Конечно, мы должны быть благодарны ей, — произнес Конклин спокойно, — но нужно заметить, что она придерживала информацию, которую ты имела право знать. Господи, да после того, что пережили вы с Дэвидом…

— Ты не прав, Алекс, — мягко перебила его Мари. — Я еще не закончила. Самое худшее, что можно сделать человеку, испытывающему постоянно чувство отчаяния, — это вселить в него неоправданные надежды: ведь так тяжело, когда они рушатся! Поверь, я больше года провела с человеком, который оказался в такой ситуации. И когда он обманулся в своих ожиданиях, это едва не сломило его. Разбитые надежды — не повод для шуток над теми, кто надеялся.

— Да, это так, — сказал Панов, согласно кивнув, и посмотрел на Конклина. — И я думаю, ты понимаешь это.

— Само собой, — ответил Алекс, пожимая плечами и глядя на часы. — Полагаю, пришло время заняться Кэтрин Стейплс.

— За ней будут присматривать внимательнейшим образом. — Теперь уже Мари подалась вперед, глядя на Конклина. — Им нетрудно предположить, что вы оба приехали сюда из-за меня, и, когда мы встретились, я рассказала вам все о ней. Эти люди ожидают, что вы захотите добраться до Кэтрин, и попытаются устроить на вас засаду. Если они станут действовать как обычно, то вас могут запросто убить!

— Нет, не могут, — возразил Конклин, вскакивая и направляясь к телефону у кровати. И добавил спокойно: — У них кишка тонка!

— Ты настоящая скотина! — прошипел Мэтью Ричардс, сидя за рулем небольшого автомобиля, припаркованного напротив дома Кэтрин Стейплс.

— А ты не очень-то любезен, Мэт, — молвил Алекс, разместившийся рядом с агентом ЦРУ. — Я не только не послал отчет с оценкой твоих действий, но даже позволил тебе снова взять меня под наблюдение. Скажи мне лучше спасибо, вместо того чтобы оскорблять.

— Дерьмо!

— Что ты рассказал им там, в офисе?

— Что мог я рассказать? Что, видит Бог, на меня напали.

— И сколько же было нападавших?

— Не менее пяти человек. Это были панки. Из «чжунгожэней».

— И ты, если бы стал отбиваться, мог бы привлечь мое внимание, не так ли?

— Именно так, — согласился тихо Ричардс.

— А когда я позвонил тебе, то конечно же белого хромого человека засек один из твоих уличных агентов?

— Точно.

— Может быть, ты даже получишь повышение.

— Я просто хочу уйти на пенсию.

— И уйдешь.

— Едва ли, если ты не отстанешь от меня.

— Выходят, здесь сам старина Хевиленд?

— Я не говорил тебе об этом! О нем писали в газетах.

— Об особняке на пике Виктория не писали в газетах, Мэт: ведь это строго засекреченный объект.

— Вот что, услуга за услугу! Если не будет никаких вшивых рапортов о том, как ты меня прижал ботинком, в котором не было ноги, то ты получишь адрес. И помни, в случае чего я буду все отрицать. Скажу, что ты получил его на Гарден-роуд. Из консульства через одного моряка.

— Хевиленд, — произнес в раздумье Алекс. — Пожалуй, это он. Постоянно якшается с англичанами, даже говорит как они… О Господи, я должен был узнать его голос!

— Голос? — спросил сбитый с толку Ричардс.

— Да, по телефону. Еще одна страница сценария… Это был Хевиленд! Он бы никому не доверил это!.. «Мы упустили ее»… Боже, он и меня одурачил!

— Одурачил?

— Забудь об этом.

— С удовольствием.

К дому на противоположной стороне улицы подъехал автомобиль и остановился. Отворилась задняя дверца, и из машины вышла женщина. В свете уличных фонарей Конклин узнал Кэтрин. Она кивнула водителю, повернулась и направилась к толстым стеклянным дверям парадного входа.

Внезапно послышался громкий рев автомобильного двигателя, и длинный черный седан, выскочив откуда-то сзади, резко затормозил рядом с машиной Стейплс. Раздались автоматные очереди. Пули выбили окна автомобиля, в котором приехала Кэтрин, и размозжили голову водителя. По тротуару разлетелись стеклянные крошки. Изрешеченные парадные двери также рассыпались окровавленными осколками, а тело Кэтрин Стейплс было пригвождено к косяку свинцовым градом.

Взревев, черный седан рванул вперед по темной улице, оставив позади себя лужи крови и два изувеченных тела.

— Господи! — вскричал человек из ЦРУ.

— Гони отсюда! — приказал Конклин.

— Куда? Скажи же, ради Бога, куда?

— На пик Виктория.

— Ты что, с ума сошел?

— Со мной-то все в порядке, но кто-то действительно рехнулся. Некий сукин сын голубых кровей крепко влип. Теперь уж ему не отвертеться. И первым, кто скажет ему об этом, буду я. Давай же, трогай!

Глава 26

Борн остановил черный шанхайский седан на темном, пустынном, окаймленном деревьями участке дороги и развернул карту. Если верить ей, он уже проехал Восточные ворота Летнего дворца: на этих землях у озера Кунминг и в самом деле располагались некогда в окружении скульптурных изображений особняки царствующей семьи. Проехав затем вдоль берега к северу, пока разноцветные огни обширных императорских земель не скрылись из виду, и шоссе не погрузилось в темноту, он вновь нажал на тормоз и, выключив фары, вышел из машины с упакованными в водонепроницаемый мешок покупками, которые положил у придорожных деревьев. Попробовал каблуком копнуть землю. Почва, к счастью, была мягкой, Что не только облегчало его задачу, но и позволяло ему сэкономить время в условиях, когда он должен был торопиться: ведь опасность того, что взятую им напрокат машину станут разыскивать, была реальной. Порывшись в рюкзаке, Джейсон вытащил пару рабочих перчаток и охотничий нож с длинным лезвием и, опустившись на колени, выкопал яму, достаточную для того, чтобы спрятать в ней мешок. Потом сделал на стволе ближайшего дерева глубокую, до белой древесины зарубку, бросил нож и перчатки в мешок, кинул его на дно ямы и засыпал ее. Вернувшись к машине, проверил наличие горючего и завел мотор. Если на карте расстояния и в этих местах показаны так же точно, как в тех районах Бэйдцзина и ближайших его окрестностей, которые для проезда закрыты, то до заповедника Дзин-Шань оставалось не более трех четвертей мили.

Карта оказалась точной. Два прожектора освещали высокие, зеленого цвета металлические ворота, увенчанные огромными щитами с изображением ярко раскрашенных птиц. Из небольшой стеклянной будки, стоявшей справа по ту сторону ограды, выскочил, завидев приближающиеся фары, охранник и подошел к решетке. Хоть и было темно, Джейсон разглядел все же форменные пиджак и брюки, однако признаков оружия не обнаружил.

Остановив свой седан в футе от ворот, Борн вышел из машины. Китайцу-охраннику, к его удивлению, было далеко за пятьдесят, а то и за шестьдесят.

— Бей тонг! Бей тонг! — принес извинения Джейсон, не дожидаясь, когда охранник заговорит, и продолжил быстро, вытаскивая из внутреннего кармана список лиц, с которыми француз вел переговоры: — Мне так не повезло! Я должен был приехать сюда еще три с половиной часа назад, но машина пришла с опозданием, и встреча моя с министром, понятно, не состоялась… — Борн заглянул в список и нашел там имя министра текстильной промышленности. — Я имею в виду Ванг Ху. Уверен, что он расстроен не меньше, чем я!

— Вы говорите на нашем языке! — произнес озадаченно стражник. — И с вами нет шофера.

— Все согласовано с министром, я ведь бывал в Бэйдцзине много-много раз! Мы с ним собирались еще вместе пообедать тут!

— У нас закрыто, и к тому же в заповеднике нет ресторана.

— Он не оставил для меня записки?

— У меня ничего нет, кроме вещей, забытых посетителями. Кстати, у меня есть очень хороший японский бинокль, могу продать по дешевке.

Случилось то, что и должно было случиться. За воротами, ярдах в тридцати по грунтовой дороге, Борн увидел в тени высокого дерева человека в длинном кителе, — офицера, судя по четырем пуговицам на его облачении. Вокруг талии — широкий ремень с кобурой. В общем, страж при оружии!

— Извини, но бинокль мне не нужен.

— Может быть, подарите кому-нибудь?

— У меня мало друзей, а дети мои — настоящие чертовы отродья!

— Вы несчастный человек! Единственное, что есть на свете ценного, — это дети и друзья… Ну и вино, конечно.

— Мне ничего не нужно! Я хочу лишь найти министра, мы же тратим время на пустые разговоры!

— Бинокль стоит всего несколько юаней.

— Ладно! И сколько же всего ты просишь?

— Пятьдесят.

— Хорошо, давай сюда, — произнес раздраженно Хамелеон, опуская руку в карман. Когда охранник заспешил в свою будку, он опять заглянул подальше за ворота. Офицер-китаец, спрятавшись поглубже в тень деревьев, все еще наблюдал за воротами. В груди Джейсона вновь победно зазвучали литавры, как это бывало нередко в те дни, когда он служил в «Медузе». Его хитрость увенчалась успехом: он раскрыл стратегию своих противников. Дельта знал особенности мышления народов Востока, одной из которых являлось стремление все, что возможно, окутывать тайной. Одинокая фигура офицера хоть и не подтверждала этого, но и не отрицала.

— Взгляните, какая красота! — воскликнул охранник, вернувшись к изгороди и показывая бинокль. — Сто юаней.

— Ты сказал: пятьдесят!

— Я не обратил внимания на линзы. Они превосходного качества. Давайте деньги, и я перекину его за ворота.

— Пусть будет по-твоему, — произнес Борн, собираясь просунуть деньги в ячейку изгороди. — Но юани, дружочек мой, ты получишь лишь при одном условии: если кто спросит вдруг случайно тебя обо мне, ни слова о бинокле. Я не хочу попадать из-за тебя и этой штуковины в дурацкое положение!

— Спросит?.. Глупости какие: здесь, кроме меня, никого нет.

Дельта был прав относительно особенностей мышления народов Востока.

— Но если все же тебя спросят, то будь добр сказать все как есть. Я французский бизнесмен, который разыскивает министра текстильной промышленности. Встретиться с ним в условленное время мне не удалось потому, что машину мне пригнали со значительным опозданием. Я не хочу, чтобы обо мне думали как о человеке необязательном.

— Воля ваша: раз вам надо, так и скажу. А теперь, пожалуйста, деньги!

Джейсон протолкнул банкноты сквозь ограду. Охранник схватил их и перекинул бинокль через ворота. Борн, поймав его, умоляюще взглянул на китайца:

— Не представляешь, куда мог подеваться министр?

— Представляю. И даже могу сообщить вам это без дополнительной оплаты. Люди, занимающие столь высокое положение, как вы и он, наверняка пошли бы в ресторан «Тинг Ли Гуан». Это излюбленное место богатых иностранцев и влиятельнейших членов нашего небесного правительства.

— Где находится это заведение?

— В Летнем дворце. Вы проезжали мимо. Проедете пятнадцать — двадцать километров назад и увидите большие ворота Донганьмень. Войдите в них, и вас проводят в ресторан. Да, и вот что еще, господин: обязательно покажите там ваши документы, — уж очень необычным образом вы путешествуете.

— Благодарю! — прокричал Джейсон, подбегая к машине. — Vive la France![153]

— Чудесно! — произнес охранник, возвращаясь на свой пост и пересчитывая деньги.

Офицер подошел неслышно к будке у ворот и постучал в стекло. Ночной охранник, удивившись, вскочил со стула и открыл дверь.

— О господин, вы меня так напугали! Я видел, что вы остались здесь, и решил, что устроились на ночь в одном из этих прелестных домиков, специально предназначенных для отдыха! Простите, если что не так! Я мигом открою вам ворота!

— Кто этот человек? — произнес холодно офицер.

— Иностранец, господин. Французский бизнесмен, которому очень не повезло. Как я понял, он должен был встретиться здесь с министром текстильной промышленности еще несколько часов назад и затем пойти с ним на обед, но автомобиль ему подали с большой задержкой. Он очень расстроен. Был сам не свой.

— Что за министр текстильной промышленности?

— Министр Ванг Ху… По-моему, он так сказал.

— Выйдите пока, пожалуйста, из будки.

— Слушаюсь, господин! А как ворота, открывать?

— Чуть позже. — Военный снял трубку с аппарата, стоявшего на маленьком столике, и крутанул несколько раз диск. — Могу я узнать номер телефона министра текстильной промышленности Ванг Ху?.. Благодарю. — Офицер, нажав на рычаг и отпустив его, снова стал вертеть диск. — Пожалуйста, министра Ванг Ху.

— Это я, — ответили недовольно на другом конце. — Кто это?

— Служащий торгово-консультационной службы, господин. Мы проводим обычную проверку французского бизнесмена, который сослался на вас…

— О Боже, ну не идиот ли этот Ардиссон! Во что он на этот раз впутался?

— Вы знаете его, господин?

— Хотел бы не знать! Семь пятниц на неделе! Он думает, что от него исходит аромат сирени!

— Вы собирались пообедать с ним вечером, господин?

— Обедать? Я мог сказать ему все что угодно, лишь бы угомонить его. Он слышит только то, что хочет слышать. Я вполне допускаю, что он может воспользоваться моим именем, чтобы забронировать себе номер в гостинице, если у него еще нет его. Я говорил вам, что он сам не знает, чего хочет! Сделайте ему все, о чем он просит. Это ненормальный, но безвредный тип: Мы бы отправили его в Париж первым же рейсом, если бы дураки, которых он представляет, не выложили кругленькую сумму за третьесортный товар. Через него можно проворачивать здесь, в Бэйдцзине, более чем сомнительные сделки! А сейчас оставьте меня: у нас гости. — Министр бросил трубку.

Довольный, что все разрешилось как нельзя лучше, офицер вышел на свежий воздух, к ночному сторожу.

— Все точно так, как вы сказали, — произнес он.

— Иностранец очень волновался, господин. У него был такой растерянный вид!

— Мне сообщили, что это обычное для него состояние. — Военный помолчал немного, затем продолжил: — Теперь вы можете открыть ворота.

— Слушаюсь, господин! — Охранник вытащил из кармана связку ключей, потом, постояв в нерешительности, взглянул на офицера. — Я не вижу автомобиля, господин. До ближайшего места, откуда вы могли бы добраться до Бэйдцзина, — много километров. Летний дворец был бы первым пунктом…

— Я уже позвонил насчет машины. Через десять — пятнадцать минут она будет здесь.

— Боюсь, что к тому времени мне придется покинуть вас, господин. На дороге, вон, уже виден свет от фонарика. Это едет на велосипеде мой сменщик. Я отправляюсь отсюда через пять минут.

— Возможно, я обожду здесь, — сказал офицер, не обращая внимания на слова охранника. — С севера идут тучи. Если начнется дождь, то я смогу укрыться в будке, пока не подъедет машина.

— Но я не вижу облаков, господин.

— У вас уже не те глаза, что были раньше.

— И то верно. — Надрывные звонки велосипеда нарушили тишину. Новый охранник подошел к ограде. Его напарник пошел отпирать ворота. — Эти молодые извещают о своем появлении так громко, словно они — духи, сошедшие с небес!..

— Я бы хотел вам кое-что сказать, — прервал офицер рассуждения охранника. — Как и тот иностранец, я бы не хотел, чтобы меня впутывали во что-либо — и только из-за того, что я провел лишний час в этом удивительном уголке, а не предавался сну, в котором я столь нуждаюсь! Вам нравится ваша работа?

— Очень, господин!

— А возможность продавать такие вещи, как японский бинокль, оставленный у вас на хранение?

— Что, господин?

— У меня острый слух, вы же говорили во весь голос.

— Да, господин?

— Помните, обо мне никому ни слова! И тогда и я умолчу о вашем неблаговидном поступке, из-за которого вы, несомненно, оказались бы в поле с приставленным к вашей голове пистолетом. Вы недостойно ведете себя!

— Мне все понятно, господин: я никогда не видел вас! Клянусь вселившимися в меня духами!

— Мы, члены партии, не поддерживаем веры в сверхъестественные существа!

— Тогда клянусь всем тем, что будет вам угодно!

— Открывайте же ворота и проваливайте!

— Сперва я возьму велосипед, господин! — Охранник кинулся вдоль изгороди, вывел свое персональное средство передвижения и отпер ворота. Затем, вздохнув с облегчением, швырнул сменщику связку ключей и, взгромоздившись на велосипед, покатил по дороге, спеша подальше убраться с глаз офицера.

Второй охранник вошел неторопливо с велосипедом в ворота.

— Можете себе представить? — обратился он к офицеру. — Вместо деревенского дурня у нас на кухне будет работать теперь сын гоминьдановского военачальника.

Увидев белую зарубку на стволе дерева, Борн поставил свой седан между двух сосен, выключил фары и, выйдя, быстро забросал машину ветками, чтобы ее не было видно в темноте с дороги. Повинуясь внутреннему импульсу, он работал скоро и энергично — так, как делал это всегда.

И не зря: через несколько секунд после того, как автомобиль был укрыт, на дороге, ведущей в Бэйдцзин, вспыхнул, встревожив его, свет фар. Опустившись на четвереньки в густом подлеске, он разглядел приближавшуюся машину с велосипедом на крыше. Проехав чуть вперед, она остановилась у поворота, о чем можно было судить по внезапно стихнувшему шуму мотора. Опасаясь, что опытный оперативник мог все же заметить его седан и, оставив свою легковушку в укромном месте, направиться сюда пешком, Джейсон пересек стремительно дорогу и, перебегая за плотной стеной из кустарника от сосны к сосне, добрался до поворота. Стоя на коленях в густых зарослях, он изучал каждый фут земли обочины и напряженно прислушивался к каждому постороннему звуку на пустынной в сей час шоссейной дороге.

Ничего… Затем тишину вдруг нарушило что-то. И то, что увидел он вслед за тем, не имело смысла…

А может, напротив, имело?.. Человек на велосипеде с фонариком над передним колесом так жал на педали, мчась по дороге, словно от того, какую скорость он разовьет, зависела его жизнь. Когда он приблизился, Борн увидел, что это охранник… Охранник на велосипеде… Но такой же велосипед был и на крыше машины, что остановилась на повороте. Неужто он предназначался для охранника? Конечно, нет: ведь машина могла бы проследовать и до ворот… Выходит, был еще один велосипед? И еще один охранник… подъехавший на велосипеде?.. Скорее всего, так оно и есть. Отсюда сам собой напрашивался вывод, что охранника у ворот должны были заменить одним из участников заговора.

Дождавшись, когда свет велосипеда превратился в пятнышко в погруженной во мрак дали, Джейсон перебежал через дорогу к своей машине у дерева с зарубкой, откопал рюкзак и начал вытаскивать из него свое снаряжение. Потом, сняв пиджак и белую рубашку, облачился в черный свитер, подвесил охотничий нож в ножнах к ремню темных брюк и заткнул за пояс, но уже с другой стороны, автоматический пистолет с единственным оставшимся в нем патроном. Держа в руках две катушки, соединенные тремя футами тонкого провода, он подумал, что это грозное приспособление намного лучше сделанного им в Гонконге. А почему бы и нет? Теперь он стал еще ближе к цели, если только опыт далекой «Медузы» имел какую-то ценность. Намотав провод поровну на обе катушки, он опустил их аккуратно в задний правый карман брюк, прикрепил к нижнему краю переднего кармана миниатюрный фонарик, а свернутую вдвое длинную нить оригинального китайского фейерверка, скрепленную эластичной лентой, уложил вместе с тремя пачками спичек и маленькой парафиновой свечой в левый передний карман. Наиболее сложно было пристроить средних размеров кусачки. Засунув их в левый задний карман рукоятками вверх, он освободил пружину, чтобы ручки инструмента надежно удерживались на месте натянутой ими тканью кармана. Наконец дошла очередь до одежды, свернутой туго до размеров скалки. Установив сверток вертикально посередине спины, вдоль позвоночника, он закрепил его обернутой вокруг талии эластичной лентой. Одежда, возможно, и не понадобится, но сейчас, когда до цели оставалось совсем немного, он должен был предусмотреть любую случайность!

— Я найду его, Мари! Клянусь тебе в этом! И тогда мы снова окажемся вместе! Мы оба — и Дэвид и Джейсон — так любим тебя! Если бы ты знала, как тоскую я по тебе!

Хватит хныкать! Не думай ни о чем, кроме стоящей перед тобой задачи! Никаких эмоций, одни лишь мишени, стрельба по ним и люди, стоящие на твоем пути, которых надо убрать! Я ничем не могу помочь тебе, Уэбб! Для меня не секрет, что ты слишком мягок. Так слушайся же во всем Дельту… Слушайся Джейсона Борна!

Убийца поневоле закопал мешок с белой рубашкой и твидовым пиджаком. Стоя между сосен, он чувствовал, что у него дух захватывает при одной лишь мысли о том, что ему предстоит. Одна половина его натуры испытывала страх и смятение, другая была холодна и преисполнена ярости.

Пробираясь, как и прежде, от дерева к дереву, Джейсон направился на север, к машине с велосипедом на крыше. Она стояла у обочины. К ветровому стеклу был прикреплен какой-то листок. Подойдя вплотную к автомобилю, он, улыбаясь про себя, прочел китайские иероглифы:

«Это — неисправная правительственная машина. Ни до чего не дотрагиваться: нарушение данного требования будет рассматриваться как серьезное государственное преступление. В случае похищения автомобиля против лиц, совершивших это, немедленно будут приняты надлежащие меры».

В нижнем левом углу было напечатано мелким шрифтом: «Народная типография № 72. Шанхай».

Борн представил, сколько сотен тысяч таких объявлений отпечатано в типографии № 72. Возможно, их раздавали официально, по два на каждый автомобиль.

Снова вернувшись под сень деревьев, Джейсон продолжил свой путь вдоль дороги, пока не увидел залитые светом прожекторов ворота. Слева, согласно его наблюдению, зеленая изгородь исчезала в лесу, укутанном тьмою, справа тянулась от будки еще футов на двести, ограждая широкую площадку для туристских автобусов и такси, затем под прямым углом уходила к югу. Как он и ожидал, этот один из многих в Китае птичьих заповедников был надежно огражден от посягательств браконьеров. «Птиц чтят в Китае веками… Любоваться этими созданиями считалось признаком утонченного вкуса», — говорил д’Анжу, он же Эхо. Но Эха не было больше с ним. И кто знает, какие муки выпали на долю француза… Хватит думать об этом: время не ждет!

Послышались чьи-то голоса, Борн, прокравшись поближе к воротам, укрылся в кустах. Из-за будки показались офицер китайской армии и новый страж, значительно моложе предыдущего. Охранник вел велосипед, а офицер держал возле уха небольшое радиопереговорное устройство.

— Они начнут подъезжать сразу же после девяти, — произнес военный, опуская рацию и убирая антенну. — Семь машин, с интервалом в три минуты.

— А грузовик?

— Он прибудет последним.

Охранник взглянул на часы:

— Пожалуй, вам следует вернуться к машине — на случай, если позвонят вдруг по телефону, чтобы проверить, на месте ли вы. Я знаю эти порядки.

— Вы правы, — согласился офицер, закрепил рацию на поясе и взялся за велосипед. — Меня просто выводят из себя эти бюрократки, тявкающие на тебя, словно собачонки!

— И тем не менее вам придется пройти через это, — рассмеялся охранник. — Подыщите себе одинокую, неказистую деваху и крутите с ней любовь. Право же, это может вам пригодиться! Представьте себе, что в ее руки попадает чье-то сообщение, характеризующее вас с наихудшей стороны и грозящее вам потерей этого уютного местечка.

— Уж не хотите ли вы сказать, что тот слабоумный мужлан, которого вы сменили?..

— Нет-нет, — перебил офицера охранник. — Им нужны помоложе и посимпатичней, вроде меня. Конечно, отбирают они нас по фотографиям. Мой же сменщик — исключение из правила, что имеет свое объяснение: он платит этим особам юани из денег, вырученных им от продажи забытых вещей. Порой я думаю, а остается ли ему хоть что-нибудь?

— Я с трудом понимаю вас, штатских.

— Позвольте внести коррективы, полковник: в истинном Китае я — капитан гоминьдановской армии.

Джейсон был ошарашен заявлением молодого человека. То, что он услышал, было невероятно… «В истинном Китае я — капитан гоминьдановской армии»!.. Истинный Китай?.. Тайвань?.. Боже мой, неужто уже началась она — война двух китайских государств? И о чем говорят эти люди? Свершись такое безумие, и в кровавой бойне погибла бы невообразимая масса народу, а Дальний Восток перестал бы существовать как таковой! О Господи, преследуя убийцу, он наткнулся случайно на нечто, что никак не укладывалось в голове!

Все это казалось невероятным, чреватым страшными потрясениями. Он должен действовать быстро и, не размышляя пока ни о чем, сосредоточить все свое внимание на новых, возникающих внезапно перед ним задачах.

Джейсон взглянул на светящийся циферблат. Было 8.54. Для осуществления задуманного оставалось совсем мало времени. Подождав, пока офицер на велосипеде отъедет, он двинулся осторожно к ограде. Подойдя к ней, вытащил из кармана фонарик и дважды осветил ее, желая увидеть, что же она из себя представляет. Изгородь была довольно высокой — не менее двенадцати футов, причем верхняя часть ее загибалась под углом наружу, как у внутренней тюремной ограды, и была обвита колючей проволокой, укрепленной на параллельно натянутых стальных тросах. Джейсон опустил руку в задний карман за кусачками, соединил их рукоятки и вытащил. Опробовав их в темноте левой рукой, он поднес инструмент к ближайшему переплетению проволоки над самой землей.

Если бы Дэвид Уэбб не был не вполне нормальным, а Джейсон Борн — безрассудно храбрым, эту работу никогда бы не удалось завершить. Ограда отличалась от обычных решеток. Металл здесь оказался намного прочнее, чем в тех ограждениях, за которыми держат закоренелых преступников. И для того, чтобы проделать в ней лаз, требовалось приложить немало усилий. Джейсону приходилось манипулировать кусачками и так и эдак, прежде чем ему удавалось захватить и перерезать металл.

Борн снова посмотрел на ярко светившийся часовой циферблат: было уже 9.06. Упираясь ногами в землю и нажимая плечом на вырезанный им в сетчатой решетке прямоугольник высотой в два фута, он с превеликим трудом отогнул его по ту сторону ограды, прополз сквозь образовавшееся отверстие и, обливаясь потом и тяжело дыша, прижался к земле. Времени совсем не осталось; часы показывали 9.08.

Джейсон поднялся и, нетвердо держась на ногах, помотал головой, чтобы прийти в себя. Затем, касаясь рукой ограды, двинулся вправо, пока не добрался до угла, у которого располагалась стоянка. Залитые светом прожекторов ворота находились слева, в двухстах футах от него.

И вот появился первый автомобиль — лимузин, произведенный в Советском Союзе в конце шестидесятых. Описав полукруг, он въехал на стоянку, где встал прямо напротив будки. Из машины вышли шесть человек и зашагали нога в ногу туда, где, очевидно, проходила главная тропа птичьего заповедника. Вскоре их полностью скрыла тьма, и лишь огоньки фонариков, освещавших им путь, указывали их местонахождение. Джейсон внимательно наблюдал за ними: ему предстояло чуть позже тоже выйти на эту тропу.

Три минуты спустя, точно по расписанию, в ворота вкатила вторая машина и остановилась рядом с «ЗИЛом». Пока водитель разговаривал с сидевшим рядом с ним пассажиром, трое мужчин, сидевшие сзади, поднялись и вышли. А секундой позже к ним присоединились и те двое. Едва сдерживая охватившее его волнение, Борн пристально вглядывался в одного из них — высокого, стройного человека, обогнувшего кошачьей поступью сзади автомобиль, чтобы подойти к шоферу. Это был убийца! Вслед за учиненным им беспорядком в аэропорту Кай-Так — тщательно продуманная ловушка в Бэйдцзине, необходимость которой для самозванца диктовалась провалом его плана в Гонконге. Кто бы за ним ни охотился, его следовало как можно быстрее схватить и обезвредить, дабы место пребывания лже-Борна не стало известно его создателю. А ведь кто мог лучше всех знать тактику наемного убийцы, чем его учитель? Кто жаждал отмщения сильнее, чем француз? И кто, кроме него, сумел бы вернуть из небытия настоящего Джейсона Борна? Д’Анжу был в состоянии сорвать осуществление любого замысла, предусматривавшего участие самозванца, и клиент бывшего коммандос отлично это понимал.

Инстинкт, питаемый въедливыми до боли воспоминаниями о «Медузе», точно предсказал все Джейсону Борну. После того, как устроители западни в мавзолее Мао потерпели сокрушительный крах, а святилище подверглось осквернению, которое, узнай об этом общественность, потрясло бы республику, элитный клан заговорщиков вынужден срочно, с соблюдением строжайшей тайны, перестроить свои ряды незаметно для остальных сановных особ. Критическое положение, в котором оказалась вся эта публика, предписывало ей незамедлительно выработать план дальнейших действий.

Важнейшей предпосылкой успеха участников антигосударственного заговора являлась секретность. Где бы ни проходили их встречи, они проявляли крайнюю осторожность, чтобы не выдать себя… «В истинном Китае я — капитан гоминьдановской армии»… Боже, неужели такое возможно?

Секретность… Но зачем? Ради потерянного царства?.. Что бы там ни было, лучшего места для тайных сборищ, чем девственная территория идиллического государственного птичьего заповедника со стоянкой для правительственных машин, бдительно охраняемой гоминьдановскими стражами из Тайваня, право же, не найти. Рожденная отчаянием стратегия привела Борна к невероятному по значимости открытию… «Но у тебя нет времени! Не суй нос не свое дело! Тебе нужен только он!»

Восемнадцатью минутами позже все шесть машин стояли на месте. Прибывшие позже заговорщики, покинув стоянку, присоединились к своим сообщникам где-то в укрытом мглою лесу заповедника. Наконец, спустя двадцать одну минуту после прибытия лимузина, советского производства, в ворота с грохотом въехал грузовик и, развернувшись, занял самое крайнее место на парковочной площадке, не далее тридцати футов от Джейсона. Не веря своим глазам, он наблюдал, как из кузова с брезентовым верхом выталкивали мужчин и женщин с кляпами из обрывков одежды во рту. Несчастные, упав на бетонированное покрытие стоянки, катились по нему, стеная от боли или мыча в безуспешной попытке громогласно выразить свое возмущение. Потом, когда дверца в очередной раз распахнулась, Борн увидел, как один из пленников, изгибая стройное мускулистое тело, налетел энергично на двух охранников, пытавшихся увернуться от его наскоков. Но борьба была неравной, и героя сбросили в конце концов вниз, на покрытую гравием площадку. Это был европеец… У Борна сжалось сердце. Он узнал д’Анжу! Даже при отсвете далеких прожекторов от Джейсона не укрылось, что лицо Эха было разбито, а глаза опухли, француз заставил себя огромным усилием встать, и, хотя его левая нога то и дело подгибалась, он не дал своим мучителям повода для насмешек, продолжая демонстративно стоять.

Да шевелись же ты, черт возьми! Сделай хоть что-нибудь!.. Но что?.. В «Медузе» у нас были условные знаки… Какие же?.. О Боже, что это были за знаки? И как подавали мы их?.. Ах да, в ход пускались камни, палки… И гравий!.. Брось что-нибудь, чтобы привлечь внимание д’Анжу, и прочь отсюда! Как можно дальше. А затем действуй четко и стремительно, доведи дело до конца!

Джейсон опустился на колени в тени в углу изгороди, набрал горсть гравия и бросил через головы узников, с трудом поднимавшихся на ноги. Последовало дробное постукивание по крышам машин, сопровождаемое придушенными вскриками пленников. Борн снова швырнул камешки — на этот раз покрупнее. Охранник, стоявший рядом с д’Анжу, взглянул на скатывавшийся с автомобилей гравий, но тут его внимание было отвлечено женщиной, кинувшейся к воротам. Он бросился за ней, схватил ее за волосы и швырнул к остальным. Джейсон набрал еще пригоршню камней.

И замер. Д’Анжу, упав на правое колено, уперся связанными руками в гравий и, взглянув на охранника, не сводившего глаз с женщины, медленно повернулся к Борну. «Медуза» всегда была рядом с Эхом, и он сразу же понял все. Джейсон быстро взмахнул ладонью свободной руки — один раз, второй. Отраженного от нее тусклого света было достаточно, чтобы привлечь зоркий взгляд француза. Борн приподнял голову, и Эхо увидел его! Их глаза встретились. Д’Анжу кивнул и, отвернувшись, неловко, испытывая страшную боль, поднялся на ноги, как только страж вернулся на прежнее место.

Джейсон пересчитал узников. Их оказалось семеро: две женщины и пять мужчин, включая Эхо. Собрав пленников вместе, два охранника вытащили из-за пояса тяжелые дубинки и, размахивая ими, погнали своих поднадзорных к дорожке, уходившей от стоянки в сторону леса. Неожиданно д’Анжу упал. Свалившись на левую ногу, он перевернулся на живот. Борн внимательно наблюдал. В падении было что-то странное. Но скоро все разъяснилось. Расставив широко пальцы связанных впереди рук, прикрытых его телом, француз собрал две горсти гравия и, когда приблизился стражник, снова бросил взгляд в сторону Джейсона. Это был знак: Эхо будет время от времени ронять по крошечному камешку, пока не иссякнет весь запас, чтобы его соратник из «Медузы» мог проследить их путь.

Узников повели направо, туда, где гравия не было. Молодой охранник, «капитан гоминьдановской армии», запер ворота. Перебежав из тени у ограды в тень грузовика, Джейсон вытащил охотничий нож и, пригнувшись к капоту, посмотрел на будку. Прямо у двери стоял охранник. Он разговаривал по портативной рации с кем-то находившимся в месте, отведенном для встречи. Рацию следовало бы забрать. А человека нейтрализовать.

«Свяжи его! Возьми что-нибудь из его одежды, чтобы заткнуть ему рот!»

«Убей его! Нельзя рисковать, оставляя его в живых! Послушай меня!»

Борн присел и вонзил охотничий нож в левую переднюю шину грузовика. Когда из нее вышел воздух, он проделал то же самое с задним колесом. Потом, обогнув грузовик сзади, юркнул в узкий проход между ним и соседним автомобилем. Продвигаясь осторожно вперед и то и дело оглядываясь по сторонам, он проткнул остальные две шины грузовика и левые шины легковушки. Та же участь постигла и другие автомобили, за исключением советского «ЗИЛа», находившегося ярдах в десяти от будки.

Теперь подошло время и для охранника.

«Свяжи его!..»

«Убей его! Ты должен пройти через это, ибо каждый шаг приближает тебя к твоей жене!»

Джейсон открыл как можно тише дверцу советского автомобиля, забрался внутрь и освободил ручной тормоз. Закрыв затем дверцу — так же тихо, как и открыл, он прикинул расстояние от машины до изгороди, составившее футов восемь, и, схватившись за оконную раму, с перекошенным от напряжения лицом навалился всем своим весом на машину. Та слегка подалась вперед. Чтобы довершить дело, Борн уперся спиною в стоявший за «ЗИЛом» автомобиль и подтолкнул лимузин. На этот раз машина врезалась в ограду. Джейсон пригнулся и залез в правый задний карман.

Услышав грохот, испуганный охранник выбежал из будки и, оглядев ее и стоянку, уставился на неподвижный «ЗИЛ». Потом покачал головой, как бы примирясь с необъяснимой строптивостью автомобиля, и направился назад к двери.

Выскочив из темноты с катушками в обеих руках, Борн перебросил проволоку через голову охранника. Операция заняла менее трех секунд. Не прозвучало ни единого звука, если не считать противного шипящего свиста, с которым из легких вырвался воздух. Гаррота[154] сделала свое дело: «капитан гоминьдановской армии» был мертв.

Джейсон снял рацию с пояса заговорщика и осмотрел одежду: всегда ведь можно найти что-нибудь ценное. И он нашел кое-что. Во-первых, пистолет, к тому же, что неудивительно, автоматический. Того же калибра, что и тот, который он отобрал в мавзолее Мао у другого заговорщика. Особое оружие для особых людей, пистолеты как знаки отличия. Вместо одного патрона у Джейсона теперь был полный комплект из девяти. И к ним прилагался глушитель, который не дал потревожить покой святого усопшего в святой усыпальнице. Во-вторых, он располагал бумажником с деньгами и удостоверением личности сотрудника Народных сил безопасности: заговорщики имели своих людей на самых высоких постах.

Борн, затолкав труп под лимузин, проколол шины с левой стороны и, обогнув машину, то же проделал охотничьим ножом и с шинами справа. Огромный автомобиль резко осел. «Капитану гоминьдановской армии» было обеспечено безопасное, укромное местечко для отдыха.

Джейсон побежал к будке, соображая на ходу, погасить прожектора или нет, и решил вопрос в их пользу: если он останется в живых, ему понадобятся световые ориентиры. Вот именно, если… Если? Никаких «если»! Он должен остаться в живых. Ради Мари!

Войдя в помещение, он опустился на колени, чтобы его не было видно в окно, вынул патроны из автоматического пистолета охранника и вставил их в свой. Затем оглядел все вокруг в поисках документов или инструкций. На стене висели и график дежурств, и связка ключей на гвозде. Ключи он забрал.

Зазвонил телефон! Оглушительная трель сотрясала стены небольшой, будки.

«…На случай, если позвонят вдруг по телефону, чтобы проверить, на месте ли вы. Я знаю эти порядки», — говорил «капитан гоминьдановской армии».

Борн поднялся, снял аппарат со стола и снова присел, прикрыв пальцами микрофон.

— Заповедник Дзин-Шань! — произнес он хрипло. — Вас слушают.

— Привет, боевитый мой мотылек! — прозвучал женский голос. Как сразу же понял Джейсон, ее манера говорить на мандаринском наречии изобличала в ней человека не шибко грамотного. — Как поживают сегодня ночью эти твои пташки?

— Они — прекрасно, в отличие от меня.

— Что с твоим голосом? Это ведь Во говорит, не так ли?

— Да, так. Я, похоже, отравился. Рвет постоянно, бегаю в туалет каждые две минуты. Внутри уже ничего не осталось.

— К утру-то поправишься? Я не хотела бы заразиться от тебя.

«Подыщите себе одинокую, неказистую деваху…»

— А мне бы не хотелось пропустить наш с тобой денечек.

— Ты будешь еще слишком слаб. Я позвоню тебе завтра вечером.

— Мое сердце усыхает, как увядающий цветок.

— Прощай, коровий навоз! — Женщина повесила трубку.

Разговаривая по телефону, Джейсон заметил свернутую кольцами тяжелую цепь в углу будки. Здесь, как и всюду в Китае, много ненадежных механизмов, и цепь должна была заменить запор на воротах, если он вдруг откажет. Поверх цепи лежал обычный стальной висячий замок. Подумав, что один из ключей на связке должен подходить к нему, Борн, перепробовав несколько, нашел наконец тот, который искал. Затем взял цепь и пошел было с ней наружу, но в дверях остановился, повернул назад и вырвал из стены провод телефона — еще один образчик низкого качества продукции местного производства.

Выйдя из будки, он развернул цепь и обмотал ею две центральные стойки ворот. Потом соединил четыре звена вместе, вставил в них закругленный металлический стержень и навесил замок. Все было сделано как надо, и, вопреки общепринятому мнению, пуля, попав в металл, не распахнет ворота, но зато, возможно, угодит рикошетом в самого стрелявшего или в находящихся рядом с ним.

Борн повернулся и пошел по тропе, стараясь оставаться в тени.

Вокруг было темно. Яркие лучи прожекторов у ворот заслонялись стоявшими тесно деревьями птичьего заповедника, и лишь наверху, над густыми кронами, видны еще были слабые отблески. Светя себе под ноги карманным фонариком, который он держал в левой руке, Джейсон находил через каждые шесть-семь футов по крошечному камешку. Обнаружив первые два-три камешка, он понял, что и как надо искать: примерно на равном расстоянии друг от друга должны были располагаться крошечные цветные пятнышки. Д’Анжу, вероятно, сдавливал каждый камешек между большим и указательным пальцами и тер его сколько можно, чтобы очистить от грязи и засалить пальцами: так они будут заметнее. Эхо, который был столь жестоко избит, не утратил способности здраво мыслить.

Неожиданно Борн увидел сразу два камешка, лежавшие лишь в нескольких дюймах один от другого. Он вгляделся в них внимательней в слабом свете прикрытого рукой фонарика. Они были брошены так не случайно, это был знак. От основной тропы, уходившей вперед, в этом месте ответвлялась другая, шедшая вправо. По-видимому, по ней-то и повели узников, о чем и свидетельствовали эти два камешка.

Чуть позже расстояние между камешками изменилось: они встречались все реже и реже. Но когда Борн решил, что искать уже нечего, он увидел еще один, а потом — сразу два, указывавшие на то, что их группа вновь свернула на боковую тропу. Д’Анжу, видя, что гравий кончается, избрал новую тактику, тут же разгаданную Джейсоном. Пока узников гнали по одной тропе, знаки больше на ней не встречались, но как только они сворачивали в сторону, изменение направления сразу же обозначалось парой камешков.

Борн не раз пробирался по краю болота, пересек не одну поляну. И всюду его сопровождали тяжкие вздохи порывистого ветра и встревоженные крики птиц, взмывавших в испуге в освещенное луной небо. Ступив еще на одну столь же узкую, как и предыдущие, тропинку, Джейсон увидел разверзшуюся под ним лощину.

Тотчас же погасив фонарик, он замер. Впереди, примерно в ста футах от него, мерцал огонек сигареты, то поднимавшийся чуть вверх, то медленно опускавшийся вниз: кто-то беспечно курил. Но человек не мог находиться здесь без особой на то причины. Джейсон вгляделся в расстилавшуюся за незнакомцем мглу. Сквозь густые заросли по склону впадины пробивался слабый, едва различимый неровный свет. Уж не факелы ли то были? Ну да, конечно, так оно и есть! Борн направился в их сторону. Там, на самом дне узкой долины, значительно ниже охранника с сигаретой, толпился народ.

Путь Борна пролегал через буйную поросль справа от тропы. Вьющиеся растения своими стеблями, намертво сплетенными годами дувшими беспорядочными ветрами, опутали, словно рыболовной сетью, и без того непролазный кустарник. Убрать эти путы или порвать их без шума, который сразу же стал бы заметен на общем фоне заповедника, было нельзя. Треск или хруст могли бы еще напомнить издаваемый застежкой «молния» легкий скрежет, но никак не свист налетевшего ветра или испуганный вскрик потревоженных обитателей заповедного уголка природы. Любой посторонний звук неизбежно обратил бы на себя внимание собравшихся тут людей или кого-то из стражей, поскольку мог быть произведен лишь человеком, а если точнее, то незваным гостем. Джейсон, не собираясь сдаваться, достал нож, сожалея только о том, что лезвие слишком коротко для данного случая. По тропе он добрался бы до охранника не более чем за тридцать секунд, теперь же ему потребуется минут двадцать.

О Боже!.. Джейсон, задержав дыхание, с трудом подвил крик, готовый исторгнуться из его груди, К нему подползла незаметно гадкая, ярда в полтора длиной тварь и, шипя, обвилась кольцом вокруг левой ноги. Он в ужасе оторвал змею от ноги и резким взмахом ножа перерубил пополам извивавшееся в воздухе мерзкое тело. Расчлененные куски ее плоти бились неистово еще какое-то время у его ног, но затем конвульсии прекратились. Он закрыл глаза и стоял так, пока его не перестала бить дрожь. Потом, снова пригнувшись к земле, направился крадучись к охраннику, который, чиркая одну за другой никак не загоравшиеся спички, пытался зажечь еще одну сигарету. Страж явно был в бешенстве от пачки спичек, которой снабдило его правительство по субсидированной цене.

— Та мады![155] — зло выругался он, держа сигарету во рту.

Борн, раздвигая стебли плотной травы, осторожно продвигался вперед, пока до охранника не осталось шесть футов. Вложив охотничий нож в ножны, он извлек из правого заднего кармана свою «гарроту». В случае, если вдруг удар лезвием окажется недостаточно точен, жертва могла Закричать, при таком же способе тишину нарушил бы лишь чуть слышный выдох.

«Но он ведь человек! Чей-то сын, брат, отец!»

«Нет, он — враг! Он тот, кого мы должны уничтожить. И это все, что нам следует знать. Помни, Мари — твоя жена, и у них нет никакого права отнимать ее у тебя».

В тот миг, когда охранник сделал первую затяжку, Джейсон Борн выскочил стремительно из травы. Удавка, перерезав трахею, стянулась на шее несчастного стража, и из раскрытого рта вырвался последний виток табачного дыма. Обтерев окровавленную проволоку о траву, Джейсон снова намотал ее на катушки и сунул в карман. Затем оттащил труп подальше и начал обыскивать карманы. Сперва обнаружил в одном из них что-то похожее на толстую пачку туалетной бумаги, что было бы неудивительно, поскольку время от времени она появляется все же в продаже в Китае. Бумага действительно была мягкой, но, как оказалось, не туалетной. Борн держал в руках деньги — тысячи юаней, что эквивалентно получаемой большинством китайцев зарплате за несколько лет. У охранника, дежурившего возле ворот, — у этого злосчастного «капитана гоминьдановской армии», — тоже были деньги, несколько большие, как предполагал Джейсон, чем у обычных людей, но чтобы такое количество! Следующей находкой стал бумажник. Там лежали фотографии детей, которые Борн тотчас же вернул на место, водительское удостоверение, свидетельство о прописке, документ, согласно которому этот страж являлся сотрудником… Народных сил безопасности! Сравнив этот документ с таким же из бумажника первого охранника и убедившись в их идентичности, Джейсон сунул обе бумаги себе в карман. Последний предмет, привлекший к себе внимание Борна, вызывал недоумение и вместе с тем определенный интерес. Это был пропуск в магазин «Дружба», где обслуживались иностранцы и куда вход китайцам, за исключением высших должностных лиц, был закрыт. Кем бы ни были эти люди, собравшиеся сегодня здесь, в этом пустынном месте, подумал Борн, они образовывали странное, курьезное на первый взгляд сообщество. Простые охранники носили в карманах огромные суммы денег, годами пользовались различными привилегиями, никак не соответствовавшими занимаемым ими должностям, и имели при себе удостоверения сотрудников государственной тайной полиции. Если они и в самом деле были заговорщиками, — а все, что он наблюдал и слышал повсюду, и в Шеньжене, и на площади Тяньаньминь, и в самом заповеднике, вроде бы подтверждало это, — то, значит, в антигосударственную деятельность вовлечена и значительная часть сановных особ, занимающих высшие посты в служебной иерархии Пекина.

У тебя совсем нет времени! И к тому же это не твое дело!

Пистолет, висевший в кобуре на поясе этого человека, был, как и ожидал он, точно таким же, как и находившийся сейчас при нем, и брошенный им в лесу у ворот заповедника Дзин-Шань. Оружие новейшей модели! Оружие — как знак отличия!.. Ведь оружие свидетельствует о социальном статусе человека в не меньшей степени, чем часы: наметанный глаз сразу же отличит некачественную поделку от изделия высшего класса. Обычно стрелковое оружие, закупаемое для армии по всему миру, разительно отличается от последних моделей, предназначаемых исключительно элитным кругам…

У тебя совсем нет времени! И к тому же это не твое дело! Ты должен действовать!

Джейсон извлек из пистолета пули и, положив их в карман, швырнул оружие в заросли. Затем выбрался на тропу и начал медленно, следя за тем, чтобы не издавать лишнего шума, спускаться вниз, навстречу огням.

Это была не просто узкая долина, а глубокий разлом, образовавшийся в доисторический ледниковый период и с тех пор так и не затянувшийся. Птицы кружили над лощиной, испытывая одновременно и страх и любопытство, сердито ухали вразнобой совы.

Подойдя к краю уступа, Борн остановился и бросил взгляд сквозь листву на собравшихся внизу людей, освещаемых пляшущим светом факелов, горевших вокруг лужайки. Дэвид Уэбб едва дышал от усталости, его мутило, но холодно-рассудочный внутренний голос был неумолим: «Не обращай внимания на свое состояние. Следи за тем, что происходит. Выясни, с кем и с чем мы имеем дело».

К ветви дерева был привязан за кисти рук мужчина. Ноги его находились лишь в нескольких дюймах от земли. Несчастный, вне себя от ужаса, извивался и дергался. Из его заткнутого кляпом рта исторгались глухие мычащие звуки, глаза выражали смертельный страх и мольбу.

Перед корчившимся телом стоял худощавый, среднего возраста человек во френче в стиле Мао. Вытянутой правой рукой он касался украшенного драгоценными камнями эфеса меча, упиравшегося концом длинного тонкого клинка в землю. Дэвид Уэбб узнал это церемониальное оружие военачальника четырнадцатого века из безжалостного клана военщины, который разрушал деревни, города и даже целые местности при малейшем подозрении в неисполнении феодалами воли императоров из династии Юань, сеявшей и в Китае и в Монголии только огонь, смерть и слезы детей. Впрочем, подобные мечи использовались не только в чисто символических целях, как это бывало во время торжеств в императорском дворце, но и при совершении кровавых ритуалов.

На Дэвида при виде сцены внизу накатила волна отвращения и дурного предчувствия.

— Слушайте меня! — воззвал человек с мечом к собравшимся.

У него был резкий, пронзительный голос, но говорил он неторопливо, поучительно. Борн не знал выступавшего, но его лицо, раз увидев, уже никогда не забудешь. Коротко остриженные седые волосы, сухая, бледная кожа и пристальный взгляд. Впрочем, Джейсон не мог хорошо разглядеть глаза, но отраженный в них свет факелов производил довольно сильный эффект. Чуть поодаль от этого человека молча и внешне бузучастно ко всему происходящему стоял самозванец. Похожий, как брат-близнец, на Дэвида… Нет-нет, на Джейсона Борна!..

Оратор между тем визгливо вещал:

— Ночи великого очищения начались! И они, ночь за ночью, продлятся до тех пор, пока изменники, все до единого, не будут низвергнуты в ад! Каждый из этих отданных вам на суд ядовитых насекомых повинен в совершении преступлений против нашего святого дела. Сии грешники, чьи злые деяния известны нам всем, способны и на куда более тяжкие преступления, которые, в свою очередь, могут привести к великому преступлению. Чтобы этого не случилось, преступники должны пройти обряд великого очищения. — Владелец меча повернулся к допрашиваемому: — Говори правду и только правду! Знаешь ли ты этого человека с Запада?

Пленник затряс отрицательно головой, издавая стоны и дергаясь всем телом.

— Лжец! — заорал кто-то из толпы. — Они вместе были сегодня днем на площади Тяньаньминь!

И снова узник в ужасе затряс судорожно головой.

— Он высказывался против истинного Китая! — закричал другой. — Я слышал его в парке Хуа-Гонг, где он выступал перед молодежью!

— И в кафе на Хидан-Бей!

Несчастный, глядя дико на толпу, забился в конвульсиях. Борн начинал догадываться, что здесь происходит. Подвергнутый пытке человек, слыша ложь, не понимал, что за ней скрывалось, но Джейсон-то знал все. «Звездная палата»[156] инквизиции вершила правосудие. Со ссылкой на необходимость предотвращения великого преступления лишали жизни нарушителей спокойствия — усомнившихся в навязываемых им догматах граждан и просто лиц, заподозренных в инакомыслии… «Ночи великого очищения начались!.. Ночь за ночью!..»

В маленьком темном царстве, заключенном внутри обширной территории, где веками властвовали кровавые военачальники, правили бал мракобесие и террор.

— Итак, вы утверждаете, что он встречался с этим человеком? — вопрошал оратор с тощим лицом. — Что он говорил крамольные вещи?

Единодушный хор огласил долину неистовыми воплями:

— Он был вместе с этим человеком на площади Тяньаньминь!..

— Он разговаривал с человеком с Запада!..

— Он предал всех нас!..

— Он осквернил ненавистную ему могилу Мао!..

— Он хотел бы видеть нас мертвыми, а наше дело — потерпевшим крах!..

— Он выступает против наших вождей и вознамерился их убить!..

— Кто бы и что бы ни говорил нелестное в адрес наших руководителей, — произнес оратор спокойно, но громко, — все это в действительности гнусная ложь, за которую следует платить самым дорогим, что есть у человека, а именно — жизнью. Смерть — единственно возможная кара за подобное преступление.

Обвиняемый еще сильнее стал извиваться, заглушая сдавленными хрипами стенания остальных пленников, стоявших на коленях в ожидании неминуемой казни. Только один из этих людей, чью судьбу уже предрешили, пытался сопротивляться. Выказывая пренебрежение к палачам, он то и дело старался подняться, за что всякий раз получал удары охранника. Это был Филипп д’Анжу. Эхо посылал, таким образом, еще одно сообщение Дельте, но Джейсон Борн не мог никак понять, что же оно означало.

— Этот нечистоплотный в моральном плане, неблагодарный лицемер, этот наставник молодежи, которого мы приняли в наши ряды как брата, поверив его якобы смелым высказываниям о мучителях нашей отчизны, оказался обычным предателем. Его слова служили лишь прикрытием его низменных чувств. Поддавшись легкомысленному порыву своей грязной душонки, он ринулся в объятия истязателей родного Китая! Только в смерти он может обрести очищение!

Оратор выдернул меч из земли и вознес его над головой.

«Итак, дабы от семени его не осталось потомства, мы разрушаем колодец, питающий влагой своей нечестивые отпрыски, коим дало это черное семя начало, и обращаемся к духам с мольбою уничтожить все порожденное грешным семенем этим на этой земле», — вспомнил Дэвид Уэбб древнее заклинание и хотел закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, но сидевший в нем другой человек не позволил ему так поступить.

Меч опустился. Лезвие, войдя в пах и гениталии вопившего и дергавшегося от боли осужденного, согнулось.

«И чтобы мысли его не могли распространиться по этой земле, совращая невинных и слабых, мы молим духов также о том, чтобы они истребили их, где бы ни свили себе гнезда эти порождения порочного разума, подобно тому, как мы здесь разрушаем колодец, из коего произросла злокозненная сия блажь».

Меч, придя затем в горизонтальное положение, вонзился в шею узника. Изгибавшееся в корчах обезглавленное тело, залитое кровью, рухнуло на землю. Судья-палач с горящим взором рубил остервенело клинком отсеченную голову, пока от лица ничего не осталось.

Оставшиеся в живых пленники возопили от ужаса на всю лощину. Распростершись в грязи, они молили о пощаде. Все, кроме одного. Д’Анжу, поднявшись на ноги, молча уставился на дьявола с мечом. Охранник тотчас направился к нему. Услышав сзади шаги, француз повернулся и плюнул ему в лицо. Страж, которого, видимо, мутило от кровавого зрелища, ошалело отступил назад… Зачем проделывал все это Эхо? Что хотел сказать он ему, Борну?

Джейсон снова взглянул на палача — человека с худым лицом и коротко остриженными седыми волосами. Тот вытирал длинный клинок меча шелковым шарфом, в то время как его подручные убирали тело и то, что осталось от головы убиенного. Потом вершитель судеб несчастных пленников указал на женщину поразительной красоты, и двое охранников тотчас поволокли ее к месту казни. Она держалась прямо, глядя на своих мучителей с вызывающим видом. Дельта всмотрелся в лицо палача с глазами маньяка и ощерившимся в улыбке ртом.

Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью. Этот палач, слепой фанатик, чьи руки по локоть в крови, способен разжечь на Дальнем Востоке нелепейшую и чреватую непредсказуемыми последствиями войну между двумя Китаями, вслед за которыми участие в кровавой бойне примут и остальные страны.

Откладывать нельзя! Он должен быть убит этой же ночью!

Глава 27

— Женщина эта была нашим курьером, одной из тех, кому мы доверяли, — продолжал оратор, постепенно повышая голос, подобно священнику-фундаменталисту[157], проповедующему Евангелие любви, а помыслами обращенному к Сатане. — Но оказывали мы ей доверие не в силу того, что она своими деяниями заслужила его, а потому, что она — жена одного из наших бравых солдат, старшего сына одной из знатнейших семей истинного Китая. Человек, о котором говорю, я вам сейчас, в данный момент, рискуя жизнью, тайно переходит границу на юге, чтобы проникнуть в стан наших врагов. Он также верил ей. Но она не оправдала его доверия. Он предала своего чудного мужа. Она предала нас всех! Она всего-навсего шлюха, которая спит с нашим врагом! Кто знает, сколько выдала она секретов, удовлетворяя свою похоть! И сколь далеко она зашла, предавая нас! Не является ли она здесь, в Бэйдцзине, связной человека с Запада? Не является ли она осведомителем, сообщающим нашим врагам, за кем и чем им надлежит следить и чего ожидать от нас? А иначе каким образом могло бы случиться все это в этот ужасный день? Опытные профессионалы, высококлассные специалисты своего дела, преданные нам люди, устроив нашим врагам западню, рассчитывали полностью уничтожить их и тем самым избавить всех нас от преступников с Запада, только и думающих о том, чтобы жалкие людишки, пресмыкающиеся перед истязателями Китая, одержали верх над людьми знатными и богатыми. Установлено, что этим утром она была в аэропорту. Обратите внимание: не где-нибудь, а именно в аэропорту! То есть там, где должна была сработать ловушка! Но не сработала! Не спала ли эта женщина накануне с одним из преданных нам людей, напичкав его предварительно наркотиками? Не рассказал ли ей любовник обо всем, и не сообщила ли она потом нашим врагам о наших планах? Представляете себе, сколько еще зла могла бы принести эта продажная стерва?

Сцена явно подстроена, подумал Борн. События и факты изложены столь непоследовательно и выводы настолько неаргументированны, что даже суд в Москве заставил бы марионетку прокурора приступить к повторному расследованию. Военный клан обрушивал на неугодных им лиц террор… «Очистите свои ряды от чуждых вам людей. Выявите внедрившегося в ваш отряд предателя. И убейте его, кем бы он ни был — мужчиной или женщиной».

Связанная женщина сопротивлялась двум охранникам. Из толпы в ее адрес летели пусть и негромкие, но гневные возгласы:

— Шлюха!

— Предательница!

Оратор поднял руки, требуя тишины. И люди тотчас умолкли.

— Ее любовником был журналист информационного агентства «Синьхуа»[158], этого ненавистного нам лживого учреждения, обслуживающего презренный режим. Я говорю «был», потому что час назад этого мерзостного типа застрелили в голову и перерезали ему горло, чтобы все знали, что он тоже был предателем! Я лично разговаривал с мужем этой шлюхи, выразил ему сочувствие и выказал уважение. Он сказал мне, чтобы поступили так, как того требуют духи наших предков. И что отныне он не желает иметь с ней ничего общего…

— Эй-э-э-э! — Придя в ярость и проявив невероятную силу в схватке с охранниками, женщина сорвала повязку со рта и выдернула кляп. — Лжец! Убийца из убийц! Ты убил прекрасного человека! Что же касается меня, то я никого не предавала! Наоборот, это меня предали! Я не была в аэропорту, и ты знаешь об этом! И никогда не видела этого человека с Запада, о чем также известно тебе! Я ничего не знала о ловушке для преступников, связанных с Западом, и это видно по моему лицу! Да и откуда бы могла я узнать о вашем замысле?

— Ты таскалась с преданным нашему делу человеком, разлагала его, потчуя наркотиками! Предлагала ему себя за деньги, удерживая его у себя до тех пор, пока травы не свели его с ума!

— Это ты сошел с ума! Ты говоришь все это, лжешь так потому, что, отправив моего мужа на юг, сам приходил ко мне не раз: сначала — с обещаниями, а потом — с угрозами. Я была вынуждена служить тебе. Это мой долг, говорил ты мне! Ты спал со мной, и я научилась таким вещам…

— Ты низкая, подлая тварь! Приходя к тебе, я умолял тебя не бесчестить своего мужа и хранить верность нашему делу! Бросить любовника и просить о прощении!

— Неправда! Я знаю, к тебе приходили люди — посланные моим мужем тайпаны с юга, которых никто не должен был видеть возле ваших высоких учреждений. Они тайком пробирались в магазин под моей квартирой, которую якобы занимала почтенная вдова, что является ложью, придуманной тобой в отношении меня и моего ребенка.

— Подлая дрянь! — прорычал человек с безумными глазами и мечом в руке.

— В искусстве врать тебе нет равных! — крикнула в ответ женщина. — Как и у тебя, у моего мужа много женщин, и он совсем не заботится обо мне! Он избивает меня, а ты говоришь мне, что это его право, поскольку он — великий сын истинного Китая. Я перевозила корреспонденцию из одного города в другой. Если бы у меня нашли что-нибудь, мне бы была уготована печальная участь — муки и смерть. И за все за это мне платили вместо благодарности презрением. Мне не только никогда не оплачивали мои поездки по железной дороге, но и на работе с меня удерживали юани за те дни, что я отсутствовала там. А ты твердил мне все время про мой долг! На что я могла кормить мою дочь? Ребенка, которого ваш великий сын Китая едва признает, потому что хочет иметь лишь сыновей?

— Это духи дают тебе не сыновей, а только дочерей, чем ты позоришь великий род Китая. Ты — предательница! Ты ездила в аэропорт и общалась с нашими врагами, дав возможность исчезнуть, в частности, ужасному преступнику! Из-за таких, как ты, нас могут поработить на тысячу лет.

— Ты же превратил бы нас в свой скот на десять тысяч лет, будь это в твоих силах!

— Ты не знаешь, женщина, что такое свобода!

— Это ты-то говоришь о свободе? Ты уверяешь меня, да и всех нас, будто дашь нам свободу, которой пользовались предыдущие поколения в истинном Китае. Но о какой свободе ведешь ты речь, великий лжец? О свободе слепого послушания, что отнимает рис у моего ребенка, оставленного отцом, для которого нет ничего выше расы господ — военачальников, помещиков и прочих хозяев жизни? Эй-йэ! — Женщина, повернувшись к толпе, сделала шаг вперед. — Послушайте, вы! Вы все! Я не предавала ни вас, ни наше дело, но я многое что узнала! Дела обстоят вовсе не так, как пытается внушить нам это сейчас вконец изолгавшийся человек! Все мы знаем, как много вокруг и бед, и различных ограничений! Но ведь и беды и ограничения были и раньше!.. Мой любовник не был ни страшным злодеем, ни слепым приверженцем существующего строя. Он был просто образованным, добрым человеком, верившим в вечный Китай! Он хотел того же, что и мы! Надеялся, что наступит наконец такое время, когда станет возможно исправить ошибки, совершенные старшим поколением, и поныне заседающим в комитетах, взявших на себя руководство нами. Изменения неизбежны, говорил он мне. Кое-что в этом направлении делается уже сейчас!.. Не позволяйте лжецу глумиться надо мной! Пролить мою кровь! И сами себя не давайте в обиду!

— Потаскуха! Предательница! — Меч, резко рубанув воздух, обезглавил женщину. Ее тело накренилось влево, голова отлетела вправо. Хлынули два потока крови. Палач начал кромсать мечом ее тело на части. Толпа молчала. Но тишина была тяжелой, зловещей. Палач, ощутив обстановку, растерялся на миг. Но затем, озирая блуждающим взглядом каждого участника страшного судилища, вновь обратился к риторике в расчете вернуть себе расположение аудитории: — Только святые духи наших предков могут даровать ей мир и очищение от грехов. Не ненависть двигала мною, когда я лишил ее жизни, а сострадание к ней, подверженной множеству пороков. Теперь она обретет и покой и прощение: духи поймут что к чему… Но и нам тоже следует понять здесь, на родине нашей, что нельзя отступать от нашего дела. Мы должны быть сильными! Мы должны быть…

Борн не смог более выносить разглагольствования этого маньяка, подлого перевертыша. Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью… Если только позволят обстоятельства.

Дельта, вынув свой нож, двинулся направо. Ему пришлось пробираться через густой, как и во времена «Медузы», лес. Пульс стал ровнее, крепла его уверенность в собственных силах. В общем, Дэвид Уэбб исчез. Он не помнил многого из далеких, подернутых дымкой забытья дней, но и того, что всплывало в его памяти, было немало. Отдельные детали терялись где-то в прошлом, но не интуиция, помогавшая ему ориентироваться в погруженном во мрак лесу, с которым он был на «ты». Джунгли никогда не были его противником. Напротив, они выступали в роли его союзника и, давая ему убежище, не раз спасали в ту горячую пору, о которой он сохранил лишь разрозненные воспоминания. Деревья, лианы и непролазный кустарник были его друзьями. Укрываясь за ними, он, словно дикая кошка, ступал мягко и совершенно бесшумно.

Свернув налево, Борн, не спуская глаз с дерева, у которого стоял в непринужденной позе самозванец, направился вниз по склону древней лощины. Оратор продолжал лицедействовать в соответствии с новой стратегией взаимоотношений между ним и его паствой. Вместо того чтобы приступить к казни еще одной женщины, он выражал свои сожаления по поводу неизбежной, обусловленной независящими от него обстоятельствами кончины последней жертвы его фанатизма, ибо понимал, что никакие земные причины не могли смягчить жуткого впечатления, произведенного только что совершенным убийством на мужчин, коим дали жизнь их матери — такие же женщины, как и та, что ушла из жизни на их глазах. Палач всячески пытался отвлечь внимание аудитории от изуродованного уже после казни тела убиенной. Великий Мастер перевоплощения, возведенного им в степень искусства, он знал, когда следует, отвернувшись на время от Люцифера, обратиться к Евангелию любви. Как только его подручные убрали с глаз толпы кровавые останки, он взмахнул церемониальным мечом, подав тем самым знак привести вторую попавшую в его сети женщину. Это было совсем юное создание лет восемнадцати или около того. Хорошенькая девушка, с трудом сдерживая рвотные позывы из-за кляпа во рту, горько плакала, когда ее вытащили вперед.

— Дитя мое, я не вижу причин, по которым могла бы ты проливать эти горячие слезы и испытывать страх, — произнес палач чуть ли не отеческим тоном. — Мы всегда хотели тебе только добра. Этим-то и объясняется, что мы давали тебе не по возрасту серьезные поручения и доверяли недоступные твоему пониманию тайны. Молодежь часто говорит, когда следовало бы молчать. Тебя видели в компании двух братьев из Гонконга, но это были не наши братья. Они работают на опозорившую себя Британскую империю, на правительство, неспособное на достойные свершения, катящееся вниз по наклонной дорожке и распродающее нашу родину-мать нашим мучителям. Они одарили тебя безделушками, хорошенькими ювелирными изделиями, губной помадой и французской парфюмерией из Коулуна. Теперь скажи, дитя, а что ты дала им взамен?

Девушка неистово затрясла головой. Он захлебывалась рвотой, слезы заливали ее лицо.

— Ее рука была под столом, между ногами мужчины в кафе на Гуанькьюм! — прозвучал обвиняющий глас.

— Это одна из тех свиней, что работают на англичан! — выкрикнул кто-то еще из толпы.

— Люди часто по молодости лет совершают необдуманные поступки, — изрек кровавый пастырь, глядя на тех, кто только что высказался. Его глаза свирепо сверкали, словно требуя тишины. — В наших сердцах, несомненно, найдется место для милосердия по отношению к столь юному существу, если, конечно, эта девушка, проявившая крайнее легкомыслие, не повинна в предательстве.

— Она была у ворот Кяньмынь!..

— Но на площади Тяньаньминь ее не было. Я лично убедился в этом! — крикнул мужчина с мечом. — У вас неверные сведения. Единственный вопрос, который еще предстоит нам выяснить, довольно простой… Дитя мое, ты ничего не говорила им о нас? И в случае, если бы ты что рассказала, не могли ли они передать твои слова нашим врагам здесь или на юге?

Девушка, свалившись на землю, извивалась всем телом и, отрицая подобное предположение, качала неистово головой.

— Я допускаю, как это сделал бы твой отец, что в предательстве ты не повинна, однако то, что ты вела себя весьма безрассудно, этого, дитя мое, отрицать не могу. Ты ведешь себя слишком вольно со своими друзьями и к тому же питаешь страсть к безделушкам. Но ведь то, что не служит нашему делу, может представлять собою определенную опасность. Не забывай об этом!

Юная девушка была взята под опеку тучным, самодовольным средних лет мужчиной, склонным, судя по выражению его лица, навязывать другим свою волю, а в часы досуга предаваться медитации. Несомненно, это была исключительно влиятельная особа, хотя сам он старался не подчеркивать своего социального статуса. Так как вопрос с девушкой был исчерпан, новоявленный опекун увел куда-то юную сирену, узнавшую секреты высших бейдцзинских сановников, требовавших себе на потеху молоденьких девочек, поскольку верили, в частности, в то, что плотские забавы содействуют продлению их жизни.

Затем перед судьей предстали сразу двое из трех остававшихся в живых пленников-китайцев. До сведения жаждавшей крови толпы было доведено, что оба они занимались торговлей наркотиками на участке Шанхай — Бэйдцзин. Однако в вину им вменялось не распространение наркотиков, а систематическое сокрытие своих доходов и перевод значительных денежных сумм на личные счета в многочисленных банках Гонконга. Несколько участников этого сборища вышли вперед, чтобы подтвердить выдвинутые против обоих подсудимых серьезные обвинения. Как заявили эти свидетели, они, будучи доверенными лицами этих людей, передали своим хозяевам уйму денег, не учтенных в секретных бухгалтерских книгах организации.

Но, как оказалось затем, это все — лишь цветочки, ягодки были впереди. О других, куда более тяжких провинностях злосчастной парочки поведал достопочтеннейшей публике сам судья, заявивший в монотонной манере:

— Вы неоднократно ездили на юг, в Коулун. Бывали там не реже одного-двух раз в месяц. И пользовались неизменно аэропортом Кай-Так. — Фанатик, указывая на подсудимого слева, перешел внезапно на крик: — Ты прилетел назад сегодня в полдень! И прошлой ночью был в Коулуне!.. Да-да, прошлой ночью!.. Ты находился в Кай-Таке! Но прошлой ночью нас предали! И именно в Кай-Таке! — Палач подошел с угрожающим видом к стоявшим на коленях, оцепеневшим от ужаса мужчинам и произнес тоном опечаленного и вместе с тем рассерженного патриарха: — Вы — братья не только по крови, но и по преступной деятельности! Вот уже несколько недель, как нам стало все известно. Ненасытная жадность сгубила вас! Вы мечтали о том, чтобы ваше богатство множилось, словно крысы в прогнившей канализации, и потому вступили в сговор с преступной триадой в Гонконге. При этом вы проявили подлинную предприимчивость и великое трудолюбие! И одновременно крайнее невежество и непростительную глупость! Неужто вы думали, что нам неизвестны какие-то триады и прочие тайные общества и что они ничего не знают о нас? Может, вы полагали, что наши интересы никогда и ни в чем не совпадают? И что они испытывают меньшее отвращение по отношению к предателям, чем мы?

Обвиняемые ползали на коленях по грязи, тряся головами с мольбою во взоре. Судья подошел к тому из них, что был слева, и так резко выдернул кляп у него изо рта, что грубая ткань до крови разодрала ему губу.

— Мы никого не выдавали, великий господин! — завопил несчастный в отчаянии. — Я никого не выдавал! Да, я был в Кай-Таке, но стоял там в толпе. Я хотел лишь посмотреть, господин, как там будет все происходить! Мне было просто интересно!

— С кем в аэропорту разговаривал ты?

— Ни с кем, великий господин!.. Ах да, я разговаривал с клерком. Подтвердил ему, что на следующее утро я улетаю назад. И это все, клянусь духами наших предков! Ни мой младший брат, ни я, господин, ни в чем не виноваты!

— Ну а теперь поговорим о деньгах. Как насчет тех сумм, что вы прикарманили?

— Мы ничего не крали, великий господин! Клянусь вам! Мы, гордясь своей сопричастностью к святому делу, всем сердцем верили в то, что сможем использовать эти деньги на благо истинного Китая! Что каждый юань, заработанный нами, приблизит час победы!

Их ответы взорвали толпу. Слова несчастных были встречены ехидными возгласами, гневными воплями и свистом.

Судья вновь поднял руки, требуя тишины, и возмущенные голоса моментально затихли.

— Позвольте сказать вам кое-что, — заговорил он, тщательно строя фразы. — Наши ряды растут. И тех, кто затаил в душе измену, мы заранее предупреждаем, что не простим никого, кто предаст нас. Наше дело правое и чистое, и даже сама мысль об измене крамольна по сути своей… Разрешите вот еще на что обратить внимание. Из присутствующих здесь никому не известно, кто мы и где служим: в министерстве ли или в органах государственной безопасности. Мы — нигде и в то же время — повсюду! Каждого, кто колеблется и сомневается, ждет смерть! Что же касается этих паршивых псов, то мы выслушали и «за» и «против». И вам решать их судьбу, дети мои!

Суровый вердикт: виновны и по первому пункту, и по второму — был вынесен единодушно. И тут же определили и наказание: один из братьев должен быть предан смерти. Того же, кому будет суждено остаться в живых, доставят на юг, в Гонконг, с тем, чтобы он вернул присвоенные деньги. Приговор подлежал исполнению в соответствии с древним обрядом «йи занг ли», что означает буквально: «один умрет». Осужденные получили по одинаковому ножу с зазубринами. Ареной схватки служил круг диаметром в десять шагов. Братья встали друг против друга, и жестокий ритуал начался: один из них сделал отчаянный выпад, другой же, отступив в сторону, рассек ему лезвием лицо.

Воспользовавшись смертельной схваткой, сопровождавшейся бурными, дикими воплями толпы, Борн решил ускорить свое продвижение, поскольку можно было уже не опасаться издать лишний шум. Он сбежал вниз сквозь кусты, ломая преграждавшие ему путь ветки и раздвигая траву. От дерева, где стоял наемный убийца, его отделяли теперь какие-то двадцать футов. Джейсон мог бы подойти к самозванцу и поближе, но прежде надо было как-то связаться с д’Анжу: Эхо должен знать, что он здесь.

Француз и еще не представший пред грозным судьей пленный китаец расположились под неусыпным надзором охранников чуть правее кровавой арены. Под крики зрителей, одни из которых выкрикивали оскорбления в адрес злосчастных гладиаторов, в то время как остальные подбадривали их, Джейсон продвинулся немного вперед. Оба брата были в крови, и, хотя один нанес ножом смертоносный удар, другой еще не сдавался. Борн, оказавшись в восьми-девяти футах от д’Анжу, ощупал землю вокруг и обнаружил валявшуюся ветку. При новом взрыве рева обезумевшей своры он, оборвав на ней все листья, разломал ее на несколько частей. Приготовив таким образом удобные для бросания палочки, Джейсон прицелился и швырнул первую понизу. Она упала недалеко от француза. Зато вторая угодила Эху сзади прямо в ногу. Д’Анжу кивнул дважды, давая понять, что он знает о присутствии Дельты, а потом выкинул странную вещь: начал медленно двигать головой вперед и назад, подавая какой-то знак. Затем его левая нога неожиданно подломилась, и он упал на землю. Охранник, стоявший справа, грубо поднял его и вновь уставился на боровшихся братьев. Осторожно повернув голову влево, Эхо задержал свой взгляд на самозванце, который отошел от дерева, чтобы понаблюдать за поединком, потом посмотрел на маньяка с мечом. И снова упал, но на этот раз встал на ноги сам, не дожидаясь, когда охранник поднимет его. И подвигал худыми плечами.

Борн сжался и, вздохнув тяжело, позволил себе на короткий миг закрыть глаза. Он понял, что хотел сказать ему француз. Эхо, уже вычеркнув себя из игры, говорил Дельте, чтобы он, следуя за самозванцем, убил по пути «евангелистского» изувера. Д’Анжу, зверски избитый палками, был слишком слаб, чтобы надеяться вырваться из рук своих стражей и убежать. Он только бы стал помехой для Дельты, главной целью которого должен быть самозванец… Ради Мари… Конец Эха был предрешен, но он поможет Дельте в последний свой час разделаться с палачом-маньяком — фанатиком, который отнимет сейчас у него его жизнь.

Толпа взревела и тут же умолкла. Борн резко повернул голову влево, чтобы узнать, что случилось. И то, что предстало его взору, как, впрочем, и все, что довелось ему наблюдать на этой поляне смерти, вызвало у него тошноту. Палач-проповедник вонзил церемониальный меч в шею одного из братьев и вытащил его только после того, как окровавленный труп грузно повалился на землю.

— Врача! — приказал, подняв голову, мастер кровавых дел.

— Сейчас, господин! — отозвались из толпы.

— Осмотри оставшегося в живых, — обратился человек с мечом к говорившему. — Приложи все усилия, чтобы подлечить его: ведь нам предстоит еще доставить этого предателя на юг. Если бы я не прервал вовремя поединок, то мы имели бы сейчас двух мертвецов вместо одного и наши денежки плакали бы. Семьи этих братьев, тесно связанные между собой, не один год вынашивали гнусные планы, но древний обряд «йи занг ли» — «один умрет» — позволил нам покончить с этим раз и навсегда! Труп швырните вместе с другими телами в болото в усладу пернатым хищникам.

— Слушаемся, господин!

Как только мертвое тело было убрано с места сражения, и к раненому подошел мужчина с черной медицинской сумкой, из-за отбрасывавших густую тень деревьев по ту сторону лужайки принесли носилки. Явно все было заранее рассчитано: убийство по правилам ритуального единоборства входило в замысел маньяка-предводителя. Врач сделал стонавшему от боли брату убиенного укол в руку, после чего раненого тотчас убрали с поляны.

Вытирая свой меч чистой шелковой тряпкой, судья кивнул в сторону двух остававшихся в живых пленников.

Борн наблюдал вне себя от изумления, как стоявший рядом с д’Анжу китаец спокойно освободился от пут, стягивавших его руки, и потянулся к затылку, чтобы развязать тряпку, закрывавшую ему рот, из которого ранее вырывались лишь приглушенные горестные стенания. Подойдя к вождю изуверов-фанатиков, он произнес громко, обращаясь к нему и его единомышленникам и указывая на Эхо:

— В совершенстве владея китайским языком, он тем не менее ничего не сказал, ничего не раскрыл. Возможностей же поговорить со мной до того, как мы сели в грузовик и нам заткнули и завязали рты, было у него предостаточно. Я и потом, освободившись тайком от остальных от кляпа, предлагал ему сделать то же самое и рассказать мне обо всем. Но он наотрез отказался. Он упрям и храбр, хотя и служит неправому делу. Я уверен, ему известно то, что нас интересует. Но не думаю, что узнаем от него хоть что-то.

— Тун ку! Тун ку! — раздались из толпы дикие выкрики сторонников смертной казни.

— Фен хун гуй! — вопили другие, требуя особо изощренной пытки — удаления гениталий у жителя Запада.

— Он стар и слаб телом: чуть что, сразу же лишится сознания, как это уже бывало с ним раньше, — возразил китаец, разыгравший из себя узника. — Поэтому с позволения нашего господина я хотел бы, учитывая реальную обстановку, предложить кое-что.

— Мы готовы выслушать тебя, если то, что ты собираешься сказать, может помочь нашему делу, — произнес человек с мечом.

— Мы обещали ему свободу в обмен на те сведения, которыми он располагает, но он не поверил нам, поскольку слишком долгое время общался с марксистами. А ведь в случае, а если бы этот упрямец, проявив сговорчивость, помог нам в нашем святом деле, я бы отвез его в бэйдцзинский аэропорт и, используя свои связи, достал ему билет на ближайший же рейс в Кай-Так. Мне не составит труда провести нашего потенциального союзника без всякой проверки через иммиграционный отдел. От него же требуется только одно: до того, как он получит билет, рассказать нам то, что представляет для нас определенный интерес. Что может быть выше взаимного доверия? С его помощью мы проникли бы в стан наших врагов, если же что-то в моем предложении представляется ему унизительным для него, то пусть он так и скажет сейчас об этом всем нам. Он видел и слышал больше, чем кто-либо другой, уходивший от нас живым. Со временем мы могли бы действовать с ним вместе, но для этого прежде всего необходимо уже упоминавшееся мною доверие.

Судья вгляделся внимательно в лицо провокатора, потом перевел взор на д’Анжу. Тот стоял прямо, посматривая вокруг опухшими глазами и слушая безучастно, что говорилось тут. Повернувшись к самозванцу, стоявшему, как и прежде, у дерева, палач заговорил неожиданно по-английски:

— Вы только что выслушали предложение пощадить этого мелкого исполнителя, если он скажет нам, где можно найти его товарища. Вы согласны с этим?

— Нет! Француз будет лгать вам! — отозвался тот резко на чистом английском, выходя вперед.

— С какой целью? — спросил фанатик. — Мы даруем ему жизнь, предоставим свободу. У него нет никого из близких, и вообще его мало кто интересует, о чем свидетельствует его досье.

— Я не уверен в этом, — заявил англичанин. — У него есть друг, вместе с которым он служил в диверсионном отряде «Медуза». Он неоднократно рассказывал мне о нем. У них там были еще какие-то условные знаки — своего рода код. Короче, правды от него не дождаться.

— Пресловутая «Медуза» была сформирована из отбросов общества — из людей, способных убить родных своих братьев, если бы только это спасло их собственную жизнь.

Убийца пожал плечами:

— Вы спросили мое мнение, я высказал вам его.

— А теперь давайте поинтересуемся мнением того, кого мы готовы помиловать. — Судья, отдавая распоряжения присным своим, снова перешел на мандаринское наречие. Самозванец, вернувшись к своему дереву, закурил сигарету, Д’Анжу подвели поближе к палачу-проповеднику. — Развяжите ему руки: он никуда не собирается бежать. И снимите повязку со рта, чтобы мы смогли послушать его. Пусть он увидит, что мы способны и выказывать кое-кому доверие, а не только демонстрировать менее привлекательные стороны натуры.

Д’Анжу потряс затекшими руками, затем потер правой рукой свой рот.

— Выказываемое мне доверие столь же впечатляет, как и ваше обхождение с пленными, — произнес он по-английски.

Человек с мечом нахмурил брови:

— Ах да, я и забыл, что вы понимали все, о чем я говорил!

— И даже больше того, — отозвался Эхо.

— Прекрасно! Я предпочел бы поговорить с вами по-английски, чтобы все было между нами. Разумно, не правда ли?

— Между нами ничего нет и не может быть: я стараюсь не иметь дел с сумасшедшими, чье поведение непредсказуемо. — Д’Анжу взглянул на стоявшего у дерева самозванца. — Конечно, много в жизни своей я наделал ошибок, но одну из них я все же надеюсь исправить.

— Вы будете жить, — пообещал судья.

— И как долго?

— Во всяком случае, подольше, чем сегодняшняя ночь. Но сколь именно долго — это уже будет зависеть исключительно от вас — от вашего здоровья и прочих ваших свойств.

— Нет, это вовсе не так. Моя судьба была предрешена, стоило только мне выйти из самолета в Кай-Таке. На этот раз все у вас пройдет гладко, не то что вчерашним вечером. В бэйдцзинском аэропорту не будет ни дополнительных сил безопасности, ни лимузинов с пуленепробиваемыми стеклами. Основными действующими лицами станут только два человека: один, которому предстоит войти или выйти из здания аэровокзала, и другой, вооруженный пистолетом с глушителем или ножом. Как изволил только что выразиться ваш не блещущий умом соратник, я, присутствуя при этом кровавом действе, видел и слышал больше, чем кто-либо другой, уходивший от вас живым. А это значит, что меня уничтожат… Между прочим, если ваш подосланный ко мне под видом пленника соглядатай захочет узнать, почему я не поверил ему, то скажите, что он весьма откровенно проявлял свое любопытство… И, кроме того, что-то уж слишком легко удалось ему снять повязку со своего рта… Не буду скрывать, я бы никогда не взял его в свои ученики. Как и вы, он мастер говорить елейные слова, но туп до крайности…

— Как и я?

— Да. И вам не может быть оправдания. Вы получили хорошее образование, немало пожили за рубежом, о чем можно судить по вашей речи. Где вы учились? В Оксфорде? Кембридже?

— Я — «выпускник» Лондонской школы экономики![159] — не смог не похвастаться Шен Чу Янг.

— Чудесно! Вы до сих пор гордитесь тем, что было в прошлом, как говорят в таких случаях англичане. У вас уже нет ничего за душой. Вы — обычный клоун. Не ученый и даже не ученик, а опасный фанатик, утративший чувство реальности. Болван из болванов!

— Да как смеешь ты говорить мне такое?

— Кай зай жуан![160] — произнес Эхо, повернувшись к толпе. И добавил со смехом, давая понять, что разговаривает с выжившим из ума маньяком: — Шэньцзин бин![161]

— Прекрати! — крикнул человек с мечом.

— Вэй шеме?[162] — с трудом держась на ногах, проговорил француз по-китайски, чтобы ни одно слово не осталось непонятным присутствовавшим здесь последователям изувера судьи. — Своими вздорными рассуждениями о возможности превращения свинца в золото вы приводите этих людей в экстаз! Как сказала та несчастная женщина, вы великий обманщик. О чьем благе заботитесь вы: о своем собственном или этих людей? — Д’Анжу простер выразительно руку в направлении толпы.

— Остановись! Предупреждаю тебя! — завопил Шен по-английски.

— Вы видите? — опять обратился Эхо на мандаринском наречии к пастве кровавого проповедника. — Он не желает разговаривать со мной на вашем родном языке! Он не хочет, чтобы вы знали, о чем мы с ним будем говорить! Не испытывает ли этот жалкий человечишка с большим мечом комплекс неполноценности? Не потому ли он столь безжалостно расправляется с несчастными женщинами, что не способен ни на что иное? Взгляните только на эту круглую, словно тыква, голову с дурацкой залысиной…

— Хватит!

— И на эти глаза — глаза испорченного дурным воспитанием капризного и жестокого ребенка! Как я уже говорил, он не более чем лишившийся разума маньяк. Зачем вы тратите на него свое время? Он не даст вам взамен ничего хорошего!

— На твоем бы месте я остановился! — прошипел Шен, приближаясь к д’Анжу с мечом в руке. — Поверь, они убьют тебя прежде, чем это сделаю я.

— Как-то не верится мне в то, что вы говорите! — ответил д’Анжу на английском. — Гнев ослабляет ваш слух, мсье Пустозвон! Неужто вы не слышали хотя бы пару разочков, как в толпе засмеялись? Я, во всяком случае, слышал это.

— Гоу лэ![163] — заорал Шен Чу Янг, приказывая Эху замолчать, и пролаял затем по-китайски же уверенным тоном человека, привыкшего к тому, что все ему беспрекословно подчиняются: — Тебе придется все же сообщить нам то, что хотели бы мы знать! Игры закончены, мы не будем больше церемониться с тобой! Где находится убийца, с которым ты прибыл сюда из Макао?

— Он вот там, — ответил д’Анжу, кивнув в направлении самозванца.

— Нет, я спрашиваю тебя не о нем! А о том, кто прилетел в Бэйдцзин еще до него! Об этом сумасшедшем, которого ты вызвал с того света для осуществления своих мстительных замыслов! Где условился ты встретиться с ним? И где остановились вы здесь, в Бэйдцзине? Отвечай же!

— Мы не уславливались с ним о встрече, — произнес Эхо, также перейдя на английский. — Мы нигде не останавливались с ним здесь, в Бэйдцзине.

— Неправда! Такие, как вы с ним, люди всегда заранее все продумывают на случай непредвиденных обстоятельств! Потому-то и остаетесь вы в живых!

— Боюсь, в отношении меня говорить об этом следовало бы в прошедшем времени.

Шен поднял меч:

— Или ты скажешь нам все как есть, или умрешь лютой смертью!

— Ну что же, будь по-вашему! Так вот, если бы мой друг слышал меня в данный момент, я бы сказал ему, что вы тот, кого он должен убить. Ведь если он не сделает этого, то вы сможете поставить всю Азию на колени, утопив миллионы в океане крови их же собственных братьев. Правда, я знаю, что у него и без этого немало забот. И тем не менее перед тем, как испустить дух, я попытался бы убедить его в том, что он просто обязан ликвидировать вас. И призвал бы его не откладывать это на потом, а немедленно приступить к операции, действуя быстро и энергично!

Борн слушал как зачарованный адресованное ему послание д’Анжу: «Начинай же действовать! Прямо сейчас!» Скользнув неслышно в глубь леса, Джейсон вытащил из левого переднего кармана его содержимое. Здоровенный валун, вздымавшийся над землей на несколько футов, защищал его от ветра и надежно скрывал от постороннего взора. Голос д’Анжу доносился и сюда, слабый, дрожащий и тем не менее звучавший решительно и с вызовом. Эхо мобилизовал все свои внутренние силы, чтобы не только достойно встретить смерть, но и выиграть для Дельты несколько драгоценных минут.

— Не будьте столь самоуверенны, mon general[164] Чингисхан, или как там еще вас величают! Я человек в годах, а ваши сатрапы не щадили сил своих, обрабатывая меня. Как видите, я не собираюсь никуда бежать отсюда. Меня мало волнует, куда вы намереваетесь отправить меня… Мы были недостаточно осмотрительны, чтобы заметить приготовленную для нас ловушку: будь наоборот, нам бы удалось обойти ее стороной. Так почему же вы думаете, что у нас хватило ума заранее договориться о месте встречи?

— О том, что у вас имелось обговоренное заранее место встречи, я могу судить именно по тому, что вы попали в западню, — сказал Шен Чу Янг спокойно. — Ты и человек из Макао зашли в мавзолей, выбраться откуда мог надеяться только сумасшедший. Вы и вам подобные при разработке планов всегда исходят из возможности появления непредвиденных обстоятельств и вследствие этого имеют в своем арсенале и самые неожиданные трюки, чтобы вызвать беспорядок и обеспечить места встреч.

— Ваша логика при ближайшем рассмотрении может оказаться несостоятельной…

— Почему? — закричал Шен.

— Да потому, что я сознательно подставил себя!

— Но ведь за это тебе придется поплатиться жизнью!

— Вы уже говорили об этом.

— Твое время истекает.

— Свое время я знаю сам, мсье!

Дельта понял: вот оно, последнее послание.

Борн, чиркнув спичкой, зажег фитиль тонкой восковой свечки, стоявшей на восемь дюймов ниже макушки валуна, и, распутывая бечевку, к концу которой были привязаны два пакета с фейерверком, углубился в чащобу. Однако вскоре, размотав клубок до конца, направился, пригнувшись и избегая малейшего шума, назад, к месту судилища.

— Как могу я быть уверен в том, что вы действительно сохраните мне жизнь? — твердил упрямо Эхо, наслаждаясь своим мастерством в шахматной партии, которая неминуемо закончится его смертью.

— Чтобы остаться в живых, ты должен сказать нам правду, — столь же упорно долдонил Шен. — Это все, что требуется от тебя.

— Но мой бывший ученик уже говорил вам, что я буду лгать, — так же, как делали это и вы весь сегодняшний вечер. — Д’Анжу сделал небольшую паузу и затем, переведя свои слова с английского на мандаринское наречие, спросил толпу, поняла ли она его?

— Прекрати свои фокусы! — возопил Шен.

— Вы повторяетесь. Вам следовало бы научиться контролировать себя, если не желаете производить на других неприглядное впечатление.

— Мое терпение кончилось! Отвечай же живо, где твой сумасшедший?

— Учитывая ваш род занятий, mon general, умение держать себя в руках не только не помешало бы вам, но и помогло бы вашему высочеству еще какое-то время продержаться на поверхности.

— Хватит! — заорал неожиданно для всех самозванец, выскакивая из-под дерева. — Он обманывает вас! Он ведет какую-то игру с вами! Я достаточно хорошо изучил его!

— Но что, в таком случае, кроется за этим? — спросил Шен, поднимая меч.

— Не знаю, — признался бывший английский коммандос. — Просто я чувствую, что здесь что-то не так. Не нравится мне все это.

Затаившись в десяти шагах от дерева, под которым только что стоял самозванец, Дельта посмотрел на светящийся циферблат своих часов. Он заранее рассчитал время, и это время приближалось. Закрыв глаза, молясь, сам не зная о чем, он набрал горсть земли и бросил ее высоко, правее д’Анжу. Услышав шум посыпавшихся вниз земляных комочков, Эхо, обращаясь к Шену, повысил голос до доступного в его состоянии предела:

— Уж не решили ли вы и впрямь, что я пожелаю иметь с вами хоть какое-то дело? Да я скорее свяжусь с Князем тьмы, чем с подобными вам людьми. Если я и сомневался в вас прежде, то теперь уж я точно знаю, что вы собой представляете. Всемилостивейшему Господу Богу известно, что вы всем несли только зло. И я покидаю эту землю с единственным желанием — забрать и вас с собой. Вы не только грубая скотина, mon general, но и беспредельно глупое, мерзкое существо, издевательство над теми, кого вы повлекли за собой. Так давайте же умрем вместе, генерал не Ян, а Дан![165]

С этими словами д’Анжу бросился на Шен Чу Янга и, вцепившись в его лицо, плюнул ему в широко раскрытые, растерянные глаза. Шен отпрянул назад и, взмахнув церемониальным мечом, вонзил его в голову француза. Все закончилось для Эха милосердно быстро.

И тут началось! Воздух над поляной содрогнулся от оглушительных взрывов фейерверков. Мощный гул, отразившись от деревьев, обрушился, разрастаясь, на обезумевших от ужаса людей. Одни попадали ниц, другие, вопя от страха, искали спасение в лесной чащобе.

Самозванец, с оружием в руках, притаился за деревом. Борн, держа наготове пистолет с глушителем, подкрался поближе к убийце и метким выстрелом отбросил прочь его оружие вместе с куском мяса, располагавшимся ранее между большим и указательным пальцами. Рука наемного убийцы обагрилась кровью. Преступник оглянулся. Глаза его была вытаращены, рот широко открыт. Выстрелив снова, Джейсон поцарапал своему противнику щеку.

— Кругом! — приказал Борн, нацелив пистолет в левый глаз самозванца. — Обопрись на дерево!.. Обеими руками!.. Крепче, крепче!

Едва убийца выглянул из-за ствола дерева, как Джейсон тотчас ударил его пистолетом по затылку, и киллер рухнул на землю. Несколько факелов, брошенных на траву, вспыхнули ярко и тут же погасли.

Из глубины леса донеслась новая серия взрывов. Люди в панике начали стрелять в сторону шума, природа которого им была непонятна. Нога самозванца дернулась! Потом правая рука! Борн, моментально отреагировав на это, дважды выстрелил в дерево. Пули, ударившись о ствол, расщепили кору не более чем в дюйме от челюсти коммандос. Схватившись за дерево, наемный убийца замер.

— Поверни голову налево! — скомандовал резко Джейсон. — Еще раз дернешься — и она отлетит!

Где он, этот маньяк с мечом?.. Дельта был в неоплатном долгу перед Эхом… Так где же этот палач?.. Внезапно Джейсон увидел его. Поднявшись с земли с ошалевшим от ужаса взглядом, Шен, озираясь по сторонам, отдавал распоряжения тем, кто еще оставался рядом с ним, и требовал оружия. Джейсон отошел от дерева и поднял пистолет. Фанатик перестал крутить головой. Их глаза встретились. Борн выстрелил, однако Шен успел выставить впереди себя охранника. Солдат обмяк, его голова поникла. Джейсон сделал еще два выстрела, и дважды дернулся труп, которым Шен закрывался как щитом. Сколь бы безумным ни был маньяк, у него хватило сообразительности прикрываться телом убитого солдата. Дельта так и не смог выполнить наказ друга! Генерал Дан будет жить!.. Прости, Эхо, но времени больше нет! Я должен спешить!.. Эхо покинул меня… О Мари!

Самозванец повернул голову, пытаясь осмотреться. Борн нажал на спусковой крючок. Кора брызнула преступнику в лицо. Он поднес руки к глазам и затряс головой, стряхивая с себя древесные крошки.

— Встань! — распорядился Джейсон и, когда тот выполнил приказ, подтолкнул его к тропинке в кустарнике, которую проложил, спускаясь в лощину. — Ты пойдешь со мной!

Вскоре вновь раздались раскатистые взрывы — уже в третий раз. Причем на большем, чем прежде, расстоянии от лужайки. Шен Чу Янг, истерично визжа, приказал сообщникам идти в двух направлениях: по дорожке, проходившей вблизи того дерева, где стояли Борн с самозванцем, и в сторону только что прозвучавших взрывов. Джейсон велел своему пленнику лечь на землю, а затем наступил ногой ему на затылок. Подобрав с земли три камня, он швырнул их со всей силой один за другим через головы приблизившихся к ним людей. Отвлекающий маневр сработал.

— Нали?[166]

— Шу нер![167]

— Бу гаоди нер![168]

Соратники Шена, с оружием наготове, продолжали свой путь. Некоторые сразу же зашли в густой кустарник, другие присоединились к ним после того, как впереди прогремела четвертая, и последняя, серия взрывов. Несмотря на значительное расстояние, грохот был даже сильнее, чем раньше.

Дельта знал, что его время измерялось минутами. Лес всегда был ему другом. Ничто не должно было измениться и на этот раз. Через несколько минут, а то и секунд, будут обнаружены пустые гильзы от взорванных петард, и тогда все станет ясно. Истеричная, галдящая толпа тотчас же устремится к воротам.

— Пошли! — произнес резко Борн, схватив убийцу за волосы и поставив на ноги. — Помни, ублюдок, какие бы приемы ни изучил, я владею ими лучше тебя и даже разница в возрасте тебя не спасет! Не пытайся провести меня, если не желаешь получить пару пуль — по одной на каждый глаз!

Когда они перебежали через дорожку, соединявшую лужайку с главным входом в заповедник, Борн вытащил из кармана целую горсть патронов. Не сводя взора с убийцы, который, тяжело дыша, шел впереди него, протирая глаза и вытирая кровь со своей щеки, Джейсон отсоединил магазин пистолета, заполнил его патронами до полного комплекта и вставил на место. Услышав щелчок, коммандос оглянулся, но увидел, что время упущено: оружие снова было в боевой готовности. Борн выстрелил, задев пулей ухо убийцы.

— Я предупреждал тебя, — сказал он, дыша громко, но ровно. — Куда ты желал бы получить свинец? Может, в лоб? — Джейсон вновь навел на самозванца пистолет.

— О Боже, тот палач был прав! — крикнул английский диверсант, придерживая ухо. — Ты и впрямь сумасшедший!

— Зато ты будешь трупом, если еще хоть раз обернешься! Шагай побыстрее!

Поднявшись чуть выше, они наткнулись на труп охранника, который Борн спрятал в кустах, росших вдоль узкой дорожки.

— Выходи на тропу! Она справа от тебя! — приказал Джейсон.

— Где? Я не вижу ее.

— Да вот же она! В двух шагах! Быстрее!

Когда путь их проходил по топкой грязи, Борну приходилось приставлять пистолет к спине убийцы, чтобы заставить его продвигаться вперед, не снижая темпа. В Дельте возродился на время Дэвид Уэбб, и Дельта признал с благодарностью, что Уэбб — отличный, выносливый бегун. Ежедневные пробежки до пота при любой погоде спасали Дэвида Уэбба, терзаемого тяжелыми воспоминаниями, возвращавшими его во времена пресловутой «Медузы». И вот сейчас, вследствие систематических тренировок, Джейсон Борн дышал хоть и громко, но почти так же ровно, как и человек моложе и физически сильнее его.

Дельта увидел в небе отблески света: не более чем в полумиле от них, по ту сторону луга, находились ворота, к которым вели три извилистые дорожки. Он выстрелил промеж ног шедшего спотыкающейся походкой коммандос.

— Быстрее! — произнес Борн, следя за тем, чтобы голос не выдал, как он устал от этого сумасшедшего бега.

— Боже, я не могу! — взмолился самозванец. — Я задыхаюсь!

— Это твои трудности! — отрезал Борн.

Неожиданно позади себя они услышали истерические вопли людей, которым их вождь-маньяк повелел добраться как можно быстрее до ворот, разыскать там и убить самовольно вторгшегося на территорию заповедника опасного преступника, ставящего под угрозу не только их жизни, но и нажитое ими добро. Это были найдены бумажные обертки и гильзы от фейерверков. По радио понеслись в караульное помещение так и оставшиеся без ответа призывы:

— Обнаружьте его!.. Задержите его!.. Убейте его!..

— Если у тебя возникли какие-то идеи, майор, то забудь о них, — изрек Борн.

— Майор? — переспросил диверсант, с трудом шевеля языком, поскольку его уже доконал ночной марафон.

— Ну да! Ты для меня открытая книга, и то, что я прочел в ней, вызывает у меня отвращение. Ты наслаждался, наблюдая, словно кровожадная свинья, как убивают на твоих глазах д’Анжу! Улыбался довольно, ублюдок!

— Он сам хотел умереть. И еще жаждал моей смерти.

— Я убью тебя, если ты замедлишь шаг! Но перед этим я вспорю не спеша твою шкуру от ягодиц до шеи, так что ты еще пожалеешь, что не ушел на тот свет с человеком, который создал тебя!

— Мне нечего терять: ты в любом случае убьешь меня.

— Возможно, что и нет. Не исключено, что я спасаю сейчас тебе жизнь. Подумай об этом!

Убийца поднажал. Они бежали по последней, погруженной еще в ночной мрак дорожке, ведущей к открытому пространству перед воротами.

— А теперь — к автостоянке! — крикнул Джейсон. — В дальний правый угол! — И тут вдруг Борн остановился: — Подожди!

Сбитый с толку убийца замер. Джейсон вытащил из кармана фонарик, поднял автоматический пистолет и, подойдя к самозванцу со спины, сделал пять выстрелов по прожекторам, промахнувшись лишь один раз. Свет погас. Ворота объяла кромешная тьма. Борн приставил оружие к подбородку коммандос, затем включил фонарик и направил его луч в лицо бывшему диверсанту.

— Ситуация под контролем, майор! Операция продолжается! Двигай же, сукин сын!

Пробегая через окутанную мраком автостоянку, убийца, споткнувшись, растянулся на гравии. При свете фонарика Джейсон выстрелил дважды. Пули срикошетили в сторону от головы лежащего. Тот сразу же вскочил и побежал мимо легковушки и грузовиков к противоположной стороне, стоянки.

— Жми к ограде! — громко прошептал Борн. Когда же они оставили позади гравийное покрытие, он отдал другой приказ: — Стань на четвереньки и смотри только вперед! Если же обернешься назад, то последним, что ты увидишь в своей жизни, буду я. Ну а теперь ползи! — Убийца добрался до проделанного Борном лаза в изгороди. Джейсон, достав из кармана новую партию патронов и отсоединив бесшумно магазин от пистолета, сказал: — Лезь в него! — Затем, когда коммандос пролез в лазейку наполовину, произнес негромко: — Стой! — Борн затолкал в магазин патроны, вставил его на место и пояснил: — Это я на тот случай, если ты вздумал подсчитывать выстрелы. Можешь лезть дальше. Отползи от ограды на несколько ярдов. Живее!

Как только наемный убийца оказался по ту сторону изгороди, Борн тоже проскользнул в отверстие в сетке и оглянулся. Коммандос, не рассчитывая на это, встал на колени, но был встречен лучом фонарика и отблеском оружия, направленного на его голову.

— Будь я на твоем месте, то поступил бы точно так же, — заметил Джейсон, поднимаясь на ноги. — Я заранее предвидел твой ход. А сейчас вернись к забору и поставь надрезанный участок сетки на место. Быстрее!

Выполняя приказ, самозванец напряг все свои силы, чтобы опустить загнутую вверх часть решетки, сплетенной из толстой проволоки. Когда работа на три четверти была завершена, Борн сказал:

— Достаточно! Вставай и иди мимо меня. Руки держи за спиной. Двигай прямо вперед, ветки раздвигай плечами. И помни: я буду следить за твоими руками. Если вытащишь их из-за спины, я убью тебя. Вопросов нет?

— Боишься, как бы я не угодил тебе веткой в лицо?

— Да.

— Понятно!

Они вышли на дорогу, по которой машины добирались до заповедника. Оставшиеся позади ворота производили в темноте жуткое впечатление.

Между тем крики, издаваемые соратниками генерала-изувера, звучали все громче и отчетливее. Передовая группа приближалась к воротам.

— Бежим! — скомандовал Джейсон, а тремя минутами позже он крикнул, щелкнув фонариком: — Остановись! Видишь, вон там навалены ветви?

— Где? — спросил, запыхавшись, убийца.

— Там, куда я свечу.

— Сосновые ветки, что ли?

— Да. Оттащи их в сторону. Поторопись!

Разбросав за несколько минут ветки, коммандос обнаружил под ними черный шанхайский седан.

Теперь пришло время заняться и рюкзаком.

— Следуй за светом от фонаря, — сказал Борн. — Иди левее капота.

— Куда?

— Видишь дерево с белой зарубкой на стволе?

— Да.

— Примерно в восемнадцати дюймах от него ты наткнешься на только что вскопанную землю. Там зарыт рюкзак. Отрой его для меня.

— А сам ты этого не сможешь сделать?

— А ты на что?

Самозванец разрыл молча яму и вытащил рюкзак. Держа ремни в правой руке, он шагнул к Джейсону — якобы для того, чтобы отдать ему сумку. Затем, сделав резкий бросок вперед, размахнулся рюкзаком, рассчитывая выбить из рук противника оружие и фонарик. Распрямленные пальцы убийцы напоминали выпущенные когти огромного злого кота.

Борн предвидел это. Такого момента коммандос не должен был упускать, если он желал получить выигрыш в виде нескольких секунд, достаточных для того, чтобы раствориться во мраке. Сделав шаг назад, Джейсон, как только самозванец приблизился к нему, нанес противнику ловкий удар пистолетом по голове. Когда же наемный убийца распластался на земле, уперся коленом в его спину и, разжав ему челюсти, засунул ему в зубы фонарик.

— Сколько раз предупреждать тебя! — сказал Джейсон, вытягивая правую руку убийцы. — Но ты мне нужен живым. Поэтому, вместо того чтобы убивать тебя, мы сделаем с помощью пули небольшую хирургическую операцию. — Борн приложил ствол пистолета к мягкой плоти руки самозванца и нажал на спусковой крючок.

— Иисусе! — воскликнул наемный убийца, когда прогремел выстрел и брызнула кровь.

— Ни одна кость не задета, — констатировал Дельта. — Пуля прошла через мягкую ткань. Какое-то время придется обойтись без этой руки. Тебе повезло, что я человек милосердный. В рюкзаке ты найдешь марлю, спирт и дезинфицирующее вещество. Так что можешь подлечить себя, майор, тем более что потом тебе предстоит водить машину. В Китайской Народной Республике ты станешь моим личным шофером. Ну, а я буду сидеть на заднем сидение с направленным в твою голову пистолетом в руке и картой дороги на коленях. На твоем месте я бы поостерегся сворачивать не в ту сторону!

Двенадцать человек из команды Шен Чу Янга, имея только четыре фонарика, подбежали к воротам.

— Вай шеме?.. Гуо ву![169]

— Мафан! Фен куан![170]

— Ю мао бинг![171]

— Вей фан![172]

Люди пронзительно кричали у выведенных из строя прожекторов и, проклиная все на свете, ругали друг друга за неспособность противостоять эффективно предателям. Когда последователи генерала Шена заглянули в будку, то оказалось, что выключатели и телефон бездействовали, а охранника и след простыл. Поскольку сами они не могли выбраться из заповедника из-за цепи с замком, надежно скрепившей обе створки ворот, то и преступники, решили фанатики, должны находиться тут же.

— Бьяо![173] — крикнул китаец, выступавший в роли пленника. Затем, приказав сообщникам поделиться фонарями и обследовать автостоянку, примыкающий к ней участок леса и соседнее болото, заявил авторитетным тоном, имея в виду площадку непосредственно у ворот:

— Гуан бу зай жели![174]

Молниеносно сформированная поисковая группа ринулась исполнять распоряжение. Добежав до стоянки, участники розыска с оружием в руках рассеялись в разных направлениях.

Вскоре к воротам подошли еще семь человек, но фонарик был только у одного. Провокатор, забрав его себе, принялся объяснять обстановку вновь прибывшим, из которых он рассчитывал создать еще один оперативный отряд. Когда же ему сказали, что с одним фонариком едва ли что обнаружишь в такой темноте, он с ходу отверг это заявление как несостоятельное и в заключение разразился бранью, обвиняя в невероятной тупости всех, кроме себя.

У ворот стало значительно светлее, когда с факелами в руках из лощины явились во главе с шедшим широкой поступью Шен Чу Янгом последние заговорщики. Сбоку у генерала болтался в кожаных ножнах церемониальный меч.

Провокатор показал ему металлическую цепь и поделился своими соображениями.

— Я не могу согласиться с тобой, — ответил раздраженно Шен. — Эта цепь здесь вовсе не затем, чтобы не дать преступнику или преступникам уйти отсюда. Наоборот, она закреплена преступником или преступниками, чтобы задержать нас на какое-то время на территории заповедника.

— Ее будет очень трудно убрать…

— Ими все учтено! — заорал Шен Чу Янг. — Сколько раз повторять мне вам, что эти люди способны выбираться из, казалось бы, совершенно безвыходного положения?! Им удалось выжить в те дни, когда они служили в преступной бригаде «Медуза», лишь потому, что ими предусматривалось буквально все. Неужто не ясно, что они перелезли через ограду?

— Это исключено, — возразил мужчина помоложе, младший офицер. — Верх ограды, господин, обвит колючей проволокой, подключенной к электропроводке. Нагрузка на проволоку свыше тридцати фунтов автоматически приводит к включению тока. Но птицам и животным это ничем не грозит, поскольку вес их не превышает предельной нормы.

— Значит, они разыскали щиток с рубильником и отключили ток.

— Электрораспределительная панель находится не менее чем в семидесяти пяти метрах от ворот и надежно укрыта в подземном бункере, точное местонахождение которого неизвестно даже мне.

— Пошли кого-нибудь, пусть проверит, что и как, — приказал офицеру Шен.

Тот огляделся вокруг. В двадцати футах от них разговаривали о чем-то весьма оживленно двое мужчин.

— Подойди сюда! — распорядился молодой офицер, подзывая к себе рукой человека, стоявшего слева.

— Да, господин?

— Полезай на изгородь.

— Слушаюсь, господин!

Солдат подбежал к ограде и, подпрыгнув, схватился за металлическую решетку. Ловко действуя руками и ногами, он взобрался наверх и коснулся колючей проволоки.

— Ая-яй! — раздался дикий вопль.

Мощный электрический разряд сопровождался бело-голубым фонтаном ослепительно ярких искр. Тело несчастного обмякло, волосы и глаза выгорели до основания. Когда солдат ударился глухо о землю, его осветили фонариками. Но, увы, он был уже мертв.

— Подать сюда грузовик! — закричал Шен. — Это же идиотство, что придумали вы!.. Подгоните машину и протараньте ограду! Делайте, как я приказал! Немедленно!

Двое мужчин бросились на стоянку, и через минуту-две рев мощного двигателя разнесся в ночи. Шестерни завизжали от перегрузки, грузовик затрясло, но машина с места не сдвинулась. Тяжелый корпус осел назад, колеса со спущенными шинами буксовали, от горящей резины клубами поднимался вверх дым. И так пока мотор не заглох.

Шен Чу Янг был вне себя от ярости, все более осознавая, сколь умело действовал его Противник.

— Займитесь другими машинами! — заревел он. — Гоните их сюда! Все до единой!

Один за другим включали двигатели автомобилей, но результат неизменно оставался один: машины со скрежетом кренились набок или назад, колеса, разбрасывая в стороны гравий, крутились впустую на месте.

Шен, не выдержав, бросился, как безумный, к воротам, поднял пистолет и дважды выстрелил в стальную цепь. Справа от него раздался крик. Один из приспешников генерала, держась за окровавленный лоб, рухнул на землю. Шен обратил свое лицо к темному небу и издал первобытный, негодующий рев. Затем, выхватив из ножен церемониальный меч, начал остервенело рубить им замок, скреплявший звенья цепи на воротах, пока не сломался клинок.

Глава 28

— Здесь есть один такой дом с высокими каменными стенами, — произнес сотрудник ЦРУ Мэтью Ричардс, ведя машину вверх по дороге у подножия пика Виктория. — Согласно имеющимся у нас сведениям, там повсюду морские пехотинцы, и поэтому мне не улыбается, чтобы нас видели тут вместе.

— Я надеюсь, ты одолжишь мне еще немного долларов, — отозвался Алекс Конклин, наклоняясь вперед и глядя сквозь ветровое стекло. — Мне кажется, мы сумеем договориться с тобой.

— Но я не хочу, чтобы меня вовлекали в эту игру. И долларов у меня нет.

— Бедный Мэт, грустный Мэт! Уж слишком прямолинейно воспринимаешь все ты…

— О чем ты?

— Сам пока не знаю. Но от тебя в данный момент требуется только одно: проехать мимо этого дома, будто тебе надо куда-то еще. Я скажу, когда остановиться, чтобы я вышел.

— Так ты собираешься остаться здесь?

— Это зависит от обстоятельств. Оказываемая тобою помощь мне и есть те доллары, о которых я говорил тебе.

— Черт бы тебя побрал!

— С этим людьми нетрудно было бы связаться, однако я не могу им даже позвонить. Как мне представляется, сейчас самое лучшее, что я смог бы сделать, это оставаться в тени в ожидании своего часа. Но я должен иметь там кого-то, и этим кем-то предстоит стать тебе. Я буду беспокоить тебя телефонными звонками несколько раз на дню якобы для того, чтобы узнать, осталась ли в силе наша договоренность о совместном завтраке и обеде и сможем ли мы встретиться с тобой на скачках в Счастливой долине…

— Скачки исключаются, — прервал Алекса Ричардс.

— Ну что в таком случае — в музее восковых фигур… Да в любом месте, какое только придет мне на ум, лишь бы не на улице… Если ты ответишь, что занят сверх всякой меры, я буду знать, что слежки за мной нет, если скажешь, что ничего не имеешь против, то я тотчас исчезаю из своей норы.

— Я даже не знаю, где ты остановился. Все, что мне известно, так только то, что ты просил меня подъехать за тобой на перекресток Гранвиля и Карнарвона…

— Как я предполагаю, сюда направят твое подразделение в качестве боевого подкрепления. На этом станут настаивать англичане: они не захотят одни отвечать за провал, если Вашингтону вдруг что-то не понравится. Сейчас здесь настали непростые для англичан времена, и они постараются сделать все зависящее от них, чтобы хоть как-то оградить от неприятностей своих колониальных чинуш.

Когда они проезжали мимо ворот, Конклин взглянул изучающе на широкий портал в викторианском стиле.

— Клянусь, Алекс, я не знаю, о чем ты говоришь, — произнес Ричардс.

— Оно и лучше. Ну как, по рукам? Можешь стать моим человеком там?

— Да. Морские пехотинцы мне не помешают.

— Вот и отлично. Остановись здесь. Я выйду и пройду немного в обратном направлении. Если кто спросит вдруг тебя обо мне, можешь сказать, что я добрался на трамвае до пика, там взял такси, но оказалось, что перепутал дом, и, уточнив по имеющемуся у меня адресу местонахождение нужного мне дома, решил пройти по дороге пару сотен футов пешком в указанном мне направлении. Ну как, устраивает тебя такая версия, Мэт?

— Я в восторге от нее! — проговорил хмуро сотрудник ЦРУ, притормаживая машину.

— Постарайся выспаться ночью. С Сайгона прошел уже не один год, а чем мы становимся старше, тем больше нуждаемся в отдыхе.

— Я слышал, ты изрядно закладывал за воротник. Это так?

— Ты слышал только то, что мы хотели, чтобы ты слышал, — ответил Конклин, скрестив перед тем пальцы рук, и неуклюже выбрался из машины.

Короткий стук, и дверь резко распахнулась. Хевиленд взглянул недоуменно на мертвенно-бледного Эдварда Мак-Эллистера, ворвавшегося стремительно в кабинет.

— У ворот Конклин, — доложил государственный советник. — Он настаивает на встрече с вами. Заявил, что если потребуется, то будет ждать вас здесь хоть всю ночь. И сказал также, что разведет костер на дороге, если вдруг станет холодно.

— Калека, а все никак не угомонится, — резюмировал посол.

— Это как снег на голову, — продолжил Мак-Эллистер, массируя правый висок. — Но в данный момент нам лучше не ссориться с ним.

— Кажется, у нас нет выбора. Здесь не частное шоссе. Дорога проходит по территории, подпадающей под юрисдикцию пожарного департамента колонии, и если наши соседи поднимут шум…

— Да не станет же он и в самом деле…

— Нет, станет, — отрезал Хевиленд. — Пусть войдет. Его визит не просто неожидан, но и необычен. У него же не было времени собрать необходимые ему факты или по-настоящему подготовиться к штурму, который принес бы ему победу. Он фактически в открытую заявил о своем участии в происходящих событиях, чего он, имея столько разных прикрытий на случай тайных операций, не стал бы делать в обычных условиях: подобный шаг чреват для него самыми серьезными последствиями. Как-то ему самому пришлось отдать приказ уничтожить одного человека.

— По-видимому, он связан с той женщиной, — заметил советник, направляясь к телефону, стоявшему на столе, за которым сидел посол. — Если это действительно так, то он знает все, что ему надо.

— Вовсе нет: ей самой мало что известно.

— А как он узнал, где найти вас? — спросил Мак-Эллистер, держа руку на телефоне.

Хевиленд мрачно ухмыльнулся:

— Единственное, что он мог услышать, так это то, что я в Гонконге. И еще мы разговаривали с ним не так давно. Я уверен, что ему достаточно было лишь сопоставить факты.

— Но откуда ему стало известно про этот особняк?

— Этого он никогда не скажет нам. Конклин — старая азиатская лиса, господин советник, и мы не можем даже представить себе, сколь обширен круг его знакомых и осведомителей. Мы не узнаем и о том, что привело его сюда, если он сам не пожелает ввести нас в курс дела. Согласны?

— Пожалуй, да. — Мак-Эллистер поднял телефонную трубку и набрал трехзначный номер. — Начальник охраны? Пропустите мистера Конклина в ворота, проверьте, нет ли у него оружия, и лично проводите в кабинет в восточном крыле… Он что-о?.. Впустите его быстрее и загасите этот чертов костер!

— Что случилось? — спросил Хевиленд, когда советник положил трубку.

— Он развел огонь на противоположной стороне дороги.

Когда морской офицер закрыл за ним дверь, Александр Конклин заковылял в глубь нарядной викторианской комнаты.

Хевиленд поднялся с кресла, обошел стол и протянул руку навстречу вошедшему:

— Мистер Конклин?

— Уберите руку, господин посол: я боюсь заразиться.

— Ясно! Гнев исключает хорошие манеры?

— Нет, я действительно боюсь подхватить что-нибудь. Вы, выражаясь языком местных жителей, гнилой китайский болванчик. Что-то вы точно распространяете. Думаю, инфекционные заболевания.

— А что же еще могло это быть, если я и в самом деле заразен, как вы говорите?

— Смерть.

— Звучит мелодраматично, не так ли? Бросьте подобные выверты, мистер Конклин. Право же, такое вам не к лицу!

— Это не выверты. Я имел в виду именно смерть. С того момента не прошло и двадцати минут, как на моих глазах произошло убийство. Несчастную женщину срезали прямо на улице, вогнав нее сорок или пятьдесят путь. Ее настигли у стеклянной двери собственного дома, шофера застрелили прямо за рулем… Это была настоящая бойня… Вокруг — кровь и осколки стекла…

Глаза Хевиленда тревожно расширились. Истерический голос Мак-Эллистера прервал сотрудника ЦРУ:

— Это точно ее убили?.. Это она?.. Та самая женщина?

— Да, та самая, — подтвердил Конклин, повернувшись к государственному советнику, которого он только сейчас заметил. — Вы мистер Мак-Эллистер?

— Совершенно верно.

— Вашу руку я тоже не возьму: это вы — вы оба — впутали ее в свои делишки.

— Жена Уэбба и впрямь мертва?! — решил все же уточнить советник, сам не свой от ужаса.

— Нет, но благодарю за подтверждение вашей вины.

— О Боже! — воскликнул посол, с незапамятных времен занимавший свой пост и отвечающий ныне за тайные операции Госдепартамента. — Так это Стейплс!.. Кэтрин Стейплс!..

— Дайте ему сигару покрепче за сообразительность, — обратился Алекс к Мак-Эллистеру. — И спасибо за второе подтверждение вашей причастности к этой грязной истории. Вам, кажется, предстоит в ближайшее время отобедать в канадском консульстве с верховным комиссаром? Я бы не прочь поприсутствовать на трапезе, чтобы просто увидеть знаменитого посла Хевиленда за работой. Ей-богу, нам, неумехам, есть чему у него поучиться!

— Бросьте паясничать! — рявкнул Хевиленд, огибая стол. Тяжело опустившись в кресло, он откинулся на спинку и закрыл глаза.

— Что-что, а уж паясничать-то я никак не собираюсь! — заявил решительно Конклин и, стуча по полу тяжелыми башмаками, шагнул вперед; — Это вы виноваты во всем, сэр! — Сотрудник ЦРУ, нагнувшись, вцепился в край стола. — Вы в ответе за то, что случилось с Дэвидом и Мари Уэбб! Какая же вы мразь! Вы сеете повсюду только зло!.. Все, что ни делаете вы, это ложь и обман… Все, кого вы касаетесь, превращаются в озлобленных и запуганных марионеток, послушно исполняющих вашу волю. Я повторяю, сукин сын голубых кровей: какая же вы мразь!

Хевиленд чуть приподнял тяжелые веки и слегка подался вперед. Выражение лица посла говорило о желании старого человека умереть, если нельзя унять эту боль, терзающую душу. Но его же глаза сверкали и холодным бешенством оттого, что он знал неизвестное другим.

— Признаюсь, если вам интересно, что Кэтрин Стейплс заявила мне, по существу, то же самое.

— Это лишь подтверждает мое мнение.

— И еще мне хотелось бы, чтобы вы знали: убили ее только потому, что она встала на нашу сторону. Ей не нравилось это, но, как она сказала нам, ей стало ясно, что у нее просто нет иного выбора.

— Еще одна ваша марионетка?

— Нет. Она была женщиной неординарной, умудренной опытом и потому поняла, с чем мы имеем дело. Я скорблю об этой утрате и о том, какую смерть она приняла, более, чем вы можете вообразить.

— Вы скорбите, сэр, о ней лично или просто об одном из винтиков, задействованных вами во благо бесценной операции?

— Как вы смеете говорить такое? — произнес холодно Хевиленд, поднявшись с кресла и глядя в упор на разведчика. — Не поздновато ли вы начали морализировать, мистер Конклин? Ваши просчеты в вопросах, как кого обмануть и как с кем ладить, были слишком очевидны. Если бы ваша воля исполнилась, то не было бы уже ни Дэвида Уэбба, ни Джейсона Борна. Вы подставили бывшего своего друга как никто другой. И вы же разработали операцию по его ликвидации и едва не достигли успеха.

— Я дорого заплатил за свою ошибку. Видит Бог, очень дорого!

— Подозреваю, что и сейчас продолжаете платить: иначе вас не было бы в Гонконге, — медленно покачав головой, произнес посол, но уже без прежних льдинок в голосе. — Опустите свой меч, мистер Конклин, и я сделаю то же. Кэтрин Стейплс действительно поняла что к чему, и, поскольку за ее гибелью что-то скрывается, нам надо бы разобраться, кто и зачем учинил это кровопролитие.

— Неизвестно только, с чего начинать.

— Мы вам кое-что подскажем, расскажем кое о чем… Как прежде рассказали Кэтрин Стейплс.

— Может, в таком случае мне и не стоит вас слушать?

— Вы должны меня выслушать: выбора у вас нет.

— Думаю, вы-то сами никого никогда не слушали, только вычисляли. Бедняжка Стейплс была убита лишь потому, что кто-то счел, будто она слишком много знает. Короче, кто-то из вашего же окружения или внедрившийся в вашу среду увидел, как она встречалась с кем-то из вас или с вами обоими. Соответствующие лица связались с Канадой, и приказ был отдан. А вы даже не потрудились приставить к ней охрану.

— А вы что, боитесь за свою жизнь?

— Ежечасно, — признался разведчик. — Однако сейчас я беспокоюсь не только за себя.

— Но и за Уэбба?

Конклин молча посмотрел дипломату в лицо.

— Да, если то, что я предполагаю, правда, — произнес он спокойно. — Нет ничего, что бы я мог сделать для Дельты лучше, чем сделал бы он сам. Но если бы в силу каких-то обстоятельств у него были связаны руки, я знаю, с какой просьбой обратился бы он ко мне: Дэвид попросил бы меня защитить Мари. И я поступлю лучше всего, если буду бороться против вас вместо того, чтобы выслушивать ваши россказни.

— И как же предполагаете вы бороться со мной?

— Единственно доступным мне путем. Низко и грязно. Я распущу слух в темных коридорах Вашингтона, что сейчас, оказавшись так далеко от родины, вы потеряли былую хватку, а может, даже и чокнулись, учитывая ваш возраст. Мне рассказали кое-что Мари и Мо Панов…

— Моррис Панов? — проговорил заинтригованно Хевиленд. — Психиатр, курировавший Уэбба?

— Своей смекалкой вы заслужили еще одну сигару. И позвольте мне сообщить вам кое-что, что обогатило бы ваши знания. Я единственный, с кем разговаривал Дэвид непосредственно перед тем, как вылететь сюда. Все, что я узнал от него, да еще убийство сотрудника международного отдела канадского консульства, могло бы заинтересовать кого угодно, если бы кто-то изложил весь этот материал в письменном виде, — само собой для внутреннего пользования.

— Если бы вы поступили так, то поставили бы под угрозу срыва буквально все, над чем мы работали.

— А это уже ваши трудности!

— Опять-таки у меня нет выбора, — ледяным тоном заключил посол. — Как только вы начнете разворачивать свою кампанию против нас, я приму ответные меры. И тогда уж живым вам отсюда не выбраться.

— О Боже! — прошептал из своего угла Мак-Эллистер.

— Ничего глупее не могли придумать? — бросил Конклин, глядя прямо в глаза Хевиленду. — Вы даже не знаете, что и у кого я оставил. И что произойдет, если я не свяжусь через какое-то время с определенными людьми, и так далее… Вы явно недооцениваете меня!

— Мы предполагали, что вы могли прибегнуть к подобного рода тактике, — промолвил дипломат, отходя от разведчика, словно не желая иметь с ним дела, и возвращаясь в кресло. — Так вот, позвольте мне напомнить вам в связи с этим о том, что за вами тянется кое-какой хвост, мистер Конклин. Мягко выражаясь и в то же время довольно точно, вы известны как хронический алкоголик. В ожидании вашей близкой отставки и в признательность за ваши достижения в далеком прошлом к вам не были применены дисциплинарные меры, но поручения вам перестали давать. Вас просто терпели как бесполезный осколок прошлого, который ожидает подножный корм, хотя вы и слыли пьяницей, чьи параноидальные вспышки гнева были предметом сплетен среди сотрудников. Оснований для подобных суждений было более чем достаточно. Чего стоят крайняя категоричность ваших высказываний и непоследовательность поступков! — Посол откинулся в кресле. Его левая рука покоилась на подлокотнике, длинные пальцы правой руки поглаживали подбородок. — Таких, как вы, мистер Конклин, жалеют, а не осуждают. И драматическим завершением вашего жизненного пути может стать самоубийство…

— Хевиленд! — воскликнул пораженный Мак-Эллистер.

— Не переживайте, господин советник, — обратился к нему дипломат. — Мистер Конклин и я — мы оба знаем, что откуда берется. Нам обоим приходилось заниматься одним и тем же делом.

— Кое-какая разница между нами все-таки есть, — возразил Конклин, не уклоняясь от взгляда Хевиленда. — Я никогда не получал удовольствия от этих игр.

— Думаете, я получал?

Зазвонил телефон. Хевиленд, резко повернувшись, схватил трубку.

— Да? — Посол, уставясь в темное окно, хмуро слушал. — Если я не потрясен, майор, то только потому, что узнал об этом несколько минут назад… Нет, не от полиции, а от человека, с которым вам надо бы увидеться. Сегодня же. Скажем, через два часа. Пойдет?.. Да, он сейчас здесь. — Хевиленд взглянул на Конклина. — Поговаривают, что кое в чем он большинство из нас заткнет за пояс. Его служебное досье полностью подтверждает это… Да, это он… Хорошо, передам ему… Что?.. Что вы сказали? — Дипломат снова взглянул в окно, и лицо его приняло еще более хмурое выражение. — Значит, они успели скрыться, так ведь?.. Итак, через два часа, майор.

Хевиленд опустил трубку, положил локти на стол и, сплетя пальцы рук, глубоко вздохнул. Усталый старый человек собирался с мыслями, прежде чем заговорить.

— Это Лин Вензу, — заявил Конклин, чем удивил и Хевиленда и Мак-Эллистера. — Сотрудник английской разведки, а если точнее — особого отдела МИ-6. Он китаец, образование получил в Англии, считается одним из лучших специалистов, работающих на территории Гонконга. Только комплекция подводит его: сразу же бросается в глаза.

— Откуда вам все это известно? — шагнул Мак-Эллистер к разведчику.

— От маленькой птички с хохолком, — ответил Конклин.

— От красноголового кардинала[175], я думаю, — поддержал игру дипломат.

— Да, больше неоткуда, — согласился Алекс.

— В общем, все ясно. — Хевиленд расцепил пальцы. — Лин тоже знает, кто вы.

— Естественно: он входит в коулунскую команду.

— Он просил меня поздравить вас, передать, что ваш олимпиец обставил их. Он исчез.

— Парень не промах!

— Лин знает, где его искать, но не хочет терять время.

— Еще лучше. Но потеря есть потеря. Он сообщил вам что-то еще, и, поскольку я ознакомился с вашей столь лестной оценкой моего прошлого, не соизволите ли поделиться со мной и этим?

— Так вы прислушаетесь ко мне?

— Прислушаюсь ли я к вам или предпочту, чтобы меня вынесли в ящике? Или в ящиках, если меня разрежут на части? Как видите, выбор не богат.

— Совершенно верно, — подтвердил дипломат. — В случае чего мне придется пройти и через это, вы знаете.

— Я знаю то, что и вы знаете, Herr General.

— Звучит оскорбительно.

— И тем не менее подобное обращение к вам вполне уместно. Так что же сказал вам майор?

— Некий террорист Тонг из Макао позвонил в южнокитайское информационное агентство и взял на себя ответственность за убийства. Правда, при этом он заявил, что женщина оказалась случайной жертвой, объектом же террористического акта являлся водитель. Человек, работавший шофером, был в действительности одним из тех местных жителей, которые служили в здешнем отделении ненавистной террористу английской разведки, и в этом качестве две недели назад он застрелил одного из их лидеров на морской границе в Ванхае. Информация, касающаяся водителя, достоверна. На этого человека была возложена обязанность охранять Кэтрин Стейплс.

— Врет террорист из Макао! — завопил Конклин. — Это она была мишенью!

— Лин говорит, что расследовать подобные заявления — пустая трата времени.

— Значит, он что-то знает?

— Относительно чего? О том, что в наши ряды был кто-то внедрен?

— А что же еще?! — рявкнул раздраженно сотрудник ЦРУ.

— Лен Вензу — гордый «чжунгожэнь» с блестящим умом. Не любит провалов ни в каком виде, особенно сейчас. Подозреваю, он предпримет розыск собственными силами… Сядьте, Конклин, нам есть о чем поговорить.

— Я не верю ни во что это! — крикнул Мак-Эллистер своим глухим грудным голосом. — Разглагольствуете тут об убийствах, мишенях, операциях по ликвидации… О подстроенных самоубийствах… Причем потенциальная жертва рассуждает спокойно о собственной смерти!.. Глядя со стороны, можно подумать, что обсуждается индекс Доу-Джонса или ресторанное меню! Да что вы за люди такие?

— Я уже объяснял вам, господин советник, мы — люди, выполняющие то, что другие не хотят, не могут или просто не будут делать в силу еще каких-то причин, — мягко заметил Хевиленд. — Никакой мистики, никаких сатанинских университетов, где бы нас обучали, никакого принуждения к насильственным действиям. Мы заняты подобного рода делами только потому, что кому-то надо заполнять вакансии, не пользующиеся особо большим спросом. Все — дело случая, полагаю я. Имеете ли вы вкус к такой работе или нет, что окончательно выясняется лишь со временем, вы в любом случае будете тянуть свою лямку, потому что кому-то все равно надо всем этим заниматься. Согласны, мистер Конклин?

— Мы понапрасну теряем время.

— Нет, вы не совсем правы, — возразил дипломат. — Мне хотелось бы, чтобы и вы побеседовали с мистером Мак-Эллистером по данному вопросу. Поверьте мне, это очень важно для нас: он как высококвалифицированный специалист мог бы оказать нам существенную помощь. И я верю, что ему удастся разобраться во всем.

Конклин взглянул жестко на государственного советника:

— Он не нуждается в моих подсказках. Аналитик такого уровня разбирается во всем не хуже нас с вами, а то и получше. Он прекрасно знает, что творится в темных закоулках, хотя и не хочет признаться в этом. Прикинуться, будто вы в шоке от того, что происходит вокруг, — простейший способ снять с себя какую бы то ни было ответственность. От умненьких слюнтяев везде и всюду можно ждать одних только пакостей. От всего, во что они вкладывают свои мозги, они же потом и отрекаются с воплями. Это — святоши в публичном доме, собирающие материал для проповедей, которые станут сочинять, вернувшись домой, чтобы тем самым ублажить свое «я».

— Пожалуй, вы, мистер Конклин, были правы: это пустая трата времени, — заметил Мак-Эллистер, направляясь к двери.

— Эдвард! — Хевиленд, явно раздосадованный репликой хромоногого сотрудника ЦРУ, посмотрел с сочувствием на советника. — Мы не всегда выбираем людей, с которыми нам приходится иметь дело, и сейчас у нас — именно такой случай.

— Понимаю, — холодно отозвался Мак-Эллистер.

— Проверьте каждого в подразделении Лина, — продолжал посол. — Там знают что-то о нас не более десяти — двенадцати человек. Помогите ему. Он ваш друг.

— Да, это так, — согласился советник, выходя из кабинета.

— Это было необходимо? — спросил Хевиленд Конклина, когда они остались одни.

— Безусловно. Если вам удастся убедить меня в том, что избранный вами путь единственно правильный, в чем я весьма сомневаюсь, или если у меня не останется иной возможности вызволить Мари и Дэвида из этой переделки живыми и психически нормальными, кроме как сотрудничая с вами, то я включусь в вашу игру. Но заранее предупреждаю: вариант «за гранью возможного» я не приемлю по нескольким причинам, в основном личного характера: я ведь должник Уэбба. Ну как, устроит вас это?

— Мы будем работать вместе так или иначе — поскольку альтернативы этому нет.

— Значит, так. Я хочу, чтобы этот кролик, этот сукин сын знал, откуда я взялся. Он так же по уши в дерьме, как и любой из нас. А посему пусть, воспользовавшись своим интеллектом, оценит реально наши возможности. Я должен знать, кого нам следует убрать, включая и низовых исполнителей, чтобы самим уберечься от бессмысленных потерь и вытащить из этой пучины Уэббов. Господину советнику необходимо понять, что единственный способ для него спасти свою душу — это вложить ее в данное дело. Если мы проиграем, проиграет и он и тогда уже не сможет устроиться даже учителем в воскресную школу.

— Вы слишком навалились на него. Он аналитик, а не практик.

— А откуда берутся, по-вашему, практики? Откуда все мы? Не из тех же верхоглядов, что участвуют в парламентских словопрениях!

— Сдаюсь! Вы по-прежнему боевитый, как и говорили о вас. Что же касается Мак-Эллистера, то он потому прибыл в Гонконг, что здесь сложилась крайне напряженная обстановка.

— Расскажите мне, сэр, поподробнее обо всем, — попросил Конклин, усевшись на стул. Спину он держал прямо, деревянную ногу пристроил сбоку. — Мне бы хотелось послушать вас.

— Хорошо. Но прежде разрешите задать вам вопрос о нашей общей знакомой — о жене Уэбба. С ней все в порядке? Ей ничто не угрожает?

— Ответ на ваш первый вопрос столь очевиден, что я даже не понимаю, зачем вы задали его. И все же отвечу: нет, с ней не все в порядке. Ее муж пропал, и она не знает, жив он или мертв. Что касается второго вопроса, то да, она в безопасности. И это благодаря мне, а не вам. Я знаю, что мне по силам, а что — нет. Надеюсь, вы поняли меня?

— Мы с ума сходим! — заявил дипломат. — Она так нужна нам здесь!

— Вы настолько поглощены своими идеями, что не желаете ничего замечать вокруг. Поймите, я не выдам вам ее.

— Этот дом — ее крепость.

— Все это одни слова. Надо быть круглым идиотом, чтобы клюнуть на них.

— Конклин, выслушайте меня. Мы проверили все досконально на контрольно-пропускных пунктах, где ведется запись паспортных данных. Наши предположения подтвердились: Уэбб в Пекине. Сейчас! В этот самый момент, когда мы тут беседуем с вами! Он не отправился бы туда, если бы следы его противника не вели в Китай. Иных объяснений этому просто не может быть. Представим себе, что каким-то образом, Бог знает как, вашему Дельте удается доставить сюда свой «товар», а его жены не оказывается на месте. В этом случае он убивает того единственного человека, через которого мы смогли бы выйти на интересующее нас лицо. И в результате мы пропали. Потерпим полный крах.

— Итак, все это заранее предусматривалось сценарием. Да здравствует reductio ad absurdum![176] И как здорово звучит это: Джейсон Борн против Джейсона Борна!

— К сожалению, вы правы в своей критике. Нам пришлось нагородить Бог знает что, так как без этого мы никогда не смогли бы заставить его участвовать в операции. Не окажи мы на него такого давления, он сидел бы тихо в своем старом доме в штате Мэн и занимался бы научными изысканиями. И не было бы тогда у нас нашего охотника.

— Сукины вы дети все-таки! — процедил Конклин медленно, но с оттенком восхищения в голосе. — Выходит, вы были уверены в том, что ему все еще под силу подобное дело? Что он смог бы повторить в Азии то же, что совершил в те давние годы, когда был известен как Дельта?

— В соответствии с программой реабилитации каждые три месяца проводилось обследование его физического состояния. Он был в отличной спортивной форме… Как я понимаю, в значительной мере благодаря его интенсивным занятиям бегом.

— Начните сначала. — Сотрудник ЦРУ поудобнее устроился на стуле. — Если можно, расскажите, ничего не утаивая от меня, как происходило все на самом деле. Вы — великий мастер мистификаций. Так говорят все о вас, и я с этим вполне согласен.

— Что вы, мистер Конклин, это вовсе не так! — возразил Хевиленд. — Мы все продвигаемся ощупью, и мне несомненно хотелось бы услышать ваше мнение о том, что вы узнаете сейчас от меня.

— Я выскажу вам его, не сомневайтесь. Давайте же, начинайте!

— Начну с имени человека, за которым мы охотимся и который, уверен, небезызвестен и вам. Это — Шен Чу Янг. Комментарии, как говорится, излишни.

— Он неуступчив на переговорах, и подозреваю, под его благожелательной внешностью таится кремень. Вместе с тем он один из самых толковых политиков в Пекине. Неплохо, если бы таких, как он, там было бы тысячи.

— Будь так, Дальний Восток давно уже лежал бы в руинах!

Лин Вензу, ударив кулаком по столу, разметал девять фотографий и смахнул прикрепленные к ним выписки из досье.

Который из них? Каждого утверждал Лондон, каждый был проверен и перепроверен и снова трижды проверен. Ошибка, казалось, исключалась. Это были не просто прошедшие отличную подготовку «чжунгожэни», отобранные в соответствии с бюрократическими регламентациями, а сотрудники особой квалификации, сформированной в результате интенсивного поиска светлейших умов в государственных и частных учреждениях с целью использования их в деликатнейшей сфере деятельности. Лину представлялось само собой разумеющимся, что в первой линии обороны вплоть до 1997 года должны действовать отборные, укомплектованные выходцами из колоний разведывательные силы, которые в случае изменения политического статуса территории станут главной опорой движения сопротивления. Англичанам пришлось оставить надежду на лидерство в осуществляемых разведслужбой секретных операциях по причинам столь же очевидным, сколь и неприятным Лондону: жителям Запада никогда не удавалось понять до конца особого коварства восточного ума, времена же настали такие, что недостоверная или не подтвержденная дополнительными источниками информация могла представить серьезную опасность существующему режиму. Лондону — да и не только ему, но и всему Западу — пришлось признать, как в действительности обстоят дела… Взглянуть правде в глаза было необходимо ради Гонконга, ради всего Дальнего Востока…

Лин вовсе не считал, будто вверенное ему подразделение, возросшее за счет нового пополнения оперативных работников — специалистов по сбору разведданных, могло бы хоть как-то влиять на принятие политических решений. И тем не менее он продолжал упрямо настаивать, что руководство и рядовой состав особого отдела в колонии должны формироваться исключительно из людей, способных выполнить соответствующие задания лучше других, а не из ветеранов английской секретной службы, пусть и блестящих агентов, но имеющих опыт работы только в странах Европы. Присланные в Гонконг англичане походили, как правило, один на другого: никак не могли свыкнуться с окружающей средой и не проявляли рвения в освоении местного языка. После нескольких лет плодотворной работы в колонии Лина Вензу вызвали в Лондон. Три дня его допрашивали неулыбчивые специалисты в области разведки на Дальнем Востоке. Утром четвертого дня, однако, появились и улыбки, и бумага, свидетельствовавшая о том, что майор назначается главой гонконгского отдела с достаточно широкими полномочиями. Лин продолжал неизменно пользоваться доверием комиссии и в последующие годы, о чем он знал. Как знал теперь и о том, что потерпел позорный крах в самой важной в своей жизни операции, имевшей исключительно большое значение для него и как профессионала и просто как личности. Под его командованием находилось тридцать восемь офицеров, из которых для участия в этой экстраординарной, безрассудной акции он выбрал девятерых… Впрочем, безрассудной данная операция представлялась Лину лишь до тех пор, пока он не услышал поразившее его воображение объяснение посла… Эти девять были самыми лучшими из тридцати восьми. Каждый мог бы заступить спокойно на место командира, если бы тот вдруг оказался выведенным из строя. Так, во всяком случае, охарактеризовал он их в своих докладных записках, адресованных высшему начальству. И накололся. Один из девяти — предатель!

Бессмысленно было заново приниматься за изучение досье. Слишком много потребовалось бы времени, чтобы разобраться в причинах любых несоответствий, если даже таковые и найдутся, что довольно сомнительно, поскольку ни он со своим опытом, ни его лондонские коллеги не обнаружили ничего подозрительного в личных делах этих людей. Так как Лин не мог бесконечно долго анализировать девять жизненных путей, у него была только одна возможность выявить предателя — броситься в «лобовую атаку» на каждого. «Лобовой атаке» отводилось центральное место в его плане. Если он смог сыграть роль тайпана, то сумеет выступить и в роли предателя. Правда, Лин сознавал, что осуществление его замысла связано с определенным риском, которого не терпели ни Лондон, ни американцы в лице Хевиленда, но он не видел иного пути. В случае провала Шен Чу Янг повел бы против Лина тайную войну, чреватую самыми ужасными для майора последствиями. Однако майор не собирался проигрывать. Если северному соседу, Китаю, предначертано судьбой потерпеть поражение в этой схватке, то остальное уже не имеет особого смысла, и даже если он погибнет, то не зря.

Потянувшись к телефону, Лин нажал на кнопку.

— Да, сэр? — раздался голос радиооператора из белой стерильной комнаты компьютерного центра связи особого отдела МИ-6.

— Кто сейчас на дежурстве из «Стрекозы»? — спросил Лин, имея в виду элитную группу из девяти агентов, докладывавших регулярно о своем местонахождении без каких-либо дополнительных разъяснений.

— Их двое, сэр: в машинах «три» и «семь». В течение нескольких минут я смог бы связаться и с остальными. Пять, мы проверили, находятся дома. Об остающихся двух тоже известно, кто где. Один до одиннадцати тридцати пробудет в кинотеатре «Пагода», после чего вернется к себе домой, но мы можем в любой момент вызвать его из кинозала клаксоном. Другой отправился в яхт-клуб в Абердине с женой и ее родней. Она — англичанка, вы знаете.

Лин улыбнулся:

— Не сомневаюсь, расходы английской семейки проделают основательную брешь в нашем и без того скромном бюджете, пополняемом за счет поступающих из Лондона средств.

— Неужели, майор? Если тем агентам, что входят в «Стрекозу», действительно дозволяется швыряться деньгами, то не возьмете ли вы и меня туда: авось сгожусь на что-нибудь?

— Не будьте нахалом!

— Извините, сэр…

— Шучу, молодой человек! На следующей неделе я угощу вас роскошным обедом. Вы отлично работаете! В общем, я доволен вами.

— Благодарю, сэр!

— Это я должен вас благодарить.

— Надо ли мне связываться со всей группой и поднимать ее по тревоге?

— Да, свяжитесь, пожалуйста, с каждым, хотя и с иной целью. Все они на протяжении нескольких недель работали с огромным напряжением сил и без выходных. Скажите им, что, по-прежнему докладывая мне о своих перемещениях, они могут следующие двадцать четыре часа предаваться отдыху, если только не поступит вдруг от нас какого-либо распоряжения другого толка. Агенты, дежурящие в машинах «три» и «семь», могут ехать домой, но в питейные заведения чтобы не заглядывали. Передайте, что я пожелал им отоспаться как следует и вообще провести это время по своему усмотрению.

— Слушаюсь, сэр! Их это вполне устроит.

— Сам я буду в машине «четыре». Возможно, я еще свяжусь с вами. Продолжайте так же добросовестно работать.

— Есть, майор!

— Вы и впрямь заслужили обед, молодой человек.

— Если позволите, сэр, — отозвался с энтузиазмом радист, — я скажу за всех нас: мы хотели бы работать только с вами.

— В таком случае вы, я думаю, заслуживаете не одного, а двух обедов.

Припарковавшись перед жилым домом на Ян-Пинг-роуд, Лин снял микрофон с рычага под приборной доской:

— Внимание! Я — «Стрекоза-ноль»!

— Да, сэр?

— Соедините меня напрямую с группой захвата. О том, что есть связь, я узнаю, когда услышу зуммер, не так ли?

— Да, так, сэр.

При каждом повороте диска радиотелефона на линии едва различимо пульсировал дребезжащий звук. Когда майор набрал номер, послышались гудки, а вслед за тем и женский голос:

— Да?

— Мистера Зу, пожалуйста. Куай![177] — произнес Лин резко, давая понять, что ему некогда.

— Да-да, конечно, — промолвила женщина на кантонском наречии.

— Зу слушает, — произнес тут же мужчина.

— Суньсу! Сяосш![178] — проговорил Лин сиплым шепотом. Слова его прозвучали мольбой отчаявшегося человека о помощи. — Говорит Шен. Поддерживайте с нами постоянную связь! Сапфир ушел!

— Что?.. Кто это?

Майор нажал на рычаг, а затем на кнопку справа от микрофона.

— Да, «Стрекоза»? — тотчас ответил радист.

— Подключитесь ко мне и к опергруппе и переводите все вызовы на меня. Прямо сюда. И так до тех пор, пока я не отменю этого распоряжения. Все понятно?

— Да, сэр! — отчеканил подчиненный.

Телефон зазвонил. Лин снял трубку и небрежно, будто позевывая, буркнул:

— Да?

— Майор, это Зу. Только что у меня состоялся довольно странный разговор по телефону. Кто-то, у кого, судя по голосу, страшно болело горло, попросил меня связаться с кем-то по имени Шен. И еще сказал, что Сапфир ушел.

— Сапфир? — переспросил майор с внезапной тревогой. — Никому ничего не говорите, Зу! Проклятые компьютеры! Не знаю, как это получилось, но информация предназначалась мне. Это не для «Стрекозы». Повторяю: никому ничего!

— Понятно, сэр.

Лин завел двигатель и, проехав несколько кварталов на запад до Тан-лунг-стрит, повторил ту же операцию. И снова у него раздался звонок.

— Майор?

— Да?

— Мне только что звонил кто-то, говорил едва слышно, словно был при смерти. Он хотел, чтобы я…

Лин объяснил случившееся примерно так же, как и в прошлый раз: произошла, мол, досадная ошибка, что весьма опасно. Но к «Стрекозе» все это не имеет никакого отношения. Никто ничего не должен знать о разговоре с незнакомцем.

Распоряжение Лина было выслушано с полным пониманием.

Лин еще трижды проделал свой номер, располагаясь всякий раз возле того здания, куда звонил, будь то жилой дом или пансион. И опять это ровным счетом ничего ему не дало: с Лином связывались сразу же после его звонка с тревожным сообщением, и никто не выбежал на улицу к таксофону, по которому можно говорить, не опасаясь, что тебя подслушивают. Майор знал лишь одно наверняка: тот, кто был внедрен, не использовал бы для тайной связи свой домашний аппарат. Все набранные номера фиксировались в счетах за пользование телефоном, которые затем представлялись в ведомство для оплаты. Данная практика приветствовалась агентами: ведь таким образом их разговоры по телефону оплачивались особым отделом, словно все звонки делались исключительно по служебным делам.

Связь с двумя освобожденными от дежурства агентами, находившимися в машинах «три» и «семь», была осуществлена через штаб.

Один направился прямо с дежурства к своей подружке. Дав понять, что он не намерен покидать ее в ближайшие двадцать четыре часа, агент попросил радиста самому принимать все адресованные ему срочные звонки, а каждому, кто попытается связаться с ним, сообщать, что начальство отправило его в Антарктиду. Все это, включая юмор, не походило на поведение двойного агента.

Второй оказался, если можно так сказать, еще более ни при чем. Он информировал штаб, что готов к решению любых задач — и больших, и малых, — относящихся и не относящихся к «Стрекозе», и, если потребуется, с удовольствием подежурит на телефоне. Его жена недавно родила тройню, и голосом, близким к паническому — так, во всяком случае, выразился радист, — он откровенно признался, что на работе отдыхает лучше, чем дома. Нет, он явно вне подозрений.

Семеро было проверены, и семь раз проверка агентов ничего не дала. На следующие сорок минут оставался агент, находившийся в кинотеатре «Пагода». И еще один — в яхт-клубе в Абердине.

Радиотелефон майора вновь зазвонил. На этот раз особенно громко. Или в том возбужденном состоянии, в котором пребывал Лин, ему так показалось?

— Да?

— Я только что получил сообщение для вас, сэр, — доложил радист. — Зачитываю текст: «„Орел“ — „Стрекозе-ноль“. Срочно. Отвечайте».

— Благодарю. — Лин взглянул на часы в центре приборной доски. Оказалось, он на тридцать пять минут опаздывал на встречу с Хевилендом и легендарным хромым агентом прошлых лет Александром Конклином. Поскольку линия еще не была отключена, майор снова поднес микрофон к губам: — Молодой человек!

— Да, сэр?

— У меня нет времени заниматься каким-то «Орлом», но мне не хотелось бы обижать его. Если я не отвечу, он позвонит снова, поэтому я прошу вас сообщить ему, что вам так и не удалось разыскать меня. Конечно, как только вы это сделаете, так сразу же доложите мне.

— Отлично; майор!

— Что еще?

— «Орел», когда звонил, был сильно не в духе. Он кричал о встречах, на которые надо являться вовремя, если договорились, и что…

Выслушав пересказ критических замечаний в свой адрес, Лин отметил про себя, что если ему удастся пережить эту ночь, то он непременно поговорит с Эдвардом Мак-Эллистером о том, как следует вести телефонные разговоры, особенно в чрезвычайной обстановке. Сахар вызывает приятные ощущения, соль — только гримасы.

— Да-да, я понял, молодой человек. Как говорили наши предки, орла можно распознать по его испражнениям. Сделайте все точно, как я просил вас, а заодно побеспокойте через пятнадцать минут нашего человека в кинотеатре «Пагода». Когда он позвонит, дайте ему мой не внесенный в список номер четвертого уровня и подключите его к этой частоте, не забывая, понятно, поддерживать связь и с остальными членами опергруппы.

— Будет исполнено, сэр!

Промчавшись по Хеннеси-роуд прямо на восток, у Флеминга, уже за Сутхорн-парком, Лин повернул на юг, в Джонстоне вновь двинулся в восточном направлении и по Борроу-стрит подъехал к кинотеатру «Пагода». Зарулив на стоянку, он занял место, отведенное для помощника управляющего сим заведением и, выставив полицейскую карточку на ветровом стекле, зашагал ко входу в кинотеатр. У кассы стояло всего несколько человек, жаждавших попасть на полуночный сеанс «Восточной страсти». Странный выбор сделал сидевший в данный момент в кинозале агент. Майор, чтобы не привлекать к себе внимания, — в его распоряжении оставалось еще шесть минут, — встал позади трех мужчин перед кассой и спустя полторы минуты купил билет. Войдя в зал, он отдал билет девушке, стоявшей у двери. Глаза его скоро освоились с темнотой в зале и порнографическим фильмом на экране. Довольно необычный способ развлечения для человека, прошедшего столь строгий отбор, подумалось Лину, но он тут же приказал себе избегать предвзятости.

Однако сделать это было не так-то легко. Человек, взиравший с вожделением где-то в этом темном зале на вялую постельную возню, не вызывал у него особых симпатий, хотя майор и считал его одним из лучших в своем подразделении. Этот агент, смотревший на всех свысока, был смелым парнем, — он проработал восемнадцать месяцев в Бэйдцзине, а ведь каждый час, проведенный им в коммунистической столице, мог стать последним. В органах государственной безопасности КНР он занимал довольно высокое место, открывавшее ему доступ к бесценной развединформации. Перед тем как бежать на юг, агент разыграл спектакль, глубоко потрясший его горячо любимую жену и дочь. Чтобы обезопасить своих близких от возможных подозрений или преследований, он инсценировал собственную гибель. Обнаружив некое простреленное, полусожженное тело, правоохранительные органы решили, что в дни, когда родину захлестнула волна преступности, этот человек пал смертью героя в бою с одной из банд. В результате матери и дочери ничто теперь не угрожало, и, кроме того, правительство предоставило им пенсию. Его же как перебежчика высокого ранга подвергли в соответствующем учреждении самым строгим проверкам, которые должны были бы сорвать любые попытки противника внедрить в английскую разведслужбу своих агентов. В данном случае присущее ему высокомерие говорило в его пользу. Он не старался понравиться, оставаясь всегда самим собой, и в своих действиях руководствовался исключительно интересами родного Китая. Власти должны были принять его таким, какой он есть, или же он предложит свои услуги кому-то еще. Все было тщательно проверено, и только материальное благополучие его жены и ребенка никого особенно не заботило. Деньги поступали на место работы жены без каких-либо объяснений. Впрочем, иного и быть не могло, поскольку сообщать ей что-либо было нельзя: если бы у властей возникло хотя бы малейшее подозрение в том, что ее муж жив, супругу агента подвергли бы пыткам, пытаясь получить от нее сведения, которыми она в действительности не располагала. В общем, если вдуматься, этот китаец не очень походил на двойного агента, несмотря на его слабость к киноэротике.

Оставался агент в Абердине, — по мнению Лина, личность странноватая. Маленького роста, всегда безупречно одетый, педант, работавший некогда бухгалтером, был старше своих товарищей. Служебные обязанности он выполнял с таким рвением, что Лин чуть было не сделал его своим доверенным лицом, но вскоре отказался от этой мысли, поскольку обнаружилось, что тот не умеет держать язык за зубами. Агент и майор являлись, по существу, ровесниками, и, возможно, именно поэтому Лину казалось, будто у него с его подчиненным много общего… И, однако же, удивительное прикрытие для перебежчика из Бэйдцзина! Жена — англичанка, благодаря которой он стал членом дорогого и престижного яхт-клуба. Все у него было в ажуре, да и он как бы олицетворял собой респектабельность. И Лин представить себе не мог, чтобы его ближайший соратник, пожилой раздражительный человек, настаивавший на аресте австралийца-дебошира за оскорбительные реплики в адрес «Стрекозы», был вдруг подкуплен и завербован Шеном Чу Янгом… Такое исключается!

Видимо, подумал майор, придется проверить еще раз освободившего с дежурства шутника, просившего говорить всем, будто он в Антарктиде, или того энтузиаста-сверхурочника, который готов дежурить хоть у телефона, лишь бы не слышать громогласного хора своих детишек-тройняшек у себя дома.

Нет, его явно повело куда-то не туда!.. Лин Вензу встряхнул головой, словно надеясь таким образом освободиться от своих домыслов… Давай же, думай! Сейчас! Здесь! Соберись с мыслями!

Решение ему подсказала лестница, которая вела на балкон. Поднявшись по ней, Лин оказался перед будкой киномеханика. Постучав предварительно в дверь, он надавил на нее и, сломав слабую щеколду, вошел.

— Тинг дзи![179] — крикнул киномеханик, шаривший под юбкой сидевшей у него на коленях женщины. Молодая особа вскочила со своего насеста и отвернулась к стене.

— Полиция! — заявил майор, показывая удостоверение. — Поверьте, я не сделаю никому из вас ничего дурного.

— Само собой! — воскликнул механик. — Здесь не церковь, чтобы соблюдать благочестие.

— Согласен, что это и впрямь не церковь. Ну, а что касается всего остального, то это вопрос спорный.

— Мы оплатили лицензию…

— Сперва выслушайте, зачем я пришел сюда, — прервал механика Лин. — Полиции просто требуется от вас кое-какая помощь, и, думаю, оказать ее нам будет в ваших же интересах.

— Куда ты? — сердито окликнул киномеханик скользнувшую в дверь женщину.

— Остановите фильм секунд, скажем, на тридцать и включите свет. Зрителям объясните, что порвалась лента, но все будет быстро исправлено.

Киномеханик поморщился:

— Это уж слишком! Поднимется такой рев!

— Это ненадолго, только до тех пор, пока в зале будет гореть свет. Давайте же, делайте, что вас просят!

Проектор с жужжанием остановился, зажглись огни, и по громкоговорителю сделали объявление.

Механик оказался прав. Кинозал содрогнулся от воплей, сопровождаемых взмахами рук с вытянутыми указательными пальцами. Глаза Лина просматривали публику, начиная с противоположного конца зала ряд за рядом.

Он был там. И не один. Агент, наклонившись, беседовал с кем-то, кого Лин Вензу никогда раньше не видел.

Майор, взглянув на часы, повернулся к механику:

— Внизу есть таксофон?

— Есть. Работает, когда не сломан.

— А сейчас?

— Не знаю.

— Где он?

— Под лестницей.

— Спасибо. Через пятьдесят секунд можете снова прокручивать фильм.

— Вы же сказали: через тридцать.

— Я принял новое решение. Вы ведь радуетесь жизни благодаря выгодной работе по лицензии, не так ли?

— Они же как звери — те, что там, внизу.

— Приставьте стул к двери, — посоветовал Лин, выходя. — Замок сломан.

В вестибюле под лестницей майор подошел к таксофону. Помедлив немного, выдернул из аппарата гибкий шнур и, подойдя к своей машине, встал так, чтобы видеть телефонную будку на другой стороне улицы. Потом подбежал к телефону-автомату, узнал его номер и быстренько вернулся к автомобилю. Взобрался на сиденье, взглянул на часы, дал машине задний ход, выехал на улицу и остановился в нескольких сотнях футов от кинотеатра. Выключил фары и повел наблюдение за входом в «Пагоду».

Через минуту с четвертью из здания выскочил перебежчик из Бэйдцзина и, повертев головой, увидел, как и ожидал майор, будку по ту сторону улицы. Поскольку аппарат в кинотеатре был выведен из строя, агент мог теперь воспользоваться только этим телефоном-автоматом. Пока его подчиненный перебегал дорогу, Лин быстро набрал номер. Телефон сам зазвонил еще до того, как агент, заскочив в пластиковую коробку, обращенную открытой стороной к проезжей части улицы, успел опустить монету.

— Давай новости! — произнес приглушенным голосом Лин. — Я знал, что ты найдешь этот телефон! Говорит Шен! Поддерживай с нами постоянную связь! Сапфир ушел!

Майор опустил трубку, но оставил на ней руку, чтобы вновь поднять ее, как только агент попытается связаться с ним.

Однако звонка не было. Лин обернулся и посмотрел на открытую пластиковую будку таксофона через дорогу. Агент набрал другой номер, но говорить с майором не собирался, о чем свидетельствовал молчащий аппарат Лина. Ехать в Абердин не имело смысла.

Майор тихо вышел из машины, перешел улицу в затененной ее части и направился к таксофону. Шел Лин медленно, скрываясь в полутьме и, как часто это делал, ругая свои гены, из-за которых вымахал таким верзилой. Оставаясь незамеченным, майор наконец приблизился к телефону. Перебежчик, стоя спиной к майору в восьми футах от него, говорил возбужденно и с отчаянием в голосе:

— Кто такой этот Сапфир? И при чем тут этот номер? Откуда он мог знать, что я подойду к этому таксофону и именно в это время?.. Нет, я не сказал вам, он назвался именем нашего вождя!.. Да-да, совершенно верно, он назвался его именем. И это не было ни кодом, ни шифром! Одним словом, безумие какое-то!..

Того, что услышал Лин Вензу, было достаточно. Вынув пистолет, он решительно шагнул вперед из темноты.

— Фильм прервался, и в зале включили свет. Мы со связным…

— Повесь трубку! — приказал майор.

Перебежчик обернулся.

— Вы! — вскрикнул он.

Лин навалился на двойного агента всем своим огромным телом и, вжав его в пластиковый корпус будки, схватил трубку и разбил ее о металлический корпус аппарата.

— Хватит! — заорал он.

Внезапно майор ощутил, как по его животу скользнуло холодным жаром острое лезвие. Перебежчик стоял пригнувшись, с ножом в левой руке. И Лин спустил курок. Звук выстрела потряс тихую улицу. Двойной агент упал на тротуар. Его горло было пробито пулей, кровь, струясь по одежде, окрашивала в красный цвет асфальт.

— Ни маде![180] — раздался слева от майора крик, подкрепленный потоком ругательств. Связник двойного агента, беседовавший с перебежчиком в кинозале, поднял пистолет и выстрелил. Майор, раненный в правое плечо, обрушился на него огромным, окровавленным торсом, и тот, словно под натиском сдвинувшейся с места стены, потерял равновесие. Лин произвел ответный выстрел. Его противник упал, вскинув руки к правому глаза. И тут же умер.

В кинотеатре на другой стороне улицы как раз закончился порнографический фильм. Из дверей посыпала мрачная, озлобленная, раздосадованная толпа. Лин, тяжело раненный, выбиваясь из последних сил, поволок бездыханные тела двух соратников заговорщика Шена к своей машине. Зрители из «Пагоды» смотрели на него безразлично тусклыми глазами. Воображение у них было развито столь слабо, что они были не в состоянии осмыслить то, чему сами являлись свидетелями.

Алекс Конклин поднялся со стула и по-медвежьи проковылял к темному пыльному окну.

— Что, черт возьми, вы хотите мне сказать? — спросил он, обернувшись, посла.

— Только то, что у нас не было иного выхода. Мне пришлось следовать единственно открытой для меня дорогой, чтобы заполучить Джейсона Борна. — Хевиленд поднял руку. — Прежде чем вы скажете мне что-либо в ответ, я должен справедливости ради заметить, что Кэтрин Стейплс, так же как и вы, не согласилась со мной. Она считала, что мне следовало просто рассказать обо всем Дэвиду Уэббу. Он, мол, помимо всего прочего, знаток Дальнего Востока, способный оценить, как высоки ставки в этой игре и сколь велика трагедия, которой чреват наш проигрыш.

— В данном случае она была не права, — заявил Алекс. — Он бы скорее всего посоветовал вам бросить эту затею.

— Благодарю вас, — кивнул дипломат. — Я придерживаюсь того же мнения…

— Подождите, — продолжил Конклин. — Дэвид сказал бы вам так не потому, что не согласился бы с вами, а потому, что не поверил бы в свою способность справиться с подобным заданием. Вы решили, забрав у него Мари, заставить его вернуться в далекое прошлое и снова стать тем, о ком он хотел бы забыть навсегда.

— О?..

— Вы действительно сукин сын, черт бы вас побрал!

Внезапно весь огромный дом огласило завывание сирен, за окнами замелькали лучи прожекторов, обшаривавших пространство вокруг здания. Затем раздались выстрелы и послышались удары пуль о металл и скрежет шин. Посол и агент ЦРУ бросились на пол. Однако через несколько секунд все затихло. Но только Хевиленд с Конклином встали на ноги, как дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Лин Вензу. Под мышками он держал два мертвых тела. Грудь и живот у него были в крови.

— Вот он, предатель, сэр, — проговорил майор, роняя обоих убитых. — А это его напарник. Поскольку с этими двумя покончено, «Стрекоза», я думаю, отрезана теперь от Шена.

Закатив глаза, Вензу издал тяжелый вздох и рухнул на пол.

— Вызовите «Скорую помощь»! — крикнул Хевиленд людям, столпившимся у двери.

— Принесите марлю, бинт, полотенца, антисептики… Все, что сможете найти! — закричал Конклин и, хромая, подбежал к китайцу. — Надо немедленно остановить это чертово кровотечение!

Глава 29

Борн расположился в машине на заднем сиденье, на которое падали светотени от неровного, сверкавшего мимолетными бликами лунного света. Время от времени, резко наклоняясь вперед; он приставлял дуло пистолета к затылку пленника:

— Только свернешь с дороги — и пуля у тебя в башке. Понятно?

И тот в ответ говорил всякий раз с классическим английским произношением:

— Я не дурак! Ты сзади, к тому же с оружием, а я даже не вижу тебя.

Легко вывернув болт, Джейсон выдернул из гнезда зеркало заднего вида.

— Запомни, теперь только я буду следить за тем, что делается сзади, а заодно позабочусь и о том, чтобы твоей пакостной жизни пришел тот конец, какой ты заслужил.

— Ясно, — вяло отозвался бывший офицер коммандос.

У Борна на коленях была разложена карта дорог. Прикрывая левой рукой миниатюрный фонарик, а правой держа автоматический пистолет, он изучал автострады, ведущие на юг. Отмечая каждые полчаса пройденный путь, Джейсон все отчетливее осознавал, что время работало не на него. Хотя правая рука убийцы была обездвижена, нутром Борн чувствовал, что в рукопашной схватке ему бы не справиться с этим более молодым и сильным мужчиной. Насыщенные насилием последние три дня истерзали его в физическом, умственном и, независимо от того, хотел ли он это признавать или нет, в эмоциональном отношении. И в то время, как Джейсону Борну не было до всего этого никакого дела, Дэвид Уэбб явственно ощущал свое состояние. Борну следовало поглубже загнать в себя этого ученого, чтобы и голоса его не было слышно.

Оставь меня! Мне от тебя никакого проку!

Джейсон чувствовал, как у него тяжелеют веки, закрываются глаза. Чтобы не дать сну одолеть себя, он зло щипал свои ляжки или вонзал ногти в губы. Отгоняя болевыми ощущениями дремоту, Борн, не будучи самоубийцей, отдавал себе полный отчет в том, что с ним творится. Но ни время, ни место не позволяли ему применить на практике аксиому, позаимствованную им у Эха, бойца из отряда «Медуза»: «Не забывай никогда: сон — то же оружие»… Оставим это, Эхо!.. Отважный Эхо!.. Сейчас не до этой формулы…

Оценивал Джейсон и состояние своего пленника. Убийца тоже был на пределе. Борн требовал от него вести машину по этим таинственным незнакомым дорогам с максимально возможной скоростью, и самозванец, напрягая все силы, искусно управлял автомобилем под дулом пистолета. О том, сколь нелегко приходилось киллеру, можно было судить и по нервному потряхиванию головой, и по его глазам, в которые вглядывался Борн всякий раз, когда приказывал убийце замедлить ход и искать поворот направо или налево. Время от времени самозванец оборачивался назад, неизменно пугая Джейсона своим сходством с ним, и спрашивал, та ли это впереди дорога, по которой решил ехать Борн. Вопросы задавались часто: бывший коммандос проверял физическое и моральное состояние неприятеля. Являясь орудием смерти, или профессиональным убийцей, знавшим, что выжить он сможет лишь в том случае, если будет обладать определенными преимуществами над противником, самозванец терпеливо наблюдал за Борном в ожидании того момента, когда веки его сомкнутся хотя бы на миг, или внезапно упадет оружие на пол, или голова его врага на секунду откинется на спинку заднего сиденья. Убийца видел, что Джейсон устал, а посему легко может совершить ошибку, Которая позволит ему, лже-Борну, коренным образом изменить ситуацию. Безопасность Джейсона зависела исключительно от его смекалки: для сохранения психологического перевеса на своей стороне он должен был совершать периодически неожиданные для коммандос поступки. Сколько еще может все это продлиться? Надолго ли хватит у него, у подлинного Борна, сил? Время работало не на Джейсона. Что же касается сидевшего впереди него убийцы, то самозванец по сравнению с тем, что могли предпринять Шен со своими подручными, был для Борна не столь уж сложной проблемой. В своем прошлом, о котором он хранил довольно смутные воспоминания, Джейсон неоднократно обводил вокруг пальца наемных убийц, поскольку эти типы, в отличие от него, не отличались богатым воображением…

О Господи, приходится вновь поступать, как в былые времена! Все так просто, так логично, но он так устал… Вся надежда на свой разум. Это единственное, на что он может еще полагаться! Он должен думать и думать, подстегивая свое воображение и заставляя его работать на себя. Достигнутое им преимущество над противником — вот его главный козырь! В этом преимуществе его спасение. Надо все делать для того, чтобы и впредь сохранять перевес на своей стороне! Думай же! Действуй! Совершай то, чего противник никак не ожидает!..

Джейсон снял со ствола глушитель, нацелил оружие в закрытое правое переднее окно и нажал на спусковой крючок. Грянул оглушительный, рвущий барабанные перепонки выстрел. Встречный ветер унес в ночную мглу осколки стекла.

— Какого черта ты сделал это? — завопил самозванец, выравнивая машину после ее броска в сторону, вызванного непроизвольным движением его рук на руле.

— Только затем, чтобы ты не забывался, — пояснил Джейсон. — Тебе следует понять, что я на взводе. Следующий выстрел может снести тебе голову.

— Чокнутый, вот ты кто!

— Я рад, что ты понял это наконец.

Одним из главных достоинств издаваемых в Китайской Народной Республике карт автомобильных дорог являлась их адекватность состоянию дорожного транспорта, о чем свидетельствовало неимоверное обилие звездочек, отмечавших открытые круглосуточно станции технического обслуживания вдоль основных автомагистралей. Не столь уж сложно представить себе, сколь затруднительной оказалась бы ситуация, если бы при отсутствии таких пунктов произошла вдруг поломка машины, находящейся в ведении военных или правительственных чинуш. Борну же оставалось лишь благодарить Господа Бога за подобную предусмотрительность китайских «товарищей».

— Через четыре километра будет бензоколонка, — сказал он убийце. Джейсону Борну, подумалось Уэббу. — Остановись и наполни бак, не говоря ни слова: глупо вякать, не зная языка.

— А ты-то знаешь его?

— Я-то знаю, ибо я — настоящий Джейсон Борн, ты же — лишь жалкая копия его.

— Можешь подавиться этим, мистер Настоящий!

Джейсон, снова выстрелив из пистолета, выбил из окна остатки стекла.

— Дешевка! — закричал он как можно громче, чтобы заглушить шум ветра. — Не забывай, кто ты!

Но время работало не на Джейсона.

Он перебрал в уме все, что могло бы помочь ему добиться успеха, но подобных позитивных факторов оказалось не очень-то много. И самым существенным из них было то, что он не нуждался в деньгах: их имелось при нем в сотню раз больше того, что смог бы заработать рядовой китаец за сто своих жизней. Однако это само по себе ничего не решало. Если бы Борну вздумалось вдруг молиться, то он стал бы просить Господа Бога предоставить ему возможность пересечь огромные пространства Китая воздушным путем: чтобы добраться на автомобиле до границы, потребовалось бы столько времени, сколько ему уже не продержаться.

Джейсон снова взялся за карту. В Шанхай они прибудут не ранее чем через тринадцать — пятнадцать часов, и то при условии, что дорогу выдержат и он сам, и машина и, кроме того, им удастся благополучно пройти проверку на местных контрольных пунктах, где наверняка поднимут тревогу, если один или два европейца промчатся мимо них, не пожелав остановиться. Его — точнее их — непременно схватят. И даже если и не схватят и они окажутся все же в конце концов в Шанхае с его относительно безопасным для них аэропортом, то неизвестно еще, сколько различных осложнений может возникнуть и там.

Борн задумал одну вещь: всегда ведь можно придумать что-то. План выглядел до безумия нереальным, но другого выхода он не видел.

Время работает не на тебя! Так действуй же скорее! И помни: выбора у тебя нет!

Джейсон обвел кружком значок у города Хинань. Значок обозначал аэропорт.

Светало. Сырость пронизывала буквально все. Земля, высокая трава и металлическая ограда блестели от утренней росы. Единственная взлетная полоса, словно черная река, пролегала через созревающее поле, где смешались два цвета: зеленый — от сегодняшней влаги и темно-коричневый — от вчерашнего, опалившего часть растений солнца. Шанхайский седан, укрытый по приказу Борна листвой, стоял сравнительно недалеко от дороги в аэропорт. Возможности самозванца двигаться опять были резко ограничены: на этот раз ему связали большие пальцы рук. Приставив пистолет к правому виску убийцы, Джейсон приказал самозванцу сделать из двух катушек проволоки двойные скользящие петли вокруг каждого большого пальца, а затем сжал катушки кусачками, отвел свободные концы металлических пут назад и крепко обвязал ими запястья пленника. Как тут же обнаружил коммандос, даже при самом легком движении — например при попытке повернуть или разомкнуть руки, — проволока лишь глубже врезалась в кожу.

— На твоем месте я вел бы себя крайне осторожно, — заметил Борн. — Можешь ты представить, что значит оказаться без больших пальцев? Или даже без кистей?

— Тоже мне изобретатель!

— В общем, надеюсь, ты понял меня.

На противоположном конце взлетного поля виднелись ветхие, обшарпанные одноэтажные строения барачного типа с крошечными оконцами вдоль низких стен. Скорее всего они использовались как подсобные помещения. Источниками света служили там голые лампочки, излучавшие яркий свет.

Джейсон снял со спины плотно свернутый длинный куль, развязал стягивавшие его ремни, разложил на траве содержавшиеся в нем предметы и рассортировал их. Здесь были и просторный полувоенный, как у Мао, френч, и пара помятых брюк, и матерчатая шапка с козырьком, ставшая обычным атрибутом крестьянской одежды. Борн надел головной убор и френч, тут же застегнутый на все пуговицы, чтобы из него не выглядывал темный свитер, натянул на брюки широченные штаны, удерживаемые на месте матерчатым ремнем, и, одернув «маоистскую» куртку, повернулся к самозванцу, поглядывавшему на него с удивлением и любопытством.

— Подойди к ограде, — распорядился Джейсон и, наклонившись, принялся рыться в рюкзаке. Вытащив из сумки пять футов нейлоновой веревки, он добавил: — Встань на колени и прижмись лицом к сетке. Смотри только вперед. Живо!

Убийца сделал как велено. Связанные спереди руки неловко и до боли вжались в ограду, лицо вдавилось в ячейку проволочной сетки. Борн, шагнув к нему, продернул веревку через ограду справа от убийцы, провел ее через ячейки сетки перед лицом коммандос и подтянул к себе. Потом, туго затянув веревку, завязал узел на шее пленника.

Проделал он это так ловко и сноровисто, что бывалый вояка понял, что произошло, когда уже все было закончено.

— Что, черт побери, ты… О Господи!

— Перефразируя высказывание маньяка-генерала в отношении д’Анжу, изреченное им, перед тем как проломить голову несчастному французу, я говорю тебе: теперь ты никуда не денешься, майор!

— Ты что, решил оставить меня здесь? — спросил ошеломленный убийца.

— Не валяй дурака: мы же с тобой связаны одной веревочкой! Куда я, туда и ты. Впрочем, сейчас первым пойдешь ты.

— Куда?

— Прямо через ограду, — ответил Джейсон и, достав из рюкзака кусачки, начал вырезать участок сетки, к которому был привязан убийца. Борну повезло: проволока оказалась не толще, чем в птичьей клетке. Закончив работу, он пнул самозванца ногой между лопаток, и тот вместе с куском изгороди свалился в траву по ту сторону изгороди.

— Господи Иисусе! — взвыл от боли коммандос. — Чертов затейник!

— Напрасно ты думаешь, будто я развлекаюсь, — проговорил Джейсон. — Все, что я делаю, довольно серьезно. Вставай и кончай вопить.

— Но я же привязан к этой проклятой ограде!

— Я вырезал твой участок сетки. Поднимайся и повернись лицом ко мне.

Убийца, хоть и не без труда, встал на ноги. Борн осмотрел свое творение. Казалось, что кусок проволочной сетки, прикрепленный к верхней части туловища убийцы, держался на торчавшем из ячейки носу, и это было смешно. Однако причина, побудившая Борна действовать так, была отнюдь не смешна. Только держа врага в столь беспомощном состоянии у себя перед глазами, Джейсон был вправе рассчитывать на успех. Не видя же перед собой противника, он не смог бы контролировать его действия, а это уже грозило Борну гибелью… И не только ему, но и, что еще важнее, жене Дэвида Уэбба… Именно Дэвида Уэбба! Дэвид, не приближайся ко мне, Джейсону Борну!.. Не вмешивайся ни во что!.. Я знаю, что имею с тобой очень много общего!

Борн подошел к самозванцу и, дернув путы за один из концов, развязал узел. Проволочная сетка упала, но прежде, чем убийца пришел в себя, Джейсон рывком обернул веревку вокруг головы коммандос и, перехватив ею его рот, натянул потуже. Рот убийцы открылся широко зияющей черной дырой, в которой белели два ряда зубов. Кожа около губ сморщилась, из глотки вырывались нечленораздельные звуки.

— Не стоит меня благодарить, майор, — усмехнулся Борн. Завязав узел на нейлоновой веревке, он оставил свободными концы дюймов в тридцать. — Я видел д’Анжу и других. Они не могли говорить, их рот был забит рвотой. Ты их тоже видел, и ты ухмылялся, не так ли? Ах да, я и забыл, что ты не можешь говорить. — Он подтолкнул убийцу вперед, потом, схватив его за плечо, направил влево. — Мы пойдем по кромке поля, к тому вон краю взлетной полосы. Иди же!

Пока они пробирались в темноте по поросшей травой площадке, Джейсон изучал сравнительно небольшой и довольно примитивно оборудованный аэродром. Из-за бараков выглядывало скромных размеров круглое здание из бетона и стекла. Но свет горел только в маленьком прямоугольном навершии в центре крыши. В здании, как решил Борн, располагались служебные помещения и зал для пассажиров, а слабо освещенный куб наверху являл собой диспетчерскую вышку. Слева от бараков, по меньшей мере в двухстах футах к западу от них, темнел открытый ангар с высокими потолочными перекрытиями. Рядом с распахнутыми воротами громоздились авиационные трапы на колесах, отражавшие металлическими поверхностями ранний утренний свет. В помещении никого не было. Летный состав, по-видимому, все еще находился в своем штабе. В южной части взлетной площадки едва различимые стояли пять легких самолетов, не представлявших из себя ничего особенного. Аэродром Хинань был второстепенным, если не третьестепенным, сооружением подобного рода, и если ему и придали, как и многим другим аэродромам в Китае, более высокий статус, то сделали это, без сомнения, исключительно для того, чтобы привлечь иностранные инвестиции, поскольку ни он, ни значительная часть остальных аэродромов не отвечали требованиям, предъявляемым аэропортам международного уровня. Но воздушные коридоры, которыми пользовались авиалинии, жили своей собственной жизнью, не зависящей от внешнего облика или технологических ухищрений аэропортов. Главное — войти в этот коридор и твердо придерживаться заранее намеченного курса. Небо не признавало границ: они существовали только для находящихся на земле людей и их машин. Когда же люди и машины взмывали ввысь, многое могло восприниматься по-иному.

— Мы идем в ангар, — прошептал Джейсон, ткнув коммандос в спину. — Помни: если ты поднимешь вдруг шум, мне не потребуется убивать тебя: это сделает здешняя охрана. У меня же будет верный шанс уйти отсюда живым и невредимым, и этот шанс дашь мне ты, не сомневайся в этом… Ложись!

В тридцати ярдах от них из здания, испещренного оконцами, вышел, зевая и потягиваясь, часовой с винтовкой через плечо. Борн знал, что медлить нельзя: лучшего момента могло потом и не представиться. Убийца лежал на траве, подвернув связанные руки под себя и уткнувшись разинутым ртом в землю. Джейсон схватил убийцу за волосы и, дернув его голову вверх, дважды обернул свободный конец нейлоновой веревки вокруг шеи коммандос.

— Если двинешься — задохнешься, — произнес чуть слышно Борн, вставая на ноги.

Подбежав бесшумно к стене ангара, Джейсон подкрался к углу сооружения и выглянул из-за него. Часовой застыл на месте. Джейсон понял: он мочится. Все было вполне естественно, довольно удачно для Борна. Он отступил на шаг от стены, нащупал точку опоры для правой ноги и, выставив вперед руку, совершил резкий бросок, позволивший ему со всей силы ударить часового согнутой ногой в основание позвоночника. Солдат свалился без сознания. Джейсон оттащил его к углу ангара и уже оттуда — к боявшемуся пошевелиться убийце.

— Ты мне начинаешь нравиться, майор, — произнес Борн, опять хватая его за волосы и снимая путы с шеи. Обмотанная вокруг горла «удавка» Не могла задушить самозванца: в этом отношении она мало чем отличалась от обычной бельевой веревки, просто наброшенной на шею. Поскольку же коммандос не заметил этого, Борн заключил: его пленник не обладает пространственным воображением, не чувствует отдельных тонкостей, и только услышанная им угроза убить его что-то значит для него. Данное обстоятельство стоило иметь в виду.

— Вставай! — приказал Джейсон.

Убийца повиновался, заглатывая воздух широко открытым ртом. Глаза его пылали яростью, во взгляде сквозила ненависть.

— Вспомни об Эхе, — заметил Борн, отвечая ему таким же взглядом. — Извини, я имею в виду д’Анжу. Человека, который вернул тебе жизнь… Жизнь — всегда жизнь, но ты потом отнял ее у него, у создавшего тебя Пигмалиона, дружок… А теперь будь добр выслушать меня, и выслушать внимательно. Хочешь, чтобы я снял веревку?

— Угу! — пробормотал убийца, кивая в знак согласия. Его глаза смотрели уже не с ненавистью, а с мольбой.

— А хочешь, чтобы я освободил твои пальцы?

— Угу! Угу!

— Ты не герой герильи[181], а лишь горилла, — скаламбурил Джейсон, вытаскивая автоматический пистолет из-за пояса. — Но, как любили мы повторять в былые времена, когда тебя еще не было на сцене, прежде всего необходимо обговорить условия. Как ты понимаешь, либо мы выберемся отсюда живыми, либо бесследно исчезнем навеки, препоручив наши бренные останки погребальному огню китайцев. В последнем случае у нас не будет ни прошлого, ни настоящего… И конечно же никто не вспомнит о наших славных свершениях во благо общества… О, я вижу, тебя не радуют мои речи! Действительно, прошу прощения, я, кажется, отклонился от основной темы.

— Угу!

— О’кей, продолжим разговор, коль скоро ты настаиваешь на том. Естественно, оружия я тебе не дам. Ну, а если вдруг попытаешься все же схватить мой пистолет, я наверняка опережу тебя, и тогда ты — труп. Но если ты будешь вести себя хорошо, то у нас появится шанс — именно шанс, не более того, — выбраться отсюда. И вот что еще я хочу тебе сказать, мистер лже-Борн: кто бы ни был твой клиент, я не позволю тебе жить дольше, чем он позволит это мне. Понятно? Зарубил? Capisce?[182]

— Угу!

— Еще одна деталь, — добавил Джейсон, дернув за веревку, которая тут же упала на плечи коммандос. — Это нейлон, или полиуретан, или как там, черт возьми, называют его. Если этот материал поджечь, то он не горит, а лишь распухает, как алтей[183], и в результате узел из такой веревки ни за что не развязать. Я привяжу нейлоновую веревку к твоим лодыжкам мертвым узлом. Свисающая с ног веревка будет иметь в длину футов пять: это ширина твоего шага. Как видишь, я отлично знаю свое дело. Тебе все понятно?

Убийца кивнул. Борн прыгнул неожиданно и подбил самозванца под колени. Тот повалился на землю. Из его пальцев засочилась кровь. Джейсон, опустившись на колени, засунул левой рукой свой пистолет в рот убийце, а правой развязал узел за его головой.

— Господь всемогущий! — воскликнул убийца, когда веревка свалилась.

— Я рад, что ты — человек верующий, — съязвил Борн, положив автоматический пистолет рядом с собой на землю. Быстро обвязав веревкой лодыжки коммандос, он сделал на каждой по квадратному узлу и опалил зажигалкой концы. — Возможно, так будет лучше. — Затем, подняв пистолет, Джейсон приложил его ко лбу убийцы и стал разматывать проволоку на его запястьях. Покончив с этим, он приказал: — Остальное снимай сам. И поосторожнее с большими пальцами: они у тебя изрезаны проволокой.

— Правая рука у меня тоже не пряник, — заметил англичанин, стараясь снять с пальцев скользящие петли. Освободив руки от металлических пут, убийца потряс ими, а потом высосал кровь из ран. — Ну как, вы счастливы, мистер Борн?

— Помни: ты должен находиться всегда на расстоянии вытянутой руки от меня, мистер лже-Борн, — ответил Джейсон. — Что тебе нужно?

— Пластырь. Пальцы кровоточат. Согласно закону земного притяжения.

— А ты, я вижу, человек образованный! — Борн, обойдя самозванца, взял рюкзак и, держа пистолет на уровне головы убийцы, бросил его коммандос. — Поищи там. Где-то наверху.

— Нашел, — сказал пленник, откручивая пластырь и ловко заматывая им большие пальцы. — Нельзя так поступать с кем бы то ни было.

— Подумай о д’Анжу, — предложил, не повышая голоса, Джейсон.

— Ради Бога, оставь это: он сам искал смерти. Что мог я с этим поделать?

— Ничего. Потому что и сам ты ровным счетом ничего из себя не представляешь.

— Как же в таком случае я смог достигнуть того же, что и ты?

— До моего уровня ты не дотянул: таланта не хватило, — возразил Джейсон Борн. — В частности, у тебя отсутствует пространственное воображение.

— Что ты имеешь в виду?

— Подумай, авось и сам догадаешься. — Дельта встал на ноги и приказал: — Вставай!

— Скажи, — обратился к нему убийца, поднимаясь с земли и глядя на пистолет, направленный ему в голову, — почему ты занялся мною? И почему ты вышел в свое время из игры?

— В действительности я никогда в ней и не участвовал.

Внезапно один за другим стали загораться прожектора, равномерно освещая территорию аэропорта, а вслед за тем зажглись и отмечающие взлетные полосы желтые фонари. Из казарм высыпали люди. Некоторые рванулись к ангару, остальные скрылись за бараками, из-за которых донесся рев запущенных двигателей самолетов, невидимых с того места, где находились Борн с самозванцем.

— Сними с него куртку и шапку, — велел Борн, указывая стволом пистолета на лежавшего без сознания часового, — и надень на себя.

— Они не моего размера.

— Здесь тебе не салон модной одежды на Севил-роу. Шевелись же!

Самозванец стал одеваться. Его правая рука оказалась столь непослушной, что Джейсону пришлось даже помочь ему засунуть ее в рукав куртки. Затем, подталкивая коммандос пистолетом, Джейсон вместе со своим пленником добежал до стены ангара и прокрался к углу строения.

— Ну как, пришли мы к согласию? — произнес шепотом Борн, глядя в лицо, так напоминавшее его собственное, каким оно было много лет назад. — Ты понял, что мы или выберемся вместе, или вместе умрем?

— Да, понял, — отозвался коммандос. — Тот выродок с окровавленным мечом просто-напросто сошел с ума! Я только и думал о том, чтобы унести оттуда ноги.

— Этого нельзя было сказать, глядя в ту ночь на твое лицо.

— Если бы я не скрывал своих чувств, маньяк набросился бы и на меня!

— Кто он?

— Никогда не знал, как его зовут. Контакты между нами поддерживались через целую цепочку связных. Первым из них был военный, служивший в Гуандуне. Зовут его Су Янь…

— Я слышал это имя. Еще его называют свиньей.

— Возможно, такое прозвище и выражает его суть, но так ли это или нет, мне точно неизвестно.

— И как же ты связывался с ним?

— Он оставлял для меня номер своего телефона на пятом столе в казино…

— «Кам-Пек» в Макао, — закончил за самозванца Джейсон. — И что же дальше?

— Я звонил ему по указанному номеру и говорил с ним по-французски: Су Янь — один из немногих косоглазых, кто свободно владеет этим языком. Он назначал мне время встречи. Виделся я со связниками всегда в одном и том же месте. Я переходил границу, и на лугу, высоко в горах, мне называли имя моей очередной жертвы и вручали в виде аванса половину положенной мне платы за убийство… Смотри, самолет летит! Делает круг перед заходом на посадку.

— Мой пистолет у твоей головы.

— Понял.

— В программу твоей подготовки входило вождение одной из таких штуковин?

— Нет, я только прыгал с них.

— Это нам ничем не поможет.

Заходивший на посадку самолет вынесся, сверкая огнями, из светлеющего неба на полосу. Приземление было мягким. Докатившись до конца бетонированной дорожки, машина повернула направо и устремилась в обратном направлении к терминалу.

— Кай гуань ци ю![184] — закричал стоявший перед ангаром служащий и показал рукой, какой из трех бензозаправщиков, разместившихся чуть поодаль, следует подогнать к самолету.

— Сейчас начнется заправка, — сказал Джейсон. — Значит, он летит дальше. Надо будет забраться в него.

Убийца повернулся с умоляющим выражением лица — лица Джейсона Борна!

— Ради Бога, дай мне нож… Хоть что-нибудь!

— Не дам… Ничего не дам.

— Я мог бы помочь.

— Это мое шоу, майор, не твое. Ножом же ты распорешь мне живот. Этот номер не пройдет, приятель!

— Да лунся![185] — крикнул тот же служащий у входа в ангар и, назвав чиновников крупными раками, добавил: — Фан сун.[186]

Затем он оповестил своих товарищей о том, что все могут теперь расслабиться и что самолет остановится в стороне от аэровокзала, куда и следует подогнать первую из трех заправочных машин.

Чиновники сошли на землю. Самолет сделал круг и вернулся на полосу. Диспетчер проинструктировал летчика, где он будет пополнять запас горючего. Бензозаправщик рванул вперед и, вырулив на взлетную полосу, замер. Служащие выскочили из кабины и стали вытягивать шланги.

— Им понадобится около десяти минут, — промолвил убийца. — Это китайская модель модернизированного «Ди Си-Три».

Самолет остановился. Когда двигатели заглохли, к крыльям подкатили заправочные трапы, и служащие стали подниматься по ним. Техники, непрерывно болтая, открыли баки и закрепили на горловинах насадки шлангов.

Дверца в середине фюзеляжа открылась, на землю опустилась металлическая лесенка, и из самолета вышли два человека в форме.

— Пилот и штурман, — заключил Борн. — Они не для того покинули самолет, чтобы размять ноги. Им вздумалось лично проследить, как идет заправка их машины. Мы должны очень точно рассчитать время для атаки, майор, и, когда я скажу «пошел», начинай тотчас действовать.

— Побегу прямо к люку, — заверил Джейсона убийца. — Сразу же, как только второй парень ступит на трап.

— Это примерно то, что надо.

— Может, опять устроить переполох?

— Каким образом?

— Так же, как вчера ночью. У тебя отлично тогда получилось. Фейерверк был такой, словно ты решил отпраздновать Четвертое июля.

— Ну, это вовсе не так. И, кроме того, у меня не осталось больше петард… Впрочем, подожди-ка, а бензозаправщик на что!

— Взорвешь его — взорвется и самолет. К тому же тебе не удастся сделать этого, когда парни поднимутся на борт.

— Я имею в виду не этот бензозаправщик, а вот тот, — кивнул Джейсон, указывая коммандос на ближайший из двух бензовозов, стоявших футах в ста от них. — Если номер пройдет, нам останется только поднять самолет.

— Надо бы подобраться к машине поближе. Идем же.

— Ты пойдешь первым, — распорядился Джейсон. — И помни: мой пистолет, как я уже говорил тебе, будет в нескольких дюймах от твоей головы. Давай же, пошел!

Воспользовавшись суетой около самолета, они побежали к освещенному мерцающим светом автозаправщику. Убийца несся впереди.

Пилот и штурман освещали фонариками двигатели и бросали отрывистые команды техническому персоналу. Борн приказал коммандос лечь на землю перед ним, сам же, опустившись на колени возле открытого рюкзака, достал оттуда сверток марли. Затем снял охотничий нож с пояса, вытащил свободный конец свернутого шланга из держателя сбоку цистерны и, бросив его на землю, пощупал левой рукой насадку.

— Осмотри бензовоз, — сказал он коммандос. — И подумай-ка, сколько еще времени продлится заправка самолета. Двигайся медленно, майор, я слежу за тобой.

— Я же сказал, что сам хочу выбраться отсюда. И портить все я не собираюсь.

— В том, что ты хочешь удрать из этой страны, я не сомневаюсь, но интуиция подсказывает мне, что ты с большим удовольствием отправился бы в путь один.

— Я и не думал об этом!

— Тогда мы с тобой мыслим по-разному.

— И на том спасибо!

— Я хотел сказать только, что мне, окажись я на твоем месте, непременно пришла бы в голову такая же мысль. Итак, сколько же еще они будут заправляться?

— Полагаю, минуты две-три.

— Насколько точен ты в своей оценке?

— Об этом ты можешь судить по тому, что на моем счету свыше двадцати диверсионных актов в Омане, Йемене и некоторых других точках этого региона. Самолеты там были примерно такие же и по своей конструкции, и по оборудованию. Все это мне отлично знакомо, приятель. Поверь, я достаточно набил на них руку. Две-три минуты, не более того, и заправку закончат.

— Понял. А теперь двигай назад.

Джейсон проделал ножом небольшое отверстие в шланге, чтобы горючее могло непрерывно литься на землю, но только маленькой струйкой. Потом встал, опираясь на убийцу стволом пистолета, и протянул ему сверток марли:

— Отмотай футов шесть и намочи бензином под машиной.

Опустившись на колени, убийца выполнил распоряжение.

— А теперь, — продолжил Джейсон, — вставь конец марли в дырку в шланге, которую я провертел… Глубже… Глубже… Заталкивай ее большим пальцем!

— У меня же правая рука сейчас совсем не та, что прежде.

— Зато левая у тебя в полном порядке. Дави же сильнее!

Борн взглянул на самолет. Коммандос верно рассчитал время: обслуживающий персонал слезал с крыльев и свертывал шланги. Летчик со штурманом в последний раз осматривали работу техников. Не пройдет и минуты, как они направятся к люку!

Джейсон вынул из кармана спички и, нацелив пистолет самозванцу в голову, бросил их ему:

— Зажигай! Быстрее!

— Так здесь же все вокруг взлетит на воздух, как от нитроглицериновой взрывчатки! Нас обоих разнесет на куски, и в первую очередь — меня!

— Этого не произойдет, если ты все правильно сделаешь. Клади марлю на траву: она достаточно уже пропиталась горючим…

— Чтобы огонь не так быстро добрался до цистерны?

— Да. Скорее!

— Готово! — Пламя, вспыхнув на конце куска марли, стало постепенно двигаться по ткани к отверстию в шланге. Коммандос, вставая с колен, пробурчал сердито: — Тоже мне техник нашелся!

— Встань впереди меня, — распорядился Джейсон, поднимая рюкзак. — Опять пойдешь первым. Согнись и сожми плечи, как ты это делал в Ло-Ву…

— О Боже, так ты был и там!

— Приготовься!

Бензозаправщик, отъехав от самолета, развернулся, обогнул трапы и двинулся влево, туда, где стояла правая, красного цвета заправочная машина. Затем, еще раз развернувшись, покатил направо, чтобы, зарулив за оба бензовоза, встать рядом с тем, в шланг которого была засунута одним концом горящая марля. Оглянувшись быстро вокруг, Джейсон вновь уставился на пламя. Огонь полыхал вовсю! Стоит хотя бы одной искре проникнуть в шланг, и горячие металлические осколки взорвавшегося бензозаправщика пробьют другие цистерны. И это может случиться в любой момент!

Пилот махнул рукой штурману, и они оба направились к люку.

— Ну как, готово? — осведомился Борн. — Сейчас побежишь к самолету.

— Когда именно?

— Узнаешь об этом… Согни плечи! И спину, черт бы ее побрал!

Борн с самозванцем двинулись к самолету. Навстречу им шли технические работники, возвращавшиеся к ангару.

— Гунцзю не?[187] — крикнул Джейсон шагавшему в самом конце группы технику, указывая ему на то, что тот якобы забыл у самолета свои инструменты.

— Гунцзю?[188] — откликнулся он, хватая Борна за руку и показывая ему коробку с инструментами. Их глаза встретились. Техник опешил. Его лицо исказилось в испуге, а из глотки вырвался вопль: — Тянь-а![189]

И тут — началось! Да такое, что уже никому не было никакого дела до разоблачений. Бензовоз, взорвавшись, обрушил во все стороны потоки огня. В воздух взметнулись смертоносные осколки искореженного металла. Люди, дико крича, бросились кто куда, но в основном — в ангар, где рассчитывали найти спасение.

— Пошел! — скомандовал Джейсон, хотя мог бы этого и не делать: самозванец и сам бы не стал долее ждать.

Борн с наемным убийцей неслись сломя голову к люку самолета, из которого удивленно выглядывал пилот, в то время как штурман, застыв в оцепенении, стоял на лестнице.

— Куай![190] — заорал Борн, наклонив голову, чтобы спрятать лицо, и пригибая пониже и коммандос. Затем добавил громко: — Цзе фэйци![191]

Суть обращения Джейсона к пилоту сводилась к тому, что самолет необходимо немедленно отвести в безопасное место и что он, — то есть Джейсон, — как один из обслуживающего персонала сам закроет за летчиками дверцу.

В этот момент взорвался второй бензовоз. Ввысь, словно из жерла проснувшегося вулкана, взметнулся столб из огня и металла.

— Ты прав! — крикнул пилот по-китайски и, схватив штурмана за рубашку, втащил его внутрь. Не мешкая, летчики помчались по короткому проходу между креслами к себе в кабину.

Пора! — подумал Джейсон. Пока все идет как надо!

— Влезай! — приказал он коммандос.

И тут настал черед третьего заправщика. Над взлетным полем в предрассветной мгле прогремел еще один взрыв.

— Бегу! — известил убийца, поднимая голову и выпрямляясь для прыжка. Затем, как только взревели двигатели самолета, самозванец взлетел вверх по лестнице, нацелив правую ногу Борну в пах и пытаясь выбить из его руки оружие.

Джейсон был наготове. Он ударил стволом пистолета по лодыжке вытянутой ноги убийцы, а потом врезал им же коммандос в висок. Киллер свалился внутрь самолета, по его лицу текла кровь. Борн, пнув ногой неподвижное тело, оттащил его от входа, закрыл дверь и защелкнул замки. Самолет между тем начал выруливать, забирая влево, чтобы удалиться как можно дальше от эпицентра пожара.

Джейсон снял с плеча рюкзак, извлек из него еще один кусок нейлоновой веревки и прикрутил запястья самозванца к двум расположенным в разных рядах сиденьям. Перебрав в голове все возможные варианты, он пришел к выводу, что теперь коммандос никоим образом не смог бы освободиться. И все же на всякий случай Борн перерезал пополам веревку на лодыжках убийцы, раздвинул ему ноги и привязал их к сиденьям по обе стороны прохода.

Затем прошел в кабину. Самолет уже вышел на взлетную полосу, и двигатели внезапно резко сбросили обороты: машина направлялась к аэровокзалу, у которого стояли небольшой группой чиновники, наблюдавшие за разрастающимся пламенем пожара, бушевавшего всего в четверти мили к северу от них.

— Кай ба![192] — приказал Борн, уткнув ствол пистолета в затылок пилота. Штурман резко повернулся на сиденье. Джейсон, обратившись к нему на чистейшем мандаринском наречии, указал рукой на приборы: — Смотри только на них и приготовься к взлету! А свои карты отдай мне!

— Нас не выпустят отсюда! — крикнул пилот. — Мы должны взять с собой пять больших шишек!

— Куда они направляются?

— В Баодин.[193]

— Это на севере, — сказал Борн.

— На северо-западе, — уточнил штурман.

— Пусть будет так. Мы же полетим на юг.

— Но нам не дадут сделать этого! — завопил пилот.

— Самое главное для тебя сейчас — это спасти самолет. Ты же ничего не знаешь о том, что происходит снаружи. Может, это диверсия, антиправительственное выступление, а то и восстание. Делай то, что говорю, или я вас обоих прикончу. Поверь, это мне — раз плюнуть!

Пилот, быстро повернув голову, взглянул на Джейсона:

— Вы европеец! Говорите по-китайски, но вы европеец. Что вы здесь делаете?

— В данный момент командую этим самолетом. Полосы для взлета нам хватит. Так давай же, поднимай машину и бери курс на юг. Карты же вручи мне.

Воспоминания возвращались. Где-то там, вдали, слышались приглушенные расстоянием и временем звуки, возникали и пропадали какие-то картины…

— «Змея», «Змея»! Отвечайте! Сообщите свои координаты!

Они направлялись в Тамкуан. Дельта не собирался прерывать молчания. Он и так знал, где они. Командование в Сайгоне могло катиться ко всем чертям: он не был намерен оповещать наблюдательные посты Северного Вьетнама о том, куда они летят.

— В любом случае, «Змея», не хотите ли вы отвечать или не можете, оставайтесь на высоте не более шестисот футов! Это мой дружеский вам совет, олухи царя небесного! Цените мой поступок: здесь, внизу, друзей у вас совсем немного. И помните: на высоте свыше шестисот пятидесяти футов вас непременно засекут радары противника.

«Я и сам это знаю, Сайгон. Знает это и мой пилот, хотя ему и не по душе подобная ситуация. И своего молчания я все равно не прерву».

— «Змея», мы совсем потеряли вас! Может хоть один тупица из вашей команды разобраться в аэронавигационной карте?

«Я сам отлично разбираюсь в таких вещах, Сайгон. Уж не думаете ли вы, что я поднялся бы в воздух со своим отрядом, положившись исключительно на кого-то из вас? Черт побери, там внизу мой брат! Я для вас не имею особого значения, но он-то ведь нужен вам!..»

— Вы с ума сошли, европеец! — закричал летчик. — Клянусь духами, это тяжелый самолет, а мы чуть не касаемся верхушек деревьев!

— Веселее, приятель! — ответил Джейсон, изучая карту. — Набери высоту и иди заданным курсом. Это все, что от тебя требуется.

— Но это же безрассудно! — поддержал пилота штурман. — Случись хоть один нисходящий поток на той высоте, на которой мы находимся сейчас, и мы врежемся в лес. И тогда пиши пропало!

— Прогноз погоды по вашей рации не предвещает никаких сюрпризов.

— Это на большой высоте! — заорал пилот. — Вы не понимаете, насколько рискованно то, что вы затеяли! Это наверху все спокойно, но не внизу!

— Какова последняя сводка из Хинаня? — спросил Джейсон, хотя сам отлично это знал.

— Тамошние власти намеревались отправить нашу машину в Баодин, — произнес штурман. — Вот уже три часа, как они ищут самолет, который можно было бы послать туда. Они сейчас обшаривают горы Хиншуи… Великие духи, зачем я рассказываю вам об этом! Вы же сами слышали все сводки! И говорите по-китайски лучше, чем мои родители, а они ведь были образованными людьми!

— Два очка в пользу военно-воздушных сил Китая! О’кей, через две с половиной минуты поверни на сто шестьдесят градусов и поднимайся на высоту тысяча футов. Мы пойдем над водой.

— Мы окажемся в воздушном пространстве Японии! Нас запросто собьют!

— А ты выкинь белый флаг… Или, лучше, я воспользуюсь радио. Придумаю, что сказать братьям-японцам. Кто знает, может быть, они еще пожелают проводить нас до самого Коулуна.

— До Коулуна?! — воскликнул штурман. — Да нас еще раньше подстрелят!

— Вполне возможно, — согласился Борн. — Но я тут буду ни при чем. Понимаете, я собирался добраться туда без вас. Вы никак не вписываетесь в мой план. И вообще, для моей игры вы не нужны.

— Вы ведете себя как последний глупец! — рассерженно проговорил пилот.

— Не ломай зря голову! И когда я тебе скажу, поворачивай на сто шестьдесят градусов.

Джейсон, наблюдая за скоростью полета, отмечал контрольные точки на карте и высчитывал расстояние, которое им предстояло еще пролететь. Внизу, через иллюминатор, он увидел, как исчез китайский берег. Посмотрел на часы: с момента взлета прошло девяносто секунд.

— Поворачивай, капитан! — приказал он.

— Я бы и сам повернул! — огрызнулся летчик. — Меня не прельщает божественная участь камикадзе. Я не собираюсь лететь на верную смерть.

— Неужто? И даже в том случае, если бы тебе представилась вдруг возможность погибнуть за свое небесное правительство?

— За него менее всего хотел бы я расстаться с жизнью!

— Времена меняются, — усмехнулся Борн, опять углубляясь в карту. — Как и все вокруг.

— «Змея», «Змея»! Задание отменяется! Если вы слышите меня, поворачивайте назад и возвращайтесь в базовый лагерь. На успех никаких шансов! Все поняли? Короче, задание отменяется!

И потом, спустя короткое время:

— Как ты намерен поступить, Дельта?

— Продолжить полет. Через три минуты можешь уже не выходить на нас.

— Относительно себя я понял. А вот чем займешься ты со своими людьми?

— Выполнением задания.

Ты самоубийца, Дельта!

— Расскажи еще кому-нибудь об этом!.. Эй, парни, проверить парашюты и приготовиться к выброске! Помогите кто-нибудь Эху, покажите ему, как держать кольцо.

— Это déraisonnable![194]

Скорость самолета была около трехсот семидесяти миль в час. Маршрут, выбранный Джейсоном, проходил на малой высоте через Формозский пролив — мимо Лонхай и Шаньтоу на китайском побережье и Синьчу и Феньшу на Тайване — и составлял по протяженности чуть более тысячи четырехсот тридцати пяти миль. Поэтому оценка продолжительности полета в четыре часа плюс-минус несколько минут представлялась Борну вполне реалистичной. Менее чем через полчаса можно будет увидеть уже и острова, лежавшие к северу от Гонконга.

Дважды за время полета их вызывали по радио: один раз — националистский гарнизон в Квемшу, другой раз — патрульный самолет из Раопиня. И дважды на связь выходил Борн. Во второй раз сообщил таинственно, что, входя в состав народных сил безопасности, они осматривают прибрежную зону в поисках судов контрабандистов, которые, без сомнения, ускользнули от раопиньских патрулей. При этом Джейсон вел себя довольно агрессивно и не преминул упомянуть имя и идентификационный код высокопоставленного чиновника-заговорщика, лежавшего под русским лимузином в птичьем заповеднике Дзин-Шань. Как он и предполагал, в обоих случая, вне зависимости от того, поверили ему или нет, их оставили в покое, дабы не нарушать без особых на то причин сложившегося status quoante.[195] Жизнь и так достаточно сложна. Принимай вещи такими, какие они есть, и пусть все идет своим чередом. Кому от этого какой вред?

— Где ваше снаряжение? — спросил Борн у Пилота.

— Все наше снаряжение — прямо перед вами, — ответил тот, глядя на приборы, прислушиваясь к переговорам по радио между гражданскими самолетами и аэропортами и вздрагивая при каждом разряде в наушниках. — Знаете ли вы или нет, но я не имею графика полета. Не исключено, что прямо на нас идут встречным курсом с дюжину самолетов.

— Мы летим слишком низко, а видимость хорошая, — спокойно произнес Борн. — И я убежден, что глаза у тебя достаточно зоркие, чтобы не врезаться в другой самолет.

— Да вы чокнулись! — воскликнул штурман.

— Наоборот, я на пороге возвращения в нормальное состояние. Где ваше снаряжение на экстренный случай? Принимая во внимание, сколь обстоятельны вы во всем, я просто не могу себе представить, чтобы его не было вдруг у вас.

— О чем это вы? — спросил пилот.

— Ну, о плотах, сигнальных устройствах… и конечно же о парашютах.

— О великие духи!

— Где же все это?

— В хвостовом отсеке, за дверью, справа от кухни.

— Это все предназначается исключительно для начальства, — пояснил сурово штурман. — На случай, если возникнут какие-то проблемы. Нам же ничего не положено.

— Разумно, — заметил Борн. — А иначе разве вас заставишь выполнять свои обязанности?

— Что за чушь!

— Я иду в хвостовую часть, но вы у меня будете на мушке, джентльмены!.. Не сбейся с курса, капитан! Помни, что у меня богатый опыт в подобных делах. Я сразу чую, если что не так. От меня не укроется ни малейшее отклонение самолета, и если такое произойдет, все мы будем трупами. Понятно?

— Маньяк!

— Сказал бы хоть что-нибудь новенькое! — Джейсон встал с кресла, вышел из кабины и, направляясь к хвостовому отсеку, переступил через своего связанного врастяжку пленника, уже отказавшегося от попыток освободиться. Слой запекшейся крови покрывал рану на его левом виске. — Как дела, майор?

— Признаю, я поступил опрометчиво. Не пойму вот только никак, чего ты хочешь.

— Доставить тебя живьем в Коулун и больше ничего.

— Чтобы какой-то сукин сын поставил меня перед расстрельным взводом?

— Это уж как повезет. Сопоставляя кое-какие факты, я даже начинаю приходить к выводу, что какой-то сукин сын не прочь при случае и наградить тебя медалью, если ты разыграешь свои карты надлежащим образом.

— Ты здорово умеешь зашифровывать свои мысли, Борн. Объясни же, и попроще, что ты имеешь в виду.

— Если тебе улыбнется удача, то ты и сам догадаешься.

— Премного благодарен! — выкрикнул англичанин.

— Не надо меня благодарить. Ты подал мне неплохую идею, приятель. Я спросил тебя, обучался ли ты вождению самолетов такого типа, и помнишь, что ты ответил мне?

— Нет, не помню.

— Так вот, ты сказал, что умеешь только прыгать с них.

— Черт бы тебя побрал!

Коммандос с парашютом, надежно прикрепленным к его спине, лежал, притянутый путами к двум сиденьям. Руки и ноги были связаны, причем правую руку Борн закрепил своему пленнику так, чтобы тот смог дернуть кольцо.

— Ты похож на распятого, майор. Только вот руки следовало бы чуть-чуть раздвинуть для полноты картины.

— Ради Бога, скажешь ты когда-нибудь хоть что-то путное?

— Прошу прощения. Просто мое второе «я» решило высказаться. На этот раз давай без глупостей, придурок. Ты должен прыгнуть через этот люк. Слышишь меня? Все понятно?

— а.

Джейсон прошел в кабину и, взяв карту, спросил штурмана:

— Где мы сейчас?

— Через шесть минут будем над Гонконгом, если только ни в кого не врежемся.

— В этом отношении я полностью полагаюсь на тебя. А теперь позволь мне сообщить тебе одну вещь. Несмотря на то, что мы бежали из Китайской Народной Республики, приземляться в Кай-Таке нам нельзя. Так что двигайся на север, в направлении Новой территории.

— Айя! — закричал пилот. — Мы прошли радар! Эти сумасшедшие гуркхи палят по всему, что хоть как-то напоминает им что-то китайское с континента!

— Если они не засекут нас, капитан, то и огня не откроют. До границы иди на высоте шестьсот футов, затем около Ло-Ву надо будет перевалить через горы. Ты смог бы связаться с Шеньженем?

— Конечно. Но что я, во имя всех духов, скажу им?

— Только то, что ваш самолет угнали. Я не могу втягивать вас в свою игру. В колонии нам нельзя садиться: ведь в этом случае вы привлекли бы внимание к исключительно скромному человеку в моем лице и его компаньону.

Парашюты с хлопком раскрылись над ними. И, когда самолет повернул на север в сторону Шеньженя, связывавшие их шестьдесят футов веревки, привязанной к талиям, натянулись на ветру.

Они опустились в один из бассейнов рыбоводческого хозяйства к югу от Лок-Ма-Чу. Борн тут же подтянул убийцу за веревку поближе к себе. Владельцы этого предприятия с негодованием кричали на них с берега прямоугольного водоема. Джейсон вытащил деньги — больше, чем крестьянин и его жена могли заработать за год.

— Мы беженцы! — крикнул он. — Богатые беженцы! Кому какое до нас дело?

До них и впрямь никому не было никакого дела, и менее всего — хозяевам рыборазводни.

— О, спасибо! Благодарим! — повторяли они, благодаря странных существ, в то время как Борн вытаскивал самозванца из воды.

Сняв с коммандос одежду китайского охранника, он связал ему руки за спиной и затем вместе со своим пленником вышел на дорогу, ведущую на юг, в Коулун. Мокрая одежда быстро подсыхала на солнце. Тем не менее вид этих путников мог только отпугнуть водителей тех немногих автомашин, которые при иных условиях взяли бы случайных пассажиров. Эту проблему нужно было решать, причем безотлагательно. Джейсон очень устал. Он едва мог идти. Внимание его постоянно рассеивалось. Один неверный шаг — и он проиграл, а этого никак нельзя было допустить! Тем более сейчас, когда он был так близок к цели!

По обочинам дороги шли в основном женщины. Огромные широкополые шляпы закрывали от солнца задубленные лица. На коромыслах мерно покачивались корзины с товаром. Кое-кто из них бросал любопытные взгляды на взъерошенных европейцев, но только на мгновение: в сюрпризах они не нуждались. Им бы только выжить, ибо это — главное, как говорил весь их жизненный опыт.

Жизненный опыт… «Приглядывайся повнимательнее ко всему, что вокруг, и в конце концов ты найдешь что-нибудь, что может тебе пригодиться».

— Ложись, — приказал Борн убийце. — Здесь, прямо на обочине.

— Что?.. Зачем?

— А затем, что если ты тотчас не ляжешь, то секунды через три дневной свет померкнет для тебя навсегда.

— Я думал, ты решил доставить меня живым в Коулун.

— Сойдет и твой труп, если уж на то пошло. Ложись! На спину! Между прочим, можешь орать благим матом — никто тебя все равно не поймет, а мне ты даже поможешь.

— О Господи, каким образом?

— Все подумают, что тебя сбила машина или еще что-то стряслось в том же роде.

Самозванец лег животом на дорогу, перекатился на спину и уставился в голубое небо. Его грудь резко вздымалась.

— Я слышал, что сказал летчик, — произнес он. — Ты и в самом деле маньяк, черт бы тебя побрал!

— Каждый судит о других в меру своего разумения, майор. — Джейсон повернулся лицом к дороге и крикнул крестьянам: — Цзиумин! Цин банман![196] — Борн попросил женщин во имя их предков помочь его товарищу, который сломал то ли позвоночник, то ли ребра. Вытащив из рюкзака деньги, он объяснил им, что дорога каждая минута, несчастный нуждается в срочной помощи. Если они помогут, их доброта будет достойно вознаграждена.

Крестьянки ринулись к Джейсону, глядя не на его несчастного товарища, а на деньги. Их шляпы сдуло ветром, корзины были брошены.

— На гуньцзы лай![197] — сказал Борн, растолковав им, что ему нужны палки, чтобы зафиксировать тело пострадавшего в неподвижном положении.

Женщины побежали в ближайшую рощицу и вернулись оттуда с длинными толстыми стеблями бамбука, из которых надрали волокна, чтобы привязать им поудобнее бедного больного к импровизированным носилкам. Не понимая протестующих возгласов самозванца на английском, они непрерывно выражали ему свое сочувствие. Затем, получив деньги, удалились.

Кроме одной. Заметив грузовик, двигавшийся с севера, женщина наклонилась к уху Джейсона.

— До шао цянь?[198] — сказала она, интересуясь, сколько он заплатит ей, если она поможет ему достать машину.

— Ни шо не[199], — ответил Борн, предложив крестьянке самой назвать цену.

Когда вопрос о вознаграждении был решен, женщина, подняв руку, остановила грузовик. Последовал второй раунд переговоров, на этот раз с водителем. Бамбуковые носилки с самозванцем поставили в кузов, и там же, рядом со своим «подопечным», устроился и Джейсон.

— Как дела, майор?

— В этих штуковинах черт знает сколько понапихано грязных вонючих уток; — сердито рявкнул коммандос, глядя на размещенные в том же кузове деревянные клетки, из которых исходил дух, способный любого свалить с ног. Одна из птиц в своей бесконечной мудрости неожиданно брызнула струей экскрементов в лицо убийце.

— Следующая остановка — Коулун, — объявил невозмутимо Джейсон Борн, закрывая глаза.

Глава 30

Зазвонил телефон. Мари хотела было встать с кресла, но Мо Панов, остановив ее жестом, сам подошел к стоявшему на столике у кровати аппарату.

— Да? — спросил он негромко и, услышав ответ, нахмурился. И тут же, чтобы не встревожить Мари, успокаивающе помахал ей рукой. Примерно через минуту Мо произнес: — Хорошо, мы останемся здесь, пока не услышим от тебя дальнейших сообщений. Но я должен задать тебе один вопрос, Алекс. Прости меня за прямоту, но кто-то платит за твою выпивку или как? — Вздрогнув, Панов резко отодвинул трубку от уха, но затем все же взял себя в руки. — Могу сказать одно: я слишком добр и достаточно опытен, для того чтобы не спекулировать на твоем прошлом. До встречи!

— Что случилось? — спросила Мари, привстав с кресла, когда он повесил трубку.

— Произошла трагедия, и прямо на глазах у Конклина. — Психиатр сделал паузу и посмотрел на нее сверху вниз. — Стейплс убита. Несколько часов назад. Кэтрин застрелили прямо перед ее домом…

— О Господи! — прошептала, Мари.

— И к тому же этот здоровяк, офицер разведки, — продолжал Панов, — тот самый, которого мы видели на вокзале в Коулуне… Ты еще назвала этого богатыря майором, а Стейплс опознала его как человека по имени Лин Вензу…

— Так что с ним?

— Он ранен, доставлен в госпиталь в тяжелом состоянии. Оттуда из телефона-автомата нам и звонил Конклин.

Мари пытливо посмотрела Панову в глаза:

— Смерть Кэтрин и нападение на Лина Вензу связаны как-то между собой, не так ли?

— Да. Когда убили Стейплс, стало ясно, что в ход операции кто-то вмешался…

— О какой операции ты говоришь? Кто осуществляет ее?

— Алекс сказал, что он узнает об этом несколько позже. Но и так уже ясно, что пахнет жареным. Возможно, Лин ранен при попытке выявить внедрившегося в его группу вражеского агента и «нейтрализовать» шпиона, как выразился только что Конклин.

— О Боже! — воскликнула Мари, широко раскрыв глаза. Она была на грани истерики. — Какие-то операции!.. Кто-то внедряется!.. Кого-то нейтрализуют!.. Лин… И та же Кэтрин — моя подруга, которая предала меня… Мне на все и на всех сейчас наплевать!.. Только одно волнует меня: что с Дэвидом?

— Говорят, он отправился в Китай.

— Господи, наверняка его убили! — завопила Мари, вскочив с кресла.

Панов, подбежав к ней, схватил ее за плечи и, сжав их сильно, остановил спазматическое подергивание ее головы. А затем тихо потребовал, чтобы она смотрела на него.

— Дай мне сказать, что я узнал от Алекса… Выслушай меня!

С трудом переводя дыхание, пытаясь неимоверным усилием воли выйти из прострации, в которую она впала, Мари взглянула на своего друга.

— Я слушаю, — прошептала она.

— Вообще-то, Конклин доволен, что Дэвид на севере или где-то там, потому что, по его мнению, это дает ему больше шансов остаться в живых.

— И ты веришь Алексу? — спросила жена Дэвида Уэбба со слезами на глазах.

— Пожалуй, — кивнул Панов. — Конклин подчеркнул, что здесь, в Гонконге, Дэвида могли застрелить или просто пристукнуть на запруженной людьми улице. Толпа, заметил он, может быть и другом и врагом… Не спрашивай меня, где эти люди берут метафоры: я сам этого не знаю.

— Что, черт побери, ты хочешь мне все же сказать?

— Только то, что сообщил мне Алекс. Они заставили Дэвида вернуться в его прошлое, вновь стать тем, кого он хотел бы забыть. Потом Конклин заявил, что никого подобного Дельте не было никогда. Дельта был самый лучший… Но Дельтой был Дэвид Уэбб, Мари. Как бы ни пытался он забыть это, однако факт остается фактом. Джейсон Борн появился уже потом, словно в продолжение старой боли, и мастерство, которым он так славился, было отточено Дельтой… В некоторых отношениях я знаю твоего мужа не хуже тебя.

— Во всяком случае, в этом отношении — намного лучше, я уверена, — произнесла Мари, склоняя голову на грудь добряка Морриса Панова. — Дэвид о многом не говорил мне. Ему было или слишком страшно вспоминать о прошлом, или очень стыдно… О Господи, Мо, вернется ли он ко мне?

— Алекс полагает, что вернется.

Мари отстранилась и посмотрела психиатру в глаза. Несмотря на слезы, взгляд ее был тверд.

— Известно что-нибудь о Дэвиде? Что-то конкретное?

— Мне хотелось бы ответить на этот вопрос, но, увы, я сам ничего не знаю.

— Понимаю. — Мари подошла к окну, из которого открывался вид на ярко освещенные многолюдные улицы. — Ты спрашивал Алекса насчет его выпивки. Почему ты это сделал, Мо?

— Сам не знаю, но как только я высказался, так тотчас пожалел.

— Потому что обидел его?

— Нет. Я понял, что ты, обратив внимание на мои слова, попросишь меня пересказать тебе все, что я услышал от него. Я же не смогу тебе отказать.

— Ну?

— Видишь ли, в самом конце он сообщил мне кое-что… Точнее, две вещи… Во-первых, он сказал, что ты заблуждалась насчет Стейплс…

— Заблуждалась? Да я же сама все видела! Слышала собственными ушами, как она лгала!

— Она пыталась защитить тебя, причем сделать это так, чтобы ты не испытала нового страха.

— Опять ложь! А о чем еще говорил тебе Алекс?

Глядя прямо в глаза Мари, Панов произнес:

— Во-вторых, Алекс заявил, что, как бы неразумно ни выглядело все это, в действительности дело обстоит несколько иначе.

— О Господи, они и его перетащили на свою сторону!

— Не совсем так. Конклин не скажет им, где ты… где мы… Но мы должны быть готовы к тому, что нам придется убраться отсюда через несколько минут после того, как он снова позвонит. Алекс сам не сможет вернуться сюда: он боится, что за ним следят.

— Итак, мы опять бежим неизвестно куда, чтобы вновь затаиться. И к тому же у нас сенсация: наш увечный Георгий Победоносец, убивший некогда драконов, ныне решил лгать вместе с этими людьми!

— Это несправедливо, Мари: ни он, ни я не давали оснований для подобных выводов.

— Чушь, доктор! Где-то там, — выражаясь точнее на севере, — находится мой муж. Они используют его и могут даже убить, так и не сказав нам почему! Конечно же, он может — только может! — выжить, потому что он всегда превосходно справляется со всем, за что ни берется… то есть справлялся… Дэвид всегда презирал то, чем приходилось ему заниматься… Так что же в таком случае может статься с человеком, с его разумом!.. Ты специалист, Мо, и должен поэтому понимать, чем чреваты для него ожившие воспоминания. А они, черт побери, должны вернуться, потому что иначе ему не выжить!

— Ты сама знаешь: есть вопросы, на которые я не в состоянии ответить.

— Ужасный ты человек, Мо! Высокая квалификация — и никаких ответов! Даже малейших предположений — и тех нет! Ты просто прячешься за общими фразами. Тебе бы следовало стать экономистом! Ты не угадал своего призвания!

— Я многое упустил. Включая и самолет в Гонконг.

Мари замерла, словно пораженная громом. Потом расплакалась и, подбежав к Панову, обняла его.

— О Господи, надо же наговорить такое, Мо! Прости меня, прости!

— Это ты меня прости, — промолвил психиатр. — Я обязан был обдумывать каждое свое слово, прежде чем произносить его. — Он отвел голову Мари назад и мягко погладил черные с белыми вкраплениями волосы. — О Господи, я не выношу этот парик!

— Это не парик, доктор.

— В мое образование благодаря «Сирсу Робаку» никогда не входила косметология.

— Зато входил уход за ногами.

— Ноги лечить куда легче, чем больное сознание, уж ты мне поверь!

Зазвонил телефон. Мари затаила дыхание. Панов, напрягшись, медленно повернул голову в сторону встревожившего их звонка.

— Еще раз выкинешь что-либо подобное, и ты — мертвец! — прорычал Борн, держа себя за руку, на которой только что проступил кровоподтек. Это убийца, метнувшись со связанными запястьями к двери дешевого отеля, вдавил руку Джейсона в косяк.

— А чего же ты, черт побери, ждал еще от меня? — огрызнулся бывший английский коммандос. — Чтобы я с вежливой прощальной улыбкой пошел изящно к месту своей казни?

— Так ты к тому же и любитель литературных поделок! — заметил Борн, наблюдая, как убийца схватился за ребра, познакомившиеся с мощным кулаком Джейсона. — Наверное, пришло наконец время спросить тебя, почему ты ввязался в одно из тех дел, которыми я лично сроду не занимался. Итак, почему же, майор?

— Тебя и впрямь так уж интересует это, а, мистер Настоящий? — пробурчал самозванец, падая в протертое кресло у стены. — А может, настала моя очередь обратиться к тебе с подобным вопросом?

— Что заставило меня стать тем, кто я есть? Наверно, все дело в том, что я никогда себя не понимал, — признался Дэвид Уэбб. — Я не заблуждаюсь на этот счет.

— О, мне все о тебе известно! Ознакомление с твоими деяниями тогда входило в программу моей подготовки, разработанную французом. Великий Дельта был сумасшедшим! Его жену и детей расстрелял, когда те купались в реке, какой-то самолет, случайно оказавшийся в районе Пномпеня. И этот высококультурный человек, ученый, рехнулся. Это факт, что никто не мог его контролировать… Впрочем, всем было наплевать и на тебя, и на твою команду, потому что вы добивались больших результатов, чем остальные отряды, совершавшие рейды в тыл противника с заданием «найти и уничтожить». Командование в Сайгоне считало, что ты склонен к самоубийству. И чем бы ближе оказались они к истине, тем было бы лучше для них. Они желали всем вам — и тебе, и тем подонкам, которыми ты командовал, — гибели. Им не хотелось, чтобы ты возвращался из своих походов живым и невредимым. Ты был их головной болью…

«Змея», «Змея»!.. Это мой дружеский совет вам, олухи царя небесного! Цените мой поступок: здесь, внизу, друзей у вас совсем немного… Задание отменяется!..

— Я знаю или думаю, что знаю это, — произнес Уэбб, — но я хотел бы услышать, что ты сам расскажешь о себе.

Убийца взглянул на связанные запястья. Глаза его расширились, и когда он заговорил, то его голос, чуть громче шепота, зазвучал словно эхо, как бы отражаясь от самого себя, и потому казался нереальным.

— Я псих, ясно тебе, сукин ты сын? Я знал это с детства! В голове у меня теснились грязные мысли. Я вонзал в животных ножи, чтобы посмотреть на их выражавшие страдания глаза и рты, разинутые в муке… Я изнасиловал дочку соседа-викария, уверенный, что она ничего не скажет, а затем подходил к ней на улице и провожал до школы. Тогда мне было одиннадцать лет. А потом, уже в Оксфорде, когда мы в клубе подшучивали над новичками, я держал одного парня под водой до тех пор, пока он, захлебнувшись, не утонул: тоже хотел посмотреть на его глаза и его рот. И после этого как ни в чем не бывало продолжал учиться, преуспевая во всякой чепухе, доступной любому дурню, у которого достало бы ума не выходить из дома в грозу. В колледже я слыл правильным парнем, как и приличествует сыну благородного отца.

— Ты никогда не обращался за помощью к психиатру?

— За помощью? Это с моей-то фамилией Эллкот-Прайс?

— Эллкот? — Борн уставился изумленно на своего пленника. — Тот самый генерал Эллкот-Прайс? Мальчишка-гений, бывший при Монтгомери[200] во Второй мировой войне? «Мясник» Эллкот, атаковавший Тобрук[201] с фланга, а затем прошедший ураганом через Италию и Германию? Английский Пэттон?[202]

— Ради Бога, оставь это, я еще не родился тогда. Меня произвела на свет, насколько я знаю, то ли его третья жена, то ли четвертая. У него их было предостаточно, — женщин, я хочу сказать.

— Д’Анжу говорил, что ты никогда не называл ему своего настоящего имени.

— И, черт побери, он был прав. Генерал, лакая бренди в своем чертовски привилегированном клубе в Сент-Джеймсе[203], изрек как-то: «Убейте его! Уничтожьте это дурное семя, чтобы я больше о нем не слышал! В нем течет не моя кровь: его мать была шлюхой!» И все же я плоть от плоти его, и он это знает. Так же, как знает и то, откуда у меня эти заскоки садистского толка: у каждого из нас довольно обширный список излюбленных занятий.

— Выходит, он знал… о твоей болезни?

— И знал и знает. Отец не пускал меня в Сэндхерст[204], — это наш Уэст-Пойнт[205], если тебе неизвестно, потому что не хотел, чтобы я связал свою судьбу с родной его армией. Он прикинул, что меня там вычислят, и это бросит тень на его светлый образ. Его чуть не хватил удар, когда я поступил-таки в военное училище. Он не мог спокойно спать, пока ему не сообщили тихо, что со мной покончено: я мертв, и от меня даже не осталось следов.

— Зачем ты рассказываешь мне все это?

— Очень просто, — ответил бывший коммандос, пронзая взглядом Джейсона. — Как я понимаю, из нас только один выйдет из этой схватки живым. Я сделаю все, чтобы им оказался я, о чем ты уже слышал. Хотя не исключено, что меня ждет поражение: ты малый ловкий. В таком случае ты составишь себе имя, от которого содрогнется весь этот чертов мир, и, возможно, даже сорвешь неплохой куш в области литературы и кино… Ну, да ты и сам знаешь, как это делается.

— А генерал тем временем будет мирно почивать до конца дней своих?

— Почивать? Да он голову расшибет себе от ярости! Ты невнимательно меня слушал. Я сказал, что ему нужно было только знать, что я бесследно исчез и имя мое никогда не всплывет на поверхность. Но ничто не канет в Лету. Все будет выставлено на всеобщий обзор, как подштанники Мэгги, вся эта куча дерьма. И никаких извинений с моей стороны, приятель! Я знаю, что представляю собой, и открыто признаю это. Все мы разные. Таких, как я, можно называть по-всякому: и антиобщественными элементами, и закоренелыми преступниками, и просто падалью. Но меня отличает от других то, что я достаточно умен, чтобы не строить никаких иллюзий на свой счет.

— И к тому же ты ничего не намерен менять, — спокойно сказал Борн.

— О да, меня вполне устраивает мое положение. Оно пьянит меня… Но взглянем на это с другой стороны. Предположим, что я проиграл, и моя история стала достоянием гласности. Ты представляешь, сколько в таком случае антиобщественных элементов получат стимул к дальнейшим действиям? Сколько людей определенного склада пожелают занять мое место, как в свое время я занял твое? Этот чертов мир кишит Джейсонами Борнами! Скажи им только, куда бежать, и подай идею, и они собьются в стаю у старта, чтобы тут же рвануть вперед. Неужели ты не видишь, что в основе специфического дарования француза выискивать достойного его ученика лежало глубокое осознание этого факта?

— Я вижу во всем этом только грязь, и больше ничего.

— У тебя отличное зрение. И то, что видишь ты, увидит и генерал, — ту же грязь, в которой, как в зеркале, отразилась сущность его самого. Он вынужден будет, задыхаясь от ярости, до конца дней своих жить с этим камнем на сердце.

— Если он тебе ничем не помог, ты смог бы помочь себе сам, чтобы стать настоящим человеком. Ты достаточно умен, чтобы понимать это.

— Уж не хотел ли ты, чтобы я отказался от всех своих забав и не принимал участия в захлестнувшем наш мир беспределе? Это немыслимо, приятель. Когда ты берешься за какое-то дело, оплачиваемое особо щедро, то рассчитываешь на то, что рано или поздно тебе подвернется счастливый случай выйти из игры еще до того, как все раскусят тебя. Я нашел такую работу, но судьба мне не улыбнулась. К сожалению, конкуренция вытравливает все лучшее из наших душ, не так ли? Мы остаемся в живых только потому, что кого-то это еще устраивает. Ну и отсюда возникает безудержное стремление к пьянке. Спиртное придает нам уверенность и даже смелость, позволяющие приступить к выполнению задания, за которое при иных условиях ты не смог бы взяться.

— Но не пьешь же ты во время работы!

— Конечно нет, но остаются воспоминания. Ты и после того, как расстался с виски, продолжаешь бравировать своей способностью совершать, казалось бы, невозможное.

— Чушь все это! — решительно заявил Джейсон Борн.

— Не совсем, — возразил убийца. — Ты ищешь опору в чем бы то ни было.

— В тебе сидят два человека, — сказал Джейсон. — Одного ты знаешь, другого — нет или просто не желаешь знать.

— Неправда, — ответил коммандос. — Я прежде откину копыта, чем на свет появится этот второй человек, так что не обманывайся зря. Не вводи себя в заблуждение, мистер Настоящий! Лучше вгони пулю мне в голову, а не то я разделаюсь с тобой при первой же возможности! Убью тебя, если только сумею!

— Ты просишь меня покончить с тем, с чем тебе невмоготу жить.

— Оставь все это, Борн! Не знаю, как у тебя, но у меня случаются заскоки, и я хочу, чтобы они были! Не желаю жить без них!

— Так чего же тогда ты просишь меня освободить тебя от них?

— Прекрати, козел!

— Вот и опять ты выдал себя.

— Хватит! — Убийца вскочил с кресла. Джейсон сделал два шага вперед и врезал пленнику правой ногой по ребрам. Эллкот-Прайс, вскрикнув от боли, свалился обратно в кресло.

— Я не убью тебя, майор, — тихо произнес Борн, — но сделаю так, что тебе самому захочется умереть.

— Исполни мое последнее желание, — прохрипел убийца, держась за грудь связанными руками. — Несмотря на то, что я охотился за тобой… Я готов принять мгновенную смерть от пули, лишь бы не попасть в гонконгский гарнизон. Там меня повесят поздней ночью, когда никого не будет вокруг, и сделают это просто для того, чтобы соблюсти формальность. Завяжут вокруг шеи толстую веревку и заставят меня встать на табурет. Я не хочу этого!

Дельта знал, когда менять направление.

— Я тебе уже говорил, — произнес он холодно. — Возможно, тебя ожидает иная судьба. Тем более что с англичанами в Гонконге ты никак не связан.

— Так ты действуешь не от них?

— Нет. Ты сам это выдумал, хотя я никогда не говорил ничего подобного.

— Врешь ты все!

— Значит, ты не так умен, как я предполагал, хотя и в этом отношении я не строил относительно тебя особых иллюзий.

— Я знаю: ведь я не могу мыслить пространственно!

— Что правда, то правда.

— Выходит, ты из тех, кого американцы называют охотниками за правительственными премиями… Выслеживаешь находящихся в розыске преступников, действуя при этом на свой страх и риск…

— В каком-то отношении ты прав. И я думаю, что тот, кто послал меня за тобой, возможно, захочет нанять тебя, а не убить.

— О Боже!..

— В случае успешного выполнения данного мне поручения меня ожидает большая награда. Очень большая!

— Так вот чем ты занимаешься!

— Нет, это у меня единственное задание подобного рода. Обещанное мне вознаграждение столь велико, что я не могу от него отказаться. А теперь ложись на кровать.

— Что?

— То, что слышал.

— Мне нужно в сортир.

— В таком случае позволь мне как хозяину оказать тебе гостеприимство, — молвил Джейсон, подходя к двери ванной комнаты и открывая ее. — Хотя это и не относится к моим любимым развлечениям, я все же понаблюдаю за тобой.

Удовлетворив свои естественные потребности под дулом направленного на него пистолета, самозванец вернулся в маленькую обшарпанную комнатенку в дешевой гостинице неподалеку от Монгкока.

— Заваливайся! — приказал Борн, указывая стволом пистолета на кровать. — Ложись ничком и раздвинь ноги.

— Красавчику за конторкой внизу понравился бы такой разговор.

— Ты сможешь позвонить ему потом, если у тебя появится свободное время. А сейчас давай, лицом вниз. И побыстрее!

— Вечно ты спешишь…

— И куда больше, чем ты себе можешь представить.

Джейсон поставил рюкзак на кровать. Пока убийца укладывался на грязное покрывало, Борн вытащил из сумки нейлоновую веревку. Через девяносто секунд шея коммандос была привязана у изголовья кровати, а ноги прикручены к противоположной ее стороне. Сняв затем наволочку с подушки, Борн закрепил ее на голове майора таким образом, что она закрывал только глаза и уши, оставляя открытыми рот и нос.

Внезапно голова убийцы, чьи возможности даже просто пошевелиться были крайне ограничены, начала вздергиваться судорожно, а рот спазматически открываться и закрываться. Бывшему майору Эллкоту-Прайсу явно приходилось туго. Но Джейсон смотрел на него без сострадания.

В номерах убогого отеля, который удалось найти Борну, не было такого дающего определенный комфорт предмета, как телефон. Связь с постояльцем поддерживалась из внешнего мира исключительно с помощью стука в дверь, который могли произвести и нагрянувшая в гостиницу полиция, и предусмотрительный клерк, желающий предупредить клиента, что если тот намерен задержаться в номере еще на час, то обязан заплатить как за полный день проживания.

Джейсон бесшумно проскользнул в дверь и направился к телефону-автомату в дальнем конце коридора. Воссоздав в памяти телефонный номер, он, моля Господа Бога о том, чтобы долгожданный момент наконец наступил, вставил монетку в щель аппарата. Дыхание его участилось, кровь бросилась в голову.

— «Змея», — бросил он в телефонную трубку, подчеркивая своей интонацией особую значимость этого слова. — «Змея»!.. «Змея»!..

— Цюин, цюин[206], — прозвучал скороговоркой безучастный голос, говоривший по-китайски на противоположном конце провода. — У нас возникли помехи на обслуживаемых нами линиях связи, но в ближайшее время неисправность будет устранена. Вы слышите автоответчик… Цюин…

Джейсон положил трубку на место. Тысячи обрывочных мыслей столкнулись у него в мозгу осколками разбитого зеркала. Он быстро зашагал назад по темному коридору. Когда Борн проходил мимо проститутки, считавшей деньги, она улыбнулась ему и поднесла руки к блузе. Джейсон, продолжая свой путь, отрицательно покачал головой. Вернувшись в номер, подождал пятнадцать минут, молча стоя у окна и слушая гортанные звуки, вылетавшие изо рта его пленника. Затем снова тихо вышел в коридор и, опустив монетку в автомат, еще раз набрал тот же номер.

— Цюин…

Борн швырнул трубку. Руки у него дрожали, на скулах заиграли желваки. Думая о своем распростертом в номере «товаре», который ему предстояло обменять на жену, он поднял трубку в третий раз и набрал «О».

— Оператор, — заговорил Джейсон по-китайски, — это срочно! Мне крайне необходимо дозвониться туда… — Он сообщил телефонистке номер. Его голос звучал громче, чем ему хотелось бы: он с трудом держал себя в руках, чтобы не впасть в панику. — Автоответчик сказал мне, что на линии неполадки, но у меня неотложное дело…

— Минутку, пожалуйста, я попытаюсь вам помочь.

Последовала тишина. С каждой секундой усиливалась тяжесть у Борна в груди, в которую словно кто-то бил изнутри, как в литавры. Кровь пульсировала в висках, во рту пересохло, горло мучительно жгло.

— Линия временно не работает, сэр, — послышался другой женский голос.

— Линия? Та линия, которая мне нужна?

— Да, сэр.

— Неисправна только эта линия, а не все?

— Я проверила лишь тот номер, который вы сообщили оператору. Об остальных номерах я не знаю. Если вас интересуют какие-то еще номера, я с удовольствием их проверю.

— Автоответчик сказал, что помехи возникли на всех линиях, вы же свободно разговариваете со мной, так что в любом случае хотя бы одна линия, да в порядке! Следует ли мне понимать вас так, что вам попросту неизвестно состояние остальных линий?

— Что?

— Я хотел бы знать, работают ли остальные телефоны! У вас есть компьютеры. Они сразу же выявляют, где и что не в порядке. Я уже говорил другому оператору, что мне надо срочно позвонить по тому номеру.

— Если вам нездоровится, я тотчас вызову «скорую помощь». Сообщите мне, пожалуйста, свой адрес и…

— Я прошу вас сказать мне лишь одно: не работает только нужная мне линия или же точно так обстоит дело со многими другими номерами! Мне необходимо это знать!

— Чтобы получить такую информацию, потребуется какое-то время. Сейчас уже десятый час, ремонтные группы работают не в полном составе…

— Но, черт побери, могут же они сообщить вам, во всем районе нарушена телефонная связь или нет!

— Извините, сэр, но мне платят не за то, чтобы со мной разговаривали подобным тоном.

— Простите, я не хотел вас обидеть… Вы что-то упомянули про адрес? Ах да, адрес… Пожалуйста, скажите мне, по какому адресу находится тот номер, который я вам назвал.

— Адрес не указан, сэр.

— Но должен же он быть в вашем списке!

— Лично у меня его нет, сэр. Законы о соблюдении конфиденциальности в Гонконге необычайно строги. На экране моего монитора высвечиваются только три слова: «Адрес не указан».

— Я повторяю: это для меня вопрос жизни и смерти!

— Если так, позвольте мне связаться с больницей… О сэр, подождите, пожалуйста!.. Вы были правы, сэр, относительно неполадок в телефонной сети… Только что на моем экране три последние цифры вашего номера начали вдруг произвольно меняться местами. Видимо, это ремонтная станция пытается устранить помехи.

— Где находится этот телефон?

— Поскольку указанный вами номер начинается с цифры «пять», мы имеем дело с островом Гонконг.

— Ну а точнее? Где именно на острове может он располагаться?

— По цифрам телефонного номера невозможно определить ни улицу, ни тем более дом или квартиру, где установлен аппарат. Боюсь, я не в силах более ничем вам помочь. Разве что вызову «скорую помощь», если вы сообщите мне свой адрес.

— Мой адрес? — повторил сбитый с толку, вконец измученный Джейсон, отгоняя прочь страх. — Нет, я не думаю, что в этом есть особая нужда.

Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер сидел наклонившись над столом, когда женщина опустила трубку на рычаг. Она явно была взволнована, ее восточного типа лицо побледнело от напряженного разговора. Господин советник положил на место трубку второго аппарата, стоявшего на другом конце стола. В правой руке он держал карандаш, перед ним лежал раскрытый блокнот с вписанным в него адресом.

— Вы вели себя превосходно! — сказал он, похлопав женщину по руке. — У нас есть то, что нужно. Мы поймали его! Вам удалось задержать его довольно долго — дольше, чем он допустил бы в старые времена, — и мы напали на его след. По крайней мере, нам известно здание, из которого он звонил, и для нас этого вполне достаточно. Телефон установлен в гостинице.

— Он прекрасно владеет китайским. Хотя и говорит на северном диалекте, но учитывает при этом особенности кантонского наречия — языка, распространенного в Гуанчжоу. Судя по всему, он не поверил мне.

— Это неважно. Мы расставим людей вокруг гостиницы, у каждого входа и выхода. Это здание расположено на улице Шек-Лан.

— Под Монгкоком, В Ю-Ма-Ти, если точнее, — заметила женщина-переводчик. — В этой гостинице, скорее всего, один вход, через который, без сомнения, выносят по утрам и мусор.

— Я должен немедленно связаться с Хевилендом, — он в данный момент в госпитале. Нельзя допустить, чтобы этот так нужный нам человек ускользнул вдруг от нас!

— Он, насколько мне показалось, был крайне взволнован, — промолвила переводчица.

— Последнее сообщение, — проговорил Мак-Эллистер, набирая номер. — Жизненно важная информация, полученная от умирающего. Это разрешено.

— Я никого из вас не понимаю. — Женщина встала из-за стола, как только государственный советник, обойдя ее, опустился в кресло. — Я могу выполнять ваши распоряжения, но что за ними скрывается — это мне невдомек.

— О Господи, я не в своем уме! Вам придется выйти. То, о чем я буду говорить, крайне секретно… Мы весьма высоко ценим ваши услуги и, заверяю вас, воздадим вам должное, — во всяком случае в виде денежного вознаграждения, — но сейчас вы должны оставить меня одного.

— С удовольствием, сэр, — ответила переводчица. — Вы можете забыть о благодарности как таковой, но только не о премии. От чего, от чего, а он денег не откажусь: недаром же я прослушала лекции по экономике в Аризонском университете! — С этими словами женщина вышла из кабинета.

— Свяжитесь немедленно с полицией по сигналу «тревога»! — буквально закричал Мак-Эллистер в трубку. — Посла, пожалуйста! Срочно! Нет, никаких имен называть не нужно, спасибо. И сделайте так, чтобы мы могли поговорить с ним по телефону один на один, без свидетелей.

Государственный советник массировал свой правый висок, зарываясь в шевелюру все глубже и глубже, пока Хевиленд не подошел к телефону.

— Да, Эдвард?

— Он позвонил! Наша уловка удалась! Мы знаем, где он. В гостинице в Ю-Ма-Ти.

— Окружите здание, но больше ничего не предпринимайте! Конклин уже почти нас разгадал. Узнай он только, что мы используем его лишь в роли приманки, так сразу же выйдет из игры. А если у нас не будет жены Уэбба, то не будет и наемного убийцы. Ради Бога, не испортите ничего, Эдвард! Все должно быть проведено предельно четко… и очень-очень аккуратно!.. Не исключено, что за всем этим воспоследует одно из звеньев стратегии «за гранью возможного».

— Господин посол, я не привык пользоваться подобной фразеологией.

Наступила пауза. Когда Хевиленд вновь заговорил, его голос звучал холодно и отчужденно:

— Еще бы, Эдвард! Конклин был прав, говоря, что вы слишком много капризничаете. Вы могли бы отказаться от участия в операции в самом начале, еще в Сангре-де-Кристо в Колорадо. Вам никто не запретил бы выйти из игры, но вы не сделали этого, не пожелали поступить так. В каком-то отношении вы похожи на меня, но, само собой, у вас нет целого ряда достоинств, которые свойственны мне. Мы с вами просчитываем и перепроверяем всевозможные комбинации, существуя на те средства, что дают нам наши манипуляции. И поскольку верим во что-то, раздуваемся от гордости при каждом удачном ходе в шахматах, где фигурами служат люди и где любой шаг может иметь для кого-то роковые последствия. Все это становится для нас своего рода наркотиком. К тому же песнопение сирен взывает упорно к нашему «я». Благодаря довольно высокому интеллекту мы обладаем хоть и небольшой, но все же властью. Признайте сей факт, Эдвард, как уже сделал это я. И если вам станет от этого легче, то повторю: кто-то должен ведь выполнять ту работенку, которой занимаемся мы.

— Мне неинтересны лекции не на тему, — произнес Мак-Эллистер.

— В таком случае я не буду больше докучать подобными беседами. Делайте так, как я сказал вам. Блокируйте все выходы из гостиницы и сообщите каждому задействованному в этой акции, что нельзя предпринимать никаких открытых действий. Если Борн направится куда-то, надо будет следовать за ним неотступно, не обнаруживая себя при этом ни при каких обстоятельствах: его жена должна быть у нас, прежде чем мы вступим с ним в контакт.

Моррис Панов взял трубку:

— Да?

— Что-то случилось, — заговорил Конклин торопливо и негромко. — Хевиленд вышел из комнаты, потому что ему кто-то позвонил по какому-то неотложному делу. У вас там все в порядке?

— Да. Мы сидим здесь, тихо и мирно беседуя.

— Я очень беспокоюсь, как бы люди Хевиленда не вышли на вас.

— О Господи! Но как они смогли бы сделать это?

— Очень просто: проверив каждую гостиницу в колонии в поисках хромого белого человека.

— Ты же заплатил клерку в гостинице за его молчание, сославшись на то, что у тебя тут сугубо конфиденциальная встреча. Объяснение вполне нормальное.

— Они тоже могут заплатить, сказав при этом, что выполняют секретное правительственное задание и что каждый, кто поможет им, будет щедро вознагражден, того же, кто откажет им в содействии, ждет суровая кара. Ну и как ты думаешь, на чьей стороне будет в таком случае перевес?

— Я полагаю, что ты преувеличиваешь опасность, — высказал свое мнение психиатр.

— Мне плевать, что ты полагаешь, доктор. Главное — чтобы вы убрались оттуда. Прямо сейчас. Бросьте вещи Мари, если они у нее есть, и уходите как можно быстрее.

— Но куда?

— Туда, где побольше народу и где я смог бы вас найти.

— В какой-нибудь ресторан?

— С тех пор, как я покинул эти места, прошло немало лет, а они тут меняют названия этих заведений чуть ли не каждые двадцать минут. Отели исключаются: в них вас могут легко накрыть.

— Если все, что ты говоришь, Алекс, правда, то ты отнимаешь у нас слишком много времени.

— Я размышляю… Хорошо. Доберитесь на такси до начала Натан-роуд в Солсбери… Запомнил? Натан-роуд в Солсбери. Там вы увидите отель «Пенинсула», но в него не входите. Проспект, ведущий на север, называется Золотой Милей. Прогуливайтесь туда и обратно по правой восточной стороне этой улицы, но далее первых четырех кварталов не заходите. Я разыщу вас, как только смогу.

— Итак, Натан-роуд в Солсбери, первые четыре квартала, если идти на север по правой стороне, — повторил Панов. — Алекс, а ты уверен, что прав в своих предположениях?

— Еще как! — отозвался Конклин. — Начать с того, что Хевиленд не взял меня с собой, когда ему срочно позвонили, а ведь мы с ним договаривались, что у него не будет от меня секретов. Если этот звонок не имеет никакого отношения к вам с Мари, значит, Уэбб вышел к ним на связь. Но они не должны рассчитывать на мой «товар», каковым является Мари. Они получат ее только после того, как у меня появятся надежные гарантии ее безопасности, которые должен будет предоставить мне не Раймонд Хевиленд, а кое-кто еще. Ну, а сейчас выметайтесь из своей норы!

Что-то тут не так. Но что?

Борн, стоя у кровати в грязном гостиничном номере, наблюдал за пленником, дергавшимся теперь сильнее, чем прежде. По его распростертому телу то и дело пробегала нервная судорога.

Что же все-таки это было? Почему разговор с гонконгской телефонисткой так взвинтил его? Она вела себя исключительно вежливо, была такой любезной и даже простила ему грубость. Тогда почему он ощутил беспокойство?..

Внезапно из далекого прошлого ему пришли на память слова, Произнесенные им много лет назад безликой телефонистке, разговаривавший с ним раздраженным тоном:

— Я просил вас соединить меня с иранским консульством!

— Номер найдете в телефонном справочнике. Наш коммутатор загружен до предела, так что у нас просто нет времени разыскивать номера.

Щелк — и линия отключилась.

Вот оно! То, что насторожило его!

Телефонистки в Гонконге, и с полным на то основанием, были одними из самых строгих во всем мире. Они не тратили впустую ни секунды времени, как бы ни был настойчив клиент: рабочая нагрузка в этом плотно населенном, сумасшедшем финансовом мегаполисе не позволила бы им разглагольствовать зря. Однако вторая телефонистка, с которой он разговаривал, словно олицетворяла собой само терпение… «Я проверила лишь тот номер, который вы сообщили оператору. Об остальных номерах я не знаю. Если вас интересуют какие-то еще номера, я с удовольствием проверю их для вас… Сообщите мне, пожалуйста, адрес… Если вы сообщите мне свой адрес»… Адрес!.. И даже не вникнув еще в суть вопроса, он интуитивно ответил: «Нет, я не думаю, что в этом есть особая нужда»… Где-то глубоко внутри него пробудилась все-таки еще не осознанная в тот миг тревога.

Они обнаружили его след! Обвели Джейсона Борна вокруг пальца, продержав на линии достаточно долго, чтобы с помощью электронных устройств определить, откуда звонят! Телефоны-автоматы сложней всего вычислить, однако и это не проблема. Сперва всегда определяется район, откуда поступил звонок, затем место нахождения автомата с точностью до здания, а потом уже и номер аппарата, на что уходит всего лишь несколько минут, а то и доли минуты… Действительно ли оставался он на линии слишком долго? И если да, то что это им дало? Выяснили ли они район? Гостиницу? Или номер телефона-автомата?.. Джейсон пытался восстановить свой разговор с телефонисткой — со второй, когда его и начали вычислять. Несмотря на нервозное, полубезумное состояние, в котором он находился, Борн старался как можно яснее восстановить в памяти темп, в котором велась их беседа, и понял, что когда просил ее побыстрее ответить на его вопрос, она сознательно отделывалась витиеватыми фразами… «Чтобы получить такую информацию, мне потребуется время… Адрес не указан в нашем списке, сэр… Лично у меня его нет… Законы о соблюдении конфиденциальности в Гонконге необычайно строги»… Она ему чуть ли не лекцию читала… «О сэр, подождите, пожалуйста!.. Вы были правы, сэр, относительно неполадок в телефонной сети… Только что на моем мониторе три последние цифры начали вдруг произвольно меняться местами. Видимо, это ремонтная станция пытается устранить помехи»… Обнадеживающая весть, на которую, однако, тоже ушло время… Время!.. Как мог он допустить такое? И сколь долго торчал он на линии?..

Полторы, максимум — две минуты… Отсчет времени он вел инстинктивно, запомнив не только содержание разговора, но и темп, в котором он велся. Предположим, что он пробыл на линии две минуты. Этого времени хватит на то, чтобы определить район, а то и здание, однако, учитывая общую протяженность кабеля в сотни тысяч миль, этих минут, возможно, недостаточно, чтобы вычислить конкретный телефон. По каким-то неясным для него причинам в памяти вдруг возникли улицы Парижа, потом — расплывчатые очертания телефонных будок. Вспомнилось, как они с Мари бегали по залитым ослепительно ярким светом парижским улица от одного телефона-автомата к другому, делая непрослеживающиеся звонки в надежде распутать загадку Джейсона Борна.

После того как он повесил трубку, прошло четыре минуты. Конечно, на то, чтобы выбраться отсюда, потребуется какое-то время, но им необходимо все же удрать. Другого пути просто нет: у противника на руках их координаты.

Люди тайпана, — если только за всем этим действительно стоял этот огромный, тучный тайпан, — уже, наверное, узнали про гостиницу, но вряд ли успели вычислить телефон-автомат на этаже. Кроме того, у Борна имелось еще одно преимущество, которым можно воспользоваться, если действовать быстро и энергично. Пусть охотники определили гостиницу, но за несколько минут до Монгкока не добраться из Гонконга, где располагался их штаб, о чем свидетельствовал телефонный номер. Сейчас главным фактором стало время. А поэтому надо было спешить!

— Повязка на глазах остается, майор, но ты сможешь двигаться, — обратился Борн к убийце, вытащив кляп из его рта и распутав узлы, приковывавшие самозванца к кровати. Три высвободившиеся нейлоновые веревки Джейсон свернул в моток и сунул в карман куртки коммандос.

— Что?.. Что ты сказал?

— Сделаем так, — произнес Борн, повышая голос. — Ты встаешь, и мы отправляемся на прогулку.

Джейсон взял свой рюкзак и, открыв дверь, проверил коридор. В номер слева ввалился пьяный и захлопнул за собой дверь. Справа по коридору, в конце которого виднелся телефон-автомат и чуть поодаль от него — пожарный выход, также никого не было.

— Пошел! — приказал Борн, подталкивая пленника.

Страховая компания при первом же взгляде на пожарную лестницу отказалась бы иметь дело с гостиницей. Металл проржавел, перила прогнулись. Если бы кому-то вдруг пришлось бежать от огня, то все же предпочтительнее была бы парадная лестница. Однако в сложившейся ситуации пожарная лестница вполне устраивала Борна, поскольку спускалась в темноту и могла к тому же выдержать двух людей. Держа коммандос за отворот куртки, Джейсон проследовал с ним до нижней площадки. Дальше все ступени были выломаны. Сквозь пустой проем, в каких-то шести-семи футах, виднелась земля. В общем, спрыгнуть с лестницы и, что не менее важно, вновь забраться на нее было нетрудно.

— Спокойной ночи! — произнес Борн, ударив кулаком по затылку убийцы, и затем привязал веревкой свалившегося без сознания самозванца к ступеням и перилам. Поскольку рот пленника закрывала туго затянутая на его затылке наволочка, ночной шум Ю-Ма-Ти и примыкающего к этой улице Монгкока легко заглушил бы любые вопли Эллкота-Прайса, попытайся он их издать, очнувшись против ожиданий до того, как Борн сам решил бы привести его в чувство.

Джейсон, ступив на последнюю сохранившуюся ступеньку, спрыгнул на тротуар. И тут же из-за угла не угомонившейся еще улицы выскочили трое парней и, тяжело дыша, прижались к двери гостиницы, пытаясь укрыться в тени. Борн, стоя на коленях, надеялся, что его не заметят. Не прошло и нескольких секунд со времени появления троицы, как в начале проулка показались, свирепо крича на бегу, преследователи. Парни, выскочив из убежища, кинулись прочь от погони. Джейсон встал и, решительно направившись в сторону многолюдной улицы, оглянулся назад, на пожарную лестницу. Как он и рассчитывал, самозванца не было видно.

На Борна налетели внезапно два человека. Отшвырнув их к стене, он догадался, что они отстали от группы, мчавшейся за тремя парнями. У одного из них угрожающе торчал из руки нож. Только не хватало, чтобы эти типы устроили потасовку у самой гостиницы. Джейсон не должен был допустить этого, а посему, прежде чем уличные хулиганы поняли, что произошло, он подлетел к юноше с ножом и вывернул ему запястье. Тот, завопив от боли, выпустил из руки оружие.

— Убирайтесь отсюда! — заорал Джейсон на кантонском наречии. — Вашей банде нечего тягаться с теми, кто старше и опытнее вас! Если мы увидим здесь кого-то из вашей кодлы хотя бы еще раз, то вашим матерям придется обряжать для похоронной церемонии тела своих погибших сыновей! Поняли? Чтобы духу вашего тут не было!

— Айя-я-я!

— Мы ловим воров! — пустился в объяснения второй малый. — Жуликов с севера! Они украли…

— Вон отсюда!

Парни бросились наутек и через мгновение растворились в толпе, запрудившей улицу Ю-Ма-Ти. Борн потряс рукой, которую самозванец вдавил в дверной косяк в гостиничном номере. В спешке он забыл о боли, хотя в иных условиях она все время напоминала бы ему о себе.

Неожиданно внимание Джейсона было привлечено посторонними звуками. Обернувшись, он увидел два черных седана. Автомобили подъехали по Шек-Лан к гостинице и остановились напротив нее. Из легковушек с ведомственными номерными знаками выбрались наружу пять человек: двое — из первой и трое — из второй. Сердце у Борна заныло.

О Боже, я убил нас обоих! Мари, это, кажется, конец!

Он ожидал, что все пятеро тотчас ринутся в гостиницу, чтобы допросить дежурного за конторкой и вслед за тем приступить к операции по их захвату. Услышав, что постояльцы, снявшие триста первый номер, не покидали его, они быстренько взломают дверь, а еще через какое-то мгновение обнаружат и пожарную лестницу. Сможет ли он опередить своих преследователей? Забраться наверх, спустить на землю убийцу и исчезнуть вместе с ним?.. К черту сомнения! Он обязан сделать это!

Прежде чем рвануть к лестнице, Борн вновь взглянул на прибывшую группу.

И замер. Что-то было не так. Совсем не так, как должно было быть. Человек, первым вышедший из передней машины, снял форменную куртку и ослабил галстук. Затем, взъерошив волосы, двинулся нетвердой походкой ко входу в гостиницу. Четыре его товарища, поглядывая на окна, отошли от машин. Двое повернули направо, двое — налево, в сторону проулка, где стоял Борн. Что бы это все значило? Эти люди явно действовали неофициально. Они вели себя как мафиози, собирающиеся совершить убийство, но так, чтобы не осталось никаких следов. Или как те же наемные убийцы.

О Господи, неужели Алекс Конклин ошибался тогда, в аэропорту Даллеса в Вашингтоне, когда говорил что-то вроде того: «Исполняй ту роль, какая тебе предназначена по сценарию. Ситуация создалась крайне сложная, и иного выхода просто нет. Так включись же в игру. Ты сможешь сделать все, что требуется, Дельта!»

Времени на раздумье не было. Сейчас не до рассуждений на тему о том, существует ли в действительности или нет здоровенный тайпан, уж слишком похожий на опереточного персонажа, чтобы быть реальной фигурой.

Двое повернувших налево субъектов бросились бегом в проулок — туда, где находился его «товар», — чтобы разрушить, изничтожить все, что было дорого Джейсону в этом пакостном мире, который он с удовольствием оставил бы, не будь у него Мари.

Уже не секунды, а считанные доли мгновения отделяли Борна от решительных действий, основанных на насилии, на которое он шел сознательно, хоть и проклиная его в душе. Дэвид Уэбб умолк, уступив свое место Джейсону Борну… Уэбб, оставь меня! У нас нет иного пути!

Несшийся первым субъект грохнулся наземь со сломанной грудной клеткой, но крика боли никто не услышал: Борн приглушил его ударом в горло. Со вторым типом он поступил иначе, поскольку ему было крайне важно, чтобы его новая жертва не только оставалась в сознании, но и активно реагировала на то, что уготовил ей Джейсон.

Оттащив обоих поглубже в темноту, он разрезал ножом на куски бывшую на них одежду, чтобы было чем связать им ноги, руки и рты. Спеленав покрепче своих пленников, Джейсон приставил лезвие ножа к глазу второй своей жертвы и заявил в ультимативной форме:

— Отвечай немедленно, где в данный момент моя жена? Будешь молчать — лишишься сначала одного, а потом и другого глаза. Живого места на тебе не оставлю, уж поверь мне!

Разъяснив таким образом реальное положение дел, Борн выдернул кляп изо рта полоненного им противника.

— Мы не враги тебе, шаньфу[207], — закричал азиат по-английски, использовав лишь одно слово из кантонского диалекта, обозначавшее «муж». — Мы сами разыскиваем твою жену! Ищем ее повсюду!

Джейсон угрожающе глядел на лежавшего на земле человека. Нож дрожал у него в руке, в висках пульсировала кровь. Его собственный мир — та галактика, в которой витала его душа, — готов был взорваться, а с небес, казалось, вот-вот низвергнется дождем жгучая, невыносимая боль.

— Бедная Мари! — воскликнул он в исступлении. — Что вы сделали с ней? Мне же обещали, что с ней не случится ничего плохого! Я доставляю «товар», а мне возвращают мою жену! Я должен был услышать по телефону ее голос, но линия не работала. Мало того, на меня устроили охоту! Я вижу вот вас здесь, а что с моей женой — не знаю! Так где же она?

— Если бы нам было это известно, она приехала бы сюда вместе с нами.

— Врешь! — закричал Борн вне себя от гнева.

— Я не обманываю вас, сэр, меня не за что убивать. Она убежала из госпиталя…

— Из госпиталя?

— Да. Ваша жена заболела, и доктор настоял, чтобы ее госпитализировали. Я был там, дежурил у ее палаты, не спускал с двери глаз. Она чувствовала себя очень плохо и все же сбежала…

— О Господи! Так Мари больна! Ей нездоровится! И к тому же совсем одна в этом чертовом Гонконге! Боже мой, да вы же убили ее!

— Нет, сэр! Нам приказали сделать все для того, чтобы ей было у нас как можно лучше…

— Знаем мы эти приказы! — произнес Джейсон жестко. — Нам известно, на что способен ваш тайпан. Мы уже встречались с подобным и в Цюрихе, и в Париже, и на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке. Мне — точнее нам — на собственной шкуре пришлось испытать, на что способны такие люди. А теперь вы убили ее. Вы вновь использовали меня, а когда решили, что я уже выполнил свою миссию, попросту убрали ее. Что значит для вас «смерть еще одной чьей-то дочери»? Главное — чтобы все было шито-крыто! — Джейсон вцепился внезапно левой рукой в лицо азиата, ибо правой он держал нож. — Кто этот здоровенный мужчина? Отвечай или я вгоню в тебя лезвие! Итак, кто он, этот тайпан?

— Он не тайпан! Он получил образование и приобрел специальность в Англии. Это офицер, пользующийся в колонии огромным уважением. Он сотрудничает с вашими соотечественниками, с американцами. Связан с разведслужбой.

— Я догадывался, что здесь что-то нечисто… С самого начала складывалось все так же, как в тот раз. Только теперь в роли Шакала выступил я. Меня двигали по шахматной доске до тех пор, пока мне не осталось ничего иного, как устроить охоту на самого себя, или, если уж быть точным, на свою собственную ипостась в лице человека, назвавшегося Борном. Ну а коль скоро я доставил его сюда, меня можно и убить, если по-тихому, а заодно и ее: мы оба слишком много знаем!

— Нет! — закричал азиат, покрывшись испариной и в ужасе глядя широко открытыми глазами на лезвие, все сильнее упиравшееся в кожу. — Нам мало что говорили, но мне точно известно, что ничего подобного не было.

— Что же тогда вы делаете здесь? — резко спросил Джейсон.

— Нам поручено лишь наблюдать за этим зданием и за вами, клянусь! И больше ничего!

— Наблюдать, пока не заговорит оружие? — изрек Борн мрачным тоном. — Если даже потом и прольется кровь, то ваши костюмы просто останутся незапятнанными и никто не сможет обнаружить следов, ведущих к анонимным, безликим персонам, коим вы безропотно служите!

— Это не так! Вы заблуждаетесь и относительно нас, и насчет нашего руководства!

— Я уже говорил тебе, что мне приходилось и прежде проходить через все это. Вы именно такие, как я сказал, поверь уж мне… А сейчас ты выложишь мне кое-что, чем бы и каким бы грязным и секретным ни было то, о чем пойдет у нас с тобой речь. Никто не занимается такими операциями, не имея глубоко законспирированной базы. Так где же она?

— Я не вполне вас понимаю.

— Я имею в виду штаб-квартиру, базовый лагерь номер один, некое здание, превратившееся вдруг в строго засекреченный объект, или известный лишь немногим командный центр… В общем, ясно, о чем я толкую, как бы, черт побери, вы ни называли это…

— Простите, но я не могу…

— Можешь! И не только можешь, но и скажешь мне все, что меня интересует. А не то лишишься глаз. И очень скоро!

— У меня жена, дети!

— У меня тоже они были когда-то, так что это не в счет. Пойми, я теряю терпение! — Джейсон слегка ослабил нажим своего ножа. — Чего ты боишься, если уверен, что твое начальство не такое, каким описал его я? Ведь я смог бы в таком случае уладить с ним все по-доброму.

— Да-да, конечно! — закричал агент, трясясь от страха. — Вы бы и впрямь могли договориться с моими начальниками! Они славные люди, не сделают вам ничего плохого!

— Им просто не удастся сделать это! — прошептал Борн.

— Что, сэр?

— Да так… Ну и где же он, этот строго засекреченный штаб?

— Он на пике Виктория, — с трудом выдавил из себя охваченный паническим ужасом рядовой сотрудник разведорганов. — Двенадцатый дом справа по улице, за высокими стенами…

Борн выслушал подробное описание типичной для этого фешенебельного района усадьбы, отличавшейся от остальных только тем, что она стала с некоторого времени бдительно охраняемым секретным объектом. Узнав все, что желал, он ударил агента тяжелой костяной рукояткой ножа по затылку, завязал ему рот и, встав во весь рост, взглянул на пожарную лестницу, где с трудом различил очертания тела самозванца.

Им нужен был Джейсон Борн, чтобы убить его. И они получат то, что хотели, и не одного, а сразу двух Джейсонов Борнов. И жизнью поплатятся за гнусный обман.

Глава 31

Посол Хевиленд и Конклин стояли в больничном коридоре у аппаратной, осуществлявшей срочную связь с полицией. Дипломат выбрал для разговора с сотрудником ЦРУ этот весьма оживленный проход совсем не случайно. Врачи, консультанты и младший медицинский персонал сновали взад и вперед между белыми стенами, обсуждая что-то на ходу и отвечая на бесконечные звонки по установленным тут телефонам. В подобной обстановке, рассчитывал он, Конклин едва ли посчитает уместным вести беседу на повышенных тонах. Конечно, они могут не соглашаться друг с другом и спорить, но все должно выглядеть мирно и благопристойно. Это облегчило бы послу его задачу — доказать собеседнику свою правоту.

— Борн вышел на связь, — доложил Хевиленд.

— Поищем-ка другое место для разговора, — предложил Конклин.

— Не стоит, — возразил дипломат. — Лин в тяжелом состоянии, и нас могут позвать к нему в любую минуту: врач знает, что мы здесь. Нельзя упустить такую возможность.

— Тогда вернемся в аппаратную.

— Там кроме нас будут еще пятеро. Мы же с вами заинтересованы в том, чтобы содержание нашей беседы не стало известно кому-то еще.

— Боже милостивый, уж не боитесь ли вы за свою шкуру?

— Мне приходится думать обо всех нас. Не об одном, двоих или троих из нас, а именно обо всех.

— Чего вы хотели бы от меня?

— Только одного: чтобы вы привели к нам жену Уэбба. Вы сами отлично знаете это.

— Разумеется, знаю. Но что вы собираетесь предложить нам взамен?

— Боже мой, конечно же Джейсона Борна!

— Мне нужен Дэвид Уэбб, муж Мари. Я должен быть твердо уверен в том, что он жив и здоров и находится в данный момент здесь, в Гонконге. А для этого мне необходимо увидеть его собственными глазами.

— Это невозможно.

— Будьте добры тогда объяснить мне почему.

— Он встретится с нами только в том случае, если не более чем через тридцать секунд после того, как позвонит нам, ему удастся поговорить по телефону со своей женой.

— Но вы же сами только что заявили, что он вышел на связь.

— Он — да, а мы вот — нет. Нам нельзя было делать этого, поскольку мы не могли соединить его по телефону с Мари Уэбб.

— Вы забыли обо мне! — рассердился Конклин.

— Он выставил нам свое требование, рассматривая все примерно под тем же углом, что и вы, чему я, если говорить откровенно, не удивляюсь: вы ведь оба…

— Скажите лучше, какие это требования? — прервал Хевиленда разведчик.

— Видите ли, его звонок должен был означать, что самозванец с ним. Это предусмотрено заключенным между нами двусторонним соглашением.

— О Боже, двустороннее соглашение!

— Да, поскольку обе стороны пришли к согласию по данному вопросу.

— Понимаю, что значит эта ссылка на двустороннее соглашение! Вы просто решили отделаться от меня, и все тут!

— Потише, пожалуйста… Он потребовал, чтобы в течение тридцати секунд после его звонка мы обеспечили ему разговор с женой, а иначе человек, дежурящий у телефона, услышит выстрел, свидетельствующий о том, что Борн убил самозванца.

— Добрый старый Дельта! — Губы Конклина изогнулись в полуулыбке. — Он никогда не упускал случая подстраховаться. Подозреваю, что он ощущал за своей спиной чье-то незримое присутствие, не так ли?

— Да, именно так, — признал неохотно Хевиленд. — Место, где должен состояться обмен лже-Борна на жену Уэбба, нам еще предстояло обговорить…

— В двустороннем порядке?

— Помолчите! Согласно нашей договоренности, миссис Уэбб одна, без всяких сопровождающих, пойдет в обусловленное нами место. Увидев ее, он выйдет из укрытия со своим пленником, приставив к нему, как мы полагаем, пистолет. И сделка будет завершена. На все это — от звонка до воссоединения супругов — потребуются считанные минуты, и уж в любом случае — не более получаса.

— Время достаточное, если не случится чего-то экстраординарного, — кивнул Конклин. — Но вы не объяснили, как вам станет известно, что он вышел на связь.

— Лин поставил реле на вторую линию связи, ведущую в район пика Виктория, зафиксировав таким образом обговоренный нами номер телефона. Борну сказали, что линия временно неисправна, а когда он, естественно, учитывая все обстоятельства, попытался проверить это, его соединили с пиком. Мы довольно долго продержали его на линии, чтобы выяснить, по какому телефону-автомату он звонит, и теперь нам известно, где сейчас Борн. Мы уже отправили туда своих людей, приказав им вести за зданием и за ним скрытое наблюдение: если он заподозрит или увидит что-то неладное, то убьет так нужного нам человека.

— Так вы говорите, будто напали на его след? — Алекс недобро и недоверчиво взглянул в лицо дипломату. — Он что, предоставил вам для этого достаточно много времени?

— Он был сам не свой от волнения, на что мы и рассчитывали.

— В отношении Уэбба вы, возможно, и правы, — молвил Конклин, — но Дельта никогда не допускает подобных промахов.

— Он будет еще нам звонить, — произнес Хевиленд. — У него нет выбора.

— Может, и позвонит, а может, и нет. Когда он выходил на связь в последний раз?

— Двенадцать минут назад, — ответил посол, глядя на часы.

— А в первый?

— Около получаса.

— И оба раза вас тотчас же извещали о его звонке?

— Да. Информация поступала непосредственно к Мак-Эллистеру.

— Позвоните ему и узнайте, не пытался ли Борн дозвониться снова.

— Зачем?

— Вы же сами только что изволили заметить, что он сам не свой от волнения и будет звонить вам еще, так как у него нет иного выхода.

— Каков скрытый подтекст ваших слов?

— Не исключено, что вы допустили ошибку.

— Когда? И в чем она?

— Это мне неизвестно, но я знаю Дельту.

— Что он может сделать, если ему так и не удастся дозвониться до нас?

— Убить своего пленника, — проговорил Алекс как ни в чем не бывало.

Хевиленд обернулся и, оглядев коридор, направился к столу, за которым сидела дежурившая на этаже сестра. Посол кратко что-то сказал ей, и та, кивнув понимающе, протянула ему трубку телефона. Говорил он буквально мгновение, а когда вернулся к Конклину, вид у него был довольно хмурый.

— Странно, но Мак-Эллистер ощущает примерно то же, что и вы. Эдвард рассчитывал, что Борн, так долго ждавший этого момента, будет звонить каждые пять минут.

— Ну и…

— Борна заверили, что неисправности в телефонной сети могут быть устранены в любой момент. — Посол потряс головой, как бы отгоняя наваждение. — У нас тоже нервы на пределе. Задержка со звонком может быть обусловлена множеством причин — от отсутствия монеты для таксофона до расстройства желудка…

В дверях приемной появился врач-англичанин.

— Позвольте обратиться к вам, господин посол…

— Как там Лин?

— Он бесподобен! Такая рана, как у него, свалила бы и лошадь… Хоть они примерно одних габаритов, эта животина не смогла бы проявить столь сильного стремления выжить.

— Можно его навестить?

— Нет смысла: он еще не пришел в себя. Шевелится иногда, но делает это неосознанно. Лишняя минута, что он лежит спокойно, не выказывая никаких признаков ухудшения своего состояния, лишь усиливает нашу надежду на его выздоровление.

— Полагаю, вы понимаете, что время не терпит? Что нам необходимо как можно быстрее поговорить с ним?

— Я знаю это, мистер Хевиленд. И возможно, больше, чем вы можете себе это представить. Как-никак, эта женщина удрала из больницы по моей вине…

— Я уже слышал об этом, — произнес дипломат. — Мне сказали еще тогда, что она сумела одурачить даже вас — лучшего специалиста в клинике Майо.

— Ну, насчет того, что я лучший, — это уж слишком, хотя, надеюсь, я все же достаточно компетентен в своей области. Признаюсь, после ее побега я сам кажусь себе идиотом. Сделаю все, что в моих, силах, чтобы помочь вам и моему доброму другу майору Лину. Это я поставил той женщине неправильный диагноз, и, следовательно, ответственность за все должна быть возложена на меня, а не на него. Если он придет в себя через час или около того, то я буду твердо знать, что у него имеются все шансы остаться в живых. Тогда-то я и разрешу вам его повидать, чтобы вы смогли задать ему краткие, простые вопросы. Впрочем, я впущу вас к нему и в том случае, если его состояние вызовет у меня тревогу и я замечу, что он может в любой миг покинуть нас.

— Это разумно, доктор. Спасибо.

— Я не могу поступить иначе. Знаю, Вензу одобрил бы мое решение. А сейчас позвольте мне снова уделить внимание своему пациенту.

И вновь — ожидание.

Хевиленд и Конклин пришли наконец к согласию. Если Борн вновь попытается дозвониться до «Змеи», то ему сообщат, что линию исправят через двадцать минут. За это время Конклин должен будет добраться до пресловутого особняка на пике Виктория, чтобы успеть выйти на связь с ним. Алексу предстояло, заверив Дэвида в том, что его жена находится в данный момент с Моррисом Пановым в безопасном месте, договориться с ним об обмене Мари на самозванца.

Зайдя в приемную, они сели в кресла друг против друга. Нервное напряжение усиливалось с каждой проведенной ими в безмолвии минутой. Прошло четверть часа, а затем и час. Посол три раза звонил в особняк на пике Виктория, чтобы узнать, нет ли чего-нибудь относительно Джейсона Борна. Но там — ничего нового. Дважды заходил к ним врач-англичанин, чтобы сообщить о состоянии Вензу, остававшемся неизменным, что вселяло надежду.

Зазвонил телефон. Оба — и Хевиленд и Конклин — повернули головы, устремив взгляд на сестру, но та говорила в трубку совершенно спокойно. Звонок был не послу. Испытываемое ими волнение было столь велико, что они, не в силах более скрывать его, обменивались время от времени взглядами, в которых читалась одна и та же мысль: «Что-то тут не так! Ситуация выходит из-под контроля!»

В приемную вошел врач-китаец и, подойдя к сидевшим в дальнем углу комнаты молодой женщине и священнику, произнес что-то тихо. Женщина, издав стон, с рыданиями упала на руки священнику. Затем только что овдовевшую жену полицейского повели проститься с мужем.

И опять стало тихо. Пока снова не зазвонил телефон. Дипломат с разведчиком, как и в прошлый раз, уставились на аппарат.

— Господин посол, это вас, — сказала сестра. — Говорят, очень срочно.

Хевиленд, кивнув дежурной в знак благодарности, бросился к столу и буквально вырвал из ее рук трубку.

Что-то произошло. Конклин никогда не видел его таким: круглое полное лицо дипломата внезапно приобрело пепельный цвет, тонкие, обычно плотно сжатые губы дрогнули, темные брови выгнулись, в широко открытых глазах читался ужас. Повернувшись к Алексу, он прошептал:

— Борн ушел. А с ним и самозванец. Двое наших агентов найдены связанными и с серьезными увечьями.

Посол снова стал слушать. Его глаза сузились.

— Боже Мой! — воскликнул он, обернувшись.

Но Конклина в приемной уже не было.

Дэвид Уэбб исчез, остался лишь Джейсон Борн, напоминавший бывшего охотника за Карлосом, известным также под кличкой Шакал. И этот Джейсон Борн вновь стал Дельтой — грозным зверем, мстящим за отнятую у него еще одну бесценную составляющую его жизни. В состоянии, подобном трансу, хищник начал действовать инстинктивно, но логично. Каждое принимаемое им решение было глубоко обоснованным, каждое движение — исключительно четким. Он жаждал крови. Его мозг, принадлежавший когда-то человеку, теперь стал обслуживать животное.

Он бродил по жалким улочкам Ю-Ма-Ти, волоча за собою на веревке пленника с по-прежнему связанными руками. Искал и находил, что ему было нужно, выкладывая тысячи долларов за то, что стоило в действительности лишь ничтожно малую толику этой суммы. В Монгкоке быстро разнеслась молва о странном человеке и его еще более странном спутнике, тащившемся молча за ним на привязи и явно опасавшемся за свою жизнь. Перед Борном открывались двери заведений, предназначенных исключительно для торговцев контрабандным товаром, включая наркотики, проституток, ювелирные изделия, золото и средства, несущие разрушения, увечья и смерть. Рассказы об одержимом человеке, не считающем денег, изобиловали порожденными буйной фантазией такими подробностями, от которых любого бросило бы в дрожь.

«Это — маньяк. И еще — он белый человек. Этот негодяй любого убьет не задумываясь. Говорят, он уже двоим перерезал горло. Слышали, как один „чжунгожэнь“ был застрелен только за то, что при совершении сделки попытался смошенничать? В общем, то, что он сумасшедший, не вызывает сомнения. Дайте ему все, что он ни потребует. Что бы там ни было, а платит он твердой валютой. Что же касается всего остального, то какое нам до этого дело? Это не наша проблема! Пусть он приходит, когда захочет, и пусть с миром уходит. Главное — чтобы мы получали деньги от него».

К полуночи Дельта достал все необходимые ему орудия для кровавого ремесла. Бывший боец отряда «Медуза» думал только о том, как достигнуть своей цели. Он был обязан одержать верх над своими противниками. Но путь к победе лежал через убийство.

Где он, его Эхо? Борн нуждался в своем друге. Старый Эхо как бы был его амулетом, придававшим ему уверенность в собственных силах.

Но Эхо умер. Его больше не было. Его убил сумасшедший церемониальным мечом в тихом лесу, служившем пристанищем птицам. И только память одна осталась о нем.

Эхо!

Мари!

Я убью их за то, что они сделали с вами!

Остановив в Монгкоке старенькое обшарпанное такси, Борн показал водителю деньги и попросил его выйти из машины.

— Чем могу служить вам, сэр? — произнес шофер на ломаном английском.

— Сколько стоит твоя тачка? — осведомился Дельта.

— Я не вполне понимаю вас.

— Сколько бы ты хотел получить денег за свой автомобиль?

— Да вы, видать, фен куанг![208]

— Бу![209] — крикнул Дельта, пытаясь убедить водителя в том, что он вовсе не сумасшедший. И продолжил, также на китайском: — Итак, сколько ты хочешь за свою машину? Завтра утром ты сможешь заявить в полицию, что ее у тебя украли. И тебе непременно разыщут твою легковушку.

— Но это же единственный мой источник существования, а семья у меня большая! У вас не все в порядке с головой!

— Устроили бы тебя четыре тысячи долларов? Американских?

— Айя-я! Берите ее!

— Скорее! — сказал Джейсон. — И помоги-ка мне управиться с этим больным. У него лихорадка, и его надо привязать к сиденью, чтобы он не ушибся.

Владелец такси, не сводя взора с банкнот в руке Борна, помог Джейсону уложить убийцу на заднее сиденье и поддерживал его, пока Борн стягивал нейлоновыми веревками лодыжки, колени и локти коммандос, а затем снова завязал ему рот и глаза гостиничной наволочкой.

Не понимая, о чем говорили по-китайски Джейсон и водитель, пленник пытался кое-как, довольно слабо, сопротивляться, но при каждом движении, словно в наказание за непокорность, путы лишь сильнее впивались в запястья. Вглядевшись в лицо своего мучителя, пока тот не завязал ему глаза, самозванец заметил происшедшую в его облике перемену. В частности, во взгляде Борна отражался иной, еще более мрачный мир, — тот, в котором приходилось действовать «Медузе», несшей противнику смерть.

Ведя машину по забитому автотранспортными средствами туннелю, соединявшему Коулун с островом Гонконг, Дельта настраивал себя на активные, наступательные действия. Рисуя в своем воображении препятствия, которые могут встать на его пути, и продумывая наиболее эффективные контрмеры в экстремальных условиях, он сознательно готовил себя к худшему.

Так же поступил Борн и в джунглях Тамкуана. Взвесив все «за» и «против», он сумел спасти свою команду, кроме одного. Это был мусор, бездушная алчная личность, способная и за медный грош предать товарищей. Тогда-то и началось все это. Там, в джунглях Тамкуана. Дельта наказал изменника, выстрелив ему в висок, когда тот вышел на радиосвязь с Вьетконгом.[210] Отступником оказался некий Джейсон Борн. Тело предателя было оставлено гнить в непролазных чащобах Тамкуана. Этот-то человек и посеял в душе Дэвида семена безумия. Дельта вывел из леса всех бойцов, включая и брата, чьего лица сейчас не помнил. Он благополучно преодолел со своим отрядом две сотни миль, пролегавшие по вражеской территории, лишь потому, что заранее проигрывал в уме множество комбинаций — возможных и невозможных, причем его способность предвидеть последние сыграла особенно важную роль в удачном завершении вылазки, ибо, когда невероятное все же случилось, он уже знал, что ему делать. Та же ситуация складывалась и теперь. Особняк с законспирированным штабом на пике Виктория не сможет преподнести ему ничего такого, чего он не сумел бы преодолеть. Смерть будет оплачена смертью.

Увидев высокую стену усадьбы, Джейсон медленно поехал вдоль ограды с видом гостя или туриста, неуверенно движущегося по незнакомой дороге. От его взора ничто не укрылось: ни стекла стоявших в саду прожекторов, ни колючая проволока поверх изгороди, ни двое охранников позади массивных ворот. Хотя они затаились в тени, их куртки морских пехотинцев отражали падавший на них свет. Неудачная форма. Ткань должна бы быть потусклее, а крой одежды не столь приметным.

За углом далеко вправо, насколько мог видеть глаз, тянулась каменная кладка. Опытный глаз сразу же распознал бы, что за стеной располагается засекреченный объект. Ну а человек несведущий признал бы усадьбу за резиденцию важного дипломата, скажем, посла, потребовавшего взять его обитель под охрану: времена настали тревожные, терроризм расцвел пышным цветом, разгул провоцируемой корыстными соображениями преступности нарушал размеренный ритм жизни. По вечерам в таких особняках сервировались коктейли для близкой к правительству элиты, представители коей, чинно улыбаясь, не спеша потягивали напитки. С наступлением же темноты вокруг таких зданий выставлялась охрана с оружием в боевой готовности. Все это было известно Дельте. Потому-то и вез он с собой туго набитый рюкзак.

Остановив свою видавшую виды машину на обочине, Борн не стал прятать ее, поскольку в этом не было необходимости: он уже не вернется сюда. Да и зачем ему вообще возвращаться куда бы то ни было? Мари больше нет, а это значит, что для него все кончено. Жизнь, как бы он ни прожил ее, завершена. Дэвид Уэбб, Дельта, Джейсон Борн — все они остались в прошлом. Он хотел только покоя: у него не было больше сил выносить терзающую его боль. Но прежде чем покинуть суетный мир, ему придется убивать. Он должен будет проучить своих врагов, врагов Мари, врагов других мужчин и женщин. Он покарает всех этих людей, где бы они ни укрывались, исполняя указы анонимных безликих наставников. Правда, месть его мало что даст: специалисты в заумных, содержащих лишь полуправду речах низведут его действия до уровня малозначащего происшествия, ибо в искусстве лгать равных им нет. Логика этой публики не столь уж сложна: «Отбросьте сомнения, поменьше задавайте сами себе вопросов и, преступая законы, как делают это другие, смело и дружно идите вперед под бой барабанов! Главное — достичь своей цели! Что же касается мелкого люда, что встретится нам на пути, то это всего-навсего пешки в игре со смертельным исходом. Используйте их в своих интересах, высасывайте из них всю кровь, а если понадобится, то и ничтоже сумняшеся убивайте этот народец. Таков наш наказ. Помните: мы видим вещи такими, как они есть. И не пытайтесь вникнуть в суть того, о чем говорим мы: вам наши знания недоступны».

Джейсон вылез из машины, открыл заднюю дверцу и разрезал ножом путы на лодыжках убийцы. Снял с его глаз повязку, взял пленника за плечо и… И тотчас ощутил мощный удар! Самозванец, повернувшись молниеносно на месте, врезал правым коленом в левую почку Борна, сомкнутыми связанными руками двинул с силой в горло Джейсона и другим коленом заехал скрючившемуся от боли Дельте в подреберье. Борн упал на землю, и коммандос, обретя свободу, резво помчался по улице.

Нет, нельзя допустить, чтобы он убежал! Он нужен мне как вспомогательная боевая единица! Как меткий стрелок! Это тоже входит в мой стратегический план!

Вскочив на ноги, Дельта, не обращая внимания на жгучую боль в груди и боку, рванул за беглецом. Еще секунда — и убийца скроется в темноте! Бывший боец из отряда «Медуза», забыв обо всем на свете, не чувствуя саднящей рези от жестоких ударов, прилагал все силы, чтобы как можно быстрее настичь самозванца. Скорее, скорее!

Внезапно внизу вспыхнули огни фар несшейся вверх по холму машины и осветили убийцу. Коммандос метнулся в сторону. Борн рассчитал, что до того, как машина поравняется с ним, он сумеет преодолеть последние ярды, отделявшие его от коммандос.

Связанные руки мешали самозванцу. Потеряв равновесие, он свалился на землю с краю мощеной дороги, но тут же пополз энергично обратно к асфальту, встал на ноги и снова пустился бежать. Однако было уже поздно. Дельта въехал плечом в спину пленника. Оба упали. Из горла коммандос вырвался яростный звериный рык. Джейсон повернул убийцу лицом к себе и резко вдавил колено ему в живот.

— Слушай, что я скажу тебе, подонок! — проговорил Борн. Дышал он тяжело, пот струился по его лицу. — Сдохнешь ты или нет, — меня это мало волнует! Через несколько минут мне вообще не будет до тебя никакого дела! Но пока что я нуждаюсь в тебе для осуществления одного плана — моего плана! Я даю тебе шанс остаться в живых, чего сам ты никогда не предоставлял своим жертвам! А теперь вставай! И делай так, как я скажу, если не желаешь лишиться этого единственного шанса, ибо в противном случае я прикончу тебя, как и обещал тем типам, что послали меня за тобой! — Когда они подошли к своей машине, Дельта вынул из рюкзака пистолет, добытый им в Бэйдцзине, и показал его коммандос: — Помнишь, ты просил у меня оружие в аэропорту Хинань? — Убийца кивнул. Его глаза были широко открыты, рот туго стянут повязкой. Джейсон Борн продолжил ровным, бесстрастным тоном: — Так вот, как только мы перелезем через эту стену: ты — первым, я — после тебя, — ты получишь его. — Убийца нахмурился, глаза сузились. — Ах да, я и забыл, что, когда я объезжал усадьбу, ты ни черта не видел! Но ничего, сейчас я введу тебя в курс дела. Примерно в пятистах футах вверх по дороге расположен дом, являющийся в данный момент секретным объектом. К нему-то мы и направимся. Я уберу по пути всех, кого только смогу. Ну а что же ты? У тебя будет девять патронов, и сверх того я преподнесу тебе еще подарочек — «шутиху»… — Дельта извлек из сумки пластиковый пакет, который достал в Монгкоке, и помахал им перед глазами пленника. — Насколько я могу судить, тебе не удастся перелезть назад через стену: тебя наверняка отрежут от нее. Так что остаются только ворота — это где-то правее. Пробивайся туда. Таймер на взрывчатке отсчитывает минимум десять секунд. Распорядись ими на свое усмотрение, меня это не касается. Все ясно? — Убийца потряс связанными руками и показал ими на повязку на рту, прося Джейсона развязать и руки и рот. — У стены, когда сочту это возможным, я перережу веревки. Но если ты попытаешься после этого снять без моего разрешения повязку со рта, потеряешь единственный свой шанс остаться в живых.

Убийца взглянул на Борна и кивнул в знак согласия. Джейсон и кандидат в смертники зашагали по дороге к засекреченному дому на пике Виктория.

Конклин, держась за перила и высматривая напряженно такси, спустился торопливо по ступеням больничного здания. Такси нигде не было. Медсестра в униформе читала при свете встроенных над дверью фонарей «Саут Чайна таймс», бросая время от времени взгляд на парковочную площадку у въезда в больничный двор.

— Простите, мисс, вы говорите по-английски? — произнес, учащенно дыша, Алекс.

— Да, немного, — ответила женщина, обратив внимание и на его хромоту, и на взволнованный голос. — У вас какие-то трудности?

— Увы, это так! Мне крайне необходимо как можно быстрее найти такси. Я должен немедленно связаться с одним человеком, но сделать это по телефону никак не могу.

— Вам вызовут такси в приемной. Для меня это делают каждый вечер, когда я заканчиваю работу.

— Так вы ждете машину?

— Совершенно верно. Кстати, вот и она, — сказала женщина, заметив фары приближающегося к парковочной площадке такси.

— Мисс! — взмолился Конклин. — У меня неотложное дело! Одному человеку уже угрожает смерть, и та же участь может постигнуть и других, если я не доберусь до него вовремя. Пожалуйста, пойдите мне навстречу! Не могу ли я?..

— Би чжаоцзи![211] — воскликнула медсестра, прося его не волноваться так. — Вы очень спешите, я же — нет. Так что берите это такси. А я закажу другое.

— Благодарю вас! — произнес Алекс, когда машина подкатила к лестнице. Затем, открыв дверцу и влезая внутрь, он, еще раз выражая медсестре свою признательность, проговорил прочувствованно: — Большое спасибо!

Женщина кивнула ему в ответ с улыбкой и, пожав плечами, повернулась к лестнице. Стеклянные двери широко распахнулись, и Конклин увидел через заднее стекло машины, как сестра столкнулась с двумя людьми Лина. Один спросил ее о чем-то, другой же, тотчас выскочив во двор, устремил в темноту взгляд своих глаз, еще не приспособившихся ко мраку после яркого света.

— Скорее! — велел Алекс шоферу и, когда они проехали ворота, добавил: — Куай диар[212], если сделаешь все как надо!

— Постараюсь, — ответил устало водитель на английском. — Однако вы могли бы просто сказать: «Поспеши!» — не обещая никакой награды.

Машина промчалась с космической скоростью по Натан-роуд и вынеслась в залитый ослепительным светом суматошный мир Золотой Мили. Многоцветные огненные всполохи, исходившие от вывесок и рекламных щитов, обрамляли шумную людскую круговерть, где ищущие обретали искомое, а продавцы призывно кричали, стремясь побыстрее сбыть свой товар. В пестрой толпе, заполнившей этот бурливый базар базаров, звучали дюжина языков и диалектов.

Выйдя из машины в самом начале многоголосого вертепа, Алекс Конклин, сильно хромая и скрипя протезом, поспешил на восточную сторону улицы. Его глаза рыскали повсюду, как у дикой кошки, разыскивающей своих котят на облюбованной гиеной территории.

Так прошел он четыре квартала. Но тех, Кого искал, не увидел. Где же они — стройный да ладный Панов и высокая, прекрасноликая и еще недавно рыжеволосая Мари? Инструкции, которые дал он им, были исключительно точны: прогуливаться взад-вперед вдоль первых четырех кварталов по правой, если стоять лицом к северу, или восточной, стороне улицы. Мо Панов еще повторил его слова… О Боже, как нужны они ему были, этот мужчина, не отличавшийся внешне от сотен других, прокладывавших себе путь в толпе, и высокая женщина, чьи пепельно-серые волосы, бывшие некогда каштановыми, прорезали белые пряди!

Алекс повернул к Солсбери-роуд, решив лишь наблюдать, а не предаваться болезненным воспоминаниям.

И тут увидел их! У толпы, окружавшей уличного торговца «натуральными», но с поддельными этикетками, шелковыми тканями.

— Идите за мной! — сказал Конклин, беря их за локти.

— Что случилось, Алекс? — вскрикнула Мари.

— У тебя все в порядке? — осведомился Панов.

— Нет, — ответил разведчик. — Как и у всех нас.

— Что-то с Дэвидом, не так ли? — схватила Мари Конклина за руку.

— Сейчас не время для разговоров. Идемте! Надо выбираться отсюда как можно скорее.

— Они здесь? — произнесла испуганно Мари, озираясь по сторонам.

— Кто?

— Не знаю! — крикнула Мари сквозь шум толпы.

— Нет, их здесь нет, — заверил ее Конклин. — Пошли же. Такси ждет нас у «Пена».

— У какого Пена? — спросил Панов.

— Я уже говорил вам о нем. Это — отель «Пенинсула».

— А!.. Я просто забыл.

Когда они шли втроем по Натан-роуд, Мари и Моррис Панов поняли, что Алекс с трудом поспевает за ними.

— Может, пойдем помедленнее? — предложил психиатр.

— Нет, мы должны спешить.

— Но у тебя же болит нога! — заметила с состраданием Мари.

— Бросьте это, вы оба! Я не нуждаюсь в чьем бы то ни было сочувствии!

— В таком случае попытайся все же объяснить нам, что же произошло, — промолвила Мари, когда они пересекли улицу, запруженную автомобилями, от которых то и дело приходилось увертываться, покупателями, торговцами и туристами, вознамерившимися насладиться экзотикой величественного торжища, раскинувшегося по всей Золотой Миле.

— Вот такси, — объявил Конклин, когда они приблизились к Солсбери-роуд. — И давайте побыстрее! Шофер знает, куда ехать.

Все трое устроились на заднем сиденье. Панов разместился между Мари и Алексом.

— Что-то новое о Дэвиде? — снова спросила Мари, сжав руку Конклина.

— Да. Он вернулся. Находится здесь, в Гонконге.

— Слава Богу!

— Надейся на лучшее! Мы ни в коем случае не должны впадать в панику.

— Что ты хочешь этим сказать? — произнес встревоженно психиатр.

— Кое-что происходит вовсе не так, как было задумано. Игра идет уже не по сценарию.

— Ты что, черт возьми, не можешь изъясняться по-человечески? — взорвался Панов.

— Он имеет в виду, — пустилась в разъяснения Мари, глядя на сотрудника ЦРУ, — что Дэвид то ли сделал что-то такое, чего он, по замыслу, не должен был делать, то ли не сделал чего-то такого, что, наоборот, должен был сделать.

— Да, так оно примерно и есть. — Конклин скосил глаза вправо — к огням гавани Виктория и простиравшегося за нею острова Гонконг. — Я привык заранее просчитывать поступки Дэвида — еще до того, как он совершит их. Позднее, когда он стал Борном, я тоже мог прослеживать линию его поведения, тогда как другим это было не под силу. Дело в том, что я понимал логику его действий, это и позволяло мне довольно точно предсказывать заблаговременно предпринимаемые им шаги. Так было до тех пор, пока в жизни его не произошел крутой поворот. Поведение Дэвида уже никто не смог бы предвидеть заранее, поскольку он утратил всякую связь с сидевшим внутри него Дельтой. Когда Дельта вновь появился, противник, как это случалось и прежде не раз, недооценил его возможностей. Надеюсь, я ошибаюсь насчет него… О Господи, как хотелось бы мне, чтобы я был не прав!

С пистолетом, приставленным к затылку убийцы, Дельта молча пробирался сквозь кустарник у высокой каменной ограды, за которой скрывался засекреченный особняк. В десяти футах от прятавшегося во мраке входа в усадьбу самозванец внезапно замер. — Дельта, ткнув ему в шею оружием, прошептал:

— Никаких световых датчиков ни в стене, ни на земле. Если бы они имелись, то из-за земляных белок каждые тридцать секунд поднималась бы тревога. Продолжай идти! Я скажу, когда остановиться.

В четырех футах от ворот Дельта схватил коммандос за воротник и, держа дуло пистолета у виска пленника, отодвинул его в сторону. Затем бывший боец из отряда «Медуза» вынул из кармана пластиковый пакет и, протянув руку, прижал взрывное устройство липкой стороной к стене, как можно ближе к воротам. Крохотный таймер был установлен на семь минут: эту цифру Джейсон выбрал на счастье, и, кроме того, данного времени вполне хватило бы на то, чтобы убраться им с самозванцем на несколько сотен футов от опасной зоны.

— Уходим! — произнес Борн чуть слышно.

Обогнув угол, они двинулись вдоль каменной кладки. В лунном свете был виден верхний край стены.

— Стоп! — приказал Дельта и, запустив руку в рюкзак, висевший, как патронташ, у него на груди, извлек оттуда небольшую прямоугольную черную коробочку с идущим от нее сорокафутовым тонким проводом в черной же пластиковой оболочке. Это был питаемый батареями громкоговоритель. Дельта установил его на верху стены и нажал выключатель на задней крышке. Загорелся красный свет. Размотав провод, Дельта приказал убийце идти вперед.

— Осталось пройти еще двадцать — тридцать футов, — сообщил он.

Вступив под надежно скрывавший их от постороннего взора свод, образованный перекинувшимися через стену ветвями ивы, Борн прошептал жестко:

— Здесь! — И, схватив коммандос за плечо, остановил его. Потом, вынув из рюкзака кусачки, подтолкнул убийцу к стене. Противники обменялись взглядами. — Сейчас я освобожу тебе руки, но это не значит, что волен ты делать все, что вздумается. Понимаешь, о чем это я? — Коммандос кивнул утвердительно. Держа пистолет у головы самозванца, Дельта обрезал веревки, стягивавшие запястья и локти пленника, после чего подставил ему согнутую в колене правую ногу и протянул щипцы. — Встань на мою ногу и срежь проволоку там, наверху. Ты сделаешь это, если чуть подскочишь и хватишься за стену рукой. И не вздумай что-либо выкинуть. Помни, пистолета еще у тебя нет, зато у меня в руке — надежное оружие, и, если ты попытаешься перелезть через ограду, я не стану с тобой церемониться.

Коммандос в точности выполнил приказ: подпрыгнув невысоко, он ловко просунул левую руку между проволочной сеткой и каменной кладкой и ухватился за противоположный край стены. Самозванец резал проволоку совершенно бесшумно: чтобы приглушить звук при ослаблении натяжения металлической сетки, он просовывал кусачки в ячейку и, поддерживая ими сетку, постепенно отпускал обрезанные концы. Наконец над стеной образовалось свободное пространство шириной пять футов.

— Полезай туда! — скомандовал Дельта.

Убийца, выполняя приказ, перебросил левую ногу через стену. Борн подпрыгнул, схватил его за брюки и, подтянувшись, тоже перекинул через ограду левую ногу. Теперь они оба сидели на стене.

— Отличная работа, майор Эллкот-Прайс! — сказал Джейсон, держа в одной руке маленький круглый микрофон, а в другой — оружие, по-прежнему нацеленное в голову самозванца. — Теперь уже недолго до начала боевых действий. Я бы на твоем месте провел рекогносцировку на местности.

Водитель, подгоняемый то и дело Конклином, вел свое такси по дороге, вившейся по склону пика Виктория, на предельной скорости. В стороне от шоссе показалась потрепанная машина, которая явно была здесь не к месту. Алекс сглотнул в тревоге при виде ее. Почему она здесь? Уж не произошла ли авария?

— Туда, к тому дому! — крикнул сотрудник ЦРУ. — Скорее, ради Бога! Поворачивай прямо к…

Но договорить он не смог. От раздавшегося впереди мощного взрыва содрогнулись и дорога и ночь. Во все стороны посыпались огненные брызги и камни. Обрушилась часть стены, и вслед за тем, медленно накреняясь, упали массивные металлические ворота.

— Боже мой, я был прав! — произнес про себя Александр Конклин. — Дельта вернулся. Он хочет умереть. И, значит, умрет.

Глава 32

— Не теперь! — крикнул Джейсон Борн самозванцу, наблюдая, как рухнула стена, возвышавшаяся за ухоженным цветником с лилиями и розами, и добавил спокойно, держа в свободной руке маленький круглый микрофон: — Я скажу тебе, когда прыгать.

Убийца, в коем ожили первобытные инстинкты, заворчал недовольно. Его стремление убивать было столь же велико, как и стремление выжить. Впрочем, то и другое было взаимосвязано. Он был на грани помешательства, и только направленный на него ствол пистолета Дельты удерживал его от опрометчивого шага. Он все же был человеком и как таковой понимал, что лучше попытаться остаться в живых, чем погибнуть по собственной глупости. Но когда он сможет броситься вперед? Когда? Эллкот-Прайс дернул нервно головой. Его нижняя губа затряслась, как только услышал он визг и вопли носившихся в панике по саду людей. И даже при слабых неровных отблесках отдаленного пламени было видно, как дрожат у него руки.

— И думать не смей о том, чтобы кинуться в бой без моей команды, — произнес ветеран «Медузы». — Пристрелю тут же, как только шевельнешься. Ты меня знаешь, медлить не стану. Ты сделаешь так, как я сказал, и сделаешь это на свой страх и риск. Перекинь вторую ногу через стену и приготовься прыгнуть по моему сигналу. Но не раньше. — Борн поднес микрофон к губам и щелкнул выключателем. Когда он заговорил, слова, усиленные громкоговорителем, гулким эхом прокатились по усадьбе. Громовые раскаты резонируемого аппаратом голоса звучали особо зловеще из-за ровной, спокойной интонации. — Слушайте меня, морские пехотинцы! Спрячьтесь в укрытие и ни во что не вмешивайтесь! Вы не имеете ни малейшего отношения к тому, что здесь происходит. Не стоит губить себя зря из-за тех людей, что привели вас сюда. Ведь речь не идет о защите закона, территории или чести нации. Вас затащили в это место с одной-единственной целью — защитить убийц. Вся разница между вами и мной заключается только в том, что они, использовав меня так же, как и вас, хотят теперь разделаться со мною, поскольку мне стало известно, что содеяно ими. Не надо умирать за этих людей: они не стоят того. Я обещаю, что не открою первым по вас огонь, но если вы все же начнете пальбу, то у меня не останется выбора. Со мной еще один человек, который тоже не имеет ничего против вас…

Загремели выстрелы. Солдаты били наугад, рассчитывая поразить в конце концов невидимого в темноте оратора, вещавшего со стены. Дельта был готов к этому. Некая безликая, анонимная особа, наделенная широкими полномочиями, отдала приказ, и его послушно выполняют. Борн достал из рюкзака портативное, длиной всего в пятнадцать дюймов метательное устройство с баллоном слезоточивого газа. Снаряд мог разбить толстое стекло с расстояния в пятьдесят ярдов. Прицелившись, Дельта нажал на спусковой крючок. Окно в ста футах от стены разбилось вдребезги, по комнате поплыло облако газа. Борн видел, как в помещении мечутся люди. Лампы и люстры были выключены, зато вместо них зажглось поразительное множество прожекторов и светильников, установленных на крыше особняка и в ветвях окружавших здание деревьев. Все вокруг залил ослепительно яркий белый свет. Раскидистая ива, укрывшая их на время, несомненно, притянет вскоре к себе как магнит взоры неприятеля и станет отличной мишенью для вражеских стрелков. Дельта понял, что его призыв к миру остался без ответа и ему не отменить боевых приказов. Он обратился к солдатам с личным воззванием, чтобы по-честному предостеречь их от бессмысленных поступков и успокоить в случае чего остававшуюся еще в прямолинейно думающем и чувствующем роботе-мстителе совесть. В глубинах его подсознания давало знать о себе нежелание лишать жизни юношей, которым предписано служить параноидальным идеям облаченных властью субъектов. В далеком прошлом Дельта много насмотрелся в Сайгоне. Он жаждал крови только тех особ, что укрылись в засекреченном доме, и им не уйти от него. Джейсон Борн не отступит, добьется своего. Они все отняли у него, и теперь он сведет с ними счеты. Бойцу из «Медузы» было ясно: силы он черпал только в собственной ярости, без которой угасла бы его жизнь.

— Давай! — прошептал Дельта, перекидывая через стену правую ногу и сталкивая убийцу вниз, и, пока тот находился в «свободном полете», прыгнул и сам. Коснувшись земли, Борн тут же схватил за плечи коммандос, который, еще не придя в себя после падения, держался руками, за колени. Как только самозванец выпрямился, Джейсон затащил его в укромное местечко — в решетчатую беседку, оплетенную ветвями роскошной бугенвиллеи высотой футов в шесть.

— Вот твое оружие, майор, — произнес настоящий Джейсон Борн, протягивая лже-Борну пистолет. — Но ты по-прежнему будешь находиться у меня под прицелом, не забывай об этом.

Убийца выхватил из рук Дельты оружие и, сняв повязку со рта, закашлялся, разбрызгивая слюну. Вновь загремели выстрелы. Пули срезали листья и ветки деревьев, произраставших вдоль каменной ограды.

— Твое небольшое выступление не принесло желательных результатов, не так ли?

— Говоря откровенно, я и не ожидал иного. Дело в том, что им нужен ты, а не я. Меня теперь надлежит пустить в расход. Так было задумано с самого начала. Доставив тебя сюда, я тем самым подписал себе смертный приговор. Мою жену уже убили: она не могла не знать, кто они, поскольку служила им приманкой, на которую эти люди рассчитывали изловить меня. Меня же должны уничтожить потому, что, как стало известно им, я выявил связи между некоторыми видными в Пекине фигурами. Угроза кровавой бани заставила этих людей обратить на тебя особое внимание, майор. Мегатонная бомба может снести с лика земли весь Дальний Восток и снесет непременно, если здравые головы на Тайване не вычислят и не уничтожат сумасшедших твоих клиентов. Больше я не стану барахтаться в этой грязи. Сами играйте в ваши проклятые игры и взлетайте на воздух, если угодно. Я же хочу лишь одного — проникнуть в этот дом.

Группа морских пехотинцев с карабинами, готовыми к бою, бежала вдоль стены. Дельта вытащил из рюкзака вторую пластиковую бомбу, поставил миниатюрный таймер на десять секунд и швырнул взрывное устройство к дальней стене сада, где не было солдат.

— Пошли! — приказал Джейсон Борн, вдавливая пистолет в позвоночник убийцы. — Ты идешь впереди! По дорожке, ведущей к дому.

— Дай мне тоже взрывчатку! Эту чертову пластиковую бомбу!

— Не вижу в этом необходимости.

— Боже, ты же сам говорил, что дашь мне «хлопушку»!

— Значит, я либо лгал тогда, либо изменил свое решение.

— Но почему ты не хочешь дать мне ее? Чего тебе бояться?

— Сейчас объясню. Обещая дать тебе пластиковую бомбу, я не знал, что здесь так много парней. Однако этой штукой ты можешь убить их с десяток, скольких же покалечишь — и не сосчитать.

— Не поздновато ли задумал ты стать примерным христианином?

— Подобные вещи меня никогда не прельщали. Но я знаю, кто мне нужен, а кто — нет. У меня нет никаких претензий к парням в отглаженных солдатских рубашках. Зато хотел бы я добраться до типов, засевших в…

Но Борну не удалось закончить фразу: у задней стены, ограждавшей усадьбу, примерно в сорока ярдах от них, раздался оглушительный взрыв. Деревья, кусты, целые клумбы с цветами и комья земли взметнулись ввысь калейдоскопом красок, в которых преобладали зеленый и коричневый цвета. Жаркие лучи прожекторов осветили и носившуюся в воздухе серую пыль, вполне заменившую собою дымовую завесу.

— Пошел! — прошептал Дельта. — Беги к концу изгороди — это примерно в шестидесяти футах от дома. Там увидишь ворота…

В саду вновь началась беспорядочная пальба из винтовок. Борн, осознавая с гневом свою неспособность что-либо изменить, закрыл в отчаянии глаза. Эти солдаты были детьми. Они стреляли вслепую, из страха, поражая воображаемых демонов, но не цели. И убеждать их не делать этого было бесполезно: они бы все равно не послушали.

Еще одна группа морских пехотинцев, возглавляемая несомненно опытным офицером, заняла позицию у входа в особняк. Бойцы стояли на равном расстоянии друг от друга. Ноги слегка согнуты, ступни вдавлены в землю на случай отдачи во время выстрела, карабины взяты на изготовку. Это сановники из конспиративного особняка выставили заслон из «преторианской гвардии».

Дельта снова полез в рюкзак и, порывшись в своем арсенале, вытащил одну из двух приобретенных им в Монгкоке ручных зажигательных бомб. Корпусом, круглым, покрытым плотным пластиком, она напоминала гранату. Ручка длиной в пять дюймов позволяла бросить этот снаряд довольно далеко и к тому же точно в цель. Но швырнуть умело взрывное устройство — это еще полдела: требовалось также и безошибочно рассчитать время, что объясняется особенностью данного вида оружия. Пластик перед метанием удаляется с корпуса, и бомба, наткнувшись на твердую поверхность, прилипает к ней скрывавшимся под оболочкой клейким покрытием, активизирующимся на воздухе. А затем срабатывает запал. Горючие вещества разлетаются во все стороны и, воспламенившись, проникают в мельчайшие отверстия и щели. От снятия пластикового кожуха до взрыва проходит пятнадцать секунд.

Стены превращенного в секретный объект величественного особняка покоились на выступавшем ненамного из земли каменном фундаменте. Толкнув убийцу в розовые кусты, Дельта содрал пластик и швырнул бомбу на тридцать с лишним футов. Снаряд попал точно в цель: в деревянную обшивку стены слева от застекленной двустворчатой двери. Теперь Борну оставалось лишь подождать несколько секунд, пока пальба из карабинов не поослабнет, а затем и вовсе прекратится.

Стена дома рухнула. В образовавшийся проем была видна викторианского стиля спальня с кроватью из латуни и изысканной английской мебелью. Пламя моментально объяло огромную площадь. Языки огня жадно лизали фундамент и все глубже проникали внутрь здания.

Последовал новый приказ, и стрельба возобновилась. Над клумбами, разбитыми чуть поодаль от задней стены сада, вблизи того места, где прозвучал предыдущий взрыв и куда устремился отряд морских пехотинцев, засвистали пули. Командиры и подчиненные кричали в гневе и от безысходности. Из особняка выскочили два офицера с пистолетами в руках. Один проверил линию обороны и боевую готовность каждого бойца. Другой, свернув к боковой стене садовой ограды, двинулся по пути, проложенному первой группой солдат. Обшаривая глазами фланги, добрался до ивы и внимательно осмотрел стену, а потом и траву. Затем поднял голову и взглянул на увитую бугенвиллеей беседку, к которой и направился, держа пистолет обеими руками.

Дельта, упираясь оружием в спину самозванца, наблюдал сквозь кусты за действиями этого офицера. Потом вытащил из сумки еще одну пластиковую бомбу, завел счетчик и бросил снаряд далеко за кусты, к боковой стене.

— Беги туда! — скомандовал Борн, подталкивая убийцу за плечо в кустарник слева, и бросился следом за ним. Самозванец потянулся было за его рюкзаком, но Джейсон тут же остановил коммандос, нацелив на голову авантюриста дуло своего автоматического пистолета: — Потерпи, майор: еще несколько минут, и я сам дам тебе такую же бомбочку.

Четвертый взрыв раздался в шести футах от боковой стены. Морские пехотинцы, ожидавшие вторжения противника на территорию вверенного их попечению секретного объекта, моментально открыли огонь по обрушивавшейся каменной кладке. Вдали, где пролегала дорога, ведущая к пику Виктория, зазвучали на двух нотах, резко диссонируя с канонадой, в саду у законспирированного особняка, автомобильные сирены. Дельта вытащил предпоследний пластиковый пакет, включил таймер на девяносто секунд и швырнул его с силой в дальний угол садовой ограды, где не было еще ни души. Так начался последний этап операции. Ну а далее пойдет чистая математика.

Вытащив из рюкзака метательное устройство, Джейсон вставил в ствол баллон со слезоточивым газом и приказал коммандос:

— Вверни снаряд! — Убийца, под дулом направленного на него пистолета, выполнил приказ. — А теперь возьми аппарат. Можешь держать его одной рукой. По моему знаку стреляй в камень справа от парадной двери. Из-за газа эти парни лишатся на время способности что-либо видеть вокруг, а потому и не смогут стрелять, так что не трать на них попусту патроны: у тебя их не так-то уж много.

Убийца, не произнеся ни слова в ответ, вскинул обретенное им оружие. Баллон со слезоточивым газом был нацелен в голову Джейсона.

— Теперь мы с тобою на равных, мистер Настоящий Борн, — произнес коммандос. — Я уже говорил тебе, что меня не страшит схлопотать пулю в лоб: я ждал этого годы. Но я не думаю, чтобы ты отказал себе в удовольствии проникнуть в этот дом…

Внезапно раздался гул голосов, а вслед за тем — еще одна серия выстрелов, у изуродованного взрывом нового участка садовой ограды, к которому устремился отряд морских пехотинцев. Дельта следил молча за самозванцем в ожидании того мгновения, когда действия военных моряков отвлекут от него внимание убийцы. Однако этот миг никак не наступал. Коммандос, полностью контролируя себя, не сводил взгляда с Джейсона Борна.

— Эти глупые гуси, должно быть, считают, что их особняк начнут сейчас брать штурмом, — проговорил он ровным тоном, однако в его голосе ощущалась все же напряженность. — Нельзя идти в атаку, не прикрыв своих флангов. Согласен со мной, мистер Настоящий Борн?.. Давай, доставай все, что есть в твоей сумке с гостинцами, Дельта… Ты ведь выступаешь в данный момент в роли Дельты, не так ли?

— Да, так.

Борн взвел курок своего автоматического пистолета. То же самое проделал и убийца, но уже с метательным устройством.

— Посмотрим-ка, что там! — изрек самозванец, протягивая осторожно левую руку к рюкзаку, висевшему у правого бедра Дельты. Глядя противнику в глаза, убийца ощупал в нескольких местах брезент и затем столь же осторожно убрал руку. — Учитывая, что в кровавой книге судеб и так немало головоломок, никто даже не упомянет никогда о пронизывающем нашу жизнь обмане, за исключением, пожалуй, лжесвидетелей, что, в общем-то, не меняет сути. Забавно, но, как полагаю я, ты принимаешь свою оплошность слишком близко к сердцу. В сумке у тебя — малокалиберный автоматический пистолет и, судя по очертаниям, два или три магазина. В каждом — не менее пятидесяти патронов.

— Всего лишь по сорок, если быть точным.

— Достаточно, чтобы вволю погрохотать! Эта маленькая вещичка поможет мне унести подальше отсюда ноги. Достань же оружие! Сию минуту! А иначе один из нас отправится сейчас в мир иной.

Земля дрогнула от взрыва пятой пластиковой бомбы. Убийца от неожиданности мигнул, дав Борну желанный шанс. Выстрел Дельты отбросил в сторону ствол нацеленного на него метательного устройства и ожег пулей левый висок противника.

— Сукин сын! — прохрипел самозванец и завалился на левый бок. Джейсон, придавив коленом его руку, забрал метательный механизм.

— Ты просил о быстрой смерти, майор, — произнес Борн, между тем как шумное действо вокруг викторианского дома достигло апогея. Отряду пехотинцев, толпившемуся у развороченной взрывом садовой ограды, поручили двинуться в дальний участок усадьбы. — Ты и впрямь невзлюбил себя? Но идея твоя неплоха: в самом деле, нечего было хранить гостинцы в сумке.

Борн развязал рюкзак и при свете пламени, перебравшегося уже на второй этаж особняка, вытряхнул на землю его содержимое: зажигательную бомбу, пластиковое взрывное устройство и, как довольно точно определил убийца, пистолет «МАК-10». Вставив магазин — один из четырех — в грозное оружие, остальные три он засунул за пояс. Затем поставил на предохранитель метательный механизм и проверил баллон. Слезоточивый газ должен был помочь Джейсону спасти жизнь этим малолеткам в униформе, приговоренным к смерти извечным эгоизмом властей предержащих. Не обделил Дельта вниманием и зажигательную бомбу. Сорвав с нее пластиковую оболочку, он швырнул снаряд изо всех сил в верхний край полукруглой деревянной панели над застекленными дверями, и тот накрепко пристал к ровной поверхности. А еще через мгновение в камень справа от парадного входа врезался баллон с газом и, разлетевшись вдребезги, укутал людей удушливыми клубами пара. Солдатам было уже не до оружия: они ожесточенно терли опухшие, в слезах глаза и пытались прикрыть от ядовитого дыма воспалившиеся ноздри.

Взорвавшись, вторая брошенная Борном зажигательная бомба покорежила элегантный викторианский фасад, разворотив его верхнюю секцию. Дверные стекла были выбиты, обломки стены на втором этаже нависли угрожающе над крытой черепицей верандой. Пламя, взметнувшись к крыше особняка, скользнуло внутрь здания, пожирая занавески и портьеры в стремлении довершить содеянное первым зажигательным снарядом.

Морские пехотинцы, налетая друг на друга, метались в панике из стороны в сторону. Спасаясь от огня, они попали в облако слезоточивого газа. Кое-кто из них побросал карабины. И все они задыхались от кашля.

Дельта пригнулся. В руке у него был многозарядный пистолет, рядом с ним находился убийца. Вот он, благоприятный момент! Сумятица царила несусветная. Облако газа у входа в здание рассеивалось жарким пламенем. И, как только воздух очистится, — а ждать этого осталось совсем недолго, — он, Борн, сможет броситься в бой. На то, чтобы разыскать своих недругов, ему не потребуется много времени. Руководители тайной операции, для проведения которой потребовалось засекретить дом на территории, принадлежащей иностранному государству, не покинут своего убежища по крайней мере по двум причинам. Первая заключалась в том, что они не имели ни малейшего представления ни о численности, ни о дислокации обрушившегося на них противника, и, выйдя из здания, эти субъекты рисковали попасть в плен, а то и погибнуть. Вторая была более обыденной. Как научили их события в Тегеране, документы не просто следует уничтожить, — скажем, порвать, — а сжечь. Распоряжения, личные дела, служебные донесения, черновые материалы — все должно исчезнуть, словно ничего этого и не было никогда.

Сирены выли все громче. Еще минута бешеной гонки по горной круче, и машины подкатят к усадьбе.

— Отсчет времени начался, — произнес Борн, устанавливая таймер на последней пластиковой бомбе. — Я не собираюсь давать ее тебе: я сам займусь этой «игрушкой» в наших общих интересах — как твоих, так и моих! Итак, майор Эллкот-Прайс, у нас в запасе — тридцать секунд!

Джейсон бросил пакет, и тот, описывая дугу, полетел к стене здания справа от входа.

— Я не могу без оружия! Ради Христа, дай пистолет!

— Он на земле. У меня под ногой.

Убийца опустился на корточки:

— Позволь же мне взять его.

— Позволю, как только сочту это нужным. Но если ты попытаешься самовольно овладеть пистолетом, то окажешься в ближайшие же часы в камере смертников в военном городке Гонконга, где по тебе давно уже плачут виселица, крепкая веревка и палач.

Убийца огляделся в страхе:

— Проклятый обманщик! Ты лгал мне!

— Да, и делал я это всегда. Но, может быть, ты поступал по-иному?

— Ты говорил…

— То, что я говорил, мне известно. Как и то, почему ты здесь и отчего вместо девяти патронов у тебя только три.

— Что?!

— Я использую тебя для отвлечения внимания противника, майор. Когда я позволю тебе уйти от меня с оружием в руке, ты направишься по своему усмотрению или к воротам, или к пролому в стене. Солдаты попытаются задержать тебя. Ты, естественно, выстрелишь в ответ, и, пока они будут разбираться с тобой, я проникну в здание.

— Ублюдок!

— Тебе хотелось бы задеть мои чувства, но у меня их больше не осталось, поэтому все, что ни скажешь ты, для меня не имеет значения. Я должен войти в особняк, и это все, что я знаю…

Взрыв, выворотив из земли дерево, шарахнул его корнями о стену. Каменная кладка, не выдержав удара и деревом, и взрывной волной, обрушилась наполовину. К расширяющемуся кверху проему в ограде тотчас ринулись стоявшие у ворот пехотинцы.

— Пора! — воскликнул Дельта, вставая в полный рост.

— Дай мне пистолет! Убери с него ногу!

Но Джейсона Борна вдруг словно громом ударило. Не отдавая себе в том отчета, он, повинуясь инстинкту, повалил убийцу на землю и уперся коленом ему в горло. За разбитыми стеклянными дверями появился в объятой пламенем прихожей человек. Лицо его прикрывал платок, но хромоту нельзя было скрыть. Так передвигался только он — тот, кто побывал и в друзьях его, и в недругах! Фигура с изувеченной ногой обрушила вниз пинком решетчатую раму двери и неуклюже спустилась по трем ступеням к вымощенной плиткой площадке перед особняком. Протащившись немного вперед, калека крикнул как можно громче солдатам, чтобы те прекратили огонь.

Дельта знал: это был враг. Прошлое ожило. Кладбище в предместье Парижа… Александр Конклин, вознамерившийся убить его согласно принятому в верхах решению в рамках стратегии «за гранью возможного»…

— Дэвид, это я — Алекс! Не делай того, что задумал! Остановись! Это — я, Дэвид! Я здесь, чтобы помочь тебе!

— Ты здесь, чтобы убить меня! Ты уже пытался сделать это в Париже, а потом — в Нью-Йорке… В «Тредстоун — Семьдесят один»!.. У тебя короткая память, парень!

— А у тебя и вовсе нет никакой памяти, черт побери! Ты стал Дельтой, и это то, чего они хотели! Я знаю, что скрывается за этими событиями, Дэвид. И прилетел я сюда только после того, как мы обсудили сложившуюся ситуацию… Мы — это Мари, Мо Панов и я!.. Мы все здесь. Мари в безопасности!

— Неправда! Все это — ложь! Вы убили ее! Как сделали бы это еще в Париже, не помешай я вам! Я увез ее подальше от вас!

— Ее никто не убивал, Дэвид! Она жива! Я могу привести ее тебе прямо сейчас!

— Хватит обманывать! — Дельта, присев на корточки, нажал спусковой крючок. Огненный шквал обрушился на мощеную площадку у входа в особняк. Пули отлетали рикошетом в горящую прихожую, но, как ни странно, ни одна из них не задела Конклина. — Ты хочешь выманить меня из укрытия, чтобы я тут же был расстрелян твоими солдатами! В общем, все как тогда, когда ты действовал по программе «за гранью возможного»! Но твой номер не пройдет, палач! Я намерен проникнуть в здание, чтобы добраться до них — молчаливых, глубоко законспирированных особ, стоящих за вами! Они там! Я уверен в этом! — Борн поднял простершегося на земле самозванца и, сунув ему в руку пистолет, крикнул Алексу: — Тебе был нужен Джейсон Борн, так получай его! Я предоставляю ему в этом розарии полную свободу идти, куда он хочет. Так убей его, пока я буду охотиться за тобой!

Коммандос, находившийся в близком к безумию состоянии, кинулся, подчиняясь инстинкту, сквозь цветущие кусты прочь от Борна. И тотчас повернул назад, обнаружив, что и у северной и у южной стены стоят морские пехотинцы. Путь к восточной стене ему также был закрыт: бросься он только туда, как его сразу же заметят солдаты, расположившиеся и к северу и к югу от него. Лучше уж не двигаться, если он не желает попасть под пули.

— У меня нет больше времени, Конклин! — закричал Борн. А в голове у него был сумбур. Почему не смог он убить человека, который предал его?.. «Нажми на курок! — взывало все в нем. — Прикончи последнего из ветеранов „Тредстоун — Семьдесят один“!.. Убей! Убей его!»… Что же мешает ему поступить так?

Самозванец, перескочив через клумбу с цветами, рванул вниз еще теплый ствол пистолета Борна и, направив в него свое оружие, выстрелил. Свинец задел Джейсону лоб. Он рванул в ярости курок для ответного выстрела, но пули лишь взрыхлили землю на крохотном участке, ставшем на время ареной смертельной схватки между ним и коммандос. Вцепившись в пистолет англичанина, Джейсон крутанул оружие за ствол против часовой стрелки. Изувеченная правая рука убийцы не могла противостоять натиску бывшего бойца «Медузы», и его противник завладел пистолетом. Самозванец упал на траву, взгляд его глаз потускнел. Было ясно, что он проиграл.

— Дэвид, ради Бога, выслушай меня! — умолял Джейсона Алекс. — Ты должен…

— Здесь нет Дэвида! — засмеялся Джейсон, упершись коленом в грудь коммандос. — Мое настоящее имя — Борн. Это он заступил место Дельты, взращенного «Медузой»! Помнишь позывной наш «Змея»?

— Мы должны поговорить!..

— Мы должны умереть — и я и ты!.. Расправившись с теми, кто скрывается в особняке, засекреченными субъектами, я смогу хотя бы частично отомстить и за себя и за Мари! Это значит, что всех вас ждет смерть! — Борн схватил убийцу за лацканы пиджака, пытаясь поставить его на ноги. — Я повторяю: здесь, со мной, — ваш Джейсон Борн] Я отдаю его вам!

— Не стреляйте! Уберите оружие! — приказал Конклин морским пехотинцам из всех трех групп, приближавшимся с растерянным видом к особняку.

У разрушенных ворот взвыли громко и тотчас умолкли сирены полицейских машин из Гонконга.

Бывший боец из отряда «Медуза» толкнул плечом самозванца в спину, и тот отлетел на площадку, освещенную ревущим пламенем и прожекторами.

— Вот он, тот тип, которого вы так жаждали получить!

Раздались винтовочные выстрелы. Коммандос бросился на землю и покатился, стремясь увернуться от пуль.

— Остановитесь! Не трогайте его! Ради Христа, не стреляйте в него! Не убивайте его!

— Выходит, его нельзя убивать? — прорычал Джейсон Борн. — Зато в меня можно стрелять сколько угодно, не так ли, сукин сын? Знай, ты умрешь сейчас! Я отомщу тебе — за Мари! За Эхо! За всех нас!

Он нажал на спуск, но пули не достигли цели! Поворачиваясь во все стороны, Джейсон нацеливал свое умолкнувшее на время оружие на отряды пехотинцев. Наконец, перебегая от одного розового куста к другому, он выдал несколько очередей. Но дуло его пистолета смотрело поверх солдатских голов! Эти ребята в военных мундирах не смогли бы его остановить. Так чего же ради умирать им из-за тех облеченных властью особ, кто послал их сюда? Он должен проникнуть внутрь засекреченного дома. Сейчас же, и ни минутой позже! Момент настал!

— Дэвид! — послышался женский, голос. О Боже, женский голос! — Дэвид, Дэвид, Дэвид! — Из законспирированного особняка выбежала женщина в длинной юбке и, оттолкнув Александра Конклина, заняла его место. — Это я, Дэвид! Я здесь! Мне ничто не угрожает! Все хорошо, мой дорогой!

Еще одна уловка! Еще один обман! Вместо Мари — какая-то женщина в годах, с седыми волосами!

— Уйдите с моей дороги, леди, или я убью вас! Вам не одурачить меля! Насквозь вас вижу!

— Дэвид, это я! Неужто ты не слышишь мой голос?..

— Я вижу вас, и этого с меня достаточно! Не пытайтесь ввести меня в заблуждение!

— Послушай меня, Дэвид!..

— Я не Дэвид. Я уже говорил вашему подлому дружку, что здесь нет никакого Дэвида!

— Нет, не надо! — завопила Мари, в отчаянии качая головой, и бросилась к солдатам, толпившимся на лужайке, чтобы не нюхать еще сохранявшийся на мощеной площадке едкий запах газа. Борн был у них на виду, парни неуверенно направляли на него свои карабины. Мари встала между пехотинцами и Уэббом. — Разве ему и так мало причинили боли?.. Ради Бога, остановите кто-нибудь моряков!

— Чтобы этот чертов террорист, — прозвучал совсем юный голос из группы, державшейся ближе к дому, — перебил тут нас всех?

— Он не тот, за кого вы его принимаете! Это те люди, что укрылись в особняке, заставили его стать таким, каким видите вы его сейчас! Вы слышали его! Он не станет стрелять в вас, если вы сами не откроете по нему огонь!

— В него уже стреляли! — рявкнул офицер.

— А вы тем не менее стоите еще тут живой и невредимый! — заметил в свою очередь Алекс Конклин, стоя на краю площадки. — Он, скажу честно, лучше всех владеет любым видом оружия! Учтите это, я говорю правду!

— Я не нуждаюсь в твоей защите! — крикнул Джейсон Борн Алексу и выпустил из автоматического пистолета очередь в горящую стену дома.

Убийца, присев внезапно, ринулся на молоденького пехотинца, стоявшего неподалеку от него без головного убора и кашлявшего от газа, ударил парня в голову и, вырвав из рук его карабин, выстрелил в другого солдата. Несчастный согнулся, держась за живот. Коммандос, отбежав в сторону, заметил офицера с таким же примерно пистолетом, что и у Борна, и, прострелив ему шею, схватил оружие, когда тот падал ниц. Замерев лишь на миг, чтобы оценить свои возможности, лже-Борн сунул пистолет под левую руку. Дельта наблюдал за ним, инстинктивно зная, что предпримет сейчас этот тип. Джейсон понимал, что еще немного — и самозванец, как он и предполагал, отвлечет от него внимание.

Все так и случилось. Убийца снова открыл огонь, посылая одну очередь за другой в молодых, еще не обстрелянных пехотинцев, и, пробежав через небольшую лужайку, укрылся в высоких, по плечо, цветущих растениях слева от Борна. Один-единственный путь к свободе пролегал через проем в правой стороне слабо освещенной задней стены сада.

— Остановите его! — закричал Конклин, ковыляя торопливо по мощеной площадке. — Но не стреляйте в него! Не убивайте его! Ради Христа, не делайте этого!

— Дерьмо он! — отозвался кто-то из пехотинцев, стоявших слева от особняка.

Убийца, прокладывая себе путь к разбитой стене, то и дело открывал огонь, заставлявший солдат ложиться на землю. Когда в карабине кончились патроны, он отбросил его и, вытащив пистолет, продолжил стрельбу. Там, впереди, расстилался мрак. Укрывшись в темноте, он обрел бы свободу!

— Негодяй! — раздался преисполненный муки вопль даже не юноши, а подростка. — Ты убил моего друга! Выстрелил ему прямо в лицо! Ты ответишь мне за это, сволочь!

Молодой чернокожий пехотинец, оставив лежать на траве бездыханное тело своего белого товарища, кинулся к стене, чтобы не дать уйти убийце, который уже карабкался по обломкам каменной кладки. Самозванец в очередной раз разрядил пистолет. Пехотинец, раненный в плечо, бросился на землю и, дважды перевернувшись, произвел в противника четыре выстрела.

Из груди убийцы исторгся отчаянный, агонизирующий крик, предшествующий смерти. Преступник с глазами, широко раскрытыми от ненависти, рухнул на острые камни, вывороченные взрывом из стены. Так майор Эллкот-Прайс, служивший некогда в королевских десантно-диверсионных войсках, ушел из жизни.

Борн рванулся вперед. Мари бросилась ему навстречу. Их разделяло теперь несколько футов.

— Не делай этого, Дэвид!

— Леди, я не Дэвид! Не верите, спросите своего подлого дружка! И прочь с дороги!

Почему он не смог убить ее? Один выстрел — и путь свободен! Никто не помешает ему выполнить то, что он просто обязан сделать! Действительно, почему?

— Хорошо, пусть будет по-твоему! — крикнула Мари, не двигаясь с места. — Здесь нет Дэвида! Но зато есть Джейсон Борн! Есть Дельта! Ты можешь быть кем угодно, но главное — это то, что ты мой! Ты мой муж!

Солдаты застыли от изумления, услышав такое заявление. Офицеры приподняли руки, полусогнутые в локтях, что означало общепринятый знак прекращения огня.

— Я не знаю вас!

— Но голос-то мой ты знаешь! Ты знаешь его, Джейсон!

— Все это подлый обман! Вы — искусная актриса, вот и все! Я не верю вам! Подобные трюки делались и прежде!

— Если я не похожа на ту, которую знал ты, так это лишь благодаря тебе, Джейсон Борн!

— Уйдите с дороги или я убью вас!

— Ты научил меня искусству перевоплощения еще в Париже! На улице Риволи, в отеле «Мёрис», возле которого стоял на углу газетный киоск. Помнишь его? Там тогда продавались газеты с описанием той истории в Цюрихе и моей фотографией на первой полосе. Когда мы расплачивались за проживание в Маленьком отеле на Монпарнасе, то увидели на столе у консьержа одну из таких газет. Ты был так напуган, что велел мне побыстрее уйти на улицу… А потом мы взяли такси! Вспоминаешь? По дороге в Исси-ле-Мулине, — мне никогда не забыть этого труднопроизносимого названия, — ты сказал: «Сделай что-нибудь со своими волосами! Обрежь их или хотя бы убери назад!» И добавил, что тебя не волнует, что станет с ними, лишь бы выглядели они по-иному! А потом ты спросил, есть ли у меня карандаш для бровей, и велел мне сделать их погуще и подлиннее! «Погуще» и «подлиннее» — это твои слова, Джейсон! Мы спасали наши жизни, и ты хотел поэтому, чтобы я, до неузнаваемости изменив свою внешность, утратила всякое сходство с фотографией, известной всей Европе! Мне пришлось стать «хамелеоном», поскольку им был Джейсон Борн. Он научил свою любовницу, свою жену менять свой облик. И вот теперь я воспользовалась этим умением, Джейсон!

— Нет! — заорал Дельта в смятении, мозг усиленно заработал, вселяя в душу его страх и сомнения. Перед мысленным взором Джейсона возникли и улица Риволи, и Монпарнас, и такси… «Выслушай меня. Я хамелеон по кличке Каин. Я мог бы много чему научить тебя. До сих пор я не думал об этом, но сейчас нам без этого не обойтись. Я знаю, как укрыться в джунглях, легко определяю направление по ветру и никогда не заблужусь ни в первозданных, ни в насаженных человеком лесах… Альфа, Браво, Карлос, Дельта… Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином. Каин — это я, несущий смерть. Я должен рассказать тебе, кто я, хотя при этом могу потерять тебя»…

— Конечно же ты помнишь все! — закричала жена Дэвида Уэбба.

— Обман все это! Вас накачали химическими препаратами и сказали, что и как говорить! Они хотят во что бы то ни стало остановить меня!

— Они тут ни при чем! Мне ничего от них не надо! Я хочу только вернуть своего мужа! Я — Мари!

— Вы лжете! Ее, мою Мари, убили!

Дельта нажал на спусковой крючок. Град пуль взрыхлил землю у ног Мари. Моряки вскинули карабины.

— Не стрелять! — сказала Мари решительным тоном солдатам и, стоя с высоко поднятой головой, обратила пылающий взор к Дэвиду: — Раз ты, Джейсон, не желаешь признавать меня, то мне хотелось бы одного — умереть! Яснее выразиться я не могу, мой дорогой! Я отлично вижу, что лежит в основе твоих действий. Ты задумал погибнуть тут, поскольку решил, будто я покинула этот мир, без меня же жизнь тебе не мила. Я очень хорошо понимаю твои чувства, так как и сама не хочу жить без тебя!

Мари сделала еще несколько шагов вперед и остановилась.

Дельта нацелил пистолет на пепельно-серые с проседью волосы. Указательный палец уже был у курка. Но тут правая рука внезапно задрожала, а вслед за нею — и левая. Грозное оружие заходило ходуном, сначала — вверх и вниз, затем — из стороны в сторону. Задергалась в судорогах голова.

Толпа, собравшаяся у тлеющих остатков ворот и сторожевой будки в нескольких сотнях футов от особняка, пришла в движение. Некий человек, которого держали двое пехотинцев, оказывал им яростное сопротивление.

— Отпустите меня, дурачье! Я доктор, его врач!

Освободившись от цепкой хватки моряков, Моррис Панов пробился сквозь толпу и побежал через лужайку к мощеной площадке, освещаемой прожекторами. Но в двадцати футах от Борна он остановился.

Дельта бросил со стоном оружие и, зарыдав, упал на колени. Мари бросилась к нему.

— Нет! — скомандовал Панов нарочито спокойным голосом, останавливая жену Уэбба. — Он должен сам подойти к тебе. И он подойдет.

— Я нужна ему!

— Да, это так. И, однако, Дэвид должен все же прежде всего узнать тебя и приказать другой своей ипостаси, сидящей в нем, оставить его. Тебе не сделать этого вместо него. Ему необходимо самому пройти через это.

Никто больше не произнес ни слова. Прожектора освещали площадку. В особняке пылал огонь.

Съежившись, с видом побитого ребенка Дэвид Уэбб поднял голову. Слезы катились по его щекам. Медленно, с трудом поднялся он на ноги и кинулся в объятия своей жены.

Глава 33

Они находились в размещенном в засекреченном особняке центре связи — в помещении с белыми стенами, казавшемся лабораторией из фантастического научно-исследовательского комплекса далекого будущего. Столы слева занимали компьютеры в белых корпусах — десятки узких темных прямоугольных ртов с отсутствующими кое-где зубами. Их экраны высвечивали люминесцентные зеленые цифры, непрерывно менявшиеся с неизменной частотой. Там же находились средства приема и передачи информации попроще и, следовательно, менее засекреченные. Справа на белом кафельном полу стоял белый стол, за которым проходили заседания. Единственным отклонением в однообразной цветовой гамме были черные пепельницы. Действующие лица разыгрывавшейся драмы сидели за столом. Техников отпустили, все системы отключили, кроме небольшой, размером три на десять дюймов, зловещей панели «Тревога» в центральном компьютере. Оператор находился за закрытой дверью на случай, если произойдет вдруг чрезвычайное происшествие.

Вдали от этой священной комнаты гонконгские пожарные заливали водой огонь в законспирированном особняке, а полиция успокаивала перепуганных обитателей соседних вилл на пике Виктория. Многие жители были убеждены, что усадьба, ставшая вторым Армагеддоном[213], подверглась внезапному нападению со стороны сил зла, проникших сюда с территории континентального Китая. Власти же уверяли, что виновником ужасных событий явился лишившийся рассудка преступник, павший в схватке с правительственными подразделениями особого назначения. Скептически настроенные обыватели престижного района не были удовлетворены подобными разъяснениями. Время работало не на них, мир был не таким, каким бы хотели они его видеть, поэтому они требовали доказательств, подтверждавших правдивость сделанных официальными лицами заявлений. Кончилось все тем, что им представили уложенный на носилки труп убийцы, открыв при этом для всеобщего обозрения часть его изрешеченного пулями окровавленного тела. Лишь после этого, расспросив обо всем, что касалось их личной безопасности, почтенные граждане разошлись наконец по своим столь же почтенным обителям.

Устроившись в белых пластиковых креслах, персонажи трагикомедии, будто роботы, ожидали сигнала к началу. Ни у кого из них не хватало мужества или сил открыть заседание. Усталость и ужас, испытываемый ими перед насильственной смертью, отметили своей печатью их лица — все, кроме одного. Потемневшее от переутомления лицо человека, составлявшего исключение, прорезали глубокие линии, но в глазах не было пустого страха: они выражали лишь бесспорное признание реальной обстановки, сбившей его с толку. Несколько минут назад смерть для него не только ничего не значила, но и была предпочтительнее жизни. И сейчас, пребывая в смятенных чувствах и ощущая, как жена сжимает ему руку, он испытывал гнев, поднимавшийся где-то в отдаленнейших уголках его разума и усиливавшийся с каждым мгновением, словно гром надвигающейся на озеро летней грозы.

— Кто сделал это с нами? — спросил Дэвид Уэбб чуть ли не шепотом.

— Я, — ответил Хевиленд, сидевший в конце прямоугольного стола, и, медленно наклонившись вперед, выдержал стойко убийственный взгляд Уэбба. — Если бы меня судили, я бы сослался, в надежде заслужить снисхождение за совершенные мною постыдные деяния, на кое-какие смягчающие мою вину обстоятельства.

— А именно? — поинтересовался Дэвид с хмурым выражением лица.

— Прежде всего, я упомянул бы в свое оправдание о кризисной обстановке, сложившейся к сегодняшнему дню, — произнес дипломат. — И, кроме того, не преминул бы сказать несколько слов и о вас.

— Поясните, пожалуйста, свою мысль, — попросил Алекс Конклин, устроившийся напротив Хевиленда, — Уэбб и Мари находились по левую руку от разведчика, а Моррис Панов и Эдвард — по правую, — и добавил с ехидцей: — Только ничего не забудьте.

— Я и не собираюсь ничего забывать, — заверил его посол, все еще глядя на Дэвида. — Налицо и кризис, и угроза катастрофы. В Пекине группой глубоко законспирированных фанатиков организован заговор во главе с особой столь высокого ранга в правительственной иерархии и к тому же считающейся выдающимся философом, что вывести его на чистую воду практически невозможно. Никто не поверит в то, что он на самом деле не тот, за кого выдает себя. Каждый, кто попытается сообщить о нем правду, станет парией. Хуже того, любая попытка разоблачить его может привести к тому, что Пекин, посчитав себя оскорбленным, взорвется от возмущения, его подозрительность обострится, и он займет еще более непримиримые позиции, чем прежде. Но если заговор не будет раскрыт, его участники расстроят соглашение по Гонконгу, и колонию, отторгнутую от Англии, тотчас оккупирует Китайская Народная Республика. Я не буду объяснять вам, к чему это приведет: вы и так понимаете, что за этим воспоследуют экономический хаос, вспышка насилия, кровавые разборки и, без сомнения, война на Дальнем Востоке. Сами подумайте, как долго сможем мы противостоять этой враждебной нам стихии, прежде чем другие страны выберут в конце концов, на чью сторону им стать. Даже представить себе невозможно, сколь велика нависшая надо всеми опасность.

Когда Хевиленд умолк, в комнате наступила мертвая тишина. Собравшиеся лишь обменивались молча взглядами.

— Нельзя недооценивать фанатиков из гоминьдана, — проговорил наконец Дэвид безжизненным, бесстрастным тоном. — Эти маньяки уже на протяжении сорока лет используют воинственный клич «Китай против Китая».

— В течение длительного время они этим кличем и ограничивались, мистер Уэбб. Разглагольствовали, пустозвонили, но никаких реальных действий, никаких активных акций не предпринимали и стратегического плана как такового не имели. — Хевиленд, сцепив свои руки, лежавшие на столе, глубоко вздохнул. — Но сейчас у них появился план. Выработанная после немалых раздумий стратегия столь сложна и запутана, что эти авантюристы уверовали в успех своего предприятия. Но конечно же у них ничего не выйдет. Если бы им удалось осуществить свои замыслы, то мир испытал бы такие потрясения, которых нам уже не пережить. Во всяком случае, для Дальнего Востока это обернулось бы катастрофой.

— Вы не сказали мне ровным счетом ничего, чего я не знал бы и сам. Эти маньяки проникли на высшие государственные и партийные посты. Но, несмотря на то, что их ряды, возможно, растут, они всего-навсего секта лунатиков. И если вся эта братия того же пошиба, что и фанатик-садист, чье кровавое представление мне самому довелось лицезреть, то все они будут в конце концов повешены на площади Тяньаньминь. Сцену расправы над ними покажут по телевидению, и даже противники смертной казни одобрят подобную меру. Человек же, о котором я говорил, — это самый настоящий мясник, пусть и претендующий на роль мессии. Но мясники не могут быть государственными деятелями: их не принимают всерьез.

— А что вы скажете по поводу герра Гитлера, пришедшего к власти в тридцать третьем году? — произнес Хевиленд. — И совсем уж недавно, каких-то несколько лет назад, та же карта выпала и аятолле Хомейни. Как я полагаю, вы не знаете, кто в действительности является лидером этих экстремистов. Иного и быть не могло: эта особа не собирается выставлять себя напоказ. Позвольте заверить вас, что мы имеем дело с государственным деятелем, пользующимся немалым влиянием. Но реализовать свои амбициозные планы он намерен не в Пекине, а в Гонконге.

— Я видел и слышал такое, чего мне никогда не забыть… Чтобы нанести удар по этим заговорщикам, я вам не нужен, да и не был нужен никогда! Разоблачите их! Подбросьте соответствующую информацию Центральному Комитету Компартии Китая и уведомите телефонограммой тайваньское руководство о том, что происходит: времена меняются, и там теперь так же не хотят войны, как и в Пекине.

Посол смотрел изучающе на бывшего бойца из отряда «Медуза», и, слушая Дэвида, он понял, что во время пребывания в Пекине Уэбб многое что узнал, чтобы самому делать выводы, однако той информации, которой обладал Борн, было недостаточно, чтобы разобраться в сути заговора вокруг Гонконга.

— Слишком поздно делать то, что вы предлагаете нам. Силы противника приведены в состояние боевой готовности. Предатели проникли в высшие эшелоны государственной власти в Китае. Презренные, как именуют их в Пекине, националисты, обвиняемые в тайном сговоре с финансовыми кругами Запада, активизируют свою деятельность. В общем, обстановка такова, что даже верные последователи Дэн Сяопина не смогут признать в открытую существование подобной тайной оппозиции, поскольку, по их представлениям, это нанесло бы удар по гордости Пекина и привело бы к потере Китаем лица на международной арене. Никому ведь не хочется выступать в роли обманутого супруга. Мы бы поступили точно так же, если бы узнали о том, что «Дженерал моторс», «Ай-Би-Эм» или нью-йоркская фондовая биржа управляются предателями из американцев, прошедших соответствующую подготовку в Советском Союзе и направляющих миллиардные средства на осуществление проектов, которые ничего не дадут нашей нации.

— Пример довольно удачен, — высказался Мак-Эллистер, держа пальцы у правого виска. — Гонконг для Китайской Народной Республики будет таким же вот разорительным проектом и даже более того. Но есть еще кое-что, столь же настораживающего свойства, как и все остальное, что мы разузнали. Я бы хотел ознакомить вас с этим сейчас. Выступая в роли аналитика, или человека, который, согласно общепринятому мнению, обязан заранее просчитывать возможные шаги как уже наличествующих, так и потенциальных противников…

— Покороче, пожалуйста! — не выдержал Уэбб. — Вы слишком много болтаете и к тому же без конца потираете свою голову! Да и глаза ваши мне не нравятся: прямо как у дохлой рыбы! Вы и в штате Мэн трепали языком! Тогда, когда лгали нам так беззастенчиво!

— Да-да, я понимаю, что вы имеете в виду, и что побуждает вас говорить со мной таким образом. Но человек я добропорядочный, мистер Уэбб. И верю в добропорядочность других людей.

— А я вот не верю теперь в подобные вещи. Продолжайте свое выступление. Все, что говорилось тут, впечатляет, но я ни черта не понял из ваших речей, потому что ни один из вас не сказал ничего путного. Интересно, что же нового соизволите вы поведать нам, мистер Лгунишка?

— Мы обязаны учитывать в связи с вышеизложенным и такой немаловажный фактор, как организованная преступность, — изрек Мак-Эллистер, решив оставить без ответа новый выпад со стороны Уэбба, и тут же, увидев обращенные к нему недоумевающие лица, пояснил, хотя ему и казалось, что он и так достаточно четко выразил свою мысль: — Речь в данном контексте идет о «триадах».

— «Триады» — это мафиозные группы с восточной спецификой, не так ли? — произнесла Мари, глядя на советника. — Преступные тайные братства?

Мак-Эллистер кивнул:

— Совершенно верно. В их сферу деятельности входят наркотики, нелегальная иммиграция, азартные игры, проституция, займы под грабительские проценты.

— И не только это, — продолжила Мари. — Они глубоко внедрились в современную экономическую систему, владеют банками, — конечно же не непосредственно, а через подставных лиц, — в Калифорнии, Орегоне, в столичном округе, где расположен Вашингтон, и даже в моей стране, в Британской Колумбии, и отмывают ежедневно миллионы долларов, переводя их на счета в зарубежные банки.

— Что лишь усиливает кризисные явления, — промолвил уверенно Мак-Эллистер.

— Почему? — спросил Дэвид. — Что вы хотите сказать?

— Да все то же, мистер Уэбб. Преступность — это страшный бич для лидеров Китайской Народной Республики. Согласно опубликованным данным, в последние три года вынесено свыше ста тысяч приговоров, причем при этом не делалось особых различий между тяжкими преступлениями и мелким хулиганством. Подобная вещь — вполне в духе режима, уже изначально заложена в нем. Все революционеры верят в то, что их революции зачаты в чистоте, чем и оправдывается все и вся. Пекин изыщет идеологические лазейки, которые позволили бы ему воспользоваться благами западного рынка, но с организованной преступностью ему не справиться.

— По-вашему выходит, будто руководство Китая — сборище параноиков, — резюмировал Панов.

— Так оно и есть. Китайские лидеры не могут позволить себе быть иными.

— Уже не из-за идеологических ли соображений? — произнес скептически психиатр.

— Все дело в масштабах, доктор. Разговоры о праведной революции — это лишь ширма, за которой скрывается страх, испытываемый руководством Китая при мысли о том, сколь сложны стоящие перед ним задачи. Если организованная преступность проникнет в огромную перенаселенную страну с богатейшими природными ресурсами, в которой проживает миллиард человек, то и облеченные властью персоны не останутся в стороне, и Китай может стать государством, управляемым исключительно «триадами». Деревни, города и мегаполисы будут в этом случае разделены на территории, находящиеся в ведении отдельных «семей», которые получат возможность распоряжаться притоком западных капиталов и технологий. Резко возрастет нелегальный вывоз из страны различных товаров, которые наводнят по всему свету черные рынки. Наркотики, поставляемые с бесчисленных горных склонов и полей, не поддающихся учету, оружие с субсидируемых государством заводов, разрешение на строительство которых было получено за взятку, ткани с сотен подпольных фабрик, использующих ворованную технику и дешевый труд, — все это нанесет тяжелый удар соответствующим отраслям промышленности на Западе. Вот чем чревата она, преступность.

— То, о чем вы говорите, в действительности оказалось бы большим шагом вперед, который так и не был сделан в Китае за все последние сорок лет, — заметил Конклин.

— Кто бы решился на такое? — сказал Мак-Эллистер. — Если человека сажают за хищение каких-то пятидесяти юаней, то кто рискнет украсть сто тысяч? Для того, чтобы отважиться на такое, нужные протекции, организация и свои люди на высоких постах. Возможность того, что преступники сумеют упрочить свои позиции, столь велика, что пекинские лидеры, опасаясь такой перспективы, невольно ведут себя как параноики. Они по-настоящему боятся коррупции в высших эшелонах власти. Политическая инфраструктура может быть размыта, в результате чего лидеры утратят контроль над страной, что их никак не устраивает. Их страхи, параноидальные по характеру, имеют реальную основу. Малейший намек на то, что мощные преступные структуры вне пределов Китая, действуя заодно с окопавшимися в этой стране заговорщиками, проникают в китайскую экономику, может привести к срыву соглашения о колонии и побудить правительство КНР направить в Гонконг солдат.

— Ваша мысль мне ясна, — молвила Мари. — Но где во всем этом логика? Как может произойти подобное?

— Почему «может», миссис Уэбб? Оно уже происходит! — ответил посол Хевиленд. — Потому-то и понадобился нам Джейсон Борн.

— Может, кто-нибудь из вас расскажет все же, с чего все это началось? — воззвал Дэвид к дипломату и государственному советнику.

Посол откликнулся на это обращение:

— Это началось более тридцати лет назад, когда подававший большие надежды молодой человек был послан с Тайваня на родину его отца. Ему дали новое имя и помогли обрести новую семью. Это был план с дальним прицелом, в основе его лежали фанатизм и жажда мести…

Уэбб с интересом выслушал удивительный рассказ о Шен Чу Янге. Каждое слово было к месту, все, что говорилось, звучало правдиво, тем более что лгать уже не было причин.

Закончив выступление, длившееся двадцать семь минут, Хевиленд взял черную папку. Открыв ее, он представил на всеобщее обозрение плотную кипу бумаг, насчитывавшую не менее семидесяти листов, и, снова закрыв досье, протянул документы Дэвиду:

— Здесь все, что удалось нам собрать по данному делу. Эти материалы не могут быть вынесены отсюда иначе, как в виде пепла, но мы хотели бы, чтобы вы ознакомились с ними. Если у вас возникнут какие-то вопросы, то, клянусь, чтобы ответить на них, я обращусь в самые высокие инстанции в нашей стране, включая Овальный кабинет и Совет национальной безопасности. Поверьте, это в моих силах. — Дипломат сделал паузу, глядя на Уэбба, а затем произнес: — Возможно, мы не имеем права просить вас об этом, но нам нужна ваша помощь. Мы будем благодарны вам за любую информацию, какую только вы сможете нам предоставить.

— Вам ничто не мешает послать кого-нибудь туда, чтобы взять этого Шен Чу Янга.

— В принципе, да. Но в действительности все обстоит намного сложнее, чем кажется это на первый взгляд. О нас никто ничего не должен знать. И не только не знать, но даже подозревать о роде наших занятий. Шен надежно прикрыл себя. Он в глазах Пекина — великий мечтатель, пламенный патриот, отдающий всего себя служению родине, и даже, можно смело сказать, своего рода святой. Ему обеспечена полная безопасность. Его окружение, ближайшие помощники и телохранители беспредельно преданы ему и готовы в любой миг выступить в роли его штурмового отряда.

— Учитывая все это, вы и стремились заполучить самозванца, — вмешалась в разговор Мари. — Через него вы рассчитывали выйти на Шена.

— Нам было известно, что время от времени он работал на Шена: тот должен был, как, впрочем, должен и сейчас, — расправляться со своими идеологическими противниками и теми, кто мог бы встать на его пути.

— К последней группе, — вставил Мак-Эллистер, — относятся главари соперничающих «триад», которым Шен так же не верит, как и фанатики из гоминьдана. Он знает, что стоит им только догадаться, что их исключают из игры, как банды, не желая сдавать своих позиций, затеют способную дестабилизировать обстановку войну, которую Шен так же не может допустить, как и англичане, ждущие перехода власти в Гонконге в руки Пекина. За последние два месяца было уничтожено семеро заправил преступных организаций, понесших в результате серьезные потери.

— Новый Джейсон Борн был просто находкой для Шена, — продолжил посол. — Наемный убийца, не связанный с политическими партиями и не имеющий по сути даже родины, как нельзя лучше подходил Шену для решения стоящих перед ним проблем, тем более что совершаемые самозванцем преступления не могли быть увязаны с Китаем.

— Но лже-Борн отправился все же в Пекин, — возразил Уэбб. — Там-то я и выследил его. Даже если принять во внимание тот факт, что убийцу вызвали туда, чтобы заманить меня в ловушку…

— Вас в ловушку? — изумился Хевиленд. — Так они знали о вас?

— Два дня назад я повстречался в аэропорту со своим двойником. Каждый из нас знал, с кем свела его судьба, да иначе и быть не могло. Самозванец не собирался скрывать от своего клиента, что я увидел его, поскольку в противном случае ему пришлось бы отвечать за то, что он не выполнил условий контракта.

— Так значит, это и в самом деле были вы! — воскликнул Мак-Эллистер. — Я так и думал!

— Знал это и Шен со своими подручными. Я мешал их игре, и поэтому меня необходимо было как можно быстрее убрать. Они не могли рисковать, позволяя мне собирать по крупицам сведения о них. И моментально приняли контрмеры.

— О Господи! — воскликнул Конклин. — Я читал в Вашингтоне о происшествии в Кай-Таке. Газеты еще высказывали предположение, будто все это — дело рук фанатиков правого толка, решивших не допустить сближения коммунистов с капиталистическим миром. Так выходит, и ты был там?

— Обе стороны вынуждены были хоть что-то сообщить мировой прессе, — произнес государственный советник. — Точно так же придется поступить, и нам, чтобы представить события сегодняшней ночи в желательном для нас свете…

— Я вот что думаю, — проговорил Дэвид, оставляя без внимания слова Мак-Эллистера. — Вызвав коммандос, чтобы загнать меня в западню, Шен тем самым ввел его в свое окружение: клиенту, как бы ни желал он оставаться в тени, практически невозможно отгородиться стеной от наемного убийцы.

— В таком случае он рассчитывал на то, что убийце недолго оставаться в живых, — заметил Хевиленд, взглянув на государственного советника. — По мнению Эдварда, полностью разделяемому и мною, после того как самозванец выполнил бы последний заключенный с ним контракт, что позволило бы ему узнать многое из того, что подлежало огласке, его немедленно убили бы, когда он явился бы за вознаграждением, полагая при этом наивно, что получит от клиента новое задание. Все было бы сработано чисто, никто ничего не узнал бы. Безусловно, события в Кай-Таке предрешили его судьбу.

— Он был недостаточно умен, чтобы понять это, — сказал Джейсон Борн. — Ему не хватало пространственного мышления.

— Прошу прощения? — произнес посол.

— Я это так, ничего, — ответил Уэбб, глядя на дипломата. — Из того, что вы порассказали мне тут, многое соответствует правде, а многое — нет. Гонконг может быть потерян, но не по тем причинам, о которых вы говорили.

— Вы должны все признать, что мы ничего не скрываем от вас и что нас глубоко волнует сегодняшняя ситуация. Ну а ко лжи пришлось нам прибегнуть исключительно для того, чтобы заполучить вас. — Хевиленд откинулся в кресле. — Как видите, я вполне откровенен с вами.

— Выродки! — промолвил тихо Уэбб с чувством неприязни.

— Мы действительно вели себя недостойно, — признал Хевиленд. — Но, как я уже упоминал, наличествовали смягчающие нашу вину обстоятельства, из коих главными были два: грозящая нам катастрофа и вы сами.

— То есть? — повернулась к послу Мари.

— Отвечая на ваш вопрос, миссис Уэбб, я хотел бы спросить мистера Уэбба, а согласился бы он сотрудничать с нами, если бы мы пришли к вам и изложили все как есть? Стал бы снова по собственному желанию Джейсоном Борном?

В наступившем вслед за этими словами безмолвии взоры всех присутствующих обратились к Дэвиду, сам же он уставился на лежавшую перед ним на столе папку.

— Нет, — вымолвил он наконец чуть слышно. — Я ведь не верю вам.

— Так мы и думали, — кивнул Хевиленд. — Однако мы полагали, что просто обязаны задействовать вас, завербовать. Вы способны совершить такое, что никому другому просто не под силу, и, подводя итоги проделанному вами на сегодняшний день, я лишь убеждаюсь в том, что мы не ошиблись в своей оценке. Плата за это была немалой, что правда, то правда, но мы считали… я считал… что у нас просто нет выбора. Все было против нас — и время, и реальная обстановка, как, впрочем, наблюдаем мы это и в данный момент…

— И наблюдали значительно раньше, — добавил Уэбб. — Коммандос, однако же, мертв.

— Коммандос? — наклонился вперед Мак-Эллистер.

— Ну да. Ваш наемный убийца… Самозванец… Так что то зло, которое причинили вы нам, ничего вам не дало.

— Не уверен, что это так, — возразил Хевиленд. — Все будет зависеть от того, что вы сможете сообщить нам. Весть о смерти на вилле вынесут завтра на первые страницы всех без исключения газет, — здесь уж мы бессильны что-либо изменить, — но Шен не должен узнать, кто именно погиб. Никаких снимков не делалось, да и тех, кто приехал, полиция держала по существу в нескольких сотнях ярдов от трупа. Данное обстоятельство позволяет нам влиять на характер освещения этого события средствами массовой информации, просто сообщая им то, что нет смысла скрывать.

— А как насчет тела? — поинтересовался Панов. — Должно же быть медицинское, обследование…

— Всем этим занимается МИ-6, — сказал посол. — Это пока еще английская территория, и связь между Лондоном, Вашингтоном и резиденцией губернатора может быть осуществлена в любой миг — быстро и безотказно. Лицо убийцы так изуродовано, что если бы даже кто-то взглянул на него, то описать бы его не смог. Тело сразу же, без всяких осмотров, было передано спецслужбам. Эта была идея Эдварда: он моментально сообразил, что делать.

— Но у нас еще остаются Дэвид и Мари, — не успокаивался психиатр. — Слишком многие видели и слышали их.

— Вовсе нет. Только не столь уж многочисленная группа военных моряков находилась от них достаточно близко, чтобы разглядеть их и слышать, что они говорили, — сказал Мак-Эллистер. — К тому же весь личный состав этого подразделения, включая двух убитых и семь раненых, будет отправлен самолетом в течение часа на Гавайи. Они уже покинули свои квартиры и сейчас находятся в аэропорту. Люди были в панике, никто ничего не понимал. У полиции и пожарных хватало работы, так что никого не было в саду. В общем, мы можем говорить все, что сочтем нужным.

— Похоже, говорить все, что вздумается, уже вошло у вас в привычку, — не удержался Уэбб.

— Вы слышали, что сказал посол, — произнес государственный советник, избегая взгляда Дэвида. — Мы не видели иного выхода.

— Будьте справедливы по отношению к себе, Эдвард! — взглянув на Уэбба, обратился Хевиленд к советнику. — Это я считал, что у нас нет выхода. Вы же тогда возражали мне резко.

— Я был не прав, — заявил решительно Мак-Эллистер, встретив взгляд посла. — Но сейчас не время обсуждать этот вопрос. Нам необходимо срочно решить, что и как мы будем говорить. В консульство без конца звонят из газет…

— В консульство? — бросил раздраженно Конклин. — Это что, ваше прикрытие?

— У нас не было времени, чтобы обставить аренду особняка надлежащим образом, не вызывая ни у кого подозрений, — ответил посол. — Мы старались держать все в строжайшей тайне и даже придумали внушающую доверие историю о том, кто и для чего снял усадьбу. Насколько мне известно, никто не задавал в связи с этим никаких вопросов, но в полицейском отчете должны быть названы и домовладелец и арендатор… Эдвард, как там парни с Гарден-роуд подошли к делу?

— Сказали лишь, что много им не ясно. Они ждут, что мы им сообщим, но время поджимает и их. Лучше бы нам самим подготовить какую-нибудь версию, чтобы не дать оснований для умственных спекуляций.

— Конечно, — согласился Хевиленд. — Я подозреваю, что у вас уже есть что-то.

— Дешевый трюк, но сработать может, если я правильно понял мистера Уэбба.

— О чем вы? — спросил Дэвид.

— Вы упомянули тут слово «коммандос» и, как предполагаю я, не просто так. Убийца что, и в самом деле был им?

— Да, когда-то. Он был офицером, но с головой его что-то стряслось. Короче, он являл собой законченный тип патологического убийцы.

— Вы узнали, кто он, как его имя?

Дэвид внимательно посмотрел на аналитика и вспомнил слова Эллкота-Прайса, произнесенные им в припадке откровения: «Предположим, что я проиграл и моя история стала достоянием гласности. Ты представляешь, сколько в таком случае антиобщественных элементов получат стимул к дальнейшим действиям? Сколько людей определенного склада пожелают занять мое место, как в свое время я занял твое? Этот чертов мир кишит Джейсонами Борнами! Скажи им только, куда бежать, и подай идею, и они собьются в стаю у старта, чтобы тут же рвануть вперед».

— Я так и не понял, кто он был, — ответил как ни в чем не бывало Уэбб.

— Но тем не менее вам известно все же, что он был коммандос?

— Совершенно верно.

— Именно коммандос, а не рейнджером[214], или «зеленым беретом»[215], или бойцом из отряда особого назначения?..

— Да.

— Следовательно, я вправе предположить, что он был англичанином.

— Вы не ошиблись.

— Тогда мы выдадим такую историю, что никто не разберется ни в чем! Вывернем все наизнанку: никакой он не англичанин и в армии никогда не служил.

— Это белый, американец, — произнес негромко Конклин, глядя на советника даже с некоей долей уважения. — Дайте ему вымышленное имя и напичкайте свой рассказ подробностями биографического характера из какого-нибудь закрытого досье. Лучше всего представить его падшим типом, психопатом с пунктиком. Этот лунатик, мол, с маниакальным упорством выискивал в этих краях свою жертву.

— Пожалуй, так и надо будет сделать, хотя, возможно, кое-что не мешало бы изменить, — сказал Мак-Эллистер, поворачиваясь неловко в кресле с таким видом, будто ему лень было вступать в полемику с видавшим виды агентом ЦРУ, если даже сам он и придерживался несколько иного мнения на этот счет. — С тем, что это белый и к тому же американец, я согласен. Несомненно, серьезные нарушения в психике обусловили неуемное стремление этого человека убивать себе подобных. В последний раз объектом его ненависти стал некий наемный убийца, очутившийся, как изволили вы заметить, «в этих краях», чтобы прикончить очередную свою жертву.

— И кто же должен был стать этой жертвой? — спросил Дэвид.

— Я, — ответил Мак-Эллистер, смотря прямо в глаза Уэббу.

— Но тогда под прицел попадаю я, — заметил Дэвид. — Это значит, что я и есть тот психопат.

— Ваше имя не будет нигде упомянуто, — заверил его холодно советник. — Мы можем создать образ преступника, якобы высланного когда-то из Соединенных Штатов и за которым несколько лет назад охотились по всему Дальнему Востоку. В число совершенных им злодеяний входило все мыслимое и немыслимое, начиная с бесчисленных убийств и заканчивая перевозкой наркотиков. Мы скажем, что я в то время сотрудничал с полицией в Гонконге, Макао, Сингапуре, Японии, Малайзии, на Суматре и Филиппинах. Благодаря моим действиям его бизнес был прикрыт и он потерял миллионы. Узнав, что я вернулся в эти места и живу теперь на пике Виктория, он начал охотиться за мной, за человеком, разрушившим его жизнь. — Мак-Эллистер сделал паузу и повернулся к Дэвиду. — Поскольку я провел здесь, в Гонконге, несколько лет, то думаю, Пекин взял меня на заметку. Я уверен, у них там солидное досье на аналитика, который, находясь тут, в служебной командировке, приобрел себе немало врагов… Я действительно создаю себе врагов, мистер Уэбб. Такова уж моя работа. Мы пытались усилить наше влияние в этой части света. Я в связи с этим наводил справки об американцах, занимавшихся тут преступной деятельностью, и делал все возможное, чтобы помочь властям арестовать их или, по крайней мере, принудить покинуть Азию. Это было наилучшим способом продемонстрировать наши добрые намерения, не забывая в то же время о собственных интересах. Но затем меня отозвали в Вашингтон. Используя мое имя, мы можем направить Шен Чу Янга по ложному следу. Понимаете, мы знаем друг друга. Он проиграет в уме различные варианты и, я надеюсь, придет к заключению, никак не касающемуся англичанина-коммандос.

— Неплохо придумано, — заметил Конклин, — особенно если принять во внимание, что никто ничего не слышал здесь о первом Джейсоне Борне в течение уже нескольких лет.

— Вот именно.

— В таком случае я оказываюсь тем трупом, который не подлежит медицинскому осмотру, — констатировал Уэбб.

— Возможно, что вы правы, — сказал Мак-Эллистер. — Поймите, мы не знаем точно, что известно Шену и насколько глубоко проник он в наши разведслужбы. Единственное, чего бы мы хотели, — это заставить его поверить в то, что убитый не является тем наемным убийцей, с которым он имел дело.

— В результате на сцену вышел бы другой самозванец, который отправится в Китай и, выманив из убежища Шена, прикончит его, — проговорил уважительно Конклин. — Вы — великий комбинатор, мистер аналитик! Хоть вы и сукин сын, но голова у вас что надо!

— Вы подставляете себя, Эдвард, — произнес Хевиленд, уставившись на советника. — Я никогда вас не просил ни о чем подобном. У вас ведь и в самом деле немало врагов.

— Я хотел бы сделать все именно так, как сказал, господин посол. Вы взяли меня сюда, ценя мою склонность проникать в суть вещей и явлений, а в моем понимании этот путь — наилучший. Должна быть надежная дымовая завеса. И ею может стать мое имя — для Шена во всяком случае. Что же касается других сторон инцидента, то при изложении их лучше отделываться общими фразами, что будет правильно понято теми, кому мы, собственно, и адресуем материал.

— Да будет так! — закрыв глаза, повторил Уэбб слова, которые слышал так часто от Джейсона Борна.

— Дэвид! — коснулась Мари его лица.

— Прости! — Дэвид протянул руку к папке и открыл ее. На первом листе была фотография с напечатанным под ней именем — «Шен Чу Янг». Это был не просто снимок, а портрет мясника! Того сумасшедшего, что насмерть зарубил мужчину и женщину своим церемониальным мечом с усыпанной драгоценностями рукояткой, братьев заставил сражаться на лезвиях бритв, пока один не убил другого, и отнял жизнь у отважного, измученного пытками человека по кличке Эхо! У Борна на мгновение перехватило дыхание от охватившей его ярости, когда перед его мысленным взором вновь ожила непередаваемо жестокая кровавая сцена. Продолжая смотреть на фотографию, он видел перед собой Эхо, который пожертвовал собой, своей жизнью ради спасения Дельты. Джейсон вновь вспомнил лужайку в лесу, где чинилась расправа. Дельта знал, что именно гибель Эха позволила ему тогда схватить убийцу. Эхо достойно встретил смертный час, смело и гордо глядя в глаза своему палачу. Он не только помог товарищу по «Медузе» бежать, но и показал ему жестом, что маньяк должен быть убит!

— Это он — сын того неизвестного вам тайпана? — прошептал Джейсон Борн, показывая послу на снимок.

— Да, — ответил Хевиленд.

— Это он — ваш великий философ? Китайский святой, которого невозможно увидеть?

— И снова — да.

— Но вы ошибаетесь в отношении его! Он выходил из своей обители! В открытую общался со своими приспешниками!

Посол уставился ошарашенно на Дэвида:

— Вы уверены в этом?

— Еще как!

— Должно быть, его вынудили к этому какие-то чрезвычайные обстоятельства, — высказался удивленно Мак-Эллистер. — И это еще раз подтверждает то, что самозванец ни за что не выбрался бы оттуда живым, если бы не вы. Что-то случилось, вероятно, такое, что выбило Шена из колеи.

— Так оно, несомненно, и было; поскольку никто вне Китая не слышал ничего такого, что могло бы вызвать сенсацию. Усыпальница Мао стала на время своеобразным тиром. Это в ней расставили на меня западню. Но они просчитались. Правда, к ним в руки угодил Эхо.

— Кто? — спросила Мари, сжимая Дэвиду руку.

— Друг мой.

— Вы говорите об усыпальнице Мао? — не верил своим ушам Хевиленд. — Невероятно!

— Ничего невероятного тут нет, — возразил Борн. — План был и впрямь хитроумный. Где-где, а уж в этой-то святыне Китая человек, за которым охотятся, мог бы считать себя в безопасности! Он попадает туда в роли преследователя, идущего по стопам своей жертвы, чтобы взять ее при выходе из мавзолея. В помещении — приглушенный свет, его напарник остается на площади. А потом вдруг оказывается, что он не охотник, а дичь. Его изолировали от внешнего мира, чтобы выследить и убить. Ловко придумано!

— Однако подобный ход весьма опасен для охотников, — заметил посол. — Я имею в виду людей Шена. Один неверный шаг, и их самих могли схватить. Это же было просто безумие с его стороны!

— Шен заранее продумал, как замести следы. Все, кто участвовал в охоте на меня, были бы потом перебиты, не убей я их тогда. Сейчас я это ясно вижу. Поскольку дело приняло иной оборот и люди Шена уже не могли контролировать ситуацию, они просто бы исчезли. Как произошло это с Эхом.

— Давайте вернемся к Шену, прошу вас, мистер Уэбб! — Хевиленд сгорал от нетерпения, его глаза молили Дэвида внять этой просьбе. — Расскажите нам, пожалуйста, что вы видели и что вы знаете о нем.

— Это чудовище, — произнес Джейсон тихо, глядя на фотографию. — Он — исчадие ада, настоящий Савонарола, пытающий и убивающий с улыбкой на устах всех без разбору — мужчин, женщин, детей. Обращаясь к малолетним слушателям, он произносит проповеди с видом пророка, но в душе он — сущий зверь, управляющий своей бандой подонков только террором. Вы говорили тут что-то о штурмовых отрядах, но в действительности это не отряды, а банды, сформированные из садистов-головорезов, научившихся своему ремеслу у хозяина. Он настолько жесток, что как бы олицетворяет собою одновременно и Аушвиц, и Дахау, и Берген-Бельзен. Да спасет нас Господь Бог, если ему удастся вдруг воцариться здесь!

— От него всего можно ожидать, мистер Уэбб! — молвил Хевиленд, устремив испуганный взгляд на Джейсона Борна. — Он на многое способен! Вы описали Шен Чу Янга таким, каким он миру неизвестен. Сейчас это — самая могущественная фигура в Китае. Как Адольф Гитлер промаршировал в свое время победно в рейхстаг, так и Шен продефилирует величественно в Центральный Комитет, который превратит в послушного исполнителя своей воли. То, что вы рассказали нам, куда трагичнее того, что мы предполагали до сих пор. Подумать только: Китай против Китая!.. Еще одна битва при Армагеддоне!.. О Господи!

— Он лютый хищник! — прошептал хрипло Джейсон. — Но если зверь нападает на жертву лишь ради того, чтобы утолить чувство голода, то он наслаждается, убивая людей просто так.

— Вы опять отвлекаетесь от конкретики, — проговорил Мак-Эллистер холодно и настойчиво. — Мы хотели бы еще что-нибудь услышать. Я должен знать как можно больше!

— Он созвал конференцию, если следовать его собственным словам. — Борн говорил как во сне, покачивая головой и не отрывая глаз от фотографии. — Начинаются ночи длинного клинка, объявил он. И сказал, что в их рядах имеется предатель… Подобную конференцию мог придумать только ненормальный. Везде были факелы. Вокруг — лес, в часе езды от Пекина. То был заповедник для птиц, можете вы в это поверить? Заповедник для птиц, а он проделывал то, о чем я уже упоминал. Сперва он вонзил меч в тело человека, который, будучи подвешен на веревках, отчаянно кричал от ужаса. Потом отрезал голову женщине, пытавшейся доказать, что она невиновна… Представляете, голову! У всех на глазах!.. А затем настал черед двух братьев…

— А как насчет предателя? — прошептал Мак-Эллистер, он же — аналитик. — Удалось этому маньяку выявить его? Признался кто-нибудь? Существует ли противодействие заговору?..

— Хватит! — не выдержала Мари.

— Не вмешивайтесь, миссис Уэбб! — попросил государственный советник. — Он вернулся туда. Он заново переживает пережитое. Посмотрите на него. Неужто вы не замечаете этого? Он уже там.

— Боюсь, что наш неугомонный коллега прав, Мари, — мягко сказал Панов, глядя на Уэбба. — Дэвид действительно то здесь, то там. Пытается найти свою собственную реальность. Все идет нормально. Пусть он пройдет через все это еще раз. Так он сэкономит всем нам уйму времени.

— Пропади все пропадом!

— Успокойся, моя дорогая, и не надо встревать в разговор. Самое лучшее, что ты можешь сделать сейчас, это помолчать.

— Предателя там не было, — продолжал между тем Дэвид. — Во всяком случае среди тех, кому была предоставлена возможность говорить. Но у него были кое-какие сомнения в отношении женщины. Когда он убил ее, наступила гнетущая тишина. И тогда он предупредил собравшихся, что его сторонники повсюду — в министерствах, в органах государственной безопасности и так далее, — но пока они вынуждены скрывать свои взгляды… А потом он убил Эхо, который знал уже, что смерти ему не избежать. Он решил умереть быстро, потому что на спасение все равно нечего было надеяться. Состояние его после пыток было ужасное. Но он рассчитал, что если бы ему удалось дать мне немного времени…

— Кто такой Эхо, Дэвид? — спросил Моррис Панов. — Расскажи нам, пожалуйста.

— Альфа, Браво, Карлос, Дельта, Эхо… Фокстрот…

— Значит, речь идет о «Медузе», — заключил психиатр. — Все они были когда-то в этом отряде, не так ли? Выходит, Эхо — из вашей команды?

— Он был и в Париже. В Лувре. Пытался меня спасти, но я сам спас его. Так оно и должно было бы быть. Он ведь тоже спас меня много лет назад. «Отдых — то же оружие», — сказал он тогда. Расставил вокруг дозорных и заставил меня заснуть. А потом мы снова двинулись через джунгли, пока наконец не выбрались из них.

— Отдых — то же оружие, — повторила Мари чуть слышно, по-прежнему держа мужа за руку. Слезы текли по ее щекам. — О Господи!

— Эхо увидел меня в заповеднике. И мы применили систему знаков, которой пользовались много лет назад. Он не забыл их, как, впрочем, и все остальные, кому довелось остаться в живых.

— Где мы сейчас, Дэвид? На лоне природы, в птичьем заповеднике? — обратился к Уэббу Панов, сжимая плечо Мак-Эллистеру, чтобы тот молчал.

— Да, — ответил Джейсон Борн. Глаза его начали блуждать, не сосредоточиваясь ни на чем. — Мы оба знали, что ему придется умереть. Все так просто, так определенно. Умереть, и больше ничего. Главное — выиграть время, которому не было цены… Может, потом я смогу сделать это…

— Что именно, Дельта? — Кличку, которую дали Дэвиду в отряде «Медуза», Панов произнес с ударением.

— Что именно? Да прикончить этого сукина сына! Этого мясника! Он не имеет права жить! Слишком уж легко убивает — с улыбкой на лице! Эхо видел это собственными глазами. Видел это и я… Все, что было тогда, снова происходит, причем все сразу… Слышатся взрывы в лесу, все мечутся, кричат. Я могу хоть сейчас сделать это! Убить его — плевое дело!.. Но он заметил меня! Он смотрит на меня! Он знает, что я — его враг!.. Да, я враг твой, живодер! И я буду последним, кого ты увидишь!.. Но что это? Что-то тут не так! Он пытается укрыться от меня! Держит кого-то перед собой! Я должен броситься на него!.. Но почему-то не могу этого сделать!

— Не можешь или не собираешься делать это? — спросил Панов, наклоняясь вперед. — Кто ты — Джейсон Борн или Дэвид Уэбб? Отвечай же.

— Я Дельта! — взорвался Дэвид, приведя в замешательство своим криком сидевших за столом. — Я Дельта! Я Борн!.. Каин — за Дельтой, а Карлос — за Каином!

Обессилев, Дэвид откинулся на спинку кресла и уронил голову на грудь. Из уст его больше не вырвалось ни слова.

Потребовалось несколько минут, которых, кстати, никто не считал, прежде чем несчастный Дэвид, неспособный разобраться, кто же он на самом деле, поднял голову. Сознание его освободилось от кошмара, пленником которого он только что был.

— Извините, — сказал Дэвид Уэбб. — Я не знаю, что со мной случилось. Простите меня!

— Не надо просить прощения, Дэвид, — произнес Панов. — Ты возвратился в прошлое. Это понятно. Так что все в порядке.

— Да, я снова вернулся назад. Здорово было закручено, не так ли?

— Да не так, чтобы уж очень, — заверил Дэвида психиатр. — Все — в норме.

— Мне нужно возвратиться туда, что тоже понятно, ведь верно, Мо?

— Дэвид! — вскрикнула Мари, бросаясь к нему.

— Я не могу иначе, — проговорил Джейсон Борн, осторожно беря ее за запястья. — Больше никто не в состоянии сделать этого, неужели это не ясно? Я знаю коды. Знаю дорогу… Эхо отдал жизнь, спасая меня, потому что верил: я сделаю это. Я убью мясника. Тогда мне не удалось выполнить завет моего друга. Но на этот раз все будет по-иному.

— А ты подумал о нас? — вцепилась в него Мари. Звук ее голоса отразился от белых стен. — Или тебя не интересует, что станет с нами?

— Я вернусь, обещаю, — ответил Дэвид, отводя ее руки и заглядывая ей в глаза. — Но прежде я должен вернуться туда, неужели не можешь понять?

— Зачем? Ради этих людей? Ради тех, кто бессовестно лгал нам?

— Нет, не ради них. А того, кто хотел жить… Хотел этого больше всего на свете!.. Ты не знала его. Он был одним из тех, кому довелось уцелеть. Он не стал спасать свою жизнь, обрекая меня на смерть. Я должен был остаться в живых и выполнить свой долг. Я должен был остаться в живых и вернуться к тебе — он и это знал. У него был выбор, и он предпочел умереть. Многим из нас приходится порой решать подобные задачи. — Борн повернулся к Мак-Эллистеру. — Есть здесь кто-нибудь, чтобы сфотографировать труп?

— Чей? — спросил советник.

— Мой.

Глава 34

Один из техников, обслуживающих засекреченный особняк, сфотографировал белый стол, за которым проходили заседания. Руководил съемкой, хотя и с явной неохотой, Моррис Панов. Перепачканная кровью простыня закрывала тело Уэбба. У откинутого края ее было видно испещренное кровоподтеками спокойное лицо с широко открытыми глазами.

— Как можно быстрее проявите пленку и принесите мне снимки, — распорядился Конклин.

— Будет готово через двадцать минут, — пообещал служащий, направляясь к двери.

В комнату вошел Мак-Эллистер.

— Что тут происходит? — спросил Уэбб, приподнимаясь на столе. Мари с содроганием стала обтирать его лицо теплым влажным полотенцем.

— Консульская пресс-служба обратилась к средствам массовой информации, — начал рассказывать советник. — Как заявили ее сотрудники, на то, чтобы составить заявление для печати, им потребуется примерно час, но прежде мы должны снабдить их конкретными фактами. Проект пресс-релиза уже готовится. Я представил им нашу версию и разрешил упомянуть мое имя. Они поработают над текстом, чтобы у консульства не было никаких осложнений, и перед тем, как передать материал в печать, покажут его нам.

— Есть что-нибудь о Лине? — обратился к Мак-Эллистеру сотрудник ЦРУ.

— Доктор говорит, что состояние его пока что тяжелое, но держится майор молодцом.

— А что с журналистами, дежурящими внизу, на улице? — произнес Хевиленд. — Рано или поздно нам придется их сюда впустить. Чем дольше мы будем тянуть, тем больше проявится у них оснований решить, что мы просто темним. А этого нельзя допустить.

— Здесь у нас есть кое-какие возможности влиять на ситуацию, — ответил Мак-Эллистер. — Я уже сообщил представителям прессы, что в данный момент полицейские, рискуя жизнью, проверяют, нет ли где в саду несработавших взрывных устройств. Так что журналисты должны в подобных условиях проявить терпение. Передавая в пресс-бюро свои наброски, я попросил этих ребят особо подчеркнуть, что нападавший на особняк человек был, очевидно, достаточно опытным террористом, искушенным в обращении со взрывчаткой.

Борн, считавшийся в «Медузе» одним из лучших подрывников, пристально посмотрел на Мак-Эллистера. Советник отвел взгляд.

— Мне нужно выбраться отсюда, — заявил Джейсон. — Я должен как можно скорее отправиться в Макао.

— Дэвид, ради Бога! — глядя на мужа, произнесла Мари глубоким, низким голосом.

— Как бы я хотел, чтобы мне не приходилось делать ничего подобного! — признался Дэвид. — Да, как бы хотел я этого! Но, увы, я не в силах ничего изменить. Мне необходимо быть там, на том самом месте. Я должен во что бы то ни стало связаться с Шеном до того, как материал о происшествии на пике Виктория появится в утренних газетах и эта фотография подтвердит сообщение, отправленное мною по каналам, которые, как убежден он, никому не известны. Надо сделать так, чтобы Шен поверил, будто я — неоднократно выполнявший его поручения наемный убийца, которого он сам вознамерился убить, но никак не Джейсон Борн из «Медузы», пытавшийся прикончить его в той поросшей лесом лощине. Я надеюсь, что послание от меня, которого он принимает за другого, поступит к нему раньше, чем данные из иных источников информации. Дело в том, что мое сообщение он хотел бы получить меньше всего. Все остальное будет для меня уже не так существенно и по сути не сможет оказать решающего воздействия на ход событий.

— Итак, мы подбрасываем ему наживку, — резюмировал Алекс Конклин. — Скормим для начала этому маньяку интересующую его дефицитную информацию, а потом он и сам полезет в западню, потому что этот сбитый с толку, не знающий точно, что делать, тип, проглотит опубликованную в газетах официальную версию, тем более что она будет проиллюстрирована фотографией.

— Что вы собираетесь сообщить ему? — спросил посол, выдавая голосом явное свое неудовольствие в связи с реальной для него перспективой лишиться контроля над тайной операцией.

— Только то, что вы сказали мне: полуправду-полуложь.

— Расскажите подробнее, мистер Уэбб, — настаивал Хевиленд. — Мы многим вам обязаны, но…

— Вы никогда не сможете оплатить мне то, что сделали с нами! — огрызнулся Джейсон Борн. — Разве что пустите сейчас пулю себе в лоб прямо здесь, у меня на глазах.

— Мне понятен ваш гнев, но все же я вынужден снова обратиться к вам с тою же просьбой. Я уверен, вы не сделаете ничего такого, что нанесло бы ущерб пяти миллионам людей[216] или угрожало бы жизненным интересам Соединенных Штатов.

— Я рад, что в данном случае вы не ошибаетесь. Хорошо, господин посол, коль скоро вы настаиваете, я скажу. Скажу то, что сказал бы и раньше, будь у вас совесть, которая заставила бы вас прийти ко мне, чтобы ввести меня в курс дела. Я удивлен, что вам это и в голову не пришло… Впрочем, чему тут удивляться, если вы уверовали во всепобеждающую силу своих хитроумных манипуляций и во всемогущество данной вам сверху власти, которую якобы вы заслужили своим недюжинным интеллектом или чем-то вроде того. Все вы одинаковы! Вы носитесь со своими заумными прожектами, не замечая того, что есть более простой путь, куда эффективней, чем ваши задумки.

— Я жду объяснений, — проговорил холодно Хевиленд.

— Ну что ж, вы их получите, — продолжал Борн. — Я очень внимательно слушал ваши нудные оправдания. Вы старались втолковать нам, почему никто не может подойти к Шену вполне официально и сказать ему все, что известно о нем. И вы были безусловно правы, отрицая такой шаг. Он или рассмеется вам в лицо, или плюнет в ваши глаза, или посоветует толочь воду в ступе, — в общем, сами выбирайте из этого набора то, что вас больше устроит… Да-да, он поступит именно так. У Шена есть что пустить при случае в ход. Вы предъявляете ему «сенсационное» обвинение, а он в ответ выводит Пекин из соглашения по Гонконгу. И вы оказываетесь в проигрыше. Вы пытаетесь прыгнуть через его голову и, сколь бы ни желал я вам удачи, опять проигрываете. У вас нет никаких доказательств, кроме слов нескольких найденных впоследствии с перерезанным горлом членов гоминьдана, высказавшихся не в пользу партийных вождей Китайской Народной Республики. Он улыбается и, не произнося при этом ничего вслух, дает вам понять, что для вас было бы куда выгоднее сделать ставку на него. Но вы понимаете, что не можете пойти на это, поскольку риск слишком велик: если Шен возьмет вдруг слишком круто, провалится в тартарары весь Дальний Восток. Отвергнув и этот вариант, вы также были правы — в основном по причинам, изложенным нам Эдвардом, а не вами. Пекин, возможно, и станет смотреть сквозь пальцы на коррумпированность созданной им комиссии, считая это одной из временных уступок людской алчности, но распространения усиливающей свои позиции китайской мафией своего влияния на промышленность, рабочую силу или правительство ни за что не допустит. Как сказал Эдвард, кто не поймет этого, может лишиться работы…

— Я жду все же ответа на свой вопрос, мистер Уэбб, — прервал Дэвида дипломат.

— О’кей! Вы включили меня в игру, забыв при этом уроки «Тредстоун»: ловить убийц должен убийца.

— Вы не правы: чего-чего, а уж этого-то мы не забыли! — возразил дипломат, никак не ожидавший от Дэвида подобной реплики. — Именно на этом и строился наш план.

— Но вы не учли реалий, — заявил Борн. — Был куда лучший путь добраться до Шена и прикончить его. Я не был вам нужен. Не была нужна вам и моя жена. Но осознать это вы не могли: вашему блистательному уму необходимо было усложнить все как можно больше.

— И что же такое, если поконкретнее, не мог я осознать, мистер Уэбб?

— А то, что ловить заговорщика должен заговорщик. Естественно, организовывать это следует по неофициальной линии… Говорить об этом, конечно, поздновато, но это то, что я хотел бы сказать вам.

— Не уверен, что услышал от вас что-то существенное.

— Прибегните к полуправде, к полулжи — в духе вашей же стратегии. Курьером к Шену предпочтительно послать какого-нибудь старичка. Расплатиться с ним следует анонимно, — так, чтобы он и представления не имел, кто заказывал музыку. Указания же необходимо давать ему по телефону. В общем — полная конспирация. Старик передаст Шену, лично ему, устное послание, без всяких там записок. Сообщение, составленное достаточно правдоподобно, должно содержать что-то такое, что смогло бы потрясти его. Скажем, некто, проживающий в Гонконге, уведомляет китайского лидера, что может потерять миллионы, если план Шена провалится. Отправитель так сильно напуган, что не отважился назвать своего имени. Подобного рода послание свидетельствовало бы об утечке информации из возглавляемой Шеном организации или о наличии предателей в рядах заговорщиков: ведь он не афишировал свою тайную деятельность. У него возникают подозрения, что и понятно: в том, что и утечка информации, и предательство рано или поздно будут иметь место, вы и сами наверняка не сомневаетесь. Шену волей-неволей приходится принимать решительные меры: отступать ему некуда. Он вступает в контакт со своим гонконгским единоверцем, таким же заговорщиком, как и он. Каждый из них, заботясь о собственной безопасности, настаивает на встрече в нейтральном месте, пока наконец они не приходят к обоюдному согласию по этому вопросу. Западня, таким образом, готова. — Борн взглянул на Мак-Эллистера. — Даже начинающий десантник смог бы подсказать вам, как провести подобную операцию.

— Такую акцию можно было бы осуществить довольно быстро и на высоком профессиональном уровне, — произнес посол. — Однако есть одно «но»: где разыщем мы в Гонконге заговорщика?

Джейсон Борн разглядывал государственного советника чуть ли не с презрением:

— А вы создайте его! Обманите противника!

Хевиленд и Алекс Конклин, оставшись одни в белой комнате, сидели за столом напротив друг друга. Мак-Эллистер и Моррис Панов ушли в кабинет советника, чтобы по установленным там телефонным аппаратам ознакомиться с описанием убийцы-американца, подготовленным консульством, решившим порадовать своим опусом прессу. Панов согласился обогатить текст соответствующей терминологией из области психиатрии, но с подтекстом, устраивающим Вашингтон. Дэвид Уэбб выразил желание побыть до отъезда с женой. Их отвели в комнату наверху. Мало кому приходило в голову, что некогда тут была спальня. За обычной дверью скрывалось небольшое пустое помещение, расположенное на южной стороне старого викторианского особняка, которой не коснулся пожар. В распоряжении Уэбба согласно расчетам Мак-Эллистера, оставалось не более пятнадцати минут. До аэропорта Кай-Так Джейсон Борн и советник должны были добраться на машине, а уж оттуда они вылетят в Макао на санитарном вертолете: во-первых, так быстрее и, во-вторых, суда на подводных крыльях в девять вечера прекращают движение. Пройти через контрольно-пропускной пункт им не составит труда, поскольку они выступят в роли сопровождающих партию медикаментов, в которых так нуждается больница Чан By на руа Коэлхо-до-Амараль.

— А знаете, ничего из этого не выйдет, — выразил вдруг сомнение Хевиленд, глядя мимо Конклина.

— Из чего «из этого»? — спросил представитель Лэнгли, чьи размышления были прерваны замечанием дипломата. — Из того, что предложил Дэвид?

— Шен никогда не согласится на встречу с тем, кого не знает лично и кто к тому же не называет себя.

— Все зависит от того, как представить дело. В общем, ничего нового. Ошеломляющее известие вкупе с достоверными фактами не оставляют тому, для кого они предназначены, выбора. Так вот и сейчас. Пытаться выведать что-либо у курьера бесполезно: тот и сам ничего не знает. Поэтому Шен будет вынужден согласиться на встречу с заговорщиком из Гонконга. Судя по тому, как Уэбб все обрисовал, Шен окажется в безвыходном положении.

— Уэбб? — переспросил посол, приподнимая в недоумении брови.

— Ну Борн… Дельта… Какое это имеет значение? Главное — правильный выбор стратегии.

— Когда приходится вводить в игру мифический персонаж, возможность допустить в своих расчетах ошибку и совершить неверный шаг особенно возрастает.

— Скажите это Джейсону Борну!

— Не так все просто. Агент, которому «Тредстоун» поручила «нейтрализовать» Шакала, сам рвался в бой. Этот одержимый человек не боялся идти на крайний риск: так уж он был запрограммирован и к тому же столь долго пробыл в обстановке насилия, что она как бы стала для него естественной средой обитания. Он не хотел для себя иной доли. Поскольку никто нигде его не ждал.

— Все это — досужие рассуждения, — заявил решительно Конклин. — Я не думаю, чтобы вы лучше разбирались, чем Борн, в том, о чем он говорит. Вы даете ему практически невыполнимое задание, а он, несмотря на множество неблагоприятных факторов, возвращается с захваченным им в плен наемным убийцей и, кроме того, выходит на вас. Если он утверждает, что можно было бы сделать все по-иному, то так оно скорее всего и есть, и обратного вы не докажете.

— Позвольте заметить вам, что мы не зря попотели. — Хевиленд, подавшись вперед и упершись локтем о стол, пристально взглянул на сотрудника ЦРУ. — Мы потеряли наемного убийцу, но зато получили неутомимого, если не сказать — одержимого, агента. Борн идеально подходил нам с самого начала, но у нас и в мыслях не было, чтобы он сам выразил желание довести дело до конца. Он не намерен препоручать кому-то что бы то ни было. И, отправляясь снова туда, где только что побывал, отстаивает свое право самому завершить операцию. Так что в итоге мы оказались правы… То есть я… Мы вводим в действие войска и наблюдаем за их передвижением, чтобы, если понадобится, отвести их в любой момент назад, на заранее подготовленные рубежи, или, наоборот, бросить в атаку. Для нас не секрет, что когда обстановка осложняется сверх всякой меры, то развязка наступит тем быстрее, чем ближе окажутся противники друг к другу. Ненависть, подозрительность или просто взаимное чувство неприязни заставят их в конце концов прибегнуть к насилию, и у нас все — в ажуре. Может, мы и потеряем своих людей, но так ли уж это важно по сравнению с тем, что получим взамен? Неприятель разбит, разоблачен!

— Но вы при этом также рискуете быть разоблаченными, хотя вам хотелось бы оставаться в тени.

— Почему?

— Потому, что партия еще не разыграна. Предположим, что Уэбб провалится. Скажем, поймают его: можете быть уверены, в случае чего непременно будет отдан приказ взять Уэбба живым. Такой человек, как Шен, догадавшись, что ему приготовили западню с целью его ликвидации, пожелает узнать, кто за всем этим стоит. Если после того, как у Борна выдернут ноготь, а то и все десять, Борн не расколется, — вероятнее всего, Джейсон выдержит пытки, — то они напичкают его всякими таблетками, что все равно позволит им узнать, кем он послан. Вы же многое порассказали ему…

— Даже то, что касается правительства Соединенных Штатов и, соответственно, не подлежит огласке, — закончил за Алекса дипломат.

— Все так. Уэбб не сможет противостоять воздействию химических препаратов и выложит все, что знает. Вы будет разоблачены, а причастность Вашингтона к тайной операции засвидетельствована.

— Кем?

— Уэббом, черт возьми!.. Джейсоном Борном, если вам так больше нравится.

— Человеком с медкартой душевнобольного, с записями о повышенной агрессивности и отсутствии самоконтроля? Он же, как зафиксировано в официальных материалах, — параноидальный шизофреник. Если мы перелистаем журналы, в которых регистрируются телефонные звонки и излагается вкратце содержание разговора, то убедимся в том, что его манера говорить по телефону весьма своеобразна и характеризует вашего Борна как страдающего слабоумием человека, выдвигающего несусветные обвинения и не скупящегося на дикие угрозы в адрес тех, кто искренне стремится ему помочь. — Хевиленд перевел дух и добавил спокойно: — Как вы понимаете теперь, мистер Конклин, что бы ни говорил Борн относительно правительства США, его слова не имеют никакого значения. Мы к тому же заявим, что повсюду разыскивали этого несчастного. Мистером Уэббом овладевают порой безумные фантазии, и тогда он как бы являет собой своего рода бомбу с часовым механизмом. Везде, куда бы ни завел его больной, доставляющий ему страшные муки разум, он находит, чудится ему, заговорщиков. Мы бы хотели, чтобы он снова прошел курс терапевтического лечения. И еще одна вещь: у нас имеются серьезные основания подозревать, что он покинул нашу страну с фальшивым паспортом, который приобрел, воспользовавшись старыми, со времен прошлой деятельности, связями…

— Курс терапевтического лечения?.. Прошлая деятельность?.. — проговорил ошарашенно Алекс.

— А вы как думали, мистер Конклин? Если вдруг обстоятельства будут против нас, особенно после звонка Шена, то мы, возможно, признаем, что Уэбб работал когда-то на правительство, но, не выдержав нагрузки, тяжело заболел. В любом случае мы открестимся от него, представив его как человека-одиночку, на службе нигде не состоявшего и действующего исключительно на свой страх и риск и по собственной инициативе. Да иначе и быть не может: эта трагическая, склонная к насилию личность, возможно, повинна в смерти своей жены, которая, как заявил он, якобы пропала.

— Так вы и Мари не оставите в покое?

— Все будет зависеть от того, как сложатся дела. Ее имя упоминают в истории болезни врачи, лечившие Уэбба от слабоумия.

— Иисусе! — вырвалось у Алекса, завороженного холодным, рассудительным тоном великого мастера по тайным операциям. — Вы рассказали все Уэббу только потому, что заранее обезопасили себя! Даже если бы его взяли, вы смогли бы прикрыться официальными бумагами, заключениями врачей-психиатров. Короче, вышли бы сухими из воды! О Боже, ну и подлецы же вы все!

— Я вынужден был сказать ему правду, потому что в противном случае он снова уличил бы меня во лжи. Мак-Эллистер красочно описал ту роль, которую играет организованная преступность в наши дни, и, хотя, несомненно, ее нельзя не учитывать, к проблеме надо подходить значительно шире. Но я не стал раскрывать всего Эдварду. Он еще не отделил свою мораль от профессии. Если бы он сделал это, я бы продвинул его вверх, к себе поближе, но такого, думаю, никогда не случится…

— Так значит, вы рассказали все Дэвиду на тот случай, если его вдруг схватят, — заговорил Конклин, не слушая Хевиленда. — Вы хотели бы, если он не сможет убить Шена, чтобы его взяли. Вы рассчитываете, что ему введут амфетамин и скополамин, эти наркотики! И тогда Шену станет известно, что организованный им заговор — не секрет для нас. Но узнает он об этом не по официальным каналам и не от нас, а от душевнобольного, который не может отвечать ни за свои поступки, ни за свои слова. О Господи, это же близко к тому, о чем говорил Уэбб!

— Многого можно достичь, действуя неофициально! — произнес дипломат. — Никакой конфронтации, все очень спокойно и дешево — фактически бесплатно.

— Если не считать человеческой жизни! — заорал возмущенно Алекс. — Дэвид будет убит! Все почему-то считают, что так оно и должно быть.

— Кто-то, мистер Конклин, должен за все платить, — изрек посол и умолк.

Алекс ожидал продолжения речи Хевиленда, но его не последовало. Проницательные хмурые глаза посла впились в агента ЦРУ.

— Это все, что вы можете сказать? Имеется цена, и надо заплатить?

— Ставки значительно выше, чем нам представлялось… Значительно выше!.. Вам это известно так же хорошо, как и мне, так что не смотрите на меня, словно все это — новость для вас. — Посол устало откинулся назад в кресле. — Вы еще раньше пришли к такому выводу, давно уже просчитали все!

— Ничего подобного! Вы знаете, чем рискуете, отправляя его туда! И у вас не может быть уверенности в том, что этот опытный боец не вернется назад. Он оказался куда более ловким, чем вы полагали: доставил-таки сюда убийцу, чтобы спасти жену!

— Это не было для нас самоцелью: перед нами стоит значительно более важная задача.

— Я знаю. Так не посылайте же его туда! Возьмите у Уэбба коды и отправьте вместо него кого-нибудь другого! Кого-то, кто не был бы изнурен до полусмерти!

— Изнурен этот ваш Уэбб или нет, но он лучше всего подходит для этого задания и к тому же сам рвется в бой.

— Так это только потому, что он не знает, какую судьбу уготовили вы ему! Как вы обвели его вокруг пальца, сделав из него своеобразного вестника, который должен быть после выполнения им своей миссии непременно убит!

— У меня не было выбора. Как вы изволили заметить, он вышел на меня, и мне пришлось изложить ему правду.

— Повторяю: отправьте вместо него кого-нибудь другого! Что стоит вам оплатить услуги банды головорезов, нанятых подставным лицом, не имеющим к нам никакого отношения, которые отлично, на высоком профессиональном уровне выполнят порученное им дело, ликвидировав Шена. Уэбб знает, как добраться до него, он изложил вам свой план. Я уговорю его передать вам коды, или как там они еще называются, а вы займетесь вербовкой наемных убийц!

— Вы что, отводите нам в этом крае роль Каддафи?

— Все, о чем я говорю вам, так просто, что я даже слов не нахожу, чтобы…

— Хватит об этом, — оборвал Алекса Хевиленд. — Если вдруг станет известно кому-то, — а это вполне реально, — что убийство Шена как-то связано с нами, то нам пришлось бы придумывать какую-то увертку, прежде чем Китай спустит на нас собак. А что мы смогли бы придумать? Нет, то, что предлагаете вы, сущее безумие!

— А не безумие то, что творите вы здесь?!

— У нас есть более важные дела, чем забота о том, чтобы то или иное задействованное нами лицо смогло остаться в живых, мистер Конклин, и опять-таки вам известно это не хуже, чем мне. Простите меня, но вы же сами всю жизнь вращались в этой сфере. И позвольте еще вам заметить: стоящая в данный момент перед нами задача гораздо более высокого порядка, чем те, с которыми приходилось вам когда-либо сталкиваться. Скажем так: мы выполняем задание, имеющее геополитическое значение.

— Сукин сын!

— Не стоит так горячиться, Алекс… Вы позволите мне называть вас Алексом?.. Я никогда намеренно не посылал Джейсона Борна «за грань возможного». Мне искренне хотелось бы, чтобы у него все получилось. Чтобы ему удалось ликвидировать Шена. Если это случится, он сможет вернуться назад целым и невредимым. Дальний же Восток будет избавлен от монстра, а весь мир — от нового Сараева, уже в восточном варианте. Такая уж у меня работа, Алекс, ничего не попишешь!

— Хотя бы скажите ему о том, что может ожидать его! Предупредите его!

— Не могу. Будь вы на моем месте, то тоже ничего не сказали бы ему. Не стали бы говорить tueur á gages…[217]

— К чему вы это, черт бы вас побрал?

— А к тому, что человек, которому поручено совершить убийство, должен быть нацелен исключительно на выполнение задания. Он не может ни на секунду отвлекаться от стоящей перед ним задачи, размышляя о мотивах или причинах, побудивших дать ему подобное задание. Колебаниям в данной ситуации не место. Целеустремленность и одержимость — вот он, залог успеха!

— А что будет в том случае, если он не справится с заданием и его убьют?

— Тогда мы тотчас же начнем все сначала, отправим на задание кого-то еще. Мак-Эллистер поедет в Макао с Борном и разузнает там поподробней, как добраться до Шена. Борн согласился ввести его в курс дела. Если же у нас не останется ничего иного, мы попробуем осуществить предложенный им план: заговорщик против заговорщика. Он считает, это надо было бы сделать с самого начала, но, может быть, и сейчас еще не поздно. Как видите, Алекс, я не против того, чтобы учиться.

— Вы ничему не учитесь! — произнес разгневанно Конклин, вставая с кресла. — Вы забыли кое-что! Забыли, что говорили Дэвиду! Упущение весьма серьезное!

— Что вы имеете в виду?

— Я не дам вам выйти сухим из воды! — заявил Алекс, оставив без ответа его вопрос, и, прихрамывая, направился к двери. — Вы можете многое требовать от человека, но в конце концов наступает предел, и вы уже бессильны что-либо сделать. В общем, я не завидую вам, многоуважаемый господин посол! Уэбб узнает правду! Всю правду!

Конклин, распахнув дверь, натолкнулся на спину высокого морского пехотинца. Тот повернулся кругом и взял карабин на изготовку.

— Прочь с дороги! — заорал Алекс.

— Простите, сэр! — пролаял пехотинец, холодно глядя куда-то перед собой.

Конклин повернулся к дипломату. Хевиленд пожал плечами:

— Порядок есть порядок!

— Я думал, что этих людей здесь больше нет. Полагал, их увезли в аэропорт.

— Мы отправили назад только тех, кто мог видеть вас. Он же — из контингента, охраняющего консульство. Благодаря тому, что на Даунинг-стрит кое-что пересмотрели, занимаемый консульством участок официально признан территорией Соединенных Штатов, и, таким образом, мы получили право военного присутствия там.

— Я хотел бы увидеться с Уэббом.

— Это невозможно: он сейчас уезжает.

— Да кто вы такой, черт возьми, что распоряжаетесь всем?

— Я — Раймонд Оливер Хевиленд, посол правительства Соединенных Штатов Америки, наделенный полномочиями, действительными и за пределами моей страны. Во время кризисных ситуаций мои решения подлежат беспрекословному выполнению. Сейчас сложилась именно такая ситуация. Так что не кипятитесь зря, Алекс.

Конклин, закрыв дверь, проковылял к своему креслу.

— Ну и что дальше, господин посол? Чего ожидать нам, всем троим? Получим ли мы пули в лоб или нас подвергнут лоботомии?[218]

— Я уверен, мы сможем прийти все к взаимному согласию.

Они сидели обнявшись. Мари понимала, что мыслями Дэвид не только с ней, что он как бы пребывает в разных мирах… Вновь вернулся в Париж, где она познакомилась с доведенным до отчаяния человеком по имени Джейсон Борн, старавшимся выжить, но не уверенным в своих силах, как, впрочем, и в том, надо ли ему оставаться в живых. Терзавшие его сомнения были столь же опасны для него, как и те люди, что пытались его убить… Впрочем, если это и Париж, то не тот. У Дэвида нет былой неуверенности в своих возможностях, ни к чему придумывать на ходу, как ускользнуть от преследователей, не надо бежать, чтобы заманить в сети охотников… Но у Мари снова, как и в тот раз, появилось такое чувство, будто что-то отделяет Дэвида от нее, — потому-то и вспомнила она Париж. Благородный, сострадательный Дэвид пытался приблизиться к ней, но Джейсон Борн не пускал его… Джейсон теперь был охотником, а не дичью, как тогда, и сознание этого факта укрепляло его волю. Его состояние как нельзя лучше выражали два слова, которые он повторял то и дело как заведенный:

— Пора начинать!

— Ну зачем ты идешь на это, Дэвид? Почему?

— Я же говорил тебе: потому, что могу это сделать. Потому, что обязан выполнить свой долг. Потому, что то, за что я взялся, должно быть доведено до конца.

— Это не ответ, мой дорогой!

— Ну что ж, попытаюсь объяснить это по-другому. — Уэбб мягко выпустил жену из своих объятий и, взяв ее за плечи, посмотрел ей в глаза. — Пойми, это нужно и для нас, милая моя!

— Для нас?

— Ну да. Ведь в противном случае мне до конца дней своих не избавиться от кошмаров. Они будут возвращаться ко мне снова и снова и рвать всякий раз меня на куски, поскольку я никогда не забуду, что оставил, не завершив, позади. Мне не выдержать всего этого. Я войду в штопор и увлеку и тебя в развернувшуюся предо мною бездну: ты ведь тоже, несмотря на весь свой ум, не сможешь придумать, как вырваться нам из этого ада.

— Меня не страшит никакая бездна, лишь бы ты был рядом со мной! Только бы ты оставался в живых!

— Это не основание для моего отказа от участия в операции.

— А я думаю, что основание, и к тому же весьма веское.

— Выходит, я должен указывать другим, что делать, а сам оставаться в стороне?

— Чего ты, черт возьми, добиваешься?

— Только одного: чтобы Шен был уничтожен. Он не имеет права жить, и посему я не собираюсь…

— Уж не думаешь ли ты выступить в роли Господа Бога как высшего судьи? — прервала его Мари. — Позволь другим решать, что и как делать! Выходи из этой игры! Не суй голову в петлю! Я хочу тебя видеть живым!

— Ты не желаешь слушать меня, Мари. Я побывал ведь в том страшном месте и видел и слышал этого человека. Такие люди не имеют права на существование. В одном из своих обвинительных выступлений, где риторика перемежалась с визгом, он назвал жизнь драгоценным даром. Об этом, конечно, можно поспорить, поскольку условия жизни у каждого разные, но для него жизнь других не значит ничего. Он испытывает наслаждение, убивая несчастные жертвы… Не знаю, возможно, это заложено в нем, — если хочешь, поговори на данную тему с Пановым… Жажда крови сквозит в его взгляде. В нем воплотились и Гитлер, и Менгеле, и Чингисхан… Что бы ни лежало в основе его садистских наклонностей, ему не место на нашей земле. И я должен быть уверен в том, что его не станет.

— Но почему ты взял на себя эту миссию? — говорила Мари умоляющим тоном. — Ты ведь так и не ответил на мой вопрос!

— Ответил, но ты не слушала меня. Пока он жив, я так или иначе буду изо дня в день видеть его, слышать его голос и наблюдать, как он, забавляясь, убивает объятых ужасом людей, а затем надругается над их бездыханными телами. Попытайся понять меня. Ведь я и сам пытался разобраться в себе. Хотя я и не психиатр, но кое-что мне стало ясно-таки. И это неудивительно: только идиот не увидел бы, что к чему. Меня преследуют страшные видения, Мари. Перед моим мысленным взором то и дело проносятся картины одна ужасней другой. Меня мучают воспоминания, от которых я хотел бы избавиться, но не могу. Я не в состоянии выносить долее всего этого, что, надеюсь, дойдет до тебя. Я хочу стать лучше, чем есть, хотя сознаю, что полностью мне никогда не освободиться от тяжкого груза, взваленного на меня моим прошлым. Я не желаю скатываться вниз. И должен сделать все, чтобы этого не случилось. Сделать ради нас обоих!

— И ты полагаешь, что, убив этого человека, избавишься от своих видений?

— Я надеюсь, что это поможет мне. Впрочем, все может произойти. Меня, например, могло уже и не быть, не пожертвуй Эхо своей жизнью ради меня. О таких вещах не принято говорить, но, как и у большинства людей, у меня тоже есть чувство долга. И, кроме того, меня, возможно, мучает сознание того, что я остался в живых, в то время как Эхо погиб. Но, что бы там ни было, я в любом случае должен взяться за это задание, поскольку смогу выполнить его.

— Ты убедил себя в этом?

— Да. У меня есть все, что необходимо, чтобы справиться с этой задачей.

— В общем, как я понимаю, ты не желаешь указывать другим, что делать, сам оставаясь при том в стороне?

— Я просто не могу поступить по-другому. Я возвращаюсь туда потому, что рассчитываю прожить с тобой долгую жизнь, дорогая.

— Кто даст мне гарантию в том, что я снова увижу тебя? И кто возглавит всю операцию?

— Во главе ее — та тварь, что впутала нас в это дело.

— Хевиленд?

— Нет, он лишь чинно справляет свое дело. Я имею в виду Мак-Эллистера. Это настоящий подонок. Был им и останется таковым. Он из тех, кто кичится своими якобы высоконравственными устоями, выставляя их всем и всякому напоказ, но стоит только этим парням, облеченным властью, попросить его забыть на время о совести, как господин государственный советник тотчас предает забвению все свои принципы. Вероятно, он обратится за помощью к послу, и это неплохо: вдвоем они смогут справиться с этим делом.

— Каким образом?

— Имеется немало мужчин, да и женщин тоже, готовых убивать за высокую плату. Таких можно встретить повсюду в этом проклятом Богом мерзком мире теней, и это не обязательно будут мифический Джейсон Борн или вполне реальный Карлос-Шакал. Эта продажная свинья Эдвард плел нам, будто, действуя во благо Вашингтону и стараясь изо всех сил укрепить здесь влияние своей страны, он нажил себе врагов по всему Дальнему Востоку, от Гонконга до Филиппин и от Сингапура до Токио. Ну а если ты наживаешь врагов, то знаешь, кто они и как выйти на них. Этим-то и придется воспользоваться советнику с послом. Я лишь подготовлю все для убийства, исполнителем же будет кто-то другой, и мне наплевать, сколько миллионов придется им выложить за это. Что же касается меня, то мне останется лишь наблюдать со стороны, дабы убедиться, что палач убит, Эхо отомщен, а Дальний Восток избавлен от монстра, способного ввергнуть многие страны в чудовищную бойню. Теперь ты знаешь, как намерен я поступить. Но смотри не проговорись: Мак-Эллистеру ничего не известно об этом. Кстати, он едет в Макао со мной. Я заранее рассчитал, что кому предстоит делать.

— Кто сейчас говорит со мной? — спросила Мари. — Дэвид или Джейсон?

Ее муж молчал, размышляя.

— Борн, — произнес он наконец. — Я должен быть им, пока не вернусь.

— Ты уверен, что это так?

— Я просто принимаю это как некую данность: у меня нет выбора.

В дверь спальни тихо постучали.

— Мистер Уэбб, это Мак-Эллистер. Нам пора уже отправляться.

Глава 35

Вертолет «Скорой помощи» с ревом пересек гавань Виктория и, обходя стороной принадлежащие КНР острова Южно-Китайского моря, взял курс на Макао. Патрульные суда Китайской Народной Республики получили с военно-морской базы указание не открывать огня из соображений гуманности по низко летящему вертолету. Мак-Эллистеру крупно повезло: во время официального визита в Макао у одного партийного лидера из Пекина открылось кровотечение как следствие язвенной болезни двенадцатиперстной кишки. Боссу, помещенному в больницу Чан By, потребовалась кровь с отрицательным резус-фактором, которой всегда не хватает.

«Такова жизнь. Будь на месте партийного бонзы простой крестьянин с гор, ему влили бы козью кровь, и далее все зависело бы исключительно от милости Господней».

Борн с государственным советником были одеты в белые, с поясом, комбинезоны. Их головы венчали шапочки английской медслужбы. На рукавах — никаких знаков, которые указывали бы на занимаемое ими высокое положение. Они — рядовые служащие, которым поручено доставить кровь какому-то «чжунгожэню», представителю режима, содействующего дальнейшему распаду Британской империи. Все было организовано наилучшим образом — в духе сотрудничества между колонией и ее будущими хозяевами.

«Такова жизнь. Все проходит, и настанет время, когда мы исчезнем бесследно. В любом случае мы останемся внакладе: нам никогда ничего не достается — ни от тех, ни от других».

Площадка для стоянки машин за больничным корпусом была расчищена. Четыре фонаря отмечали место посадки. Вертолет завис над ним, и пилот начал спуск по вертикали, приближаясь с каждым мигом к покрытому бетоном участку. За воротами госпиталя на руа Коэлхо-до-Амараль сгрудились люди, привлеченные светом прожекторов и шумом двигателей.

Оно и к лучшему, решил Борн, выглядывая через открытую дверцу. Он подумал, что к тому моменту, когда геликоптер отправится в обратный путь, — а это произойдет минут через пять, — здесь соберется еще больше народу, и ротозеи никуда не уйдут до тех пор, пока лопасти будут вращаться, прожектора — светить, а полицейские — держать в оцеплении место посадки: ведь все в целом создавало впечатление чего-то необычного. Толпа — это лучшее, на что Борн с Мак-Эллистером могли рассчитывать: воспользовавшись суматохой, им нетрудно будет затеряться в ней среди праздных зевак, их же место займут двое субъектов. Облачившись в белые комбинезоны медицинских работников, взятые у них, эта парочка подойдет как ни в чем не бывало к вертолету и улетит вместо них в Гонконг.

Джейсон не мог не восхититься способностью Мак-Эллистера передвигать фигуры. У аналитика были свои способы управлять ими. Он знал, какие кнопки нажимать, чтобы привести в движение пешки. В данном случае в роли пешки выступил врач больницы Чан By, который несколько лет назад незаконно переадресовал финансовые средства, выделенные Международным валютным фондом системе здравоохранения в Макао, принадлежавшей ему частной клинике на Альмиранте-Серджио. Поскольку Вашингтон является основным донором МВФ, Мак-Эллистер смог схватить доктора за руку. Советник пригрозил засветить его. Все же пройдошливый доктор вывернулся. Он спросил Мак-Эллистера, кем же тот предполагает заменить его: в Макао испытывалась острая нужда в квалифицированных врачах. Не лучше ли будет, если американец посмотрит сквозь пальцы на эти нарушения, поскольку клиника, мол, обслуживает неимущих, что может быть подтверждено официальными записями? Правдоискатель в Мак-Эллистере капитулировал. Но о злоупотреблениях доктора он помнил. Тот был у него в долгу, и вот теперь пришло время расплачиваться.

— Пора начинать! — сказал Борн, подымаясь и беря один из двух захваченных ими с собою сосудов с кровью. — Вставайте же!

Вертолет с грохотом стукнулся о бетонную площадку. Мак-Эллистер судорожно схватился за поручень. Он был бледен.

— Кошмар! — пробормотал он. — Подождите, пока мы приземлимся.

— Мы уже приземлились. И не расстраивайтесь: это вы придумали, аналитик, лететь на вертолете. Принимайтесь же за работу!

Они пересекли в сопровождении полицейских стоянку автомобилей и направились к двустворчатой двери, которую две медсестры держали открытой. Внутри врач-азиат, во всем белом и с неизменным стетоскопом в кармане, ухватился за руку Мак-Эллистера.

— Рад вас видеть снова, сэр, хотя и при столь необычных обстоятельствах! — Говорил он по-английски бегло, но с ужасным акцентом.

— То есть примерно при тех же обстоятельствах, что и три года назад, — охладил показной энтузиазм проштрафившегося доктора государственный советник. — Куда идти?

— Пожалуйста, за мной, в лабораторию, где мы проводим анализ крови. Это в конце коридора. Старшая сестра проверит печати и даст расписки в получении. После этого мы с вами пройдем в другую комнату, где вас уже поджидают два человека, которые подменят вас. Отдадите им расписки, поменяетесь с ними одеждой, и они уйдут.

— Кто они? — полюбопытствовал Борн. — Где вы их раздобыли?

— Это выпускники одного из медицинских вузов Португалии, — ответил доктор. — Испытывающие вечно нужду в деньгах молодые врачи, которых прислали сюда из Лиссабона в надежде на то, что они обретут здесь пристанище.

— Как вы объяснили им все это? — спросил Джейсон, пока они шли по коридору.

— Да никак, — отозвался житель Макао. — Мы просто совершили сделку. На вполне законных основаниях. Все, как говорится, в порядке вещей: два медика-англичанина захотели провести ночку в здешних краях, а два молодых врача, перетрудившись, решили отдохнуть в Гонконге. Утром они вернутся на судне на подводных крыльях. Никто из них не говорит по-английски. Они ни о чем не узнают и ничего не заподозрят. Ну а то, что немолодой уже врач идет навстречу их желаниям, лишь польстит им.

— Вы подобрали себе неплохого помощника, аналитик, — заметил Борн, улучив момент, когда доктор прошел чуть вперед.

— Он вор.

— А вы — потаскуха.

— Что?

— Да ничего, не обращайте внимания.

Как только сосуды с кровью были доставлены в лабораторию, печати проверены, расписки оформлены, Борн и Мак-Эллистер зашли с доктором в смежную комнату, где хранились под замком лекарства, и откуда вела в коридор отдельная дверь, тоже запертая. Два португальца ожидали их, стоя перед стеклянными шкафами. Один был повыше, другой — пониже. Оба улыбались. Никто никому никого не представил. Борн и Мак-Эллистер обменялись с молодыми врачами кивками, и на этом формальная часть закончилась.

Доктор, повернувшись к советнику, сказал:

— При подборе ваших «двойников» я руководствовался данными мне вами описаниями… Я не имел в виду вас лично: мы ведь знакомы… Мне кажется, их фигуры примерно соответствуют вашим, не так ли?

— Сойдет, — откликнулся Мак-Эллистер, стягивая с себя, как и Джейсон, белый комбинезон. — Может, наше одеяние будет несколько великовато для этих парней. Но если они пробегут побыстрее, опустив головы, то никто ничего не заметит. Скажите им, чтобы комбинезоны и расписки в получении крови они оставили у пилота. Он должен зарегистрировать наше возвращение в Гонконг.

Борн и аналитик переоделись в темные мятые брюки и мешковатые пиджаки и протянули своим визави по комбинезону и шапочке.

— Велите им поторапливаться, — попросил Мак-Эллистер доктора. — Отправление менее чем через две минуты.

Доктор произнес что-то на ломаном португальском, потом повернулся к советнику:

— Но пилот не может отправиться без них, сэр.

— Время расписано по минутам, — проговорил раздраженно аналитик с тревогой в голосе. — И никаких лишних вопросов. Все должно быть разыграно точно как по нотам. Пусть же поспешат!

Парни оделись, спрятали расписки в карман и надвинули шапочки пониже на лоб.

Доктор, вручив американцам временные удостоверения оранжевого цвета, без которых их не пропустили бы в госпиталь, сказал:

— Из кабинета мы выйдем вместе. Дверь запирается автоматически. Я провожу этих молодых врачей. Когда мы будем проходить через полицейское оцепление, поблагодарю их горячо, после чего они быстренько побегут к вертолету. Вы же повернете направо, потом налево и увидите вестибюль, за которым — выход. Я надеюсь… очень надеюсь, что наше сотрудничество, столь же приятное сейчас, как и раньше, на этом закончится.

— А это для чего? — спросил Мак-Эллистер, указывая на пропуск.

— Скорее всего, будем надеяться, он вам не понадобится. Но если вдруг вас остановят, то, взглянув на него, не станут ни о чем вас расспрашивать: в удостоверении все достаточно четко обозначено.

— Что же именно? — решил выяснить аналитик.

— Видите ли, — промолвил мягко доктор, глядя на Мак-Эллистера, — вы числитесь здесь как неимущие, лишенных всяких средств к существованию эмигранты, которых я, проявив истинное великодушие, лечил бесплатно в моей клинике, — от гонореи, если уж быть точным. Естественно, в пропуска внесены данные для идентификации личности: рост, примерный вес, цвет глаз и волос, национальность. О вас я дал более подробные сведения, с вашим другом же я не был знаком. Как и положено, все это отражено и в больничных картах, так что никто не усомнится при виде вашего пропуска, что вы — это вы, сэр.

— Что?

— Как только вы окажетесь на улице, мой давний долг, полагаю я, считается погашенным. Вы согласны со мной?

— А гонорея?

— Простите, сэр, но, как вы сами сказали, нам надо спешить. Все должно быть разыграно точно как по нотам.

Доктор открыл дверь и, выпроводив из кабинета все четверых, сразу же повернул с двумя молодыми португальцами налево, к боковому входу, напротив которого приземлился вертолет медицинской службы.

— Пошли, — тронул Борн Мак-Эллистера за руку и повернул направо.

— Вы его слышали?

— Он был вором, вы сказали.

— Он и остался им.

— Бывают случаи, когда старый трюизм «украсть у вора» не следует понимать слишком уж буквально.

— Что вы хотите сказать?

— Да только то, — посмотрел Джейсон Борн на аналитика, — что он наколол вас по всем статьям: тайный сговор, принуждение должностного лица к незаконным действиям и к тому же еще гонорея.

— О Боже!

Стоя за высоким забором, позади толпы, они наблюдали, как вертолет поднялся с ревом с посадочной площадки и исчез в ночном небе. Один за другим погасли прожектора, и стоянку опять освещали только тусклые лампы. Большинство полицейских забрались в автобус, остальные разбрелись лениво по своим постам. Зажженные сигареты свидетельствовали о том, что жизнь вошла в свою колею и теперь можно расслабиться. Толпа начала разбредаться. До Борна с Мак-Эллистером доносились отдельные реплики:

— Из-за кого вся эта суматоха? Из-за какой-то большой шишки, видать? Как ты думаешь, что случилось? Нам скажут, в чем дело?

— Да не все ли равно? Поглазели и хватит, а теперь пошли выпьем, а?

— Смотри, какая баба! Шлюха что надо, не так ли?

— Да это же моя двоюродная сестра, дурень!

— Пойдемте, — сказал Джейсон. — Время не терпит!

— Знаете, мистер Уэбб, подобного рода изречения вы произносите раздражающе часто!

— Что делать, если без них не обойтись!

Они направились через до-Амараль.

— Я не хуже вас знаю, что мы должны торопиться, только вот вы забыли объяснить мне, куда мы идем.

— Мне известно, что я не объяснял вам этого.

— Мне кажется, пора бы это сделать.

Они и так шагали быстро, Борн же все наращивал темп.

— Вы назвали меня потаскухой, — не отставал от него советник.

— Так оно и есть.

— У вас потому сложилось такое мнение обо мне, что я согласился делать то, что счел правильным и что, по моему мнению, сделать просто необходимо?

— Нет, не поэтому, а потому, что вас используют напропалую. Эти парни при власти высосут из вас все соки, а потом, не задумываясь, выбросят на помойку. Вы уже грезите лимузинами и совещаниями на высшем уровне, не будучи в силах устоять перед этими соблазнами. Вы готовы были пожертвовать моей жизнью, даже не попытавшись подыскать другой вариант, хотя это и входило в ваши обязанности: разве не за подобные вещи вам платят? Вы были готовы поставить на карту и жизнь моей жены, поскольку, как выражаетесь вы, ставки слишком высоки. По мне, это и характеризует вас как потаскуху. Но рано или поздно они вышвырнут вас, не беспокоясь о том, как сложится в дальнейшем ваша судьба. Поверьте мне, так оно и будет.

Почти целый квартал они прошли в полном молчании. Наконец Мак-Эллистер произнес:

— Вы думаете, мистер Борн, я не знаю этого?

— Чего?

— Что они меня выбросят.

Джейсон взглянул на педантичного бюрократа сбоку:

— Так вы и в самом деле знаете это?

— Конечно. Я не из их клана, и они меня к себе не пустят. Да, у меня есть и ум, и немалые заслуги, но чувство сцены, которым обладают они, мне не присуще. Я не умею завоевывать симпатии, деревенею перед телевизионной камерой, хотя и лицезрею постоянно идиотов, которые, работая на публику, допускают в своих речах глупейшие ошибки. Как видите, я сознаю свои возможности. Поскольку мне не дано делать то, что могут они, я должен выкладываться, работая на них и на благо страны. И думать за них.

— Может, вы думали и за Хевиленда? Вы заявились к нам в штате Мэн и отняли у меня жену! Неужели ваш столь высокоразвитый мозг не мог изыскать иных вариантов?

— Никаких, которые я мог бы предложить. Никаких, которые отвечали бы стратегическим задачам Хевиленда. Убийца был тем недостающим звеном, которое вело к Шену. Если бы вы смогли выследить его и доставить нам, у нас появилась бы возможность сравнительно легко разделаться с Шеном.

— Вы, черт возьми, куда больше верили в меня, чем я сам!

— Мы верили в Джейсона Борна. В бойца из отряда «Медуза» по имени Дельта. Мы дали вам сильнейший стимул к действию из всех возможных, пообещав вернуть по выполнении задания жену, которую вы столь любите. И сделано это было нами так, что не прослеживалось никакой связи с правительством.

— Неправда! — взорвался Борн. — Мы с самого начала заподозрили, что этот сценарий санкционирован сверху! И я и Конклин чуяли это!

— Чуять еще не значит знать, — возразил резонно аналитик, когда они шли темным, вымощенным булыжником переулком. — Вы не знали ничего конкретного, о чем могли бы раззвонить. Вам не был известен никто, связанный с Вашингтоном. Вы были заняты поисками убийцы жены разгневанного тайпана, который вернул бы вам жену в обмен на убийцу, выдававшего себя за Джейсона Борна, а в случае вашего провала убил бы ее. Сперва я посчитал было план Хевиленда абсурдным, но потом увидел в этом некую, хоть и с трудом, но прослеживаемую логику. Хевиленд был прав. Если и был кто-то, способный доставить нам убийцу, что позволило бы затем нейтрализовать Шена, так только вы. Кроме того, вы не имели никакого отношения к Вашингтону и, следовательно, могли действовать, не считаясь ни с чем и идя на любые уловки, чтобы добиться своей цели. Поступи мы не столь жестоко, вы повели бы себя так же, как поступают в подобных случаях большинство людей: пошли бы в полицию, возможно, обратились бы за помощью к властям или к своим старым знакомым, которых помнили… Кстати, в вашей памяти имели существенные провалы, что тоже работало на нас.

— Я и в самом деле пошел к тем, кого знал раньше.

— И ничего от них не узнали, кроме одного: чем больше вы угрожали нарушить молчание, тем вероятнее становилась возможность того, что власти могут опять отправить вас на лечение. Ведь вы — из «Медузы», и в истории вашей болезни говорится об амнезии и даже шизофрении.

— Конклин связался с другими…

— И с самого же начала ему говорили ровно столько, сколько необходимо было, чтобы выяснить, что он знает, что удалось ему сложить из разрозненных кусочков. Как я вижу теперь, он был одним из лучших у вас.

— И был и есть.

— Но он же создал для вас положение «за гранью возможного», когда вы лишь чудом остались в живых.

— Это уже история. Учитывая все обстоятельства, я, окажись на его месте, поступил бы, наверное, точно так же. Ему много что наговорили обо мне, пока я был в Вашингтоне.

— Ему никто не мешал верить в то, во что он хотел верить. Это был действительно один из самых блестящих ходов Хевиленда, сделанный к тому же по наитию. Запомните, Александр Конклин — это выгоревший, желчный человек. В нем не осталось любви к тому миру, в котором он провел свою взрослую жизнь, или к тем людям, с которыми он разделял эту жизнь. Ему сказали, что о тайной операции, в которой участвуете вы, возможно, стало известно противнику и что сценарий, скорее всего, уже в руках у врага.

Мак-Эллистер замолчал, когда они, выйдя из переулка, завернули за угол и оказались в ночной толпе. Кругом горели разноцветные огни.

Однако пауза длилась недолго.

— В общем, мы стали лгать по новому кругу, — продолжил аналитик. — Конклин был убежден, что в игру вмешался кто-то еще и что положение и ваше, и вашей жены безнадежно, если вы не станете следовать новому сценарию, который разыгрывают некие силы, перехватившие инициативу.

— Как раз это он и говорил мне, — нахмурился Джейсон, вспомнив зал ожидания в аэропорту Даллеса и слезы, стоявшие в глазах Конклина. — Он убеждал меня, что сценарий должен быть переигран.

— Но у него не было выбора. — Мак-Эллистер, внезапно взяв Борна за руку, кивком показал в сторону темной витрины справа. — Нам надо серьезно поговорить.

— А мы и так говорим, — произнес резко боец из «Медузы». — Я знаю, куда идти, и не надо зря терять время.

— На это время нельзя жалеть, — настаивал аналитик. Прозвучавшее в его голосе нетерпение заставило Борна остановиться и после того, как он взглянул на советника, подойти вместе с ним к витрине. — Мак-Эллистер изрек: — Прежде, чем вы приступите к делу, вам необходимо понять кое-что.

— Что именно? Не ту ли ложь, которой вы кормите нас?

— Нет, правду.

— Вам недоступно такое понятие, как правда.

— Нет, я знаю, что такое правда, и, наверное, лучше, чем вы. Как вы справедливо заметили, то, чем я занимаюсь, — просто моя работа. Стратегия Хевиленда оправдала бы себя, если бы не ваша жена. Она сбежала, исчезла для нас. И из-за нее вся стратегия полетела к чертям.

— Мне это известно.

— Тогда вам, конечно, понятно, что Шену известно о вашей жене и, независимо от того, знает он точно, кто она, или нет, ему понятна та роль, которая отводилась ей в наших планах.

— Я об этом как-то не думал.

— Так подумайте об этом хотя бы сейчас. В подразделении Лина Вензу оказался шпион, и, пока разведчики вместе со всем Гонконгом искали ее, он передавал в Китай соответствующие сведения. Кэтрин Стейплс потому-то и убили, что она была связана с вашей женой. Шен совершенно правильно заключил, что от этой таинственной женщины, вашей жены, она или узнала слишком много, или подобралась слишком близко к некой опасной для него правде. Усилия Шена направлены, очевидно, на то, чтобы устранить всякую, даже потенциальную оппозицию. Как вы поняли, он фанатик и видит опасность и там, где есть только тени: враги ему мерещатся в каждом темном углу.

— Ближе к делу, — бросил нетерпеливо Борн.

— Он очень неглуп, и его люди — повсюду в колонии.

— Ну и что?

— Когда об этой истории станет известно из утренних газет или по телевидению, он примет надлежащие меры и установит круглосуточное наблюдение за особняком на пике Виктория и МИ-6, если даже ему придется для этого вломиться в дома по соседству, взяв хозяев в заложники, или снова заслать своего человека в Интеллидженс сервис.

— Черт побери, куда вы клоните?

— Он выйдет на Хевиленда, а вслед за тем — и на вашу жену.

— И что дальше?

— Допустим, вы провалились. Или убиты. Шен не успокоится, пока не узнает все, что только можно узнать. Ключом к разгадке тайны, несомненно, станет в его представлении та высокая женщина, к которой имеет какое-то отношение Хевиленд и которую все искали. Она оказалась каким-то образом в самом центре этой таинственной истории и связана непосредственно с самим послом. Если с вами что-нибудь случится, Хевиленд вынужден будет отпустить ее, и Шен непременно схватит ее — в Кай-Таке ли, в Гонолулу, в Лос-Анджелесе или в Нью-Йорке. Поверьте, мистер Уэбб, он не угомонится, пока не поймает ее. Шен ни перед чем не остановится, чтобы только выяснить, что против него подстроено, и помочь ему в этом, решит он, сможет лишь она, и никто другой.

— Ну так что?

— Все может снова повториться для нее, но с куда более трагичным концом.

— Еще один сценарий? — спросил Джейсон. Кровавые видения из лощины в птичьем заповеднике вновь предстали перед его мысленным взором.

— Да, — заявил твердо аналитик. — Только на этот раз вашу жену по-настоящему похитят, а не будут, как мы, держать ее взаперти только затем, чтобы принудить вас к сотрудничеству. Шен сможет пойти на это.

— Если он останется жив!

— Возможно, вам действительно удастся ликвидировать его. Однако вполне возможен и ваш провал.

— Вы вроде бы и говорите что-то, но до конца не договариваете.

— Хорошо, скажу все как есть. Вы в роли убийцы — звено, ведущее к Шену, поскольку можете до него добраться. Я же — тот, кто может извлечь его на свет Божий.

— Вы?

— Да. Я же не случайно попросил сотрудников консульства упомянуть мое имя в пресс-релизе. Шен меня знает. Я внимательно слушал, когда вы развивали перед Хевилендом свою мысль о том, что против заговорщиков должен действовать заговорщик. Он не разделил вашей точки зрения, как, впрочем, и я, если уж говорить начистоту. Шен не станет встречаться с тем, кого не знает, а с тем, кого знает, может, и встретится.

— Почему вы решили, что он даст согласие на встречу с вами?

— Да просто потому, что я пущу в ход полуправду-полуложь, — повторил аналитик слова Борна.

— Спасибо, что вы так внимательно слушали меня. А теперь ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

— Сначала, мистер Уэбб, или Борн, или как вы там еще хотите себя называть, поговорим о том, что является правдой. Шен знает о том, что я немало сделал для своего правительства и тем не менее по службе не продвинулся. Хотя веду себя я безупречно, меня никто не замечает, — в общем, я всего-навсего, неприметный клерк, которого постоянно обходят. У меня нет тех качеств, которые помогли бы мне выдвинуться, принесли известность и доходную работенку в частном секторе, Некоторым образом, я вроде Александра Конклина, только, без алкогольных синдромов, но зато, в определенной мере, с присущей ему горечью. Я ничем не уступал Шену, и он знал это. Однако Шен сумел подняться вверх, а я вот — нет.

— Трогательное признание, — произнес нетерпеливо Джейсон. — Но почему он должен встретиться с вами? Каким образом, господин аналитик, вы собираетесь вытащить его из укрытия — для того чтобы он был тут же убит? Вы представляете себе, что все это значит?

— Я дам ему понять, что тоже желал бы отхватить кусок от гонконгского пирога. Прошлой ночью меня, мол, чуть не убили. Это переполнило чашу моего терпения, и теперь я хотел бы получить за все эти годы хоть что-то для себя, для своей семьи. Это, как сами видите, уже ложь.

— Что-то вы уж слишком здорово загнули! Не могу никак понять вас.

— Это потому, что вы не читаете между строк. Мне же, между прочим, как раз за это и платят. Я заявляю Шену, что с меня довольно. Я уже на пределе своих профессиональных возможностей. Меня сюда послали, чтобы отслеживать и анализировать распространяемые из Тайваня слухи о якобы существующем в Пекине заговоре с целью решения определенных экономических задач. Если эти слухи, показавшиеся мне правдоподобными, соответствуют действительности, то единственный, кто может стоять во главе заговора в Пекине, — это мой прежний коллега по китайско-американским торговым совещаниям, один из творцов новой торговой политики Китая. Без него ничего подобного просто быть не могло: кому еще, как не ему, пришла бы в голову мысль об организации заговора? Поразмыслив, я пришел к выводу, что у меня есть с чем выходить с ним на связь: я мог бы предложить ему за некую мзду прекратить распространение этих слухов. В общем, мы должны будем встретиться с ним.

— И что тогда?

— Тогда уж вы скажете мне, что делать дальше. Если, как вы говорили, ликвидировать Шена могли бы отчаянные головы, то почему я не сумею справиться с этим? Понятно, о взрывчатке и речи не может быть: я не знаю, как с нею обращаться. А вот огнестрельное оружие — другое дело.

— Но вас могут убить.

— Я согласен рискнуть.

— Зачем?

— По-моему, это единственный выход. Хевиленд совершенно прав: как только Шен увидит, что вы не самозванец, а подлинный Джейсон Борн — тот самый, что пытался убить его в птичьем заповеднике, — охрана тотчас же вас прикончит.

— Но я не думал попадаться ему на глаза, — заметил спокойно Борн. — Вы можете непосредственно участвовать в ликвидации Шена, но не таким образом.

Стоя у темной витрины, Мак-Эллистер пристально смотрел на Борна.

— Вы возьмете меня с собой, так ведь? — спросил он наконец. — Если понадобится, будете руководить мною.

— Хорошо.

— Я так и думал, что вы не станете возражать. В противном случае вы бы не согласились так легко, чтобы я летел с вами в Макао. Вы могли бы тогда лишь сообщить мне еще в аэропорту, как добраться до Шена, и попросить дать вам какое-то время, прежде чем мы начнем действовать. Мы бы не нарушили обещание, поскольку слишком напуганы. Но что бы там ни было, вы увидите, что вам не придется меня подгонять. Я даже захватил с собой свой дипломатический паспорт. — Мак-Эллистер умолк на мгновение, потом добавил: — И второй: я извлек его из досье технического персонала. Он принадлежит тому высокому парню, который фотографировал вас на столе.

— Простите, но я вас не совсем понял.

— Видите ли, весь технический персонал Госдепартамента, связанный с секретными материалами, должен сдавать паспорта. Подобное правило установлено из соображений предосторожности и их собственной безопасности…

— У меня лично — три паспорта, — прервал советника Джейсон. — А иначе как бы я обходился?

— Нам было известно из нашей старой документации по Борну, что у вас имеется их не менее двух. Когда вы летели в Пекин, то использовали одно из прежних имен. В предъявленном тогда вами паспорте было указано, что у вас карие глаза, а не зеленовато-коричневые. Как вам удаются такие вещи?

— Я надел специальные очки. Раздобыл их через своего приятеля с довольно странным именем. Таких мастеров, как он, у вас нет.

— Что правда, то правда, поскольку речь идет о черном фотографе и специалисте по изготовлению фальшивых удостоверений личности. Зовут его Кактусом. Он работал негласно на «Тредстоун», и вы, по-видимому, вспомнили об этом в трудный час, тем более что он частенько навещал вас в Вирджинии. Согласно его личному делу, с ним в конце концов пришлось расстаться, потому что он связался с преступными элементами.

— Если вы его тронете, я вышвырну вас из ваших тихих бюрократических вод!

— У нас в мыслях не было ничего подобного. Ну а сейчас нам надо заменить фотографию в имеющемся у меня паспорте техника на ту из ваших, которая больше соответствовала бы записям в этом документе.

— Пустая потеря времени!

— Вовсе нет. Дипломатические паспорта дают существенные преимущества, особенно здесь. Они освобождают от необходимости тратить время на получение временной визы, и, хотя, я уверен, вы знаете, где и как смогут дать вам ее за определенное вознаграждение, так все же проще. Китай нуждается в наших деньгах и в нашей технологии, мистер Борн. Поэтому нас быстро пропустят в эту страну, и Шен, ознакомившись с данными иммиграционного отдела контрольно-пропускного пункта, сможет убедиться в том, что я действительно тот, за кого себя выдаю. Если мы изъявим желание, то нас обеспечат транспортными средствами по высшему разряду, что может сослужить нам неплохую службу в случае успешного завершения переговоров по телефону непосредственно с Шеном и с его приближенными.

— Поясните, пожалуйста, свою мысль.

— Вы будете связываться по телефону только с подчиненными Шена — и столько раз, сколько потребуется. Я скажу вам, что говорить. Но после того, как вы окончательно утрясете вопрос о месте и времени встречи с китайским лидером, я сам позвоню Шен Чу Янгу.

— Вы же дилетант в таких делах!

— В той области, в которой действуете вы, — это действительно так. Но в своей области я профессионал.

— Почему вы не рассказали Хевиленду о своем столь грандиозном плане?

— Потому что он бы отверг его, а меня посадил под домашний арест: по его мнению, от меня всего можно ожидать. Он всегда будет думать так обо мне. А все потому, что я не умею притворяться. От меня не услышишь гладких ответов, звучащих искренне, но неграмотно. Что же касается данной операции, то тут лицедеи на коне: они все ясно видят, поскольку разыгрываемый нами спектакль органически вписывается в их глобальную театральщину. Не затрагивая чисто экономических вопросов, мы можем констатировать наличие заговора, имеющего целью подрыв позиций нынешнего, с подозрением относящегося ко всем и каждому руководства авторитарного режима. Но кто является организатором и вдохновителем тайного сговора, обреченного на провал? И кто они, эти предатели, которым Пекин безоговорочно доверяет? Злейшие враги Китая — сами же китайцы из гоминьдана на Тайване. И когда, следуя местному выражению, зловоние попрет изо всех дыр, — а рано или поздно так и произойдет, — лицедеи всех мастей предстанут перед публикой и завопят о предательстве и правомочности «внутреннего переворота», потому что ни на что другое они не способны. Последует всеобщее и полное отупение, массовое же отупение, как известно, приводит к массовому насилию на мировой арене.

Теперь настал черед Борна уставиться на аналитика. Ему вспомнились слова Мари, правда из другого контекста, но как нельзя лучше подходившие для данного случая.

— Это не ответ, — сказал он. — Это точка зрения, но не ответ. Почему решились вы вдруг на такой шаг? Хотелось бы надеяться, что не для самоутверждения: это было бы глупо и к тому же опасно.

— Попытаюсь объяснить, хотя сделать это не так-то просто, — произнес Мак-Эллистер, глядя хмуро вниз. — Вы и ваша жена имеете, как я полагаю, какое-то отношение к моему плану, но главное не в этом. — Советник, подняв глаза, продолжил спокойно: — Я решился разыграть собственную партию в основном потому, мистер Борн, что мне уже надоело быть Эдвардом Ньюингтоном Мак-Эллистером — аналитиком, возможно, блестящим, но находящимся вечно на втором плане. Я — это мозг в дальней комнате, который извлекают оттуда, когда обстановка чересчур осложняется, а потом, ознакомившись с его суждением, запихивают обратно. Пожалуй, вы не ошиблись бы, если бы сказали, что я тоже пытаюсь найти место под солнцем — выбраться из дальней комнаты, говоря иначе.

Джейсон, стоя у витрины, смотрел изучающе на советника.

— Две минуты назад вы сказали, что я могу и провалиться. Но у меня уже есть опыт в подобных делах, у вас же его нет. Интересно, подумали вы, чем чреват ваш провал?

— Я не думаю, что провалюсь.

— Вы не думаете! — проговорил мрачно Борн. — А можно спросить почему?

— Я все заранее рассчитал.

— Замечательно!

— Ничего замечательного, — возразил Мак-Эллистер. — Все проще простого. Главное, что необходимо для осуществления моего стратегического плана, — это встретиться с Шеном один на один. Мне это может удаться, а вам вот — нет: он ни за что не останется с вами наедине. Для ликвидации мне потребуется лишь несколько секунд… И еще оружие.

— Если бы я допустил это, то не знаю, что было бы страшнее: ваш успех или ваш провал. Позвольте мне напомнить вам, что вы советник Госдепартамента Соединенных Штатов. Вы можете представить себе, что произойдет, если вас вдруг схватят? Это будет для всех нас «гуд бай, милый Чарли!».

— Я обдумывал эту акцию с того дня, когда вновь вернулся в Гонконг.

— Вот так так!

— Не одну неделю вынашивал я этот план, видя в нем решение проблемы, причем главную роль в нем я отводил себе. Правительство в любом случае окажется незапятнанным. О том, что я действую по собственной инициативе, на свой страх и риск, и не ставя в известность о том свое руководство, говорится в письме, оставленном мною там, на пике Виктория. К нему приложены и две копии: одна — Хевиленду, а другая — китайскому консульству в Гонконге, которое должно получить ее по истечении семидесяти двух часов с того момента, когда я закончил свою писанину. Послу Хевиленду, я думаю, уже доставили мое заявление. Так что, как сами вы видите, обратного пути нет.

— Черт побери, как могло прийти вам в голову такое?!

— Я рассказал в своем письме, что, мол, привело к кровной вражде между Шеном и мной, — продолжал Мак-Эллистер, проигнорировав восклицание Борна. — Сообщил кое-какие сведения о себе, указал, когда я побывал в здешних местах, и упомянул о широко известном пристрастии Шена к секретности. И все, что изложил я, вполне достоверно. Разумеется, его противники в ЦК партии ухватятся за мое послание. Если меня убьют или схватят, Шен станет объектом столь пристального внимания, возникнет такая масса вопросов, обращенных к нему, что, невзирая на все его запирательства, этот маньяк очутится в ситуации, когда ему будет уже не до величественных замыслов… Впрочем, не исключено, что его попросту прикокнут.

— О Боже, спаси мою душу! — пробормотал Борн, глядя ошалело на советника.

— Вам не обязательно знать все частности, но на одну вещь я хотел бы обратить ваше внимание: в моей стратегии нашла в какой-то мере свое отражение и высказанная вами концепция «заговорщик против заговорщика». Суть в том, что я намерен обвинить Шена в нарушении данного им когда-то мне слова: он, дескать, так и не допустил меня к участию в его гонконгских операциях, хотя я годы потратил, тайно помогая ему создать негласно свою структуру. А в последнее время он и вовсе пренебрежительно относился ко мне, поскольку я уже не был нужен ему и, кроме того, он знал, что я и пикнуть не успею, как буду уничтожен. Я написал даже, будто Шен запугал меня, пригрозив, если я вздумаю рыпаться, разделаться со мной.

— Выбросьте из головы все это! — закричал Джейсон. — Всю эту чертовщину! Это же просто безумие!

— Вы думаете, что меня ждет провал: или убьют меня, или схватят. Но я считаю, что не произойдет ни того, ни другого, — благодаря вашей помощи, разумеется.

Борн, глубоко вздохнув, понизил голос:

— Я восхищаюсь вашей отвагой, присущим вам чувством собственного достоинства, но есть способ получше решить задачу, и он вам вполне по плечу. Вы получите свое место под солнцем, господин аналитик, но не таким путем.

— А каким? — спросил озадаченно государственный советник.

— Я видел, как вы действуете. Конклин был прав: вы, может быть, и сукин сын, но кое-что из себя представляете! Вы добрались до Форин Офис в Лондоне и выяснили там, кто может изменить правила игры. Вы провели здесь шесть лет, разгадывая применяемые дельцами грязные трюки и выслеживая убийц, воров и сутенеров разного рода буквально по всему Дальнему Востоку, — и все это во имя добрососедской политики своего правительства. Вы знаете, на какую кнопку нажать и где зарывают трупы. Вы даже запомнили вороватого доктора в Макао, обязанного вам кое-чем, и, когда настал соответствующий момент, заставили его отплатить услугой за услугу.

— Чему тут удивляться: таких людей не так-то легко забыть.

— Подыщите мне кого-нибудь, готового убивать за деньги. И вы и Хевиленд — вы оба знаете, как их найти. Свяжитесь с ним по телефону, скажите, что я настаиваю на этом. Пусть переведет к утру сюда, в Макао, миллион… или пять, если потребуется… Часам к шести вечера я уже должен буду иметь в своем распоряжении группу наемных убийц, готовую в любую минуту отправиться в Китай. Я устрою все как надо. Я знаю место в горах Гуандуна, где Шен или его представители встречались тайно с коммандос. Там есть луга, куда легко добраться на вертолете. Получив мое сообщение, Шен сразу же прилетит, даю слово. Сделайте же то, о чем я вас прошу. Землю ройте, но раздобудьте мне трех-четырех специалистов по мокрым делам. Скажите им: риск минимальный, а плата высокая. Вот он, ваш шанс на место под солнцем, господин аналитик! Это так же верно, как дважды два четыре. Хевиленд до конца дней своих будет признателен вам. Сделает вас своею правой рукой, а то и государственным секретарем, стоит вам только пожелать. Он ни в чем не сможет вам отказать.

— Все это нереально, — проговорил спокойно Мак-Эллистер, глядя Джейсону в глаза.

— Ну, насчет госсекретаря я немного того…

— Я имел в виду, что ваша просьба неосуществима, — прервал Борна советник.

— Уж не хотите ли вы сказать, что таких людей нет? Если это так, то, значит, вы опять лжете.

— Конечно же такие люди имеются, я уверен в этом. Я даже узнаю кое-кого, а других вы найдете в том списке, который вручил вам Вензу, когда он, облачившись в белое одеяние, предстал пред вами в Городе-крепости в образе всемогущего тайпана. Но я не желаю иметь какие бы то ни было дела с подобными типами. Даже если бы Хевиленд приказал мне войти с ними в контакт, я все равно отказался бы.

— Выходит, вам не нужен Шен! Все, что говорили вы, — еще одна ложь. Вы — неисправимый лгун!

— Неправда, мне нужен Шен. Я стремлюсь добраться до него, но «не таким путем», как изволили выразиться вы.

— Почему вы отрицаете этот путь?

— Потому что я не могу компрометировать свое правительство, свою страну. Я думаю, Хевиленд согласился бы со мной. Слишком легко проследить, кто нанял киллеров, — так же, как и то, от кого они получили деньги. Да и из самих убийц кто-то, обозлившись на весь белый свет, расхваставшись или упившись до умопомрачения, разболтает о своем задании, и убийство будет приписано Вашингтону. Я не хочу участвовать ни в чем подобном. Вспомните попытки Кеннеди организовать, используя мафию, покушение на Кастро. Это же был просто бред… Боюсь, мистер Борн, теперь вы в одной связке со мной.

— Я не хочу ни с кем быть в одной связке! Я и сам могу добраться до Шена! А вы вот — нет!

— Наисложнейшие вещи можно свести к простым уравнениям, если не упускать из виду соответствующие факты.

— Что это значит?

— Только то, что я настаиваю, чтобы мы действовали по моему плану.

— Почему?

— Потому что ваша жена у Хевиленда.

— Она с Конклином! И с Мо Пановым! Он не осмелится…

— Вы не знаете его, — перебил Борна Мак-Эллистер. — Вы крепко его зацепили, но знать его вы не знаете. Он — тот же Шен Чу Янг. Ни перед чем не остановится. Если я прав, — а я уверен, что так оно и есть, — то миссис Уэбб, мистер Конклин и доктор Панов пробудут неопределенное время в особняке на пике Виктория в качестве гостей.

— В качестве гостей?

— В общем, они окажутся под домашним арестом, о котором я упоминал несколько минут назад.

— Сукин сын! — прошипел Джейсон. Мышцы на его лице задергались.

— Итак, как мы можем попасть в Пекин?

Борн ответил, закрыв глаза:

— Я знаю одного в гуандунском гарнизоне. Его зовут Су Янь. Мы разговариваем с ним на французском. Он должен был оставить здесь, в Макао, сообщение для нас. У стола в казино.

— Так что же мы стоим! — воскликнул Мак-Эллистер.

Глава 36

Зазвонил телефон. Обнаженная женщина, разбуженная внезапным трезвоном, села в тревоге в постели. Лежавший рядом с ней мужчина открыл глаза. Сна как не бывало. И, хотя он подумал сперва, что кто-то проник в квартиру в сей поздний, или, точнее, ранний час, по выражению его круглого, восточного типа лица нетрудно было заключить, что подобные неурочные звонки случались нередко. Взяв телефонную трубку со столика у кровати, он мягко спросил:

— Вэй?[219]

— Макао, лай цзянхуа[220], — ответил дежуривший на коммутаторе штаба гуандунского гарнизона.

— Подсоедините мне дешифратор и уберите все записывающие устройства.

— Сделано уже, полковник Су!

— Я сейчас проверю, — сказал Су Янь, садясь и доставая небольшой прямоугольный предмет с кружком на одном конце.

— В этом нет никакой необходимости, сэр.

— Вы тут ни при чем. — Су прижал кружок к микрофону и нажал на приборе кнопку. Если бы линию прослушивали, раздался бы пронзительный, переливчатый свист, продолжавшийся до тех пор, пока не убрали бы подслушивающее устройство или у слушавшего не лопнула бы барабанная перепонка. Но в данном случае было тихо, — в полной гармонии с лившимся через окно лунным светом. Полковник, успокоившись, произнес: — Говорите, Макао. Я слушаю вас!

— Bon soir, mon ami![221] — поздоровались из Макао. Полковник, заслышав французскую речь, решил, что это наемный убийца. — Comment ça va?[222]

— Vous?[223] — произнес в изумлении Су Янь и свесил короткие полные ноги с кровати. — Attendez![224] — Прикрыв рукой микрофон, он повернулся к женщине и приказал ей на кантонском наречии: — Бери одежду и вали отсюда! Переоденешься в гостиной. Оставь дверь открытой, чтобы я мог видеть, когда ты уйдешь.

— Ты должен мне деньги! — прошептала сердито женщина. — За два раза и в двойном размере за то, что я сделала для тебя внизу!

— Разве тебе недостаточно того, что я не уволю твоего мужа? Убирайся же! Даю тебе тридцать секунд. Если не исчезнешь, вышвырну твоего мужа на улицу без гроша в кармане!

— Недаром тебя называют свиньей! — зашипела женщина, сгребая одежду. У двери она обернулась и свирепо взглянула на Су: — Свинья она и есть свинья!

— Вон! — Несколько секунд спустя Су, снова переходя на французский, произнес в телефонную трубку: — Что случилось? Полученные мною сообщения из Бэйдцзина просто невероятны! Так же, как, впрочем, и с аэродрома в Шенжене. Если им верить, он взял вас в плен.

— Того, кто якобы взял меня в плен, уже нет в живых, — произнес голос из Макао.

— Убили его, что ли?

— Застрелен своими же. В его теле — не менее пятидесяти пуль.

— А вы?

— Мне поверили. Я прикинулся невинной овечкой. Сказал, что он захватил меня на улице в заложники и использовал в качестве приманки. Обращались со мной хорошо и, идя навстречу моим пожеланиям, надежно спрятали меня от журналистов. Они вообще старались сделать все так, чтобы то, что произошло со мной, не стало известно широкой публике. Но из этого у них ничего не вышло. К месту происшествия сбежались чуть ли не все газетчики и телевизионщики, так что вы прочтете о том происшествии в утренних газетах.

— Боже мой, и где же это случилось?

— В усадьбе на пике Виктория. Ее снимает консульство, а для чего — это строгий секрет. В связи со всем этим я и должен связаться с вашим руководителем номер один. Я пронюхал там кое о чем, что следовало бы знать и ему.

— А вы мне расскажите.

«Наемный убийца» рассмеялся:

— Такую информацию я продаю, а не раздаю даром — особенно свиньям.

— Вы не останетесь внакладе, — уговаривал Су.

— Знаю я, сколь вы щедры!

— Кого вы имеете в виду под руководителем номер один? — спросил полковник Су Янь, пропуская мимо ушей выпад в свой адрес.

— Вашего лидера, шефа, или как там еще вы его называете, — в общем, великого задиру. Того, что в лесном заповеднике вещал, как пророк, орудуя с поразительной ловкостью своим мечом. Самодержца с дикими глазами и короткой стрижкой, которого тщетно я пытался убедить в том, что француз специально тянет время…

— Как вы отважились на такое?.. Вы в самом деле пытались его учить?

— Не верите, спросите его сами. Я предупреждал вашего шефа, что здесь что-то не так, что француз обманывает его. Боже, как же дорого заплатил я за то, что он не послушал меня! Ему следовало бы сразу же зарубить этого французского ублюдка, как только я предупредил его об уловке своего «наставника». Передайте же шефу, что я хотел бы поговорить с ним.

— Даже я не разговариваю с ним напрямую, — ответил полковник. — Мне приходится обращаться к нему через его помощников, которых я знаю лишь по кличкам, их же подлинные имена мне неизвестны…

— Вы имеете в виду тех людей, которые приземлились в горах Гуандуна, чтобы дать мне новое задание? — прервал собеседника Борн.

— Да.

— Мне не о чем с ними разговаривать, ни с кем из них, — заявил решительно Джейсон, выступая в роли самозванца, присвоившего себе его имя. — Я желаю говорить только с этим человеком, и для него же будет лучше, если он изъявит такое же точно желание и со своей стороны.

— Сперва вы все же должны будете говорить с другими, но и для этого нужны весьма серьезные основания. Те, о ком я веду с вами речь, могут лишь доложить ему о вас, решать же они ничего не решают. Имейте это в виду.

— Я понял вас, в курьеры вы не годитесь. Я провел с американцами почти три часа, создавая себе прикрытие лучшее, чем когда-либо имел в своей жизни. Они подробно расспрашивали меня обо всем, и я говорил им все якобы без утайки… Мне не следовало бы рассказывать вам об этом, но у меня повсюду есть свои люди, и мужчины и женщины, которые поклянутся, если кто позвонит им вдруг, что я их деловой партнер или что в то или иное время я находился в их компании…

— Вы не должны говорить мне ничего такого, — заволновался Су. — Давайте только о деле. Скажите, что именно надо будет мне передать. Итак, то, что вы разговаривали с американцами, я знаю. И что дальше?

— А дальше то, что я не только разговаривал, но и слушал. У полковников и им подобных довольно глупая привычка болтать весьма свободно обо всем даже в присутствии незнакомых лиц.

— Я слышу сейчас голос англичанина. Голос, в котором сквозит чувство превосходства. Мы слышали это и прежде.

— Проклятие, но вы правы! У местных этого нет. Наверное, и вам не присущи подобные интонаций.

— Пожалуйста, сэр, не отвлекайтесь.

— Тот, кто взял меня в плен и был потом убит американцами, и сам оказался американцем.

— Ну?

— Всякий раз, когда мне доводится убить кого-то, я оставляю у своей жертвы какую-нибудь метку с моим именем, имеющим длинную историю. И имя это — Джейсон Борн.

— Мне это и так известно. К чему вы это?

— Да к тому, что тот человек — настоящий Джейсон Борн, а не самозванец, как я! Он, о чем я уже говорил, был американцем, за которым его же соотечественники гонялись чуть ли не два года.

— Ну и?

— Они полагают, что кто-то в Бэйдцзине, охотившийся за самой крупной в своей жизни добычей, разыскал его и нанял, чтобы он убил какого-то человека, находившегося в том особняке. Борну ведь все равно было, на кого работать, лишь бы ему отстегивали баксы, как сказали бы американцы.

— Что-то не очень понятно. Нельзя ли пояснее?

— Помимо американцев в той комнате, куда провели меня, было еще несколько человек — китайцев с Тайваня. Они прямо заявили, что относятся резко отрицательно к большинству лидеров тайных обществ в рядах гоминьдана. Вид у них был сердитый. И к тому же они, по моему, чего-то боялись. — Борн замолчал.

— Да, я слушаю вас! — молвил осторожно полковник, призывая собеседника к продолжению разговора.

— Они сообщили и еще кое о чем и упомянули какого-то Шена.

— Айя!

— Передайте, пожалуйста, вот что: ответ на свое предложение лично переговорить с вашим хозяином по очень важному делу я буду ожидать в казино в течение трех часов. Я пошлю кого-нибудь за ним, и давайте без глупостей. Моим парням ничего не стоит устроить хорошую заварушку. Чуть что — и ваши люди уже покойнички!

— Мы помним, что произошло в Тим-Ша-Цуи несколько недель назад, — проговорил Су Янь. — Пятеро наших врагов были убиты в задней комнате, а в самом кабаре поднялась такая паника, что подумать страшно! Но мы не стали расследовать это дело. Мы не дураки, знаем, как вести себя, когда на сцене появляетесь вы. Не раз задавались мы вопросом, а так ли ловок истинный Джейсон Борн, как его преемник.

— Нет, не так… — «Подумай, как устроить в казино свалку, если люди Шена попытаются захватить тебя там врасплох. Заранее предупреди тех, с кем вступишь в переговоры, что в случае чего их люди будут перебиты. Тебе в этом плане не надо изобретать ничего нового, они и так все поймут…» Аналитик знал, что говорил… Испытывая неподдельный интерес, Джейсон произнес: — И когда вы и все другие решили, что я ненастоящий?

— Да это же сразу было заметно, — ответил полковник. — Годы оставляют свои отметины, разве не так? Тело может остаться подвижным, даже стать лучше, если о нем заботиться, но на лице время в любом случае откладывает свой отпечаток, и тут уж ничего не поделать. Ваше лицо никак не могло принадлежать бывшему бойцу из «Медузы»: этот отряд действовал более пятнадцати лет назад, вам же в лучшем случае — чуть за тридцать. Но в «Медузу» ведь не брали детей. Вы были детищем француза.

— Пароль — «кризис». В вашем распоряжении — три часа, — завершил разговор Борн и повесил трубку.

— Это сумасшествие! — Джейсон вылетел из открытой стеклянной будки круглосуточного телефонного комплекса и сердито посмотрел на Мак-Эллистера.

— Вы отлично держались! — заметил советник, записывая что-то в маленький блокнот. — Я оплачу телефонный разговор.

Мак-Эллистер направился к возвышению, где операторы принимали плату за звонки в другие страны.

— Вы упускаете из виду главное, — обратился Борн к Мак-Эллистеру низким и грубым голосом. — Это нам ничего не даст. Эта публика не привыкла ни к чему подобному. Сомнительно, что они клюнут на мое предложение, сделанное им вот так, чуть ли не в открытую.

— Если бы вы требовали встречи, я бы согласился с вами, но вы ведь только изъявили желание поговорить с этим человеком по телефону.

— Я попрошу этого типа назвать мне того, кто стоит во главе этого чертова заговора, то есть самого себя!

— Снова цитируя вас, — произнес советник, забирая со стойки счет и вытаскивая деньги, — я скажу вам лишь, что он не сможет не откликнуться на ваш призыв. Он должен будет вступить с вами в контакт.

— Но при этом он выставит такие условия, что сразу же поставит нас в невыгодное положение.

— Я буду надеяться, что вы найдете выход и из подобной ситуации.

Взяв сдачу, Мак-Эллистер кивнул усталой девушке-оператору и направился к двери. Джейсон пошел за ним.

— Ну а если я вдруг ничего не придумаю?

— Сами обстоятельства подскажут вам, что делать, — проговорил советник, когда они вышли на многолюдную улицу.

— Вы уверены в этом?

— Стратегия, которой я придерживаюсь, никак не может поставить вас в тупик, мистер Борн, поскольку она зиждится в основном на ваших же принципах. Выводит же вас из себя только то, что это я, а не вы, претворяю вашу концепцию в жизнь. Как и Хевиленд, вы не верите в меня, в мои возможности.

— Я считаю, что сейчас не то время и не та ситуация, чтобы разыгрывать из себя бьющего без промаха стрелка! В случае вашей гибели я буду оплакивать в первую очередь не вас, а Дальний Восток и весь мир!

— Я не вижу причин, по которым мог бы провалиться. Но даже если меня постигнет неудача, все равно, как я уже говорил вам, никакой катастрофы не произойдет. Погибнет ли Шен или нет, через семьдесят два часа китайское консульство в Гонконге получит копию моего письма, в котором все расставлено по местам.

— Преднамеренное самопожертвование — это не то, что я мог бы одобрить, — заметил Джейсон, когда они шли по улице. — Ложно понятый героизм — лишь помеха в деле и нарушает привычный порядок вещей. Кроме того, ваша так называемая стратегия смахивает на западню. Они непременно почуют это.

— Они почуют, если вы начнете крутить дела с Шеном, а не со мной. Вы говорите мне, что все, что я ни делаю, слишком необычно, слишком очевидно, непрофессионально. Ну что же, посмотрим. Когда Шен услышит меня по телефону, все встанет на свои места. Я — злой на все и вся, никогда не покидавший стен своего кабинета типичнейший бюрократ, подмятый под себя системой, которой сам же столь самозабвенно служил. Поверьте, я знаю, что делаю, мистер Борн. Все, что от вас требуется, это дать мне оружие.

Выполнить эту просьбу было нетрудно. В квартире д’Анжу на Руа-дас-Лорчас в портовом районе Макао разместился небольшой арсенал, указывавший на профессиональную принадлежность француза. Для Борна не представляло особых сложностей проникнуть в квартиру и отобрать то оружие, которое можно было легко разобрать, чтобы пересечь с ним, прикрываясь дипломатическими паспортами, относительно слабо контролируемый участок границы в провинции Гуандун. Однако все же ушло на это не менее двух часов. Джейсон, передавая «инструмент» за «инструментом» Мак-Эллистеру, наблюдал за выражением лица крайне заинтересованного в выборе оружия советника. В конце концов предпочтение было отдано малокалиберному армейскому пистолету с глушителем.

— Цельтесь в голову. Всадите в череп не менее трех пуль, а то получится что-то вроде укуса пчелы.

Мак-Эллистер сглотнул, глядя на оружие и наблюдая за тем, как Джейсон, перебирая различных типов пистолеты, решал, какие из них обладают наибольшей убойной силой при наименьших размерах, пока наконец не выбрал для себя три тридцатизарядных автоматических «Кей Джин-9».

В 3.35 утра с оружием под пиджаками они вошли в полупустое казино «Кам-Пек» и направились к дальнему концу длинной, красного дерева стойки бара. Борн уселся там же, где и в прошлый раз. Советник устроился через четыре табурета от него. Бармен, узнав заказчика, который, будучи здесь не так давно, дал ему столько чаевых, сколько не зарабатывал он и за неделю, встретил его как святого, раздающего дары.

— Ни хао а?[225]

— Мгох Ла. Мгой, — произнес Борн, давая понять, что дела у него идут хорошо, здоровье — в полном порядке.

— Английское виски, правильно? — осведомился, надеясь на вознаграждение, бармен, уверенный в том, что память не подвела его.

— Я сказал друзьям по казино в «Лисбоа», что им стоит наведаться сюда к тебе. По-моему, ты лучший бармен в Макао.

— «Лисбоа»? Вот где деньги! Благодарю вас, сэр! — Бармен поспешил налить Джейсону выпивки в таком количестве, что его хватило бы на добрый легион Цезаря. Борн кивнул, не произнося ни слова, и бармен неохотно повернулся к Мак-Эллистеру. Джейсон заметил, что советник заказал белого вина, заплатил с точностью до цента и записал сумму в блокнот. Бармен пожал плечами, выполнил ничего не сулящий ему заказ и, не сводя глаз со столь дорогого его сердцу клиента, подвинулся к центру стойки, где сидело несколько человек.

Вон он! Там!

В зале появился китаец в сшитом на заказ темном костюме, мастер восточных боевых искусств, предпочитавший не впутываться особенно в грязные делишки. Это с ним сразился Борн в одной из улочек в Макао, и он же был его проводником в горах Гуандуна. Полковник Су Янь не любил рисковать. При работе ночью ему нужны были люди проверенные. Никаких обнищавших стариков, никаких проституток.

Человек медленно шел вдоль столиков, как бы присматриваясь к игре, оценивая банкометов и их партнеров, чтобы определить, где ему может подфартить. Остановившись у пятого столика, он понаблюдал за картежниками минуты три, затем уселся чинно и вытащил из кармана пачку денег. Среди банкнот, подумал Джейсон, и была записка с пометкой «кризис».

Двадцать минут спустя одетый с иголочки китаец покачал головой, засунул деньги обратно в карман и неторопливо встал из-за стола.

Он мог бы вывести к Шену наикратчайшим путем! Борн знал, зачем наведывался тот в Макао и приграничный район Гуандуна! И не желал упускать связного. Ему необходимо переговорить кое о чем с этим человеком. Сейчас же!

Джейсон взглянул сначала на бармена, направившегося к противоположному концу стойки готовить напитки для официанта, обслуживавшего столики, а потом на Мак-Эллистера.

— Советник! — шепнул он. — Оставайтесь здесь!

— Что вы собираетесь сделать?

— О Господи, да передать привет своей мамаше! — Джейсон слез с табурета и двинулся следом за связным к двери. Проходя мимо бармена, он сказал на кантонском наречии: — Я вернусь через пару минут.

— Нет проблем, сэр!

Борн продефилировал за франтоватым китайцем несколько кварталов, пока тот не свернул в узкую, тускло освещенную улочку и не подошел к припаркованной машине. По пути курьер ни с кем не встречался: доставив донесение, он теперь возвращался назад. Джейсон ринулся вперед и, когда связной открыл дверь машины, тронул его за плечо. Китаец круто повернулся, присел и сделал молниеносный выпад левой ногой. Борн отпрянул и поднял руки в знак мирного характера своих намерений.

— Не стоит снова проходить через это, — произнес он по-английски, так как помнил, что этот человек свободно говорит на его родном языке, научившись ему у португальских монахинь. — Я еще не оправился после того, как ты помял меня на прошлой неделе.

— Айя, так это ты! — Связник поднял руки в таком же жесте, возвещавшем о стремлении к миру. — Ты оказываешь мне честь, коей я, никак не заслужил! Той ночью ты взял надо мной верх, что побудило меня тренироваться по шесть часов в день, дабы привести себя в норму… Да, тогда тебе удалось одержать победу, но теперь, я думаю, все было бы по-иному.

— Поверь мне, учитывая разницу в нашем возрасте, ни о какой моей победе и речи не может быть. Моим костям досталось значительно больше, чем твоим, так что незачем мне проверять, чего ты достиг в результате своих тренировок. Я неплохо заплачу тебе, но бороться с тобой не стану. Можешь считать это проявлением трусости с моей стороны.

— Уж кем-кем, а трусом тебя никак не назовешь, — ответил азиат, опуская руки и ухмыляясь. — Ты славный малый!

— Спасибо! — проговорил Джейсон. — Ну и взбучку задал ты мне в тот раз! А потом здорово помог.

— Ты хорошо заплатил мне. Даже очень!

— А сейчас я заплачу еще больше.

— Это было сообщение для тебя?

— Да.

— Значит, ты теперь вместо француза?

— Он умер. Его убили те самые люди, которые послали мне сообщение.

На лице связника появилось выражение удивления и печали.

— За что? Он исправно служил им и был немолодым уже человеком, постарше тебя.

— Совершенно верно.

— Он предал тех, кому служил?

— Нет, это его предали.

— Коммунисты?

— Гоминьдановцы, — сказал Борн, качая головой.

— Дон ву![226] Они не лучше, чем коммунисты. И что ты хочешь от меня?

— Если все пойдет так, как я предполагаю, тебе придется потрудиться намного больше, чем в прошлый раз, однако в данный момент я хотел бы, чтобы ты стал моими глазами. Я хорошо заплачу.

— Ты снова отправишься в горы Гуандуна?

— Да.

— Тебе помочь переправиться через границу?

— Нет, спасибо. Но мне нужно, чтобы ты разыскал кого-нибудь, кто смог бы переклеить фотографию с одного паспорта на другой.

— Такими делишками тут занимаются изо дня в день. Даже ребенок и тот знает, как сделать это.

— Ну и чудесно! Как я понял, ты готов стать моими глазами. Риск есть, но он не столь уж велик. Вознаграждение же составит двадцать тысяч долларов, американских. Прошлый раз я заплатил тебе десять тысяч, теперь же даю двадцать.

— Айя, так это же целое состояние! — Курьер помолчал немного, вглядываясь Борну в лицо. — Думаю все же, что риск будет немалый.

— Если даже и возникнут какие-то трудности, то я уверен, ты с ними справишься. Здесь, в Макао, мы оставим энную сумму денег, доступ к которым будешь иметь только ты. Ну как, устроит тебя такая работа или мне поискать кого-то еще?

— Тут нужны глаза сокола, а посему не ищи больше никого.

— Пошли со мной назад к казино. Ты подождешь меня на улице, я же пройду в зал за сообщением.

Бармен с радостью выполнил то, о чем попросил его Джейсон. Правда, странное слово «кризис», которое предстояло ему произнести, чтобы получить записку, вызвало у него чувство недоумения, которое, однако, тут же рассеялось, поскольку Борн объяснил ему, что это имя скаковой лошади. Поднеся «фирменный» напиток озадаченному игроку за пятым столиком, бармен вернулся с запечатанным конвертом под подносом. Джейсон внимательно осмотрел соседние столики, вглядываясь сквозь спиралевидные облака табачного дыма, нет ли где повернутых в его сторону голов и косящих глаз, но ничего подозрительного не обнаружил. Вид бармена в темно-красном пиджаке, идущего мимо официантов в таких же точно пиджаках, был слишком обычным, чтобы привлечь к себе чье-то внимание. В соответствии с полученными от Джейсона указаниями, бармен поставил поднос на стойку между Борном и Мак-Эллистером. Джейсон вытащил из пачки сигарету и толкнул коробок спичек по стойке некурящему советнику. Прежде чем тот успел что-то сообразить, Борн слез с табурета и подошел к нему.

— Господин, не дадите ли прикурить?

Мак-Эллистер, взглянув на коробок, тотчас схватил его и, вытащив спичку, зажег ее и поднес к сигарете. Когда Джейсон вернулся на свое место, в руке он держал запечатанный конверт. Вскрыв его, вытащил листок и прочел напечатанное по-английски: «Телефон в Макао: 32-61-443».

Борн оглянулся в поисках телефона-автомата и вспомнил вдруг, что ни разу еще не пользовался ими в Макао. Он даже не знал, какие монеты имеют хождение в португальской колонии, а между тем подчас такие вот мелочи заваливают большие дела. Джейсон жестом подозвал бармена, мгновенно выросшего перед ним — еще до того, как рука клиента опустилась на стойку бара.

— Да, сэр? Еще одно виски?

— Нельзя же выпить зараз на целую неделю вперед, — резонно заметил Борн, раскладывая перед собой гонконгские деньги. — Я должен позвонить кое-кому в Макао. Скажи мне, где тут платный телефон, и, пожалуйста, обеспечь меня нужными монетами.

— Я не могу позволить такому джентльмену, как вы, сэр, пользоваться платным телефоном. К тому же, между нами говоря, от многих из наших завсегдатаев, думаю я, можно и заразиться, — улыбнулся бармен. — Позвольте, сэр, предложить вам наш телефон. Мы держим его за стойкой, — понятно, для самых почтенных посетителей.

Джейсон не успел ни запротестовать, ни поблагодарить, как аппарат уже стоял перед ним. И он под изумленным взором Мак-Эллистера набрал номер.

— Вэй? — послышался женский голос.

— Я получил указание позвонить по этому номеру, — сказал Борн по-английски: покойный самозванец китайского не знал.

— Нам следовало бы встретиться.

— В этом нет необходимости.

— Мы настаиваем на встрече.

— А я возражаю. Вы хорошо меня знаете, или, во всяком случае должны были бы знать. Я желаю говорить лишь с тем человеком, только с ним.

— Вы ведете себя слишком вызывающе.

— А вы — как идиотка. Тощий проповедник с огромным мечом совершит великую глупость, если откажется переговорить со мной.

— Да как вы смеете!..

— Мне уж говорили это не так давно, — прервал ее Джейсон. — На вашу реплику я отвечу так: я и в самом деле смею разговаривать подобным тоном. В случае, если наш разговор не состоится, он потеряет куда больше, чем я. Он — лишь один из моих клиентов, список которых постоянно растет. Так что я не нуждаюсь в нем, зато ему в силу сложившихся обстоятельств никак без меня не обойтись.

— Чем вы докажете это?

— Я не намерен ничего доказывать капралам, поскольку сам когда-то был майором. Неужели вы не знаете этого?

— Может, оставите столь оскорбительную манеру говорить?

— А может, закончим на этом беседу, в продолжении коей не вижу смысла. Через тридцать минут я перезвоню. Надеюсь, вы предложите мне тогда что-нибудь поинтереснее, скажем того человека. Обмануть меня вам не удастся: я сразу узнаю, он ли это или нет, как только задам ему один-два вопроса, на которые никто, кроме него, не сможет ответить. Чао, леди! — Борн положил трубку.

— Что вы делаете? — долетел до Джейсона через четыре стула взволнованный шепот Мак-Эллистера.

— Готовлю вам жаркий денечек на солнцепеке, уповая на то, что вы обзавелись уже лосьоном. А сейчас — сматываемся отсюда. Первым выхожу я, вы — через пять минут. Как выйдете на улицу, поверните направо. Мы сами подойдем к вам.

— Мы?!

— Ну да, мне хотелось бы, что вы встретились с одним человеком. Это мой старый… или новый приятель. Я думаю, вы поладите с ним, тем более что костюм на нем такой же шикарный, как и у вас.

— Старый приятель!.. Да вы что, ненормальный?

— Не кипятитесь зря, господин аналитик, и не забывайте о том, что мы должны делать вид, будто не знаем друг друга. Ну, а что касается вашего вопроса, то, осмелюсь заметить, с головой у меня все в порядке. Просто я завербовал одного человека, поскольку есть вещи, с которыми одному мне не справиться. И вспомните, пожалуйста, господин советник, вы же сами просили меня помогать вам, когда возникнет в этом необходимость.

Знакомство получилось коротким, без формальных, с упоминанием имен, Взаимных представлений, но по всему было видно, что коренастый, широкоплечий, хорошо одетый китаец произвел на Мак-Эллистера самое благоприятное впечатление.

— Вы — сотрудник одной из здешних фирм? — поинтересовался Эдвард, когда они переходили на другую сторону улицы, где стояла машина таинственного субъекта.

— В некотором смысле — да, сэр. Но тружусь я, однако, в своей собственной фирме. Выступаю в роли посыльного нескольких важных персон.

— Но как он вышел на вас?

— Извините, сэр, но думаю, вы поймете меня правильно: подобная информация носит сугубо конфиденциальный характер.

— О Боже! — пробормотал Мак-Эллистер, бросая взгляд на бывшего бойца из «Медузы».

— Доставь меня через двадцать минут к телефону, — попросил Джейсон, усевшись рядом с китайцем, тогда как ошарашенный происходящим советник устроился на заднем сиденье.

— Они по-прежнему будут посылать сообщения по цепочке? — обратился его знакомый к Борну. — С французом они не раз связывались так.

— А как он вел себя с ними? — ответил Борн вопросом на вопрос.

— Когда ему предлагали новое задание для наемного убийцы, сразу не соглашался. «Пусть попотеют сперва», — говаривал он… Кстати, а не перекусить ли нам?

— Неплохая идея! Есть здесь где-нибудь поблизости ресторанчик?

— На руа Меркадорес.

— Поесть нам и впрямь не мешало бы… А француз был прав, — он всегда бывал прав, — когда говорил: «Пусть попотеют сперва».

— Он вел себя исключительно порядочно по отношению ко мне, — произнес китаец.

— Перефразируя одного святого, в последний свой час он высветил ярко все благородство души своей.

— Не понял тебя.

— Тебе вовсе не обязательно понимать это. Суть же сказанного мною в том, что я вот жив, а он — нет, поскольку он так решил.

— Что именно решил он?

— Принять смерть, чтобы только спасти меня.

— Прямо как в Священном Писании у христиан: его нам читали монахини.

— Вряд ли, — усомнился Джейсон, которого позабавила эта мысль. — Если бы нам представился какой-то выход из того положения, в котором мы очутились, мы бы воспользовались им. Но такового не оказалось. И он решил тогда, что его смерть поможет мне уцелеть.

— Мне он нравился, — произнес курьер.

— Отправимся-ка лучше в ресторан!

Эдвард Мак-Эллистер с трудом сдерживал себя. Его злило то, что Борн не собирался разговаривать за столом о том, чего он так и не понял. Дважды пытался советник попросить Джейсона разъяснить ему, о какой цепочке шла речь и как он оценивает сложившуюся ситуацию, и дважды Джейсон останавливал его суровым, предостерегающим взглядом, в то время как связной отводил благодарно глаза в сторону. Кое-что китаец знал, а кое-что — не знал и знать не желал ради собственной безопасности.

— Отдых и еда, — молвил Борн, заканчивая последнее из своих «рандеву». — Француз не раз говорил, что они — то же оружие. И конечно же он был прав.

— Я полагаю, что в первом он нуждался куда больше, чем ты, — произнес курьер. — Как-никак, он был старше тебя.

— Он любил читать книги по военной истории и утверждал, что большинство битв было проиграно из-за усталости, а не от нехватки огневой мощи.

— Это все очень интересно, — проговорил рассерженно Мак-Эллистер, — но мы и так провели здесь не знаю сколько времени, тогда как, смею вас заверить, у нас найдется чем заняться.

— Не волнуйтесь зря, Эдвард, мы сделаем все, что надо, ничего не упустим. Ну а если вы тревожитесь, то подумайте о том, через что приходится проходить, учитывая все обстоятельства, вашему противнику. Француз часто нам говорил, что обнаженные нервы врага — наши лучшие союзники.

— Я начинаю уставать от вашего француза, — пробормотал Мак-Эллистер.

Джейсон, взглянув на советника, произнес тихо:

— Никогда больше не говорите того, что сказали сейчас. Вы не были там, где были мы. — Борн посмотрел на часы. — Прошло уже больше часа. Пора искать телефон. — И, повернувшись к связному, добавил: — Мне понадобится ваша помощь: вы будете вставлять в щель монеты, а я — набирать номер.

— Вы говорили, что перезвоните через тридцать минут, — выпалила женщина на другом конце линии.

— Я должен был заняться одним неотложным делом. У меня ведь немало клиентов, почему, замечу, я не очень-то волнуюсь из-за того, как вы там относитесь ко мне. Если я увижу, что разговор с вами — опять пустая трата времени, то переключусь на другие дела. Вам же, когда грянет гром, придется ответить за отказ связать меня с ним перед тем человеком.

— Что же все-таки случилось?

— Вы опять за свое, леди! Если бы вы дали мне сундук, в котором было бы столько денег, что и представить вам трудно, то я, возможно, и рассказал бы вам об этом, хотя не исключено, что вы и в этом случае ничего не узнали бы от меня. Мне нравится ощущать благосклонное отношение к себе со стороны сановных особ. Итак, в вашем распоряжении остается еще десять секунд, а затем я вешаю трубку.

— Пожалуйста, не делайте этого! Вы встретитесь с нашим человеком, который проведет вас в дом на Гуя-Химг, оборудованный наисовременнейшими средствами связи…

— А потом полдюжины ваших головорезов проломят мне череп и швырнут в комнату, где доктор накачает меня горючей смесью, и вы получите все ни за что ни про что! — Гнев Борна только частично был наигранным: присные Шена действительно вели себя как дилетанты. — Позвольте мне, в свою очередь, напомнить вам о таком наисовременнейшем средстве связи, как телефон. Так вот, я не думаю, что мне удалось бы позвонить из Макао в гуандунский гарнизон, не будь у вас шифраторов. Конечно, они были закуплены вами в Токио: если бы вы попробовали сделать их сами, то они скорее всего не работали бы. Воспользуйтесь же одним из них. Я позвоню вам еще раз, леди. Имейте при себе номер телефона. Того человека.

— Весьма любопытно, — произнес Мак-Эллистер, стоявший в нескольких футах от телефона-автомата, когда Джейсон кончил разговаривать, и бросил быстрый взгляд на китайца-связного, который уже снова уселся за столик. — Вы прибегли к кнуту, а я бы посулил ей морковку.

— То есть?

— Я бы подчеркнул особую значимость той информации, которую смог бы предоставить их боссу. Вы же, по существу, угрожали ей, словно вас уполномочил кто-то решать, уволить или нет ее с работы.

— Пощадите меня! — взмолился Борн, довольный тем, что, когда он зажигал сигарету, рука его не дрожала. — Что касается ваших назиданий, то я фактически применил и кнут и морковку. Мой тон, показавшийся вам угрожающим, свидетельствовал о том, что я вполне откровенен, страх же быть уволенной лишь подстегнет эту леди.

— Сразу видно, что вы всерьез решили мне помогать, — едва заметно улыбнулся государственный советник. — Благодарю вас.

Боец из «Медузы» взглянул оценивающе на чиновника из Вашингтона:

— Если этот окаянный план и впрямь сработает, не сдрейфите ли вы в последний момент, советник? Сможете ли вытащить пистолет и нажать на курок? Сами понимаете, если вы дрогнете, нам обоим не жить.

— Я не подведу вас, сделаю все, как надо, — заявил Борну Мак-Эллистер. — Ради Дальнего Востока. Ради всей земли нашей.

— И ради вашего места под солнцем. — Джейсон направился к столику. — Давайте выбираться отсюда. Мне не хотелось бы снова звонить по этому аппарату.

Безмятежное спокойствие, царившее в зоне, именуемой Горой Нефритовой Башни, не распространялось, однако, на виллу Шен Чу Янга, погруженную в тревожную атмосферу неопределенности. Суматошливость в обстановку привносилась не численностью участников тайного форума, — их было только пятеро, — а проявляемой ими бурной энергией. То и дело в зимний сад к министру прибегали его помощники, чтобы доложить о последних событиях. Иногда они робко предлагали советы, от которых тут же открещивались при первом же признаке недовольства в выражении лица их повелителя.

— Наши агенты подтвердили это сообщение, господин! — крикнул среднего возраста человек в военной форме, выскочив из внутреннего помещения. — Они говорили с журналистами. Все было так, как рассказывал киллер. Редакции газет получили фотографию убитого человека.

— Достаньте снимок, — приказал Шен. — Пусть немедленно передадут его по телетайпу. То, что произошло, — невероятно!

— Мы уже занимаемся этим, — отрапортовал служивый. — Консульство послало атташе в «Саут Чайна таймс». С минуты на минуту с нами свяжутся оттуда.

— Просто невероятно! — повторил тихо Шен, блуждая глазами по листьям кувшинок в четырех искусственных бассейнах. — Слишком уж не ко времени, словно кто-то специально рассчитал момент, а это значит, что тут что-то не так. По-моему, не все укладывается здесь в привычную схему развития событий. Кто-то преднамеренно разыграл весь этот спектакль.

— Может, убийца? — спросил другой помощник.

— С какой целью? Ему и в голову не могло прийти, что он должен был бы стать трупом еще до того, как окончилась бы та ночь в заповеднике. Он полагал, будто имеет право рассчитывать на особое благоволение с нашей стороны, не понимая того, что мы прибегли к его услугам лишь затем, чтобы заманить в западню человека, за которого он себя выдавал и о котором нам доложил наш агент, внедрившийся в особый отдел английской разведки.

— Тогда кто же еще мог сотворить такое? — задал вопрос тот же помощник.

— Пока что это загадка для нас. Действительно кто? Налицо лишь чья-то до удивления грубая, топорная работа. Слишком уж показушно все это, так и видится за случившимся откровенное «я» преисполненного амбиций непрофессионала. Убийца, если только он говорит правду, не должен был бы бояться меня, но тем не менее он грозит отказаться от самого выгодного своего клиента. Профессионалы так не поступают, и это то, что меня глубоко тревожит.

— Вы предполагаете, министр, что в этой истории замешан кто-то третий? — обратился к Шену еще один помощник.

— Если так оно и есть, — проговорил тот, задержав на сей раз свой взгляд на листе кувшинки, — то этот третий — человек без опыта и к тому же с умом быка. Но пока мы ничего определенного не знаем.

— Получили наконец! — ворвался в зимний сад молодой человек, держа в руке фотографию, переданную по телетайпу.

— Дайте мне снимок! Быстрее! — Шен схватил лист и вгляделся в него, подставив копию снимка под луч прожектора. — Это он! Пока я дышу, я никогда не забуду его лица! Все ясно! Прикажите женщине в Макао сообщить убийце номер нашего телефона и убрать с помощью электроники все возможные помехи. Провал наш смерти подобен.

— Сию минуту будет сделано, министр! — воскликнул парень и тут же исчез.

— Бедные жена моя и дети! — молвил задумчиво Шен Чу Янг. — Как бы все это не расстроило их! Будьте добры, пройдите к ним кто-нибудь из вас и объясните, что мне не позволяют находиться в их милом обществе дела государственной важности.

— Ваше поручение — великая честь для меня! — отозвался один из его помощников.

— Они так переживают из-за того, что я занят с утра до ночи и не могу уделять им должного внимания! Это ангелы во плоти! И я верю, настанет день, когда они будут вознаграждены за свое долготерпение.

Борн, тронув связного за плечо, показал ему на залитое ярким светом шатрового типа гостиничное здание по правую сторону улицы:

— Заглянем сюда ненадолго, а затем отправимся к телефонной будке на противоположном конце города. О’кей?

— Разумно, — согласился китаец. — Телефонная компания порасставила их повсюду.

— А потом нам не мешало бы поспать. Француз частенько напоминал нам, что отдых — то же оружие… О Боже, я, кажется, повторяюсь!

— А все потому, что вас что-то тревожит, — изрек с заднего сиденья Мак-Эллистер.

— Может, подскажете мне, что бы это могло быть? Впрочем, нет, не надо.

Набрав номер телефона в Макао, подключенного через систему релейной связи в Китае к аппарату на одной из вилл в зоне Горы Нефритовой Башни, Джейсон взглянул на советника:

— Шен говорит по-французски?

— Конечно, — ответил советник. — Он имеет дело с набережной д’Орсэ и с каждым беседует на его родном языке. Это одна из его сильных сторон. Но почему бы вам не поговорить с ним на мандаринском наречии? Вы же отлично владеете им.

— Но коммандос не знал его. Ну а если я заговорю по-английски, он может заметить отсутствие истинно британского акцента, отличавшего речь самозванца. Французский же не вызовет у Шена никаких подозрений, как не вызвал их и когда я разговаривал с Су Янем. Кроме того, обратившись к французскому, я смогу проверить, Шен ли на другом конце провода или кто-то другой.

Борн прикрыл носовым платком микрофон, услышав второй, отдавшийся эхом звонок на расстоянии пятнадцати сотен миль. Шифраторы были на месте.

— Вэй?

— Comme le colonel, je préfere parler français.[227]

— Шема?[228] — воскликнул в изумлении говоривший.

— Фавен[229], — перешел Джейсон с французского на мандаринское наречие.

— Фавен? Во бухуэ![230] — проговорил взволнованно его собеседник, признаваясь в незнании французского языка. Так как звонка-самозванца, в роли которого выступал Борн, уже ждали, тут же раздался другой голос, но звучал он как бы на заднем плане, и его было плохо слышно. А затем на связь вышел и третий.

— Mais pourquoi parlez-vous français?[231]

Это был Шен! И Борн узнал его не потому, что тот заговорил по-французски, а по монотонной речевой манере, которой Джейсону никогда не забыть. Это был ревностный служитель жестокого божества, сперва обольщающий свою паству, а затем обрушивающийся на нее с огнем и мечом.

— Давайте считать, что так мне удобнее.

— Очень хорошо. Но что за невероятную историю притащили вы нам? Я имею в виду то безумие, во время которого было упомянуто одно имя…

— А заодно было мне сказано, что вы говорите по-французски, — закончил Джейсон фразу за своего собеседника.

Какое-то время слышалось только прерывистое дыхание Шена, затем он спросил:

— Вы знаете, кто я?

— Я знаю только ваше имя, которое, однако, ни о чем не говорит мне. Зато для одного человека оно значит кое-что. Для того, с кем вы встречались когда-то. И он хотел бы сейчас поговорить с вами.

— Что?! — закричал Шен. — Вы предали меня!

— Ничего подобного, и если бы я был на вашем месте, то послушал бы, что скажет этот человек. Он вник в самую суть всего того, о чем я им рассказал. Другим это оказалось не под силу, а он вот сумел. — Борн оглянулся на Мак-Эллистера, стоявшего позади него. Советник кивнул, словно давая понять, что Джейсон весьма убедительно произнес слова, подсказанные аналитиком. — Ему достаточно было только посмотреть на меня, как он сразу же все понял. Что же касается взращенного французом малого, то он был убит. Его голова превратилась в кровавое месиво.

— Что вы затеяли?

— Возможно, предложить вам свои услуги, прямо скажем, бесценные для вас, за что я вправе рассчитывать на достойное вознаграждение. Здесь, со мной, — ваш друг. Он будет говорить с вами по-английски.

Борн протянул трубку советнику, и тот первым делом представился:

— Это Эдвард Мак-Эллистер, Шен.

— Эдвард?.. — Шен Чу Янг был так поражен, что даже не смог произнести до конца полного имени советника.

— Этот разговор не записывается и ведется без ведома и санкции моего руководства. Где я в данный момент нахожусь, никому не известно. Я решил связаться с тобой, исходя исключительно из своих собственных интересов… да и твоих, кстати.

— Ты… удивил меня, старина, — медленно произнес министр, постепенно приходя в себя.

— Ты узнаешь обо всем из утренних газет, и, несомненно, об этом уже передается по эфиру в сообщениях с Гавайев. В консульстве изъявили желание, чтобы я исчез на несколько дней: чем меньше вопросов, тем лучше… Ну а я знал к тому времени, кто смог бы стать моим попутчиком.

— Что же случилось? И как ты?..

— Внешнее сходство самозванца и того, чье имя он присвоил себе, было столь очевидно, что вопрос о чистой случайности и не вставал, — прервал Шена советник. — Я полагаю, д’Анжу, желая извлечь из легенды как можно больше пользы для себя, решил учесть физические характеристики Джейсона Борна, которого в свое время видели многие. По-моему, это было совершенно излишне, хотя и могло дать какой-то эффект. В возникшей на пике Виктория панике никто, кроме меня, не заметил при виде изуродованного практически до неузнаваемости лица поразительного сходства между убитым и подлинным Борном. И это неудивительно: помимо всего прочего, я был единственным среди присутствовавших, кто знал Джейсона Борна.

— Ты знал… его?

— Да. Ведь это я заставил его покинуть Азию. И возвратился-то он сюда только затем, чтобы отомстить мне за свое поражение. Руководствуясь извращенным чувством иронии, он решил отомстить мне за свое поражение, предварительно подбросив мне труп «твоего» убийцы на пике Виктория. К счастью для меня, его «я» не позволило ему правильно оценить возможности твоего человека. И, когда он устроил пальбу, наш общий теперь приятель, перехитрив противника, подвел его под огонь охранников.

— Эдвард, ты говоришь так быстро, что я не в состоянии переварить. Скажи-ка лучше, кто вернул подлинного Джейсона Борна?

— Очевидно, француз, лишившийся своего воспитанника и, соответственно, неплохого источника существования. Пылая жаждой мести, он знал, где разыскать того, кто смог бы ему помочь, — своего товарища, с которым служил когда-то вместе в отряде «Медуза», или, иначе говоря, подлинного Джейсона Борна.

— Опять эта «Медуза»! — прошептал Шен с ненавистью.

— Несмотря на дурную репутацию бойцов из этого воинского формирования, некоторым из них были присущи такие понятия, как верность или чувство благодарности. И такой человек, если бы вы вдруг спасли ему жизнь, никогда бы не забыл этого.

— Прости, Эдвард, но с чего это ты пришел к абсурдному заключению, будто меня связывает что-то с человеком, которого ты называешь убийцей?..

— Не надо, Шен! — остановил собеседника советник. — Слишком поздно уже отрицать это. К тому же наша беседа носит исключительно частный характер. Однако я все же отвечу на твой вопрос. На то, что ты связан с киллером, указывают сами совершенные им убийства, своеобразные во многих отношениях. Первыми вашими с ним жертвами пали вице-премьер Китая и с ним еще четверо, которых он прикончил в Тим-Ша-Цуи. Все они — твои враги. А потом еще одной такой же ночью в Кай-Таке была предпринята попытка уничтожить, взорвав бомбу, двух наиболее активных критиков твоей политики, входивших в состав пекинской делегации. Кроме того, ходили всякие слухи, — их всегда полно в сокрытом от постороннего взора мире, живущем по собственным законам. Из уст в уста передавались шепотом известия о таинственных переговорах между какими-то людьми в Макао и Гуандуне, о загадочном поведении влиятельнейших особ в Бэйдцзине и особенно одной персоны, обладающей неимоверной властью. И, наконец, имелось еще досье… Разрозненные факты, сложившись в одно целое, высветили в конце концов тебя.

— Какое досье, Эдвард? Что ты имеешь в виду? — произнес Шен, по-прежнему разыгрывая из себя человека, не понимающего, о чем идет речь. — И что означает этот неофициальный звонок, о котором ты даже не поставил никого в известность?

— Я думаю, ты и сам догадываешься обо всем.

— Обладая столь блестящим умом, ты не можешь не понимать, что я не стал бы задавать этих вопросов, если бы знал что к чему: подобные дешевые трюки не для таких, как мы с тобой.

— Почему бы тебе не добавить к сказанному, что бюрократа со столь блестящим, как у меня, умом держат так долго в задней комнате?

— По правде говоря, я ожидал, что ты добьешься значительно большего. Во время торговых переговоров тобою заблаговременно составлялись проекты чуть ли не для всех выступлений и заявлений пресловутых участников их, которым к тому же тебе приходилось еще и указывать, как им вести себя в том или ином конкретном случае. Каждый знает, сколь образцово справлялся ты со своим делом в Гонконге. К тому времени, когда ты покинул его, Вашингтон уже пользовался большим влиянием на этой территории, попавшей в сферу его интересов.

— Я решил отойти от дел, Шен. Я отдал двадцать лет своей жизни правительству, но умирать ради него я не желаю. Я не хочу, чтобы на меня напали из засады, пристрелили из-за угла или швырнули в меня бомбу. Мне никак не улыбается стать мишенью для террористов ни здесь, ни в Иране, ни в Бейруте. Когда-то я получал что-то для себя, для своей семьи. Но времена изменились. Изменились и люди. Жизнь подорожала, моя же пенсия и ожидающие меня перспективы ни в коей мере не смогут дать мне того, что заслужил я своей безупречной службой.

— Полностью согласен с тобой, Эдвард, но какое отношение имеет все это ко мне? Мы всегда стремились с тобой найти компромиссное решение, которое устроило бы обе стороны, и, таким образом, выступали как бы в роли участвующих в судебных разбирательствах консультантов, но никак не врагов, встретившихся на поле брани, где царит одно лишь насилие. О Боже, я был буквально поражен, когда услышал, что за дурацкий вздор несли эти шакалы из гоминьдана, желая очернить мое доброе имя!

— Пожалей меня! — Советник взглянул на Борна. — Все, что услышал ты от нашего общего приятеля, он сообщил тебе по моей просьбе. В действительно твое имя не произносилось никогда на пике Виктория, и при нашей беседе с твоим человеком там не было никого из тайваньцев. Я, решаясь ввести тебя в заблуждение, был твердо уверен в том, что подобный мой ход принесет лишь пользу тебе. Что же касается твоего имени, то я упоминал его только в бумагах, предназначавшихся для крайне ограниченного круга, и делалось это мною исключительно для отвода глаз. Оно встречается в том досье, о котором я уже говорил и которое хранится под замком в моем офисе в Гонконге. На нем стоит гриф «совершенно секретно». Имеется только одна копия этого досье. Она надежно спрятана в подвалах Вашингтона, и извлечь ее оттуда или уничтожить могу только я. Однако в случае, если со мной произойдет что-нибудь неожиданное, — скажем, я погибну во время авиакатастрофы или просто буду убит или исчезну, — досье сразу же передадут в Совет национальной безопасности. Если данные из этого досье попадут не в те руки, то это может сказаться самым губительным образом на обстановке во всем дальневосточном регионе.

— Ты заинтриговал меня, Эдвард, своим столь откровенным, хотя и несколько неполным, сообщением.

— Встречай меня, Шен! И неси деньги, — много денег, американских. Наш общий приятель подсказывает мне, что в Гуандуне есть горы, куда не раз прилетали твои люди, чтобы повидаться с ним. Жди меня там завтра, с десяти до двенадцати часов ночи.

— Я вынужден отклонить твое предложение, мой друг, выступающий в данный момент в качестве моего оппонента. Ты мне не сказал ничего, что оправдывало бы подобную встречу.

— Не забывай, в моих силах уничтожить и само досье, и его копию. Меня послали сюда, в Гонконг, для того, чтобы я выяснил все относительно той истории, которая начиналась еще на Тайване. Насколько нам было известно, с нею был связан непосредственным образом целый ряд обстоятельств, способных нанести нашим интересам серьезный ущерб и вообще столь опасных по сути своей, что даже одно лишь упоминание о них могло бы вызвать цепную реакцию и привести к такому развитию событий, которое бы ужаснуло каждого. Так вот, я пришел к выводу, что все эти слухи не лишены оснований, и если это так, то расследование этой истории может привести меня непосредственно к моему товарищу по китайско-американским переговорам. То, о чем говорилось, никак не могло происходить без его участия… Теперь ты знаешь, Шен, с каким заданием прибыл я в этот край, и достаточно лишь нескольких моих слов, чтобы злополучное досье навеки кануло в Лету. Мне предписано установить точно, являются или нет распространяемые о тебе слухи обычной дезинформацией, подброшенной с подстрекательской целью твоими недругами на Тайване. Скажу тебе честно, только немногие, кто слышал об этой истории, хотели бы верить, что так все и есть… В общем, мне не столь уж и сложно отправить досье вместе с хранящейся в Вашингтоне копией прямо в бумагорезательную машину.

— Но ты так и не сказал мне, почему я обязан выслушивать все то, о чем ты говоришь!

— Сын гоминьдановца-тайпана и сам должен был бы знать это. Так же, как и тот, кто стоит сейчас во главе заговора в Бэйдцзине. Или человек, который завтра же утром может быть опозорен и отправлен в камеру смертников.

Пауза была долгой, в трубке слышалось лишь неровное дыхание. Наконец Шен произнес:

— Договорились: встречаемся в горах в Гуандуне. Он знает, где именно.

— Там должен быть только один вертолет, — предупредил Мак-Эллистер. — И в нем — никого, кроме тебя с пилотом.

Глава 37

Человек в форме служащего военно-морских сил США спрыгнул в темноте со стены в сад, окружавший особняк на пике Виктория, и, пригнувшись, направился налево. Миновав затянутую колючей проволокой брешь в ограде, оставшуюся после взрыва, он, держась все время в тени, перебежал через лужайку в углу здания. Оглядел выбитые окна помещения, в котором когда-то располагался просторный, в духе викторианской эпохи, кабинет. Перед грудой стеклянных осколков и сломанных рам стоял моряк-часовой, опираясь о ствол карабина «М-16», касавшегося прикладом поросшей травою земли. К поясу была пристегнута кобура с пистолетом сорок пятого калибра. Наличие винтовки свидетельствовало о состоянии повышенной готовности, и это прекрасно понимал нарушитель права частной собственности, с улыбкой взиравший на то, что солдат не счел нужным держать оружие в руках, хотя это и являлось прямым нарушением устава. Если бы моряк придерживался уставных требований, то смог бы обрушить на голову приблизившегося к нему постороннего лица удар прикладом еще до того, как тот осознал бы, что оказался в пределах досягаемости противника. Нарушитель лишь ждал удобного момента и, когда часовой, зевая, прикрыл на секунду глаза, выскочил из-за угла. Проволочная петля вмиг обвилась вокруг шеи военного моряка. Несколько секунд — и все кончено. Без единого звука.

Убийца оставил бездыханное тело на месте, поскольку там было довольно темно: прожекторы, установленные у задней стены здания, возле которой только что разыгралась драма, выведены были из строя взрывной волной. Подкравшись к следующему углу особняка, преступник достал сигареты и прикурил от газовой зажигалки, прикрывая ее ладонью. Потом, обогнув угол дома, шагнул под свет прожекторов и спокойной походкой как ни в чем не бывало прошествовал к обуглившимся массивным двустворчатым дверям, у которых стоял на кирпичных ступенях еще один моряк-часовой. Убийца, приближаясь к солдату, прикрывал лицо левой рукой, в которой держал сигарету.

— Вышел покурить? — поинтересовался моряк.

— Да, не могу уснуть, — ответил человек с акцентом, присущим жителям юго-запада США.

— Еще бы! Эти чертовы койки делали явно не для спанья. Сидеть на них еще можно, а вот лежать… Да ты и сам это знаешь… Эй, подожди-ка! Кто ты, черт тебя побери?

Моряк не успел вскинуть винтовку. Неизвестный вонзил ему нож прямо в горло, и тот не смог даже вскрикнуть. Убийца быстро затащил труп за угол здания, где было темно, вытер нож о форму своей жертвы и, убрав холодное оружие, вернулся к парадным дверям.

Войдя внутрь здания, он прошел по плохо освещенному коридору, в конце которого перед широкой резной дверью стоял третий моряк. Часовой, опустив ствол карабина, взглянул на часы.

— Ты слишком рано, — сказал он. — До конца моей смены еще час двадцать.

— Я не из вашего подразделения, приятель.

— Ты из группы с Оаху?[232]

— Да.

— А я думал, вас быстро убрали отсюда и отправили назад на Гавайи. Так, во всяком случае, говорили.

— Некоторым было приказано по-прежнему оставаться здесь. Мы разместились в консульстве. Этот тип, как его там, Мак-Эллистер, что ли? — всю ночь брал у нас свидетельские показания.

— Я так тебе скажу, парень, все, что произошло тут, довольно странно!

— Даже более чем странно! Кстати, где кабинет этого типа? Он послал меня сюда за каким-то своим особым трубочным табаком.

— Ясно. Ты подмешай ему туда травки.

— Так где же его кабинет?

— Я видел, как они с доктором входили вон в ту дверь, первую справа. Потом, перед тем как уйти, он заходил сюда. — Часовой кивнул на дверь позади себя.

— А кто здесь хозяин?

— Не знаю его имени, но он — большая шишка. Все называют его послом.

Глаза убийцы сузились.

— Послом?

— Да. Помещение, где находился кабинет, разрушено взрывом, который устроил этот чертов маньяк, но сейф остался в целости и сохранности, почему, собственно, я и нахожусь здесь, как и тот парень — внизу, у клумбы с тюльпанами. Там, наверное, миллиона два на случай непредвиденных расходов.

— Или еще что-нибудь, — произнес мягко убийца и, засовывая руку за борт пиджака, уточнил: — Значит, первая дверь направо, не так ли?

— Постой, — спохватился моряк. — Почему дежурные у ворот ничего мне не сообщили о твоем появлении? — Он взял портативную рацию, висевшую на поясе. — Извини, но я должен проверить, парень. Это обычная…

Убийца метнул нож, вонзившийся в грудь моряка, и, прыгнув, сомкнул пальцы на его горле. Спустя тридцать секунд он открыл дверь в кабинет Хевиленда и втащил туда труп.

Границу они пересекли в кромешной темноте. Деловая одежда и стандартные галстуки сменили потертые, не первой свежести вещи, которые прежде были на них. Их официальный облик удачно дополняли два приличествующих случаю кейса, заклеенные особой, «дипломатической» лентой, показывающей, что внутри находятся правительственные документы, не подлежащие таможенному досмотру. На самом же деле в чемоданчиках было оружие и еще кое-какие предметы, позаимствованные Борном из квартиры д’Анжу после того, как Мак-Эллистер обеспечил их волшебной лентой, вызывавшей к себе уважительное отношение даже со стороны чиновников Китайской Народной Республики, поскольку Китай хотел, чтобы за рубежом соответственно относились и к его персоналу. Служивший им проводником связной из Макао, которого звали Вонг, — по крайней мере, так он представился, — был буквально сражен дипломатической атрибутикой и все же, исходя из соображений безопасности и боясь упустить двадцать тысяч долларов, перед которыми, как заявил он, чувствует моральную ответственность, решил организовать по-своему переход через границу.

— Теперь это не так сложно, как раньше, — объяснил Вонг. — Двое из охраны — мои двоюродные братья по линии благословенной матушки, которая, возможно, уже отдыхает со святым Иисусом. Мы всегда стараемся помочь друг другу. Но я делаю для них больше, нежели они для меня, поскольку нахожусь в лучшем положении. Они сыты, как никто в Жухай-Ши, и к тому же у обоих — телевизоры.

— Если вы двоюродные братья, — поинтересовался Джейсон, — то почему ты был недоволен, когда я дал одному из них часы? Ты сказал, что это излишне.

— Потому что он все равно продаст их, а я не желаю, чтобы мой двоюродный брат испортился вконец: ему ведь всего будет мало, чего бы он ни получил от меня.

Так вот и охраняются надежнейшие в мире границы, подумал Борн.

Вонг попросил их пройти в крайние ворота справа ровно без пяти девять, сам же он должен был появиться в контрольно-пропускном пункте один и несколькими минутами позже. Паспорта с красной полосой были быстро просмотрены и переданы во внутреннюю часть офиса, сразу же после чего дипломатов пропустили под многозначительные улыбки одного из двоюродных братьев связного. Гостей Китая приветствовала начальник контрольно-пропускного пункта, расположенного в Жухай-Ши, в провинции Гуандун. Это была невысокого роста, широкоплечая, крепко сложенная женщина. По-английски она говорила с сильным акцентом, но понять ее можно было. Вручив американцам паспорта, она спросила, глядя на них мрачно и с чувством неприязни, хотя на ее лице и была дежурная улыбка:

— Вы по государственным делам в Жухай-Ши? Может, вам нужно в гарнизон в Гуандуне? Я могла бы помочь вам добраться туда на машине, если хотите.

— Бу сесе[233], — ответил советник, отказываясь от ее услуг, а затем перешел на английский — в знак признательности и уважения к ней за то, что она знала его родной язык: — У нас небольшое совещание, всего на несколько часов, а затем поздно ночью мы вернемся в Макао. Нас будут здесь встречать, поэтому мы посидим за чашечкой кофе и подождем, когда за нами подъедут.

— Если хотите, можете расположиться в моем кабинете.

— Спасибо, но нас будут искать в… «кафи дян»… в кафе.

— Это налево, сэр. Прямо по улице. Приезжайте еще. Всегда будем рады видеть вас в Китайской Народной Республике!

— Мы не забудем, сколь вы были добры к нам, — сказал, кланяясь, Мак-Эллистер.

— Благодарю! — ответила, кивая, грузная женщина и удалилась от них размашистым шагом.

— Говоря вашими словами, господин аналитик, — произнес Борн, — вы отлично справились со стоявшей перед вами задачей. Но тем не менее я вынужден все же заметить вам, что эта особа не питает к нам особых симпатий.

— Оно и понятно, — отозвался советник. — Ей приказали тотчас же, как только мы пересечем границу, доложить об этом кому-то здесь, в гарнизоне, или в самом Пекине. И этот кто-то немедленно свяжется с Шеном.

— Он уже в воздухе, — сказал Джейсон, когда они шли по темной бетонированной дорожке к тускло освещенному кафе. — Направляется прямо сюда. Кстати, как вы думаете, станут за нами следить?

— Не знаю, — ответил Мак-Эллистер, быстро взглянув на Борна. — Но Шен будет готов ко всему. Я подкинул ему достаточно информации, чтобы встревожить его. Если бы он был уверен, что имеется только одно досье, — как и обстоит дело, — то попробовал бы купить его, а потом убить меня. Но он думает или, во всяком случае, должен предполагать, что в Вашингтоне есть копия. Ее-то он и хотел бы уничтожить в первую очередь. И он не сделает ничего, что могло бы меня насторожить или заставить убраться в панике отсюда: помните, я дилетант в таких вещах и поэтому напугать меня ничего не стоит. Я его знаю. Он просчитывает ситуацию и так и этак и, вероятно, везет мне больше денег, чем я видел за всю свою жизнь. Само собой, он надеется вернуть их обратно, когда оба досье будут уничтожены, а я — убит. Итак, вы видите, у меня есть веские основания не проигрывать… или не выигрывать через проигрыш.

Ветеран «Медузы» вновь внимательно посмотрел на ветерана из Вашингтона:

— Вы действительно взвесили все «за» и «против»?

— Самым тщательным образом, — заявил Мак-Эллистер, глядя прямо перед собой. — Я размышлял над этим в течение нескольких недель. Обдумывал каждую деталь. Честно говоря, я не рассчитывал, что вы тоже будете участвовать в этой игре, поскольку предполагал, что вас убьют, но то, что мне придется встретиться с Шеном, — это я знал. Разумеется, я должен был увидеться с ним в частном порядке, неофициально. Любой другой путь, включая санкционированную сверху конфиденциальную встречу, требует оформления протокола, и если бы даже мне и удалось в таком случае встретиться с ним один на один, без его ординарцев, то все равно я не смог бы прикончить этого человека, поскольку мой поступок выглядел бы как спланированное правительством убийство. Я хотел, связавшись с ним непосредственно как со старым товарищем, подбросить ему в разговоре такие фактики, которые вызвали бы немедленно ответную реакцию с его стороны, что я и проделал вчера вечером. Как вы сказали Хевиленду, простейший путь обычно и самый лучший. Мы же действительно любим все усложнять.

— Замечу в ваше оправдание, что нередко без этого и не обойтись: нельзя же допустить, чтобы тебя застали с дымящимся пистолетом в руке.

— Это довольно банальное выражение, — изрек аналитик, улыбнувшись насмешливо. — Что оно означает? Что вас обошли или вы допустили ошибку? Политика не определяется умонастроениями одной какой-либо личности или, во всяком случае, не должна определяться ими. Меня всегда раздражают призывы к справедливости, хотя у людей, вопящих о ней, нет ни идей, ни концепций, ни представлений о том, как нам следует действовать.

— Наверное, люди просто хотят получить прямые ответы на свои вопросы.

— Ну и что это дало бы им? — произнес Мак-Эллистер, когда они уже подходили к кафе. — Они все равно ничего не поймут.

Борн остановился у дверей, не открывая их.

— Вы слепы, — проговорил он, глядя советнику прямо в глаза. — Вы и мне не сказали правды и не стали, по существу, ничего объяснять. Слишком много времени довелось вам провести в Вашингтоне. Пожили бы с пару недель в Кливленде или Бангоре, штат Мэн, глядишь, и расширили бы свой кругозор.

— Не надо читать мне нотаций, мистер Борн. Считают необходимым для себя принять участие в выборах, определяющих фактически характер и целенаправленность наших действий, менее сорока шести процентов населения нашей страны. Все ложится на наши плечи — на профессионалов-исполнителей из чиновничьего сословия. Мы — это то, что вы заслужили… Ну а теперь, может, войдем? Ваш друг мистер Вонг сказал, что нам достаточно провести здесь пару минут, — главное, чтобы видели, как мы пьем кофе, — а затем мы можем спокойно выйти на улицу. Он обещал встретить нас тут через двадцать пять минут, прошло же пока только двенадцать.

— Именно двенадцать? Не десять, не пятнадцать, а двенадцать?

— Совершенно верно.

— А что мы будем делать, если он задержится на две минуты? Застрелим его?

— Очень смешно! — пробурчал аналитик, толкая дверь.

Выйдя из кафе, они направились в сторону темной выщербленной площади перед гуандунским контрольно-пропускным пунктом. Так как в это время суток мало кто пересекал границу, из ворот вышли не более дюжины людей и, пройдя мимо них, скрылись в темноте. Из трех ближайших фонарей горел только один, тускло освещая улицу. Так что разглядеть что-либо вокруг было трудно. Стрелка часов прошла двадцатипятиминутную отметку, потом — тридцатиминутную и, наконец, приблизилась к тридцати восьми минутам. Борн заговорил:

— Что-то не так. Ему уже следовало бы появиться.

— Еще две минуты — и мы стреляем в него? — произнес Мак-Эллистер и тут же испытал отвращение к самому себе из-за того, что столь неудачно пошутил. — Я хотел сказать, что понял. Главное — сохранять спокойствие.

— Когда человек опаздывает на две минуты, то, возможно, и нет оснований для беспокойства, но коль скоро он задерживается на четверть часа, ситуация резко меняется, — заметил резонно Джейсон и тихо, как бы для самого себя, добавил: — Хотя, с другой стороны, не исключено, что в данном случае мы имеем дело с вполне нормальным отклонением от нормы. Он хочет, чтобы мы вступили с ним в контакт.

— Я не понимаю…

— Вы и не должны ничего понимать. Просто идите рядом со мной, как на прогулке, пока к нам не подойдут по истечении какого-то времени. Если эта боевитая дама и увидит нас, то не удивится: китайские чиновники давно уже печально известны своими постоянными опозданиями на деловые встречи. Видимо, они считают, что это дает им какое-то преимущество.

— В соответствии с формулой: «Дайте им попотеть»?

— Именно. Только сейчас мы ждем не их. Повернем-ка налево, там темнее: нам лучше держаться подальше от света. Примите беззаботный вид, болтайте о погоде, о чем угодно. Покачивайте головой, кивайте, пожимайте плечами… В общем, ведите себя так, будто вас ничто не тревожит.

Не прошли они и пятидесяти футов, как внезапно из-за погруженного во мрак пустоватого газетного киоска раздался шепот:

— «Кам Пек».

Это было название казино в Макао.

— Вонг?

— Стойте там, где стоите, и продолжайте делать вид, будто беседуете, а сами слушайте меня!

— Что случилось?

— За вами следят.

— Два очка в пользу блестящего бюрократа-чинуши! — произнес Джейсон. — Каковы ваши соображения, господин государственный советник?

— Подобная ситуация несколько неожиданна, но вполне логична, — ответил Мак-Эллистер. — Возможно, это лишь мера предосторожности. Как мы сами убедились в том, фальшивых паспортов тут хоть пруд пруди.

— Наши паспорта проверены самой королевой Конг[234], так что сомнения в их подлинности отпадают.

— Тогда, возможно, это сделано для того, чтобы убедиться, что мы не стали связываться с людьми, которых вы предлагали прошлой ночью, — прошептал советник так тихо, что китаец-связной не смог бы ничего услышать.

— Может быть, — согласился Борн, слегка повысив голос, чтобы Вонг мог слышать его, и продолжая следить глазами за выходом с контрольно-пропускного пункта. Там никто не показывался. — Кто за нами следит?

— Свинья.

— Су?

— Вот именно. Потому-то и приходится мне прятаться, чтобы никто не увидел меня.

— Он один или с ним еще кто-то?

— Я больше никого не заметил, но, вполне вероятно, кто-нибудь есть на дороге, ведущей к горам.

— Я уберу его, — заявил боец из «Медузы» по прозвищу Дельта.

— Нет! — возразил Мак-Эллистер. — Не исключено, что Шен поручил ему проследить, идем ли мы одни или прихватили с собой кого-то еще. Вы сами только что высказали примерно ту же точку зрения.

— Но в таком случае Су должен был бы лично обойти своих дозорных, чтобы опросить их, а сделать этого он не может… Пока же ваш старый приятель летит в самолете или на вертолете, он не позволит никому пользоваться радиосвязью, поскольку боится, что разговор могут подслушать.

— Ну а почему бы нам не предположить, что были заранее обговорены особые сигналы — скажем, костер или мощные фонари, направленные вверх, — извещающие пилота, что все вокруг чисто и можно спокойно приземляться?

Джейсон взглянул на советника:

— А вы и впрямь все продумали!

— Я знаю, что надо делать, — заметил таившийся в тени Вонг. — Но эту миссия я хотел бы выполнить сам, не требуя за то дополнительного вознаграждения.

— О чем ты?

— Я убью эту свинью. И сделаю это так, что ни на кого из нас не падет подозрение.

— Что?! — Борн, удивившись, слегка повернул голову в сторону китайца-связного.

— Пожалуйста, смотри прямо перед собой.

— Прости. Но почему ты решил сделать это?

— Он вступает в половую связь без разбора, угрожая женщинам, привлекшим его внимание, что лишит работы и их самих, и их мужей, и даже их родных и двоюродных братьев. За последние четыре года он опозорил много семей, включая и моих родственников со стороны моей благословенной матушки.

— Почему же его до сих пор не убили?

— Его повсюду сопровождает вооруженная охрана, даже в Макао. Но, несмотря на это, разгневанными мужчинами было сделано несколько попыток прикончить его. Он же, со своей стороны, принял карательные меры.

— И в чем же они выразились, эти карательные меры? — поинтересовался Мак-Эллистер.

— Выбрали людей, кого попало, и обвинили в том, что они украли из гарнизона продукты питания и оборудование. Наказанием за подобные преступления служит расстрел в открытом поле.

— О Боже! — пробормотал Борн. — У меня что-то отпала охота расспрашивать. У тебя достаточно оснований убить его. И когда ты намерен сделать это? Сегодняшней ночью?

— Сейчас он без охраны. Возможно, она поджидает его на дороге, ведущей в горы, но пока он один. Если он пойдет за вами, когда вы отправитесь в путь, то я, в свою очередь, последую незаметно за ним. Если же он не стронется с места, я буду знать, что вас никто не собирается останавливать на полпути, и чуть позже догоню вас.

— Чуть позже? — нахмурился Борн.

— После того, как убью эту свинью и оставлю его свинячью тушу в самом подходящем и позорном для него месте — в женском туалете.

— А если он пойдет следом за нами? — спросил Джейсон.

— Мне представится случай разделаться с ним и тогда, когда я буду играть роль твоих глаз. Я увижу его охрану, а она меня — нет. Неважно, чем он там вздумает заняться. Стоит ему только отойти в темноте хоть на несколько футов от своих охранников, и его песенка спета. Все решат, будто он опозорил одного из своих людей, за что и был убит.

— Ну, нам пора отправляться.

— Дорогу ты знаешь.

— Да, как если бы у меня была карта.

— Я встречу вас у подножия первой горы, за лугом с высокой травой. Ты ведь помнишь это место?

— А как же? Ведь там я чуть было не нашел себе могилу.

— Через семь километров входите в лес и двигайтесь по направлению к лугу.

— Так и сделаем. Ты в прошлый раз показал мне дорогу. Удачной тебе охоты, Вонг!

— Уверен, что так оно и будет. У меня достаточно причин разделаться с этим негодяем.

Два американца шли по слабо освещенной пустынной старой площади, постепенно растворяясь в темноте. Тучный человек в гражданском, наблюдавший за ними из полумрака с бетонированной пешеходной дорожки, взглянув на часы и слегка улыбнувшись, удовлетворенно кивнул. Затем полковник Су, — а это был он, — вернулся и прошел через туннель в пустынный пограничный комплекс, включавший в себя контрольно-пропускной пункт и таможню. Железные ворота, деревянная будка и колючая проволока вдали — все было погружено в тусклое серое марево, создаваемое неярким светом электрических ламп. Преисполненная энтузиазма начальник контрольно-пропускного пункта в Жухай-Ши, провинция Гуандун, подойдя к Су строевым шагом, поприветствовала его.

— Должно быть, они очень важные люди, полковник, — произнесла женщина. На этот раз в ее глазах не было заметно и тени неприязни: ее взгляд выражал слепое преклонение… и страх.

— Да-да, конечно, — согласился тот.

— Несомненно, они должны обратиться к такому важному офицеру, как вы, с просьбой оказать им содействие в их делах. Я выполнила ваше поручение — позвонила тому человеку в Гуанчжоу. Он поблагодарил меня, но, кажется, не разобрал моего имени…

— Я выясню это, — прервал ее устало Су.

— Я поставлю самых лучших людей на ворота, чтобы встретить их, когда они сегодня ночью будут возвращаться в Макао.

Су взглянул на женщину:

— В этом нет необходимости. Их повезут в Бэйдцзин, где состоится сугубо конфиденциальная встреча на очень высоком уровне. Мне предписано проследить, чтобы вы уничтожили все записи, свидетельствующие о том, что они пересекали границу Гуандуна.

— Об этом никто не должен знать?

— Совершенно верно, товарищ. Это государственная тайна, и вы обязаны свято хранить ее. Пройдемте в ваш кабинет.

— Конечно-конечно, — ответила широкоплечая женщина, поворачиваясь по-военному четко на сто восемьдесят градусов. — У меня там чай, кофе и даже английское виски из Гонконга.

— О, английское виски! Весьма ко времени, товарищ, поскольку моя работа закончилась!

Две гротескные, в вагнеровском духе, фигуры зашагали в ногу по направлению к стеклянной двери кабинета начальника контрольно-пропускного пункта.

— Заметили огонь сигареты? — прошептал Борн, хватая Мак-Эллистера за плечо.

— Где?

— Впереди, слева от дороги! В лесу!

— Нет, не заметил.

— Вы не присматривались, вот и не разглядели. В данный момент ничего не видно. Но время от времени кора деревьев отбрасывает на миг отблеск огонька сигареты, после чего вновь наступает полный мрак. Порой я думаю, что на Дальнем Востоке табак любят больше, чем секс.

— Что будем делать?

— То же, что и раньше, только разговаривать станем чуточку громче.

— Что?

— Продолжайте идти как ни в чем не бывало и говорите все, что взбредет на ум: они все равно ничего не поймут, так как не знают английского. Вы, конечно же, знакомы и с «Гайаватой», и с «Горацио на мосту» и наверняка помните какую-нибудь песню времен вашей буйной молодости и учебы в колледже. Петь необязательно, можете просто произносить текст. Это отвлечет вас от тревожных мыслей.

— Но зачем все это?

— Дело в том, что все идет так, как вы и предполагали. Шен проверяет, нет ли с нами кого-нибудь, кто представлял бы для него потенциальную опасность. И нам следует продемонстрировать всем своим видом, что мы совершенно одни. Ну как, идет?

— Боже мой! А если кто-нибудь из них знает все же английский?

— Это весьма сомнительно, но, если хотите, давайте разыгрывать из себя просто двух беседующих оживленно особ.

— Нет, это не для меня. Я ненавижу вечеринки и званые обеды. Никогда не знаю, что там говорить.

— Потому-то я и предложил вам нести околесицу. Когда вы остановитесь, вступлю я. Начинайте, говорите небрежно и быстро. Здесь нет китайских специалистов, которые в совершенстве владеют английским… Глядите, огоньки сигарет пропали! Они засекли нас!.. Продолжайте же!..

— О Господи!.. Ну ладно, будь по-вашему… А… а… «рассказывая, сидя на крыльце у О’Рейли, легенды о резне и крови»…

— Очень кстати! — воскликнул Джейсон, воззрившись в восторге на своего «ученика».

— «Внезапно я подумал, почему бы не надерзить дочери О’Рейли»…

— Ну, Эдвард, вы постоянно меня удивляете!

— Это старая студенческая песня, — прошептал советник.

— Что?.. Я не слышу вас, Эдвард. Говорите громче!

— «Фид-дил-ли — ай, ох!.. Фид-дил-ли — ай, эх!.. Фид-дил-ли — ой, ох!.. Одно очко в пользу Рейли»…

— Это ужасно! — перебил советника Борн, когда они проходили участок леса, где скрывались люди, курившие сигареты. — Мне кажется, ваш друг по достоинству оценит вашу точку зрения. Что вы еще думаете по этому поводу?

— Я забыл слова.

— Вы хотите сказать, что забыли, к какому пришли выводу? Ничего страшного: я уверен, сейчас вы все вспомните.

— Что-нибудь насчет «старины Рейли»?.. О да, вспомнил! Сначала было: «Веселись, веселись, веселись от души!» Затем появляется старик Рейли: «Два огромных пистолета на боку! Ищет он собаку, обидевшую его дочь»… А я и в самом деле не забыл этой песни!

— Вас надо сдать в музей, если таковой имеется в вашем родном городе… Но взгляните на это с другой точки зрения. Кто мешает вам рассмотреть по возвращении в Макао этот проект?

— Какой проект?.. А знаете, была еще одна смешная песенка. «Сто бутылок пива на полке у стены, сто бутылок пива! И одна упала»… О Господи, она такая длинная! С каждой строфой число бутылок уменьшается: «Девяносто девять бутылок пива на полке у стены»…

— Забудьте свою «балладу»: они все равно не слышат нас.

— Что?.. Не слышат нас?.. Ах да! Ну и слава Богу!

— Слушать вас было одно наслаждение! Если бы кто-то из этих клоунов хоть немного знал английский, то был бы не менее потрясен, чем я! Вы славно поработали, господин аналитик! А теперь ускорим шаг.

Мак-Эллистер взглянул на Джейсона:

— Вы сделали это специально, не так ли? Заставили меня обратиться к воспоминаниям, чтобы я не впал в панику?

Борн, оставив вопрос без ответа, сказал:

— Еще сотня футов, и дальше вы пойдете один.

— Что?.. Вы бросаете меня?

— Минут на десять — пятнадцать. А сейчас согните вашу руку в локте, чтобы я мог поставить на нее этот проклятый кейс и открыть его.

— Что вы задумали? — спросил советник, держа на левой руке «дипломат». Джейсон молча открыл чемоданчик, вытащил длинный нож и снова закрыл его. — Вы не можете оставить меня одного!

— Все будет нормально, никто не станет останавливать вас… то есть нас. Если бы это входило в их планы, они давно бы уже осуществили свое намерение.

— Вы хотите сказать, что на нас могла быть устроена засада?

— Я рассчитывал, что с помощью вашего аналитического ума мы избежим ее. Пусть пока этот кейс побудет у вас.

— Но что вы?..

— Я должен посмотреть, что происходит на фланге. А вы продолжайте идти.

Бывший боец из «Медузы», расставшись с советником, вошел у поворота дороги в лес и побежал, инстинктивно избегая густого подлеска. Забирая все время вправо, он как бы описывал широкий полукруг. Несколько минут спустя впереди замелькали огоньки сигарет. Крадучись на четвереньках, Борн тихо, словно лесная кошка, стал подбираться к затаившимся в чащобе людям, пока наконец не оказался в десяти футах от них. Неверного света луны, проникавшего сквозь развесистые кроны деревьев, оказалось достаточно, чтобы пересчитать этих людей. Их оказалось шестеро, все — при оружии: у каждого на плече висело по автомату. И было еще кое-что, привлекшее внимание Джейсона: четыре пуговицы на сшитых по мерке мундирах свидетельствовали о том, что он видел перед собой офицеров Китайской Народной Республики в высоком воинском звании. А из обрывков разговора, которые Борну удалось разобрать, он понял, что люди говорят на мандаринском, а не на кантонском наречии, на котором изъяснялись солдаты и даже офицеры гуандунского гарнизона. Значит, они были не из Гуандуна. Шен доставил по воздуху свою собственную отборную охрану.

Внезапно один из офицеров щелкнул зажигалкой и взглянул на часы. Пламя осветило его лицо. Борн тут же узнал этого человека и, присмотревшись, еще больше утвердился в своем мнении. Сидевший перед ним военный, выступив в роли подсадной утки, пытался вызвать на откровенность Эхо. В ту ужасную ночь сам Шен выказал ему свое уважение. Этому убийце с мягким голосом.

— Сяньцзай![235] — произнес офицер, оповещая, что пора действовать. Взяв затем портативную рацию, сказал что-то по ней и тут же рявкнул, поднимая отряд: — Да ли ши, да ли ши!..[236] Они одни, с ними никого нет. Действовать станем согласно инструкциям. Основная наша задача — вовремя подать сигнал.

Шесть офицеров встали одновременно, привели в готовность свое оружие и, погасив сигареты, растоптали их ботинками, после чего зашагали торопливо к проселочной дороге.

Борн, вскочив на ноги, кинулся через лес. Он должен был добежать до Мак-Эллистера прежде, чем доберется до советника контингент Шена и обнаружит, что тот один. Встревожившись, охранники могли дать сигнал: «Встреча не состоится».

Перепрыгивая через упавшие сучья, которые другие бы и не заметили, и привычно отводя в сторону преграждавшие путь ветки, Борн мчался что было сил, и не прошло двух минут, как он выскочил из леса неподалеку от Мак-Эллистера.

— Боже мой! — воскликнул государственный советник.

— Тише!

— Вы сумасшедший!

— Может, скажете почему?

— Это заняло бы слишком много времени! — Мак-Эллистер дрожащими руками вручил Джейсону «дипломат». — Хорошо уже то, что он не взорвался.

— Мне следовало бы предупредить вас, что обращаться с ним надо крайне осторожно — не бросать его и сильно не трясти.

— О Господи!.. Но не пора ли нам убраться с дороги? Вонг сказал…

— Забудьте об этом. Пока не доберемся до луга у следующего подъема в гору, будем на виду вдвоем, ну а затем я оставлю вас одного, а сам отойду в тень. Поспешим. Они намерены подать какой-то сигнал, так что, выходит, вы опять правы. Пилот, перед тем как пойти на посадку, должен получить подтверждение, что внизу все спокойно, и не по радио, а с помощью светового сигнала.

— Где-то тут нам предстоит встретить Вонга. Мне кажется, он говорил, что у основания первой горы.

— Дадим ему пару минут, но я думаю, что мы могли бы о нем и забыть. Он увидит то же, что и я. Будь я на его месте, то вернулся бы в Макао к двадцати тысячам американских долларов, а потом сказал бы, что заблудился.

— А что вы такое видели?

— Шесть человек, и с ними столько оружия, что его вполне хватило бы на то, чтобы уничтожить всю растительность на одной из здешних гор.

— Боже мой, нам не выбраться отсюда живыми!

— Не паникуйте: я уже обдумал все, — заверил Мак-Эллистера Борн и, прибавив шагу, произнес убежденно: — С другой стороны, мы подвергаем себя огромному риску, если вы и впредь будете вести себя подобным образом.

— Да, я знаю. Ни в коем случае нельзя поддаваться страху. Я не буду паниковать. — Лес внезапно кончился, и грунтовая дорога, по которой они шли, пересекла тропу, проложенную в высокой траве. — Как вы думаете, зачем здесь эти люди?

— Для подстраховки на случай ловушки, о чем должен был бы подумать и недоумок, решивший вдруг заняться нашим делом. Я уже говорил вам об этом, но вы не сочли нужным прислушаться к моим словам. Если ваши предположения верны, — а мне кажется, что это так, — они постараются не попадаться нам на глаза, чтобы не напугать вас и не обратить в бегство. В таком случае мы могли бы рассчитывать на успех.

— В каком «таком» случае?

— Идите направо, через луг, — сказал Джейсон, не отвечая на вопрос. — Я дам Вонгу пять минут, не более того, и то лишь при условии, что мы не заметим сигнала или не услышим вертолета. Я ему отвел много времени лишь потому, что действительно нуждаюсь в паре глаз, за которую я к тому же уже заплатил.

— А сможет он пройти незаметно мимо этих людей?

— Да, сможет, если только он не находится сейчас на пути в Макао.

Когда они добрались по лугу до подножия поросшей лесом горы, Борн взглянул на часы, а затем — на Мак-Эллистера.

— Встаньте вон туда: там вас никто не увидит, — произнес он, указывая на деревья выше по склону. — Я останусь здесь, вы же будете неподалеку от меня. И ни в коем случае не выходите на луг, не выставляйте себя напоказ, — стойте неприметно на опушке леса. Если увидите огни или услышите вертолет, свистните. Вы умеете свистеть?

— Да, но не очень хорошо. Когда мои дети были еще совсем маленькими и у нас был пес — отличная охотничья собака с золотистой шерстью…

— О, умолкните, ради Христа! Раз не можете свистеть, бросайте камешки между деревьями: я услышу. А теперь идите.

— Я вас понял. Иду.

Дельта — сейчас он был Дельтой — заступил на вахту. Лунный свет то и дело застилали низко плывущие облака, и ему приходилось напрягать глаза, пытаясь разглядеть, не движется ли кто-нибудь сквозь высокую луговую траву к основанию горы, у которой он находился. Прошло три минуты, и он уже было решил, что это пустая трата времени, когда из травостоя справа от него вынырнул человек и тут же скрылся в лесной чащобе. Борн опустил «дипломат» и вытащил из-за пояса длинный нож.

— «Кам Пек»! — донесся шепот из-за деревьев.

— Вонг?

— Он самый, — ответил тот и, выйдя из леса, направился к Джейсону. — Встречаешь меня с ножом в руке?

— Здесь помимо нас есть еще кое-кто, и, как я думаю, тебе не следовало бы обнаруживать себя. Я говорил тебе, что ты всегда можешь выйти из игры, если риск вдруг окажется велик. Но я и не предполагал, что ситуация осложнится столь быстро. Однако факт остается фактом, и с этим приходится считаться. Оружие у этих людей, прямо скажем, впечатляющее!

— Возможно, я бы удрал, учитывая обстановку, но, оставляя в стороне вопрос о деньгах, ты позволил мне заняться своим делом, преисполнившим мою душу чувством удовлетворения. И не только мою. Тебя будут благодарить гораздо больше людей, чем ты можешь себе представить.

— Так ты разделался с ним, с этим Су, или свиньей?

— Да.

— Погоди, — встревожился Борн. — Почему ты так уверен, что все подумают, будто полковника убил один из их людей?

— Каких людей?

— Я имею в виду патруль с автоматами. Они там, в лесу, сзади нас! Эти люди не из Гуандуна, не из здешнего гарнизона, а из Бэйдцзина!

— Я сделал это еще в Жухай-Ши, на территории контрольно-пропускного пункта.

— Черт бы тебя побрал! Ты же испортил все! Они ждали Су!

— Если это так, то им его не дождаться.

— Что же произошло?

— Они с той женщиной, что начальником там, устроили выпивку, и когда он вышел облегчиться в мужской туалет, то напоролся на меня. В данный момент он восседает за соседней дверью, уже в женском туалете, на загаженном стульчаке с перерезанным горлом и удаленными гениталиями.

— О Боже!.. Так он не шел за нами?

— Даже и намека не было на то, что он собирался куда-то идти.

— Понятно… Нет, ничего не понятно… Он был отстранен от участия в сегодняшнем мероприятии: все было возложено исключительно на людей из Бэйдцзина. И это несмотря на то, что именно через него осуществлялись здесь акции, намечаемые Шеном.

— Я не разбираюсь в этих вещах, — перебил Дельту Вонг, дабы не оказаться замешанным в делах, которые его не касались.

— О, прости! Ты и не мог разбираться в них.

— У меня лишь глаза, которые нанял ты. Скажи же, куда им следует смотреть и что я должен делать?

— Тебя не задерживал в пути патруль?

— Нет. Я видел их, но они меня не заметили. Сейчас они сидят на опушке леса, у самого луга. Скажу на всякий случай, — вдруг это поможет тебе, — что человек с радио велел кому-то, с кем смог связаться, чтобы он сразу же, как только будет подан сигнал, уходил. Я не знаю, что за этим скрывается, но допускаю, что это имеет какое-то отношение к вертолету.

— Почему ты решил так?

— Однажды ночью мы с французом сопровождали здесь английского майора. Таким образом я и узнал, где забрать тебя. Когда вертолет приземлился, оттуда вышли встречать англичанина.

— Именно это и рассказывал мне.

— Рассказывал тебе?

— Оставим это. Постой здесь. Если патруль направится вдруг через луг, то мне необходимо будет сразу узнать об этом. Сам я расположусь чуть выше, с правого края луга у подножия второй горы. На том самом лугу, где вы с Эхом видели вертолет.

— С Эхом?

— Ну да, с французом. — Дельта задумался на мгновение. — Ты не должен зажигать спичек и вообще привлекать к себе внимание…

Внезапно послышались негромкие, но ясно различимые звуки, какие издают при падении небольшие предметы… Это же камешки! Из-за деревьев! Мак-Эллистер подавал сигнал!

— Набери камешков, щепок или гравия и в случае чего бросай их в деревья справа от тебя. Я услышу.

— Сейчас наполню ими карманы.

— Я не имею права спрашивать тебя об этом, — промолвил Дельта, поднимая с земли «дипломат», — но есть ли у тебя оружие?

— Со мной — «магнум» и уйма патронов. Меня снабдил ими мой двоюродный брат по линии благословенной моей матушки, чья душа, вероятно, наслаждается отдыхом в царстве святого Иисуса.

— Надеюсь, мы не увидимся больше с тобой, и поэтому позволь мне на этот случай пожелать тебе сейчас всего лучшего в жизни, Вонг. Сидящий во мне другой человек, возможно, и не одобрил бы твоих занятий, но прямо скажу: парень ты что надо! И, поверь, ты действительно одержал в прошлый раз верх надо мною.

— Чего не было, того не было. Но я не прочь был бы снова помериться с тобой силой.

— Забудь об этом! — крикнул ему боец из «Медузы», поднимаясь вверх по склону горы.

Вертолет, походивший обликом своим на чудовищную птицу с трясущейся нижней частью и огненным взором, опустился на луг. Мак-Эллистер, как и было задумано, стоял на виду, выхваченный из мрака лучом прожектора. Джейсон Борн, едва различимый в тени деревьев, находился от луга ярдах в сорока с небольшим — также согласно разработанному ими с советником плану. Винты продолжали вращаться до полной остановки, после чего стало удивительно тихо. Дверца открылась, появился трап, и стройный, седоватый Шен Чу Янг сошел вниз с папкой в руках.

— Я не видел тебя целую вечность, Эдвард! — послышался голос сделавшего столь блестящую карьеру сына тайпана. — Не хотелось бы тебе осмотреть вертолет? Как ты и просил, это моя личная машина с пилотом, которому я доверяю больше других.

— Нет, Шен, мне ни к чему залезать в вертолет. Я рассчитываю на тебя! — крикнул Мак-Эллистер с расстояния в несколько сот футов, достал из кармана своего пиджака жестяную коробку и бросил ее в сторону китайского лидера. — Пусть пилот покинет машину, и тогда опрыскай кабину. — Если внутри кто-то есть, он там не задержится.

— Это так не похоже на тебя, Эдвард! Люди вроде нас знают, когда доверять друг другу: мы ведь не столь глупы.

— Делай, как я сказал, Шен!

— Ладно.

Повинуясь приказу, пилот вышел наружу. Шен Чу Янг поднял коробку и наполнил кабину вертолета нервнопаралитическим газом. Прошло несколько минут. Никто не появился.

— Ты доволен, или мне взорвать эту проклятую штуку, чтобы она не могла больше служить никому из нас? Впрочем, вряд ли нам с тобой понравились бы подобные игры: мы никогда не были в восторге от таких вещей.

— Но ты стал тем, что ты есть, я же остался тем, кем и был.

— В наших силах исправить это, Эдвард! Я могу потребовать, чтобы ты присутствовал на всех наших деловых встречах. Если пожелаешь, я подниму тебя до значительных высот. Ты станешь звездой первой величины в ведомстве иностранных дел.

— Можно ли верить во все это, Шен? Зато я точно знаю, что в досье. Ты отстал от времени. Гоминьдан — это прошлое Китая…

— Говори тише, Эдвард. — Шен, взглянул мельком в сторону укрывшегося в тени Борна, махнул рукой куда-то вправо от себя. — Все это — личные дела.

Воспользовавшись тем, что Мак-Эллистер и Шен стояли к нему спиной, Джейсон быстренько добежал до вертолета, и, когда пилот забрался в машину и сел на свое место, боец из «Медузы» находился уже позади него.

— Аньцзин![237] — прошептал Джейсон, приказывая летчику молчать, и подкрепил команду демонстрацией автоматического пистолета. Прежде чем ошеломленный пилот смог прийти в себя, Борн завязал ему куском грубой ткани рот и, вытащив из кармана длинный тонкий нейлоновый шнур, прикрутил своего пленника к сиденью.

Засунув оружие за пояс под пиджаком, Борн медленно вышел из вертолета. Огромная машина мешала ему видеть Мак-Эллистера и Шен Чу Янга. Следовательно, и они не могли видеть его. Возвращаясь на прежнее место, он постоянно оглядывался, чтобы в любой момент изменить направление, если эти двое появятся вдруг из-за вертолета, служившего ему прикрытием. Но уже у самого леса Джейсон остановился. Вот-вот должна была наступить развязка. Закурив, он побрел без особой цели налево, откуда можно было различить две фигуры, находившиеся по другую сторону вертолета. Борн недоумевал, о чем это могли говорить так долго два противника? И чего ждал советник?

«Сделай же это, аналитик! Сделай сейчас! Это твой самый верный шанс! Если упустишь время, то все полетит ко всем чертям! Давай же, не жди!»

Борн застыл, услышав звук камешка, ударившегося о дерево на опушке леса, откуда он выскочил на луг. Затем удары участились и звучали ближе и ближе. Вонг предупреждал: патруль Шена пересекает луг!

«Аналитик, ты всех нас погубишь! Если я подбегу к вам и выстрелю, то тотчас же появятся шесть человек, вооруженных куда лучше, чем мы. Сделай же это, ради Христа!»

Бывший боец из «Медузы», наблюдая за Шеном и Мак-Эллистером, чувствовал, как в нем нарастает гнев, готовый прорваться наружу. Ему не следовало допускать такого. Чтобы погибнуть из-за дилетанта, жалкого бюрократа, вознамерившегося вдруг получить свое место под солнцем!

— «Кам-Пек»! — прозвучал голос Вонга: он спустился по поросшему лесом склону и теперь находился, по-прежнему скрытый деревьями, позади Борна.

— Я слышал твои сигналы. Так что же случилось?

— То, что скажу я сейчас, тебе не понравится.

— Я слушаю тебя.

— Патруль поднимается в гору.

— Это — для подстраховки, — предположил Джейсон, не сводя взора с двух стоявших на лугу фигур. — У нас пока все о’кей. Они ни черта не увидят.

— Я не уверен, что дело обстоит именно так. Они в боевой готовности. Я сам слышал, как щелкали затворы.

Борну стало не по себе, его охватило чувство обреченности. В силу ряда причин он не смог заблаговременно понять, что это была ловушка наоборот — западня не на дичь, а на охотника.

— Тебе бы лучше убраться отсюда, Вонг.

— Можно спросить: это те люди, что убили француза?

— Да.

— И это на них свинья Су так бесстыдно работал последние четыре года?

— Да.

— В таком случае я остаюсь с тобой.

Боец из «Медузы» подошел к своему «дипломату», поднял его и швырнул в лес.

— Открой кейс, — сказал он. — Если мы выкрутимся, ты сможешь провести остаток своей жизни в казино, не выполняя более ничьих поручений в качестве связного.

— Я не играю в азартные игры.

— Зато ты играешь в эту игру, Вонг.

— Ты и впрямь думаешь, что мы, крупные военные деятели самой древней в мире империи, отдадим на поругание свою страну грязным крестьянам и их недоразвитым отпрыскам, воспитанным на скомпрометировавших себя теориях равноправия? — Шен стоял перед Мак-Эллистером, держа папку обеими руками. — Они должны быть нашими рабами, но не вождями.

— Именно из-за таких вот идей вы и лишились этой страны, — вы, «вожди», но не народ. Вас никогда не интересовало мнение других. Если бы не так, вы могли бы достичь какого-то согласия, пойти на определенные компромиссы и не остались бы людьми без родины.

— Никто из нас не захочет искать компромиссов с марксистскими тварями… с этими лжецами. Так же точно я не пойду на компромисс и с тобой, Эдвард.

— Ты о чем это?

Шен открыл левой рукой папку и достал досье, похищенное на пике Виктория.

— Узнаешь? — осведомился он ровным тоном.

— Это невероятно!

— И все же поверь в это, мой старый противник. При некоторой изобретательности можно добиться чего угодно.

— Это невероятно! — повторил советник.

— И все же это так. Вот оно, досье, — в моих руках. На первом листе ясно сказано, что это — единственный экземпляр, и, куда бы ни посылались данные материалы, для наибольшего обеспечения сохранности, досье отправлять его следует лишь в сопровождении военной охраны. Я считаю, что ты был прав, когда мы разговаривали по телефону. Сведения, содержащиеся в этой папке, взорвали бы весь Дальний Восток и сделали бы войну неизбежной. Правые из Бэйдцзина двинулись бы маршем на Гонконг, чтобы соединиться там с такими же правыми, как и они. Впрочем, вы путаете такие понятия, как «правые» или «левые». Глупо, не правда ли?

— Я, как и говорил, сделал копию этого досье и отправил ее в Вашингтон, — произнес негромко, но твердо советник.

— Я не верю тебе, — заявил Шен. — Вся дипломатическая связь по телефону или по почте должна осуществляться через высшее должностное лицо. Всем нам известный посол Хевиленд не позволил бы тебе этого, ну а без его разрешения консульство не стало бы ничего отправлять.

— Еще одну копию я послал в китайское консульство! — закричал Мак-Эллистер. — Ты проиграл, Шен!

— Неужто? А к кому, думаешь ты, стекаются в нашем консульстве в Гонконге буквально все сообщения из всех без исключения источников информации? Не пытайся ответить, я сделаю это сам за тебя. К одному из наших людей. — Шен выдержал паузу, в его глазах фанатика-проповедника вспыхнул огонь. — Мы везде, Эдвард! Нас никто не остановит! Мы вернем себе нашу страну! Нашу империю!

— Ты сумасшедший. Ваш план не сработает. Вы лишь разожжете войну!

— И войну настоящую! Правительства во всем мире встанут перед выбором: единоличная власть или коллективное правление. Свобода или тирания!

— Очень немногим вы дали свободу, и слишком многие из вас были тиранами.

— Мы снова станем владычествовать — так или иначе!

— О Господи, это все, к чему вы стремитесь! Вы хотите поставить мир на край пропасти, заставить его выбирать между жизнью и смертью! Строя свои амбициозные планы, вы исходите из того, что выбор будет сделан в пользу жизни! Пресловутая экономическая комиссия, вся ваша касающаяся Гонконга стратегия — это только начало! Вы хотели бы отравить своим ядом весь Дальний Восток!.. Ты фанатик, слепец! Неужели ты не видишь тех трагических последствий…

— Нашу страну похитили у нас, и мы вернем ее себе! Нас ничто не остановит! Мы неуклонно движемся к своей цели!

— Вас можно остановить, — проговорил Мак-Эллистер негромко, касаясь правой рукой борта пиджака. — Тебя лично остановлю я.

Шен, выпустив из рук папку, извлек откуда-то пистолет и выстрелил в советника, который, схватившись за плечо, отскочил в ужасе в сторону.

— Ложись! — закричал Борн, тотчас оказавшись перед вертолетом, и, освещаемый его огнями, дал очередь из автоматического пистолета. — Катись, катись! Если можешь двигаться, откатывайся прочь!

— Вот тебе! — завизжал Шен и дважды выстрелил в упавшего в траву Мак-Эллистера. Затем начал выпускать пулю за пулей в бежавшего в его сторону зигзагами бывшего бойца из отряда «Медуза».

— Сейчас ты получишь за Эхо! — кричал Борн во всю мощь своих легких. — За тех, кого ты зарубил насмерть! За школьного учителя, которого ты удавил веревкой! За женщину, которую ты не смог заставить замолчать!.. О Боже!.. За тех двух братьев!.. Но прежде всего — за Эхо! Ты слышишь, ублюдок?

Раздалась короткая очередь, и пистолет Борна тут же замолк. Сколько он ни нажимал на спуск, все бесполезно. Оружие заело!.. Заело!..

Шен понял это. И когда, продолжая подбираться к нему, Джейсон бросил вышедший из строя пистолет, выстрелил в него. Дельта, инстинктивно бросившись вправо, достал из-за пояса нож. Молниеносный прыжок, — и острое лезвие в груди фанатика. Чудовищу, который уже загубил жизнь сотням людей, а в будущем мог бы уничтожить и миллионы, пришел конец.

Выскочивший из леса патруль огласил ночную тьму автоматными очередями. Откуда-то с той стороны, где стоял вертолет, раздались ответные выстрелы: это Вонг, открыв «дипломат», нашел там все, что нужно. Двое военных упали замертво, остальные четверо залегли. Затем один из них, крича что-то, пополз обратно в лес… У него же рация! Он связался по ней с другими военными, которые тоже должны подойти сюда!.. Далеко Ди они отсюда?

Только бы не упустить его, этого человека!

Под прикрытием вертолета Борн бросился к Вонгу, залегшему за деревом на опушке леса.

— Один из них скрылся в лесу! — прошептал Джейсон. — Я займусь им сам.

— Побереги патроны, — ответил Вонг. — Там больше нет никого.

— Есть. Оставайся здесь и прижимай их к земле. Стреляй как можно ниже.

— Так ты идешь все же?

— Да. Похожу кругами по лесу.

— Это то, что француз приказывал делать и мне.

— Он был прав… Он всегда бывал прав. — Джейсон с окровавленным ножом за поясом бросился в лес. Легкие разрывались, ноги были напряжены, глаза пристально вглядывались во мрак. Он быстро, насколько было возможно, пробирался через заросли, стараясь не производить при этом ни малейшего шума.

Дважды раздался хруст веток под чьими-то ногами! Он смог разглядеть в темноте лишь силуэт человека, который, описывая круги между деревьев, двигался навстречу ему. Джейсон узнал офицера с рацией — профессионала-убийцу с мягким голосом, бывшего в ту памятную ночь в птичьем заповеднике неподалеку от Бэйдцзина.

«Зайди с фланга или обойди его сзади!» — скомандовал мысленно сам себе Дельта.

Офицеру явно недоставало партизанских навыков, что могло стоить ему жизни. Нельзя наступать на ветки в лесу!

Офицер шел пригнувшись. Джейсон прыгнул. Левая рука обхватила шею неприятеля, и вслед за тем в дело вступило холодное оружие. Опустившись на колени перед бездыханным телом, Борн засунул нож за пояс и взял принадлежавший противнику автомат с двумя запасными магазинами. Теперь у них появился шанс выбраться отсюда живыми. Выкарабкается ли Мак-Эллистер? Или это были его последние минуты в преддверии вечного покоя? Только бы успеть к нему!

Кружа вдоль неровной границы луга, Джейсон направлялся к тому месту, где он вошел в лес. Одиночные выстрелы Вонга держали трех оставшихся людей отборного подразделения Шена все там же. Они лежали, боясь шелохнуться.

Внезапно Борн услышал отдаленный рокот и увидел яркие отсветы. Шум издавал приближавшийся к лесу грузовик, а отсветы исходили от шарившего по темному небу луча прожектора, установленного на этой машине.

Съехав с дороги, грузовик помчался по поросшему высокой травой лугу к подножию горы, от которого Джейсона отделяло ярдов двести. Только бы успеть!

— Продолжай стрелять! — попросил Борн Вонга.

Три офицера, все так же прижимаясь к земле, ударили автоматными очередями по лесу, откуда до них донесся голос Джейсона.

Боец из «Медузы» знал, что делать. Пули, выпущенные им из мощного оружия, взрыхлили землю, приближаясь неумолимо к троице, пытавшейся разделаться с ним. Еще какие-то мгновения, и все было кончено.

— Вонг! — закричал Джейсон, выскочив из леса. — Бежим! Следуй за мной! — Добравшись до Мак-Эллистера и Шена, он обнаружил, что первый был еще жив, второй же уже умер. Джейсон наклонился над аналитиком, отчаянно шарившим что-то правой рукой. — Мак, ты слышишь меня?

— Досье! — прошептал советник. — Возьми досье!

— Что? — Борн повернулся в сторону поверженного противника и при тусклом свете луны разглядел то, что меньше всего ожидал увидеть, — хранившееся в черной папке досье Шена, этот один из секретнейших и опаснейших документов в мире. Завладев ими, Джейсон промурлыкал нежно: — О Иисус Христос!

Вонг, выйдя из своего укрытия, подошел к Борну.

— Послушайте, аналитик! — сказал тот громко. — Мы должны унести вас отсюда. Хоть это и причинит вам боль, выбора у нас нет! — Взглянув на Вонга, Джейсон продолжил: — По направлению к нам движется еще один патруль. До его появления здесь осталось по моим подсчетам не более двух минут. Так что вам придется сжать зубы, господин советник. Мы отправляемся.

Джейсон с Вонгом понесли Мак-Эллистера к вертолету.

— Господи, подождите минутку! — закричал внезапно Борн. И тут же бросил Вонгу: — Нет-нет, ты неси его. А я быстренько сбегаю к Шену!

— Зачем? — произнес едва слышно советник.

— Что там делать тебе? — возразил недоуменно Вонг.

— Хотелось бы дать пищу для размышлений о ревизионизме, — проговорил загадочно Джейсон и бросился к телу Шен Чу Янга.

Подбежав к нему, он засунул что-то во внутренний карман пиджака мертвеца и тут же кинулся к вертолету. Взглянув быстро на Вонга, устраивавшего заботливо Мак-Эллистера на двух задних сиденьях, Борн запрыгнул вперед и разрезал нейлоновую веревку, которой был связан пилот, а затем и тряпку, закрывавшую рот.

Пилот тяжело дышал и никак не мог откашляться. Не дожидаясь, пока он окончательно придет в себя, Джейсон начал отдавать приказания.

— Кай фейли ба![238] — крикнул он.

— Вы можете говорить со мной и по-английски, — молвил летчик. — Я хорошо владею этим языком: знание его — непременное требование; предъявляемое к тем, кто хотел бы водить такие машины.

— В воздух, сукин сын! И поживей!

Пилот, щелкнув выключателями, запустил двигатель. И в тот же момент на лугу появилась группа солдат, ясно видимая в исходившем от вертолета свете. Сразу же заметив пять трупов отборных гвардейцев Шена, новый патруль открыл по медленно взмывавшей вверх машине огонь.

— Быстрей! — прорычал Джейсон.

— Вертолет изготовлен специально для Шена, из особой брони, — отозвался спокойно пилот. — Даже стекла и те не пробьют никакие пули. Итак, куда отправляемся?

— В Гонконг! — рявкнул Борн и воззрился удивленно на пилота, обернувшегося к нему с улыбкой.

— Надеюсь, щедрые американцы или доброжелательные англичане предоставят мне убежище, сэр? Выбраться отсюда — моя заветная мечта!

— Будь я проклят, если что-то будет не так! — ответил ветеран «Медузы», когда они поднялись к низко нависшим облакам.

— Удачная мысль — воспользоваться этой машиной, — заявил Вонг, устроившийся в погруженной в полумрак задней части кабины. — Как она пришла к тебе?

— Не так давно я уже проделал нечто подобное, — сказал Джейсон, закуривая сигарету. — История повторяется.

— Мистер Уэбб! — прошептал Мак-Эллистер.

— Что, аналитик? Как самочувствие?

— Не стоит об этом. Объясните мне лучше, почему вы отправились обратно… к Шену?

— Я решил вручить ему на прощание подарок — чековую книжку с тайного счета на Каймановых островах.

— Что?!

— От этого не будет никому ни тепло, ни холодно: имена и номер счета в книжке вырезаны. Однако я с удовольствием посмотрел бы на реакцию Пекина на этот финансовый документ.

Эпилог

Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер, опираясь на костыли, медленно прошелся по кабинету в старом особняке на пике Виктория. Огромные оконные проемы, закрытые прочным пластиком, напоминали о недавних кровавых событиях. Приблизившись к послу Раймонду Хевиленду, государственный советник бросил на его стол папку Шена.

— Я думаю, это то, что вы потеряли, — произнес аналитик, отставив костыли и с трудом усаживаясь в кресло.

— Врачи сказали мне, что вы скоро поправитесь, — заметил дипломат. — Я рад этому.

— Рады?.. Да кто вы такой, черт побери, чтобы выражать свою радость по поводу моего выздоровления?

— Ваша манера высказываться, пожалуй, несколько выспренна, но я в данном случае не лицемерю: я действительно рад. Вам удалось совершить невозможное. Разве мог вообразить я, что вы способны на такое? Да вы настоящий герой!

— Не стану возражать. — Советник сменил позу, поудобнее пристроив раненое плечо на спинке кресла. — Но, если по-честному, сделал это все же не я, а он.

— Однако без вас, Эдвард, ему бы не удалось выполнить столь блестяще свое задание.

— Я взялся не за свое дело — вторгся на чужую территорию, иными словами. Эти люди вершат такое, что мы, простые смертные, видим разве что в своих мечтах, фантазиях да на экране, не веря в реальность подобного: столь уже необычно все это!

— Мы бы не мечтали, не фантазировали и не восхищались художественным вымыслом, если бы чего-то подобного не было в действительной жизни. Они так же делают свое дело на совесть, как мы — наше. У каждого — своя территория, господин государственный советник.

Мак-Эллистер устремил на Хевиленда строгий, бескомпромиссный взгляд.

— Каким образом досье очутилось в их руках?

— В игру опять вступили профессионалы, правда уже с другой территории. Трое молодых людей были зверски убиты, а надежнейший сейф оказался вскрытым.

— Ответственность за это в любом случае должны нести вы!

— Согласен, — кивнул Хевиленд и внезапно повысил голос: — Но и вы должны нести ответственность за свои действия! Вас никто не просил встревать в это дело! Так какое же вы имели право брать инициативу в свои руки, не обладая соответствующим опытом? Вы нарушили все клятвы, которые давали при поступлении на государственную службу! Тридцать лет тюрьмы — это то, что заслуживали бы вы! Знаете ли вы, что могло произойти по вашей вине? Война, которая превратила бы Дальний Восток, — да и весь мир, — в кромешный ад!

— То, что я сделал, я сделал постольку, поскольку смог сделать это. Я многому научился у Джейсона Борна — нашего Джейсона Борна! Но, что бы там ни было, вы можете хоть сейчас отправить меня в отставку, господин посол. И поспешите с этим, если не хотите, чтобы я по-прежнему выполнял свои обязанности.

— Отправить вас в отставку? — Хевиленд откинулся в кресле. — Не смешите меня! Я разговаривал по поводу вас с президентом, и он согласился со мной. Вы возглавите аппарат Совета национальной безопасности.

— Я?.. Возглавлю?.. Да мне же не справиться с этим!

— У вас будут персональный лимузин и прочие атрибуты…

— Я даже не знаю, что сказать на это!

— У вас блестящие аналитические способности, и, высоко ценя вас, я поддержу вашу кандидатуру.

— Боже мой!

— Успокойтесь. Подумайте немного. И посоветуйте нам, что и как говорить. Вы сами понимаете, кто обладает реальной властью: не тот, кто говорит, а тот, кто мыслит.

— Все это так неожиданно для меня и так…

— И так заслуженно, господин государственный советник, — закончил за Мак-Эллистера дипломат. — Разум — великая вещь! Никогда не следует недооценивать его… Кстати, доктор сказал мне, что Лин Вензу выкарабкается. Правда, левая рука у него не действует, но жить он будет. Я уверен, что вы доложите о нем надлежащим образом лондонскому руководству МИ-6: там придают большое значение подобным отзывам.

— А как обстоят дела у мистера и миссис Уэбб? Где они?

— На Гавайях. С доктором Пановым и мистером Конклином, разумеется. И, боюсь, они даже изредка не вспоминают обо мне.

— Вы не дали им особого повода вспоминать о вас, господин посол.

— Может, оно и так, но это и не входило в мои обязанности.

— Кажется, я вас начинаю понимать.

— Надеюсь, ваш Бог относится с состраданием к таким людям, как мы с вами, Эдвард. Мне нечего рассчитывать прийти к Нему, если только Он сам того не захочет.

— Он прощает все и всех.

— Действительно? Тогда я не желаю знать Его: Он оказался обманщиком.

— Почему?

— Потому что превратил мир в арену для состязаний взбесившихся, алчущих крови волков, заботящихся не о выживании племени, а лишь о самих себе. Такого Бога едва ли можно считать совершенным, ведь так?

— Не согласен с вами. Он — совершенен, а мы вот — нет.

— В таком случае жизнь наша — всего-навсего игра для Него. Он расставляет свои творения по местам и развлекается, наблюдая, как они уничтожают друг друга. Как мы сами уничтожаем себя.

— Вот именно — сами, господин посол! Если мы делаем что-то, так только по собственной воле.

— Согласно Писанию, однако, на все Его воля, не так ли? Говорят же: «Да будет воля Его!»

— Это слишком большая тема, чтобы обсуждать ее сейчас.

— Превосходный ответ! Несомненно, в один прекрасный день вы станете государственным секретарем!

— Не думаю.

— Я тоже, — признался Хевиленд. — Так будем же и дальше заниматься своим делом — поддерживать статус кво, спасая мир от гибели. Да возблагодарим духов, как говорят здесь, на Востоке, за то, что есть такие люди, как вы и я или Джейсон Борн и Дэвид Уэбб! Трудясь изо дня в день, мы предотвращаем повторение битвы при Армагеддоне. Подумать страшно, что могло бы произойти, не будь здесь нас с вами.

Ее длинные каштановые волосы падали ему на лицо, она прижималась к нему всем телом, касаясь губами его губ. Дэвид открыл глаза и улыбнулся. Все это наяву, будто и не было кошмара, ворвавшегося в их жизнь. Совершенное над ними насилие не сломило ни его, ни Мари, хотя они и были на краю пропасти, где их ждали лишь ужасные муки и в конечном итоге — смерть.

Одна только мысль о том, что они снова вместе, переполняла его душу блаженством. У него есть все, что ему нужно, — значительно более того, о чем он мечтал.

Дэвид начал восстанавливать в памяти события последних двадцати четырех часов. На губах его заиграла улыбка, из горла вырвался короткий смешок. Никогда ничего не знаешь заранее. Они с Моррисом Пановым изрядно набрались, пока летели из Гонконга на Гавайи. Зато Алекс Конклин попивал чай со льдом, содовую или еще что-то в том же роде, как бы желая дать им понять несообразность того, чем они занимались. Свою праведную миссию он осуществлял молча, без нотаций, но с выражение тихой скорби на лице. Когда известного психиатра рвало в душном маленьком туалете самолета, Мари поддерживала его голову и затем, когда Мо погрузился в глубокий сон, укрыла врача одеялом. Мягко, но решительно отвергнув любовные притязания мужа, она компенсировала свой отказ чуть позже, когда они прибыли в отель в Кахале.[239] Восхитительная, чудная ночь любви, о какой грезят в юности, развеяла все ужасы и кошмары.

Алекс?.. Ах да, он вспомнил: Конклин вылетел первым коммерческим рейсом из Оаху в Лос-Анджелес, откуда путь его лежал в Вашингтон.

— Кое у кого там такие головы, которые стоит оторвать, — пояснил он, — и я намерен сделать это.

Александр Конклин взялся за выполнение очередной в своей богатой событиями жизни задачи, заключавшейся в данном случае в составлении отчета.

Ну а Мо?.. Моррис Панов?.. Гроза безмозглых психологов и шарлатанов от его профессии? Он находился в смежной комнате и, без сомнения, страдал от самого сильного в своей жизни похмелья.

— Смеешься? — прошептала Мари, не открывая глаз и прижавшись лицом к шее мужа. — Что, черт возьми, так развеселило тебя?

— Ты, я, мы… В общем — все.

— Я так и не поняла, чему ты улыбаешься. Но мне показалось, что я услышала человека, которого зовут Дэвид.

— Только его ты и будешь слышать с этих пор.

Раздался стук в дверь, выходящую в смежную комнату. Это был Панов. Уэбб встал с постели, прошел торопливо в ванную и, взяв полотенце, обернул его вокруг бедер.

— Секунду, Мо! — крикнул он, подходя к двери.

Моррис Панов, бледный, но совладавший с хмельным недугом, стоял за дверью с чемоданом в руке.

— Могу я войти в храм Эроса?

— Ты уже здесь, приятель!

— Надеюсь, что так. — Проходя к креслу мимо стеклянной двери на балкон, откуда открывался вид на гавайский берег, психиатр обратился к лежавшей в постели Мари: — Добрый день, дорогая! Не суетись, не бросайся готовить еду и не смущайся, если будешь вылезать из постели: я ведь врач, как-никак.

— Как твое самочувствие, Мо? — Мари села, натянув на себя простыню.

— Много лучше, чем три часа назад, но ты все равно не поймешь меня: тебе же не присущи такие слабости.

— После такого перенапряжения ты просто должен был расслабиться.

— Если бы ты, милая моя леди, потратила сто долларов за час, как сделал это я, то я заложил бы свой дом и сам заплатил бы за свое лечение в собственной же клинике за пять лет вперед.

— Занятно было бы! — улыбнулся Дэвид, садясь напротив Панова. — А почему ты с чемоданом?

— Уезжаю. У меня пациенты в Вашингтоне, которые, надеюсь я, еще нуждаются во мне.

Воцарилась тишина. Дэвид и Мари смотрели на Морриса Панова.

— Что тебе сказать, Мо? — произнес Уэбб. — Как сказать?

— Не говори ничего. Скажу я. На долю Мари выпало столько страданий, что не каждый выдержал бы их. Она — человек исключительно стойкий и такой же будет и впредь. Конечно, это жестоко, но мы порой ожидаем слишком многого от некоторых людей. Не очень-то справедливо, но ничего не поделаешь.

— Я должна была выжить, Мо, — произнесла Мари, глядя на мужа. — Выжить, чтобы вернуть его. В этом-то и все дело.

— А ты, Дэвид, прошел через такие испытания, которых никто не выдержал бы, кроме тебя. Так что тебе теперь не нужны мои дурацкие советы, чтобы разобраться что к чему. Отныне ты — это ты, и никто другой. Джейсона Борна больше нет, и он никогда не вернется. Живи своей жизнью, Дэвид Уэбб! Мари и Дэвид — вот все, что есть и чему должно быть. Но если вдруг в какой-то момент тревоги вернутся, — во что я лично не верю, — то позови меня и я прилечу в Мэн первым рейсом. Я люблю вас обоих, а бифштексы, которые готовит Мари, — просто чудо!

Багровое закатное солнце медленно погружалось в Тихий океан. Они шли вдоль берега, крепко взявшись за руки, их тела соприкасались просто и естественно.

— Что делать, если ненавидишь какую-то часть самого себя? — спросил Уэбб.

— Примириться с ней, — ответила Мари. — У всех есть темные стороны, Дэвид. Мы хотели бы делать вид, что их нет, но они есть. Возможно даже, что мы не смогли бы существовать, не будь их у нас. У тебя они воплотились в образе человека-легенды по имени Джейсон Борн, и это все, что следует знать.

— Я ненавижу его.

— Он вернул мне тебя. И это единственное, что имеет значение.

Примечания

1

Коулун (другое название — Цзюлун) — полуостров и портовый город на территории английской колонии Сянган (Гонконг).

2

Макао (современное название — Аомынь) — территория в Юго-Восточной Азии, у побережья Южно-Китайского моря; с 1680 года — португальское владение.

3

Новая территория (другое название — Новый Коулун) — часть территории полуострова Цзюлун (Коулун) с прилегающими к нему островами, переданная Китаем Великобритании по соглашению 1898 года в аренду сроком на девяносто девять лет.

4

О Будда! О Будда! (кит.)

5

Куда ты? (Кантонский диалект китайского языка.)

6

Уходим! (Кантонский диалект китайского языка.)

7

Ливенворт — федеральная тюрьма в городе того же названия, расположенном на северо-западе штата Канзас.

8

Иностранный легион — здесь: наемные военные формирования Франции, впервые появились в 1831 г.

9

Прообразом этого персонажа послужило реальное лицо — международный террорист Карлос (кличка та же, что в этом романе, — Шакал), в течение многих лет успешно скрывавшийся от правосудия и лишь в 1994 году схваченный секретной службой Франции.

10

Адъюнкт-профессор — помощник профессора в США.

11

Заочно (лат.).

12

Вьетконговцы — северовьетнамцы.

13

Чарли — презрительная кличка, данная американцами северовьетнамцам.

14

Чан Кайши (1887–1975) — с 1927 г. глава гоминьдановского режима, свергнутого в результате революции в Китае в 1949 г.; с остатками войск бежал на остров Тайвань. Гоминьдан — политическая партия, созданная в Китае в 1912 г.; после 1949 г. продолжает свою деятельность лишь на острове Тайвань.

15

Тайпан — предприниматель (кит.).

16

То есть Китай в эпоху гоминьдановского правления.

17

Имеется в виду остров Сянган (Гонконг).

18

«Большой скачок» (1958–1960 гг.) — волюнтаристская в основе своей программа ускоренного экономического и социального развития КНР, впоследствии подвергнувшаяся резкой критике со стороны китайского же руководства.

19

Бонза — название, данное европейцами буддийским жрецам и монахам в Китае и Японии; здесь это слово употребляется иронически.

20

Пескадоры, или Пескадорские острова (китайское название — Пэнху) — шестьдесят четыре скалистых острова в Тайваньском проливе.

21

Гуанчжоу (Кантон) — портовый город в Южном Китае.

22

То есть в храм епископальной, или англиканской, церкви — одной из протестантских церквей, в культе и организации которых многое сохранилось от католицизма.

23

Рамы — короли Таиланда из династии Чакри.

24

Моулмейн — старое название города Моламьяйн.

25

Кедах — область на полуострове Малакка, в настоящее время штат в составе Малайзии.

26

Какая жалость! (фр.)

27

Даллес Аллен Уэлш (1893–1969) — директор Центрального разведывательного управления в США в 1953–1961 годах.

28

Температура указана по Фаренгейту, по Цельсию данная величина соответствует 15,6°.

29

Официальное название Англии — Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии.

30

Сун — императорская династия в Китае, правившая с 960-го по 1279 год.

31

Юань — императорская династия в Монголии и Китае, правившая в XIII–XIV вв.

32

Имеется в виду разгром русских войск в Маньчжурии во время русско-японской войны 1904–1905 гг.

33

Имеется в виду один из значительнейших эпизодов русско-японской войны — героическая оборона русскими войсками военно-морской крепости Порт-Артур (ныне — Люйшунь), расположенной на берегу Бохайваня — залива Желтого моря.

34

Имеется в виду президент США Теодор Рузвельт (1858–1919). Во время русско-японской войны его правительство поддерживало Японию.

35

Каймановы острова — острова в Карибском море, к северо-западу от острова Ямайка, принадлежат Великобритании.

36

Синедрион — совет старейшин в древней Иудее; здесь это слово употребляется иронически, в значении «собрание, сборище».

37

Барракуда — хищная рыба из отряда кефалеобразных, достигает в длину трех метров.

38

Пожалуйста, помогите! (кит.)

39

Букв.: комната, обладающая хорошим пейзажем (кит.).

40

Усач — рыба из семейства карповых, является объектом промысла.

41

Я не турист (кит.).

42

Добро пожаловать! (кит.)

43

Нет! (кит.)

44

Не говори! (кит.)

45

Имеется в виду Чан Кайши.

46

Ты не человек! (кит.)

47

Алло? (кит.)

48

О небеса! (кит.)

49

Фраумюнстер — романско-готический собор XIII–XIV вв. в Цюрихе.

50

Прекратить! (кит.)

51

Красавица, пойдем со мной! (кит.)

52

Вон! (кит.)

53

Преторианская гвардия — наемные войска, служившие опорой насильнической, основанной на грубой силе власти; первоначальное значение — телохранители римских императоров. В данном контексте эти слова употребляются в ироническом смысле.

54

Сволочь! (кит.)

55

Бельведер — здесь: небольшое строение на возвышенном месте, откуда открывается вид на окружающее пространство.

56

Заморский черт (дьявол) — так китайцы называли европейцев.

57

Грязный! (кит.)

58

Грязный мерзавец! (кит.)

59

Монеты (исп.).

60

Имеется в виду основанный в 1870 г. «Метрополитен-музей» в Нью-Йорке, где хранится крупнейшее в США собрание произведений искусства.

61

Китайский университет — один из двух университетов в Сянгане, открыт в 1963 г., преподавание в нем ведется на китайском языке, в то время как в другом — Гонконгском университете — на английском.

62

Вы понимаете? (фр.)

63

Вполне (фр.).

64

Прекрасно! (фр.)

65

Понимаете? (кит.)

66

Понимаю (кит.).

67

Базилика — здесь: христианский храм вытянутой прямоугольной формы, разделенный на три или пять продольных нефов рядами колонн.

68

Слушайте, монсеньор (фр.).

69

Убийца (кит.).

70

«Банда четырех» — группа в китайском руководстве, безуспешно пытавшаяся захватить власть после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г.

71

«Свободен» (кит.).

72

В самом деле? (кит.)

73

Поехали! (кит.)

74

Быстро! (кит.)

75

Где? (кит.)

76

Гуандун — провинция в Южном Китае.

77

«Я мыслю, следовательно, существую» (лат.) — слова французского философа Рене Декарта (1596–1650).

78

Новая дипломатия (фр.).

79

Хорошо! (нем.)

80

Очень хорошо! (нем.)

81

Восхитительно! (нем.)

82

Спасибо, господа! (нем.)

83

Соотечественник (нем.).

84

Нельзя (кит.).

85

Ладно! (кит.)

86

Вопрос, проблема (кит.).

87

Друг (кит.).

88

Иди! (кит.)

89

Дьен-Бьен-Фу — город и уезд на северо-западе Вьетнама. В марте — мае 1954 г. на территории уезда произошло решающее сражение войны сопротивления вьетнамского народа 1945–1954 гг., закончившееся победой Вьетнамской народной армии над французскими войсками.

90

Что? (фр.)

91

Ничего (фр.).

92

Естественно (фр.).

93

Боже мой (фр.).

94

Хорошо (фр.).

95

Еще лучше (фр.).

96

Амин, Иди — политический и военный деятель Уганды, начавший карьеру в английских войсках в Бирме. Будучи в 1975–1979 гг. президентом и верховным главнокомандующим Уганды, зарекомендовал себя как жестокий и безжалостный тиран.

97

Абориген (кит.).

98

Не так ли? (фр.)

99

Имеется в виду подотчетный английскому правительству губернатор колонии Сянган (Гонконг).

100

«Лига плюща» — ассоциация восьми старейших и наиболее престижных частных университетов, включая Гарвардский в Бостоне и Колумбийский в Нью-Йорке.

101

Полотно (фр.).

102

Здесь: полотно (англ.).

103

Бонвиван, кутила (фр.).

104

Имеются в виду англо-китайская война 1840–1842 гг. и англо-франко-китайская война 1856–1860 гг., положившие начало превращению Китая в полуколонию.

105

Самаритянин — здесь: человек, всегда готовый прийти на помощь тому, кто в ней нуждается; в первоначальном значении — член проживавшей на территории Палестины этнической группы и религиозной секты, известной под собирательным названием «самаритяне» и отошедшей в VI в. до н. э. от иудаизма (в настоящее время численность самаритян — около четырехсот человек).

106

Бешеный! (кит.)

107

Давай-давай! (кит.)

108

Джаганнатх (в старом написании — Джагернаут) — один из индуистских богов. Во время ежегодного празднества в его честь в городе Пури в индийском штате Орисса некоторые верующие, желая принести себя ему в жертву, бросаются под колеса храмовой колесницы.

109

Дьявол! (фр.)

110

Кантонское наречие (кит.).

111

Торопись! (кит.)

112

Что-что? (кит.)

113

Штаб-офицер — офицер, имеющий чин не ниже майора и не выше полковника.

114

«Великий поход», или Северо-западный, — произведенное в 1934–1936 гг. под натиском гоминьдановских войск перебазирование основных сил китайской Красной Армии из советских районов в Центральном и Южном Китае на северо-запад страны.

115

Черт побери! (фр.)

116

Мой капитан (фр.).

117

Гамма — третья буква греческого алфавита.

118

Бухта — район Сан-Франциско.

119

Гуркхи, или собственно непальцы, — этническая группа, проживающая в центральном и Юго-Западном Непале и соседних районах Индии.

120

Ты можешь помочь нам? (кит.)

121

Стоять! (фр.)

122

Планшир — брус, проходящий по верхнему краю бортов шлюпки, а у больших судов — поверх фальшборта (легкой обшивки борта судна выше верхней палубы).

123

Стойте! (кит.)

124

Кто? (кит.)

125

Что ты здесь делаешь? (кит.)

126

Не пойдет! (кит.)

127

Подождите! (кит.)

128

Осторожнее! (кит.)

129

Ну нет, мой друг! (фр.)

130

Эль-Аламейн — населенный пункт в Египте, западнее Александрии. Во время Второй мировой войны в районе Эль-Аламейна Восьмая английская армия генерала Б. Монтгомери в начале ноября 1942 года прорвала фронт итало-немецких войск, что явилось переломным моментом в ходе Северо-Африканских кампаний.

131

Азенкур — селение на севере Франции, южнее г. Кале. В 1415 г., во время Столетней войны, английские войска Генриха V (1387–1422) разгромили в районе этого населенного пункта большее по численности французское войско.

132

Коннот — область на северо-западе Ирландии.

133

Внутренняя Монголия — автономный округ в составе Китая.

134

Птичий заповедник Дзин-Шань (кит.).

135

Тяньаньминь — площадь в центральном районе Пекина.

136

Что? (кит.)

137

Послушай! (кит.)

138

Не надо полагать! (кит.)

139

Хорошо, ладно (кит.).

140

Заходите, залезайте (кит.).

141

Что происходит? (фр.)

142

Кто-то стрелял! Охрана в панике! (фр.)

143

Что это? (фр.)

144

Мин — императорская династия в Китае, правившая с 1368 по 1644 г.

145

Дэвид Юм (1711–1776) — английский философ, историк, экономист.

146

Это вы! (фр.)

147

ООП — Организация освобождения Палестины.

148

Гуччи — фирма, производящая модный ширпотреб.

149

То есть с 1954 г., когда Сайгон (ныне — Хошимин) стал местом пребывания южновьетнамского правительства, образованного при поддержке США.

150

Господин генерал (нем.).

151

Поль Баньян — один из персонажей американского устного народного творчества, выступающий в роли дровосека.

152

Макнамара Роберт Стрейндж (р. 1916) — государственный деятель, финансист. В 1961–1968 гг. — министр обороны США.

153

Да здравствует Франция! (фр.)

154

Гаррота — стягиваемый винтом обруч, применявшийся в средние века в Испании и Португалии как орудие пытки или смертной казни путем удушения; здесь это слово употреблено иносказательно.

155

Мать твою! (кит.)

156

«Звездная палата» — высшее судебное учреждение в Англии в 1487–1641 гг. Созданная для борьбы с мятежными феодалами, она стала впоследствии орудием подавления противников феодально-абсолютистского строя и англиканской церкви. Название это происходит от того, что судебные заседания проходили в зале с потолком, украшенным звездами.

157

Фундаменталист — здесь: последователь фундаментализма — одного из течений в протестантизме.

158

«Синьхуа» («Новый Китай») — государственное информационное агентство КНР.

159

Лондонская школа экономики — сложившееся в конце XIX века одно из направлений политической экономии. Представители этой школы отстаивают свободу действия рыночных сил и выступают против широкого вмешательства государства в экономическую жизнь.

160

Он псих! (Кантонский диалект китайского языка.)

161

Душевная болезнь! (кит.)

162

Почему? (кит.)

163

Хватит! (кит.)

164

Мой генерал (фр.).

165

Навоз (англ.).

166

Где? (кит.)

167

Около дерева! (кит.)

168

Нет, наверху! (кит.)

169

Что случилось?.. Ну и чудовище! (кит.)

170

Вот так дела! Он сумасшедший! (кит.)

171

Больной! (кит.)

172

Чокнулся! (кит.)

173

Время! (кит.)

174

Гуаня здесь нет! (кит.)

175

Кардинал — здесь: птица семейства овсянковых длиной около 20 см, обитает в Северной и Центральной Америке.

176

Сведение к абсурду (лат.).

177

Быстро! (кит.)

178

Скорее, выкладывай новости! (кит.)

179

Прекрати! (кит.)

180

Ни с места! (кит.)

181

Герилья — партизанская война (исп.).

182

Понял? (ит.)

183

Алтей — род трав семейства мальвовых. Корень алтея лекарственного используется в медицине и ветеринарии.

184

Заправляйте топливо! (кит.)

185

Большие креветки (крупные раки) (кит.).

186

Расслабьтесь, успокойтесь (кит.).

187

А инструменты? (кит.)

188

Инструменты? (кит.)

189

О Небо! (кит.)

190

Скорее! (кит.)

191

Освободите самолет! (кит.)

192

Взлетай! (кит.)

193

Баодин — город в Северном Китае, в провинции Хэбэй.

194

Безрассудно! (фр.)

195

Положение, существующее до определенного момента (лат.).

196

Спасите! Пожалуйста, помогите! (кит.)

197

Принесите палки! (кит.)

198

Сколько стоит? (кит.)

199

Ты скажи (кит.).

200

Монтгомери Аламейнский Бернард Лоу (1887–1976) — английский фельдмаршал. Во Вторую мировую войну с 1942 г. командовал Восьмой армией в Северной Африке, которая в боях под Эль-Аламейном нанесла поражение итало-немецким войскам, а в 1944–1945 гг. — Двадцать первой группой армий в Нормандии, Бельгии и Северной Германии.

201

Тобрук — портовый город в Ливии, на побережье Средиземного моря. Во время Второй мировой войны в январе 1941 г. был занят английскими войсками и в апреле — декабре того же года выдержал восьмимесячную осаду немецко-итальянских войск.

202

Пэттон Джордж Смит (1885–1945) — американский генерал.

203

Имеется в виду дворец Сент-Джеймс в Лондоне.

204

Сэндхерст — город в Южной Англии, в котором расположено высшее учебное училище.

205

Уэст-Пойнт — военный городок на юго-востоке штата Нью-Йорк. Здесь расположена военная академия США.

206

Позывные (кит.).

207

Муж (кантонский диалект китайского языка).

208

Ненормальный (кит.).

209

Нет! (кит.)

210

Вьетконгом американцы называли Северный Вьетнам, или Социалистическую Республику Вьетнам.

211

Не волнуйся! (кит.)

212

Хорошо заработаешь (кит.).

213

Армагеддон — место, где, согласно Библии, произошло сражение между силами добра и зла.

214

Рейнджер — здесь: боец диверсионно-десантной группы.

215

«Зеленые береты» — спецподразделения, использовавшиеся в войне против Вьетнама.

216

Имеется в виду население Гонконга.

217

Наемный убийца (фр.).

218

Лоботомия — операция на головном мозге в случае нарушения его функций, ведущая к потере разума.

219

Алло? (кит.)

220

Звонят из Макао (кит.).

221

Добрый вечер, мой друг! (фр.)

222

Как дела? (фр.)

223

Вы? (фр.)

224

Подождите! (фр.)

225

У тебя все в порядке? (кит.)

226

Скоты! (кит.)

227

Как полковник, я предпочитаю говорить по-французски (фр.).

228

Что? (кит.)

229

Французский язык (кит.).

230

Я не знаю французского! (кит.)

231

Но почему же вы говорите по-французски? (фр.)

232

Оаху — остров в Тихом океане, в составе Гавайских островов.

233

Не стоит благодарить! (кит.)

234

Шутливое прозвище, данное Джейсоном начальнице контрольно-пропускного пункта, произведено им от имени персонажа многих фильмов Кинг Конга, которое означает буквально в переводе «Король Конг».

235

Сейчас! (кит.)

236

Подайте сигнал! (кит.)

237

Тише! (кит.)

238

Поехали! (кит.)

239

Кахала — городок на Гавайских островах.

Content

Роберт Ладлэм
«Превосходство Борна»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания