Максим Войлошников

Декабрист

Глава 1

Бородино

День Бородина померк в пороховом дыму. Атака следовала за атакой, потери были чудовищные. Наконец, четвертая атака Нея увенчалась успехом — Багратионовы флеши были взяты. Но, едва французы успели отдышаться, — накатила 2-я гренадерная дивизия и выбила их. Тогда были сконцентрированы артиллерийские батареи, и под их прикрытием неукротимый маршал вновь двинулся на штурм…

Редуты 7-го корпуса Раевского затянуты дымной пеленой, там тоже идет ожесточенное сражение. Заняв наконец флеши, Наполеон двинул на батарею корпус Богарне. Раевский стоит на правом фланге Багратиона (уже убитого), в центре русских боевых порядков. Ветер относит дым с крайнего правого редута, на котором после ожесточенного боя почти не осталось защитников. Здесь стояло двенадцать орудий и три батальона стрелков 24-й пехотной дивизии генерала Лихачева. Теперь здесь щепки разбитых лафетов и зарядных ящиков и гора окровавленных трупов. Со штыками наперевес на батарею вбегают французские гренадеры Морана. Их ряды поредели, и они стремятся расправиться с последними уцелевшими защитниками.

— …Что он делает, сукин сын! Погибнет, а жаль! — Эти слова вырвались у фельдмаршала Кутузова, направившего свою трубу на погибшую батарею.

Здоровенный детина, в порванном мундире пехотного офицера, орудовал пушечным банником. Деревянная оглобля, предназначенная охлаждать ствол и забивать заряд, летала в его руках точно разбойничья дубинка. Несколько французских солдат пытались кольнуть бешеного русского штыком, но были до того неловки, что один за другим упали на пыльную землю, и почему-то не стали подниматься. Люди отлетали от него как мячики. Французы пытались окружить его, но он прижался спиной к защитной стенке батареи, выложенной из корзин с землей, и отбивался, точно медведь от своры гончих. Похоже, гренадерам надоела эта игра, и несколько человек стали заряжать ружья, чтобы предать героя почетной смерти. В это время батарею снова затянуло облако дыма, и сцена оказалась незавершенной. Точно так же Федор Глинка позднее разработает ту сцену «Ивана Сусанина», где поляки достают свои сабли, и немедленно вслед за этим падает занавес.

Однако у этой драмы конец был иной.

В том, что русские резервы стояли в зоне обстрела французской артиллерии, существовал бесчеловечный расчет: они быстро оказывались там, где были необходимы. Вот и теперь, на батарею, подняв палаши, вылетел эскадрон гвардейских кирасир. Оцепенение французов длилось не более нескольких секунд, однако за это время половина из них полегла под ударами клинков. Впереди всех скакал возбужденный боем молодой офицер в белом с красным шитьем кавалергардском мундире. У него были капризные губы ловеласа и бешеный взгляд прирожденного убийцы. Внезапно конь под ним споткнулся, зашатался и рухнул, как подкошенный. Офицер успел ловко соскочить наземь, как ни в чем не бывало, даже не запачкав лосин. Он оказался необычно высок. Переложив палаш в левую руку, он сделал несколько шагов по направлению к обладателю банника. Кавалергард разглядывал детину, превосходящего статью даже его, с интересом посетителя зоопарка, увидевшего льва. Оставшийся в гордом одиночестве молодой богатырь с горечью рассматривал треснувшее оружие:

— Черт, почему их не делают из железа? — Он швырнул наземь обломки банника. Вопрос этот, несомненно, выдавал пытливый интеллект, скрывающийся за высоким лбом, необычным в сочетании с пудовыми кулаками.

— Потому что не все такие, как вы! — ответил кавалерист не без юмора, привлекая к себе внимание спасенного. — Штаб-ротмистр Лунин к вашим услугам, сударь!

— Черт возьми, Лунин, — вы спасли меня и нам не из-за чего драться! Я — прапорщик Ломоносов! — Сказано так, словно это должно вогнать в трепет собеседника.

— Я неправильно выразил свое восхищение вашим героизмом, мой друг! — ответил Лунин, улыбнувшись. — Однако вы, должно быть, сын покойного генерала Григория Ломоносова?

— Я правнук барона Ломоносова, — с достоинством ответил прапорщик, поднимая с земли палаш, оброненный убитым кирасиром. Его собственная сабля была давно сломана.

— Как, того самого пиита Михайлы? Не знал, что у академика осталось мужское потомство! Но почему вы не в гвардии, почему оказались в пехоте? — спрашивал Лунин, не обращая внимания на свистящие вокруг вражеские пули.

— Да сослали. Пообещал дать в морду, кому не надо!

— Такая горячность делает честь вашей молодости! — отметил Лунин, сам отличавшийся отменной храбростью и немалым гвардейским бузотерством. Прапорщик действительно был молод, несмотря на свой грозный вид. Впрочем, разница между обоими собеседниками составляла не более шести или семи лет.

— Наши отступают или наступают? — поинтересовался Ломоносов, высовываясь из-за фашин. Он увидел, что кирасиры, сметя вражеских солдат со склона, поспешно уходят из-под огня приближающейся французской части.

— Без вас атака захлебнулась! — повернулся он к Лунину.

— Черт возьми, я их остановлю! — Лунин бросился вниз, наперехват всадникам. Однако что можно было сделать против свежего стрелкового полка расстроенным эскадроном конной гвардии?

Ломоносов огляделся в поисках подмоги. Подходящие к позициям пехотные резервы видны на расстоянии какой-то полуверсты. Но они не успеют на батарею прежде французов. Внезапно прямо в тылу кургана он замечает коричневые мундиры Ахтырских гусар. Два эскадрона, триста с лишним человек замешкались, — только что шальным ядром убило штаб-ротмистра, командира дивизиона. Он лежит на земле рядом со своей лошадью. Рядом стоит растерянный молодой поручик, эскадронный командир, видимо только назначенный. Именно ему надлежало принять командование, однако он пребывал в растерянности. Гусары столпились, не получая приказания — идти в атаку или отходить. В этот драматический момент с батареи, точно коршун на добычу, на гусар сверзился рослый пехотный прапорщик в порваном, почерневшем от пороха и крови мундире, вооруженный кирасирским палашом. Железной рукой он схватил оставшегося без всадника коня, одним махом взлетел в седло и взмахнул оружием. В тот же миг эскадроны услышали рев, заглушающий пушки:

— Ахтырцы, молодцы, слушай меня! Кругом смерть, жизни нет, все будем у Бога! Враг идет на батарею! Разобьем его! Перед Богом станем с честью! Слушай команду! К атаке в колонну, повзводно, левое плечо вперед! С места! Марш! Марш! — подчинившись магнетической силе этого нечеловеческого рева, гусары моментально выстроились в боевой порядок и вылетели из-за батареи на ничего не подозревающую французскую колонну. К русским стремительно приближаются кивера, стволы, растерянные лица. Французы не успевают выстроить каре, их залп звучит жидко и нестройно. Налетели! Передние всадники, жертвуя обезумевшими конями, таранят и разбрасывают вражеские штыки — вопли, удары сабель, впереди, точно демон, огромный растерзанный пехотный прапорщик на гусарском коне.

Перед глазами Ломоносова справа мелькнуло раззявленное криком усатое лицо, косым ударом палаша он перечеркнул его. Слева его пытались ткнуть штыком, он махнул клинком туда. Палаш отбил вражеское оружие и врезался во что-то. Прапорщик не медлит. Удар! Еще удар! Еще! Направо, налево, не разбирая, кого и как!

Атакующая колонна прорезает французский отряд, точно нож, совершенно уничтожив целый батальон. С другой стороны уже мчится на врага кавалергардский эскадрон во главе с Луниным. Кавалергарды врубаются во вражеские порядки. Совместная кавалерийская атака с обеих флангов, противоречащая войсковым уставам, приводит полторы тысячи французов в полное расстройство. Те, кто не бежал и не пал под ударом, вместо того чтобы занять батарею, поспешно выстраивают два батальонные каре. Они готовятся отразить следующую кавалерийскую атаку. Но, после первой атаки, на конях осталось не более половины гусар и кавалергардов. Гусарский поручик, уцелевший в схватке, наконец, вспомнил свои обязанности. Шансы на повторный успех ничтожны. К тому же рядом с русской кавалерией начали падать французские ядра. А это плохой признак.

— Надо командовать аппель, или нас здесь положат! — кричит он Ломоносову, и, повернувшись к своим людям, командует: — Слушай меня! Трубач, труби отход! — Раздается тревожный сигнал трубы, гусары поворачивают коней и скачут назад, к своим порядкам.

— Я атаковал без приказа, положил людей — не сносить мне головы, — мотает головой очумелый гусар.

— Не переживайте, поручик! — Лунин уводит своих людей вслед за гусарами, и едет рядом с их командиром. — Сошлитесь на то, что приказ об атаке отдал я. Как гвардеец я имею старшинство!

Всадники скрываются в тылу батареи. Теперь они должны примкнуть к своим частям. Прапорщик Ломоносов протягивает руку Лунину, и кавалергард крепко пожимает ее:

— До встречи, прапорщик!

Но Ломоносов теперь может примкнуть лишь к своей дивизии — его полка более не существует.

Кавалерийская атака трех эскадронов позволила генералу Раевскому занять батарею стрелковым резервом и образовать новую линию примерно в четырехстах саженях позади батареи. Когда французы, наконец, снова взяли курган, на этой новой линии они были остановлены до конца боя.

Глава 2

На смотру

На плацу замерли ряды всадников в белых кирзовых колетах (у офицеров — суконные) с синими отворотами, на которые надеты блестящие стальные кирасы с белыми перевязями, в черных шейных платках и белых лосинах с ботфортами. На начищенных кирасах, медных орлах лядунок и металле ножен горит солнце. Холодный осенний ветер развевает короткие черные султаны на блестящих кожаных касках (у офицеров султан белый). Это глуховский кирасирский полк, один из героических полков 2-й кирасирской дивизии, прикрывавших левый фланг Багратиона под Бородином, участвовавший в битвах 1813 года под Люценом, Бауценом и Дрезденом. Со времен Бородина минуло девять лет.

Полк выведен в поле на инспекционный смотр. Инспектирует его молодой генерал из столицы, правая рука Аракчеева. Говорят он хваток не по годам, но вспыльчив и жесток. Почти полторы тысячи человек, восемь эскадронов, замерли в немом ожидании.

Эскадроны сведены в дивизионы. Вторым дивизионом, включающим четыре последних эскадрона, командует майор Ломоносов. Война и служба оставили суровые складки у рта и морщинки возле глаз. В остальном голубоглазый богатырь остался человеком добродушным, хотя спуску обидчикам не давал. Благодаря помощи Михаила Лунина он возвратился в гвардию — Лейб-Кирасирский полк, и проделал с ним кампании 1813–1814 годов. Однако служба в гвардии оказалась слишком накладна для не имеющего крепостных Ломоносова. Вследствие этого он вышел в армию, как и положено, с преимуществом два чина. Зачислился он в глуховский кирасирский полк, где получил вначале эскадрон, а теперь командовал дивизионом. Между делом иногда подумывал и о женитьбе.

…В этот момент на плацу появляется инспектирующий генерал. Он опоздал на какие-то полтора часа, это и за время не считается. Прибывший генерал-майор — молодой прибалтийский немец, белобрысый, с убегающим назад лбом, щегольскими усиками и орлиным взором. Это человек ловкий, острый на язык и весьма скорый на руку. Фамилия его — Петр Андреевич Клейнмихель. Проверяющий едет перед первыми эскадронами, придирчиво осматривая, правильно ли выстроены ряды, все ли застегнуты крючки, верно ли одеты перевязи и лядунки, начищены ли кирпичом стволы карабинов. Вернувшаяся из победоносного похода 1812–1814 годов армия была совершенно разболтана. За годы войны солдаты разучились маршировать гатчинским шагом и делать стройные эволюции. С этим безобразием надо было кончать. Поэтому над рядами то и дело раздавался мат-перемат. Но заслуженные боевые офицеры покорно сносили поносные выражения в свой адрес. Если ты ниже чином — знай свое место.

— Почему пряжка не выправлена? — Тотчас слышен удар кулака о кирасирскую скулу.

— Почему темляк не по форме? — Снова удар. Петр Андреевич был сам себе профос, хотя в те времена в войсках рукоприкладство считалось неприличным для дворянина. Ну а что касаемо того, как офицера и дворянина вышестоящее начальство при подчиненных матом обкладывает… Командир первого дивизиона стерпел и не поморщился.

— Государь оказал вам доверие, Второму кирасирскому корпусу предстоит выйти на поселение. Двум вашим эскадронам велено будет сейчас ехать туда и готовить место для полка! А для поселенных войск дисциплина наиважнейшее, ибо вам надо учить назначенное мужичье! А вы что, канальи, творите?! Распоясались! Я вас! Вы меня запомните! Вы узнаете, кто такой Клейнмихель!

…Что же такое военные поселения? Вместе с остальным миром послевоенная Россия опускалась в пучину кризиса. Расходы императора, ставшего благодаря победам почти властелином Европы, росли. Численность войск и внутренней стражи достигала девятисот тысяч. Меж тем доходы государства падали, зато росло общее недовольство. Но Александр I нашел средство, могущее убить сразу двух зайцев…

Государь вызвал к себе любимца, генерал-лейтенанта, сенатора и начальника своей канцелярии Алексея Андреевича Аракчеева. Аракчеев, грубое лицо которого было точно вырублено из камня, всегда был самым точным исполнителем воли Александра. Ему было в ту пору около пятидесяти лет. Генерал вошел без звонка, слегка поклонившись. Высокий красивый император в белом кавалергардском мундире расхаживал по кабинету.

— Алексей Андреич, — сказал он. — Денег у нас мало, в армии люди здоровые — пускай сами себя кормят. Надобно расширить твои опыты с военными поселениями. На первый раз поселим гренадерный корпус в Новогордской??? губернии, поближе к столице.

— Государь, военные поселения — суть пограничные, где затруднено фуражирование войск и мало русского народа! Оседлая хозяйская жизнь сделает войска непригодными. Государь! Вы наплодите стрельцов! Не делайте этого, государь! — Голос Аракчеева охрип от волнения.

— Что же делать, если гвардия развращена отсутствием строгости и может склониться к бунту? Разве вам неизвестны последние донесения агентов? Дабы остудить гвардию, мне и нужны такие стрельцы. Тысячи простых, слепо преданных государю мужиков.

— Мне понятно теперь ваше желание, государь, но по опыту знаю — людей трудно будет ввести в строгие рамки поселений, — заметил Аракчеев.

— Мое намерение непреклонно: поселения будут. Дислоцируйте гренадерский корпус. Мне нужны сто тысяч солдат под Петербургом. И командовать ими будете вы, генерал, поскольку вас я назначаю начальником военных поселений государства…

Следом за гренадерами наступила очередь уланских и кирасирских дивизий на Украине. И в эпоху своего расцвета под началом Алексея Андреевича Аракчеева находилась целая армия, четверть миллиона солдат. Неповиновение каралось жесточайшим образом.

Особенно отличился на этом поприще Клейнмихель. Став начальником штаба военных поселений, он создал огромное потогонное предприятие с бесплатной рабочей силой…

…Наконец, в первом дивизионе достаточно рыл начищено. Доходит очередь и до второго дивизиона.

— Кто командир?! — тотчас разражается криком молодой генерал.

— Барон Ломоносов! — отвечает бравый майор.

— Ах, Ломоносов? Академик, твою мать! Ты что, помело архангельское, б…дь?! Почему у тебя, е… твою мать, ряды не выравнены как следует?! Ты как службу ведешь?! — Проверяющий сильно завелся. И вдруг — раздается неожиданный ответ:

— Ра-азрешите спросить, господин генерал-майор? Вас, видно, мало по морде били? — Богатырски сложенный офицер свирепо раздул ноздри, пристально глядя в глаза своему сановному ровеснику. У майора на груди ордена Св. Георгия и Св. Анны за храбрость. У генерала тоже есть ордена. Ему сделало карьеру адъютантство у Аракчеева с 1812 года (по отцовской протекции) и неукоснительное выполнение самых жестоких приказов по военным поселениям. Его ордена — награда за абсолютную исполнительность.

Над рядами застыла мертвая тишина. Клейнмихель, округлив глаза, с ужасом смотрит на человека, давшего ему отпор. Затем он, точно опомнившись, поворачивает коня и скачет прочь, к штабу полка.

— Поехал донос писать! — комментирует отчаянный майор.

— Не сносить тебе головы, Ломоносов! — говорит полковой командир, седоусый полковник Тарасов. Он скачет следом за петербургским гостем, урезонивать его невероятный гнев.

Смотр окончен. Объявлена команда «Всем вольно!». Через некоторое время поступает приказ командира полка распустить эскадроны по квартирам.

Эскадроны с песней разъезжаются по отведенным им деревням. Спустя несколько часов Ломоносов сидит у себя на квартире с несколькими офицерами, среди которых три эскадронных командира, начальник штаба полка, квартирмейстер и командир первого дивизиона, смуглолицый хохол Дегтяренко.

— Конец твоей службе, Петя, — говорит он своему горячему товарищу, с наслаждением потягивая чубук турецкой трубки, доставшейся ему от отца.

— И что, подам в отставку! — отвечает Петр Ломоносов. — Все равно полк выведут в поселение. А в поселенных войсках я служить не намерен! Мужичков во фрунт гонять в самую страду. Упаси Господь!

— А почему же ты так уверен, что посадят нас на землю?

— А потому, что кирасиры только против тяжелой кавалерии и нужны! В Европе мы как будто воевать пока не собираемся. А у турок, с которыми, судя по всему, не сегодня завтра сцепимся, тяжелой кавалерии нет! Вот и выходит, что наши полки — государству обуза.

— Ну и куда же ты выйдешь? Земли у тебя нет. Крючком приказным заделаешься?

— Ан, нет. На турок вот-вот грянем, вступлю в действующую армию. А полк, по всей вероятности, оставят на квартирах. Так что, в любом случае мне с вами надобно прощаться.

— Ну-ну, как зазнался, карбонарий! — Русый начальник штаба, из полтавских помещиков, прищурился. — Тебе из истории надобно вывернуться. Бери-ка ты отпуск, по семейной необходимости, — полковой, думаю, не откажет, — да подавай прошение об отставке государю. И пока ты гуляешь, абшид тебе и выйдет — авось генерал не достанет тебя.

— Дельное предложение!

Ломоносов поступил согласно совету. Однако Клейнмихель оказался проворнее, скоро доставив свою кляузу государю.

…Красивое, но холодное лицо Александра Первого омрачилось думой, когда он пробежал глазами поданную бумагу.

— Что полагаете предпринять по сему поводу? — спросил он дежурного генерала, через которого прошел рапорт.

— Надобно майора для острастки в крепость на годик, ваше величество, — ответил генерал, наклоняя голову.

— Это не тот Ломоносов, что банником от французов отбивался, а потом повел кавалерию в атаку на Морана? — Государь слегка скривился — он не любил вспоминать героев двенадцатого года и вообще ту кампанию, на которой он не был полководцем. Но память у него была хорошая.

— Тот самый.

— Какой отзыв дает командир полка?

— Полковник Василий Тарасов дает благоприятный отзыв, — слегка кривится генерал.

— Надо бы посадить, да не мне человека с такой фамилией в крепость сажать, — глубокомысленно заметил император. Он взял перо и подписал другую бумагу, лежавшую на столе, — прошение об отставке.

Глава 3

На хуторе

Прошло несколько дней после отставки. Петр Ломоносов сидел в кресле в комнате небольшого помещичьего дома, верстах в десяти от уездного города Харьковской губернии, в котором располагался штаб Глуховского кирасирского полка. Дом принадлежал Николаю Васильевичу Жукову, помещику, род которого происходил из полковой старшины реестровых казаков времен царя Алексея Михайловича.

Во время оно один из предков Жукова прогулялся в Сибирь за участие в предприятии Ивана Хмельницкого и старого запорожского гетмана Ивана Сирко по обратному присоединению Левобережной Украины к польской короне. Впрочем, появление на Правобережье «незалежного» гетмана Дорошенко, который первым делом вызвал на Украину турецкую армию, отрезвило многие головы. Сам же Сирко первый пошел сражаться против турок. С тех пор утекло много времени, и в отличие от многих панов Правобережья, решившихся присягать Наполеону, Николай Жуков сражался на Бородинском поле под русским знаменем.

Но собственно хозяин дома не так интересовал Петра, как его дочь, двадцатилетняя Марья Николаевна Жукова. Это была красивая кареглазая девушка с роскошной темной косой, — что-то было в ней от женщины Востока, — вероятно, и вправду ее прадед увел дочку горского князя. Она была живая как ртуть, решительная и в то же время мягкая, и ее мягкий южнорусский говор просто пленил русоволосого богатыря. Сейчас эта девушка сидела на стуле рядом с креслом гостя.

— Скажите, майор, а страшно ли вам было на том кургане, о котором вы давече рассказывали? — спрашивала она, беря его громадную лапу своими чудно тонкими женскими пальчиками.

— Жаль я не гусар, гусары отменные рассказчики, и из их рассказов ясно становится любому, что Бонапарта победили главным образом гусары. Что мне сказать? Ваш батюшка был там. Но на кургане его быть не могло — все пали, я один стоял, не помню как, главным образом благодаря судьбе и большой физической силе. Я схватил разбитую пушку… Ну маленькую такую, и отбивался ей от примерно батальона французских гренадеров. Они, не будь дураки, подкатили фальконетик, забили картечь, и быть бы мне дырявым, как матушкин дуршлаг, ежели бы не судьба!

Как сонм белых ангелов слетели ко мне гвардейские кирасиры, изрубили в капусту всех французов.

Но тут, вижу я, идет на курган, ей же ей, гренадерская дивизия Морана! Что делать, я в панике — одному мне с ними не справиться. К счастию, вижу позади кургана проходит Ахтырский гусарский полк. Я к ним, к полковому командиру, — ваше превосходительство, ударим живее на французов! И тут вдруг между нами пролетело ядро — и одному из нас, — мне, — опять посчастливилось! Пришлось мне командовать: «К атаке! Марш!» — увлекшийся Ломоносов стал размахивать руками.

В это время позади них донеслось приглушенное квохтание — это долгоусый Николай Васильевич тщетно старался подавить хохот, но все-таки разразился, едва не свалившись со своего сиденья и заставив с любопытством оглянуться на свою дочь.

— Скажите, Петр Михайлович, — а откуда же гусарский полк взялся, если в прошлый раз был дивизион?

Уличенный Ломоносов слегка зарделся и попытался вывернуться:

— Ну понимаете, Маша, я ведь осознаю — разбить дивизию шестью эскадронами кажется нереально, вот и добавил для правдоподобия. Кстати, я могу еще рассказать о деле под Тарутиным.

— Расскажи-ка! — одобрил хозяин.

— Мы двинулись из тарутинского лагеря с вечера, четырьмя колоннами, через лес. На рассвете вышли к лагерю Мюрата. Нашу колонну вел генерал Орлов-Денисов, у него были пять тысяч казаков и легкая кавалерия. Я уже состоял в гвардии, но пошел в дело с ними, чтобы не сидеть в резерве. Мы как молния ударили по второму кавалерийскому корпусу Себастьяни, французы стремительно бежали, бросая пушки, обозы, палатки… Но, к нашему несчастью, маршал Мюрат оказался поблизости: он метался как вихрь, в одной рубашке, размахивая клинком, собирал полки и кидал их в бой. Отступление французов прекратилось. Казаки не выдержали атаки тяжелой кавалерии и кинулись назад.

— Где пехота! — кричал генерал. Но генерал Беннигсен со своей колонной заплутался в русском лесу и в коллекцию своих неудач добавил еще одну. Скажу, что у него вышел с этим перебор, и государь его убрал из войск. Но нам пришлось тяжко. Генерал Орлов-Денисов повернулся ко мне, — я был его последней надеждой, — и крикнул, указывая на Мюрата:

— Ломоносов, возьмешь его — сделаю полковником!

Я ринулся вперед. Но в это время Мюрат бросил в контратаку полк кирасир и два карабинерских — они смели егерей Горихвостова и преградили мне путь. Даже для меня это было слишком, пришлось остановиться!

Николай Васильевич наконец упал со стула и разразился приступом неудержимого хохота.

Но гость невозмутимо продолжал:

— Коротко говоря, Мюрату удалось отступить со своим войском, а мне вместо золотых эполет достался только золотой темляк на оружие…

Жуков просмеялся наконец и сказал гостю:

— Ты кончай моей дочке лапшу на уши вешать, давай-ка о деле поговорим.

— Ну давайте о деле! — послушно согласился Петр.

— Ну-ка, Мария, выйди!

— Ну! — Девушка возмущенно махнула руками, но отцу подчинилась. Когда она вышла, Жуков продолжил:

— Дочке ты моей нравишься, и она тебе — это я вижу. Я это одобряю. Но вот как ты жить-то собираешься? У тебя вроде стычка с начальством вышла?

— Ну да, отбрил я-таки одного генералика, который поносными словами меня на смотру честил. Пришлось в отставку подать. Пока другую линию возьму, гражданскую. Но, думаю, не задержусь я в статских! Война с турками, как пить дать, будет. А значит, без моих кулаков, да и головы, смею думать, государство наше не обойдется.

— Ну ежели ты так решительно настроен на войну, можно и сейчас, пожалуй, войти в кампанию.

— Какую?

— Мне известно, что в Первой армии, а точнее под крылом Шестого корпуса, происходит формирование греческого отряда. Этим занимается приятель господина Лунина, нашего дальнего родственника, — некий полковник Пестель. Он сейчас, как мне говорили, находится в Скулянах, при штабе корпуса. Езжайте к нему, представьтесь от Лунина. Думаю, затевается дело вроде тех, что проворачивал Алексей Орлов на Средиземноморье.

— А что, поеду! — загорелся Ломоносов.

Он нежно попрощался с Марией, они поцеловались тайком от отца, и Петр поехал к себе на квартиру.

Глава 4

Пестель

— Господа, генерал-интендант Юшневский и полковник Пестель, — государь вас ожидает! — подтянутый адъютант в полковничьих эполетах обратился к двум офицерам, прибывшим из Бесарабии. Этим он вызвал некоторое удивление нескольких ожидавших в приемной генералов и вельмож. Адьютант открыл дверь, и Алексей Петрович Юшневский и Павел Иванович Пестель вошли в кабинет Александра I. Адъютант плотно прикрыл дверь следом за ними и стал, точно часовой.

— Генерал-интендант Второй армии Юшневский! — выпрямившись, доложил старший офицер в темно-зеленом интендантском мундире, среднего роста, лет сорока, с коротко стриженными темно-русыми волосами и продолговатым, сужающимся вниз лицом.

— Командир Вятского пехотного полка полковник Пестель! — звонко отрапортовал, звякнув шпорами, невысокий, по-немецки широколобый армейский полковник с умными холодными глазами.

— Подойдите сюда, господа, — любезно улыбнулся император усталой улыбкой, выходя из-за стола, застланного картой Балкан. — Я хочу посвятить вас в некоторые свои предположения и дать вам поручение.

— Слушаем, ваше величество!

— Миру свойственно изменяться, и иной раз вопреки нашим желаниям, — констатировал государь, мимоходом подчеркнув значимость своей воли для существующего мира. — Вы, разумеется, знаете, что в Испании нынче революция?

— Как и все, ваше величество.

— Но внешность, восставшие толпы — это еще не все. Только доморощенные либералы не хотят знать, что это наши друзья англичане поспособствовали сему предприятию. Революция — любимая игрушка англичан. Чернышев, когда был в Париже во время революционной смуты, рассказывал, что везде были английские деньги. А теперь они используют революционеров, чтобы ослабить Испанию. А в ее колониях разожгли мятеж, чтобы прибрать их к рукам. Вот тонкий расчет графа Кэстлери, каким я его вижу. Они начали новый передел земель, и он будет кровав. Я пытаюсь предотвратить эти сотрясения при помощи концерна держав, но, увы, — не успеваю в этом… Стало быть, надо действовать самим, дабы не оказаться в хвосте…

Затем он продолжил:

— Ну Алексей Петрович в курсе, он у меня уже лет пятнадцать сидит на молдавских делах, еще с прежней войны с турками. — Генерал согласно кивнул. — Вас же, Пестель, рекомендовал командующий Витгенштейн. Вы были у него старшим адъютантом и попросились на полк, чтобы двигаться по службе. Похвально. Знаю и отца вашего, бывшего Сибирского губернатора, которого вынужден был отставить. С ленцой, увы, старик — распустил всех в Сибири… Теперь вам представляется случай заслужить самому. Итак, что вы знаете о греках, полковник?

— Православный народ, давно страдающий под мусульманской властью турок, — четко ответил Пестель. — Издавна стараются заручиться помощью православной России в своем стремлении к освобождению от ига мусульман. Во времена наших войн с турками, при государыне Екатерине, помогали нашему флоту в борьбе на Средиземном море. Позднее многие из этих ветеранов, равно как и других беглецов, переселились к нам и проживают в Юго-Западной и Бессарабской губерниях. Во время последней войны с турками мы также имели от них содействие на Средиземноморье.

— Да. Греки и нынче волнуются. И этим спешат воспользоваться их соседи, и не только. Буйный Али-паша [1], властитель Эпира, Фессалии и Мореи, уже разорвал отношения с Портой, и туда стягиваются войска из Румелии [2]. И ему помогают британские и французские офицеры.

А не так давно до меня дошли известия, что австрийский государь питает надежды на княжества Молдавию и Валахию [3], хотя они находятся под нашей протекцией по договору с турками. За то ли мы воевали в одиннадцатом году, чтобы отдать княжества во власть Меттерниху? Если бы это произошло, мы оказались бы отрезаны от православных валахов, сербов, греков и не могли бы оказывать впредь им достойное покровительство… Единственно, что нынешний мятеж в Италии удачно отвлек австрийцев от этих планов. Что вы скажете об этом?

— Если позволите мне, государь, — подал голос Юшневский, — то тщательно скрываемая активность австрийцев — вещь не новая. Еще несколько лет назад, когда в германских государствах и княжествах прокатилась волна либеральных возмущений, мне было ясно, что вдохновитель их не революционный дух, а особы совсем не революционные. Таким образом, на мой взгляд, австрийский кабинет дал возможность государствам Германского союза прислониться к твердому охранительному плечу старого имперского центра — Вены. Вместе с мнимым либерализмом австрийским веником было выметено в немалой степени и наше собственное влияние в Германии, завоеванное русской кровью в борьбе с Наполеоном. Таким образом, Австрия вышла к Балтике. Стало быть, им надо сделать следующий шаг, чтобы простереться от Балтики до Черного моря и отгородить нас от остальной Европы. Им надо стать твердой ногой в нынешних турецких владениях! Англичане, без сомнения, поддерживают их в этом, ведь это развяжет им руки на Балканах. Но одновременно они стремятся изгнать австрийцев из Средиземноморья…

— Но-но! Политика — это моя епархия! — погрозил пальцем император. — Но ты чудно все понял, полковник! Я не ошибся в тебе. Однако же надобно и нам как-то действовать в интересах государства. Итак, слушайте, господа. — Александр простер руку над картой.

Статс-секретарь иностранной коллегии граф Иоаннис Каподистрия предложил мне один проект. Он уверен, что греки, притесненные турками и дерзкие в своих разбойничьих горах, все равно восстанут. Они готовятся. Их уже подталкивают и извне. Но нам надобно вмешаться и предложить своего человека во главу, пока другие не сделали этого.

— Но какими силами сможем мы это осуществить? — удивился Юшневский.

— Существует народная организация греков, «Гетерия», наследовавшая другим эллинским сообществам, — пустился в объяснения император. — Ибо вы, конечно, знаете, что в эпоху недавних войн наш статс-секретарь иностранной коллегии, граф Каподистрия, посредством возглавляемой им разветвленной тайной греческой организации доставлял нам важные сведения и оказывал необходимое влияние. Тогда мы держали руку на пульсе событий.

Верхушка нынешнего общества укрылась в Одессе. Они предлагают действие, — но сам Каподистрия отказался, ему теперь неуместно, хотя он считает план осуществимым.

«Гетерия» предложила возглавить дело генералу Александру Ипсиланти, природному греку, герою прошедшей войны и греческому князю. Кстати, моему адъютанту в тринадцатом году. Он решился расшевелить греков и привлечь народ на нашу сторону.

— Итак, я полагаю, что Ипсиланти должен предпринять решительные действия в княжествах Молдавия и Валахия. Он может обрести власть, а через это, если его движение будет успешно, стать и вождем, знаменем всех восставших греков. Таким образом, мы обеспечим себя от австрийских аппетитов, прикроем сербов и возобладаем на Балканах. Как, по-вашему, господин Юшневский?

— Да, это реальное дело, — ответил генерал-интендант. — В княжествах много горючего материала, а войска турок все больше оттягиваются на Балканы. Нынешний господарь Молдавии — наш человек, он окажет необходимую помощь… Если Ипсиланти создаст достаточно большую армию, он сумеет пробиться и в Грецию…

— Поэтому Ипсиланти необходимо снабдить вооружением и амуницией для создаваемого им греческого отряда. В этом помогут склады Шестого пехотного корпуса генерала Сабанеева, расквартированного на границе с Молдавией. Это ему будет шанс реабилитировать себя после той либеральной распущенности, которую он развел, будучи начальником Главного штаба. Кстати, удачное совпадение, что князь Ипсиланти — шурин генерала. Им проще будет находить общий язык. На вас, полковник, ложится практическая подготовка отряда. Командующего Второй армией Витгенштейна и его начштаба Киселева я предупрежу письменно. Вы лично отвечаете за организацию снабжения и помощь Ипсиланти и за наблюдение за ним. Если у него получится возродить греческую династию, — хорошо. Православные греки получат такую же автономию, как и сербы, — мы своим авторитетом посодействуем этому. Нет — ну, по крайней мере, австрийцы туда не полезут… Но войска наши в дело вмешиваться не должны. Я пока не могу позволить себе войну. Пока. Все понятно?

— Так точно, все будет сделано, ваше императорское величество! Однако разрешите заметить, ваше величество, на создание вооруженного отряда нужны значительные финансы, — позволил себе нарушить субординацию Павел Пестель.

— Ты прав. Финансов у государства мало. Однако для Ипсиланти значительную сумму собрали греки. Кроме того, так как всецело на греков полагаться нельзя, ваш полк получит двойное подчинение и финансирование будет идти не только по округу, но и из Петербурга. Вот эти вторые суммы вы и используете в дело. Генерал-интенданта Юшневского назначаю главным политическим организатором.

— Когда срок?

— Думаю, будущим летом. Какие еще есть вопросы, господа?

— Никаких нет, все ясно, ваше величество, — ответил Юшневский.

— Государь, одну минуту, если вам будет угодно… — с выражением отчаянной решимости на лице подался вперед Пестель. — Есть один интимный прожект, который я хотел бы предложить вам… Он не связан с нашим поручением, зато имеет касательство к революциям.

— Что еще? — Бровь Александра удивленно приподнялась. Он полагал, что аудиенция уже завершена.

— Государь! Прошу вас выслушать меня!

— Хорошо. Алексей Петрович, подождите нас.

Юшневский кивнул и, бросив на Пестеля взгляд смешанного неодобрения, любопытства и равнодушия, вышел из кабинета, затворив дверь.

— Слушаю вас, — кивнул Александр.

Пестель заговорил, заметно волнуясь:

— Я много размышлял, государь, об общественной пользе. Известно, что в умах существует брожение. Я приписываю его частично корыстным действиям и злоупотреблениям алчных чиновников в столице и особенно на местах, в губерниях, которые вызывают возмущение у людей, но не пресекаются. Частично же брожение злонамеренно подпитывается из-за рубежа, в том числе и агентами держав, входящих в Священный союз.

— И что вы предлагаете?

— Создать особый негласный комитет, который наблюдал бы над нравственностью путем разветвленной сети агентов и негласно же пресекал злоупотребления на местах. И так же выявлял бы и обезвреживал чужеземных агентов. Надобно только, чтобы он подчинялся напрямую государю, и даже высшие лица не могли бы склонить его справедливость в свою пользу. Его члены должны быть из благородного сословия, имеющие понятие о чести. Ибо обычные полицейские агенты весьма подкупны.

— Идея интересная, но, я бы сказал, лишенная рыцарственных начал, — слегка поморщился император. Впрочем, если признаться, шпионы государя следили за всеми крупными фигурами, включая Аракчеева. Поэтому идея не показалась ему дурной.

— Что делать, государь, — эти противники также не выходят на единоборство с открытым забралом! К тому же осуществление справедливости в отношении сирых и немощных есть цель наиблагороднейшая для государства!

— Ну хорошо, я обдумаю твой прожект, — тон государя сделался ласковее. — А ты пока ступай.

— Слушаюсь! — Пестель поклонился и вышел.

На самом деле, нынешний начштаба гвардии генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, после пребывания во Франции в составе русских оккупационных войск, уже предлагал по французскому образцу учредить корпус высшей политической полиции — жандармов. Но Александр тогда отклонил проект как не своевременный.

Жандармы, как таковые, были учреждены при армейских корпусах в виде военной полиции в 1815 году. Но единого управления и политической задачи им выработано не было…

…Через день, будучи еще в столице, Пестель был вызван вдруг к начальнику легкой гвардейской кавалерийской дивизии, генерал-лейтенанту Александру Ивановичу Чернышеву. Чернышев уже давно был доверенным лицом государя. Александр Иванович — красивый человек лет тридцати пяти, отменного здоровья, чернявый, как казак, и большой модник. Начиная с рокового для русской армии сражения под Аустерлицем он участвовал во всех войнах с Наполеоном. С тех пор император его и приметил. Затем он сделался военным агентом в наполеоновской Франции, и был знаком с разведкой не понаслышке, не особенно утруждаясь сохранить чистоту рук. В Отечественную войну, правда, как разведчик себя не особенно проявил (у Кутузова данные о численности французов под Бородином оказались на треть завышены, из-за чего как будто он и не решился продолжить противостояние). Но зато Чернышев проявил личную храбрость, и позднее его партизанское соединение действовало весьма решительно. Впрочем, как человек жестокий он проявил себя не только в борьбе с врагом, но и совсем недавно, подавляя крестьянские волнения в Екатеринославской губернии и казачье на Дону, большей частью при помощи пушек.

Александр Иванович был представителем старшего поколения, тогда как Пестель и его ровесники вступили в дело лишь на Бородинском поле (там Пестель показал себя, был и ранен, и награжден).

Встретил он Пестеля чрезвычайно неприветливо.

— Под меня копаешь, немец? — начал он с ходу (дед Пестеля был натурализовавшимся в России немцем). — Смотри, зарвешься! Раздавлю! — Он оскалил зубы под густыми усами в звериной ухмылке. — Выполняй поручение государя, данное тебе, и не думай, что умнее прочих! Я за тобой наблюдать буду! Свободны, полковник!

Так завершилась эта знаменательная встреча.

Была и еще одна. Начальник штаба корпуса Гвардии, генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф — прибалтийский немец, высокий, благородного вида, с крутым залысым лбом, — встретился с Пестелем на лестнице Зимнего дворца. Между прочим, он тоже был знаменитым кавалеристом, партизаном 1812 года, и особой, приближенной к государю. И это неудивительно, ибо являлся сыном одного из любимцев Павла I, то есть происходил из семьи, известной и нынешнему императору. Отец, как говорится, служил отцу, а сын — служит сыну.

— Господин Пестель! — неожиданно обратился он к Павлу Ивановичу, повернув голову и пристально глядя. — Кстати говоря, и поумнее вас люди будут. Задумайтесь.

— Задумаюсь, ваше превосходительство! — наклонил голову Пестель, и генерал, слегка кивнув в ответ, прошел мимо. Пестель понял, что любимцы царя, поставлявшие Александру негласную информацию, всполошились, когда нашелся человек, который своей методической немецкой головой додумался поставить дело политического сыска и контрразведки на системную основу. Идея III Отделения Е.И.В. Личной канцелярии, таким образом, была разработана полковником Павлом Пестелем.

Глава 5

Скуляны

Скуляны, или Скулень по-молдавски, — небольшое пыльное местечко на пограничной реке Прут, невдалеке от расположенных на противоположной стороне Ясс, где располагается карантинный пункт. Именно сюда из Кишинева, где находился штаб Шестого пехотного корпуса, весной 1821 года приехал одинокий всадник. Это был человек богатырского роста в забрызганном весенней дорожной грязью рединготе.

— Как мне увидеть коменданта карантина Навроцкого? — хорошо поставленным командирским голосом обратился он к часовому в форме егерского полка.

— Находится в канцелярии! — указал тот небольшое одноэтажное строение на краю пыльной площади. Всадник повернул туда.

Оставив коня у крыльца, он вошел в канцелярию, отряхивая хлыстом грязь с сапог. Тут гость действительно застал старого полковника в мундире едва ли не суворовских времен — окружного начальника Бессарабской карантинной линии Навроцкого. Вместе с ним, как и ожидал приезжий, находился невысокий человек в статском сюртуке, с широким лбом, черными живыми глазами и типично немецким лицом.

— Здравия желаю, господин полковник! — громким командирским голосом поздоровался приезжий. — А вы — господин Пестель, если не ошибаюсь? — обратился он к господину в статском.

— Да, а кто вы — не изволите представиться? — холодным умным взглядом окинул тот вновь прибывшего.

— Майор в отставке Петр Ломоносов. Хотел бы присоединиться к вашему предприятию, господин полковник!

— Какому предприятию? — взгляд Пестеля еще более заострился.

— Ходят слухи, что вы тут готовите большое дело против турок. Я, поскольку в отставке, с удовольствием в нем поучаствую.

— Ежели дел желаете, — езжайте на Кавказ. У нас все мирно. Откуда вы получили сведения о каком-то деле?

— Ну, если так выразиться, от своего будущего тестя, отставного офицера Николая Жукова. Он, кстати, посоветовал мне сослаться на нашего общего знакомого, Михаила Лунина, его дальнего родственника.

— Вы знаете Лунина по ложе или по полку?

— Ну если считать батарею Раевского ложей на Бородинском спектакле, то именно там мы оба в нее и вошли.

— А, ну меня тогда вы можете считать в той же ложе, — усмехнулся Пестель более приязненно. — Правда, меня из партера вынесли долой еще до занавеса.

— Что же, свинцовых гостинцев тогда много народу получило…

— Кстати, вы не родственник генерала Раевского?

— Вы осведомлены о семейных делах генерала. Его жена — моя троюродная тетка.

— Хорошо, я согласен вас принять в наше дело, — кивнул Пестель. — Вот моя рука. — Они крепко пожали друг другу руки.

— Давайте сюда ваши бумаги, — бегло просмотрев документы майора, он пригласил его к выходу.

— Пойдемте, я познакомлю вас с генералом. Нынче он принужден покинуть кишиневское казино, где обычно обретается с Кантакузином — со дня на день мы ждем известий из-за Прута.

Вслед за полковником Ломоносов зашагал по грязной улочке на окраину Скулян, где располагались подопечные Пестеля. Они зашли во двор большого частного дома, и Ломоносов увидел толпу молодцев в русских драгунских мундирах старого образца. Это были греки и арнауты, составлявшие ударный отряд нового войска. Все они были отменно вооружены, и при появлении Пестеля тут же выстроились в две шеренги. Тут оказалось, что у половины греков определенно славянские физиономии.

— Дома его превосходительство?

— Так точно, генерал-эфор у себя! — доложил старший по чину на хорошем русском языке, да и по виду это был типичный русский унтер.

В это время, заслышав шум, на крыльцо вышел хозяин. Это был невысокий красивый человек с классическим продолговатым лицом и курчавыми рыжеватыми волосами. Одет он был в русский гусарский мундир с генеральскими эполетами. Единственным видимым недостатком его было полное отсутствие правой руки. Вождь греческих повстанцев был инвалидом — он потерял руку под Дрезденом в 1813 году. Сердце Ломоносова екнуло: «У Кутузова хоть глаза не было, а не руки, да еще правой. С таким много не навоюешь…»

— Генерал-майор, князь Александр Константинович Ипсиланти! — представил хозяина Пестель.

— Майор Ломоносов! — отрекомендовался гость.

— Майор в отставке, он хочет присоединиться к вашей Священной дружине, — сказал Пестель.

— Я очень рад тому, что к войску славной «Этерии» присоединяется еще один природный русский! — сказал Ипсиланти, левой рукой пожимая руку Петру. — У нас здесь уже есть пятьсот человек, и каждый новый боец нам ценен!

…«Филики Этерия» — «Семья друзей» — так называлась организация греков, созданная для освобождения Греции в 1814 году в Одессе теми, кто дрался с турками в екатерининские времена и их потомками. Основателями организации были трое греческих купцов, но у истоков обществ «Гетерии» в ее современном виде стоял граф Иоаннис Антонович Каподистрия, ныне возглавлявший русский МИД на пару с графом Нессельроде.

— …Мне нужен квартирмейстер — даю вам чин греческого подполковника, Ломоносов.

— Благодарю за доверие!

— Что доносят ваши люди с того берега, Павел Иванович? — обратился генерал к Пестелю с некоторым оттенком барственности.

— Пройдем внутрь, пожалуй? — настойчиво предложил Пестель и увлек обоих собеседников внутрь. Горница была обустроена под кабинет и украшена бессистемно навешанным на стены дорогим оружием.

— Мои люди говорят мне, что Тудор Владимиреску, который возглавлял отряд пандуров под началом вашего батюшки в прошлую турецкую войну, поднял восстание в Малой Валахии и люди к нему стекаются… У него до четырех тысяч и войско его растет. Как бы нам не запоздать с выступлением.

— Мы с ним сносились, и договорено соединить наши силы, — сказал князь Александр.

— Вы доверяете ему?

— Он офицер русской службы, награжден боевым орденом… Как можно сомневаться в его преданности?!

— А между тем вы знаете — в княжествах греков недолюбливают. И после того, как Тудор бежал от турок в Австрию, он немало обретался в Вене. Кто знает, какие идеи могли горячему валаху вложить в голову венские мудрецы… Они ваши противники, между прочим…

— Но я уверен, что перемены быть не должно… — Апломб князя наводил на мысль, что сведения его не слишком надежны.

— Хорошо. Мне сообщают, что войска из Болгарии и Фракии отозваны для борьбы с буйным старцем, Али-пашой Янинским. Лишь в Браилове, прикрывающем Галац, у слияния Прута с Дунаем, находится около семисот турок, в остальных же крепостях гарнизонов и припасов почти нет. Момент очень благоприятный. Где князь Георгий Кантакузин со своей кавалерией? Почему еще не здесь? — тон полковника становился все более требовательным.

— Князь обещает привести свой отряд через день или два.

— Хорошо.

В это время снаружи раздался шум подъезжающей повозки. В дом вбежал греческий унтер.

— Так что, его превосходительство! — громко доложил он, заставив всех троих собеседников выйти на крыльцо.

К воротам подъехала запыленная двуколка, которую сопровождали несколько верховых гайдуков. Оттуда вылез господин среднего роста, с коротко стриженными темно-русыми волосами и продолговатым властным лицом, одетый в гражданский фрак с накинутым на плечи рединготом. За ним вышли двое — один в мундире подполковника, лицом похожий на князя Александра; другой — в гражданском платье лет тридцати, тоже явный грек, с жестким выражением лица. Господина в штатском почтительно встретили гетеристы, и он, проходя через двор, поприветствовал их кивком головы.

— Здравствуйте, Алексей Петрович!

Ипсиланти и Пестель также приветствовали его. Ипсиланти похлопал по плечу следовавшего за ним подполковника:

— Рад тебя видеть, Дмитриос! — Ломоносов догадался, что это брат князя.

— Барон Ломоносов, майор в отставке, присоединился к нам, — аттестовал Петра Пестель, когда взгляд темно-русого господина задержался на неизвестном ему человеке.

— Это его превосходительство, генерал-интендант Юшневский, надзирающий за нашими действиями от имени верховной власти, — представил он вновь прибывшего.

— Обойдемся без чинов, Павел Иванович! — Генерал по очереди подал руку присутствующим.

— Что привело вас к нам, Алексей Петрович? — спросил Ипсиланти. — Не думаю, что маловажное дело!

— Да, господа, меня привело печальное известие, однако сильно облегчающее всем нам жизнь. Получено известие, что господарь Валахии, Александр Суццо, — тот, что послал голову вашего, Александр Константинович, сербского курьера в Стамбул, только что скончался от тяжелой болезни. Ваших людей работа? — прищурился он.

Ипсиланти слегка покраснел.

— Долмандо, наш поверенный, должно быть, в курсе… — лаконично ответил он.

— Ну, цель все оправдывает, не так ли? Теперь путь открыт. Князь Михаил Суццо, господарь Молдавии, ждет вас на челе вашего войска. Нельзя терять ни минуты, пока Порта не опомнилась и не прислала в Бухарест замену валашскому правителю.

Ипсиланти и Пестель обменялись взглядами.

— Конница Кантакузина еще не подошла, — сказал генерал.

— Князь вас догонит, — парировал Юшневский.

— Да, и еще, — Алексей Петрович пронзительно посмотрел в глаза Ипсиланти и понизил тон: — Ваши греки — в большинстве своем народ трусоватый, склонный к ретираде. Дерутся отчаянно, только если припрешь их к стенке. Поэтому мой вам совет как генералу — устройте небольшое кровопролитие туркам, после которого обратного хода не будет. Я привез человека. — Он слегка покачнул головой, и приехавший с ним грек в статском выступил вперед, сохраняя сумрачный вид. — Это ваш единоплеменник, Василий Каравья, нежинский [4] уроженец. Он бывалый воин и хороший рубака. Возможно, вы его знаете — он из киевского отдела «этерии». Можете смело давать ему любые поручения — он их выполнит.

Каравья, слегка выдвинув челюсть, кивнул головой.

— С богом, господа! — подытожил Юшневский. — Успеха нам всем!

В стане этерии тотчас развернулась бешеная деятельность. Петр тоже решил подготовиться к выступлению. Палаш у него был, но, получив пару пистолетов, он посчитал, что для боя этого мало. А потому нашел шорника и заказал ему срочно сделать перевязь на шесть боевых мест. Только это он и успел.

Глава 6

Вторжение

В ночь, ближе к утру Ипсиланти со своим отрядом в пятьсот человек, на трех десятках лодок переправлялся через неширокий пограничный Прут. Петр ехал в передовой лодке, слабо плескали весла, над холодной рекой, еще недавно покрытой льдом, стелился туман. Инстинктивно он ждал выстрелов с противоположной стороны, но берег, куда они плыли, оставался тих. Когда они высадились, им не попалось ни одного человека. Все силы турки действительно стянули в Грецию. Тяжелая перевязь, украшенная шестью пистолетами, осталась не потревоженной.

— Стройся! Вперед, шагом марш! — с удовольствием командовал своим маленьким войском на молдавском берегу однорукий генерал, когда еще только разгоралась первая заря. Он был в полной генеральской форме, с парадным палашом на боку.

Ипсиланти победным маршем вошел в Яссы, столицу Молдавского княжества. Теперь с ним были уже два брата — к Петру присоединился Георгий. Генерал был торжественно встречен тремястами вооруженных арнаутов [5], кричавших ему «ура!», князем Михаилом Суццо и русским консулом, местными сторонниками «Гетерии». Он тотчас принял начальство городом. В пламенной речи он призвал греков и молдаван к восстанию против турецких поработителей.

В городском соборе отслужили торжественную службу, митрополит освятил шпагу и знамя генерала. Все сопутствующие ему греки поклялись не брить бород, пока над Святой Софией в Константинополе не встанет крест.

Князь обосновался в старом дворце господарей Молдавии, откуда почти полвека правили его предки. С тех самых пор как деда князя, его тезку, главу гильдии меховщиков Стамбула, в тяжелые времена екатерининских войн, султан назначил правителем Молдавии. Впрочем, старый Ипсиланти не оправдал надежд султана, показал себя сторонником русских, за что казнен был турками, а его дети укрылись в России.

На следующий день из Бессарабии подошел князь Георгий Кантакузин с восмьюстами всадниками. Греки стали стекаться толпами под трое знамен Ипсиланти, из которых одно было трехцветным, на другом развивался крест, обвитый лаврами, с текстом «сим знаменем победиши», на третьем был изображен возрождающийся Феникс.

Известия о восстании достигли Одессы. Поднялось всеобщее волнение. В Одессе со времен екатерининских операций в Архипелаге скопилось множество эмигрантов. Старшее поколение их еще помнило, как они дрались с турками под знаменем адмирала корсаров Ламбро Качиони. Дух свободы воспылал. В лавках, на улицах, в трактирах — везде собирались толпы греков. Они продавали свое имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты. Сотни греков просили паспорта для выезда за границу к родственникам: на самом деле они ехали в войско Ипсиланти. Понтийских греков, выходцев с малоазийского побережья Черного моря, называвших себя «ромеос» в память о Византийской империи, у Ипсиланти собралось до четырех тысяч. Но были и уроженцы Эллады — из мятежной Мореи, некогда прозывавшейся Спартой, был прислан бывалый клефт-разбойник, эпирот, капитан Формаки.

Между тем Ипсиланти вызвал к себе угрюмого Василия Каравью.

— Что желаете, генерал-эфор? — спросил нежинский грек слегка развязно.

— Возьмешь две сотни людей и поезжай в порт Галац. Там, говорят, есть турки — разделаешься с ними, отрежешь крепость Брэилу от Дуная.

— Будет исполнено, князь, — Василий небрежно отдал честь и отправился готовить поход на порт Галац в дельте Дуная.

Генерал вызвал худощавого энергичного Пенда-Деку, своего помощника, в юности бежавшего из Турции (он получил воспитание в Москве, где его заметил Каподистрия):

— Ты езжай с Василием, присмотри за ним. Затем найди средство известить турок о резне.

— Все выполню, ваше высочество, — ответствовал Пенда-Дека.

После этого Ипсиланти отдал приказ готовиться к торжественному приему и балу в честь греческой революции.

Петр Ломоносов вернулся в Скуляны через несколько дней, чтобы взять новую партию оружия и боеприпасов для восставших. Первым делом он встретился с полковником Пестелем, нетерпеливо ожидавшим известий с того берега. От Пестеля как раз выходил подполковник Иван Липранди, как пояснил первый, занимавшийся почти тем же делом, что и он, но только в канцелярии наместника Новороссии графа Воронцова. Липранди очень интересовала обстановка в приграничных княжествах.

— Как ваше продвижение? — спросил полковник, здороваясь и пригласив Петра сесть.

— До сей поры стоим в Яссах, — сказал отставной майор, устало опускаясь на стул. — У нас уже настоящий двор, практически мы короновались греческой короной, титулы раздаем.

— Это общая слабость греков — любовь к мишуре. Они привыкли обманывать словами, и словами же обманываются сами. Надеюсь, что храбрости им это не убавит. — При этих словах Петр состроил кислую гримасу.

— Мы бездействуем. Только Василия Каравью послал брать Галац. Судя по всему, предстоит резня.

— Турки слишком долго угнетали православных, эксцессы неизбежны — это издержки восстания, — Пестель неопределенно качнул головой, а Петр вспомнил окончание беседы Ипсиланти с Юшневским.

— Да эти православные — сами разбойники, каких поискать. Один молдавский бандит Кирджали чего стоит… Да и сам князь… Велел арестовать валашского банкира Андра и потребовал от его семьи огромный выкуп…

— Ну, на войну нужны деньги, — ничуть не возмутился Пестель. — Правда, у него их и так немало — пять миллионов франков собрала «Этерия», да мы ему сколько всего передали… Пошло бы впрок… По мне, так ему бы двинуться безотлагательно на Бухарест, пока до Стамбула вести не дошли… Пришло известие из Валахии: Владимиреско собрал около семи тысяч людей и собирается идти на Бухарест. Если князь не двинется, он может опоздать. Молдаване и валахи не любят жадных греков. Жадные фанариотские [6] господари и сами их грабили, и позволяли это делать своим соотечественникам-торгашам. А так называемые русские консулы — суть те же греки: они должны были бы являться нашими политическими агентами при господарях, а на самом деле были у них на содержании. Да и своих-то бояр молдаване хуже турок ненавидят.

— Впрочем, Ипсиланти — все же греческий князь и боевой генерал, с этим не поспоришь. И если он первым войдет в Бухарест, Владимиреско вынужден будет присоединиться. Однако если он опоздает… то, не факт, что войдет вообще.

— Думаете, генерал послушает меня?

— Говорите с ним от моего имени.

— Хорошо… Да, вот еще. Он прокламацию выпустил для греков, вот русский перевод. — Петр достал из-за обшлага и протянул Пестелю листок. Полковник впился глазами в бумагу.

— …Необходимо единство… враг слаб… свобода греков… Боже, зачем это?! «Державная сила могучего государства окажет нам помощь»! — Пестель ударил кулаком по коленке. — Он нас компрометирует! Дивизия Орлова все равно останется стоять в Кишиневе, покуда война туркам не объявлена официально! Если листок дойдет до государя, он велит немедля порвать с восставшими! Ай да генерал! Чтоб его!

— Будем надеяться на лучшее.

— Ну, с богом.

Получив в арсенале очередную партию семнадцатимиллиметровых армейских ружей и патронов к ним, Ломоносов снова переправился на молдавский берег. На переправе его попутчиком неожиданно оказался тот самый подполковник Липранди. На другом берегу возвращения майора ожидали мобилизованные у местных жителей телеги-каруцы с огромными колесами, на которые он и нагрузил оружие. В Яссах их пути с Липранди разошлись, и встретились они лишь десятилетие спустя.

Сдав оружие на склад повстанцев, Петр отправился во дворец к Ипсиланти.

— Генерал-эфор отдыхает, — попытался остановить его свирепый арнаут, стоявший на часах. Но отставной майор молча взглянул на него с высоты своего роста, отодвинул в сторону небрежным движением руки и вошел, плотно затворив за собой дверь.

Через минуту послышались два мужских голоса, общавшиеся на повышенных тонах. Затем Ипсиланти вышел, нервно застегивая одной рукой мундир, и велел позвать своих приближенных — братьев, князя Георгия Кантакузина, Катагони, Сафьяноса, Формаки. Бодро и возвышенно князь объявил им:

— Господа, не время дремать — завтра мы идем на Бухарест!

— Ура! — закричали все, и их крик подхватили вооруженные добровольцы во дворе.

Петр держался скромно, на первые роли не лез.

Пока готовилось выступление, пришли вести из Галаца. Двести греков убили полтораста турок, шестьдесят из них были сожжены в доме, где они пытались скрыться. Ипсиланти одобрительно кивнул, получив это известие.

…Теперь армия восставших двигалась на юго-запад, к Бухаресту. Ипсиланти не торопился, повсюду рассылая своих эмиссаров с воззваниями. У Петра Ломоносова войско не вызывало восторга. Священная когорта представляла собой дисциплинированный батальон пехоты, боеспособны были и отряды наемников-арнаутов. Но прочие подразделения являлись в лучшем случае греческой милицией, вроде знаменитых клефтов. Остальное составляли разношерстные банды, воспламененные ненавистью к боярам и туркам и жаждой грабежа. Конница же была бог знает где навербованным разношерстным сборищем, возглавляемым русским полковником в отставке Георгием Кантакузином.

Глава 7

Лайбах [7]

Тщетно старался полковник Пестель в своих донесениях дежурному генералу Главного штаба Арсению Андреевичу Закревскому убедить его в необходимости ввести в княжества русские войска.

…«По Божию вдохновению поднимаются греки свергнуть с себя четырехвековое иго… — читал Александр. — Более 200 адресов, подписанных более чем 600 000 имен лучших людей Греции, призвали меня стать в челе восстания. <…> Государь! Неужели вы предоставите греков их собственной участи, когда одним словом можете освободить их от самого чудовищного тиранства и спасти их от ужасов долгой и страшной борьбы? <…> Не презрите мольбы 10 000 000 христиан, которые возбуждают ненависть тиранов своей верностью нашему Божественному Искупителю. Спасите нас, государь!..» Это письмо было отправлено Ипсиланти из Ясс. Александр задумался. Слишком рано. Нельзя было выбрать худший момент, нежели этот… Русский царь еще находился в Австрии, в городе Лайбахе, который на славянском наречии звался Любляной. Только-только завершился конгресс держав Священного союза, посвященный борьбе с европейскими революциями. …Александр трезво оценивал ситуацию: британская борьба с континентальным противником, представленным теперь русско-французской симфонией, продолжается. Испанская революция — один из шагов в этом направлении. Восстание в Неаполе, где столь велико влияние британцев, также не могло быть случайностью — это был намек австрийскому императору. Намек на то, что случится с его империей, если он слишком серьезно отнесется к гарантиям Священного союза, вдохновленного русским императором, — и это укрепило позиции антирусской партии Меттерниха. Английский посланник Стюарт, который так удачно произвел во Франции замену прорусского правительства Ришелье на либеральный кабинет Деказа, был теперь в Вене — чтобы поддержать антирусскую линию Меттерниха. Если теперь выступить за греков открыто, — его обвинят в отказе от собственных принципов…

Когда бы чужой человек мог проникнуть в мозг императора, он увидел бы следующую комбинацию: Александр подвигнул восстание в Молдавии и Валахии, чтобы подтолкнуть события в Греции, создать себе возможность вмешательства на Балканах. Но сейчас оно играло роль отвлекающего маневра. А главный удар готовился совсем в другом месте: во Франции, где были подготовлены позиции для победы ультрароялистского кабинета. В поддержке ультрароялистской партии немалую роль играли католические религиозные деятели, в кругах которых действовали надежнейшие агенты. Укрепясь, этот кабинет должен был привести к власти нового короля, лояльного России, в отличие от неверного Людовика… Это была бы политическая победа, достойная того, кто одержал верх в Битве народов под Лейпцигом [8] и кто стремился определять и определял судьбы Европы… Одновременно он пересмотрел свою давнюю точку зрения на второстепенность флота, прежде находившую такую горячую поддержку у его английских друзей. И на архангельской и санкт-петербургской верфях были заложены новые суда, чтобы срочно пополнить боевой состав флота… Они могут в ближайшие годы потребоваться для действий на Средиземном море.

…Александр не ошибся в своих предположениях. Хитромудрый австрийский канцлер Меттерних, давний недоброжелатель России, стремился сколь возможно обуздать ее. Узнав о событиях в дунайских княжествах, высказал Александру свои соображения:

— Государь! Устроители этого мятежа хотят рассорить Россию с Австрией, которая стоит за сохранение в целостности Порты. Нет нужды, что речь заводят об освобождении христианского народа. С точки зрения политической без разницы, кто управляет, турки или греки, лишь бы только не господствовала революция и пропаганда!

Меттерних был не одинок. С той же позицией — о невозможности вмешательства в греческие дела — выступил и английский министр иностранных дел Кэстлери, известный меломан и танцор. Тот самый, что категорически возражал и против вторжения французской армии в революционную Испанию. Он делал ставку на Турцию как противовес России.

Единственным возможным союзником в греческом вопросе могла быть Франция, о чем император не замедлил переговорить с французским посланником Ле Фероннэ. Однако пока, после отставки сторонника России герцога Ришелье, рассчитывать было не на что. К власти пришел кабинет, ищущий интересов не в Греции, а в Египте, фактически независимом от турецкого султана. Выхода не оставалось, в шахматной игре приходилось жертвовать фигуру.

Глава 8

Тудор

Войско гетеристов шло к Бухаресту, столице Валахии, а с юга, из Олтении, или Малой Валахии, продвигалось другое — семитысячное — войско Тудора Владимиреску. Сто лет тому назад эта область за рекой Олт была уже отторгнута от турецких владений и на пару десятилетий присоединена к австрийской Трансильвании. В Вене это хорошо помнили. Основу тудоровых сил составляли его земляки-пандуры — воинственные уроженцы Олтении, в которой славянские корни сохранились наиболее из всех областей, составивших в будущем Румынию. Немалую роль играли и отряды наемников-арнаутов, отправленные против восставших боярами и перешедшие на сторону Владимиреску. И еще с ним шел отряд капитана Иордаки Олимпиота. Иордаки — храбрый и коварный разбойничий атаман, некогда хозяйничавший в районе горы Олимп, откуда и получил свое прозвище. Иордаки, головой своей обязанный вытащившим его из турецкой петли гетеристам, был их связью при Владимиреско. Люди Владимиреско грабили боярские усадьбы, уничтожали податные ведомости. В конце марта Владимиреско первым вошел в Бухарест. Четыре дня спустя неподалеку разбил лагерь и Ипсиланти.

В качестве посланца Тудора в лагерь Ипсиланти приехал Олимпиот, немолодой жилистый грек с ясными глазами прожженного обманщика. Он передал приглашение. Вожди должны были встретиться в Бухаресте, чтобы объединить свои силы, как было уже договорено заранее.

Торжественно встреченный, Ипсиланти с небольшим конвоем въехал в город. На главной улице Петр увидел выехавшего им навстречу Владимиреско. Расширяющееся кверху лицо сорокалетнего вождя пандуров было суровым, усы скобкой оттеняли небольшой волевой рот. На голове его была высокая папаха. Поздоровавшись, предводители сошли с коней, вошли в опустевший после бегства хозяина боярский дом и там, сев в большой горнице, начали переговоры.

Ипсиланти, сказав несколько высоких слов об эллинской свободе, выразил желание, чтобы Тудор подчинил свои отряды ему. Владимиреску возразил:

— Вы, греки, боретесь за свободу от турок. А мы, валахи, пандуры, боремся за свободу народа от кровопийц. Турки за морем. А кровь из народа в первую голову пьют богатые бояре да греческие господари и откупщики. Вот и выходит, что враг у нас разный. Вам, грекам, надо сражаться в Греции, а здесь — наше поле.

Ипсиланти, считавшего себя некоронованным королем княжеств, эта отповедь обескуражила.

— Мы, конечно, заключим военный союз, чтобы враги наши нас поодиночке не разбили, — сгладил неловкость Владимиреско.

После переговоров Ипсиланти имел приватную беседу с Иордаки.

— Как войско у Владимиреско?

— Преданы ему. Правда, у него заведена суровая дисциплина — как в регулярных войсках. Это многим не нравится, особенно арнаутам.

— Можно ли ожидать, что часть войска отойдет от него и присоединится ко мне?

— Пока он жив — вещь маловероятная…

Ипсиланти велел сформировать и вооружить в Яссах дополнительный отряд — тысячи полторы людей. Но удалось набрать только человек триста. Это говорило о трудностях с людскими резервами.

Шестой корпус русской армии придвинулся к границе, но стоял на месте и переходить на молдавский берег, на что в глубине души рассчитывал Ипсиланти, похоже не собирался.

Вскоре пришло письмо от русского государя, в котором он известил Ипсиланти, что русские войска не сдвинутся с места и что он и его братья будут исключены из русской службы и не должны возвращаться в Россию.

…Между тем до Стамбула дошли известия о восстании. Это нарушило спокойствие над зеркальным Босфором. Вскоре вышел султанский манифест, возбуждающий фанатизм мусульман. В Стамбуле обезоружили всех христиан. По мере того как удачно развивалось восстание, возбуждение народа росло.

…Барон Строганов, русский посланник, человек средних лет, приехал во дворец к Великому визирю Реис-Эфенди. Одутловатый властный турок принял его холодно. Строганов говорил с напором:

— Ваше превосходительство, я слышал, что назначены таборы янычар для похода в Молдавию и Валахию? Как это возможно, если по договору между нашими государствами войска Порты могут войти в приграничные княжества только в случае моего согласия? А я этого не дам, потому что будет резня православных жителей княжеств!

— Никто вас не спросит. Вы поддерживаете врагов Порты, даете им убежище. Другие государства по иному к нам относятся — приведу в пример Англию. Вам отныне запрещено выезжать из города…

Янычары, назначенные для выступления в княжества, начали буйствовать и резать в Стамбуле христиан. Чуть позднее пришло известие, что восстали греки Мореи (полуострова Пелопоннес). …В первый день Пасхи, 10 апреля, был повешен Константинопольский патриарх Григорий, родом из Мореи, из города Калаврати, в котором началось восстание, и три его митрополита. Толпа турок напала на стоявшие в порту русские суда, сорвала флаги и убила много матросов. Посланник Строганов возмущался тщетно. Драгоман русского посольства был казнен.

Английский посланник, лорд Странгфорд, внушал туркам, что русские боятся войны и следует решительно действовать против мятежников, не обращая внимания на существующую согласно мирному договору 1812 года протекцию России над княжествами. Англию считали союзницей.

Не откладывая, в Молдавию и Валахию отправили пашей с войсками. Турки высадились в дельте Дуная, близ русской границы, другой отряд двинулся с юга, из Болгарии, и третий десантировался в Констанце. С трех сторон они шли на Бухарест, и Ипсиланти отступил на северо-запад, в предгорный город Тырговиште, где чувствовал себя увереннее с военной точки зрения. В середине мая турки вошли в Бухарест.

В Морее греки устроили туркам резню. Но янычарам и башибузукам не надо было предлога для истребления греков, а заодно и попавшихся молдаван с валахами.

В этих условиях русский посланник в Вене граф Головкин сделал представление участникам Лайбахского конгресса:

Турецкое правительство не может примириться со своими подданными, будучи способно лишь к истреблению народа. Меж тем необходимо скорее усмирить разгоревшуюся революцию, пока не запылали и соседние края. По решению конгресса русские войска готовы сделать это. Корпуса уже стоят на границе, нужно только согласие держав.

Однако предложение графа Головкина было поспешно отклонено Меттернихом и графом Кэстлери. Меньше всего они хотели появления русских войск на Балканах.

Между тем война разгоралась…

Честолюбие и коварство — вот два качества, характерные для Иордаки Олимпиота. Он приехал вновь к Ипсиланти в его лагерь у Тырговиште, в предгорьях Карпат. После отхода из Бухареста между вождями углубился разрыв. Ипсиланти предполагал пробиваться через Балканы в Грецию, на соединение с армией повстанцев. Однако теперь Иордаки привез отказ Владимиреско пропустить гетеристов через Малую Валахию.

— Турки придут за вами и уничтожат мою Олтению, — сказал Тудор.

— Турки его обрабатывают, разделяют с тобой. Пока он жив, он не пропустит тебя, — сказал Иордаки князю.

— Что делать? — взглянул на него однорукий генерал.

— Ты должен убить его.

— Но как это сделать?

— Доверься мне. Я уговорю его встретиться и предам в твои руки. Но ты не должен оставить его в живых!

Иордаки, клянясь честным словом Ипсиланти, ручался за безопасность Тудора. Он уговорил его еще раз встретиться с генералом и найти возможные точки соприкосновения.

Как только Владимиреско выехал из лагеря, на него тут же набросились ехавшие с ним гетеристы во главе с Василием Каравли. Отбиваясь от них, он бросил тщетный взгляд на Иордаки и его людей — и, понял, что предан.

К вечеру связанного Владимиреско привезли в лагерь под Тырговиште.

— Ты предатель! — закричал на него Ипсиланти.

— Я защищаю свой народ, не греков, — ответил тот. Два бывших инородных офицера русской армии с ненавистью смотрели друг на друга.

— Казнить его. Только тихо, — приказал князь Александрос. Василий и двое его подручных в темноте вывели Владимиреско на берег речки Дымбовица и там зарубили саблями. Изуродованное тело бросили в реку.

Теперь можно было двигаться на Олтению. Часть людей Владимиреско, его пандуры и арнауты, перешли к Ипсиланти. А о гибели Тудора сложили грустную песню, которую запишет в Кишиневе молодой поэт Александр Пушкин, сосланый в то время в столицу Бессарабии.

Но содеянное ничего не могло изменить в судьбе восстания.

Глава 9

Изменники

Ломоносов отсутствовал в лагере, когда произошла расправа с Владимиреско. Он был в разведывательном рейде. Партизанская разведка теперь составляла главное занятие майора. Вернувшись, он был до крайности возмущен убийством вождя пандуров, что и позаботился немедленно высказать генералу в цветистых выражениях. А когда стоявший тут же Каравья схватился за саблю, молча вынул пистолет и взвел курок. Князю пришлось усталым голосом мирить своих сподвижников.

Наступившее лето приближало развязку. Петру с некоторых пор трудно было находиться в обществе Александра Ипсиланти. Ему не по себе становилось при виде угасшего взора вождя восставших. Слишком воспарил тот в своих мечтах, всерьез примерив греческую корону, и теперь, когда его отряды терпели одно поражение за другим, это надломило его веру. Его люди стали дезертировать. Самые преданные приближенные стремились потихоньку покинуть его лагерь.

Ломоносов снова отправился в рейд. Он взял с собой полуэскадрон, в котором осталось тридцать всадников, и помчался на юг. Четкого плана действий у него не было.

Чем дальше они продвигались в сторону Бухареста, тем меньше признаков жизни подавали придорожные деревни. Обнаружив, наконец, турецкие аванпосты, демонстрировавшие движение основной массы янычарских войск к западу от Тырговиште и таким образом предвосхищавшие замысел Ипсиланти, Петр решил возвращаться. Утомленный целым днем скачки, его отряд вынужден был заночевать в одной деревеньке, еще довольно далеко от пункта назначения. Они заняли корчму, вынудив корчмаря раньше времени распустить посетителей — крестьян, зашедших опрокинуть кружку водки.

Ночью Петру не спалось, и он в темноте вышел во двор. Несмотря на свои размеры, он двигался почти бесшумно в мягких турецких черевиках. Он поднял глаза к черному, бархатному южному небу с крупными звездами, вдохнул теплый воздух, очистившийся от дневной пыли. И подумал, как хочется жить и любить. Внезапно до его ушей донеслись голоса двух людей. С пятого на десятое он понял речь двух румын — за последние несколько месяцев ему не трудно было постигнуть азы их наречия с отменным знанием другого языка латинской группы — французского.

Корчмарь жаловался кому-то на несносных греков и русского.

— Почему бы тебе не выдать их туркам? Янычары уже тут, в доме старосты.

— Я ничего не знал о них.

— Теперь знаешь, помогай тебе бог, и сам себе помоги… — На этом говорившие расстались.

Петр быстро скользнул в дом и поднял своего лейтенанта, казака Сокиру:

— Тихо разбуди людей. Здесь турки. Задержите корчмаря, заседлайте коней. Я пойду разведаю, много ли турок и где они.

С этими словами он снова нырнул в ночь. Дом старосты нашелся довольно быстро. Там, единственное на всю деревню, тускло светилось окошко, затянутое бычьим пузырем.

Во дворе, загражденном тыном, действительно переминались с ноги на ногу и сидели с десяток турецких сипахи — кавалеристов, чьи лошади стояли возле кормушки. Но светящееся окно выходило не на двор, и Петр благодаря этому сумел к нему прислониться.

К его удивлению он услышал греческую речь, которую затем переводили на турецкий. Тут пахло предательством. Он вслушался внимательнее, стараясь припомнить все, чего нахватался за эти месяцы у своих товарищей-гетеристов.

Грек говорил следующее:

— …Он собирается дать решительное сражение. Прольется кровь, многие погибнут. Я предлагаю убить Ипсиланти, чтобы вы могли отправить его голову в Стамбул. А за это вы выпустите нас уйти за границу. Таким образом, вы достигните цели, а мы спасемся…

— …Часть пандуров надо выдать на расправу, одной головы мало. Вы уйдите ночью, а затем подойдут наши таборы…

— Хорошо, но каковы гарантии, что вы сдержите обещание…

Петр не стал ждать более. Он тихо возвратился в корчму, где уже дрожал корчмарь, туго спеленатый веревками. Кавалеристы задали своему начальнику нетерпеливые вопросы.

— Мы сейчас нападем на турок, это небольшой отряд и с ними какой-то предатель из наших рядов. Его я хочу взять живым. Поэтому — не стрелять до крайней возможности!

Выходим!

Молча они прошли по улице до той хаты, где сидели турки, незаметно окружили двор. По сигналу Петра двадцать его людей ворвались за тын, и тотчас раздались хриплые вскрики, звон сабель и глухие удары, поражавшие человеческие тела. В это время еще полдюжины кавалеристов, предводительствуемые Петром, вторглись в дом. В сенях они смяли часового и ввалились в просторную горницу.

Там, на колченогих табуретах и скамьях, сидели — справа янычарский полковник и толмач, а слева — гетерист, Ломоносов тут же вспомнил его имя — Алесандрос Колпакидис, и еще один, которого Петр вспомнить не смог. Между ними на столе горела дрянная масляная лампа. Тут же были еще трое или четверо турок в янычарских мундирах. Они с яростным криком вскочили, отшвыривая табуреты и выхватывая ятаганы и пистолеты. Янычарский ага тоже выхватил пистолет, между тем как греческие предатели оставались недвижимы, точно громом пораженные. Но в руках ворвавшихся также были пистолеты, грянули выстрелы, и комната заволоклась пороховым дымом. Послышались тяжелое падение пораженных тел, крики и божба раненых. Петр стрелял в грудь янычарского полковника. Кто-то ломанулся через нападавших, его зажал под мышкой Петр и оглушил ударом пистолетной рукоятки. Кого-то пронзили саблей или ятаганам, послышалась возня.

Дым быстро развеялся, улетучившись через окошко, выбитое кем-то выпрыгнувшим наружу. На полу лежали несколько трупов в янычарских мундирах и один гетерист. На другом ломоносовском кавалеристе верхом сидел янычар и с безумным видом продолжал тыкать в него ятаганом. Его тут же закололи саблями. Петр держал под мышкой обеспамятавшего предателя Колпакидиса, которому выбил глаз пистолетом. Второго предателя не было — вероятно, он и выскользнул через окно.

Взвалив пленника на плечо, Петр выскочил на улицу, за ним остальные. Во дворе, вытирая окровавленные сабли, стояли пятнадцать уцелевших гетеристов. Бойцы выскочили на улицу, где к ним присоединились те пятеро, которых оставил Ломоносов охранять свои тылы. Они волокли с собой второго греческого изменника, бледного от страха.

Весь отряд с лошадиным топотом помчался в сторону корчмы, где стояли их кони. И вовремя! Из темноты донесся гомон и топот янычар, бежавших на помощь своим на звук выстрелов. Но, увы, — они опоздали. Ну и вой же поднялся, когда они увидели начальников убитыми, а греческих изменников исчезнувшими! Наверное, поклялись не брать в плен ни одного грека (да они этого и так не делали).

Люди Петра успели вскочить на коней и забросить пленников на седла тех скакунов, чьим хозяевам они больше не понадобятся. Топот янычар быстро приближался к корчме, они уже подбегали с ятаганами в руках, когда ворота распахнулись, засверкали огоньки и грянул стройный пистолетный залп. Толпа всадников вырвалась из ворот, рубя кого и куда попало, и мгновенно исчезла в темноте.

Уже давно перевалило за полдень, когда качающиеся в седлах от усталости всадники Ломоносова достигли своих аванпостов. Он сразу повел пленников в штаб Ипсиланти. Там он кратко изложил результаты разведки, а затем выразительно описал историю пленников.

Ипсиланти все выслушал, затем он показал пальцем на пленников и велел их увести.

— Что вы хотите с ними делать?

— Мы будем их судить…

— Ты убил героя, а теперь не желаешь казнить трусов, потому что они твои соплеменники? — разгадал Петр колебания генерала.

Ипсиланти передернуло, затем, не поднимая глаз, он вызвал Каравли и велел:

— Немедленно расстрелять предателей.

— Мы не узнаем их сообщников? — удивленно спросил Ломоносов.

— Зачем? Скоро сражение — договоренностей с врагом у них нет, и они принуждены будут защищать свою жизнь, сражаясь вместе с остальными либо дезертировав, — сказал Ипсиланти. Предатели были казнены…

Глава 10

Битва

Битва в Драгошанах состоялась через день. Двигавшиеся на запад войска гетеристов натолкнулись на турецкие аванпосты. Решено было дать генеральное сражение. Часам к десяти утра войска выстроились на равнине. Впереди, в полутора верстах, виднелись полки янычар. После диверсии, устроенной Петром, османы были настороже и не хотели начинать первыми. Тогда Ипсиланти сам двинул войска вперед. Ломоносов видел, что начальник конницы князь Кантакузин еле сидит в седле. Вероятно, полковник переусердствовал, успокаивая расшалившиеся нервы, которых не было у него на Бородинском поле. Возможно, он хорошо оценивал, чем может окончиться битва с двукратно превосходящим противником. Сам Ломоносов возглавил отряд конницы, стоявший на правом фланге. Но Петр не успел ничего предпринять, так как запела труба к атаке. Конница устремилась на янычар. Навстречу им ринулись многочисленные всадники-сипахи и конные янычары. Стычка была короткой, греки не выдержали и опрокинулись в бегство. Начальник не был способен отдать никаких здравых команд. Петр, видя, что дело проиграно, отмахиваясь палашом, с частью своего отряда стал пробиваться к стоящей в центре Священной дружине.

Между тем янычары, увидев, что греческой кавалерии им больше нечего опасаться, всеми силами ударили на пехотные построения, в центре которых находилась Священная дружина. Полки пандур и отряды гетеристов не выдержали удара янычарских отрядов и побежали. Только Священная дружина, дав два залпа, встретила янычар в штыки. Но напор турок не ослабевал, они быстро уничтожили большую часть упрямых бойцов. Вот-вот должен был обрушиться завершающий удар, под которым пала бы последняя горстка израненных людей, обступивших греческое и трехцветное знамена.

Но тут случилось то, о чем долго после еще рассказывали старые янычары молодым в своих стамбульских казармах.

Громадный всадник на могучем коне с фланга врезался в толпу янычар во главе небольшого отряда казачьей кавалерии и бегущей следом пехоты. Его кавалеристы как железный таран рассекли отряд бунчужных шапок. Янычары сражались ятаганами — прекрасными изогнутыми клинками с внутренним лезвием, наследниками египетских мечей и кописов конницы Александра Великого, отличным оружием для рубящего удара. Однако делать колющий выпад ятаганом гораздо труднее, а именно такой удар нужен для отражения пехотинцами атаки всадников, в чем янычарам тут же пришлось убедиться на собственном печальном опыте.

Гигант рубил янычар громадным палашом и непрерывно стрелял в них из пистолетов, которых только на его неохватной груди висело шесть штук. Под этим нажимом потрепанные предыдущим боем турки стали откатываться, теряя убитых. Напавший отряд отрезал турок от остатков Священной дружины. При этом большая часть людей Ломоносова осталась на поле боя. Прикрытые ими от рокового удара янычар, уцелевшие герои сумели отойти и спасти знамя.

Совершив это нападение и убедившись, что остатки гвардии Ипсиланти спасены, Ломоносов приказал отступать. Он едва не столкнулся лоб в лоб с подошедшим к месту боя отрядом Иордаки Олимпиотиса, который тут же присоединился к общему бегству.

Остатки повстанческой армии отходили в полном беспорядке. Вечером Петр нашел Александра Ипсиланти в состоянии полной прострации, сидящего возле маленького костерка, глядя в пламя.

— Господин генерал, дело проиграно, нам надо уходить, — сказал ему Ломоносов.

— Как, бросить мое дело? — с остатком пафоса сказал Ипсиланти.

— Оно уже не твое! — сказал, неожиданно появляясь из тьмы, Олимпиот. — Я теперь до конца буду турок резать, а ты, почтенный князь, дергай в Австрию. Иначе, ходят разговоры, твоей головой с янычарами расплатиться хотят…

— Я не останусь с этими трусами, — тут же с пренебрежением отозвался генерал о своих сподвижниках, кто еще этим утром умирал за него. Побледневшему Ипсиланти помогли сесть на коня, с ним были его брат Георгий и несколько приближенных.

— А как же вы, турки будут вас искать, — обратился он к Петру.

— У меня только одно отечество. Я буду пробираться туда.

Ипсиланти перешел Карпаты и пересек венгерскую границу. Там адъютант австрийского генерал-губернатора дал ему паспорт для проезда через Гамбург. В нем он был поименован русским купцом. Однако в Венгрии он был схвачен, и император Франц-Иосиф на шесть лет дал ему убежище в одном из своих замков.

Остатки армии гетеристов разделились на два войска: один отряд в восемь сотен людей возглавил Иордаки Олимпиот, другой, семьсот человек, во главе с Георгием Кантакузином, начал движение к русской границе. Отчаявшиеся повстанцы дрались как звери. В середине июля Священная дружина вышла к русской границе, Кантакузин перешел в карантин на русской стороне, но другие уцелевшие вожди гетеристов — Николай Кантагони, Георгий Сафьянос, Георгий Мано, решили дать бой. С семьюстами бойцами они стали спиной к Пруту и сразились с пятнадцатитысячным турецким войском. Турки не решались применить орудия ввиду близости российской границы, резались ятаганами, а верные им казаки-некрасовцы кололи пиками. Битва окончилась гибелью вождей гетеристов, человек шестьсот оставшихся в живых перешли в русский карантин.

Уцелели Мано и Каравья. Но Ломоносова с ними не было…

Примерно в то же время через карпатские предгорья, вдоль австрийской границы на истощавшей лошади ехал рослый путник в изорванном рединготе. Уже оставалось не так много пройти до русских рубежей. Внезапно навстречу ему выехал австрийский поручик во главе пикета из полудюжины улан и спросил, куда он направляется.

Путник, удивленный появлением австрийцев в Молдавии, ответил, что в Россию.

Не согласится ли незнакомец проводить его в австрийскую крепость? — спросил офицер.

Путник ответил, что ему очень не хочется видеть сиротами семьи доблестного офицера и всех его храбрых солдат. Он открыл перевязь на груди, в которой торчало шесть пистолетов и еще пара выглядывала из седельных кобур. Два из них вдруг оказались в его руках со взведенными курками. Путник выжидательно улыбнулся. При виде такой любезной настойчивости офицер приподнял шляпу и вежливо пожелал незнакомцу счастливой дороги.

Тем же вечером отставной русский офицер пересек границу Отечества, возвращаясь, по его словам, с целебных вод, где провел полгода.

С некоторым сожалением, примерно два месяца спустя, он прочел в газете о том, что храбрый вождь повстанцев, Иордаки Олимпиот, был предан и, окруженный турецким войском, погиб, защищаясь, вместе с семьей, в монастыре Секу, зажженном янычарами. Так окончилось это восстание, хотя его сполохи не год, не два еще бродили по княжествам.

Турки, пойдя навстречу пожеланиям бояр, стали назначать господарей княжеств из природных молдаван и валахов.

Но примерно в тот июньский день, когда случилась несчастная битва в Драгошанах, на другом конце пока еще турецкой империи, в Морее, в Греции высадился Дмитрий Ипсиланти, офицер русской службы и член Гетерии. Он принял на себя, именем своего брата, руководство восстанием. Правда, признали его не все. Лишь несколько лет спустя смерть виднейшего вождя восставших, лорда Байрона, позволила ему стать действительным главнокомандующим армии повстанцев. Но борьба греков за независимость разгоралась. Турки, отвлеченные восстанием в дунайских княжествах, не сумели его загасить.

Но Иоаннис Каподистрия пока вынужден был удалиться в бессрочный отпуск для поправки здоровья.

…«Дорогая Марья Николаевна! С легкой руки вашего батюшки принял я участие в неких приключениях по ту сторону бессарабской границы. Не раз дело шло о смерти, но я всегда помнил сияние ваших глаз и красоту ваших рук. Мне не надо открывать медальон с вашим портретом, чтобы увидеть вас въяви. Однако повременю некоторое время приезжать в наши места. Засим кланяюсь и нежно целую ваши руки и все, что выше.

Ваш Петро».

Прочитав это письмо, Мария Жукова опустила голову на руки и заплакала.

Глава 11

Английский живописец

У цесаревича Николая Павловича, помимо Аничкова дворца на набережной Фонтанки, где он обитал с супругой Александрой Федоровной, были еще комнаты в Зимнем дворце, над покоями матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Именно туда, в непритязательно обставленный кабинет на третьем этаже дворца, теплым августовским утром 1825 года постучался нежданный гость.

— Войдите! — ответил принц, с утра облаченный в сине-голубую форму Измайловского гвардейского полка, полковым, бригадным, а затем и дивизионным командиром которого он являлся. Дверь открылась, впустив широко улыбающегося гостя. Хозяин не был удивлен, узнав в раннем посетителе придворного портретиста, англичанина Джорджа Доу. Тридцатилетний Николай, имевший классически красивую внешность, атлетически сложенный, высокий и стройный, не раз изображался придворным живописцем в виде античного героя. Мистера Доу цесаревич знал как отличного художника, но в то же время человека очень корыстолюбивого.

— Чем обязан? Хотите предложить еще один портрет?

— Нет, тема другая. Ваше высочество…

— Да?

— Я хотел бы провести с вами переговоры настолько деликатные, настолько, смею полагать, и важные для осуществления предопределенной вам свыше великой судьбы! Можете ли вы дать мне свое слово, что никто не узнает содержания нашей беседы?

…Николай вспомнил, как старший брат привез этого англичанина, обладавшего идеальным глазомером, с Ахенского конгресса держав. Государь, как казалось, случайно заказал ему портрет, был доволен работой и поручил художнику написание портретов своих героических генералов и членов своей семьи.

Однако вскоре же его роль стала совершенно ясна проницательному цесаревичу. Не иначе как старый добрый Веллингтон напутствовал живописца на тайную службу Властительнице морей… Четверть века тому назад англичане, организовав заговор, привели императора Александра к власти. Он был опутан благодарностью и привязанностью к ним, словно цепями, и стал их надежным военным тараном против Наполеона… Не случайно в двенадцатом году военный агент, генерал Вильсон, являлся на самом деле цепным псом, оком и рыком Лондона при императорском дворе, грозящим гибелью тому, кто проявит нерешительность в битве с Бонапартом.

Но после войны Россия стала сильна — император считал себя властелином, определяющим судьбы материковой Европы, — и так оно во многом и было… Тогда уже стали невозможны прежние отношения, и новый человек с мягкими светскими манерами был назначен играть роль связующего звена между дворами. Бульдога заменила сладкоречивая змея… И Доу уже не раз вел с Николаем скользящие, необязательные, но возбуждающие, точно дичь, пронесенная мимо носа голодной гончей, туманные разговоры…

— Это несколько неожиданно… — Цесаревич оторвался от минутных размышлений. — И предполагает высокую ответственность. Да, я даю вам свое слово чести, что все останется в тайне!

— Тогда я могу вздохнуть спокойно: все, что ваше высочество обещает, претворяется в жизнь. Итак, вспомним недавнее время, — улыбка сошла с уст художника, взгляд сделался напряженным. — Мне не раз доводилось слыхивать ваши жалобы на то, что вас держат в черном теле, не дают настоящего дела, достойного талантливого принца. На протяжении многих лет государь доверял вам лишь одну бригаду Гвардии, словно держа вас в подозрении, и только недавно дал гвардейскую дивизию? Не он ли поставил вас, шефа и создателя Инженерного корпуса, в зависимость от своего верного Аргуса, косного генерала Аракчеева, контролировавшего каждый ваш шаг? Не он ли мешал вам проявить себя в реформировании армии, когда вы представили ему проект намного лучший, чем эти военные поселения? Наконец, доверял ли он вам, достигшему лет, когда Александр Македонский был в зените славы, хоть часть своих полномочий?

— Твоего ли это ума дело, Джордж? — Проницательный цесаревич скрипнул зубами от нахлынувшей ненависти к брату. — Куда ты метишь? — Он вспомнил все: и темную ночь убийства отца, в которую, точно ожидая для себя важной вести, нервно расхаживал по комнатам старший брат; и слегка омраченную угрызениями совести радость Александра, орошенную слезами облегчения, когда убийцы ему сообщили, что он наконец обрел власть. Александр, который, как выяснилось позднее, сам уговаривал плац-майора Михайловского замка Аргамакова примкнуть к заговору! Александр обманывался, точнее, делал вид, что обманывается, только лишь в чаянии того, что отец его останется жив: но весь исторический опыт переворотов в России должен был убедить его в обратном, — что для коронованных особ это несбыточно. Ибо переворот должен быть необратим… Так что Александр знал все заранее…

Вспомнил цесаревич и унизительные отказы поручить ему, Николаю, хоть что-нибудь значительное, могшее прославить его имя. Ревнивый к своей власти брат не давал ему возможности проявить свои таланты. Точно Аргус стерег все подходы к власти. И только после того, как Николай выпестовал Инженерный корпус, этот второй мозг войска, его заслуги были, сквозь зубы, признаны…

— Помните ли, принц, ваши слова в юные годы о том, что вы непременно будете великим государем? Мы, британцы, всегда считали их пророческими…

— И что из того? Живы пока и государь, и старший брат Константин. О чем речь, Джордж?

— Человек сам творец своей судьбы — так говорим мы, сыны сурового Альбиона. Я должен вас спросить откровенно: желаете ли вы верховной власти? Хотите ли вы ее так, как хотят женщину?

— Да! Хочу. Но и что из этого?

— Я уполномочен предложить вам помощь правительства Его Величества. Дело в том, что наши разногласия с ныне царствующим государем достигли невозможных размеров! Сейчас в Британии разразился экономический кризис, и государь Александр, вероятно, решил, что это окончательно развязывает ему руки… Он позабыл, что его отец, император Павел, погиб тогда, когда противопоставил себя интересам Британии… В ту пору мы поддержали молодого принца в заговоре против его отца — и все сошло удачно. Я вижу для вас это не новость, не так ли?

— Вы смеетесь? Дальше.

— Наши интересы в Средиземноморье решающие. Ключевой пункт — Балканы, Греция. В Греции потеряли надежду продолжать борьбу одними собственными силами, и в июле месяце по предложению нашего сторонника, господина Маврокордато, составлен был акт, которым греческий народ предавал неограниченному покровительству Великобритании свою национальную независимость и свое политическое существование. Между тем только на днях император Александр объявил во всеуслышанье, что Россия теперь, не обращая внимания на союзников, будет действовать в своих интересах в греческом вопросе. В Санкт-Петербург приезжал генерал Витгенштейн, командующий Второй армией, стоящей на молдавской границе. Эта армия предназначена для удара по туркам. И она не остановится у подножия Балкан, она может войти в Константинополь и Грецию! Император ясно дал это понять.

Николай попробовал привести аргумент contra:

— Однако еще в начале двадцать третьего года был снят первый и бессменный начальник Главного штаба, Петр Михайлович Волконский, который поддерживал двойной, военного времени, бюджет Второй армии.

— Теперь же вы видите, — Волконский отозван с посольства во Франции и снова при императоре, — возразил Доу. — Теперь его турецкие планы снова пригодятся. Государь, насколько мне известно, собирается на смотр войск в украинских губерниях, не так ли?

— Да.

— И его будет сопровождать нынешний начальник Главного штаба, Дибич, также сторонник войны.

— Да, это верно.

— Ну, из всего этого можно сложить два и два и вывести, что начнется война против турок, которых вы легко разобьете. И возьмете проливы, ведущие в Средиземное море. И Грецию. Так вот, интересы Британии на Средиземном море требуют, чтобы не Россия была дарительницей свободы грекам, — а мы. И не Россия контролировала проливы, но мы или турки под нашим присмотром. Для этого необходимо предотвратить войну сейчас, когда мы еще не готовы действовать в полную силу. А этого можно достичь лишь одним средством — если Александр погибнет… как погиб его античный тезка во цвете лет… От лихорадки…

— Да, не знал я, что вы… — протянул Николай, вперив взор своих пронзительных сине-голубых глаз в лицо художника. Лишь немногие люди могли выдержать взгляд его левого глаза, наделенного странным особым блеском.

Доу не забегал глазами, как лгун, но опустил их, как человек, чья совесть нечиста.

— Хорошо, если мы допустим, что император умрет… — тон Николая был холоден и решителен. — Какая от того польза мне? Как быть с правами моего старшего брата?

— Вы его нейтрализуете, — предложил без тени смущения Доу.

— Смерть двух братьев слишком подозрительна. К тому же Константин почти не выбирается из варшавского Бельведера.

— Блокируйте его при помощи войск.

— Легко сказать. Кроме русских полков у него еще и польская армия — это восемьдесят тысяч солдат.

— Мы имеем прочную связь с польскими патриотами, которые очень сильны в войсках. Вы ведь помните, их основа — польский корпус Наполеона, сражавшийся против русских. И мы сумеем им внушить, что поддержка Константина не приблизит час польской независимости… Итак, если вы решаетесь, — мы вам поможем. Но — еще прежде, чем вы возьметесь за Александра, вы должны нейтрализовать его правую руку, его наместника — генерала Аракчеева, командующего поселенными войсками…

— Без тебя это знаю… шпион, — с некоторым презрением бросил Николай. Доу поклонился, подавив уязвленное самолюбие. — Сам все сделаю. Какие деньги вы предоставите на осущетвление этого плана?

— Могу предложить в распоряжение вашего высочества триста тысяч фунтов…

— Миллион. Ты имеешь дело с будущим государем. Мне надо многих подкупить — не просить же денег у министра финансов Канкрина? Денег в государстве итак нет.

Доу побледнел от жадности. Возможно, в его намерения входило прикарманить часть субсидии правительства Его Величества:

— Могу пока твердо обещать полмиллиона…

— Я дважды не повторяю. Посол Уитворт роздал убийцам отца три миллиона. А я тебе не Ольга Жеребцова [9], чтобы на мне экономить!

— Четверть века назад Британия вела смертельную войну с Наполеоном, ваше императорское высочество! Необходимость в перемене русской власти была куда более насущной. Зато лондонские банки не рушились один за другим, как сегодня. Возможно, именно временное финансовое ослабление моей страны сделало государя императора более решительным, нежели обычно…

— Ладно, пошел вон пока, я буду думать! — Николай небрежно махнул кистью руки.

Поспешно откланявшись, английский агент вышел. Цесаревич сделал несколько шагов по кабинету.

Значит, действительно, Александр пригрел на груди гробовую змею, подпущенную ему давними британскими «друзьями», — подобно князю Олегу Вещему…

Однако Николай подозревал, что одному Доу не под силу провернуть всю комбинацию, что, кроме явных агентов, Британия располагала при русском дворе и теми, кто работал во тьме и молчании. Но кто? Искать было недалеко…

…Образованные придворные медики, втиравшиеся в доверие государям восточных стран, были коньком британской тайной дипломатии того времени. Придворный лейб-медик государя, Яков Васильевич Виллие, от рождения — шотландец Джордж Уэйли. В конце восемнадцатого века шотландские эмигранты, ненавидящие Англию, являлись анахронизмом. Шотландцы были среди передовых строителей британской империи. Решительный, талантливый, памятливый — Уэйли сумел войти в доверие императору Павлу. После гибели отца, с которой шотландец, казалось, никак не был связан, он перешел к сыну, еще более приблизившись к престолу. Впрочем, с самого своего появления в России он и некоторые другие англичане были близки к молодому наследнику… Он остерегался действовать в открытую: исторический урок, преподанный придворным лекарем Лестоком, которого царица Елизавета Петровна за его нахрапистость отправила в ссылку, был вполне усвоен всеми заграничными агентами при русском дворе. Однако высокое медицинское искусство позволяло многого достичь не только при персидском дворе, но и в несколько более избалованном цивилизацией обществе… Ну а для военной медицины первой половины девятнадцатого века доктор Виллие сделал столь же неоценимо много, сколь во второй половине века совершил великий Пирогов. Он продвинул многие таланты, но мстительно преследовал тех, кто не чесал его вдоль шерсти. Медик жил одиноко и был крайне скуп. Если кто и был достоен сменить посла Уитворта в качестве британского агента в самых недрах российской власти, — то это Виллие…

Николай выглянул в окно — вот она, Петропавловская крепость, с ее ледяными казематами! Надежное, пожизненное пристанище тех, кто покушался на верховную власть. Но как же сладка эта власть — он до судорог сжал кулаки. Надо решаться. Николай выглянул в прихожую и, обнаружив там своего флигель-адъютанта, полковника Ивана Бибикова, приказал:

— Командира Саперного батальона, полковника Геруа, ко мне!

Саперный батальон состоял из тысячи человек, лично преданных Николаю. Цесаревич знал там по имени едва не каждого солдата. Батальон состоял из четырех рот — двух минерных, укомплектованных опытными взрывниками, и двух саперных, солдаты которых представляли собой отъявленных головорезов и отменных стрелков, вооруженных нарезными штуцерами и пистолетами. Именно этими янычарами и командовал полковник Александр Геруа, безмерно обласканный Николаем и безмерно ему преданный.

— Здравствуй, Александр Клавдиевич! — приветствовал цесаревич своего мамлюка.

— Чем могу служить вашему высочеству? — отвечал бравый полковник.

— Видишь ли, задание это требует от тебя всей твоей преданности. Но наградою будет по меньшей мере генерал-адъютантство.

— Что я должен выполнить? — Глаза полковника преданно пожирали цесаревича.

— Ты знаешь, что только закончен Исаакиевский собор и государь желает присутствовать на его освящении?

— Так точно.

— Я хочу, чтобы ты отобрал наиболее преданных людей и заминировал собор. Он должен обрушиться в день освящения, но так, чтобы казалось, что он развалился сам. Мы свалим все на ошибку строителей. Понятно?

Полковник сглотнул и, точно загипнотизированный глядя на Николая, ответил сипло:

— Будет сделано, ваше высочество!

— Награды не за горами, полковник! — Цесаревич похлопал командира по плечу, и голубые глаза его вспыхнули дьявольским огнем.

Глава 12

Тщетные приготовления

Исаакиевский собор мрачной громадой возвышался над Сенатской площадью. В проект Андре Монферрана еще не были внесены изменения комиссии Стасова, придавшие собору больше света и величия. Внутри продолжались отделочные работы — Александр Первый торопился освятить собор, на который он не жалел средств страны, еще не восстановившейся после наполеоновского нашествия.

Немец Геруа был опытным и аккуратным минером и очень храбрым человеком, но его сердце трепетало при мысли о том, что он должен сделать. Грех другого немца, графа Беннигсена, который бил в висок табакеркой отца нынешнего государя, казался ему не таким значительным, как его собственное грядущее преступление. Готовя выполнение задачи, он пришел к выводу, что ему необходимо обеспечить обрушение купола. Вряд ли высокопоставленные жертвы покушения могли находиться в притворе во время торжественного богослужения. Разумеется, погибнут сотни, может быть, тысячи людей, присутствующих на освящении. Однако для человека, помнившего огненный ад Бородинского сражения, смерть тысяч людей не казалась невозможным событием.

Он отобрал шестнадцать особенно доверенных унтер-офицеров минерных рот. Собрав всех, велел им к девяти часам вечера переодеться в одежду мастеровых и, покинув казарму, собраться у оружейного склада. Сам он, облачившись в гражданский сюртук и подклеив накладную бороду, подошел туда же. Дальше Геруа повел своих людей по еще светлым петербургским переулкам. Встречавшимся прохожим представлялось, что подрядчик ведет людей на спешное исправление недоделок. «Мастеровые» несли инструмент — ломы, коловороты, кувалды и кирки. Один из них тащил ящик, в котором находились огнепроводные шнуры. Когда они подошли к забору, еще ограждавшему собор, там стояла линейка, груженная мешками, видимо, с известью или цементом. Сторож послушно открыл собор — ночные работы были нередки в это время. Люди принялись разгружать линейку. Однако любой, кто взялся бы вместе с мастеровыми перетаскивать мешки в собор, был бы удивлен, ощутив внутри не сыпучий материал, а твердые бочонки, соответствующие по размеру двухпудовым бочонкам с порохом. Было уже десять часов вечера.

Перетаскав бочонки в придел, «подрядчик» дал сторожу полтинник на водку и заперся в соборе. Здесь было темно, лишь узкие лучи света из потайных фонарей освещали серьезные лица заговорщиков в приделе. Геруа разделил своих людей на четыре группы и разделил между ними восемь участков под барабаном купола, в каждый из которых надо было заложить по четыре пуда пороха. Саперы полезли на леса, и вскоре зазвучали глухие удары кирок и молотов. Вырубая взрывные ниши, они втаскивали наверх и помещали в отверстия бочонки с порохом. Запальные шнуры выводили через специальные трубки. После этого ниши заделывали заподлицо цементом, убирая все следы минирования.

Геруа предпочел старый испытанный способ подрыва — поджог запала с помощью бикфордова шнура. Хотя наука шагнула далеко вперед и еще три года назад офицер военно-морского штаба Павел Шиллинг произвел подрыв морской мины гальваническим способом. Александр Клавдиевич считал электричество штукой капризной и, на его взгляд, ненадежной.

Адская работа продолжалась всю ночь. Закончилась она под утро. Геруа и его людям удалось незаметно покинуть собор. Он отвел их в дом на окраине города, там все переоделись. Полковник раздал им по сто рублей серебром и выправленную подорожную до Оренбурга.

— Прокатитесь за Урал, через годик вас оттуда верну, и верность вашу не забуду. Кто сболтнет — тому могила, — сказал он унтерам, отправляя их в казенных тарантасах прочь из Петербурга под видом дистанционной команды.

Почерневший от недосыпа, он явился к Николаю и доложил:

— Приказ выполнен, ваше императорское высочество!

— Молодец, Геруа! — потрепал его по плечу цесаревич. Он надеялся, что при взрыве погибнет не только его старший брат, но и наместник Аракчеев, избавив таким образом от забот о своей персоне.

Но все пошло не так, как предполагалось. Тридцатого августа, возвращаясь с молебна в Александро-Невской лавре, государь пригласил цесаревича Николая в свою коляску.

— Так что, Николай Павлович, — уезжаю я завтра в Таганрог. Елизавете Алексеевне, супруге моей, врачи велели курорт от чахотки. Со мною едут Дибич, Чернышев. Бог знает, когда свидимся еще. Сам знаешь, что на Балканах война. Петербург оставляю на графа Милорадовича, градоначальника. — Император с каким-то странным выражением посмотрел на брата.

— А мне что велите делать, государь? — наклонил голову цесаревич.

— Вы генерал, командир гвардейской дивизии, шеф инженеров! Съездите, хотя бы проинспектируйте строительство Бобруйской крепости!

— Благодарю за доверие, государь! — Николай склонил голову, пряча вспыхнувший яростью взор. Отъезд брата был совсем некстати, а отсылка на инспекцию недостроенной крепости походила на оскорбление.

План покушения рушился. Но Николай Павлович был очень упорным человеком, с богатым воображением. Вскоре он разработал новое решение проблемы…

…Петр Андреевич Клейнмихель вернулся в свою квартиру в здании Главного штаба в прескверном настроении духа. Прямо в генеральском мундире и сапогах он повалился на кушетку и крепко о чем-то задумался. Когда к нему в комнату заглянула родственница жены Варенька Нелидова, симпатичная фрейлина и любовница цесаревича, он, не сдерживаясь, заорал:

— Что тебе тут надо, б-дь?! — И бедная девушка поспешно ретировалась. Петру Андреевичу было сегодня ненавистно все, связанное с цесаревичем Николаем. Потому что именно сегодня он вручил начальнику аракчеевского штаба маленький флакончик с прозрачной жидкостью и пожелал, чтобы еще до истечения этого года содержимое флакончика попало в питье государя Александра. Вместе с флаконом он вручил увесистый мешочек золотых английских соверенов «на первый случай».

— А если…

— Карьера, Петр Андреевич, может идти не только вверх, к генерал-адьютантству и выше, но и круто вниз, к званию прапорщика. Прошу об этом помнить…

— Понял, ваше императорское… высочество. — Петр Андреевич был человек хваткий и все отлично осознал — и именно это ввело его в состояние отчаянной хандры. С одной стороны, благорасположение императора Александра обеспечивало вроде бы его дальнейшую карьеру. С другой стороны, император, казалось, истомлен ношей власти и мог решиться передать ее цесаревичу Константину, который Клейнмихеля терпеть не мог. Было о чем задуматься.

Через несколько дней он стал собираться с докладом о поселенных войсках в Таганрог.

Глава 13

Убийство в Грузино

Роль человека, стоявшего перед цесаревичем, в чем-то касательно деликатных поручений можно было бы сравнить с ролью адъютанта Михаила Лунина при цесаревиче Константине. Но в этом плане скорее с Луниным, пожалуй, можно было сравнить полковника Геруа, ибо их офицерские взгляды на честь вряд ли позволяли собственноручно орудовать мясницким ножом. Но для капитана 16-го пехотного Ладожского полка Терехова подобных ограничений не существовало. Это был смугловатый высокий, широкоплечий человек с мало запоминающимся лицом и водянистыми голубыми глазами. Терехов вечно жил в долг, пока его не нашел Николай и не извлек из служебной лямки для своих целей.

— Ты должен сделать так, чтобы генерал Аракчеев потерял дееспособность, не мог бы действовать против меня, если возникнут обстоятельства…

— Понятно.

— Но помни, что Аракчеев — русский вельможа, и с его головы волос не должен упасть. Однако предупреждение должно быть весьма явственно.

— Понял. Говорят, его сиятельство граф — трусоват. И есть у него любовница, у которой он под каблуком ходит — белорусская дворянка Шумская. Но ходят слухи, что она и не дворянка вовсе, а из графских крепостных происходит. Если с ней что случится, он спужается. — Терехов осклабил желтые зубы. Николай подумал, что русский народ крайне испорчен в душе, и согласно кивнул головой.

После этого Николай отправился в Царское Село, к Александре Федоровне, своей жене, в девичестве принцессе Шарлоте Прусской. Село с его парками представляло настоящий рай. Александра, несмотря на рождение четырех детей, сохранила красоту, унаследованную от покойной матери, прусской королевы, одной из признанных красавиц Европы, к которой был неравнодушен и император Александр Павлович. Всего пару месяцев назад родилась их третья дочь — тоже Александра. Любящий супруг нежно поцеловал любимую жену.

— Смотри, дорогая, — я привез тебе кушак, чтобы ты могла подтянуть свою талию. — Он достал из коробки украшенный золотом и драгоценными камнями дамский кушачок и, вручив его, ласково обнял жену за талию.

— Боже, какое чудо! Надеюсь, оно не обошлось слишком дорого, Никс?

— Нет, милая, — каких-то три тысячи рублей.

— А что ты подарил Вареньке Нелидовой? — шутливо спросила жена.

Николай погрозил ей пальцем:

— Этой темы в доме гвардейского генерала не касаются!

Оба супруга рассмеялись.

…Уныло серая мощеная улица была обрамлена одинаковыми домами, выкрашенными в казенный желтый цвет. Позади первой линии виднелись такие же желтые цейхгаузы, амбары, здания школы, почты, присутствия, станции и ресторана. И даже церковь была выкрашена в тот же казенный цвет. Посреди улицы какой-то унтер-офицер с палкой в руке муштровал людей в мешковатых мундирах поселенных войск.

Это было большое село Грузино, расположенное под Новгородом — вотчина генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева. Подарок императора, превращенный им в образцовое военное поселение и штаб-квартиру округа поселенных войск.

Утром 10 сентября Аракчеев отсутствовал в Грузине. Он инспектировал полк своего имени — Аракчеевский гренадерский. В инспекционных поездках он занимался любимым делом — распекал не угодивших ему офицеров, а затем посылал провинившегося и его подчиненных на гауптвахту.

Между тем к станции подъехал верховой офицер в мундире майора поселенных войск. Он справился, у себя ли граф, и, узнав, что отсутствует, пожелал оставить у него дома срочно доставленный пакет.

В доме графа проживала его домоправительница и любовница Анастасия Шумская, в девичестве Минкина. То есть до того, как граф исправил ей подложные документы о дворянстве. Четверть века назад чернявая цыганская дочка пленила сердце, или то, что ниже, Алексея Андреевича, и пока не выпускала это из своих цепких ручек.

Собственно, проживала она во «флигеле», роскошном особняке по другую сторону улицы от двухэтажного графского дома. За домом располагался богатый сад, куда выходила разукрашенная веранда, с которой Минкина отдавала распоряжение дворне. Вот и сейчас она там задержалась:

— Всыпьте ей горячих, да так, чтобы встать не могла! — крикнула она во двор. И не ушла прежде, чем послышался свист розог и крики наказываемой девушки.

Настасья Филипповна чувствовала приближение критического для женской красоты возраста и поэтому старалась самых красивых девушек забрать к себе в прислуги, чтобы они не соблазнили ее любвеобильного патрона. Здесь она могла измываться над ними как хотела. Беспричинная злоба теперь на нее накатывала часто.

Минкина решила прилечь передохнуть в большой зале. Однако не успела она опуститься на кушетку, как в комнате бесшумно, как привидение, появился офицер в форме поселенных войск. Настасья Филипповна успела подумать, что внешность у него ничего и можно было бы воспользоваться отсутствием графа… Но в этот момент в руке у него появился большой нож, и Минкина поняла, что — все… Офицер нанес профессиональный удар ножом по горлу жертвы, которое рассек до позвоночника. Затем он придержал содрогающееся тело, помогая ему без лишнего шума опуститься на пол. Уже умирающей женщине он нанес несколько беспорядочных ударов в грудь и живот — не из садизма, а чтобы имитировать непрофессиональное нападение. Для того же резанул ее по ладоням — создавая впечатление, что она пыталась защититься. Окровавленный нож, удачно подобранный на пустой кухне, бросил тут же на пол — улика того, что убил кто-то из прислуги.

Офицер настороженно огляделся водянисто-голубыми глазами. Но никого не было. После того как Минкина наказала свою комнатную девушку, крики которой все еще доносились из сада, к ней вряд ли кто-то решится приблизиться, пока настроение ее не улучшится… Все складывалось удачно. Убийца так же незаметно, как и появился, покинул дом, и вскоре скакал в Санкт-Петербург с докладом.

…Получив из Грузина известие о том, что «Настасья Федоровна очень больна!», Аракчеев вскочил в карету и велел гнать до Грузина не останавливаясь. С ним ехали командир полка фон Фрикен и главный доктор военных поселений Миллер.

Узнав, что на самом деле она умерла, Аракчеев впал в дикую истерику, а затем в прострацию, из которой не выходил сутки. В это время полковник фон Фрикен принял свои меры к расследованию: всю дворню Минкиной, двадцать четыре человека, заковали по рукам и ногам и поместили под замок.

Когда к Аракчееву вернулась способность соображать, он понял, что конечно же не забитая дворня прикончила его ненаглядную госпожу. Он написал письмо императору Александру, где сообщал об убийстве любовницы и то, что, по его мнению, «смертоубийца имел помышление и обо мне…». В том же письме, не спрашивая дозволения, он уведомлял, что «по тяжкому расстройству здоровья» передал все дела генерал-майору Эйлеру.

Отдельным рескриптом государя начальник штаба Отдельного корпуса военных поселений генерал-майор Петр Андреевич Клейнмихель был немедленно командирован из Таганрога в Новгород, чтобы курировать расследование. По дороге он заехал в Санкт-Петербург, где заглянул к цесаревичу.

— Граф Аракчеев полагает, что покушались на него.

— Ну, он не так далек от истины. — Острый взгляд сине-голубых глаз Николая заставил молодого генерала потупиться.

— Как мне вести расследование? — спросил Клейнмихель.

— А как бывало в Риме, когда раб убивал хозяина дома, — что делали с рабами?

— Казнили всех.

— Ну, у нас в России, слава богу, смертной казни нет, — зато есть кнут, после которого не все выживают, — сказал Николай. — Подарочек братцу не удалось передать?

— Только частично. Государь приболел. Теперь очень опасается отравления. Раз как-то камешек в хлебе ему попался — так он начштаба Дибичу поручил расследовать это дело.

— Да… Трудно. Но ты придумай уж что-нибудь, Петр Андреевич… У Аракчеева еще помощник ведь есть, подполковник Батеньков, если не ошибаюсь. Говорят, талантливый человек… — Клейнмихеля перекосило при упоминании его главного соперника по службе.

…Николай понимал, что его клевреты элементарно трусят. Дать слишком большую дозу — значит попасть под подозрение в цареубийстве. Нужен был человек, для которого такое деяние будет лишено ореола святотатства. Тот, кто был участником предыдущего ночного темного дела в Михайловском замке, — а таких Александр от себя почти всех удалил. Но некоторые остались…

И фельдъегерь повез письмо от цесаревича к лейб-медику Виллие, в котором помимо выражения беспокойства о здоровье государя (тревожные сведения от Клейнмихеля) был вписан еще шифрованный сигнал от Джорджа Доу. Получив послание, медик нахмурил узкое чело: он не любил действовать своими руками, хотя решительности ему было не занимать. Когда-то, более четверти века тому назад, несколько эмигрантов с туманного Альбиона — Уэйли, Шервуд и некоторые другие — приехали, чтобы помочь молодому цесаревичу Александру, имеющему склонность к Британии… Теперь настала пора перевернуть последнюю страницу этой истории…

Между тем Клейнмихель чужими руками вынудил признания у несчастных рабов Минкиной. После допросов с пристрастием суд Уголовной палаты осудил первую группу виновных в составе поваренка и пяти женщин к наказанию кнутом. Из них несовершеннолетний парень, якобы убийца, и две девушки умерли во время наказания. Военные поселения были устрашены и почувствовали твердую руку нового начальника…

Глава 14

Дурное известие

Петр Ломоносов вместе со своей женой гостил у тестя — помещика Жукова. Вскоре после возвращения из княжеств он уехал в Грецию — сражаться с турками под началом Дмитрия Ипсиланти. Пробыв там год, воротился разочарованным: потомки Ахилла не показали себя отчаянными воинами. Пребывая там, он регулярно ссылался с полковником Пестелем, сообщая наиболее интересные моменты происходящего. После того как Англия решила прямо вмешаться в борьбу, у нее появилось немало сторонников, которых возглавлял ненавидящий русских грек Маврокордато. Возвратившись домой через Пруссию, Петр некоторое время искал себе занятия по душе. На гражданской стезе он ощущал себя рыбой, выброшенной на сушу. Но к тому времени вернулся из Франции Михаил Лунин, вновь поступивший на службу в войска. Он был приписан к гродненским гусарам, стоявшим в Варшаве, и стал адъютантом цесаревича Константина Павловича.

Возвращение Лунина из Франции, где он вел рассеянную жизнь философа, много общался в салонах с выдающимися умами страны и с самыми отчаянными реакционными клерикалами, как подозревал Петр, было вовсе неслучайно. По-видимому, оно было прямым следствием недавно состоявшегося прихода к власти во Франции реакционной клики наследника, будущего короля Карла Х. Обретению власти этим кабинетом, надо сказать, сильно способствовали весьма многочисленные, но, как один, неудачные заговоры карбонариев, открывшиеся во Франции совершенно неожиданно. Они заставили реакцию действовать решительно, чтобы предотвратить новую революцию. Однако Петр подозревал, что половина этих заговоров не обошлась без Михаила, почему и шансов на успех они не имели изначально. Недаром английские агенты, пересекавшиеся с Луниным в Париже, сообщали на Альбион, что это чрезвычайно опасный человек, которого невозможно переиграть. Мавр сделал свое дело и вернулся.

И сейчас именно новое реакционное правительство Франции наконец решилось вторгнуться в революционную Испанию, вопреки воле Англии, чего никак не делали предыдущие, более либеральные кабинеты. В Петербурге наконец могли вздохнуть спокойно, ибо еще один очаг революции, раздутой островитянами, был затушен.

Именно Лунин, благодаря своему положению, помог Петру вновь попасть на службу, несмотря на тот хвост, что тянулся за Ломоносовым после случая с Клейнмихелем. Петр был без должности приписан к Подольскому кирасирскому полку, стоявшему в Варшаве. Тогда же он посватался к Марии Жуковой, женился на ней, и теперь у них рос сын.

Петр был без ума от своей жены. Он любил ее страстно, и ему трудно теперь было провести вдали от нее даже две недели. Однако то, что находилось вне семьи, не давало столько поводов для оптимизма. Жизнь в Польше пришлась Петру не очень по душе — слишком многое здесь напоминало о том, что только десять лет назад Варшавское герцогство вошло в состав Российской империи. Несмотря на благоволение к полякам Константина, женатого на графине Грудзинской, они не отвечали взаимностью. В Царстве Польском, в наступившую мирную эпоху, жизнь большинства обывателей была лучше, чем в России. Быстро росли промышленность, торговля и население. Но местные жители все это не связывали с покровительствующей русской властью. Много говорили о незалежности и шляхетности. Русских считали захватчиками, и такому открытому человеку, как Петр, не нравилась скрытая за притворными улыбками неприязнь поляков.

Но тут, как говорят, не было счастья, да несчастье помогло. Слухи о возможной войне с Турцией оживились. Однако Подольский кирасирский полк на эту войну наверняка не пошел бы. Между тем Петр имел неплохой опыт в молдавских делах. Под этим предлогом он попросил помощи по переводу в войска Второй армии, которая наверняка приняла бы участие в походе. Здесь ему посодействовал и Павел Пестель, который несколько лет был старшим адъютантом командующего армией. И вскоре Петр оказался приписан к 19-й пехотной дивизии Седьмого корпуса, стоявшей в Умани.

На дивизию недавно был поставлен один из государевых любимцев, боевой генерал-майор Сергей Григорьевич Волконский. Такая замена старых начальников на более молодых и боевых генералов и полковников проходила с некоторого времени в Шестом и Седьмом пехотных корпусах, нацеленных на Турцию. Кстати, успешному переводу Ломоносова именно в эту дивизию способствовало и то, что некогда как раз Волконский инструктировал Лунина для поездки во Францию, передавая свои парижские связи…

…Ломоносов явился лично к командиру дивизии. Худощавый князь Волконский встретил его добродушно, протянул руку и улыбнулся своей своеобразной улыбкой, которая происходила оттого, что все верхние зубы были выбиты в бою и вместо них стояли искусственные. Он говорил слегка шепелявя:

— Наслышан я о ваших поездках на юг. Думаю, что ваш опыт может нам пригодиться через некоторое время.

— Буду очень рад. Как скоро приступать к службе?

— Вы ведь недавно женились? Пока никаких дел нет, летом можете располагать собой — это ваш отпуск. Наслаждайтесь семейной жизнью, она может быть недолгой. Вероятно, осенью у нас побывает государь и отдаст нам свои распоряжения. Поэтому вам к ноябрю следует решить все свои личные дела и быть здесь.

В это время в кабинет командира дивизии стремительно вошла молодая женщина невысокого роста. Ее смугловатое лицо, обрамленное темными волосами, не было очень красивым, но в ее порывистых движениях кипела энергия, лучившаяся в ее карих глазах. Генерал нежно привлек ее к себе.

— Познакомьтесь, майор, — это моя новая женка, Мария Николавна.

Молодая женщина сделала небольшой книксен. Майор наклонил голову:

— Петр Ломоносов!

Жена Волконского с любопытством на него поглядела.

— Очень приятно, — ответила она красивым контральто.

— Кстати, жена — ваша четвероюродная кузина — дочь нашего корпусного начальника, генерала Раевского. Вы не знакомы?

Теперь Петр уловил в ней нечто общее — в округлости лица, решительном подбородке, непокорных кудрях волос, горящем энергией взоре — с героем Отечественной войны.

— Увы, нет, — ответил он.

— Между прочим, почему вы не попросили протекции родственника при переводе ко мне? — полюбопытствовал генерал.

— Мы не близки с семьей моей троюродной тетушки, — дипломатично ответил Петр.

К чему было объясняться, что представителю захиревающей, хотя и наиболее прямой, ветви ломоносовского рода, у которой остался от прежнего благополучия лишь баронский титул елизаветинских времен да доходный дом, не хотелось быть бедным родственником при знаменитом полководце и богатейшем помещике.

— Ну что же — я вас не задерживаю, ступайте, — отпустил его Волконский.

— Слушаюсь! — Майор отдал честь и удалился. Уезжая из дивизионного штаба, он вспомнил историю, рассказанную ему Пестелем под большим секретом, для того чтобы он не был запросто со своим новым дивизионным командиром:

— …Когда союзники, только одолевшие корсиканского льва в его логове, в конце 1814 года собрались в Вене, зашел вопрос о вознаграждении победителям. Государь Александр потребовал себе Герцогство Варшавское, воевавшее против России, и с ним — польскую корону. Своему свату и союзнику, Прусскому королю, он запросил еще больший кусок — Саксонию, курфюрст которой был верным клевретом Наполеона.

Но тут вмешался Талейран, представлявший Людовика Восемнадцатого, ныне умершего, а тогда считанные месяцы назад усаженного на трон союзниками. Он повел интриги с Меттернихом, и дело кончилось тем, что англичане, до того воевавшие только на море (не считая десанта в Португалию), австрийцы и французы объединились. Они стали вслух подсчитывать, сколько войск они смогут выставить против русских и пруссаков, проливших больше всего крови в войне с Наполеоном. Александр запальчиво ответил, что война его не пугает. А меж тем вспомнил, что император Бонапарт легко отдавал своим союзникам то, что ему никогда не принадлежало (например, Финляндию и Бессарабию — России). Государь вызвал к себе князя Сергея Волконского, решительность которого ему была известна по совместным с полковником Бенкендорфом партизанским действиям в двенадцатом году, и сказал ему:

«Езжайте сударь в Париж, поговорите с бывшими генералами Бонапарта, и пошлите кого-нибудь на остров Эльбу, сказать пленнику: русский царь от войны устал и ему и за Одером дел хватает». И в 1815 году Наполеон вернулся с Эльбы, и начались его знаменитые «Сто дней». И союзникам пришлось пролить немало крови, чтобы снова окончательно победить его. Англичанам, австрийцам и менее — пруссакам, подоспевшим лишь к самому исходу роковой битвы Ватерлоо. Русская же армия не торопилась на поле боя. Поэтому ее новый вход в Париж был блистательным, слова совета, которые государь повторил вновь восстановленному Людовику, были лучше поняты, и союзники больше не помышляли о войне с Россией из-за Польши…

История была поучительна и выставляла князя Сергея более искушенным в интригах человеком, чем могло показаться при взгляде на его открытое лицо.

— Вряд ли он опишет эту историю в своих мемуарах, если таковые будут, — заметил Пестель в конце рассказа.

Теперь Ломоносовы всей семьей гостили в поместье Жуковых.

— Как тебе служится у цесаревича? — Каждый приезд тесть задавал зятю один и тот же вопрос.

— Прекрасно, — так же ответил Петр. — Константин — деспот, но такой, которого можно убедить словом в его неправоте. А именно это отличает государя от тирана. Армию он любит и уважает, солдаты служат всего семь лет, а не двадцать пять, как у нас, они прекрасно обмундированы и обучены. Фрунт, парады, конечно, как и все Павловичи, он. Резок на разводах, груб ужасно — бывало, что польские офицеры со шляхетским гонором даже стрелялись от его публичного выговора. Но, если поймет, что был неправ, — потом так же публично извинится.

Константин прост, скромен. Даже и часть поляков ему предана. Дворяне наши, правда, не сильно его любят — он бы екатерининские «Вольности дворянские» никогда не подписал. Он считает — раз ты дворянин, помещик — значит служи Отечеству, как при Петре Великом было!

Ко мне был насторожен, что начну я блистать образованностью: как все старого закала офицеры, умников он не любит. Но я не заношусь, и вскоре меня приняли за своего. А если у кого-то и возникнет вопрос, положено ли офицеру книжки читать, вместо того чтобы последние пожитки за ломберным столом закладывать, то секунданты нам всегда помогут найти верный ответ.

— Да, убеждаюсь, что за словом ты в карман не лезешь. Отчего же такую фортуну при цесаревиче поменял на службу в дивизии?

— Оттого, что армия там про запас. Русские полки — чтобы поляки не забылись, кто в доме хозяин. А польские — чтобы боевую польскую шляхту под надзором держать. Потому с государем заранее решено, что ни в каких войнах, кроме европейских, участвовать польская армия не будет. А слух ширится, что с Турцией у нас много споров накопилось, которые турки по упрямому зазнайству решить не хотят. Мне живого дела надобно, парады я всегда не любил.

— Ты о жене тоже должен помнить.

— А разве я не люблю ее? Не предан ей?

— Ну ладно, добре балакать, пойдем поснидаем, чем господь наградил…

Хозяева и приезжие направились в столовую, где был уже накрыт обед. Кроме зятя, у Жукова гостил дальний родственник с женой и соседний помещик. Господь послал им украинский борщ, заправленный солониной, вареники со сметаной, пироги, кулебяку, турецкие засахаренные фрукты и штоф польской водки, варшавской очистки, привезенной Ломоносовым. Дамы пили мозельское вино. Беседа текла размеренно, переходя с предмета на предмет.

После завершения трапезы гости вышли на воздух, в тенистую беседку, завитую траурным плющом. Стоял теплый осенний день. Внезапно на дороге послышался топот копыт и в ворота усадьбы постучался безусый гусарский прапорщик, вероятно, исполнявший роль фельдъегеря. Он попросил напиться и напоить коня, и конечно, ему предложили перекусить, на что он, видимо, и рассчитывал.

— Какие известия везете, господин офицер? — спросил его Жуков, когда прапорщик насытился.

— Я не должен этого говорить по службе, но, видя вас людьми благородными, поскольку это касаемо всех россиян, скажу: нынче был фельдъегерь в округ из Таганрога, государь болен. Смотры отменены, войска остаются на квартирах. Меня послали оповестить начальников частей.

— Стало быть, болезнь серьезная?

— Не могу знать, в сообщении этого не говорилось.

— Серьезная… Спасибо, господин офицер.

— Ну, я тогда поеду, господа. Честь имею, спасибо за гостеприимство!

— Счастливой дороги!

Как только прапорщик уехал, Жуков обратил тревожный взгляд на зятя:

— Государи наши Романовы подолгу не жили, и Александру под пятьдесят уже. Думаю, тебе надо ехать по службе.

— В Умань?

— Нет, в Варшаву. Предвижу, что может случиться разное.

— Почему так полагаете?

— Трое братьев у государя, и все в возрасте.

— Но есть же наследник, Константин Павлович?

— Он в царстве польском сидит. У нас, на Руси, пошло так, что права наследника не уважают, ежели нет у него войска. Сам про такие «случаи» говорил. Так что, езжай и будь в этом войске. Жену с сыном пока оставь у меня, я за ними присмотрю. Тебе может быть не до них.

На следующий день Петр уехал в Варшаву один на легких дрожках с кучером.

Глава 15

Великий князь Михаил

Михаил Павлович был младшим из братьев. Внешне довольно привлекательный, рыжий, с красивыми густыми бровями, превосходящий ростом даже Николая, физически мощный, он был прост в обращении и казался бесхитростным. Но это было лишь внешним впечатлением — он был весьма остроумен, хитер, дипломатичен в отношении с офицерами (в отличие от упрямого Николая) и способен был быть безжалостен более, чем даже брат. Глубоко не любя Александра, он выражал это слепым карикатурным подражанием манерам и поступкам их старшего брата. Идей глубоких, как у Николая Павловича, у него не было, во фрунте же он был педант и еще более жучил за непорядок, чем тот. Умственное учение не любил — окончив его, забил гвоздями шкаф с книгами. За эту простоту и кажущуюся верность его и полюбил Константин. На самом деле, Михаил вполне предан был лишь Николаю… Одновременно с назначением Николая в марте 1825 года командующим 2-й гвардейской дивизии и он также получил под начало 1-ю дивизию гвардии. Новая военная игрушка, большего размера, приводила его в служебный восторг.

Николай вызвал брата в конце октября:

— Ко мне приходят дурные вести. Государь болен.

— Серьезно?

— Очень.

— Да. Значит, тогда Константин Павлович императором будет? Старик ко мне неплохо относится.

— Я полагаю, что старики уже достаточно правили Империей, пора и молодым заняться делом. Эх, сколько бы я сделал, какие бы горы свернул и как поднял бы Россию, если бы мне стать императором! — Николай сжал кулак и слегка прищурился.

— Думаешь, Константин запросто отречется? Не думаю, — заметил Михаил. — Зачем же тогда он пестовал Польскую армию?

— Так ты со мной?

— Да брат, ты знаешь — я всегда с тобой, с детства — куда ты, туда и я! — Михаил протянул брату руку, и тот крепко пожал ее.

— Тогда, слушай. Мы с тобой оба являемся командирами гвардейских дивизий; генерал-адъютант Бенкендорф, командир Гвардейской кирасирской дивизии, вполне мне предан; с генерал-лейтенантом Чернышевым, командиром Легкой гвардейской кавалерии, мы тоже договорились. Гвардия в наших руках, за исключением Отдельного корпуса в Варшаве; теперь необходимо взяться за армию. Поселенные войска вне игры, Аракчеев уже сдался. Михаил слегка прищурился, догадавшись, что недавнее событие в Грузино могло иметь совсем не те причины, о которых говорили вслух.

— Остались пехотные корпуса и приданная им кавалерия. Ты выедешь к Константину, взяв из Царского Села лейб-гвардии Уланский полк. Вот подписанное императором временное назначение полка тебе под команду, на время маневров. — Николай протянул брату приказ с государственной печатью. — По дороге встретишься с войсковыми начальниками, в первую очередь — с нашим бывшим отцом-командиром и наставником, генерал-лейтенантом Паскевичем, командующим Первым корпусом. Переговоришь с генералом от инфантерии Остен-Сакеном, начальником Первой армии, — хотя бы о нейтралитете. Вторая армия нам не столь важна. Ты приедешь к Константину и будешь терпеливо ждать роковых известий… Дальше ты понимаешь, что нужно делать…

Командир лейб-гвардии Уланского полка, бравый генерал-майор Степан Степанович Андреевский, получив приказ о временном подчинении великому князю, взял под козырек и велел своим тысяче двумстам кавалеристам готовится к походу. Андреевский был из тех гвардейских командиров, которые получили назначение еще до отставки Петра Михайловича Волконского, «каменного князя», бывшего начальником Главного штаба Александра. Вместо него был назначен Иван Иванович Дибич, сын прусского офицера, перешедшего на службу к Александру, участвовавший во всех наполеоновских войнах. Новый начальник Главного штаба олицетворял неразрывную связь русской и прусской короны, был по-немецки храбр, сметлив и решителен, а также весьма услужлив по отношению к государю.

И, видя, как возносятся и рушатся фортуны, Степан Степанович был полон решимости выполнить любой приказ непосредственного начальства. Он не князь Хилков, командир гвардейских гусар, — больших поместий у него нет. Значит, удержаться на службе необходимо.

На усиление полка Николай прислал лейб-гвардии Конно-пионерный эскадрон из двухсот самых отчаянных рубак, под командой своего любимца, начальника конно-пионерного дивизиона, полковника огромного роста и силы Константина Константиновича Засса.

На следующее утро полк выступил и самым скорым маршем двинулся по большому Рижскому тракту на Польшу. Дождей не было, и поэтому колонна, предшествуемая дрожками великого князя, двигалась быстро. Меньше чем через неделю войско вошло на мощеные мостовые Риги. Оттуда, опередив полк, он выехал на коляске в Митаву [10], распологавшуюся в полусотне верст юго-западнее. Туда он прибыл к вечеру, и по дороге его встретил герой Смоленска и Бородина, бывший дивизионный и корпусной начальник младших великих князей, генерал-лейтенант Паскевич.

— Иван Федорович, «отец-командир», здравствуй, дай тебя расцеловать! — обратился Михаил к генералу, вылезая из дрожек. Высоколобый, с лицом южнорусского типа и с по-модному «байронически» зачесанными вперед волосами, Паскевич выскочил из коляски навстречу и горячо обнял своего высокопоставленного «питомца».

— Как Елизавета Алексеевна [11]? Как твое полтавское поместье?

— Все благополучно, ваше императорское высочество. Лью слезы над болезнью государя, вашего брата. Говорят, серьезно болен наш отец!

— Да, это так, Иван Федорович. Может случиться самое страшное — все мы осиротеем…

— Не дай бог! — человек искренний, Иван Федорович сокрушенно покачал головой.

— Константин Павлович следующий по старшинству. Но он не молод, и его дети ему не могут наследовать. Ведь он женат морганатическим браком на графине Грудзинской, польке. Хоть ей и дали титул княгини Лович, но это лишь флер. Может возникнуть династический конфликт… Ну и потом, среди приближенных его почти одни поляки, не считая старого адмирала Куруты… — заметил Михаил, отводя генерала в сторону.

— Ваше высочество, мне не доводилось служить под началом великого князя Константина, но зато я служил с вашими высочествами, вами и вашим старшим братом. Всей душой я за вас, русская династия должна быть прочна! Мой Первый корпус, случись что, грудью закроет полякам путь на Петербург! Хоть он и уступает полуторократно польской армии и мои русские солдаты, к сожалению, не так хорошо обмундированы, как солдаты подвластной русскому царю Польши!

— Иван Федорович, слезно тебе благодарен за твою преданность! Генерал-адъютантство твое и новое назначение не за горами.

— Благодарю, ваше высочество! Желал бы ревностно служить там, где могу пролить кровь за Отечество! Кавказ — вот куда зовет сердце, вот где надо сдвинуть горы! Правда, старик Ермолов там давно сидит, однако от долгого сидения старание притупляется… Как говаривал покойный князь Михаил Илларионович Кутузов, — у меня два всего генерала, но один хочет, да не может, — это покойный светлой памяти Петр Петрович Коновницын, а другой может, да не хочет, — это уж наш здравствующий Алексей Петрович, об ком речь, — и ныне он все такой же, как и тогда…

— Понял тебя, Иван Федорович. Жди своего часа, он не за горами… Кавказскими… — Михаил призадумался, они уже довольно далеко отошли от колясок во время своей беседы.

— Как думаешь, Иван Федорович, — генерал Остен-Сакен, командующий Первой армией, поддержит твою позицию?

— Фабиану Вильгельмовичу уже за семьдесят, он человек опытный. С поляками воевал не раз при государыне Екатерине — с тем же Костюшкой. Армию держит в ежовых рукавицах. Ежели бы речь шла о его прежнем начштаба, Иване Ивановиче Дибиче, — тот всегда поддержит цесаревича, женатого на прусской принцессе, супротив обвенчанного на польке. Но курляндское дворянство — оно себе на уме… — Паскевич слегка поскреб подбородок.

— …Однако поляки у трона никому не нужны — они будут думать о восстановлении Великой Польши, в которую и мои полтавские пенаты забрать пожелают, и литовские поместья Остен-Сакена. Государь Александр, по доброте душевной, их поощрял… И устоит ли Константин перед ними? Полагаю, вам надо съездить в Могилев, в штаб-квартиру Первой армии. Во всяком случае, генерал Толь Карл Федорович, начальник штаба, определенно поддержит вас. Может быть, он и сам к вам приедет?

— А как полагаешь, Иван Федорович, как поведут себя остальные корпусные начальники?

— Логгин Осипович Рот, командир Третьего корпуса, как подлинный французский аристократ пойдет за тем, кто больше ему даст. Исключая революционеров, конечно, которых он ненавидит бескорыстно. Алексей Григорьевич Щербатов, командир Четвертого корпуса, — он русский аристократ, человек чести… Трудно сказать. Командир Второго корпуса, Евгений Вюртембергский, как настоящий немец, будет за того, за кого встанет его тетушка, вдовствующая императрица, ваша матушка… Начальник Пятого корпуса, Петр Александрович Толстой, в Москве… — Он, как и все Толстые, повинуется верховной власти. И сделает так, как они порешат с московским генерал-губернатором, Дмитрием Владимировичем Голицыным. Тот же, насколько я знаю, в большой доверенности у Николая Павловича. Вот и считайте… — Однако о Второй армии я бы тоже не забывал: в чаянии похода на турок она готовилась к войне, а не к скачкам, и эти войска считаются самыми боеспособными… Витгенштейн в хороших отношениях с Константином Павловичем.

— Ну спасибо, Иван Федорович. Дал ты мне советов много — дай мне бог всеми воспользоваться… — Они вернулись к коляскам.

— Поедемте ко мне, ваше высочество, я распорядился уже приготовить покои для высокого гостя, — пригласил его генерал.

— Спасибо, охотно принимаю твое приглашение, Иван Федорович!

В Митаве Михаил разместился в большом доме, где жил командир Первого корпуса. После великолепного ужина и недолгой застольной беседы, гость удалился в отведенные ему покои.

Вечером великий князь подробно описал результаты разговора с Паскевичем в письме цесаревичу Николаю и, запечатав его, отправил со вторым своим адъютантом Вешняковым в Санкт-Петербург. После таких умственных трудов он почувствовал себя необычно усталым и лег спать.

Примерно через две недели после выхода из Царского Села гвардейский полк, возглавляемый великим князем, прибыл в Варшаву.

Глава 16

Смерть императора

— Я рад, что ты приехал, Мишель! Дай обниму тебя. — Цесаревичу Константину Павловичу было сорок шесть лет — немногим менее, чем императору. Он был среднего роста, немного сутуловат, но строен, круглолиц и довольно некрасив, брови имел густые, рыжие и маленький курносый нос. Лицо его, обычно добродушное, имело все признаки порывистого, деспотичного, гневливого характера, какой был у его отца Павла. Но при этом важными чертами его характера были великодушие и рыцарственность. У него не было глубинных замыслов, он был человек довольно прямой и в отличие от старшего брата не стремился свершать деяния. Однако опыт правления Польшей и военных походов, начиная с суворовских, сделал из него неплохого администратора и сносного командира. Кроме того, Константин искренно был привязан к великому князю, чувствуя в нем довольно простую натуру в отличие от замкнутого Николая и был рад его приезду.

Михаил поселился в Бельведерском дворце — его покои отделяла от покоев старшего брата только одна комната. В Варшаве пока еще никто, кроме цесаревича, не знал о болезни государя. Очаровательная Жанетта Грудзинская, получившая от государя титул княгини Ловичской, преданно заботилась о своем муже, сейчас погруженном в печальную задумчивость. (Ей не суждено будет надолго пережить его, когда он скончается несколькими годами позднее.) Обедать нередко садились княгиня Ловичская и князь Михаил вдвоем, Константин оставался в своих покоях.

Приехавшие петербургские уланы встретились в Варшаве со своими товарищами из лейб-гвардии Уланского Цесаревича полка, набранного из природных поляков. Несмотря на знаменитый польский гонор, встреча воинов из двух гвардейских полков произошла довольно дружески. Конно-пионерный эскадрон в этом празднестве участия не принимал, так как полковник Засс сразу увел своих людей в караульную казарму при дворце, в которой их разместили.

Немного позднее Константин Константинович Засс, прогуливаясь возле дворца, обратил внимание на богатыря в серой форме Подольского кирасирского полка, который оказался в компании хорошо ему известного адъютанта цесаревича, подполковника Михаила Лунина. На Лунине был голубоватый мундир лейб-гвардии гродненских гусар, у которых он командовал эскадроном. Поздоровавшись с собеседниками, Засс поинтересовался компанией Лунина и был удивлен, услыхав академическую фамилию Ломоносова.

Он раскланялся и продолжил прогулку. Вообще, он проявил большое любопытство по поводу плана Бельведерского дворца и расположения его караулов.

Между тем Петр лишь на несколько дней отстал от фельдъегеря, привезшего цесаревичу тревожное известие из Таганрога. Однако никаких признаков тревоги в администрации он не увидел, поэтому и не был удивлен, когда Михаил Лунин посоветовал ему никому не говорить о болезни государя. Лунин был доверенным адъютантом Константина и мог уверенно говорить о многих вещах.

— Зачем великий князь Михаил привел полк? — задал ему вопрос Петр.

— Не знаю. Не думаю, что для того, чтобы проветрить гвардию, как он говорит, — сказал Лунин. — Может быть, я попробую разговорить генерала Андреевского или его адъютанта. Думаю, это неспроста.

Между тем великий князь Михаил пожелал развеяться небольшой осенней охотой в лесу к западу от Варшавы. Он уехал туда в сопровождении своего адъютанта и нескольких конных пионеров Засса. Погода стояла холодная и пасмурная, первый снег уже выпал. Возле небольшого селения к великому князю подъехали верхами его адъютант Долгоруков, посланный из Митавы в Могилев, и военный в генеральском плаще, светло-русый, с волевым и решительным лицом. Это был генерал-лейтенант Карл Федорович Толь, начштаба Первой армии, присланный, как и говорил Паскевич, командующим Остен-Сакеном.

Когда-то именно начштаба Первой Западной армии Барклая-де-Толли полковник Толь нашел Бородинское поле для генерального сражения 1812 года (тогда он фактически исполнял обязанности генерал-квартирмейстера соединенных Первой и Второй Западных армий). И это о нем немилосердный Ермолов говорил: «жестокий человек». Правда также и то, что Толь был честен в том, что касалось денег: во время взятия Вильно в 1812 году только он и бывший военный министр Коновницын, в деле Бородина прикрывавший Шевардинский редут, не поживились в местных ювелирных магазинах. Зато на ступенях служебной лестницы для него не существовало ни друзей, ни приятелей. Генерал отдал честь, и, отъехав в сторону от спутников, они заговорили о деле.

Получив от Михаила предложение присоединиться к столичной гвардии, которая поддержит петербургского цесаревича против варшавского, генерал Толь с решительностью ответил согласием. Они стали обсуждать конкретные шаги.

— Вам следует остерегаться Второй армии, там на высших постах слишком много природных русских, — отметил Толь. — И, пожалуй, Кавказского корпуса Ермолова. Впрочем, последний слишком далеко.

— От Юго-Западного края до Петербурга тоже путь неблизкий, — заметил Михаил.

— Надеюсь, вы нас прикроете с юга?

— К сожалению, не на всех начальников корпусов можно положиться с одинаковой уверенностью.

— Передайте все мое уважение его превосходительству будущему фельдмаршалу!

— Разумеется! Все что зависит от меня, будет предпринято, ваше высочество!

Энергичный Толь уехал, а великий князь возвратился в Варшаву.

Каждый день прибывали фельдъегери с сообщением о здоровье государя. Между тем Засс с тревогой сообщил Михаилу, что в Варшаву съехалось довольно много военных из соседних округов.

За ужином он заговорил об этом с братом.

— Так ведь 26 ноября военный праздник Святого Георгия, будет торжественная церемония для георгиевских кавалеров! — сказал Константин.

— Ах, и верно, я позабыл, — ответил Михаил. — Но в прошлые годы ведь этого не было?

— В такой трудный час надобно сделать варшавянам напоминание о числе героев в наших войсках, — заметил Константин. Он не стал говорить, что идею устроить церемонию ему подал Лунин.

На следующий день Константин снова не вышел к столу, и, отобедав с княгиней Ловичской, Михаил отправился в свои покои.

Внезапно он услышал голос брата, зовущий его из комнаты, разделявшей их покои. Накинув сюртук, он выбежал к цесаревичу.

— Мишель, — сказал ему Константин. — Приготовься, нас постигло страшное несчастье!

— Что такое?! — вскричал великий князь.

— Мы и вся Россия с нами осиротели: мы потеряли государя!

Михаил бросился на шею брату и крепко его обнял.

— Настают трудные времена для всех нас, — сказал он.

Это было 25 ноября, после семи часов вечера, когда прискакал фельдегерь из Таганрога.

Выйдя из комнаты, великий князь нашел Константина Засса:

— Печальное событие нас постигло. Государь скончался. Однако времени печалиться мы не имеем. Время действий настало, полковник, время настало… — сказал он, отправляя Засса.

Константин между тем, даже не предупредив жену, вызвал графа Новосильцева, дежурного генерала Кривцова, начальника своей канцелярии Гинца, князя Голицина и доверенного адъютанта Лунина, в этот день не дежурившего. Все они находились в разных частях города. Первым прибыл граф Никита Новосильцев — ровесник цесаревича, былой конфидиент Александра, пока тот не охладел к реформам. Он занимал должность председателя Государственного совета Польши, надзирая за польским правительством и за самим великим князем. Он первый обратился к Константину «ваше величество».

— Подождите, князь, мы должны дождаться присяги россиян и помазания, прежде чем получим на это право, — предостерег цесаревич приближенного. В это время пришла Грудзинская, обеспокоенная отсутствием мужа. Узнав о том, что государь скончался, молодая женщина воскликнула: «Матка бозка!» — и бросилась на грудь мужу. Александр был добрым деверем для морганатической супруги Константина. Через некоторое время цесаревич попросил жену выйти, так как было необходимо срочно заняться делами.

— Я рад, что ты привел еще один русский полк — он не помешает для сохранения спокойствия в Польше в это тяжелое время, — сказал Константин брату.

Затем он попросил графа Новосильцева набросать проект обращения к Сенату.

— Дорогой брат, мы можем поговорить наедине? — спросил Михаил, в руках которого был новый портфель, привезенный им из Петербурга.

— Разумеется, давай пройдем ко мне, — ответил Константин.

Они вышли из зала. Как только они вошли в его покои, Михаил запер дверь и повернул ключ, затем оборотился к брату:

— То, о чем я тебе скажу, Константин, не предназначено для чужих ушей.

— Да, и что же это? — Цесаревич слегка прищурился, подозревая, что новость может не быть приятной.

— Ты помнишь, что наш отец пришел к власти в том же возрасте, а еще и помоложе, чем ты? И к чему это привело? — спросил Михаил, пристально глядя на старшего брата. — Я скажу: к тирании и мятежу!

— Ты куда это клонишь? — Цесаревич слегка покраснел.

— Также ты не сможешь передать свое звание наследникам, они останутся простой знатью. Задумайся над всем этим!

— Поэтому я, чтобы не плодить смуты на Руси, предлагаю тебе сразу отречься от прав на трон и остаться в прежнем положении. Бумаги об отказе от короны в пользу Николая находятся в этом портфеле; там есть ссылка на обсуждение этого вопроса с покойным государем.

— Ты ли мне это говоришь, Мишель, — мой брат, мой друг?! Или ты Брут? — Теперь цесаревич был красен как рак и его небольшие глазки пылали гневом. — К чему это вранье?! Ты предлагаешь мне это в моем дворце, охраняемом моей гвардией?!

— Дворец окружен в настоящий момент моими уланами, они не пропустят сюда и не выпустят отсюда никого, — заметил твердо Михаил.

— Да я здесь запрусь как в крепости, никого не впустим, и через час, на выстрелы, здесь будут все полки гвардейской дивизии! — рявкнул Константин. — Выбрось это из головы, если не хочешь залететь в крепость [12]!

В это время снаружи раздался грохот, Константин рванулся вперед, оттолкнув Михаила, не оказавшего никакого сопротивления, и, повернув ключ, распахнул двери. Перед дверьми, скрестив штыки, стояли четверо солдат в форме конно-пионерного эскадрона. Неподалеку, также скрестив руки, возвышался полковник Засс.

— Дело исполнено, ваше императорское высочество! — громко доложил он Михаилу, игнорируя цесаревича.

— Я забыл сказать, дорогой брат, что полковник Засс поменял караул во дворце, все входы заминированы, и, если мы не придем к соглашению, бесценной княгине Ловичской придется погибнуть под руинами Бельведера… — сказал Михаил.

— Да, я вижу, — сквозь зубы процедил цесаревич. — Ну а как твоя бесценная персона?

— А я собой пожертвую ради брата Николая, — просто ответил великий князь.

— Хотел бы я иметь от тебя такую же преданность. — Константин, видя, что ситуация безвыходна, опустил голову. — Хорошо, давай я подпишу, что ты хочешь. Если это что-то тебе даст. Господь всем воздаст по заслугам…

Они вернулись в комнаты. Константин сел за стол, и Михаил подал ему заранее заготовленный акт письма к императрице-матери Марии Федоровне и к цесаревичу Николаю, где он писал о своем отказе от короны, ссылаясь на якобы существующий рескрипт брата Александра о перемене наследования от 1822 года. Затем он отшвырнул перо. Манифест об отречении, приготовленный вместе с другими документами, подписывать отказался наотрез:

— Я не был императором ни секунды, какое право я имею составлять манифесты?! — И Михаил был вынужден с ним согласиться. Затем, проставив дату, великий князь спрятал подписанные документы в портфель и поднялся на ноги.

— Прощайте, ваше высочество, мне искренно жаль, что я вынужден был прибегнуть к столь решительным действиям. Передайте мои наилучшие пожелания княгине.

— Чтоб тебе ногу сломать, мерзавец, — любезно напутствовал его цесаревич, даже сейчас не пожелавший брату смерти.

— Его высочество пожелал отречься от престола в пользу брата Николая, — объявил великий князь графу Новосильцеву, князю Голицину и генералу Кривцову, которых беспрепятственно впустили во дворец и тут же взяли под стражу. — Через несколько часов вас освободят, господа!

Затем он приказал генералу Андреевскому:

— Людей — в седло, уходим на Ригу. Скакать за мной не останавливаясь, опасаться нападения поляков или изменников!

— Слушаюсь! — отдал честь генерал-майор.

Михаил вышел на улицу, оглянулся на темный дворец, вздохнул и сел в дрожки, где уже ожидал его адъютант Вешняков. Ему не чужда была поза благородства, и он не любил совершать поступки, в нее никак не вмещающиеся.

— Трогай быстро! — приказал он кучеру.

Через десять минут полк скакал в ночь вослед за дрожками великого князя. Впереди колонны и замыкая ее шли конные пионеры полковника Засса. Однако сам он, с одним полуэскадроном, остался стеречь пленников. В четыре часа пополуночи и они, наконец, покинули дворец и поскакали нагонять своих.

Глава 17

Совещание в Бельведере

Когда Михаил Лунин добрался до цесаревича (это произошло немного раньше, чем последние пионеры полковника Засса покинули дворец), на том лица не было.

— Что происходит, ваше в…

— …ысочество! — рявкнул Константин. — Мой брат мне угрожал смертью, смертью жене, и этим вынудил меня подписать отречение!

— Так скоро? — Лунин задумался. — Это делает честь его предприимчивости. Я ожидал чего-то подобного, но, увы, не думал, что он так резв! Георгиевские кавалеры нас не выручили. Что же! Ваше высочество, в Варшаве стоит гвардейская кавалерия. Я полагаю, что стоит отправить в погоню мой лейб-гвардии полк гродненских гусар. Полковник Штродман посадит их на конь в течение получаса, я ручаюсь. Для надежности вместе с ним отправить ваш гвардии Уланский полк и Конно-егерский полковника Славитинского — три полка способны отобрать один портфель с бумагами даже у великого князя!

— Он слишком опережает нас. Вероятно, он уйдет вперед, будет скакать день и ночь. За сутки он достигнет русской границы. Даже если вам удастся его настигнуть, гвардия Михаила будет драться! И вы хотите, чтобы поляки видели, как русские полки дерутся друг с другом?! Никогда! Или от нашей власти в Польше через две недели ничего не останется!

— Можем настичь их и на русской территории…

— Если все так, как я полагаю, то Паскевич обещал им свою поддержку. Возможно, даже командующий Первой армией. На границе будут ждать армейские полки. Нет, тремя гвардейскими полками ничего не сделать. Придется поднимать войско.

— Против Первой армии?

— Не думаю, что все корпуса будут за них. Срочно вызывай начштаба Куруту, генерал-квартирмейстера Данненберга, командиров дивизий и гвардейских полков. Я назначаю военное совещание.

— И все-таки, мне кажется, вы делаете ошибку. Может быть, мне с несколькими эскадронами верных людей все-таки попробовать настичь его высочество и отобрать бумаги? — Лицо Лунина — волевой подбородок, кошачьи усы и грозный взгляд — изобличало человека действия.

— Нет. Я сказал, оставь это, мне надо установить связь с Петербургом и с армией. Вот в чем проблема. Я пошлю людей к командующим. В Могилев поедет мой старый адъютант, полковник Александр Голицын. Но кого послать во Вторую армию? Ты мне нужен здесь.

— У меня есть такой человек, майор Ломоносов из Подольского кирасирского. Прошел Бородино и Европу, имеет греческий опыт.

— А, этот? Согласен. Приготовь бумаги на его полномочия и пускай едет с фельдъегерем в Тульчин, в Витгенштейну.

Через некоторое время, спешно вызванные во дворец, начали прибывать русские и польские генералы. Среди первых — начштаба наместника генерал Курута, дипломатичный грек и генерал-квартирмейстер Петр Андреевич Данненберг, сухощавый громкоголосый германец. Среди вторых — начальник пехоты — граф Станислав Потоцкий.

Рассадив их, Константин начал заседание, сразу взяв быка за рога:

— Господа генералы, должен вам сообщить два ужасных известия: первое — государь император скончался в Таганроге.

— Бог мой, какое горе! Очень печально! — воскликнули все, кроме тех, кто уже все знал.

— Второе известие таково: мой брат Николай не признает моих прав и желает возложить корону на себя! — Это заявление было встречено напряженным молчанием.

— Я являюсь главнокомандующим Польской армии. И я хочу вас спросить, господа генералы: как вы поступите, если я прикажу Польской армии перейти русскую границу и идти на Санкт-Петербург? Что скажете, генералы Потоцкий, Хлопицкий, Трембицкий, Дембинский, Цементовский, Новицкий? [13]

Спрошенные начальники дивизий опустили головы. Затем поднялся усатый генерал Хлопицкий, который сражался против русских войск не только под знаменами Наполеона, но еще в рядах армии Костюшко. Он был известен своим резким нравом и прямотой.

— Ваше высочество! — обратился он к Константину громким голосом. — Если польская армия перейдет русскую границу, против нее поднимется ненависть всего населения, как это уже было в 1812 году! Можно было бы идти в Литву и Белую Русь, где немало поляков, но, как уже сказано, великорусские земли нам грозят еще одним истреблением. Во время похода Наполеона на Москву Польша оставила в русских снегах девяносто тысяч своих сыновей! Это не должно повториться! Таким образом, мы не можем действовать за польской границей. Однако если бы ваше императорское высочество приняли бы сейчас на себя корону польского государства и объявили Польшу независимой, каждый поляк встал бы под ваши знамена! Мы могли бы присоединить старые польские земли, отнятые у нас еще Екатериной Второй, и таким образом под вашей полной властью оказалось бы большое европейское государство!

— А за королевскую столицу, Краков, вы предлагаете мне драться с Австро-Венгерской империей? — язвительно предположил Константин. — Если я соглашусь на ваши условия, я сделаюсь марионеткой в руках польского правительства. К тому же здесь вопрос стал бы не о короне, а о целостности империи — и я не смог бы рассчитывать на преданность тех русских военачальников, на которую нынче могу надеяться! Польша погибла бы наверняка!

— В таком случае, я, вероятно, прав, если скажу, что верные вам войска будут оборонять вас, если ваши враги задумают настигнуть вас в сердце Польши! — сказав это, Хлопицкий сел.

— Согласны вы с ним, господа генералы, граф Потоцкий?

— Да, ваше высочество, к сожалению, это так, — отвечал Станислав Потоцкий, а остальные в знак согласия наклонили головы.

— Хорошо, тогда приводите свои войска в готовность, отпуска отменяются. Пускай храбрые поляки меня охраняют, пока неутонченные русские мужланы будут за меня сражаться! Все свободны!

Некоторые из генералов покраснели от негодования, но ответить было нечем — цесаревич был прав! Они поднялись и, понурясь, вышли.

— Я просил у Александра польской короны, но он не дал мне ее! — сказал Лунину Константин. — А пытаться владеть ею, когда русский царь твой враг, — безумие!

— Итак, чем мы располагаем, ваше превосходительство? — обратился он к генералу Куруте.

— Сводно-Гвардейская кавалерийская дивизия: четыре полка и конно-артиллерийская рота и пять пехотных полков Литовского корпуса.

— Да, этого мало… Необходимо, чтобы нас поддержали русские корпуса и гвардия…

Как по-вашему, можно ли рассчитывать на заграничные дворы? — обратился цесаревич к Новосильцеву.

— Безусловно, Карл Десятый французский вас поддержит. Морально. Лорды Британии определенно будут против. Австрийцы, возможно, возьмут нейтралитет. Прусский король, мне кажется, воздержится поддержать зятя войском. Но втайне будет нам вредить.

— Значит, нам следует заняться внутренними российскими делами. Лунин, позовите ко мне гонцов!

Лунин вызвал Ломоносова к цесаревичу.

— Ломоносов! — сказал Константин, кладя руку на плечо своему офицеру.

— Государь умер, мы осиротели. В этот час наш брат Николай решился похитить у нас права на русский престол. Я хочу, чтобы армия поднялась на защиту моих прав, и верных людей я вознагражу. Я велю тебе и прошу тебя — езжай к генералу от кавалерии Витгенштейну и передай ему мое повеление и на словах передай, что я его не забуду после победы!

— Приложу все усердие, ваше императорское высочество! — сказал Петр, отчетливо понимая, что обратного пути уже не будет. Но он привык рисковать собой, и только слабое беспокойство о том, что может случиться с женой и детьми, если противники победят и решат вернуться к обычаям истреблявшего врагов до корня Петра Первого, которого цесаревич Николай считает идеалом, шевельнулось у него.

Глава 18

Тульчин

Штаб Второй армии находился в местечке Тульчин Подольской губернии, в шестидесяти верстах к югу от Винницы. От Варшавы туда было семьсот пятьдесят верст. В день фельдъегерские дрожки делали по мерзлой земле двести пятьдесят верст, и к месту назначения они должны были приехать к концу третьих суток. Непрерывная езда выматывала Ломоносова. Его спутник, худощавый капитан Железнов, со впалыми от усталости глазами, действовал как механизм. Он грозился Сибирью станционным смотрителям за малейшее промедление в смене лошадей и поощрял нагайкой ямщиков, казавшихся ему слишком медлительными. Ни отогреться на станциях, ни толком напиться чаю они не успевали. Поднятый верх защищал людей от ветра, но не от холода.

К счастью, дорожные трудности не дополнились опасностью нападения, которая существовала со стороны враждебной партии. Хотя Петр вспомнил былые подвиги, и перевязь с шестью пистолетами заняла свое место у него на груди под кавалерийской шинелью.

Двадцать девятого ноября генерал-фельдцехмейстер Михаил Павлович Романов в сопровождении двух свежих эскадронов Клястицкого гусарского полка проехал Ригу. Гвардейские уланы почти все отстали, как и Сумской и Лубенский гусарские полки, встречавшие его на русской границе по приказанию командующего Первым корпусом Паскевича.

В тот же день, под вечер, Петр Ломоносов и его сопровождающий въехали в Тульчин, казенные улицы которого оживлялись тополями и чахлыми березками. Этот городок был расположен у слияния двух небольших речек — Сильницы и Тульчинки. Лет сто назад он перешел во владения графов Потоцких. Здесь возвели дворцовый ансамбль с богатой библиотекой. Когда же Суворова назначили главнокомандующим Юго-Западной армии, он жил в этом дворце. Теперь дворец занимал командующий Второй армией граф Витгенштейн.

Подъехав к зданию штаба армии, Петр слез с дрожек, растирая задубевшие ноги.

— Из Варшавы к командующему армией! — объявил он дежурному офицеру, подошедшему на зов часового.

— Пойдемте со мной, его превосходительство в штабе! — сказал дежурный майор и повел его внутрь.

Командующий Первой армией, пятидесятисемилетний генерал от кавалерии Петр Христианович Витгенштейн, российский немец, был человеком храбрым. Об этом говорило его волевое лицо с перебитым еще в польскую кампанию носом — там, под началом Суворова, он получил свое боевое крещение. В 1812 году он прикрыл Петербург от корпуса Удино, победив его под Клястицами, но последующий ход боевых действий показал, что стратегическими талантами он уступает даже маршалам Наполеона, не говоря о самом императоре. Осознавая это, он проявил осторожность на Березине, которую многие сочли излишней и благодаря которой Бонапарт сумел уйти от русских. Это подтвердили два генеральных сражения, которые он проиграл Наполеону в роли союзного командующего в 1813 году, после чего уступил этот пост Барклаю-де-Толли.

В штабе находится сам главнокомандующий, седой, с осунувшейся типично немецкой квадратной физиономией. Здесь же находился его начштаба генерал-адъютант Киселев Павел Дмитриевич — несколько мелковатые черты его высоколобого лица выдавали осторожность, присущую этому умному и в общем незлому человеку. В свое время по поручению государя он проверял хозяйственную часть Второй армии, после чего командующего Бенингсена сменил Витгенштейн, человек не столь корыстолюбивый, хотя, конечно, не без греха. С ними находились генерал-интендант армии Юшневский, старший адъютант Фаленберг, адъютант Витгенштейна ротмистр Ивашев и бывший старший адъютант командующего, полковник Вятского полка Пестель.

— Здравие желаю, ваше превосходительство! — отдал честь командующему Ломоносов.

— Прибыл от его императорского высочества, цесаревича Константина!

— Какие вести вы привезли от нового императора в этот трудный час? Везде ему уже приносят присягу.

— Прочтите письмо, ваше превосходительство, — сказал Ломоносов.

Генерал разломал печати и пробежал письмо глазами. Затем поднял недоумевающий взор на Петра:

— Что сие значит?

— Все ли присутствующие заслуживают доверия?

— Да.

— Тогда позволите ли мне на словах изложить суть дела?

— Позволяю, черт меня возьми! — То, что всегда хладнокровный генерал от кавалерии выразился образно, показало, что полученное известие задело за живое. Присутствующие насторожились.

— Не успело тело государя остыть, как великие князья Николай и Михаил под смертельной угрозой вынудили цесаревича отречься от трона. Для того чтобы вступить в борьбу за свои права, ему нужна ваша поддержка. Тех, кто ему поможет в трудную минуту, он не забудет.

Наступила долгая тишина. Первым молчание нарушил полковник Пестель — решительный и разумный. Ему, сыну уволенного восточно-сибирского губернатора, которому с трудом удалось получить полк, чтобы сделать его лучшим в лучшей армии, теперь, быть может, удастся завоевать генеральские эполеты, а то и нечто большее…

— Нам следует на что-то решиться, господа: последовать зову чести и законного наследника, или трусливо помолчать в нашей провинции. Знаю, что Константина в армии любят, а Николая — нет. Глас народа — глас божий…

— Мы должны все взвесить, — подал голос Киселев. — Чубы, в случае чего, будут трещать не у них, а у нас.

— Присяга обязывает нас подчиниться законному наследнику, — возразил Витгенштейн. — Думаю, нам следует выступить. Необходимо немедленно известить генералов Раевского и Сабанеева. — В командире Седьмого корпуса я не сомневаюсь, а Сабанеев, даром что суворовский генерал, — хитр аки змий! Как бы не решил выждать, — заметил Павел Дмитриевич.

— У меня выждет! — Витгенштейн показал кулак. — Хотя совсем оголить турецкую границу, конечно, нельзя… Но для прикрытия хватит и одной бригады.

— Нам нужна в первую очередь кавалерия: поход пехоты растянется на два месяца, кавалерия сможет пройти это расстояние вдвое-втрое быстрее. — Витгенштейн оперся рукой на расстеленную на столе карту Российской Империи. — У нас имеется Третья драгунская дивизия при Седьмом корпусе Раевского — четыре тысячи человек…

— Но при Шестом корпусе генерала Сабанеева состоит поселенная Бугская уланская дивизия, шесть тысяч всадников. Она входит в резервный кавалерийский корпус графа Витта, начальника Южных военных поселений, — заметил Киселев. — Необходимо привлечь графа к нашему делу.

— Нигде нам без потемкинского наследства — что племянник Раевский (на самом деле Н. Н. Раевский — внучатый двоюродный племянник Потемкина), что… гм, Иван Осипович, — хмыкнул командующий.

…Матерью Ивана Осиповича Витта, потомственного польского аристократа, была прекрасная гречанка Глявоне — любовница и шпионка Потемкина. И по поводу подлинного отца Ивана Осиповича ходили досужие домыслы, хотя легкую смуглоту кожи и южный тип лица он унаследовал от матери.

— Иван Осипович — себе на уме. Запросит, пожалуй, — сказал задумчиво Витгенштейн. — Однако и правду надо с ним снестись… Только кого направить туда? Единственно, я слышал, что они с Сергеем Волконским хорошо знаются, еще по французским делам…

— Со мной так же, ваше превосходительство, — заметил Пестель.

— Ах, да, и верно! Значит, вам и карты в руки, полковник, — тонко улыбнулся командующий. — Но хочу сказать, что я предполагаю ваш полк, как самый подготовленный, послать вместе с конницей. Как говаривал наш великий враг: «Конница — дым без огня». Посему ваши две тысячи стрелков надо посадить на повозки, и вместе с конно-артиллерийской ротой они составят необходимое прикрытие.

— Да. — Он только теперь заметил Ломоносова, по-прежнему стоящего в стороне. — Майор, вы с дороги, верно, озябли и проголодались, подите отдохните в соседнем кабинете. Ивашев, распорядитесь подать ужин курьеру… Кстати, вы в курсе — упредили ли штаб Первой армии?

— Да, туда также был посланный из Варшавы…

— Не знаю, какую позицию займет генерал Остен-Сакен, — сказал Юшневский, дотоле молчавший. — Но генерал Толь будет за Николая. Командир Первого корпуса Паскевич — тоже. И начштаба Дибич также выступит за зятя прусского короля.

— Тогда следует, минуя команду, обратиться к корпусным начальникам? — полувопросительно молвил Киселев.

— Майор, — обратился к еще не ушедшему Ломоносову Витгенштейн, — мы в Варшаву пошлем своего человека. Вы же езжайте в Петербург от нас и от императора разом, в Главный штаб. Пускай гвардия нас поддержит. А по дороге, в Киеве, заедете к командующему Четвертым корпусом Алексею Григорьевичу Щербатову. И попросите его о том же… Вторым корпусом командует генерал Вюртембергский — речь идет о двух его кузенах, за кого он выступит, или вовсе уклонится — трудно сказать. Генерал Рот…

— Генерала Рота Константин как-то изволил назвать плутом и мошенником — вряд ли зная это, он выступит в поддержку законного наследника в расчете на продолжение карьеры… — сказал Киселев.

Затем генералы углубились в обсуждение военных мер.

Петр, увлеченный адъютантом командующего, вышел в другую комнату. Ивашев приказал вестовому подать ужин курьеру. В это время в комнату вошел Пестель.

— Решение принято, теперь надо действовать, — сказал он.

Петр сидел, а Пестель расхаживал по комнате и продолжал говорить:

— Нам нужна пара дней, чтобы начать выдвижение. Желательно также, чтобы из Петербурга армия была регулярно извещаема о положении дел. В Киеве можете обратиться к полковнику князю Сергею Трубецкому, дежурному офицеру корпусного штаба. Когда достигнете столицы, обратитесь там к дежурному генералу Главного штаба Потапову, он был адъютантом Константина, и если пойдет против него, значит, в нем нет чести. Можете рассчитывать также на понимание генерала Карла Ивановича Бистрома, командира гвардейской пехоты. Адмирал Мордвинов, я уверен, тоже будет на стороне законного императора… Думаю, вряд ли мы можем рассчитывать на Аракчеева, хотя он и враг Николая, — это жестокий трус. Поселенные войска формально в руках генерала Эйлера, но фактически — они подчинены Клейнмихелю, а это — николаевский клеврет. Однако у Аракчеева есть еще один заместитель — Гаврила Степанович Батеньков, герой Дрезденской битвы. Попробуйте поговорить с ним — может быть, ему удастся дать нам хоть часть гренадерной пехоты из новгородских поселений… Не мне вас предупреждать об осторожности.

— Думаю, мне лучше не навещать родительский дом?

— Да. Можете обратиться к капитану гвардейского штаба Никите Муравьеву, или его брату Александру, полковнику в отставке. Или поехать в дом Русско-Американской компании на Мойке, 72, там живет ее непременный секретарь, отставной поручик Кондратий Рылеев.

— Поэт?

— Все они надежные люди, даже и поэт. Ко всем этим лицам вам будут даны бумаги. Если почувствуете, что попадете к клевретам Николая, — уничтожьте их…

Глава 19

Перехват

Утром Петр был ни свет ни заря разбужен вестовым, подавшим чай. Ему сказали, что дрожки готовы и можно выезжать. Утро было морозное, рассвет поднимался в красноватой дымке. Наскоро умывшись и выпив чаю, майор выехал. Рядом с ним в тесных дрожках дремал Пестель, всю ночь писавший бумаги, оттопыривавшие теперь мундир на груди Ломоносова. Дрожки легко катились по выпавшему мелкому и нестойкому южному снегу. Мелькали у дороги поселения, хаты, тополя. Пестель уже отправил в местечко Линцы, где стоял его полк, адъютанта с приказанием готовиться к походу. Сейчас они ехали в Гайсин, расположенный в сорока с небольшим верстах восточнее Тульчина, на полпути к Умани. Там находилась резиденция генерал-лейтенанта графа Витта, когда он не жил в Херсоне. За дрожками бежал привязанный конь полковника. К обеду они приехали в Гайсин — небольшое местечко, имевшее довольно цветущий вид благодаря своему высокоположенному хозяину. Дрожки подъехали к самому графскому дому, стоявшему на берегу речки. Петр хотел ехать дальше, но Пестель посоветовал ему зайти, чтобы вдвоем быстрее уговорить графа. Кавалергард только сбросил плащ, по какому-то капризу не пожелав снять перевязь с пистолетами, хотя полковник ему это посоветовал.

Сорокапятилетний Иван Осипович Витт, с высоким лбом, который делали еще больше зачесанные кверху волосы, иронично изогнутыми бровями над детски-прозрачными глазами прожженного интригана и аккуратными усами под приличных размеров греческим носом, встретил гостей в зале.

Граф тепло поздоровался с Пестелем, с которым их, очевидно, связывали какие-то общие дела, и приветливо кивнул майору. Он предложил офицерам сесть, и когда Пестель сказал, что беседа конфиденциальная, позвал своего адъютанта Лихарева и велел никого не пускать.

— Итак, господа, что привело вас ко мне? — светским тоном спросил Витт.

Ломоносов припомнил все, что слышал об этом польском аристократе. Сын любовницы Потемкина и генерал-майора Витта, пасынок Потоцкого, блестящий кавалергард, после Аустерлица подал в отставку и после Тильзита поступил на службу к Наполеону. Затем — какие-то тайные поручения французского императора в Герцогстве Варшавском, а перед войной 1812 года — резкий поворот: он уже на русской службе, выполняет тайные поручения русского царя. В Отечественную войну на свои деньги формирует четыре полка украинских казаков и во главе их воюет с французами, получает генерал-майора. Потом заграничные походы, участие в Венском конгрессе, генерал для особых поручений при Воронцове, возглавлявшем оккупационный корпус во Франции… Последние восемь лет — создание и руководство военными поселениями на юге России… Но Петр также помнил ту нелестную характеристику, что Константин дал не одному генералу Роту, но обоим им вместе с Виттом.

— Иван Осипович, привело нас к вам нелегкое дело… — И далее Пестель изложил все известные детали о раздоре между цесаревичами. — Присоединитесь ли вы к правому делу? — закончил он.

Витт побарабанил пальцами:

— Я согласен при одном условии. Уж старость близится, а чинов я не нагулял. Хотелось бы мне назначения военным министром. Как вы смотрите, Павел Иванович, сгожусь я на этой должности?

— Мне трудно говорить за нового государя, но майор Ломоносов привез от него письмо, подтверждающее, что тех, кто поможет Константину, ждет большая награда…

— Да, это, конечно, многообещающее начало… — Граф не успел закончить фразу, как в комнату, втолкнутый снаружи, попятился Лихарев. А за ним в дверях возник весьма раздосадованный генерал-лейтенант гвардии Александр Иванович Чернышев.

— Что у вас тут за приватные свидания, Иван Осипович? И не с дамой, как я посмотрю!

— Мы тут обсуждаем деликатные проблемы престолонаследия, Александр Иванович. — С невинной улыбкой Витт жестом пригласил Чернышева войти.

— Чер-те что! — Гость рыскнул глазами, лицо его перекосилось: — Вы! — Он узнал Пестеля. И тут он обратил внимание на цвет мундира Ломоносова — это был серый мундир Подольского кирасирского полка — другого Петр не успел пошить. Поняв, что перед ним человек от Константина и слова Витта не были даже наполовину шуткой, Чернышев зарычал: — Эй, сюда!

В комнату тотчас вломились десяток гвардейских гусар, как видно дожидавшихся дивизионного командира в прихожей.

— Взять этих двоих! — прорычал гвардейский генерал, указывая на гостей Витта.

В этот критический момент Пестель оказался с глухой стороны зала и был оттеснен в угол четырьмя выхватившими сабли гусарами. Наоборот, когда шестеро накинулись на Ломоносова, ему оставалось сделать несколько шагов до окна. Его палаш сверкнул молнией и дважды обрушился на сабли двоих солдат, которые отлетели в сторону под этими ударами, подобными ударам молота; а следом за ними в угол отлетели еще двое, принявшие богатырский кулак. Последние двое гвардейцев отступили, растерявшись. Петр хотел броситься на выручку Пестелю. Но в этот момент в зал вбежал еще десяток гусар с обнаженными клинками, а один или два уже доставали пистолеты. Похоже, Чернышева сопровождал целый эскадрон. Тогда, помня о своей задаче, Петр с разбега со звоном выскочил через большое стеклянное окно. Осыпанный стеклом, он сбил с ног нескольких людей, карауливших с этой стороны, подбежал к коню Пестеля, вскочил верхом и дал шенкеля. Конь взбрыкнул было, почувствовав чужого всадника, но, ощутив железную руку, понесся стрелой по заснеженной дороге на Умань. Вслед прожужжали несколько пуль, но они не причинили ему вреда.

— Вахмистр! — заорал Чернышев.

— Слушаюсь! — возник перед ним унтер-офицер.

— Взять полувзвод, догнать и доставить беглеца живым или мертвым! — велел генерал.

— Есть! — Вахмистр опрометью бросился наружу, сзывая людей, и через две минуты отряд из полутора десятков всадников мчался в карьер вслед за Ломоносовым.

Чернышев теперь обратил внимание на хозяина и плененного гостя.

— Ну что, попался, заговорщик! — зарычал он на Пестеля. — Вы опасную компанию выбрали для себя, Иван Осипович, — повернулся он к Витту.

— Выступить на стороне законного государя не есть заговор, — бросил Пестель.

— Пока еще не примкнул, Александр Иванович, — сказал Витт, только теперь поднимаясь на ноги. — Быть может, ни к кому не примкну. Кстати, очень глупо было затевать этот арест здесь, между Тульчином и Уманью, где стоит дивизия Волконского. Если вы едете от Николая Павловича к Витгенштейну, я бы не советовал. Поздно.

— Во-первых, поздно никогда не бывает, — но вы правы, нынче не поеду. Во-вторых, меня, старого партизана, здесь вся дивизия Волконского не возьмет — сейчас уйду на юг, откуда приехал, — и поминай как звали. Итак, Иван Осипович, кого вы выберете: Николая или Константина?

— Думаю, что у того, кто сейчас в столице, больше шансов. Но я все-таки подожду развязки. Если победа останется за вами — можете на меня рассчитывать, если нет — вряд ли.

— Откровенно, но разумно. Что же, придерживайтесь этой позиции и все будет в порядке, Иван Осипович, — слегка насмешливо бросил Чернышев. Витт ответил улыбкой рубахи-парня. Оба старых шпиона знали цену друг другу.

Между тем Петр скакал в сторону Умани. Он не гнал коня во весь опор, чтобы не запалить его: скакуну предстояло одолеть расстояние шестьдесят верст. Чернышев действительно, как определил Петр, скача мимо растерявшихся гусар, имел с собой гвардейский эскадрон, вероятно входивший в конвой покойного государя. Однако он правильно рассудил в первый же миг, что на покровительство графа Витта, располагавшего двумя дивизиями, надеяться не стоило.

Как и ожидал Ломоносов, вскоре он заметил позади погоню — за ним мчалось пятнадцать или шестнадцать гусар. Он проверил свои пистолеты и убедился, что все они заряжены. Еще два оказались в кобурах у седла Пестеля. Гусары приближались медленно — вскоре выяснилось, что догоняет его половина всадников, а остальные отстают. Однако легкие гусары имели преимущество перед тяжелым кирасиром, которого выручал только отличный полковничий конь.

Но часа через два между ним и передним всадником оставалось полсотни сажен.

— Оставьте, братцы, богом прошу! Не хочу вас бить! — донесся голос беглеца до передних преследователей. Но «братцы» в азарте продолжали делать свое дело. Наоборот, пущенная твердой рукой пуля пронеслась где-то совсем рядом. Тогда Петр решился, замедлил бег скакуна, выбросил назад руку с пистолетом и, мельком оглянувшись, чтобы прицелиться, сделал выстрел. Это было последнее предупреждение: пуля повалила коня на месте, обезножевший всадник едва успел выдернуть ногу из стремени, чтобы его не придавило. В ответ раздалось еще несколько выстрелов, одна из пуль попала в седло, напугав коня, который сделал большой скачок, едва не выбросивший Петра из седла. Успокоив скакуна, он достал новый пистолет, отбросил руку назад, быстро прицелился, выстрелил. Убрал разряженное оружие и достал новое, не глядя, как валится из седла подстреленный всадник, снова откинул руку назад, новый выстрел, еще одна лошадь вместе со всадником летит на обочину… И так пять раз подряд — в кого попадет — в коня или в человека. Затем пришла очередь пистолетов Пестеля. Первый дал осечку. Зато второй сработал как надо. Поблизости за спиной оставался один всадник — Петр повернул коня с палашом в руке — навстречу вспыхнул огонек, и пуля обожгла плечо. Второго выстрела сделать времени не было, гусар выхватил саблю, но Петр уже махнул своим мечом… Коня, потерявшего хозяина, он подхватил за повод и заставил бежать рядом в качестве заводного. Далеко позади него растянулась серая цепочка из восьми отставших всадников. Петр продолжал скакать дальше, меняя коней и отрываясь все больше.

Когда он в темноте въехал в Умань, отставшая погоня развернулась обратно.

Глава 20

На пути в Петербург

При въезде в город Петра остановили часовые.

— Я майор Ломоносов, с важным известием к командиру дивизии Волконскому. Меня преследовали изменники, — обратился он к начальнику караула, доставая свои бумаги.

При свете фонаря увидев на подорожной подпись и печать нового императора, тот отдал честь и распорядился:

— Открывай!

— Проезжайте, господин майор, — сказал он, когда подняли шлагбаум. Миновав плохо различимый в темноте парк, разбитый магнатом Потоцким в честь своей ненаглядной Софьи, Ломоносов подъехал к зданию штаба. Тут он уже побывал почти полгода тому назад, и сразу сориентировался, куда идти. Волконский был у себя на квартире, откуда его вызвал дежурный офицер. Генерал явился в наброшенной на плечи шинели.

— Вы, майор? — удивился князь, увидев Ломоносова. — Зная ваши обстоятельства, не чаял вас так скоро в дивизию.

— Я еду в Киев от штаба армии, куда прибыл с пакетом из Варшавы. Обстоятельства чрезвычайные. — Он изложил всю предысторию, чем вверг князя в нелегкие раздумья.

— Мы с Пестелем въехали к графу Витту, чтобы убедить его присоединиться, — тут подъехал генерал Чернышев и арестовал полковника, а я ушел, уложив на землю семерых гусар, — кого на минуту, кого навсегда.

— Жаль, что сии подвиги приходится совершать на родной земле, — посмурнев, сказал князь. — Я пошлю пару эскадронов, стоящих у меня в городе, на выручку полковнику. Но не уверен в успехе — Чернышев старый партизан, опытен и хитер как лиса. Что касается императорского дела — моя дивизия выступит согласно общему решению штаба армии. Надеюсь, мой старший брат, генерал-губернатор Полтавы Репнин-Волконский, примет нашу сторону…

— А как вы думаете, что Воронцов?

— Генерал-губернатор юга России — человек тонкий. Думаю, Чернышев, приехавши с юга (через Умань он не проезжал), у него уже побывал и уговорил не вмешиваться (Волконский не знал, что на Воронцова Чернышев и Дибич насели еще в Таганроге, в доме таганрогского градоначальника Папкова, где, ловя отблески моря угасающим взором, скончался государь).

На следующий день Петр продолжил путь на север. Он скакал верхом, с переменной лошадью, и с ним вместе были отправлены о двуконь двое драгун. Свежее утро, сверкающий неглубокий снег, разлетающийся из-под копыт, — Петру сегодня все казалось по плечу.

Они мчались до позднего вечера, меняя коней, и ночевали в Белой Церкви — древнем городе, памятном по казацкому восстанию Конецпольского и Наливайки конца XVI века, позднее послужившем Гоголю сюжетной основой для эпического повествования «Тарас Бульба». В городе находился штаб Девятой дивизии, относившейся к Третьему корпусу…

На следующий вечер наконец показались впереди золотые купола древних киевских церквей. Въехав в город, майор по крутым киевским улицам направился к штабу корпуса. Разыскав это монументальное здание, он спросил полковника Трубецкого. К нему вышел высокий узколицый человек средних лет, аристократически носатый, в полковничьем гвардейском мундире. Как заметил Петр, лицо его вырожало скорее глубокий ум, нежели беззаветную отвагу.

— Князь Трубецкой? — спросил его Петр.

— Да. Что вам угодно?

— Гвардии майор Ломоносов. У меня пакет к вам от полковника Пестеля и к командующему корпусом — от генерала Витгенштейна.

— Хорошо, — быстро оглянулся князь. — Пойдемте ко мне.

Они поднялись в комнату Трубецкого, и тот, пробежав глазами письмо, поднял глаза на сидящего на стуле гостя.

— Хорошо, что сегодня я в штабе, — сказал он. — У нас был гонец из Петербурга, от цесаревича. Командующий имел с ним разговор, но гость, кажется, остался недоволен… Я думаю, вам надо с ним повстречаться нынче же.

Петр устало поднялся на ноги:

— Я готов.

…Пятидесятилетний генерал от инфантерии князь Алексей Григорьевич Щербатов был уже сед, но волевое лицо его, обрамленное бачками, было полно энергии. Одет он был в статское по поводу позднего вечера.

— Здравствуйте, господа, присаживайтесь и расскажите, что за дело привело вас в столь позднее время? — весело обратился он к Трубецкому.

Тот указал на Петра:

— Майор Ломоносов лучше расскажет…

Услышав то, что рассказал Петр, Щербатов пришел в ярость:

— И меня, Рюриковича, они решили приплести к этому баронскому перевороту! Что можно предложить князю Щербатову, чтобы он предал своего законного государя?! Ничего! Слово князя — мой корпус поддержит императора Константина! Но выступлю, лишь соединившись со Второй армией: Паскевич и Толь будут за Николая, и поодиночке нас разобьют. И — хотя бы часть гвардии должна быть за нас. Поэтому езжайте в Санкт-Петербург как можно скорее. Скажите, что Щербатов поднимется за Константина. И берегитесь шпионов цесаревича Николая: их уже и в Киеве хватает.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — поднялся на ноги Ломоносов.

— Сергей Петрович, ты откомандирован сюда от гвардии, и тоже езжай в столицу — ты будешь там нужнее, — обратился генерал к Трубецкому.

— Хорошо, поеду…

— Я отправлю вас с фельдъегерем. Разумнее не идти через Могилев, а сделать окольный маршрут через Сумы, Брянск и Смоленск. Но перед Петербургом сойдите с саней и въезжайте в город частным образом. Николаевские шавки, поди, караулят все въезды-выезды.

— Так и поступим, Алексей Григорьевич! — Офицеры откланялись.

Петр был рад, что с ним ехал полковник, хорошо знающий петербургские дела. Утром они выехали на фельдъегерских санях, и спустя семь суток оставили позади почти полторы тысячи верст по дуге, отделяющих Киев от Петербурга.

Глава 21

Вторая армия

На утро после отъезда Ломоносова в штаб Второй армии развилась деятельность. Туда сюда проносились адъютанты, скакали курьеры и посыльные. Приехал решительный генерал Николай Николаевич Раевский, командир Седьмого корпуса. В девятнадцать лет внучатый двоюродный племянник Потемкина так проявил себя в войне с турками, что ему был доверен полк. Глядя на его каменное, спокойное в любой момент боя волевое лицо, можно было вспомнить сказанные о нем после Смоленска и Бородина слова Бонапарта: «Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы». Но в России, раз Аракчеев не был маршалом, другим этого звания и подавно иметь было не надобно. Да и армии доверили другим, проверенным немецким людям.

Узнав повод, по которому его спешно вызвали в штаб, он немедленно послал приказы о выступлении в Восемнадцатую и Девятнадцатую дивизии и в Третью драгунскую. Вызвали срочно их командиров. Перед теми дивизионными, бригадными и полковыми командирами Витгенштейн зачитал письмо Константина Павловича и призвал выступить в защиту законного государя. Затем командиры разъехались во вверенные им войска.

Однако пехотные части зимой двигались бы слишком медленно. Поэтому, как упоминалось, сопровождать конницу на гужах была назначена одна первая бригада Восемнадцатой дивизии под началом генерал-майора Александра Васильевича Сибирского, происходившего из рода хана Кучума, побежденного Ермаком. Она была одна из наиболее подготовленных во Второй армии, наподобие гренадер петровского времени. В нее входили пехотные полки Вятский — Пестеля и Казанский, которым командовал молодой полковник Павел Аврамов, его друг. Поскольку Пестель запрапастился, Раевский назначил временным командиром Вятского полка старшего полкового майора Николая Лорера, потомка французских дворян-гугенотов. Артиллерийским прикрытием должна была стать 27-я конно-артиллерийская рота подполковника Янтальцева. К бригаде, по расчетам штаба, должны были присоединиться части Четвертого корпуса, расквартированные под Киевом и в городской крепости.

Командующий Витгенштейн отправил адъютантов в Тирасполь, к командующему Шестым корпусом пятидесятипятилетнему генерал-квартирмейстеру Ивану Васильевичу Сабанееву. И в Кишинев, в Шестнадцатую дивизию, к генерал-майору Михаилу Орлову. Родному брату генерала Алексея Орлова, командующего лейб-гвардии Конным полком.

Тщедушный, невысокий, с близко поставленными глазами, рыжий генерал Сабанеев во время заграничного похода был начальником штаба армии у Барклая-де-Толли. После он служил еще в оккупационных войсках во Франции. Он разозлился и сказал, что из-за новых господ голову подставлять под топор не намерен. Он согласился, чтобы ушла Шестнадцатая дивизия Орлова, но объявил, что сам останется на турецкой границе.

…Над страной навис призрак кровавой двадцатилетней распри начала XIV века между внуками Дмитрия Донского, связанной с именами Василия Темного и Дмитрия Шемяки…

К вечеру суматоха вошла в привычное армейское русло, командующий отправился к себе в гостиную, сел в кресло перед камином и задремал…

Проснулся генерал внезапно, от звука, напоминающего звон разбившегося оконного стекла. Он повернул голову на затекшей шее — рядом с ним стояла фигура в темном плаще.

— Добрый вечер, генерал! — Он узнал голос, принадлежащий генерал-адъютанту Чернышеву. Каким образом тот сумел проникнуть во дворец, окруженный часовыми? Вероятно, полковник Тимман был не единственным сторонником Николая при штабе?

— Не пугайтесь, — продолжил Чернышев, — признанный полководец русской армии не должен бояться гвардейского генерала…

— А с чего это, Александр Иванович, я должен вас бояться?

— Как сказать, Петр Христианович? — Чернышев мягкими кошачьими шагами прошелся по комнате. — Мне полковник Пестель сказывал, что вы решили подняться против государя Николая Павловича?

— Я знаю только одного императора — Константина Павловича! — хладнокровно ответил командующий.

— Эк вы храбры! Только что же не решились на переправе Березины в одиночку напасть на Бонапарта? Побоялись, что разобьют? Стало быть, не отчаянны. А я вот отчаян был в те времена, меня французы боялись. И теперь таков. Когда мятежников разобьем, начнем вешать. Ну, за себя, как я говорил, вы не бойтесь. Не пристало русских генералов вешать. А вот сын у вас есть, Лев, — ротмистр Кавалергардского полка. Тоже, поди, в заговоре? Вот его и повесим. В назидание.

— Да пойдите вы к дьяволу! — взъярился старый генерал, поднимаясь из кресла, чтобы встать лицом к лицу с нагло вылупившим глаза Чернышевым.

— Или лучше нет — закатаем в каторгу лет на двадцать. Будете себя вести прилично — будет жить, а нет — так арестанты его живенько удавят. Арестанты — они такие: рады угодить начальству…

— Что вам надо? — спросил хрипло генерал, глядя ему в глаза. Несмотря на суровость, он любил сына — о чем Чернышев знал.

— Затормозите выступление.

— Нет. Я лучше застрелюсь, чем потеряю честь.

— Хорошо. — Чернышев задумался. — Тогда — отстранитесь от дела.

— Ладно, я скажусь больным.

— Тогда и вашего сына не тронут, — сказал Чернышев, и исчез, точно растаявший дым. Боевого генерала всего трясло после этого разговора.

Глава 22

Совещание в Главном штабе

А в Петербурге события развивались так. Двадцать пятого ноября цесаревич Николай получил письмо от генерала Дибича о том, что государь при смерти. Но такие же письма получили председатель Государственного совета, Светлейший князь семидесятилетний Петр Васильевич Лопухин, блиставший талантами еще при императрице Екатерине Второй; генерал-губернатор граф Михаил Андреевич Милорадович (бывший дежурный генерал Суворова и герой 12-го года); главные командиры армии и Гвардии.

Цесаревич был как в огне — власть освобождалась, но ее надо было перенять твердой рукой, чтобы не уплыла к Константину (бумаги ничего не решают — решают войска). Съездив в Аничков дворец, к жене, он возвратился в Зимний вместе со своими вещами. Он проводил тревожные ночи в обществе верного флигель-адъютанта, полковника Вольдемара Фердинанда Адлерберга, которого по его первому имени звал Эдуардом. Эдик-Вольдемар был однокашником Павла Пестеля, и из-за того, что Пестель вышел первым в выпуске, ему пришлось выйти вторым. Смолоду Адлерберг был лысоват и носил пышные усы и бачки, подражая своему патрону. Он был сыном гувернантки цесаревича, сестры генерал-лейтенанта Багговута, командира пехотного корпуса, павшего в 1812 году.

Два дня спустя к дежурному генералу Главного штаба, ровеснику Милорадовича, Алексею Николаевичу Потапову пришло письмо о кончине императора. На следующий день было назначено заседание Государственного совета.

Однако утром к цесаревичу пришел в расшитом парадном мундире, с орденской лентой через плечо, позвякивая многочисленными орденами, пятидесятичетырехлетний генерал от инфантерии Михаил Андреевич Милорадович. Его узкое чеканное лицо черногорца отражало значительность исполняемой миссии. На пальце у него Николай заметил новый перстень с портретом усопшего государя, которого Милорадович обожал.

— Ваше императорское высочество, я прошу вас пройти со мной на совещание высших военных чинов Империи, из присутствующих в столице, — сказал он твердым голосом. Мысль цесаревича метнулась: «Знают?! Но откуда? Клейнмихель и Чернышев не могли проболтаться, остальные не знают. Значит, просто используют случай…» Николай кликнул Адлерберга, они вышли из кабинета и по коридорам Зимнего втроем спусились к выходу на Дворцовую площадь. Часовой в форме Преображенского полка отдал честь — сегодня в карауле была рота преображенцев, — и Николай несколько успокоился.

Выйдя из дворца, они пересекли заснеженную площадь и вошли в здание Главного штаба, направившись в зал заседаний. Там, за большим столом, сидело только трое пятидесятилетних генералов: узколицый высоколобый псковитянин, дежурный генерал Главного штаба (то есть заместитель начштаба Дибича) Алексей Николаевич Потапов, еще несколько лет назад дежурный генерал при великом князе Константине; самый старший (ему исполнилось пятьдесят пять), генерал от кавалерии, командир Гвардейского корпуса Александр Львович Воинов, жесткое прямоугольное лицо которого обрамляли баки; самый младший — Александр Иванович Нейгардт, начальник штаба Гвардии.

Не ожидая приглашения, Николай сел на пустующий стул, и Милорадович последовал его примеру.

— Ваше императорское высочество, — обратился к цесаревичу генерал Потапов. — В сложившейся ситуации экстренный Военный совет решил рекомендовать вам принести присягу Константину Павловичу.

Эти люди распоряжались шестьюдесятью тысячами войск, расположенных в Петербурге и его окрестностях. Их мнением нельзя было пренебречь.

— Вам не приходит в голову, что может быть какое-то завещание покойного государя, иначе решавшее этот вопрос? — бросил пробный камень цесаревич. — Он, помнится, говорил мне об этом. И, кажется, даже возлагал надежды на меня, зачем и дал мне титул цесаревича.

— Государей по завещанию не назначают; есть установление государя Павла Первого об определенном порядке наследования, отменившее известный указ Петра Великого о назначении императором наследника престола, — ответил за всех Милорадович. — Государь Александр нарушить отцовское постановление не мог. Вы должны наследовать после Константина Павловича, так как у него нет законного наследника…

— Хорошо, я соглашусь с вами, — отвечал Николай, сам меж тем лихорадочно соображая, как выбить командование из-под этих генералов при помощи нижестоящих начальников. Из дивизионных командиров, присутствующих в городе, он мог совершенно определенно рассчитывать только на опытного в интригах Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Холодно простившись с генералами, Николай вернулся в Зимний. Не заходя к себе, он отправился в расположенные на втором этаже апартаменты вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Он решил посоветоваться со своей матерью, которую уважал как умную и волевую женщину, суровую немецкую принцессу, внушавшую почтение сыновьям. Он нашел, что потерявшая сына матрона давно пришла в себя и выглядела весьма неплохо для своих семидесяти с лишним лет. Николай начал разговор прямо:

— Матушка, я имел разговор с генералами Милорадовичем и Потаповым, и они настаивают, чтобы я присягнул Константину. Но разве более молодой принц и, как вы говорили, самый ваш любимый, полный энергии — не лучший государь для России?

— Сын мой, я все же считаю, что ты должен присягнуть. Можешь надеяться, я всегда буду арбитром между вами, если возникнут трения…

— Спасибо за совет, матушка, последую ему, — ответил Николай, выходя от матери.

— Ай да матушка! — шепнул он про себя. Мать десятерых детей, полжизни она была свидетельницей того, как Екатерина Великая правила при живом наследнике, и даже хотела его лишить права на престол. И Мария Федоровна была той, кто наотрез отказала всесильной императрице в согласии заменить своего мужа в качестве наследника престола малолетним Александром, любимым внуком Екатерины. А после гибели Павла она даже предприняла попытку повторить блестящее правление покойной императрицы. Впрочем, в тот раз Александр крепко удержал власть.

Похоже, Мария Федоровна еще раз хотела попытаться стать правящей императрицей. Кукловодом при марионетках. Она же не знала, что кончина ее сына также не была делом случая, как в свое время и мужа, и кое-кто успел подготовиться к ней заранее. Всего через три года вдовствующая императрица скончается — но пока она была жива и полна энергии. Николай вспомнил кольцо на руке Милорадовича, теперь зная, кем оно было подарено. Вдовствующая императрица могла опереться на своего брата Александра Вюртембергского, главноуправляющего ведомством путей сообщения; на его сына Евгения, командира Второго пехотного корпуса; на министра финансов, белобрысого, крутолобого, как пермяк, чем-то похожего на Пестеля, Егора Францевича Канкрина — сына выходца из Ганау; на председателя Госсовета Петра Васильевича Лопухина, с которым ее связывала давняя дружба; на его заместителя князя Куракина; на пайщиков Русско-Американской компании, среди которых самым весомым был похожий на престарелого Бенджамена Франклина адмирал Николай Семенович Мордвинов, член Государственного совета и председатель Вольного экономического общества… За нее, вероятно, выступил бы и австрийский посол: Австрия играла доминирующую роль в Германском союзе, всячески ограничивая Пруссию, на чьей принцессе был женат Николай. Однако без Милорадовича Марии Федоровне было не сладить со своим сыном.

Но не она затеяла заговор и не ей с ее кликой было пожинать плоды.

Однако за кого на самом деле выступает генерал — за нее или за былого сослуживца и товарища по оружию Константина Павловича? Если последнее — договориться с ним будет труднее…

Пока Николай был вынужден подчиниться давлению. Оставалось играть роль до конца: он отправился в Малую дворцовую церковь (Большую ремонтировали) и там торжественно принес присягу Константину — задыхаясь от рыданий, со слезами ярости на глазах, своим глубоким чувством удивив даже читавшего текст присяги священника.

Днем собрался Государственный совет — как обычно, на втором этаже, в Адмиралтейской, западной части дворца, близ Малой церкви. В Госсовете Николай имел ряд приверженцев, первым среди которых был Александр Николаевич Голицын, друг детства покойного государя и наиболее доверенный сподвижник его, бывший министр народного просвещения. Правда, он был известнейший масон, а верхушка масонства находилась в Англии — поэтому, пытаясь отстраниться от британцев, Александр I удалил его со всех официальных постов. Однако, как и прежде, он был весьма влиятелен при дворе. Ему было обещано Министерство уделов, управлявшее императорскими поместьями. Некоторые называли Голицина одним из самых низких лицемеров своего времени.

Сторонники Николая напирали на то, что государь неслучайно дал титул цесаревича еще одному великому князю, женатому династическим браком. Однако, не будучи членом Госсовета, сам цесаревич в заседании не участвовал. Как он и предвидел, там возобладало мнение членов совета Лопухина, Милорадовича и Мордвинова о немедленной присяге Константину. Между тем поступило известие из гвардии, что там присяга уже началась.

Генерал Потапов отослал письмо в Варшаву, где просил Константина Павловича как можно скорее прибыть в Петербург, чтобы разрешить образовавшийся кризис.

Однако цесаревич Константин не мог исполнить пожеланий Потапова. За день до прибытия петербургского фельдъегеря с письмами он получил послание из Митавы от командующего Первым корпусом Паскевича. Иван Федорович сообщал, что его императорское высочество Константин не будет пропущен из Польши в Петербург ни один, ни с войсками — для чего корпус разворачивается на дороге из Варшавы. Еще хуже было извещение из Могилева от Остен-Сакена, командующего Первой армией, о том, что он не поддержит Константина и что войска Третьего корпуса также приведены в готовность. Судя по лаконичному и энергичному стилю, письмо составил генерал Толь. О морском пути нечего было и думать: Польша не имела выхода к морю, и пруссаки не пропустили бы великого князя, представляющего угрозу для королевского зятя.

Один только гонец из Второй армии вселил в усталое сердце цесаревича Константина некоторую надежду, привезя сообщение о твердой поддержке законного наследника. Между тем адъютант Константина Михаил Лунин уже составил десятки писем, которые были отправлены в Киев, Одессу, Москву, Петербург, на Кавказ с обрашением к видным персонам империи.

Меж тем Николай Павлович тоже не терял времени даром. Он встретился со многими людьми, от которых надеялся получить практическую помощь. Например с начальником артиллерии всего Гвардейского корпуса (артиллерия очень важна в городских сражениях, как показал опыт Бонапарта), тридцатисемилетним генерал-майором Иваном Онуфриевичем Сухозанетом, внешне чем-то похожим на Чернышева, — не состоятельным витебским дворянином, выслужившим свой чин на войне.

Не откладывая в долгий ящик, он провел совещание со своим давним соратником, сорокадвухлетним генерал-адъютантом Александром Христофоровичем Бенкендорфом, остзейцем, героем 12-го года, командиром гвардейской Кирасирской дивизии, включавшей четыре самых блестящих полка России: Кавалергардский, лейб-гвардии Конный, лейб-гвардии Кирасирский и Лейб-Кирасирский Ее Величества. Бенкендорф был сыном одного из приближенных к императрице-матери офицеров, почему и пользовался ее покровительством. Но они также были очень дружны с Михаилом Павловичем, и генерал, которого не раз попрекали немецким происхождением апологеты Константина, сделался всецело сторонником Николая. По его настоятельнейшему совету переговорил цесаревич и с полковыми командирами: прежде всего полковыми первой бригады, расквартированной в столице, — командиром Кавалергардского полка — хладнокровным полковником Степаном Федоровичем Апраксиным, и Конного — любимцем покойного государя, бригадным начальником, генерал-майором Алексеем Федоровичем Орловым — родным братом командующего шестнадцатой дивизией Второй армии. И во второй бригаде начальники удостоились такого же разговора. Не остались не охваченными также и командиры находящихся под Петербургом полков легкой гвардейской кавалерии. По одному доставляли их к его императорскому высочеству во дворец, где он их и обрабатывал.

Затем наступила очередь общаться с пехотными командирами. Первым из них был командующий гвардейской пехотой пятидесятипятилетний участник всех войн с Наполеоном генерал-лейтенант Карл Иванович Бистром, такой же любимец солдат, как и Милорадович. Однако в свое время, когда Бистром командовал лейб-гвардии Егерским полком, а цесаревич бригадой, у них вышло столкновение. Тогдашний командующий гвардией генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков вынудил Николая извиняться перед своим полковым командиром. Можно было представить, что вряд ли цесаревич питал теперь теплые чувства к тому, кто стал причиной его «унижения», и поэтому Карл Иванович мог ожидать подвоха. Цесаревич предпринял попытку прощупать почву, однако, как и ожидалось, Бистром почтительно, но твердо выразил согласие со старшими генералами. Николай подозревал, что и тут не обошлось без влияния его матушки. Но, пользуясь тем, что он являлся командиром второй гвардейской дивизии, цесаревич переговорил непосредственно с командирами своих бригад и полков, среди которых трое были его прямыми креатурами. Также имел он беседы и с бригадными и полковыми командирами первой гвардейской дивизии своего брата Михаила. Всем было обещано повышение в чинах, флигель-адъютантство, старшим начальникам посулено генерал-адъютантство. Совсем высоким — титулы и почетные награды. Командиры по-разному отреагировали на предложения Николая Павловича — от откровенной поддержки, до осторожно-неопределенных ссылок на приказы прямого начальства.

Глава 23

Совещание на Мойке

Петр въехал в столицу через Московскую заставу, лежавшую на пересечении Московского тракта и Лиговского канала. Он был верхом на каурой лошади, приобретенной на одной из ближайших станций. Ломоносов обратил внимание на то, что обычные караулы гарнизонных войск усилены и возле заставы ошиваются личности, похожие на полицейских агентов. Тем не менее проехал он беспрепятственно. Петр не знал, что великий князь Михаил опередил его на целых пять дней, прибыв третьего декабря с письмами Константина об отречении. Но он догадывался, что результат событий в Бельведере давно известен в Зимнем дворце. Предстояло решить, к кому ехать первому — к Потапову или Бистрому? К дежурному генералу Главного штаба, пожалуй, сложнее было бы попасть, чем к начальнику гвардейской пехоты, — и Петр выбрал Бистрома.

Само собой он не поехал в Гвардейский генеральный штаб — трехэтажное здание, расположенное в самом центре столицы, напротив Адмиралтейства, почти на Невском проспекте. Совершенно очевидно, что такое место находилось под пристальным наблюдением шпионов, к тому же начальник такого ранга далеко не всегда пребывает на службе. Он, разумеется, заранее позаботился узнать домашний адрес Бистрома. Карл Иванович квартировал близ казарм Преображенского полка на Кирочной. Явившись незваный, Ломоносов, к счастью, застал генерала дома, и тот принял его у себя в кабинете. Бистром был облачен в домашнее платье и не сделал замечания гостю, который подольскому мундиру, слишком заметному в Северной столице, предпочел статское. Генерал имел богатырское сложение и на Бородинском поле дрался впереди своих лейб-егерей, расшвыривая французов как щенят. Солдаты, обожавшие его, звали генерала «Быстров». Он пригласил Ломоносова присесть к столу, и тот, передав письма от Витгенштейна и Пестеля, изложил хозяину все новости. Бистром задумался, подперев рукой лобастую голову, покрытую седеющими кудрями. У него, как уже говорилось, не было причин любить Николая Павловича. Молчание затянулось. Слегка подавшись вперед, майор нарушил его прямым вопросом:

— Ваше превосходительство, что предполагается предпринять в защиту нового государя?

— Скажу вам, как тут было, — ответил Бистром. — Когда пришло роковое известие, решение военоначальников было единодушным: в пользу Константина Павловича. Ему стали присягать. Затем Михаил Павлович привез письма из Варшавы, где старший цесаревич отказывался от короны, ссылаясь на какие-то бумаги покойного государя. Это многих лишило уверенности. Потом прибыл адъютант командующего Первой армии Мусин-Пушкин, который известил, что его начальник принял сторону Николая Павловича и блокирует Константина. Наконец, проскользнувший через караулы Паскевича гонец доставил известия о происшедших в Варшаве событиях. Однако теперь мнения стали разделяться… Определенная интрига существует со стороны императрицы-матери, несмотря на ее преклонные года. К ней сильно прислушивается генерал-губернатор Милорадович. Разумеется, генерал Евгений Вюртембергский также стоит за нее. Она может поддержать и старшего цесаревича, но может склониться и к тому, чтобы договориться с тем из сыновей, который находится ближе и, как она считает, по возрасту будет более подвержен ее влиянию. Хотя лично я сомневаюсь, что на него может воздействовать такая слабая вещь, как сыновье почтение.

— А гвардия?

— Гвардия колеблется. Генерал Нейгардт явно принял сторону младшего цесаревича. Генерал Воинов фактически отстранен, Потапов мало что может… Командиры полков разделились ввиду щедрых посулов, и, думаю, не только посулов Николая Павловича. В некоторых из полков, правда, есть офицеры, которые могут заменить командиров, — но это уже почти бунт… Чтобы войти в подробности этого, могу посоветовать вам сойтись с моим адъютантом князем Евгением Оболенским. Он введет вас в курс дел и скажет, где вы сможете быть полезны. — Генерал дал ему адрес.

— Остерегайтесь шпионов — я говорил Милорадовичу, что Николай перекупил начальника тайной полиции Фогеля, но он глух к предостережениям… — Генерал махнул рукой.

— Примите почтение, Карл Иванович! — Майор поднялся.

Оболенский квартировал в Аптекарском переулке, в доме Сафанова, рядом с казармами лейб-гвардии Павловского полка. Здесь Петр и нашел его. Перед собой гость увидел русоволосого молодого человека среднего роста, с высоким лбом, овальным лицом, обрамленным баками, плотно сжатыми губами и решительным выражением глаз. На нем было коричневое статское платье. Поручик Финляндского полка был лишь на пару лет моложе майора. Но друг друга они не знали. Увидев великана в статском, но с военной выправкой, Евгений Оболенский принял гостя за переодетого жандарма и напустил на себя решительный вид. Но заблуждение быстро рассеялось, ибо Петр передал ему пожелание Бистрома.

— Хорошо, — быстро среагировал молодой князь, — вы остановились где-нибудь?

— Нет еще.

— В гостиницу вам нельзя, узнают. Наверное, лучше, если вы поселитесь на квартире у знакомого.

— Боюсь, что успел растерять близких друзей в Петербурге за последние десять лет, не считая тех, которых не хотел бы подвергать риску.

— Сегодня у нас важное совещание на квартире у Рылеева. Там кого-нибудь найдем, — решил князь. Он слегка шепелявил — последствия дуэли на шпагах.

…Ввечеру Петр явился к трехэтажному дому на Мойке, номер 72, с полуколоннами на втором этаже, принадлежащему Русско-Американской компании. Компания эта, учиненная в екатерининские времена промышленниками Кусовым и Барановым, приносила акционерам и Кабинету немалые доходы от продажи аляскинских мехов. Однако с той поры, как в новом договоре с англичанами покойный государь, по сути, узаконил браконьерство сынов Альбиона из Канады и их более южных соседей-американцев, дела пошли значительно хуже. Руководство компании не могло ожидать улучшений от цесаревича Николая, которого упорный слух связывал с проанглийской партией.

Встретившись у входа в дом, Петр с Евгением Оболенским вошли в подъезд. Перед тем как войти, гвардейский поручик вкратце объяснил Ломоносову, в какую компанию они вольются:

— Это общество было создано офицерами с целью продвижения идей прогресса в Отечестве, улучшения положения в армии и флоте, отчего и называется Союзом благоденствия. Среди них были и несколько людей, идеи которых казались дельными и покойному государю; и некоторые из них, упавшие на благодатную почву, нашли свое применение… Иногда и свыше спускались мысли, которые надо было обсудить и предположить возможные последствия… Но сегодня здесь не только сочлены общества, но и своего рода делегаты…

Они постучались в квартиру Рылеева, делопроизводителя компании. Дверь открыли, и, пройдя в прихожую, они оказались в нескольких задымленных комнатах. Тут находилось около сорока человек военных и штатских, громко говоривших и споривших друг с другом. Все стулья и диваны были заняты. Длинный стол в гостиной украшали длинногорлые бутылки токайского и блюда с закусками. Это Трубецкой и Рылеев пожертвовали присланными им гостинцами.

Многие курили, отчего под потолком плавали облака сизого дыма. Военные принадлежали ко всем родам войск, по преимуществу к гвардейским частям. Кое-кого Петр знал лично или видывал когда-то. Однако генералов среди них не наблюдалось, и лишь несколько присутствующих имели хотя бы чин полковника или подполковника — среди таких явились уже знакомый Петру князь Сергей Трубецкой, известный всей армии своей храбростью Александр Булатов, какой-то полковник Преображенского полка с костромской физиономией, да еще носатый инженерный подполковник, в котором не без удивления узнал Петр аракчеевского чиновника по особым поручениям, члена совета по Военным поселениям Гавриилу Батенькова.

Зато в избытке присутствовали тут штабс-капитаны, поручики и подпоручики, флотские капитан-лейтенанты и даже мичманы. Однако, как вскоре выяснилось, малые чины не мешали многим из них состоять адъютантами видных лиц, которым, вероятно, неудобно было являться сюда самим в опасении шпионов. Собрание же малых и средних чинов у Рылеева вряд ли вызвало бы столь же пристальный интерес.

Поручик Оболенский и слегка одутловатый подпоручик Ростовцев были адъютанты начальника гвардейской пехоты Бистрома;

штабс-капитан Александр Бестужев — адъютантом командующего Вторым корпусом Евгения Вюртембергского;

мичман Петр Бестужев — адъютантом военного губернатора Кронштадта, адмирала Антона Васильевича Моллера, брата начальника штаба Флота;

о капитане Александре Якубовиче, кавказском герое и бывшем гвардейце, известно было, что он крайне дружен с Милорадовичем, генерал-губернатором столицы, и является его доверенным лицом;

подполковник Батеньков, будучи в фаворе у Аракчеева, имел влияние больше генеральского и еще недавно соперничал с генералом Клейнмихелем. Правда, с отстранением своего патрона от дел он потерял в весе;

отставной подполковник Владимир Штейнгель явно представлял лукавого царедворца Сперанского;

бывший же поручик Кондратий Рылеев, энергичный двигатель многих мероприятий, направленных на пользу мощной Российско-Американской компании, был человеком адмирала и сенатора Николая Семеновича Мордвинова, а в определенной мере — и вдовствующей матери-императрицы Марии Федоровны, главной акционерки. Вся его квартира, стены которой были увешаны картами отдаленных российских окраин, а шкафы и бюро были забиты торчащими оттуда бумагами, казалось, была средоточием деятельной мысли, направленной на упрочение и развитие сил России на дальних рубежах.

Глава 24

Счет полкам

Сейчас именно невысокий большеглазый и романтически красивый поэт Рылеев взял слово:

— Господа, собрались мы в этот трудный для Отечества час не сами по себе, но как представители сил и войск государства Российского! Нашей необъятной стране угрожает распря, и столичная гвардия должна дать пример верности законному государю-наследнику Константину Павловичу! Между тем есть достоверные сведения, что на послезавтра, на четырнадцатое декабря, назначена переприсяга Николаю Павловичу. Если мы не предпримем действий, столица покроет себя позором предательства по отношению к законному наследнику престола!

— Господа, но какими силами мы располагаем? И насколько мы получим поддержку по России? — раздался трезвый голос преображенского полковника.

В это время князь Оболенский громко представил своего спутника:

— Майор Ломоносов, от государя Константина и от командующего Второй армии.

Все присутствующие повернулись как по команде и горячо приветствовали вновь прибывшего. Его появление было точно ободряющий глоток свежего морозного воздуха.

— Господа! — возвысил тут голос Трубецкой. — Майор привез известие о том, что Вторая армия выступает за государя Константина! Под Киевом за нас еще два пехотных корпуса! (От этого заявления Петра покоробило, ибо он знал, что наверное за них выступит со своим корпусом лишь князь Щербатов, и то — лишь при подходе войск Второй армии.) Мы обязаны своим выступлением подать общий сигнал всей России!

— Но если командующие решатся прямо действовать в пользу Константина Павловича, вопреки золоченой придворщине, будут ли послушны этой команде гвардейские войска? — спросил носатый Батенков, поправляя очки. — Ведь младшие великие князья — командиры пехотных дивизий, а кавалерией командуют их клевреты, Бенкендорф и Чернышев. Может быть, лучше, подняв части, какие удастся, выйти из города на Пулковские высоты и ждать подхода поселенных войск?

— Вы совершенно правы в своих сомнениях, батенька! — заговорил обладатель костромской физиономии, невысокий желчный полковник Иван Шипов, батальонный командир Преображенского полка (брат его, генерал-майор Сергей Павлович Шипов, был полковым командиром семеновцев и бригадным начальником). — Известно ли вам, господа, что Николай обработал всех бригадных и полковых командиров гвардии? Наобещал всем с три короба, если он возьмет верх, — но все ведь исполнит, и это знают! Гвардейская конница вся за него, тут и говорить нечего, — если выйдем за город, они нас на капусту порубят! Артиллерийские начальники — тоже за Николая, да и пехотные — через одного. Пока подойдет хоть одна поселенная дивизия, от нас ничего не станет! Что же до подхода частей с юга — трудно сказать, через сколько недель они до нас доберутся. Но на самого Константина Павловича нам рассчитывать не приходится — польскую границу корпуса Первой армии блокировали надежно — это не мне вам объяснять!

— Здесь есть представители полков, и они могли бы разъяснить, смогут ли поднять свои части вопреки воле командиров и привести туда, где над ними возьмет главенство старший начальник, — сказал Трубецкой. — Поскольку ясно, что действие ограничится городом, я полагаю, что это только пехота?

— Хорошо, давайте приступим к рассчету сил, — тут же предложил Рылеев. — Итак, какова численность гвардейской пехоты, на которую можно положиться? Первая дивизия. Господин Шипов, Сергей Павлович дает нам свою бригаду? — повернулся он к преображенскому полковнику.

— Брат уже говорил вам, что выйдет на позиции во главе своих семеновцев, но решительные действия зависят от вас, — ответил слегка раздраженно Иван Шипов. — Нынешние семеновцы — не те, которых раскассировали четыре года назад по дальним гарнизонам после шварцевского бунта, это бывшие армейские гренадеры. Командиры же Лейб-гренадерского полка и Гвардейского экипажа преданы Николаю, и от них должно сразу избавиться, когда будем поднимать их полки. Каперанг Качалов, начальник экипажа, вообще бывший флагманский капитан Николая Павловича.

— Хорошо, тогда перейдем к полкам. Кто от лейб-гренадер?

— Мы, — поднялись два поручика, сидевшие поодаль друг от друга: невысокого роста, с холеными бакенбардами батальонный адъютант (Ломоносов с ухмылкой подумал, что, должно быть, выпускник пажеского корпуса). И второй, ротный командир — с умным открытым лицом, русоволосый, с торчавшими в стороны усами.

— Мы ручаемся, что полк будет поднят, — продолжил первый из них. — Но должен явиться человек, который поведет его. Присутствующий тут полковник Булатов, бывший наш батальонный, будет встречен солдатами с преданостью.

— Благодарю, господа Панов и Сутгоф. Полковник Двенадцатого егерского Булатов станет во главе гренадер.

— Гвардейский экипаж?

Встали братья Бестужевы — Николай, худощавый капитан-лейтенант с симпатичным лицом, и Петр, юный мичман.

— Поднимем, и все младшие офицеры нас поддержат.

— Хорошо. Теперь первая бригада дивизии? Господин Шипов?

— Исленьев, наш преображенский командир, сомнителен, — вынув трубку изо рта, ответил полковник. — Могу ручаться только за свой второй батальон, и то — пойдем вслед за остальными, не иначе. Впрочем, князь Трубецкой как наш полковник мог бы стать на челе полка… — Трубецкой, однако, промолчал.

— Московский полк?

— Генерал-майор Фредерикс — бывший адъютант Николая, и будет за него, но полк мы поднимем, — подал голос смугловатый подпоручик в форме Московского полка, лицом похожий на моряков Бестужевых.

— Хорошо сказано, брат Михаил, — заметил штабс-капитан Александр Бестужев, четвертый из братьев [14].

— Да, мы ручаемся! — Рядом с Михаилом Бестужевым стоял щеголеватый штабс-капитан в форме московского полка, с упрямым высоколобым лицом честолюбца. — Князь Щепин-Ростовский, если кто меня не знает!

Эти двое были в полку ротными.

— А что вторая дивизия?

Поднялся красивый штабс-капитан с романтическим смугловатым лицом, мундир которого украшали аксельбанты штаба Гвардии:

— В третьей бригаде Измайловский и Павловский полки, командиры заменены Николаем с получением им дивизии, новые полковники, Симанский и Арбузов, лично ему преданы, — доложил он.

— Вам, Муравьев, как квартирмейстеру дивизии, виднее, — заметил неугомонный Шипов (поднявшийся был Никита Муравьев, сын сенатора).

Муравьев продолжил:

— По моему мнению, Павловский полк, которым недавно командовал покойный брат генерала Бистрома, можно будет отнять у командира. Возможно, и Измайовский полк. Но Саперный батальон — николаевская личная гвардия, верен только ему.

— Измайловским полком когда-то лично командовал сам Николай, и солдаты могут охотно ему поддаться, — опять заметил Шипов. — Всю бывшую николаевскую бригаду не следует рассматривать в активе.

— Ерунда! — размахивая руками, вскочил смуглолицый капитан в темно-зеленом мундире Нижегородского драгунского — единственного регулярного кавалерийского полка на Кавказе. Его голову перебинтовывал черный платок — это был знаменитый бретер и кваказец капитан Якубович. — Они меня знают! Я выступлю перед ними и поведу их именем генерал-губернатора Милорадовича!

— Отлично, согласны! — раздались голоса, не желавшие выслушивать его очередную патетическую речь. Успокоенный поддержкой, Якубович сел.

— Четвертая бригада? — продолжился опрос.

Теперь подал голос Оболенский, так и оставшийся стоять за неимением сиденья:

— Егерский, свой старый полк возглавит лично Карл Иванович.

Опершийся на спинку стула Ростовцев сильно вздрогнул, но никто не обратил на это внимания.

— Финляндцы? Полковник Моллер берет на себя финляндцев? — нетерпеливо спросил стоявший доселе молча Трубецкой.

Поднялся светловолосый поручик с русыми бакенбардами и ответил с небольшим немецким акцентом:

— Ротный барон Розен. Александр Федорович со своим вторым батальоном будет дежурным по караулам Зимнего и по первому отделению — у Адмиралтейства. В кордегардии дворца будет находиться одна из его рот, но сам он, по его словам, сможет содействовать нам лишь, когда наши силы подойдут к Зимнему. Он в нашем успехе не уверен. Но я говорил со своим командиром, полковником первого батальона Тулубьевым, и ручаюсь, что батальон будет поднят.

— Благодарю, — Трубецкой кивнул и прошелся вдоль стола, как бы переняв председательство у Рылеева. Как военный теоретик, полковник был среди присутствующих наивысшим авторитетом.

— …Значит, ставку делаем на действия в городе, — заметил он. — Здесь конница не так страшна, а о том, чтобы у неприятельских пушек не оказалось зарядов, должны позаботиться наши артиллеристы и моряки…

— За своих — ручаюсь! — вскочил молодой штабс-капитан в гвардейском конно-артиллерийском мундире.

— Хорошо сказано, господин Пущин!

— Итак, господа, обобщим. Как я понимаю, точно нам можно рассчитывать на шесть полков и два отдельных батальона, то есть шесть целых полков и экипаж, и один полк под вопросом. Тогда у нас более десяти тысяч солдат. Что же, этого может хватить. Вопрос в том, сколько войск будет у противника и сможем ли мы действовать так, чтобы опередить его?

Глава 25

Диспозиция

— Итак, господа, теперь я предложу план, составленный штабною крысой в моем лице. — Трубецкой шутовски наклонил голову.

— Прежде всего, можно ли твердо рассчитывать на обещание Михаила Андреевича возглавить войско? — обернулся он к Якубовичу, известному приятелю генерала Милорадовича.

— Так точно, он выедет к войскам, когда они будут находиться в сборе.

— Кроме того, опальный предшественник генерала Потапова, генерал Меншиков, согласен возглавить мобилизованные поселенные войска. И наместник Финляндии генерал Закревский также поддержит нас своим войском в случае успеха, — быстро сказал Рылеев.

Трубецкой едко усмехнулся:

— Как же-с… О политической храбрости Арсения Андреевича Закревского все наслышаны…

Затем он продолжил:

— До вступления генерала Милорадовича в командование войском, я предлагаю создать временный штаб. На себя возложу обязанности начальника штаба. Вы согласны?

Единодушное «да» прозвучало в ответ.

— Тогда я назначаю помощников — полковник Булатов как военный начальник…

Эти слова были встречены одобрительными возгласами: полковник Булатов был известен своей храбростью еще с 1812 года, когда под градом вражеской картечи брал со своей ротой вражеские батареи, все время впереди своих людей, увлекая их за собой.

— …Капитан Якубович как представитель генерал-губернатора. — Недавние подвиги Якубовича на Кавказе также были на слуху.

…поручик Оболенский — как представитель командира Гвардейской пехоты.

Предлагаемая диспозиция такова:

— во-первых, полковник Булатов, как бывший гренадерский офицер, поднимает лейб-гренадерский полк и берет Петропавловку. Его заместитель — Панов. Комендант крепости Сукин не сможет оказать серьезного сопротивления, если не будет заранее оповещен. Однако если одного полка для плотного занятия крепости будет мало, к нему присоединяется с Васильевского острова Финляндский полк или хотя бы та его часть, что поднимет барон Розен. Это необходимо совершить в первую очередь;

— во-вторых, капитан Якубович, коль он гарантирует успех, возглавит Измайловский полк и идет брать Зимний дворец. При этом следует категорически ограничиться плотной внешней блокадой дворца и ни в коем случае не пытаться брать его штурмом, чтобы не пострадало царское семейство. Надеюсь, рота финляндцев под началом Моллера окажет вам посильную помощь;

— в-третьих, Гвардейский экипаж под командой братьев Бестужевых должен занять позицию, господствующую над Исаакиевской площадью: новый собор. Он берет под контроль Сенат. Сенат — верховный орган в отсутствие государя, он должен освятить наши действия. Сенаторы должны призвать законного государя-наследника немедленно явиться в Санкт-Петербург и взять власть, ему предназначенную. Этим я прошу заняться господ Рылеева, Муравьева и Пущина, как вхожих в эти круги. Вам окажет содействие в переговорах с сенаторами обер-прокурор Краснокутский;

— в-четвертых, Московский полк под командой Бестужева и Щепина-Ростовского должен идти в конно-артиллерийские казармы на Литейную и забрать с собой конную артиллерию. Возможно, удастся присоединить к себе и пешую артиллерию. После этого полк движется на Сенатскую площадь. Здесь вы ожидаете главнокомандующего Милорадовича. Семеновскому и Егерскому полкам надлежит подтянуться туда же, но расположиться на внешнем периметре, чтобы не допустить охвата наших войск неприятелем. Семеновцы, чьи казармы ближе расположены, должны сыграть в случае необходимости роль резерва при блокаде Зимнего дворца.

— Я, как бывший кавалергард, предлагаю поговорить с кавалергардами — может быть, их удастся задержать в казармах? — предложил Ломоносов.

— Я поддерживаю! — вскочил русоволосый кавалергардский поручик, едва ли не единственный представитель кавалеристов — этой гвардейской аристократии.

— Отличное предложение, майор, — ответил Трубецкой. — Поручик Анненков, раз поддерживаете, так окажите майору возможное содействие. Затем Трубецкой продолжил:

— в-пятых, капитан-лейтенант Торсон, прошу вас организовать поддержку со стороны экипажей Кронштадта.

Светлоголовый потомок викингов, поднявшись, кивает головой.

— Граф Коновницын назначается связным.

Поднялся красивый юноша в мундире подпоручика со знаками Училища колонновожатых [15]. Петр Коновницын был старшим сыном покойного военного министра, героя 12-го года. Юношеская красота его, казалось, предвещает раннюю смерть (он дожил лишь до двадцати семи лет и умер, служа на Кавказе).

— Теперь о печальной предосторожности. — Здесь Трубецкой заставил всех насторожиться. — В случае военной неудачи все отступаем в направлении на новгородские военные поселения. Там Гаврила Степанович гарантирует нам поддержку поселенных войск. С его слов, отстраненный Аракчеев дал на это добро.

Носатый Гавриил Батеньков согласно кивнул.

— Главным образом — Третья гренадерская дивизия, как это было предусмотрено еще мобилизационным планом, составленным по приказу покойного Александра Павловича на случай беспорядков в столице.

Кроме того, должен вас немного подбодрить, — добавил князь Трубецкой. — С нами генерал-майор Павел Петрович Лопухин, командир первой бригады Первой уланской дивизии, приписанной к Гвардейскому корпусу. Таким образом, за городом у нас будет и кавалерия, господа!

Последнее замечание было встречено одобрительными возгласами.

— Итак, выступаем четырнадцатого декабря, послезавтра, в восемь утра. Помните, ситуация такова, что вы можете после воцарения государя Константина стать командирами тех полков, или, по крайности, батальонов, которые поведете в бой! С богом, господа! — подытожил он.

Ломоносова во всем происходящем не очень приятно поразила одна вещь. Здесь планировали действия с гвардейской уверенностью, что они всегда застрельщики и армейские части будут за ними. Между тем в Санкт-Петербурге находились и гарнизонные части, такие старые пехотные полки, как Ништадский или Белозерский. Смена их в гарнизоне происходила раз в год, и можно было привлечь людей оттуда: это ведь вам не поселенные войска, где в полку боевые только первые два батальона. Но об этом никто не задумался.

Заключительное слово взял Рылеев:

— Братья! На нас будет смотреть вся страна! Сможет ли правление на Руси передаваться законным образом, или несчастный император Павел был трагическим исключением в цепи переворотов, на которые от века обречена матушка Россия? Пусть успешных, но беззаконных и подающих пример беззакония и самоуправства всей толпе невежественных чиновников и самодурственных бар, коим выдан на расправу безмолвствующий русский народ! Мы должны подать нашей России пример! Законный царь даст добрые законы нашему Отечеству!

Ответив усталой овацией поэту, присутствующие начали расходиться. Завтра предстояло еще многое подготовить к выступлению.

Мало кто обратил внимание, как романтически красивый поэт Рылеев отозвал в сторону отставного артиллерийского поручика Петра Каховского, игравшего при нем роль адъютанта.

— Петр, я хочу спросить вас, — мы все готовимся встать за нового русского императора, а готовы ли вы на жертву для него?

— Какую? — спросил худой, остролицый, измотанный невзгодами Каховский.

— Его противник должен пасть — это освободит Россию от междуусобия. Повторите подвиг немца Занда.

— Нет, я не возьмусь за это, — покачал головой Каховский. — Если только столкнемся в бою, тогда это будет не бесчестно.

— Вряд ли, мой друг, вы столкнетесь с принцем, который двигает дивизиями, — заметил несколько раздосадованный поэт.

Ломоносов этого разговора не слышал. Однако в большой квартире делопроизводителя Русско-Американской компании нашелся лишний диван, на котором его разместили новые друзья, прежде чем распрощаться. Он спал как убитый.

На следующий день было ясно и холодно, под ногами весело похрустывал снег, и не верилось, что через день наступит время возможного кровопролития на улицах города.

Часам к десяти подтянутый, красивый, в парадном мундире, Михаил Андреевич Милорадович появился на квартире своего знакомого, директора Театральной школы Аполлона Майкова, где его уже ждал Якубович. В этом же доме, этажом выше, на третьем, жила любовница генерала, танцовщица Екатерина Телешова, и Милорадович был в отличном настроении после встречи с ней.

Когда Якубович отчитался перед ним о совещании, Милорадович задумался на минуту:

— Вот что, Саша — Измайловский полк под начало не бери.

— Но я же слово офицера давал! — воскликнул Якубович.

— А ничего. Не надо Зимний брать, не дай бог пострадает кто. Проще поступим. Матушка-императрица обещала договориться. Войска выстроим, я выеду к ним — он и слова не скажет.

— А крепость?

— А вот ее пускай берут. На всякий случай… — генерал Милорадович, черногорец, был весел и добродушен, отважный до безумия, он не был искушен в том деле, которое, с редкой осведомленностью, описывал флорентиец Николо Макиавелли…

Веселая компания уселась за стол, а вскоре к утренней попойке присоединился и драматург князь Александр Шаховской, частый собутыльник Майкова и Милорадовича…

Между тем накануне вечером, после того как закончилось совещание, в кабинет цесаревича Николая постучался подпоручик Яков Ростовцев якобы с пакетом от Бистрома. Его впустил адъютант Адлерберг. Прочитав письмо, в котором сообщалось, что против цесаревича готовится выступление утром четырнадцатого декабря, Николай приказал Ростовцеву подойти и, вперяясь в него взглядом, спросил:

— Вы говорите правду?

— Так точно. — Глаза Ростовцева излучали преданность и затаенный страх.

— Я вам верю! — Николай привлек предателя к себе и предложил ему присесть на стул напротив. — Теперь рассказывайте подробнее…

Подпоручик изложил в общих чертах план выступления, однако, как уверял позднее тех, кого предал, не назвал ни одной фамилии. Впрочем, одну, вероятно, назвал. Ибо, когда он упомянул планируемый захват Петропавловской крепости, чьи пушки смотрели на дворец, цесаревич впился в его лицо огненным взором и задал вопрос:

— Кто?!

И полковник Булатов был принесен в жертву.

Ростовцев также оказался в курсе тайных переговоров с императрицей-матерью и того, что в этом лагере стремятся уладить дело миром… Он не сделал, конечно, предположения, что одна рука в этом лагере управляла Рылеевым, а другая — им, Ростовцевым…

— Благодарю вас, подпоручик! — Николай обнял Ростовцева. — Вы — спаситель Отечества! Думаю, когда дело свершится в нашу пользу, вам надобно поменять место: вы будете назначены адьютантом к брату.

— Благодарю, ваше величество! — Сын директора училищ столичной губернии преданно припал устами к сиятельной длани.

— Теперь ступайте! — Николай отправил изменника восвояси. Он немедленно вызвал генерала Бенкендорфа, и они стали обсуждать план контрудара. Николай Павлович был уже осведомлен о том, что происходит на юге, и понимал, что, если не взять под контроль ситуацию в столице, он может потерпеть фиаско. А оно только в лучшем исходе кончится бессрочным домашним арестом.

Глава 26

Гвардия, в ружье!

В воскресенье Ломоносов предпринял важную меру. Он сумел убедить Оболенского, что события могут потребовать обеспечения войска значительным боевым припасом. Отправившись к генералу, поручик оставил Петра ожидать у себя на квартире. Появился он через час. За это время Ломоносов примерил оставленный ему хозяином офицерский мундир Финляндского полка, который затрещал на нем по всем швам и едва сошелся. Но выбирать было не из чего. Оболенский привез приказ начальника Гвардейской пехоты: генерал Бистром без лишних вопросов подписал наряд на амуницию для учений гвардии.

Ломоносов поехал в Новый Арсенал на Литейный проспект. Двухэтажное здание, располагавшееся менее чем в квартале от Невы, было выстроено перед Отечественной войной 1812 года по проекту Димерцова. Оно было окрашено в бежевый цвет. В сопровождение ему Оболенский дал двух солдат из полка, ничем не выразивших удивления при виде незнакомого офицера. Тем более что к гвардейским полкам было приписано немало офицеров, которых в казармах никогда не видали.

В Арсенале, после некоторого ожидания, явился дежурный офицер. У него Петр получил два десятка бочонков пороха. Боченки быстро нагрузили на извозчичьи дроги и прикрыли рядном. На кучерские козлы сел один из солдат, потому что извозчик за время ожидания куда-то запропал, и они поехали в полк. Однако по дороге офицер выказал щедрую натуру и непременно пожелал заехать в кабак и угостить солдат. Вначале сторожить груз остался один служивый, затем его сменил другой, а потом офицер сказал, что дождется их снаружи, но чтобы особо не задерживались, только допили штоф и сразу шли. Однако, когда рядовые, наконец, сумели выползти из кабака, от дрог и след простыл… Поняв, что совершили возмутительное упущение по службе, они договорились молчать, а в случае дознания валить все на незнакомого офицера.

Между тем в ближайшей подворотне офицер Ломоносов быстро преобразился в тароватого виноторговца в крытом полушубке вместо шинели. Бодро усевшись на козлы, он взял противоположное направление, и через наплавной Воскресенский мост переехал на Выборгскую сторону. Несмотря на то что переправа существовала тут еще до шведов, Выборгская сторона тогда только начинала застраиваться. Большинство построек выглядело новыми, так как район сильно пострадал во время ужасного прошлогоднего наводнения, уничтожившего сотни строений. То ноябрьское наводнение было и будет самым страшным за все века питерской истории…

…Опыт партизанской войны на Балканах пригодился Ломоносову. Он дал ему понимание необходимости тайных баз для обеспечения успеха. Прошлым днем майор нашел своего первого денщика, Ивана Шелепу, потерявшего ногу на Бородинском поле и проживавшего ныне инвалидом в небольшом домике на Выборгской стороне. Он спас Шелепу, положив его на последнюю двуколку с ранеными, которую успели отправить перед роковым штурмом редута. Оставшиеся люди были доколоты французами. Шелепа это помнил.

Дом был разорен прошедшим наводнением, но Иван восстановил его над основательным каменным погребом, оставшимся тут с прошлого столетия. Сюда и были доставлены бочонки, и верный ветеран вызвался схоронить их у себя в погребе до времени. За это майор выдал ему определенную сумму, вполне приличную для отставного солдата, нуждавшегося в поправке своего дома.

Между тем Николай Павлович днем посетил Михайловский замок, где располагалось его любимое детище — Инженерное училище. «До свидания, господа! Даст бог, еще увидимся!» — сказал он уходя. Генерал Нейгардт, по его поручению, разослал командирам гвардейских полков и бригад приказание явиться к семи утра во дворец в парадной форме, а генералам — и в орденских лентах.

В тот же вечер, около десяти часов, Николай собрал Государственный совет.

Обязанности председателя исполнял государственный секретарь, сенатор, президент Академии художеств престарелый Алексей Николаевич Оленин. Цесаревич и его брат заняли места по бокам председателя, и Николай, сделав сенаторам знак слушать его стоя, зачитал Манифест о восшествии на трон. В нем он ультимативно объявлял о том, что завтра примет императорский титул и с утра будет начата новая присяга. Манифест о восшествии на трон, зачитанный цесаревичем, заранее составил Михаил Сперанский, известный умением быстро и четко выражать мысли на бумаге. Прежний всесильный фаворит Александра, затем ссыльный, потом — сибирский губернатор, теперь он прозорливо сделал ставку на того, в ком видел грядущего победителя в борьбе. Хотя и не отказал его противникам, буде они одержат верх. Прочитав Манифест, цесаревич обвел присутствующих ледяным взором и сделал знак садиться. Никто из присутствовавших вельмож не посмел возразить ему. Тем более что на часах у дверей стояли солдаты конно-пионерного эскадрона. Заседание окончилось в час ночи, приняв все, что требовал Николай Павлович.

К вечеру произошло и еще одно событие. Полковник Булатов, поздно шедший к себе на квартиру по пустынной улице, внезапно был окликнут. Не успел он оглянуться, как на него накинулись несколько человек, похожих на полицейских шпиков. Возглавлял их человек с военной выправкой — впрочем, Александр Михайлович все равно не знал капитана Терехова… Полковник вздумал сопротивляться, но не успел ничего сделать — страшный удар по голове погрузил его в небытие. С полковником, уже вышедшим из состава привилегированной Гвардии, решили не церемониться. Позднее было распространено известие, что он был схвачен на следующий день и разбил себе голову о стену в муках раскаяния. На самом деле стена обрушилась на его главу накануне…

В столице наступила ночь, отмеченная небывалой тишиной…

Утром, к семи часам, в Зимнем собрались командиры Гвардии. Николай выступил перед ними:

— Господа, день настал! Ваши части должны быть приведены к повторной присяге новому императору. Мне. За свои войска каждый из вас отвечает передо мной своей головой. Если я буду на троне — вы все в свите, с новыми чинами, кто уже в свите — с титулом, кто беден — с деньгами. Солдатам, которые примут участие в деле, — по десяти рублей, офицерам — от ста и выше. Отправляйтесь к вашим подчиненным, удержите их в верности мне и вы не пожалеете! Полковник Геруа, Саперный батальон привести к Зимнему, занять оборону! Полковник Апраксин, после присяги выводите кавалергардов к Сенатской площади и берите ее под контроль. Полковник Исленьев, Первый батальон преображенцев ко дворцу! Я хочу иметь его под рукой. Остальные части — по необходимости. К делу, господа!

Офицерские плюмажи согласно наклонились, и полковники и генералы направились по своим частям.

Однако прошло около часа, возвратился генерал Сухозанет и доложил, что с присягой в Конной артиллерии идет не гладко. Офицеры волнуются, и зачинщиком — прикомандированный граф Коновницын.

— Езжай туда, на тебя одна надежда, ты мой наследник. — Николай положил руку на плечо высокому Михаилу.

Великий князь немедленно отправился в артиллерийские казармы у Таврического дворца. Наступил рискованный момент — во дворце оставалась только караульная рота и на заднем дворе — конные пионеры Засса. Генерал Нейгардт вытянулся у дверей кабинета Николая, поодаль, на лестничной площадке, маялся генерал Воинов, лишенный практически всякой власти. В другом крыле, точно тень прошлого, глядел из окна на Дворцовую площадь былой всесильный временщик Аракчеев, которого Николай в эти тревожные дни стремился держать под своим надзором.

В это время начали развиваться события в полках.

Первой ранней пташкой стал Московский полк, чьи казармы располагались подле Семеновского моста. Сюда приехал адъютант герцога Вюртембергского штабс-капитан Александр Бестужев. Он выскочил из саней на хрусткий снег и крикнул встретившемуся ему штабс-капитану князю Щепину-Ростовскому, командиру роты:

— Начинаем!

— Понял! — ответил Щепин и, развернувшись, побежал в казарму. К нему присоединился другой командир роты — подпоручик Михаил Бестужев.

Полк в это время выводили на плац, строиться к переприсяге. Тут находились полковой командир генерал-майор Петр Андреевич Фредерикс и начальник бригады, командир Финляндского полка генерал-майор Василий Никанорович Шеншин, лицом походивший на покойного Барклая-де-Толли.

— Господа офицеры, солдаты! Выходи на защиту государя Константина! Сохраним верность присяге! — закричал Щепин-Ростовский.

— Господин штабс-капитан, извольте умолкнуть! — рявкнул Фредерикс. — Взять его!

Вместо ответа Щепин полоснул его выхваченной саблей. Фредерикс упал.

— Это бунт! Солдаты, ваш государь Николай! — закричал Шеншин.

— На тебе! — Князь пригрел саблей и его. По пути досталось и полковнику Хвощинскому, пытавшемуся удержать солдат. Весь в пылу сражения князь побежал за знаменем полка и рубанул знаменосца, который не хотел отдавать флаг.

Вскоре полк был построен и выведен, за исключением рот, находившихся в городском карауле, и загородного батальона. Предводительствуемые тремя офицерами, со знаменем впереди, солдаты побежали на Сенатскую площадь.

В это время в Гренадерский полк приехал одетый в статское отставной поручик Петр Каховский.

Полковник Николай Львович Стюрлер, швейцарец (которого солдаты ненавидели более, чем всех других гвардейских начальников), как раз собрался выводить солдат на переприсягу. Услышав, как поручики Николай Панов и Александр Сутгоф начали говорить солдатам о том, что надо выполнить прежнюю присягу и постоять за Константина, который-де снизит сроки службы, полковник побежал к ним.

— Взять их! — закричал он. На пути ему попался Каховский, который достал пистолет и молча застрелил полковника. Сутгоф приказал солдатам одеть шинели, зарядить ружья и взять патроны. Некоторое время подождали полковника Булатова, но того не было, и тогда, спустившись на лед, повели полк на противоположный берег Невы, на Сенатскую площадь. Сосредоточение всех войск в одном тесном месте было ошибкой, но ничего другого не пришло в головы молодых офицеров, не имевших боевого опыта.

Когда они вышли на набережную, к ним подскакал Оболенский.

— Нас предали, Зимний никто не блокировал! Идите туда вы.

— Слушаюсь! — Панов повернул солдат, и они побежали к Зимнему дворцу. Между тем Сутгоф со своей ротой шел в авангарде и, пропустив маневр полка, продолжал идти к Сенатской. Будь этот твердый офицер вместе с полком, события могли бы пойти по-другому…

В Гвардейском экипаже младшие офицеры и моряки отказались переприсягать, и под командой капитан-лейтенанта Николая и мичмана Петра Бестужевых и лейтенантов Арбузова и Бодиско двинулись на Сенатскую площадь. Однако в спешке лейтенанты забыли прикатить несколько орудий, пылившихся в арсенале экипажа. К тому же уже задним числом выяснилось, что накануне кто-то подмочил орудийные заряды…

В Финляндском полку, оставшемся без командования за ранением Шеншина, полковник Тулубъев поднял в ружье свой батальон, куда входила рота поручика Андрея Розена, племянника бывшего дивизионного начальника генерала барона Розена. Полковник повел батальон к Исаакиевскому мосту. По дороге он вспомнил, что позабыл дома какую-то важную вещь, и сказал Розену:

— Ведите батальон, голубчик! Я вас догоню! — Больше его не видели.

Семеновский полк был поднят своим командиром, генерал-майором Сергеем Павловичем Шиповым, но стоял подле казарм, активных действий не предпринимая. Генерал-лейтенант Карл Бистром приехал в Егерский полк и был восторженно встречен солдатами. Полковому командиру, полковнику Павлу Алексеевичу Гартонгу, он сказал, что в такой ответственный день берет полк под свое личное начало. Однако полк был одним из самых удаленных от Сенатской площади и должен был подойти к месту действия с опозданием.

Сергей Трубецкой проживал в доме тестя, графа Лаваля де Люберье, на набережной рядом с Сенатской площадью. Накануне он получил анонимное послание из круга Марии Федоровны. «Не предпринимайте никаких решительных действий, — говорилось в нем. — Вы преданы».

Однако останавливать ход событий было поздно. Он отправился в Главный штаб на Дворцовой площади — сюда вскоре прибыл Коновницын и доложил, что Измайловский полк приведен к присяге Николаю.

— Дворец не взят? — с некоторой дрожью в голосе спросил Трубецкой подпоручика.

— Нет.

— Артиллерия?

— Разумеется, нет. В конно-артиллерийских казармах великий князь Михаил!

Полковник понял, что Якубович не выполнил своей задачи, а поручики-московцы позабыли в спешке важнейшее поручение. Точнее, великий князь их перевесил. Крепость, как выяснилось, также не была взята. Полковник Булатов бесследно исчез.

— Подпоручик, тотчас езжайте к семеновскому полковнику Шипову и скажите, что слезно молю его, пока не поздно, занять крепость! — Коновницын ускакал. Сам Трубецкой понимал, что пока не взяты ключевые пункты, Сенатская площадь может превратиться в ловушку, если противник окажется расторопнее. Он был человек осторожный и решил не торопиться к своим войскам. Он хотел победить, но не умереть вместе с ними.

Между тем Сергей Шипов, после некоторого колебания, начал движение. Однако, приведя свой полк к Петропавловке, нашел ворота запертыми, а амбразуры казематов открытыми. Нечего было и думать о взятии сильнейшей крепости одним полком.

…Дело в том, что еще с вечера комендант крепости, одноногий генерал от инфантерии Александр Яковлевич Сукин, человек не злой, но педантичный и жесткий, получил от цесаревича приказ под государственной печатью. К нему подошло подкрепление для обслуживания пушек — рота старших воспитанников Инженерного училища. После этого он затворил ворота, которые ему воспрещалось открывать под любым предлогом в течение всего завтрашнего дня.

Сделав попытку хитростью попасть в крепость, Шипов подошел к воротам.

— Кто идет? — спросили с галереи над воротами.

— Подкрепление гарнизону, Семеновский полк, полковник Шипов. Открывайте!

Однако хитрость, увы, не сработала.

— Сергей Павлович! — раздался сверху голос коменданта. — Я вас уважаю, но у меня приказ не открывать ни в коем разе. Предвидятся события. И еще, бога ради, — отведите людей! Вы стоите прямо в секторе огня моих пушек. Не дай бог, оказия!

Шипов понял душевные мучения будущего генерал-адъютанта. Он развернул полк и повел в сторону Исаакиевского моста.

Между тем, собравшись с духом, Трубецкой все же решился присоединиться к собиравшимся на Сенатской площади войскам. Однако, только выйдя, он заметил, что его явно преследуют какие-то люди, одетые в статское. Они шли за ним, отрезая от Сенатской, и полковник, как ему показалось, заметил в руках у них блеск оружия. Он изменил направление, и еле успел скрыться от преследователей в здании австрийского посольства, у своего свояка, графа Лебцельтерна.

Петр Ломоносов с утра собрался, зарядил свои пистолеты и, одевши статское платье, поехал в Кавалергардский полк. Однако, выйдя из саней, он увидал в полку самую активную деятельность, свидетельствующую о том, что полк уже готовится выходить. Это значило, что намерения сторонников Константина упредили.

Тем не менее он прошел в ворота и завел разговор с несколькими офицерами.

— Добрый день, господа. Кто был в Бородинском бою? Никто не помнит Ломоносова?

— Господин Ломоносов! — Какой-то седоусый унтер устремился к майору.

— Иванов! Дай обниму тебя, товарищ! — Они обнялись.

— Помните бой под Тарутиным?!

— Все верно! А много ли наших осталось? Кто тогда был?

— Да почитай почти никого…

— Разрешите доложить, господин ротмистр! — обратился унтер к ротмистру. — Это господин барон Ломоносов, он под Тарутиным чуть Мюрата не забрал!

— Н-да? — Ротмистр, штабс-капитан, с интересом поглядел на высокого широкоплечего господина в статском. Это был молодой граф Захар Чернышев, дальний родственник зловещего генерал-адъютанта, принадлежавшего к младшей линии знатного рода. Но однако весьма желавшего заполучить майорат — богатые поместья, принадлежащие вот этому молодому человеку.

— Рад знакомству, но сейчас мы должны выходить…

Подошли еще несколько молодых любопытствующих офицеров, среди которых майор увидал и русоволосого поручика Анненкова.

— А что, господа! — вдруг громко заговорил Ломоносов, снимая шапку и встряхивая головой. — А не время ли сегодня подумать о присяге и переприсяге, о верности и о малодушии? Не вы ли клялись в верности государю Константину? Не вздрогнет ретивое под колетом, когда вы будете присягать другому императору? А в случае чего, не дрогнет рука подняться на солдатика, который остался верен присяге?

Слова Ломоносова задели кавалергардов за живое, между офицерами завязался спор. Ротмистр Чернышев, воспитанный в понятиях чести, принял сторону Ломоносова. К ним присоединились корнеты, поручики — словом, те, кто не успел наглядеться на жизнь со всех ее сторон, порой неприглядных. Солдаты, которых перестали подгонять, тоже начали седлать коней через пень-колоду, без малейшей спешки. Многие разбрелись по двору. В общем, осознав, что, может быть, придется идти против своих же товарищей, полк совершенно перестал торопиться с выходом. Так прошло полчаса.

Внезапно к казарме подъехали сани, из которых в серо-голубом измайловском мундире неторопливо вылез великий князь Михаил.

— Это что такое, господа?! Почему полк не выстроен? Живо седлать! — обратился он к офицерам полка. Появление великого князя подействовало на них как порыв леденящего ветра. Кучка офицеров рассосалась — остались лишь Анненков да еще пара поручиков.

— Эй, а это кто? Я вас знаю, сударь? — обратился Михаил к Ломоносову.

Поняв, что не сможет тягаться с авторитетом великого князя, Ломоносов слегка поклонился и приподнял шапку:

— Боюсь, что мы незнакомы, ваше высочество! Счастливо здравствовать! — И с легкой улыбкой он направился к воротам.

— Эй, кто таков?! Задержать! — И так как никто не торопился выполнить его приказание, сам почти побежал за Петром и схватил его за плечо своей огромной лапой. Тот мгновенно развернулся и стал лицом к лицу с великим князем, которого, несмотря на его рост, был несколько выше. Он взглянул рассерженному Михаилу в глаза так же, как некогда на смотру взглянул в лицо Клейнмихелю, сжал кулак, который был еще больше, чем у великого князя, и с тою же улыбкой, задушевным тоном спросил его:

— Михаил Павлович, вас в ухо никогда не били?

Услышав такое, князь Михаил оцепенел и опустил руку. Молча он глядел вслед дерзновенному негодяю, без спешки скрывшемуся за воротами. Затем помотал головой и повернулся к кавалеристам, которым тут же дал страшный разнос. В четверть часа он привел полк к присяге, посадил на конь и с поднятыми штандартами вывел за ворота. Впрочем, в расстроенных чувствах он не приказал одеть кирасы. Из-за этого боевая ценность полка сделалась не более чем у легкой конницы. Одним из исполнительных эскадронных командиров был полковник Владимир Пестель — брат Павла Ивановича.

Глава 27

Сенатская площадь

Между тем в Зимнем дворце дела развивались следующим образом: Николай попрощался с женой и спустился вниз в сопровождении флигель-адъютантов Перовского и Адлерберга и генерал-адъютантов Стрекалова и Кутузова (того, что убивал императора Павла). К нему подошел озабоченный генерал Нейгардт и доложил, что Московский полк вышел из казарм.

— Экие шалуны! — криво улыбнулся Николай. — Полковник Бибиков! — обратился он к флигель-адъютанту, дежурившему внизу. — Приведите мне лошадь. Где кавалергарды? — повернулся он к генерал-майору Степану Степановичу Стрекалову, бывшему дежурным генералом.

— Еще не подошли! — браво отрапортовал тот, подкручивая усы.

— Ладно, Михаил должен к ним заехать… Идите, подгоните Первый Преображенский батальон!

— Слушаюсь!

Не успел тот выйти, как пришел генерал Алексей Орлов, русский великан, старший сын самого младшего из знаменитых братьев Орловых, фаворитов Екатерины Второй.

— Ваше величество! — без обиняков обратился он к Николаю. — Отойдем. — Они подошли к оконной нише. — Дело началось. Мы оба знаем, что мой брат примкнул к вашим врагам. Ежели гарантируете, что с ним ничего не случится, и окажете ему милость, после нашей победы я ваш, до последнего дыхания… — Пышноусый генерал истово перекрестился, горячо дыша на собеседника.

— Вы лично будете возвышены, обещаю вам титул, — но, как я могу гарантировать вам неприкосновенность своего врага?! — вспыхнул цесаревич, пронзая генерала своим знаменитым ледяным взором.

— Ну, как знаете, ваше величество. С одним кавалергардским да пионерами каши не сварите. А вторая бригада стоит за городом. — Племянник Орловых, тех самых, что вместе с Екатериной правили Россией, был донельзя хладнокровен — казалось, что его сердце под белым мундиром защищено броней от порфироносного гнева.

— Ну знаете! — вскипел Николай, но взял себя в руки. — Ладно. Вы — граф, ваш брат — в отставке.

— Благодарю, ваше величество. — Орлов скупо улыбнулся. — Сейчас веду полк. — И он поспешно зашагал прочь. Николай, сумевший сохранить полное внешнее спокойствие, отправился на главную гаупвахту. При его появлении находившаяся в карауле рота Финляндского полка выстроилась и крикнула «ура!», впрочем, без всякого энтузиазма. Здесь же был подполковник, батальонный командир Александр Моллер, который со всем усердием помог Николаю Павловичу привести роту к присяге.

В это время раздался размеренный топот сотен ног, и во двор Зимнего вошел саперный батальон, предводительствуемый полковником Геруа. К ним вышел цесаревич и с удовольствием оглядел своих любимцев.

— Заряжай! — рявкнул Николай.

Пока солдаты заряжали ружья, он обратился к полковнику:

— Александр Константинович!

— Да, ваше величество…

— На кого можешь оставить батальон?

— На капитана Витовтова.

— Хорошо. Поставь караулы и поезжай со мной. Ты мне сегодня нужен…

— Слушаюсь, государь!

Затем он вызвал полковника Засса:

— Константин Константинович, возьми свой эскадрон, езжай в Павловский полк и гони их на Сенатскую.

— Так точно! — Полковник поднес огромный кулак к киверу и выбежал наружу.

Через некоторое время послышался вновь топот сотен ног — подошел первый Преображенский батальон под командой полковника Василия Микулина. С ним был и полковой командир, узколицый генерал-майор Николай Александрович Исленьев. Николай Павлович подошел к батальону, выстроившемуся за воротами дворца:

— Здорово, орлы!

— Здр-р-р-а! — рявкнуло восемьсот глоток.

— Готовы за мной идти?!

— Рады стараться!

— Тогда к атаке в колонну первый и осьмой взводы, в полоборота налево и направо! Левое плечо вперед! Марш! — И он повел батальон к углу Адмиралтейского бульвара. На дороге их нагнал передовой эскадрон Кавалергардского полка, с которым ехал полковник Апраксин.

— Благодарю, полковник. Отрядите один эскадрон сопровождать Измайловский полк. Полковнику Симанскому может прийтись нелегко. Василий Васильевич! — обратился он к генерал-адъютанту Левашеву, командиру легкой кавалерийской гвардейской бригады и бывшему командиру гвардейских гусар. — Пока твои гусары и драгуны прискачут, приведи-ка мне полк. Слышно, там идет брожение.

— Слушаемся! — Полковник и генерал-адъютант отъехали исполнить приказание.

— Николай Александрович! — наклонился цесаревич к ехавшему рядом Исленьеву.

— Второй батальон надежен?

Исленев еще более сузил складкой меж бровей свой немногодумный лоб.

— Я в полковнике Шипове не очень убежден, — ответил он дипломатично.

— Хорошо, когда подойдут, — поставим между кавалерией. Так они никуда не денутся. Адъютанта полковника Василия Перовского, внебрачного внука Кириллы Разумовского, Николай послал поторопить Конный полк. Когда колонна преображенцев и кавалергардов подошла к Сенатской площади, Николай увидел тысячу триста московцев, выстроившихся в каре вокруг памятника Петру Первому. А с другой стороны площади, в глубине, за досчатым забором вокруг еще не освященного Исаакиевского собора, виднелись темно-серые кивера Гвардейского экипажа. Тот, кто вступил бы на площадь, мог быть взят в два огня. Поэтому цесаревич велел своим войскам стоять на бульваре, сам прикрывшись от Исаакия за углом большого дома князя Лобанова-Ростовского. Князь в прошлом был военноначальник, а ныне занимал пост министра юстиции и одновременно председателя департамента законов Государственного совета. Позднее этот дом купило и заняло Военное министерство.

В это время в проходе между оградой собора и лобановским домом галопом проскакали два эскадрона конной гвардии в белых парадных мундирах, сверкая кирасами, колонной по шесть в ряд. Орлов скакал впереди. Стоявшие за оградой стрелки экипажа не стреляли. Конногвардейцы остановились на площади напротив Николая. Орлов приложил руку к шляпе и прохрипел:

— Сейчас подойдут остальные.

— Хорошо, — кивнул цесаревич. — Ну, Алексей Федорович, отслужите, что обещали. Займите позицию напротив московского каре! — приказал он.

Орлов молча отдал честь, и конногвардейцы стали в две шеренги спиной к Адмиралтейству прямо перед ружьями каре московцев. Вскоре к ним присоединились новые эскадроны. В эту минут, взглянув в сторону Васильевского острова, цесаревич чертыхнулся и послал роту преображенцев капитана Игнатьева, под прикрытием Конного полка, перегородить Исаакиевский мост. С ротой пошел для верности полковой командир.

Не успели они занять позицию, как на мосту показались две роты батальона финляндцев под командой поручика барона Розена. Колонна остановилась на мосту. Второй полубатальон остался за мостом, туда же подошел Семеновский полк, неизвестно на чьей стороне находившийся. Положа руку на сердце, Николай весьма подозревал, что полк будет заодно с остальными частями бригады и, следовательно, против него.

Рота гренадер вынырнула с набережной и присоединилась к московцам — это был Сутгоф. По Адмиралтейскому проспекту подошел второй Преображенский батальон под командой Ивана Шипова, который немедленно был размещен на углу адмиралтейства, между порядками Конного и стоявшего в резерве, на проспекте, Кавалергардского полков. Подъехал генерал Бенкендорф, который сообщил, что загородные кавалерийские полки будут вскоре приведены. Николай распорядился становить их со стороны Крюкова канала, в тылу Исаакия.

Из собравшейся на проспекте толпы зевак к Николаю Павловичу подъехал капитан Нижегородских драгун с перевязанной черным платком головой — известный многим кавказец Якубович.

— Ваше величество, надо бы помириться с ними… — сказал он цесаревичу.

Тот холодно взглянул на Якубовича и указал на него:

— Взять под арест! Такие парламентеры мне не надобны.

С противоположной стороны, со стороны Галерной, показались ряды Павловского полка во главе с полковником Алексеем Федоровичем Арбузовым, креатурой Николая. Позади них ехал конно-пионерный эскадрон.

— Давайте идите! — говорили кавалеристы пехоте. — И не вздумайте попятить: в сабли возьмем.

Павловцы огрызались, но нехотя шли.

Потом со стороны Адмиралтейского бульвара подошел Измайловский полк, ведомый генерал-адъютантом Василием Левашевым. Полк Николай поставил с угла, в сторону Исаакиевского собора, золотые купола которого сверкали на солнце.

В это время подъехал генерал Милорадович в парадном мундире с орденами. Настроение, похоже, у него было не блестящим. Возможно, это объяснялось тем, что незадолго до того он подъезжал в казармы Конного полка и пытался переговорить с Орловым. Но разговор этот не получился.

Глаза генерала остановились на Бенкендорфе, стоящем на полкорпуса позади Николая.

— Говорят, бунт, Николай Павлович? — обратился он затем к цесаревичу.

— Мятеж, Михаил Андреевич, — сказал Николай, пристально глядя на Милорадовича.

— Сейчас утихомирим их! — Генерал не опустил взгляда, небрежно отдал честь и поскакал к строю московцев. Стоявший рядом Нейгардт предостерегающе взглянул на цесаревича. Тот и без этого все понял.

— Филькин! — Николай подозвал егеря, который обычно сопровождал его на охоте и учил стрелять, ибо цесаревич был не меток.

— Да, вашество! — Бородатый егерь в зеленом полушубке подбежал.

— Можешь взять ту мишень? — Николай указал на спину Милорадовича.

— Которую? Его превосходительство? Конешно! — Филькин быстро скинул шапку, обнажив бритую голову, взял к плечу длинноствольный немецкий штуцер и спокойно приложился.

Сзади, со стороны Зимнего, раздался ружейный залп и одиночные выстрелы. Николай резко вздрогнул: стрелять могли как саперы, так и по ним.

Милорадович совсем приблизился к московцам и, подняв шляпу над головой, собрался говорить.

— Стреляй! — приказал Николай.

Егерь плавно нажал на спуск. Выстрел был негромок, до цели далеко — шагов триста. Но Милорадович пошатнулся в седле и сполз на землю. Над площадью раздался общий вздох тысяч людей.

— Какая достойная смерть для полководца, чье имя ничем не запятнано! — сказал Николай окружающим.

В это же время со стороны дворца послышался шум бегущих ног, войска расступились, и показалась толпа из девятисот гренадер в расстегнутых шинелях, с безумными лицами, многие окровавлены. Впереди, точно заяц, несся поручик с растерянным выражением лица, украшенного ухоженными бачками. Гренадеры выбежали на площадь и, приведенные в себя командой, выстроились в каре возле Сената.

А произошло вот что. Как только толпа гренадер, возглавляемых Пановым, ворвалась в ворота Зимнего дворца, во дворе они увидели выстроенных в две шеренги саперов.

— Молодцы, гренадеры! — крикнул им с крыльца комендант, генерал-майор Павел Яковлевич Башуцкий, взмахнув шляпой.

— Это не наши! — воскликнул Панов.

Вбежавшие солдаты остановились от неожиданности, на них продолжали напирать, сумятица росла. Саперы взяли ружья на руку. В этот момент Башуцкий намеренно уронил шляпу, и первая шеренга сапер произвела залп. Упало около тридцати или сорока человек, многие были ранены. Двор окутался дымом.

— Правое плечо вперед, все назад! — закричал перетрусивший Панов. Ответив нестройными выстрелами, гренадеры покатились прочь, в сторону Сенатской площади. Кто знает, что случилось бы, если бы нашелся храбрый человек, решившийся вступить с саперными в рукопашный бой?

В это время, наконец, к Сенатской площади подошла первая Конно-артиллерийская бригада из 32 орудий. С нею ехал начальник гвардейской артиллерии генерал-майор Сухозанет. Николай с облегчением вздохнул: теперь он мог что-то предпринять. Цесаревич подъехал к остановившимся за кавалергардами артиллеристам.

— По скольку у вас зарядов на орудие? — спросил он командира бригады.

— Нет ни одного, ваше величество! — Бравый полковник Александр Нестеровский пожирал его глазами. — Мы прямо из парка!

— Так какого х…! Что это значит, генерал?! — Цесаревич резко обернулся к Сухозанету, остановившемуся в нескольких шагах от него. Иван Онуфриевич изрядно перетрусил под этим разъяренным взглядом.

— Сейчас исправлю, ваше величество! — И генерал, развернув коня, поспешно ускакал.

Между тем противники Николая Павловича лишились главнокомандующего. Генералы Потапов и Воинов, которым Николай велел сопровождать себя, чтобы иметь перед глазами, вряд ли дерзнули бы выступить в этой роли, видя, какой быстрой была расправа с заслуженным вождем генеральской оппозиции. Смертельно раненного Милорадовича подняли люди из собравшейся толпы. Михаила Андреевича положили в чью-то карету и увезли в близлежащие кавалергардские казармы. Когда его вносили на чьей-то шинели в казарму, подъехал генерал Бенкендорф, который некоторое время холодно смотрел на Милорадовича, словно желал убедиться, что тот обречен. Затем он уехал. Среди людей, несших раненого генерала, оказался вор, который обобрал умирающего.

Воспользовавшись временной растерянностью противников, на уговоры московцев был тотчас отправлен адъютант Главного штаба, директор канцелярии, полковник лейб-гусар Илларион Бибиков. Но хорошего из этого ничего не вышло — Бибикову офицеры набили морду: издалека было видно, как они рвут ему ментик и тычками отправляют восвояси.

В это же время великий князь Михаил, в сопровождении генерал-адъютанта Левашова, подъехал к ограде Исаакия и спросил моряков: почему они не хотят присягнуть государю Николаю?

— Можем ли мы, ваше высочество, взять это на душу, когда тот государь, которому мы присягнули, еще жив и мы его не видим? И теперь, когда от нас требуют новой присяги, не приходит он сам нам сказать, что точно отказался быть государем. Почему?

— Да нет же, я сам ездил к нему за отречением, и он его подписал, сказав, что уже стар начинать царство. Такова же была воля и покойного государя. Клянусь вам! — Михаил перекрестился.

— Мы готовы верить вашему высочеству, — отвечали матросы, — да пусть Константин Павлович сам придет подтвердить нам свое отречение, а то мы не знаем даже, где он.

Таким образом, в третий раз повторить свой подвиг и урезонить еще один полк великому князю не удалось.

В это время находившийся с моряками лейтенант Вильгельм Кюхельбекер, однокашник и друг поэта Пушкина, прицелился в великого князя из пистолета. Но восемнадцатилетний мичман Петр Бестужев не дал ему выстрелить и вместе с двумя матросами разоружил.

— Не хватало нам еще тут цареубийства! — кричали они.

За это доброе дело Николай Павлович закатает мичмана Бестужева на двадцать лет на каторгу.

По Адмиралтейскому проспекту подошел Егерский полк, возглавляемый генералом Бистромом. Он остановился следом за Измайловским, напротив Гороховой улицы; однако с противоположной стороны бульвара перед ними стояли порядки конной артиллерии. Генерал с докладом к Николаю не явился, остался стоять с полком. На вопрос подъехавшего адъютанта цесаревича Бистром ответил, что полк весьма ненадежен и потому он не рискует покинуть солдат.

Генерал Сухозанет вернулся по Гороховой улице, приведя легкую пешую батарею Первой бригады, из четырех орудий, под командой поручика Ильи Бакунина.

— Сколько у вас зарядов? — спросил цесаревич командира батареи.

— Десять, как положено иметь на первый случай! — отрапортовал бравый поручик, пожирая глазами начальство.

Николай размышлял. Если сейчас выставить пушки на площадь, то они будут накрыты с тыла. А за оградой Исаакия картечь или несколько ядер вообще мало что сделают — разве, пролом для атаки пехоты. Но что же тогда предпринять?

В это время он заметил, что гренадеры начали перестраиваться в колонну к атаке. Похоже, сторонники Константина собирались выйти с площади, и сил блокировать их у него недоставало. Действовать необходимо было немедленно.

Николай подозвал полковника Василия Перовского.

— Бэзил, передай приказ Орлову: атаковать московцев!

Глава 28

Взрыв

Получив приказ, Орлов разгладил усы и сказал назначенным атаковать командирам первого и второго эскадронов полковникам Захаржевскому и Велио:

— Атаковать на таком небольшом расстоянии, по гололеду и без отпущенных [16] палашей — самоубийство. Но нам не привыкать. Под Аустерлицем не уцелел почти никто. Так выполним свой долг. — И громко приказал: — Первая шеренга! К атаке!

Эскадроны отделились от своих и выстроились к атаке.

Весь фас каре московцев взял прицел.

— Марш! Марш! — скомандовал Орлов. Конница без особого воодушевления пошла в атаку.

В этот момент перед строем московцев выбежал Михаил Бестужев и крикнул:

— Отставить! — Этим он предотвратил расстрел конногвардейцев.

Со стороны каре, однако, прозвучали разрозненные выстрелы, большей частью, правда, ушедшие в воздух или попавшие в кирасы, которые заставили всадников поворотить коней и отойти на прежнее место. При этом развернувшиеся кавалеристы прошли перед фронтом каре и могли быть уничтожены одним залпом, если бы пехотинцы этого захотели. На этом атака завершилась. Похоже, что гвардейцы не хотели сражаться друг с другом. Безуспешно повторив пару раз этот маневр, Орлов посчитал долг выполненным. В результате несколько человек все же были ранены, а у полковника Велио, командира второго эскадрона, раздроблена рука, которую пришлось отнять.

Между тем, отдав приказ Орлову атаковать, Николай Павлович подозвал полковника Геруа.

— Ну, Александр Константинович, зарабатывай генерал-адьютантство. Закопай мне моряков.

— Слушаюсь! — Поднятая к шляпе рука полковника слегка дрогнула, но лицо осталось спокойным. Геруа отъехал от скопища густых золотых эполет, проехал по Гороховой, выбрался к Исаакиевскому собору со стороны Крюкова канала. Здесь он спешился и подошел к забору, не обращая внимания на случайных прохожих. С этой стороны войск не было и забор моряками не охранялся. Полковник опустился на колено, приподнял камень, открыв выложенную мхом, собирающим влагу, выемку, в которой обнаружилось нечто, напоминающее спуск новейшего капсюльного пистолета, и уходящую в землю гуттаперчевую трубку, наполненную серым зернистым веществом.

— Господин полковник, что вы де… — молниеносно развернувшись направо, Геруа увидел моряка из 27-го флотского экипажа, вероятно, решившего присоединиться к гвардейцам. Рука полковника нырнула под фалду мундира и появилась, сжимая кортик. Моряк схватился за свой, но удар начальника саперов был стремителен как укус змеи. Со стоном моряк повалился на снег, заливая его кровью. Геруа развернулся к таинственному механизму, взвел курок и спустил. Сверкнул огонек, раздался слабый щелчок, и гуттаперчевый шнур занялся шипящим пламенем, стремительно ушедшим в глубь земли.

Пока какие-то прохожие бросились на помощь раненому моряку, полковник подошел к своему коню, сел в седло и уехал прочь.

Петр Ломоносов появился на Сенатской площади как раз в ту минуту, когда сюда подошла гренадерская рота Сутгофа. Евгения Оболенского, принявшего на себя главенство, он нашел одновременно с артиллерийским штабс-капитаном Иваном Пущиным. Артиллерист, торопясь, доложил, что Сенат пуст, сенаторы уже принесли присягу Николаю и разъехались. Сторонников Константина, включая членов Государственного совета Лопухина и Мордвинова, вероятно, не предупредили о собрании, и они также отсутствуют. Оболенский пожал плечами и ответил, что его более беспокоит отсутствие Трубецкого.

— Приедет Милорадович, нас поведет! — уверенно заявил Пущин, на что Оболенский задумчиво покачал головой.

Ломоносов видел, как построился против них, сверкая кирасами, Конный полк; как был поставлен между порядками конницы батальон Ивана Шипова, как по Галерной выдвинулся Павловский полк, а на углу, возле лобановского дома, выстроились ряды измайловцев, недоступные огню Гвардейского экипажа. Он понимал, что риск проигрыша возрастает с каждой минутой. Между делом Ломоносов сходил к конногвардейцам и перебросился с ними несколькими словами, из которых стало ясно, что они не в восторге от перспектив междуусобной бойни. Об этом он сказал Оболенскому, братьям Бестужевым и Щепину-Ростовскому. В этот момент показался генерал Милорадович. Он скакал к войскам в сиянии своей славы, и вдруг в тот момент, когда собрался приветствовать их, вздрогнул, осел в седле, с его лица стерлись краски жизни, и он нелепо съехал на землю. Тысячные отряды людей вздрогнули в едином порыве.

Петру отчетливо становилось ясно, кто контролирует ситуацию. Потом показались бегущие гренадеры и растерявшийся Панов. Взятие Зимнего дворца не удалось. Панов оправдывался большими потерями, но налицо была нехватка не более полусотни людей.

— Надо выводить людей с площади, — сказал Ломоносов Оболенскому.

— Один батальон в Исаакии удержит позицию, а остальным тут делать нечего. Рано или поздно заряды к орудиям доставят и нам конец.

— Хорошо, возьмите гренадер и стройте к атаке: выйдем мимо Крюкова канала.

Майор отправился через площадь к Панову.

— Стройтесь в колонну, пойдем мимо Исаакия.

Однако едва они перестроились, как началась атака кавалергардов на московцев, повторявшаяся несколько раз. Гренадеры хотели оказать помощь, но едва сдвинулись, как конные пионеры толкнули павловцев вперед, и войска едва не сошлись в рукопашной. А затем…

Затем точно само небо раскололось в огненной вспышке — сияющая глава Исаакия, будто вершина вулкана, разверзлась в огне и, поколебавшись мгновение, рухнула вниз, во двор, где стояли роты моряков Гвардейского экипажа. Грохот пролетел над площадью, порывом ветра сдувало шапки с людей, обрушившийся храм заволокло облаком дыма. Геруа перестарался с количеством взрывчатки. Петр сразу признал мощный взрыв артиллерийского пороха, но кто бы объяснил это тысячной толпе зевак, которая при виде такого проявления небесного гнева в едином порыве опустилась на колени, истово крестясь.

До колонны гренадер долетели вопли и стоны сотен раненых. Сотни моряков были задавлены насмерть рухнувшими вниз сотнями тонн камня, и еще несколько сотен ранено или ушиблено обломками.

В этот момент на площади показались солдаты, катившие пушки; орудия были уже заряжены картечью.

— Увы, я должен пролить кровь моих подданных в первый день моего правления! — сокрушенно сказал Николай сопровождающему его генерал-адъютанту графу Иллариону Васильчикову. Васильчиков был прежним командующим гвардейским корпусом, его отставили после истории с бунтом в Семеновском полку. (Тогда же и его начштаба Бенкендорф был переведен на дивизию.) Несмотря на прошлые разногласия, Николай с Васильчиковым сразу нашли общий язык — оба были людьми жестокими и властолюбивыми. Кроме того, оба они ненавидели любимца прежнего царя — генерала Аракчеева. У пушек суетился, наводя, полковник Нестеровский. Затем он отбежал назад, показывая, что все готово к залпу.

— Пальба орудиями по порядку; правый фланг, начинай! Первая! — звонким голосом затем крикнул Николай, поворотясь к артиллеристам. Однако выстрел не прозвучал.

— Что ты не стреляешь?! — накинулся поручик Бакунин на канонира.

— Свои, вашбродь… — отвечал тот, медля.

— Ежели б я стоял перед дулом, ты б и то должен стрелять! — рявкнул поручик, вырывая фитиль и сам поднося его к пальнику. Тотчас орудие, подпрыгнув, изрыгнуло огонь. За ним второе, третье, четвертое… Затем, без перерыва, последовала вторая очередь картечей. В каждом заряде было по двести кованых чугунных пуль. Первый выстрел, лишь частью задевший гренадер, был встречен криком «ура!» и ответным залпом, но остальные, направленные точнее, в середину построений гренадер и московцев, произвели ужасные опустошения. Многие десятки убитых валялись на земле, сотни были ранены.

Гренадеры кинулись на Галерную, столкнувшись с павловцами. Напор был столь велик, что бегущие прорвались до того места, где стоял эскадрон конно-пионер во главе с Зассом. Конные пионеры стали рубить бегущих гренадер, редко получая в ответ выстрел или укол штыком. Константин Константинович тоже решил размять руку. Он приметил человека громадного роста, увлеченного толпой бегущих, точно мощное дерево, увлекаемое половодьем. Этот человек, размахивая палашом, пытался привести бегущих в чувство, сплотить их для отпора. Направив своего скакуна в сторону незнакомца, Засс взмахнул палашом, стремительно обрушив его вниз. Не было, пожалуй, человека, который смог бы отразить эту стальную молнию. Но удар был молниеносно отпарирован палашом с такой силой, что златоустовский клинок полковника преломился. Затем в левой руке незнакомца появился пистолет, и, когда он поднял взгляд на Засса, полковник узнал в нем того майора Подольского кирасирского, что разгуливал у Бельведера в обществе Лунина. Одновременно с воспомининием вспыхнул выстрел, и полковник почувствовал, что его конь валится наземь, увлекая всадника и придавливая его ногу к земле… Через минуту пионеры выручили своего командира, но майора он уже потерял из вида.

Между тем забили дробь пальбе из пушек.

— Преследовать бегущих! — распорядился Николай. Несколько эскадронов Конного полка поскакали вслед бежавшим солдатам по Английской набережной. Московцы попрыгали на лед Невы, и там Александр Бестужев попытался построить их повзводно для того, чтобы попытаться взять Петропавловку. Но к Исаакиевскому мосту выкатили пушки и сделали выстрелы ядрами, разбившими лед под ногами солдат. Солдаты стали проваливаться под лед и обратились в дальнейшее бегство.

Между тем и Кавалергардский полк собрался ударить в тыл бегущим гренадерам. Но путь ему пересек внезапно стронувшийся с места Второй Преображенский батальон Шипова, который направился как бы с той же целью, но и сам запоздал, и не позволил кавалерии обрушиться на бегущих. Николай не стал сразу реагировать на этот случай, пообещав себе позднее разобраться.

Два орудия были выдвинуты к Исаакиевскому мосту и наведены на занимавших его финляндцев барона Розена. Так как никто не знал, что зарядов уже нет, финляндцы быстро очистили мост, устрашенные предыдущими событиями.

Деморализованных ужасной катастрофой моряков Гвардейского экипажа взял в плен без единого выстрела выдвинувшийся Измайловский полк.

К полудню на площади, кроме убитых и раненых, остались лишь верные или не проявившие склонности к бунту войска.

— Александр Христофорович! — обратился Николай к генералу Бенкендорфу. — Берите четыре эскадрона конногвардейцев и еще конно-пионеров Засса и отправляйтесь ловить изменников на Васильевском острове. Назначаю вас его генерал-губернатором. Два эскадрона останутся на этой стороне с тем же заданием, ими под вашим командованием пусть руководит Орлов.

— Слушаюсь! — Генерал-адъютант взял под козырек.

Генералу Васильчикову Николай велел оставаться у Сената и отдал ему в команду Измайловский и Павловский полки и часть артиллерии. У Гороховой, на Адмиралтейской площади оставил лейб-гвардии Егерский полк и за ними четыре эскадрона Кавалергардского полка. Зимний был окружен артиллерией, на Дворцовой площади у парадного подъезда стал Преображенский полк, левее — два эскадрона кавалергардов. Во дворе находились саперы.

В это время из-за города подошли Драгунский полк под командой полковника Чичерина и Гусарский под командой старшего полковника полка Арпсгофена.

Санкт-Петербург тем временем превратился в арену поиска и захвата беглецов. Бенкендорф действовал энергично, со сноровкой настоящего полицейского, повсюду рассылая конные и пешие патрули и расставляя караулы. Он сбил несколько команд и отправил по городским линиям, дав четкие инструкции. Солдаты не вламывались в дома, а обшаривали дворы и подвалы, где могли укрыться беглые рядовые. Главное было лишить противника живой силы — мятежными офицерами можно заняться после. Захваченных солдат противной стороны, частью на площади, частью в городе, в колоннах вели в Петропавловскую крепость и набивали ими казематы. Петербургский полицмейстер Александр Шульгин, пьяный более чем обыкновенно, был у Бенкендорфа на посылках. Ему же дали неприятное поручение: разобрать завалы у Исаакия и убрать трупы от собора, с площади и с прилегающих улиц. Немедленно были вызваны пожарные, которые вместе с полицейскими занялись разборкой руин и складыванием трупов у ограды. Пьяный Шульгин ничего лучше не придумал, чем сбросить их в реку с наступлением темноты, о чем и отдал приказ.

Вечером мороз усилился. Дворцовая, Адмиралтейская и Сенатская площади выглядели как стан в завоеванном городе — горели многочисленные костры, возле которых оставленные в карауле гвардейские солдаты грелись и ели принесенный из казарм горячий обед. По краям площадей были протянуты цепи застрельщиков, по углам стояли караулы и при них заряженные орудия. Повсюду ходили военные патрули.

Всю ночь подчиненные Шульгина, крестясь, сбрасывали трупы в проруби на Неве.

Глава 29

В поисках убежища

В горячке столкновения главным инстинктом Петра было выбраться из потерявшей всякую команду толпы солдат. Как только Ломоносов миновал свалку, еще он не остыл, как перед ним встал вопрос дальнейших действий. Он видел, как на льду Александр Бестужев строит солдат для отчаянной попытки штурма Петропавловки и как его люди уходят под лед, разбитый ядрами, а уцелевшие разбегаются. Петр понимал, что схватка проиграна, попытка собрать людей для отпора бесполезна и приведет только к новым потерям. Также он знал, что сейчас начнется беспощадная охота за людьми, которых будут искать повсюду, неотступно и упорно, тем более что продолжает существовать угроза со стороны армейских частей, принявших сторону Константина. Надо было скрыться. Однако пробираться за город в крестьянском платье, пожалуй, было делом столь же бесперспективным, что и скрываться в квартирах своих новых знакомых, куда наверняка вскоре направятся наряды жандармов и полиции.

Однако первым делом следовало убраться с улицы. Он с некоторым сожалением воткнул в снег так хорошо ему послуживший кирасирский палаш, однако от пистолетов избавляться не спешил. Проверив свою одежду и убедившись, что внешне она почти не пострадала, разве что помялась, Петр принял спокойный вид и направился в сторону площади Большого театра на Мойке. Там, в районе театра, проживал известный не только ему, но и всему Петербургу драматический актер Василий Каратыгин. Ему удалось без помех добраться до трехэтажного дома, в котором квартировал Каратыгин. Он знал, что дворники доносят в полицию, поэтому с облегчением увидел, что здешний Аргус отлучился. Не теряя времени, он поднялся черным ходом на третий этаж и постучал в дверь каратыгинской квартиры. Трудно сказать, чтобы он предпринял, не окажись хозяина дома, но дверь открылась и прозвучал знаменитый каратыгинский бас:

— Входите!

Петр быстро вошел, сразу заперев за собой дверь. Каратыгин был дома, в халате. Перед Ломоносовым предстал высокий и статный молодой красавец — недаром он был любимцем столичной публики, — он был такого же роста, как Петр. В театре ему доставались роли Петра Великого, Михайлы Ломоносова и других великанов. За рост и пластичное перевоплощение его впоследствии весьма ценил император Николай.

— День добрый, Василий Андреевич! — поздоровался Ломоносов. — Вы один?

— Да. Но кто вы, сударь? Зачем вы ко мне пришли? — удивился актер.

— Пять лет назад я был среди тех, кто аплодировал вашему блистательному дебюту на театральной сцене…

Актер был польщен, но являлся человеком неглупым и понимал, что посетили его не с тем, чтобы расточать похвалы.

— Но в настоящее время какая вам нужда во мне?

— В данном случае я нуждаюсь не в вашем актерском даре, но в искусстве гримера. Мне надо скрыться от глаз полиции за чужой личиной. Одна моя надежда на вас.

— А ежели я скажу «нет»? — Каратыгин откуда-то из-за спины добыл увесистую дубинку, орудие весьма суровое в этакой ручище.

— В настоящее время я являюсь государственным преступником и такой ответ не приму. — Петр достал из-под полы пистолет. — К тому же речь не обо мне одном — мои друзья в беде, и им может потребоваться моя помощь. Поэтому я не собираюсь пока оставлять пределы губернии. Ради чего мне и необходимо изменить внешность.

— Вы правы, — заметил актер, откладывая дубинку в сторону. — Проходите. Что произошло?

— Сцепились два цесаревича, один из которых — тот, что в Петербурге, — имеет менее прав на престол, но выиграл, благодаря дьявольскому ходу — взорвав Исаакий, возле которого стояла часть наших войск.

Каратыгин, казалось, еще колеблется.

— Так вот что это взорвалось! Но что, если станет известно мое участие в вашем деле?

— Кто, кроме вас и меня, об этом узнает? Меня никто не видел: дворника, по счастью, не было. А я даю слово дворянина, что не скажу. Кстати, надеюсь, и вы меня полиции не выдадите? Ведь моим друзьям не составит труда найти вас впоследствии.

— Хорошо, — наконец согласился актер, в котором, как во всяком простом русском человеке, было сочувствие к людям, преследуемым властями.

Он усадил Ломоносова на табурет и принялся за работу. Гримировка заняла два часа. Наконец Каратыгин, отступив в сторону, предложил полюбоваться результатом в трюмо.

Из глубины зеркала на Ломоносова глядело чужое лицо. Оно было украшено крестообразным шрамом на левой щеке, покрыто какими-то бугорками, одно ухо криво, нос украшен красными жилками, выдающими пьяницу. Волосы стрижены неровно, подбородок украшала десятидневная щетина.

Словом, являлся образец то ли купчика третьей гильдии, то ли мастера с верфи — словом, свободного россиянина без всяких сословных преимуществ.

— Однако! — промолвил потрясенный результатом Петр. — Всякое умение должно быть оплачено. Не могли бы вы дать мне урок такого мастерства? Я согласен вам его оплатить, — и он положил два четвертных банковских билета на трюмо.

— Охотно. — Каратыгин, как человек простого происхождения, в юности весьма нуждавшийся, был к деньгам неравнодушен.

Занятие продолжалось еще час. Потом гость заплатил актеру еще за нашедшийся в чулане мещанский полушубок, чекмень, партикулярные портки и теплые коты и поменял одежду. Голову преображенного Ломоносова украсила плоская шляпа. Снятые вещи были уложены в дрянной чемоданишко. На минуту Ломоносов попросил перо и бумагу и составил короткое письмо. Затем Петр распрощался с гостеприимным хозяином и спустился вниз по скрипучей лестнице. Тут возникло небольшое затруднение — открыв дверь, он увидел спину дворника, стоящего у ворот, точно цербер. Выход был найден быстро. Из кармана появилась фляжка с водкой, которая была щедро разбрызгана по платью и физиономии для создания соответствующего амбре.

— Ах-х! И хор-роший же человечище тв-вой хоз-яин! — Дышащая водкой громада надвинулась на невысокого дворника и облапила его. — С утрева мы с им угошшались, и ен мне раб-боту д-дает в киятре! Ну! — Затем качающаяся фигура продвинулась дальше, исчезая за углом. Поскольку пьяная болезнь актеров широко известна, никаких сомнений у дворника эта история не вызвала.

Теперь Петр шел в сторону Фонтанки, стараясь миновать улицы до темноты. Наконец, он остановился перед домом, принадлежавшим президенту Академии художеств, сенатору, государственному секретарю Алексею Оленину. Он подозвал привратника и, дав ему полтину, попросил:

— Передай барыне письмо, милай челавек!

— Ты кто таков будешь? — сурово спросил хранитель священных врат, чей лик украшали пышные бакенбарды.

— Псковской мещанин, по конской части мы.

— Ну ладно. Передам.

— А я ответ здеся подожду. — Челобитчик отошел к ограде.

В письме содержалась рекомендация псковскому мещанину Алексею Окладникову в том, что он первостатейный мастер по конской части. Рекомендация была подписана рижским дворянином Пьером Каслене.

Петр ожидал, что любопытная челядь не преминет сунуть нос в бумагу.

Примерно через полчаса поспешно подошел лакей и позвал Ломоносова с собой. К этому времени пришлый человек успел промерзнуть и истоптал снег на том месте, где стоял, непрерывно переступая с ноги на ногу.

С наслаждением Петр вошел в тепло хорошо натопленного особняка. Его провели прямо в хозяйские комнаты.

Елена Оленина, вторая жена сенатора, была молодо выглядевшей красивой русоволосой женщиной лет тридцати. У нее было овальное бледное лицо и зеленые глаза. Она сидела в кресле и при виде вошедшего на ее лице выразилось нетерпение, сменившееся разочарованием и даже отвращением при виде неприглядной физиономии вошедшего.

— Кто вы такой? — спросила она.

— Так, Алексей Окладников, мещанин псковской, конюший господина Каслене был.

При звуке этого голоса Елена слегка переменилась в лице.

— Иван, можешь идти! — обратилась она к лакею. Тот вышел, слегка удивленный, чем мог столь отталкивающий тип заинтересовать хозяйку. Между тем она просто перевела на русский язык французскую фамилию рекомендателя и получила фамилию: «Ломоносов».

— Итак, это вы? — негромко спросила женщина Петра.

Тот молча склонил голову.

— Чем вызван этот маскарад? Разве между нами не кончено?

— Я пришел, чтобы просить у вас помощи. Меня преследуют, мои друзья схвачены. Я должен оставаться в Петербурге, чтобы попытаться помочь им.

— Значит, эта стрельба на Сенатской с вами связана? Это мятеж?

— Нет, но нас наверняка так ославят. Мы пытались отстоять для Константина русский престол, но были разбиты…

— Мне, впрочем, все равно. Но вы можете подвести мужа. У нас бывает весь Петербург!

— Я прошу места на конюшне, и этого с меня достанет.

Женщина задумалась. Некоторые женщины, порвав с возлюбленным, тут же наполняются холодом и враждебностью к бывшему предмету страсти. Другие же и спустя десятилетия сохраняют добрые чувства к старому сердечному другу. Елена Оленина, носившая тогда другую фамилию, была близка с Петром до великой войны. Именно с нею был связан проступок, приведший его из гвардейской кавалерии в армейскую пехоту. А его любовь — вышла замуж за блестящего сенатора старше ее в три раза…

Прошло десять лет, но, даже не видя его настоящего лица, она вспомнила свое чувство к нему.

— Хорошо. Только не подведите мужа.

Она позвонила в колокольчик:

— Иван! Отведите Алексея на кухню покормить, и приставьте его к нашим лошадям. Ночует пускай на конюшне.

Иван, имевший долю с кучерами в разворовывании фуража, с неудовольствием взглянул на чужака, но против хозяйкиной воли возразить не посмел.

Перед крепостными аборигенами конюшни новичок предстал человеком скромным, несмотря на свой рост и вид. Тот же, кто решил было жестоко пошутить над ним, сразу лишился двух зубов и преисполнился уважения к степенному мастеру конного дела. Пока полиция и филеры по всему Петербургу ловили участников «мятежа», один из активнейших из них находился в получасе хода от Зимнего дворца.

Глава 30

Аресты

Вернувшись в Зимний, Николай первым делом обнял жену и сына.

— Все в порядке, милая, — сказал он Александре Федоровне. Затем он вынес сына, одетого в саперный мундирчик, к саперам и поднял над головой под громовое: «Ура!»

После этого он вернулся во дворец и, поднявшись в покои Марии Федоровны, сказал почтительно:

— Ну что, матушка, я победил. Побил всех ваших конфидиентов. Не ваш ли сей перстенек? — Он положил на инкрустированный столик кольцо с портретом покойного государя. — Это с пальца покойного Милорадовича сняли и мне поднесли.

— Вы будете великим государем, сын мой, — сказала вдовствующая императрица, пристально глядя на Николая. — Таким же, каким был Петр Жестокий.

— Спасибо, матушка. — Новый император поцеловал ее руку и вышел.

Встретив генерала Евгения Вюртембергского, он бросил ему:

— Ну, и чего стоят разговоры о либерализме, кузен, если за ними нет пушек? — Дал он понять, что в курсе генеральского интереса к тем, кто был нынче разбит на площади.

Вскоре начали приводить пленных: одним из первых Шепина-Ростовского в изорванном парадном мундире. Потом Михаила Бестужева, Александра Сутгофа, взятого еще днем Якубовича, нескольких гвардейских мичманов. Потом доставили схваченного у себя на квартире Рылеева (он не стал скрываться).

Со связанными руками их приводили в кабинет Николая, перед которым стоял караул саперов. Здесь их допрашивал сам хозяин кабинета, а генерал Толь записывал, сидя за туалетным столиком. Потом их передавали для более подробного расспроса генералу Василию Левашову, после чего отправляли в крепость.

Статс-секретарь министерства Карл Васильевич Нессельроде, крючконосый коротышка, угрожая вторжением в австрийское посольство, выковырял князя Трубецкого у графа Лебцельтерна.

Сделав перерыв в допросах, Николай вызвал к себе Сперанского и спросил его с армейской непосредственностью:

— Как вы думаете, с точки зрения государственных интересов, как все-таки будет лучше поступить — расстрелять всех мятежников, или все-таки повесить? С одной стороны, они офицеры. А с другой — все-таки мятежники.

— Думаю, что лучше всего судить их, каждого по его вине — одних повесить, других отправить в Сибирь, а иных и простить: так вы разделите их и составите о себе мнение человечности в глазах публики, — ответил умудренный жизнью законник.

— Вы правы, черт возьми, — судить — это не приходило мне в голову!

Всего в этот день было взято полтора десятка офицеров, но на основании полученных сведений маховик следствия о заговоре начал раскручиваться. Для этой цели был создан Тайный следственный комитет под началом самого императора, в который вошли его младший брат Михаил, генерал фельдцехмейстер, военный министр Александр Иванович Татишев и генерал-адъютанты Павел Голенищев-Кутузов (вскоре назначенный столичным генерал-губернатором), Александр Бенкендорф, Василий Левашов и министр просвещения, бывший обер-прокурор, действительный тайный советник князь Александр Николаевич Голицин.

Впоследствии в комитет добавили генералов Алексея Потапова и вернувшегося в столицу Александра Чернышева, а также начальника Главного штаба Павла Ивановича Дибича. Правителем дел (секретарем) был назначен старательный и неглупый чиновник для особых поручений при военном министре Александр Дмитриевич Боровков. Впоследствии, однако, его отодвинул в тень укрепившийся на первой роли усердный флигель-адъютант, императорское око, полковник Владимир Адлерберг.

Вечером смертельно уставший Николай свалился в ботфортах на диван прямо у себя в кабинете и смежил веки. Перед его глазами беспрерывно передвигались дивизии и корпуса, звучали громовые команды и возгласы славы. Он смотрел на это зрелище откуда-то сверху, словно с горы, находясь как будто между небом и землей, как полубог.

Однако через несколько часов сон его был прерван.

— К вам художник Доу! — доложил ему верный Адлерберг.

— Зови!

Гостя нельзя было назвать желанным, но Николай понимал, что англичанина мог привести к нему в такой момент только очень важный вопрос.

— Весьма обязан твоим посещением, Джордж, — сказал Николай, вставая и облегчаясь по малому в ночной горшок. Оставь нас одних, Эдуард, — велел он адъютанту, застегиваясь. Вашу помощь нельзя переоценить, — сказал Николай, когда оба заговорщика остались наедине. — Обещаю вашему кабинету не лезть в греческие дела лет пять, пока сами не запросите.

— Рад это слышать, ваше величество! — ответил с полупоклоном Доу.

— Что зашел нынче?

— Вы совершенно правильно делаете, ваше величество, проводя аресты и систематически убирая ваших противников повсюду. Однако есть люди, устранения которых требуют уже наши интересы. Надеюсь я не слишком стесню ваше величество?

— Надеюсь, в противоречие с моими эти, ваши, интересы не войдут? — Николай слегка показал зубы.

— Нет, — вежливо улыбнулся Доу. — Но кабинету его величества было бы приятно, если были бы приняты меры к людям, которые представляют угрозу экономическим интересам Британии.

— Например, кто?

— В начале этого года, как вы знаете, брат нашего статс-секретаря Кабинета лорд Страдфорд Каннинг подписал в Санкт-Петербурге новый договор, разрешающий нашим судам доступ к берегам и рекам Аляски — то есть к мехам. С американцами такой же договор был подписан в прошлом году. Не знаю, что янки дали Нессельроде или вашему покойному брату за уступчивость, но с нашей стороны подписание было обусловлено предоставлением банкиром Ротшильдом займа в сорок миллионов рублей серебром вашему двору. Однако немного позднее руководством Русско-Американской компании был составлен меморандум на имя императора, где указывалось, что этот договор неминуемо приведет к краху РАК, ранее располагавшую монополией, акционерами которой являются в том числе и августейшие особы… В силу преклонного возраста большинства руководителей компании, главным двигателем в этом деле был молодой правитель дел компании, Кондратий Рылеев, рука которого чувствуется в составлении документа… Хотелось бы, чтобы управляющий делами РАК Рылеев не вывернулся…

— Ладно, не уйдет…

— Да, еще. К вашему величеству собирается прибыть лорд Веллингтон, чтобы подписать документы, утрясающие разногласия, возникшие между нашими державами по Греческому вопросу…

— Пускай месяца через два-три приезжает, когда я здесь все утрясу… — буркнул Николай.

— Благодарю, ваше величество. — Художник поклонился, и затем вдруг, будто нечто вспомнив, добавил: — И еще, кстати, уверены ли вы, государь, что вдова Александра Павловича, Елизавета Алексеевна, — не старая еще дама, — не беременна? Тридцать шесть лет — вполне детородный возраст. Даже несмотря на ее тяжелую болезнь. Тогда, ваше величество, кабы не стать вам регентом…

И вышел, вторично поклонившись.

— Экая каналья! — сквозь зубы пробормотал новый российский государь. Однако сильно задумался. Одно дело — аракчеевская девка, и совсем другое…

К Новому году возвратился с юга генерал Чернышев. Он привез с собою хорошие для партии Николая известия и еще — пленника, которого Николай с удовольствием допросил.

— Ну, Пестель, что вы там, во Второй армии, против меня затеяли? — ласково обратился император к сидящему напротив него закованному в кандалы узнику.

Пестель угрюмо, исподлобья глянул на допрашивающего его Николая.

— Мы, как всякие честные люди, готовились защитить права единственно могущего наследовать престол императора Константина Павловича.

— Честные?! — сорвался Николай. — Ты, злодей, как посмел вмешаться в дела трона?! На тебя уже есть показание, что затевал меня убить! Подговаривал людей бросить в меня гранату, стрелять в меня!

— Поверьте, ваше высочество, при всем желании, я не мог заниматься этими вещами, потому что был на юге и схвачен через день после прибытия послания от Константина Павловича.

— Хорошо, я поверю, — внезапно подобрел Николай и прошелся по комнате, звякая шпорами.

— Ты занимался разведкой для покойного государя?

— Да.

— Хорошо. Однако как преданный царствующей фамилии человек ты не можешь не понимать, кто бы ни оказался у власти, внешние враги всегда будут одне и те ж. Ты должен раскрыть свою сеть, чтобы ее можно было и далее использовать для блага России. За это обещаю тебе свою милость. Не то придется тебя казнить для общей острастки.

— Я согласен. — Пестель кивнул головой.

— Хорошо, тебя раскуют, дадут перо и бумагу…

— Вы всерьез намерены его пощадить? — спросил Чернышев, когда вывели узника.

— Разве мы казним пленных? — ответил вопросом на вопрос Николай.

— А ежели этот пленный может догадаться о том, что смерть вашего брата неслучайна? — намекнул Александр Иванович.

— Слыхал я что-то про его идею высшей политической полиции, к которой ты ревнуешь, — взглянул на него император. — Неплохая идея, кстати. Только тебе я это дело не доверю, не надейся. Заворуешься, кровью Россию зальешь — а в таком деле тонкость нужна. Бенкендорф более подходит на этом месте. Тебе нечто иное подберу.

— Благодарю, государь! — слегка покривившись, поклонился Чернышев.

Чернышев занимался допросами с еще большим рвением, чем Левашов. Человек отменного здоровья, он вскоре стал одним из главных действующих лиц Комиссии. Развалившись в кресле, крутя ус, он задавал арестованным офицерам такие вопросы, что присутствовавший тут же Бенкендорф вынужден был его несколько раз одернуть. С особым воодушевлением он вел допрос своего кузена, взятого по анонимному доносу ротмистра графа Захара Чернышева, за которым он мог унаследовать родовые поместья. Кто писал тот донос, осталось навсегда неведомым.

В эти дни произошло крупнейшее за всю Российскую историю назначение офицеров и генералов в императорскую свиту. В связи с 14 декабря было назначено 20 генерал-адъютантов и 40 флигель-адъютантов! Были награды орденами, розданы чины и деньги. Александр Орлов получил графский титул сразу, но Александру Чернышеву приходилось подождать, покуда Захар Чернышев не был лишен титула и состояния.

Глава 31

В подполье

— Послушай, матушка, кто этот страхолюдный великан, которого ты взяла в конюхи? Мне Иван об сем деле сказал. Разве нам наших мужиков недостает? — так обратился к жене невысокий, с тонким острым носом и живыми быстрыми глазами сенатор Алексей Николаевич Оленин. Человек высокообразованный, ценитель искусства и любитель древностей, он был обласкан и Екатериной Великой, и Александром Благословенным. Благодаря приятному характеру и осмотрительности он неизменно находился в фаворе у власть предержащих.

— Его рекомендовал мне рижский дворянин, французский эмигрант, которого я хорошо знала. Этот Окладников знает правильную выездку, а наши кучера — нет, — ответила Елена.

— Надежен ли сей протеже? Вид у него преотвратный, разбойничий. Может быть, проверить его через полицию?

— Нет, он вполне надежен, а вид его — след участия в Отечественной войне, когда он был в ополчении. Чаю, он будет верен нам.

— Возможно, он из людей новгородских бояр Окладниковых, выведенных царем Иваном III в Москву, чтобы обессилить непокорную республику, — заметил сенатор. — Ну хорошо, матушка, коли так, если позволишь, я еще почитаю. — Оленин устроился в удобном кожаном кресле и надел на нос очки, готовясь читать том Карамзина. — Время нынче тяжкое, дай бог, чтобы не ошибиться, — и он бросил поверх очков пронзительный взгляд на жену, вслед за тем углубившись в чтение. Елена, слегка задержав дыхание, облегченно вздохнула и вышла из кабинета.

Между тем Петр и не подозревал об этом разговоре, ибо Елена ничего ему не передала. Новый конюх всецело ушел в заботы о лошадях. Через неделю хозяйка передала ему паспорт на его фальшивое имя, благодаря чему он теперь спокойно мог выходить на улицу.

Вскоре Петру удалось узнать, что захваченных на Сенатской площади и арестованных позднее офицеров разместили в Петропавловской крепости, в Трубецком бастионе, Кронверкской куртине, а особо важных — в Алексеевском равелине, в одноэтажном Секретном доме, выстроенном там при Павле I. Равелин представлял собой внешнее укрепление на западной оконечности крепости, предмостье Васильевской куртины, защищавшей Монетный Двор. От куртины равелин, имевший вид угла (в который был вписан Секретный дом) и двух незамкнутых квадратов по флангам, отделялся широким рвом с невской водой и представлял собой уединенный остров в острове. Это делало его наименее доступным для проникновения с суши, но зато он был и наименее защищен от нападения с Невы. Однако тот, кто решился бы напасть на Петропавловскую крепость, занятую батальоном пехоты и артиллерией, не смог бы действовать в одиночку…

Создание плана освобождения заключенных занимало немало свободного времени у Ломоносова. Между тем полицейский надзор и розыск укрывшихся противников не ослабевали. Приходилось соблюдать осторожность в установлении новых связей или восстановлении прежних.

Наступившие Рождество и Новый год были отмечены фейерверками и гуляньями, будто ничего не произошло. Петр внешне всецело предавался работе. Вскоре после праздников к Ломоносову, взнуздывавшему лошадь на заднем дворе, подошел высокий, слегка странный господин с продолговатым, имевшим как будто удивленное выражение лицом. Подойдя к конюху, которому не уступал ростом, он достал носовой платок, запачканный краской, и высморкался в него.

— Федор Толстой, — представился он затем.

— Чем могу служить, господин граф? — спросил мещанин Окладников, с любопытством глядя на подошедшего человека. Граф Федор Петрович Толстой был «белой вороной» среди титулованной столичной знати. Прославился он тем, что за год до Аустерлица прямо из мичманов поверстался в художники (вместо него в кругосветку поплыл Толстой-Американец, до того напакостивший Крузенштерну, что тот высадил его у дикарей на Алеутах). Он достиг больших высот в медальерном деле, скульптуре и гравировке, был членом Академии художеств, а спустя всего три года после описываемых событий Николай сделает его вице-президентом этой Академии. Причем, поскольку он был всего лишь мичманом, по приказу императора его тут же произвели в статские советники, для того чтобы он имел право занимать этот пост. (К Пушкину позднее такой снисходительности проявлено не будет, дадут нижайший придворный чин.) Граф по распоряжению императора Александра работал в Эрмитаже и в Монетном дворе, куда имел свободный доступ. В доме Оленина он бывал частым гостем, и Петр уже не раз видел его.

— Вас разыскивают, — сказал граф, пристально глядя на Ломоносова. — Человек от генерала Раевского. Вам надо встретиться.

Петр испытующе взглянул на графа Федора и понял, что такой человек сознательно обманывать не станет.

— Где нам встретиться с ним?

— В Большом Казачьем переулке, в доме чиновника Павлищева. Узнаете нужного вам человека по большим усам. Он покажет вам такую монету — она была чеканена на Монетном Дворе, но широко не пошла. — Толстой подал Петру серебряный рубль, на котором был изящно вычеканен профиль Константина Павловича и виднелась надпись: «Император Константин».

— Я подготовил эту монету… — сказал граф. — Жаль, что не пойдет в серию…

— Благодарю вас! — Петр наклонил голову, пряча рубль.

— Пустяки. Будьте осторожны! — сказал Федор Толстой, мягко положив руку на плечо Петру, и затем, повернувшись, удалился.

Отпросившись на полдня, Ломоносов отправился за Фонтанку: ведь Большой Казачий переулок находился за кварталом, располагавшимся прямо на противоположной стороне речки. Перед домом Оленина маячил господин в статском, характерной наружности. Однако его задачей было выслеживать господ благородного сословия, приметы которых были известны. Ражий простолюдин в мещанском полушубке и низкой шляпе с полями, вышедший из ворот барского дома, не привлек внимания сего господина. Однако Петр все же сделал крюк, чтобы убедиться в отсутствии слежки. На улице в этот день было не очень многолюдно: в основном сновали слуги и мещане. Полицейских, как и вообще в эти дни, разумеется, было более обычного.

Наконец Петр оказался перед двухэтажным домом чиновника Павлищева, по совместительству бывшего литератором. Позвонив в дверь, Петр представился именем Окладникова и был впущен. Здесь он подвергся пристальному рассмотрению. Слегка нетерпеливо он спросил приезжего с юга. Пожалуй, это ненаигранное нетерпение было наилучшей рекомендацией. К нему тотчас вышел высокий широкоплечий человек в статском, совершенно рыжий, с решительным лицом, украшенным большими кавалерийскими усами вразлет. Выправка выдавала в нем военного. Чем-то внешне он напоминал Михаила Лунина, только был лет на десять моложе. Следовательно, лет на пять моложе был он и Ломоносова. Они показали друг другу константиновские монеты.

— Измайловского лейб-гвардии полка штабс-капитан Петр Муханов, адъютант генерала Раевского, — протянул младший руку старшему.

— Подольского кирасирского майор Петр Ломоносов. — Гость протянул свою. — Мы с вами тезки. Прошу простить мой маскарад, но здесь это дело жизни и смерти.

— Да, я успел это понять, за те сутки, что я здесь.

— Зачем вы тут? Какие у вас известия?

— Пойдемте сядем в зале, — предложил Муханов. — Коротко, новости ужасные: мы разбиты. Я приехал с последней целью — помочь освободить наших захваченных товарищей.

Они присели на стулья друг напротив друга.

— Прежде чем мы начнем обсуждение нынешних дел, прошу вас изложить происшедшее на юге, — сказал Ломоносов.

Глава 32

На Украине

…Генерал Витгенштейн, как сказывали, сильно заболел, и командование перешло к командиру Седьмого пехотного корпуса генералу от кавалерии Николаю Николаевичу Раевскому. Чтобы облегчить соединение Второй армии с Четвертым корпусом Щербатова, решено было привлечь на свою сторону войска Девятой дивизии Третьего корпуса, дислоцированной вокруг Белой Церкви. Важная роль отводилась подполковнику Сергею Муравьеву-Апостолу, командиру 2-го батальона Черниговского полка, стоявшего в Василькове, в двадцати верстах под Киевом, показавшему храбрость в 12-м году. Если бы не был он ротным у семеновцев во время бунта, Муравьев уже получил полк. А так назначили немца и в том же чине, Густава Гебеля. Черниговский полк меж тем старейший среди пехотных, основанный еще Петром Великим, и мнение его офицеров важно для всей армии.

Связным Муравьева был его друг, поручик Полтавского полка Михаил Бестужев-Рюмин. Муравьевым были посланы гонцы к командирам пяти из шести полков дивизии, которые были его друзьями. Но никто не откликнулся. Кроме того, он полагал привлечь полки Третьей гусарской дивизии, стоящей у Житомира, где располагался Третий корпус. Он известил двоюродных братьев, полковника Артамона Муравьева, командира знаменитого Ахтырского гусарского полка, шурина министра финансов Канкрина, и Александра, командовавшего в той же дивизии Александрийским полком. Но первый заколебался, второй отказал. Наконец, зная необходимость артиллерии для поддержки пехоты, он обратился к подполковнику 9-й артиллерийской бригады Александру Берстелю, сыну обрусевшего немца. Тот обещал помощь с пушками, но не на всех своих людей мог положиться. Муравьев поехал на встречу с офицерами соседней артбригады, договориться о помощи Берстелю. Меж тем Гебель донес о нем в корпус и Муравьева настигли жандармы. К счастью, офицеры его отбили. Но поневоле приходилось начинать, не приготовившись. Муравьев поднял полк и повел к Белой Церкви. Его давней мечтой была отмена крепостничества, и он решил бросить клич к восстанию среди многочисленных крепостных графини Браницкой, чье поместье находилось в Белой Церкви. Он надеялся, что Константин, придя к власти, вынужден будет освободить крестьян.

Меж тем генерал Рот и находившийся в Житомире генерал-адъютант Чернышев, узнав о выступлении черниговцев, поручили три из четырех полков Третьей гусарской дивизии (кроме Ахтырского) начальнику одной из бригад, храброму австрийцу и бывалому партизану, генерал-майору Федору Клементьевичу Гейсмару. Ему придали две конно-артиллерийские роты по дюжине пушек (в то время как у Муравьева оказалось только две пушки). И отправили наперехват Муравьеву. Черниговский полк был разгромлен на подходе к Белой Церкви, Муравьев и его офицеры пленены или убиты. Скрылся бесследно только отважный Сухинов.

Тем временем отправленная из Второй армии на Киев бригада генерал-лейтенанта Сибирского, сопровождаемая двумя драгунскими полками, двигалась на Белую Церковь с другой стороны. Две тысячи казанцев и вятцев ехали на мобилизованных крестьянских санях и подводах. Отряд сопровождала 27-я Конно-артиллерийская рота подполковника Янтальцева…

Однако по дороге их встретила картечным огнем засада — кроме двух конно-артиллерийских рот у Гейсмара оказалась часть пушек 9-й артбригады, а кроме гусар — егерский полк из Белой Церкви и казаки Браницкой. Передовых драгун расстреляли, они откатились. Пушки Янтальцева уничтожались сосредоточенным огнем. Под угрозой пушек генерал-майор Александр Сибирский сдался. Говорят, за это он отделался одной отставкой.

За ним с суточным разрывом шла Девятнадцатая дивизия генерала Сергея Волконского. Введенный в заблуждение шпионами Гейсмара, Волконский узнал о разгроме бригады Сибирского только тогда, когда его люди увидели поле боя. Но было поздно. Их окружили.

…К этому времени на помощь Гейсмару подошла Первая драгунская дивизия Четвертого резервного кавалерийского корпуса под началом самого корпусного начальника генерал-адъютанта Николая Михайловича Бороздина, кирасира, героя Бородина, извещенного из штаба Первой армии. Добавились и еще егеря. У Волконского было шесть тысяч против десяти, почти не было конницы, а пушек — всего одна батарея против четырех. У него оставалось время вспомнить сражение 1814 года под Фер-Шампенуазом во Франции, в котором одним из командиров был его брат, генерал Репнин-Волконский. Тогда атакующие массы русской кавалерии просто размазали французские пехотные дивизии.

Он послал на переговоры ехавшего с ним отставного гвардии полковника Василия Давыдова, сводного брата генерала Раевского. Брат командующего Четвертым кавкорпусом, генерал-лейтенант Андрей Михайлович Бороздин, был женат на сестре Василия Львовича. Но попытка привлечь Николая Михайловича на сторону Константина, о дарованиях которого генерал отозвался уничижительно, не удалась.

Вынужденный сдаться, Волконский послал к Раевскому с известием о разгроме двадцатисемилетнего майора Днепровского полка итальянца Александра Поджио и тридцатилетнего майора 38-го егерского князя Федора Шаховского, женатого на Наталье Щербатовой, племяннице командующего Четвертым пехотным корпусом. Они прорвались сквозь гусар под прикрытием ложной атаки, которую совершил своим батальоном майор 37-го егерского полка Иван Якушкин. Майор был пленен. Дивизия сдалась…

Так все и случилось… — закончил свое повествование Муханов.

Глава 33

Предприятие

— Это не тот ли Якушкин, который, будучи в жарком деле под Кульмом, с батальоном Семеновского полка, единственным из офицеров остался в живых? За тот подвиг, кажется, он был награжден сразу Георгием 4-й степени? — тут же спросил Ломоносов.

— Тот самый.

— Жаль героя. Значит, на Вторую армию теперь рассчитывать не следует?

— Генерал Раевский увидел, что солдаты русского войска, за исключением артиллеристов, не горят желанием истреблять друг друга. Он потерял без боя почти половину своего Седьмого корпуса. Расчет на одновременное со Второй армией выступление генерала Щербатова не оправдался: командующий Четвертым корпусом не решился подняться до прибытия войск Раевского… Вероятно, мы проиграли. Придется нашим генералам, оставив Константина, замиряться с новым царем…

— Да, и крысы побегут… А вы что предполагаете делать? — спросил Ломоносов.

— Я уже говорил вам давече и повторю: мы должны попытаться напасть на крепость и освободить наших товарищей. Мы не можем дожидаться спокойно, зная, что товарищи в плену и, возможно, ждут казни.

— Мы с вами вдвоем будем атаковать Иоанновские ворота крепости, или еще кто-нибудь есть?

Слегка глумливый тон вопроса, заданного человеком неприятной наружности, слегка покоробил штабс-капитана:

— Со мной приехали оба упомянутые майора: Поджио укрывается под видом гувернера, а Шаховской — купца. Я не думаю, что самоубийство было бы нашей целью…

— Ну что же, это реалистичный подход. У меня тоже подобралось несколько людей, готовых рискнуть. Нам необходимо попасть за стену и выйти обратно.

— Вы всерьез думаете пройти за стену?! Каким образом?! Крепость охраняется и днем и ночью! — воскликнул капитан.

— У меня есть план.

— Каков он?

— Последний раз, когда план действий, в которых я участвовал, был вынесен на обсуждение, он провалился — в том числе и потому, что в беседе участвовал предатель.

— Это намек? — Усы Муханова встопорщились.

— Я беру на себя начальство над делом, и не хочу, чтобы его расстроила случайность вроде вашего ареста. Без меня дела все равно не потянуть. Лучше озаботьтесь, как нам достать денег: надобно будет привлечь несколько рядовых, а для того пообещать им некоторые суммы. Да и бегство станет не дешево.

— Хорошо, — пристыженый спокойным тоном Ломоносова, Муханов протянул руку.

— Когда мы свидимся?

— Дня через три. Я должен собрать людей и подробнее узнать месторасположение арестантов: говорят, забита вся Петропавловка. Впрочем, главные пленники, и так понятно, находятся в Секретном доме Алексеевского равелина. Значит, нам туда и надо. Советую вам перекрасить волосы в темный цвет, чтобы не быть настолько заметным.

Попрощавшись, посетитель покинул гостеприимный дом, хозяин которого, кстати, был женат на сестре поэта Александра Пушкина.

В тот же день берейтор Окладников попросился перевести его на дачу Олениных на Охтинской стороне, чтобы начать правильную выездку лошадей. Что и было решено.

Через день Ломоносов, приодевшийся как зажиточный мещанин, входил в трактир на Васильевском острове. Пройдя в дальний конец залы, он присел к столу, за которым, задумавшись, в одиночестве сидел статный темноволосый молодой человек в статском сюртуке; полушубок его висел на спинке стула.

— Добрый день, Николай. Каково обретаетесь? — Новый гость, присев, скрипнул стулом, и впавший в задумчивость обитатель стола едва не подскочил от неожиданности. Это был лейтенант 2-го флотского экипажа Николай Чижов. На него Ломоносова во время их краткого знакомства вывел Оболенский.

— А, это вы… Да, задумался тут — есть над чем. Аресты в экипажах продолжаются до сих пор, и какие-то странные. Такое впечатление, что берут всех, кто совершал кругосветку и собирался в новую: ну, Торсон, Арбузов, Бодиско — это понятно, но еще — Завалишин, братья Беляевы, отмеченные покойным государем герои борьбы со страшным наводнением — о них я от Оболенского никогда не слыхал!

— Наверное, есть у нового императора советник, который желает много добра нашему флоту…

— Тогда англичанин какой-нибудь, не иначе… — проронил Чижов, не зная, что попадает в точку.

— Закажем вина, чтобы не быть в диковинку, — предложил Петр.

Посетители заказали полштофа водки и стаканы. Затем они продолжили разговор.

— Капитан-лейтенант Николай Бестужев хотел бы встретиться с вами.

— Как, Бестужев? На свободе? Далеко он от столицы? Не пал духом?

— Неподалеку от Кронштадта. Считает, что дело наше безнадежно, но желает участием в нем очистить свою совесть перед теми, кому не посчастливилось укрыться.

— Хорошо. Мне нужны охотники на наше дело.

Чижов стал перечислять по памяти:

— У меня есть следующие люди: Николай Окулов, лейтенант Гвардейского экипажа, из пошехонских помещиков, измайловский подпоручик Андрей Андреев, из новгородских, отставной преображенский штабс-капитан Дмитрий Зыков, из саратовских… Унтер офицер московцев Александр Луцкий, из чиновников 7-го класса. Матросы гвардейского экипажа: Ян Стефансон, Капитон Шабанов, Иван Григорьев, Иван Яковлев, Прохор Антонов, Семен Богданов, бомбардир Федор Черняков [17]. Может быть, еще найдутся добровольцы.

— Хорошо. Пообещайте матросам деньги за участие, и скажите им, что можем взять их с собой.

— Нам придется уходить? — Лейтенант опечаленно приподнял брови.

— Сколько вам лет, Николай? — спросил Ломоносов.

— Двадцать три, — слегка обиделся моряк.

— Я прожил на одиннадцать лет дольше вас, и мой военный опыт меня убеждает, что, совершив неожиданное нападение на превосходящего противника, следует затем скрыться, не рассчитывая на то, что он окажется недостаточно сообразителен и не кинется в погоню.

— Я понимаю.

— Ежели хотите служить во флоте и дальше, — отступите от дела.

— Нет, мы должны выручить наших! — Лейтенант был категоричен.

— Хорошо, коли так. — Ломоносов, поставив локти на скрипнувший стол, оперся головой и на секунду задумался. — Мы пойдем к крепости по льду, ночью. Надобны белые балахоны, целиком закрывающие фигуру, с рукавами для рук и прорезями для глаз и рта. Не только для нас, но и для тех, кто уйдут с нами. А кроме того, веревки с крючьями для зацепа за стену. Вы должны учесть, что нам необходимо не только подняться на эскарп, но и спуститься с валганга крепости внутрь, минуя лестницы.

— Мы приготовим шкоты с узлами для подъема, с кошками — небольшими якорями — на концах. Но крюки будут звякать о стену, и это привлечет внимание часовых…

— Оставьте этот момент моим заботам. Мне нужны будут также несколько салазок, которые могут тянуть за собой люди. Нам придется переместить с собой двадцать или тридцать пудов. И еще запальные шнуры, которые могут гореть не менее десяти минут…

— Порох?! — загорелся Чижов.

Петр поднес руку к губам:

— Тише, молодой человек, вы нас выдадите.

— Да-да, — кивнул лейтенант. — Я все понимаю…

— Пойдемте. — Петр поднялся, забрав с собой водку, Чижов последовал за ним, и, чуть пошатываясь, как выпившие люди, они двинулись к выходу.

Следующая встреча произошла, как и договаривались, спустя еще три дня, под видом карточной игры. В комнате небольшой избы, за столом с картами и водкой сидели пятеро: Ломоносов, переодетый в купца 3-й гильдии, Муханов в гражданском платье, лейтенант Чижов, с ними лейтенант Гвардейского экипажа двадцатисемилетний Николай Окулов и самый старший из всех, узколицый капитан-лейтенант Николай Бестужев, отрастивший усы.

— …Новость, господа: создан Сводный полк гвардии, куда сведены стоявшие посреди Сенатской батальоны, — сказал Чижов. — Говорят, Николай вызвал к себе Ивана Шипова, командира первого Преображенского батальона, и говорит ему:

«Господин полковник, вы отлично служите — поэтому я решил дать вам полк».

«Какой же?» — спрашивает тот, готовый к подвоху.

«А вот Сводный полк мы создали — вы его возглавьте и послужите матушке-России на Кавказе! Чтоб в двадцать четыре часа вышли из Санкт-Петербурга на Кавказ!» — Приказ есть приказ, сейчас уже маршируют на юг!

— Ловко! Чистят город, чтобы не на кого опереться было, если кто уцелел… — заметил Ломоносов.

— Как вам удалось скрыться? Расскажите! — спрашивает Муханов Бестужева.

— После взрыва собора я на несколько мгновений лишился чувств. Когда опамятовался, вижу — меня тянут двое матросов, Анкудин Васильев и Степан Афанасьев. Они до сих пор со мной, скрываемся вместе, в морской слободе. Еще двое гренадер — Силантий Рыпкин и Василий Стрелков, — присоединились к нам позднее: их нашел Анкудин.

— Да, это хорошо. Кстати, день назад с юга прибыли трое молодых людей, ровесников господина Чижова: прапорщик Саратовского пехотного полка, полтавчанин Иван Шимков, квартирмейстерский поручик Главной квартиры Первой армии, тульский помещик Владимир Лихарев, и поручик Пензенского полка Николай Лисовский, сын мелкого кременчугского чиновника, — люди надежные и отважные, — сказал Муханов.

— Это не тот Лихарев, что был адъютантом у Витта?

— Да, он.

— Я видел его в день ареста Пестеля. На вид он честен, — заметил Ломоносов. — Итого, тринадцать офицеров и одиннадцать рядовых — не слишком большое войско. Нас меньше одного взвода.

— Но у вас есть какой-то план, который, по вашим словам, возместит нашу малочисленность, — сказал Бестужев.

— Совершенно верно, Николай Александрович! — Ломоносов положил на стол свой увесистый кулак. — Мы траверсируем стену Алексеевского равелина и выведем из-под опасности тех, кому предъявлены наиболее тяжкие вины!

— Вы смеетесь, и это все? В крепости по крайней мере батальон — мы и шагу ступить не сумеем, как нас скрутят! — возмутился Бестужев.

— Не успеют, мы их отвлечем. У меня на Выборгской стороне два десятка бочонков ружейного пороха припрятаны, — с довольной ухмылкой сообщил Ломоносов. — Я взял его с помощью Оболенского в чаянии возможного сражения — кто же знал, что нас разгонят в четверть часа! Вы достали запальные шнуры, Чижов?

— Так точно! — Молодой лейтенант был в восторге от возможности что-нибудь взорвать.

— Вы что, предполагаете взорвать стену крепости? — не на шутку удивился Бестужев. — Толщина сплошного камня от двух до трех саженей, можете мне поверить. А если нам все-таки удастся взорвать стену, мы убъем десятки наших товарищей: все казематы набиты людьми! Правда, рядовых сейчас уже ротами гонят в Кексгольм и Выборг…

— Нет, я предлагаю произвести диверсию. Мы совершим ее у Невских ворот: ворота, ведущие к пристани, — отличная мишень! Мы взорвем их и, когда охрана туда сбежится, траверсируем стену Алексеевского равелина при помощи «кошек» и крючьев.

— Но тот, кто взорвет стену, вероятно, пожертвует собой: скорее всего он погибнет или попадет в руки охраны.

— Его жертва не будет напрасна.

— Хорошо, тогда я беру это на себя, — сказал вдруг Бестужев.

— Вашу руку, сударь! — Петр протянул ему ладонь.

— Надеюсь, мы будем заходить к крепости не по льду перед дворцом? — спросил Окулов, до сей поры молчавший.

— Да, это верно. Надо заходить со стороны Алексеевского равелина. Значит, порох надо переместить на Петровский остров.

— Тогда надобно снять винный погреб.

— Это сделает Шаховской, у него паспорт на имя купца 2-й гильдии, — поспешно вмешался Муханов.

— Да, идея хорошая, — заметил Ломоносов. — Берейтору, как мне, вином заниматься не по чину.

— Балахоны пошиты? — обернулся он к Чижову?

— Да. И чехлы для ружей. И сани, и выкрашены белою краской. «Кошки» готовы, двадцать штук.

— Замечательная распорядительность, Николай. — Петр с приязнью посмотрел на лейтенанта. — Хорошо, когда можешь располагать надежными людьми. Деньги нашли? — повернулся он к Муханову.

— У нас до семи тысяч серебром, главным образом от Шаховского и данные мне генералом Раевским.

— Не так чтобы много, но на первое время должно хватить, — отметил Ломоносов. (На самом деле, деньги были большие — можно было содержать месяц пехотную бригаду, хотя иной раз богатые купцы или вельможи за один вечер спускали в карты и поболее.)

— Итак, завтра же снимаем погреб и перевозим туда порох. Ждем новолуния, чтобы ночное светило нас не выдало. И действуем решительно!

— Мне кажется, место сбора должно быть неподалеку от крепости. Чтобы вызвать меньше подозрений по дороге, — заметил Бестужев.

— Это само собой, — согласился Петр.

— По завершении дела — разбежимся?

— Не думаю, что это правильно: вместе больше шансов уцелеть, ведь бежать придется далеко, одиночка может не осилить. Только надо выбрать соответствующий маршрут ретирады. Как вы думаете, Муханов, генерал Закревский, наместник Финляндии, нам не поможет? Вы ведь хорошо знаете его как бывший адъютант?

— Пожалуй, он лучше знает госпожу генеральшу… — заметил Бестужев.

— Господа, не компрометируйте даму! — ответил Муханов. — Что касается Арсения Андреевича, — он человек хороший, но будет верно служить тому государю, который сидит в Петербурге. А значит, нам от него добра не видать.

— Ну что же — значит, Финляндия отпадает. Ведь сами-то финны русаков сразу выдадут, мы для них все одним миром мазаны… Ладно, придумаем что-нибудь еще. А придумаю — скажу. Ну, господа, до встречи! — И Ломоносов поднялся из-за стола.

Заговорщики разошлись по одному ночными улицами.

На следующий вечер разыгралась поземка. Часовые у Самсоньевского моста, что вел с Петровского острова на Выборгскую сторону, зябко ежились в своих шинелях. В это время к мосту с Выборгской стороны подъехали тяжело груженные дроги, прикрытые рогожей.

— Что везешь? — Часовой штыком приподнял край рогожи и увидел ряд плотно закупоренных бочонков.

— Что там? — подозрительно глянул солдат на представительного купца, закутанного в тулуп. Тот, не отвечая, кивнул здоровенному бородатому мужику, сидевшему на козлах. Кучер так же молча взял ближайший боченок, выбил из него втулку и до краев налил большую кружку. Из кружки немедленно распространился аромат спиртного.

— Откушайте, господин солдат, — пробасил он, протягивая кружку часовому. Тот, оглянувшись, нет ли поблизости начальства, целиком погрузил усы в дешевое вино и осушил кружку одним махом.

— Эх, хорошо! — дыхнул он, пригладив усы. — Только слабовато господское питье! Езжай! — махнул он рукой, и колеса дрог загромыхали по досчатому настилу. Дроги повернули по набережной Невки и затем свернули на Большую Монетную… В ту пору Петроградская сторона была уже полностью застроена. Поэтому несложно было найти неподалеку от Князь-Владимирского собора, расположенного ниже крепости по течению, обывательский дом с большим погребом. Туда-то и были отвезены бочонки до времени…

Глава 34

Третье отделение Е.В. канцелярии

Между тем в январе Николай вызвал к себе генерал-адъютанта Бенкендорфа. Когда он явился к новому императору, дивясь прежней спартанской обстановке кабинета, новый царь, облаченный в измайловский мундир, встал из-за стола и, медленно прохаживаясь, сказал ему:

— Вот что, Александр Христофорович, возьмитесь-ка вы за организацию высшей полиции, способной быть главной пружиной охранной деятельности в моей стране. Думаю, что, даже если военная победа останется за нами (в чем я мало сомневаюсь), будет немало тех, кто решится пробуждать недовольство в народе и сеять его в салонах.

— Слушаю, государь! — ответил генерал, отдав честь, и удалился. По прошествии всего нескольких дней он представил в подробностях свой выстраданный годами проект. Быстрому составлению бумаг способствовало и то, что в помощники себе он взял старшего из братьев фон Фоков, сорокадвухлетнего Магнуса Готфрида фон Фока, дослужившегося до начальствования Особой канцелярией при Министерстве полиции у Александра Дмитриевича Балашова, а затем при МВД у князя Виктора Павловича Кочубея. Проект, составленный в подробностях большей частью фон Фоком, предполагал разделение России на семь округов во главе с генералами и штаб офицерами высшей наблюдательной полиции. Эти начальники должны быть способны посредством переподчиненных им жандармских дивизионов Москвы и Петербурга и жандармских команд в губернских и портовых городах прямо выполнять повеления государя и непосредственно извещать его обо всех подозрительных проявлениях, минуя местные полицейские власти.

— Отличный проект! — отозвался Николай, ознакомившись с этими бумагами.

— Полагаю в качестве III Отделения включить эту политическую полицию в состав Личной императорской канцелярии. Набирайте кадры из преданных офицеров, только дворянского происхождения… В настоящее время меня более всего беспокоит осиное гнездо вокруг великого князя Константина. Попробуйте проредить его. По моим сведениям, одной из главных пружин клики Константина является гвардии полковник Лунин… Он держит в руках всю переписку великого князя со сторонниками мятежников, постоянно ссылается со Второй армией. Словом — это жало, которое надо вырвать.

— А я, ваше величество, признаться, наслышан о нем. Говорят, редкий храбрец — уцелел в самом пекле Бородина. Ему мало опасности — ходит с ножом на медведя. Кажется, он выполнял весьма щекотливые и опасные поручения покойного государя во Франции. Это человек гораздо опаснее Пестеля, — заметил Бенкендорф. — И к тому же, зная секретные парижские пружины, он способен заручиться поддержкой короля Карла X для великого князя Константина.

— Так попробуйте выковырять его из Варшавы. Действуйте немедленно. Лучше всего займитесь Луниным лично…

Бенкендорфу, хотя был он отличным наездником, пришлось пересесть в коляску, чтобы на почтовых срочно домчаться до Могилева… А вскоре оттуда к цесаревичу Константину приехал посланец брата Николая, который предложил послать доверенных людей в Могилев для переговоров.

— …Погляди, что пишет братец, — обратился Константин, пригласив в кабинет своего адъютанта Лунина.

— Предлагает оставить мне пожизненное наместничество в Польше, с невмешательством в дела из Петербурга. Условием этого он ставит отвод войск от границы. Для переговоров предлагает послать доверенных людей в Могилев. Однако я опасаюсь, что это ловушка… Впрочем, от Второй армии свежих вестей нет, только приходят смутные известия о каких-то сражениях под Белой Церковью…

— Давайте я поеду, государь, — предложил Лунин. — Ежели не свершим дела, по крайней мере, в штабе Первой армии узнаю верные сведения. Боюсь, что дело и вправду дурно — прибывший с чужим паспортом флотский лейтенант Вильгельм Кюхельбекер, сын царскосельского управляющего, доложил о провале наших сторонников в Петербурге. Разгром полный.

— Да, я уже знаю, спасибо, Михаил. — Цесаревич наклонил голову. — Пожалуй, поезжай на границу. Возьми с собой охраны побольше…

— Я ничего не боюсь, государь, вы знаете, — ответил Лунин.

Вскоре он выехал с ответными предложениями к императору Николаю.

Сопровождаемый десятком гродненских гусар он прибыл на русскую границу. Здесь его ожидал генерал-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф, на челе взвода лейб-гвардейских улан.

— Добрый день, ваше сиятельство! — поприветствовал его Лунин.

— Вы арестованы, господин полковник! Сдайте саблю, — ответил генерал-адъютант.

Михаил Лунин хладнокровно огляделся — тридцать пистолетных дул было направлено на него и его товарищей. Из рощицы появились драгуны, отрезая путь назад.

— Сдаюсь вашему благородству, генерал, — сказал он, швыряя саблю наземь.

Через неделю он был уже в Петропавловской крепости.

Цесаревичу Константину Николай Павлович послал немного издевательское письмо о том, что благодарен ему за принятие предложенных условий и считает посланного к нему Лунина заложником.

Глава 35

Нападение

Поздним безлунным вечером по Провиантской улице, в сторону набережной, двигались с шуршащим скрипом запряженные парой тяжело груженные сани. С ними шло несколько человек. Будочник, привлеченный неурочным движением, высунулся из будки, пытаясь разглядеть при слабом свете фонаря, кого черт принес.

— Кто таковы, почему шляетесь? — спросил он громко, чая запоздалых торговцев, с которых можно взять мзду.

— Молчать! — прорычал в ответ чей-то бас, и неодолимая сила тут же опрокинула будку дверью вниз, безвыходно заключив несчастного будочника в его полосатой конуре. Снизу послышались приглушенные проклятья, и Петр Ломоносов удовлетворенно похлопал руками, стряхивая снег.

Улица вывела сани к реке, там, где Нева делилась на Малую и Большую мысом Васильевского острова. Возле схода к Малой Неве сани остановились, к ним подошла еще одна большая группа — десятка полтора людей. Они сноровисто, в полном молчании, принялись таскать из больших саней бочонки и укладывать их на маленькие детские салазки, стоявшие в ряд на речном льду. Когда разгрузка была окончена, один из пришедших с санями тотчас погнал их прочь. Остальные в это время, облачившись в белые балахоны, сошли на лед и двинулись вверх по реке, в сторону смутно темневшей Петропавловской крепости. Вскоре они растворились на смутно-белой поверхности скованной льдом реки…

Небольшая группа из двух с половиной десятков людей в белых балахонах двигалась по неровному льду Невы, таща за собою тяжелые салазки. Благодаря хорошо смазанным полозьям, санки двигались легко и почти бесшумно, с легким шорохом, который можно было принять за естественное потрескивание льда. Ориентиром им служили фонари и факелы, горящие на стенах крепости. Еще далее, на левом берегу реки, светились огоньки Зимнего дворца. По мере продвижения темная громада крепости заслоняла собой все большую часть горизонта. Днем с ее бастионов можно просматривать Неву на достаточно большом протяжении. Однако в безлунную ночь облаченные в белое силуэты мудрено было заметить, даже на отражающем малейший отсвет льду. Поэтому, чтобы оставаться незамеченным вблизи ее стен, следовало просто держаться в стороне от желтоватых пятен света, бросаемых на лед редкими крепостными фонарями.

Достигнув западной оконечности острова, группа разделилась пополам — одна часть поволокла салазки дальше и, миновав выступающий тюремный Трубецкой бастион, вдоль Екатерининской куртины, обогнула в отдалении бастион Нарышкинский и приблизилась к середине Невской куртины. Здесь темнела пристань, к которой вели Невские ворота. Тут группа разделилась вновь: восемь человек повернули обратно, пятеро остались собственниками всех притащенных салазок.

— Надо минировать, — хриплый шепот выдал Николая Бестужева.

— Сейчас, вашбродь, погодьте, — в ответ прохрипел коренастый бомбардир Федор Черняков, единственный флотский в его группе. Остальные матросы пошли с отрядом Ломоносова, где были нужнее из-за выработанного у них навыка лазанья по канатам.

— Фонарь… — действительно, фонарь со стены озарял тусклым светом подходы к воротам.

— Силантий, доставай рогатку, — повернулся Бестужев ко второй, закутанной в белое фигуре. Гренадер Рыпкин добыл из-за пазухи большую рогатку, изготовленную из упругого китового уса. Он заложил туда пулю и метко пустил ее с расстояния двадцати шагов. Раздался звон, фонарь буквально взорвался, и фитиль тут же потух, задутый ветром. Слышно было, как матерится солдат наверху: до следующей смены караула он оставался в темноте.

Воспользовавшись этим, люди Бестужева в полном молчании, осторожно, стараясь не издать звука, перетаскали полтора десятка бочонков с порохом к воротам. Однако некоторого шороха избегнуть не удалось — сверху раздался несколько раз тревожный окрик часового. В ответ послышались вой и скулеж.

— Чертовы собаки! — выругался часовой.

Бомбардир Черняков между тем сноровисто приладил запал и протянул шнур.

— Теперь уходите! — шепотом приказал капитан-лейтенант. Когда его товарищи исчезли в темноте, он приготовил огниво. Однако в этот момент наверху послышались голоса и показался приближающийся свет. Смена караула могла обнаружить мину, и, пожалуй, кто-нибудь успел бы загасить фитиль. Бестужев решился в одно мгновение. Он сделал несколько стремительных шагов в сторону мины и ударом кортика отсек половину шнура, почти обрекая себя. Затем он щелкнул огнивом — звук прозвучал резко в ночи — и поджег отрезанный фитиль. Убедившись, что красное пламя резво побежало к бочонкам, он бросился прочь со всех ног.

— Стой! — закричали со стены. Грохнул выстрел. Бестужев успел пробежать шагов двести, когда небо раскололось яркой огненной вспышкой и затем, с чудовищным грохотом, обрушилось на него…

Между тем Петр Ломоносов приказал своим людям приготовить «кошки» и притаиться среди низкого кустарника, покрывавшего мыс Заячьего острова напротив Алексеевского равелина. Все они были вооружены двумя или тремя пистолетами, кортиками и саблями, несколькими карабинами и кавалерийскими мушкетонами со стволом, расширенным воронкой для удобства засыпки заряда. В руках самого Ломоносова было длинное ружье с массивным прикладом. В этом месте на стене горели факелы, которые из рогатки было не затушить. Время тянулось томительно, нервы у всех были напряжены.

— Что это за ружье у вас? — шепотом спросил Муханов, нервно поглаживая рукоять пистолета.

— Это воздушное ружье сенатора Вадковского. Его передал мне Бестужев. Из него Оболенский предлагал застрелить Николая, но мы решили не совершать подлости. Вероятно, зря… Тише! — Кивер часового, двигавшийся за парапетом, замер на месте, точно солдат прислушивался. В темноте почудилось движение, и действительно, к заговорщикам тихо присоединились восемь человек, оставивших Бестужева.

— С минуты на минуту, — доложил Петру Федор Шаховской.

— Ждем, — согласно кивнул тот.

В этот момент небо позади равелина озарилось яркой вспышкой и прогрохотал оглушительный взрыв. Петр быстро перекрестился, прицелился в часового и нажал на спуск. Мощный поршень бесшумно вытолкнул пулю, которая ударила часового в висок. Солдат повалился без стона. Миг — и по знаку Петра двадцать человек неслись к стене. Десять «кошек» взлетели вверх и, звякая, зацепились крючьями за край стены. За взрывом и суматохой, поднявшейся в крепости, этого никто и не заметил.

— Вперед! — Первые десять людей проворно полезли вверх по веревкам с узлами. Добравшись до верха, они перевалили через парапет. За ними последовал второй десяток.

Со стены во двор равелина полетели другие веревки, по которым соскользнули вниз штурмующие. Одним из первых на плиты двора спрыгнул Петр. Внизу оказалось полтора десятка человек, а еще четверо людей, с дюжиной ружей, остались наверху для поддержки атакующих.

Прямо перед ними мрачно возвышался «секретный дом», предназначенный для наиболее тайных узников Империи и отстроенный из гранита во времена Павла I. Дом имел трехугольную форму, повторяя очертания равелина, от валганга которого отстоял всего в двенадцати шагах. Внутри него располагался крохотный внутренний дворик, на котором росли несколько чахлых кустов и стоял крест на могиле погибшей здесь княжны Таракановой… Набатно зазвонил колокол собора, от которого виднелся над стеной освещенный пожаром конец шпиля, с ангелом на нем. Озаренный факелами полувзвод солдат перебегал по узкому мостику из равелина в саму крепость, к месту взрыва. На темные фигуры, точно с неба явившиеся, остолбенело смотрел часовой, стоящий перед дверью в секретное узилище. Петр одним прыжком подскочил к солдату, инстинктивно загородившемуся ружьем, и нанес ему удар палашом, чтобы он не успел упредить внутреннюю охрану дома. Несчастный упал с хрипом. Петр рванул на себя окованную железом дверь — но она была крепко заперта изнутри. Тогда майор кивнул Чижову — тот подал ему ручную кулеврину, едва ли не петровского времени. Петр прижал ее ложем к бедру и выстрелил в дверь. Почтенное орудие издало грохот, от его мощной отдачи богатырски сложенный Ломоносов едва устоял на ногах. Но старинная ручница не подвела — пуля, калибром в два раза превосходящая ружейную, вышибла замок, и дверь криво повисла на петлях.

Петр отдал орудие матросу и, взведя пистолеты, ворвался внутрь, за ним матрос Афанасьев и лейтенант Окулов.

В караульне было четверо солдат под командой унтер-офицера. Один из солдат лежал на полу, попав под выстрел кулеврины. Солдаты вскинули ружья, с обеих сторон прогремели выстрелы, и комната окуталась дымом. Застонал, падая, Афанасьев. Впрочем, нападавшие стреляли точнее — Петр и Окулов разрядили пистолеты, и трое из четверых противников легли на месте. Устоявший унтер-офицер направил штык в грудь Петра, но тот отбил удар палашом и тут же зарубил противника. Затем он подскочил ко внутренней двери и ударил ее ногой — однако она также была заперта.

Но Ломоносова это не остановило — ему опять подали перезаряженную кулеврину, и он выстрелил в новый замок. В закрытом помещении грохот ручницы всех оглушил. Дверь распахнулась, и заговорщики ворвались наконец в коридор.

Поперек коридора стоял, скрестив руки, капитан Измайловского полка. Двери, ведшие в казематы, были распахнуты, а коридоры пусты.

«Неужели мы обмануты и это — ловушка?» — мелькнуло в голове Петра. Однако все обстояло еще хуже.

— Господа, вы не слыхали историю Мировича, который хотел освободить царевича Ивана? — спокойно спросил капитан. — Она случилась шестьдесят лет тому назад.

— Чего ради, господин капитан? — спросил Ломоносов, держа в руке пистолет.

— Как и у царевича, сейчас в каждой камере находится часовой, приставивший штык к груди арестанта. Одно мое слово — и эти господа мертвы. Так же, если вы попробуете войти в камеры. Государь милостив, многих помилует, — а так вы их все равно, что сами казните.

— Господа, это верно, что здесь говорится? У вас солдаты? — крикнул громко Ломоносов, не сводя пистолета с предоставившего себя своей участи капитана.

— Все верно, — раздался приглушенный камнем голос, — я подполковник Сергей Муравьев. — Я был взят на мятеже, поэтому милости себе не жду. Однако здесь находятся еще генерал Волконский, майор Лорер, подполковник Аврамов и другие, которые только выполняли приказы начальства. К тому же и князей на Руси уже давненько не казнили. Поэтому и, правда, вы можете погубить тех, кому еще осталась надежда.

— Я понял. Прощайте, господа! — громко крикнул Ломоносов.

— Прощайте! — раздались глухие голоса из ближайших дверей.

Ломоносов и его товарищи попятились из дверей наружу. И вовремя! Из прохода, ведшего к мосткам через ров, показался взвод солдат с ружьями наперевес, возглавляемых плац-адьютантом в оранжевом воротнике.

— Отступаем, господа, ничего не вышло, иначе их всех убьют! — сказал Петр тем, кто остался снаружи. Между тем солдаты приблизились на расстояние десятка шагов, и нужно было отогнать их, прежде чем отступить. Петр приказал:

— Пали! — и сам подал пример, подняв пистолеты, и двумя выстрелами свалил плац-адъютанта и унтер-офицера. Поднялась адская стрельба, солдаты ответили расстроенным залпом. Но пришельцы были метче. Однако пошатнулся и упал бездыханным на плиты двора отставной преображенский штабс-капитан Дмитрий Зыков. Рядом повалился матрос Шабанов. Но солдат упало более десятка, и остальные дрогнули. Со стены по служивым ударил залп из нескольких ружей.

— Вперед! — крикнул товарищам Ломоносов, бросив разряженное оружие, выхватил свой палаш правой рукой и, взведя очередной пистолет левой, устремился на солдат. За ним, кто с абордажной саблей, кто с поднятым солдатским ружьем, громко крича, устремились его товарищи. Солдаты, потеряв начальство и видя перед собою не людей, а яростно воющих бесов, позорно ретировались.

Тогда нападавшие повернули к стене и начали подниматься по веревкам. Когда большая часть уже взобралась и начала спуск с обратной стороны, снова показались солдаты, открывшие беспорядочную пальбу. Уже почти взобравшийся Федор Шаховской получил в плечо солдатскую пулю. Он рухнул на землю с высоты полутора сажен и громко вскрикнул. Солдат же встретили новым залпом со стены, и они опять отошли.

— Что с вами, Федор? — наклонился к князю Ломоносов.

— По-моему, сломал ногу. Бросьте меня и отходите — авось князя не приколют. Вот деньги — Шаховской, сунув руку за пазуху, подал бумажник Петру. Тот взял их, пожал князю руку на прощанье и последним влез на стену. Тем временем наверху послышались новые выстрелы — солдаты попытались атаковать по стене, но, встреченные залпом кулеврины, заряженой картечью, и метким огнем моряков, отступили и здесь. Сбросив все кошки со стены наружу, Ломоносов и Чижов скатились вниз. Сдернув оставшиеся крючья, они бросились бежать следом за товарищами.

Глава 36

Бегство

Они нагнали своих людей быстро — двое помогали идти раненному в ногу Анкудину Васильеву. К счастью, благодаря белым балахонам, группа довольно скоро потерялась на заснеженных просторах оледеневшей реки. По предложению Ломоносова, раненого понесли на скрещенных ружьях — так дело пошло быстрее.

Через пятнадцать минут они добрались до устья Малой Невы, где их ждали приготовленные кони и сани-пошевни.

В это время с реки, неподалеку, послышались заливистый лай, перешедший в скулеж и вой. Они насторожились, но через пару минут к ним присоединились четверо людей Бестужева во главе с бомбардиром Черняковым.

— Собачек за вами пустили, да на нас они натолкнулись! — заметил Черняков, вытирая окровавленную абордажную саблю.

— Где Бестужев? — спросил Петр.

— Господин штабс-капитан, полагаю, погибли! — ответил бомбардир, незаметно вытирая угол глаза. Итак, их оставалось двадцать человек и им предстояло бежать.

Коней было двадцать и пять пошевней, запряженных по одной лошади и предназначавшихся для освобожденных узников. Коней забрали всех, часть в качестве заводных, а пошевней заняли только двое — на одних разместился раненый матрос Васильев, на других — Муханов с кулевриной, заряженной крупнокалиберной пулей.

В этот момент со стены крепости ударили выстрелы пушек.

— Поднята тревога по гарнизону! — сказал Чижов.

— Вперед, к Финляндской заставе! — приказал Ломоносов. И кавалькада вихрем помчалась в ночи. Слабо падал снег.

Беспрепятственно они добрались до заставы. Но здесь дорога была загорожена рогатками и снаружи караульни стояли несколько солдат, возглавляемых офицером в полушубке.

— Стой! — крикнул офицер, выхватив саблю, когда первые всадники показались из-за завесы слабой поземки. Но к нему не прислушались. Всадники продолжали скакать прямо на караульных.

— На руку! — скомандовал офицер, солдатские ружья опустились. — Целься! — Но в ответ из темноты полыхнуло пламя, и фунтовая пуля с грохотом ударила над головами солдат в стену караульни: Муханов не стал ждать залпа. Солдаты, среди которых много было молодых, подались в стороны. Всадники промчались мимо них, с разбега перескочив рогатки. Несколько из них, замедлив, нагнувшись прямо с коней, растащили рогатки для проезда саней. Первые пошевни сумели проехать. В это время солдаты собрались и дали жидкий залп. Он не причинил большого урона, кроме как убил лошадь на тех санях, где ехал Муханов. Пошевни перевернулись, и штабс-капитан оказался в снегу.

Поджио, скакавший последним, хотел вернуться за товарищем. Но Муханов, силясь вылезти из под саней, крикнул:

— Бегите, прощайте друзья! — А к нему уже подбегали солдаты. Из караульни выскакивали другие, стрельба по беглецам усилилась. Ломоносов приказал уходить.

— Я, наверное, буду следующим, — сказал Поджио, подъехав к Петру спустя несколько минут.

Когда беглецы достаточно удалились от петербургских окраин, Ломоносов, возглавлявший отряд, остановился и, дождался пока подъедут остальные.

— Мы поворачиваем на восток.

— Почему туда? — Этот вопрос был задан несколькими офицерами одновременно.

— Финляндская граница хорошо прикрыта, а если мы туда и проскочим, у финнов нет причин не выдать нас генерал-губернатору Закревскому. Насколько же все мы знаем Арсения Андреевича, он не упустит случая выслужиться перед новым императором. Поэтому мы поедем в противоположную сторону. Сейчас снег засыплет наши следы, это собъет преследователей с толка, и мы выиграем время.

— Но мы рискуем попасться, объезжая озеро с юга!

— Лед на Ладоге крепкий, мы переправимся через Невский залив. Потом обогнем озера и двинемся на север.

— И далее куда?

— Далее надо за Урал. Лучше уйти туда самому, чем ждать, пока повезут. А на сибирских раздольях — пускай ищут!

Следы заметала слабая поземка и к утру скрыла их совсем. Небольшой отряд свернул к востоку, и к рассвету перед ними расстилалась ровная ледяная равнина [18].

Здесь несколько минут они потратили, пока Поджио удалил пулю из ноги Васильева. Моряк операцию перенес молча, только дико сжимая в кулаках две ружейные пули. Рану прижгли порохом.

Наконец небольшая кавалькада спустилась на лед и гуськом двинулась вперед. Противоположный низкий берег не был виден, но Чижов вел по компасу. Спустя несколько часов всадники вновь выехали на берег, примерно там, где позднее выросла станция Кобона. Позади них осталось все: служба, квартиры, женщины, балы, друзья, верность присяге. Только борьба за свою свободу и жизнь еще осталась у них.

…На третьи сутки, страдая от недосыпа, они миновали южное побережье великих озер Ладоги и Онеги, обрамленное Мариинской системой каналов, и двинулись дальше, на восток — в сторону Каргополя, старинного места ссылки и казни опальных и бунтарей…

Выезжая на дорогу, они заслышали трезвон колокольцев — это проскочил вперед них фельдъегерь. Что за вести вез он в Архангельск?

— Мне кажется, мы слишком уклоняемся к северу, — заметил один из офицеров.

— Я продумал маршрут заранее, — ответил Петр. — Мы пересечем по льду Северную Двину в районе Усть-Ваги и уйдем в глухие, болотистые пинежские и мезенские леса. Там, при Петре Первом, староверы до-олго укрывались. Никто нас там не найдет! Оттуда и двинемся дальше.

— Как бы нам насовсем в тамошних болотах не потеряться, — заметил Поджио.

— Ничего, найдемся, — ответил Ломоносов.

Глава 37

Погоня

Император был разбужен чудовищным грохотом взрыва. Он вскочил со своей кровати и выглянул в окно. Над Петропавловкой воздымалось зарево — горели взорванные Невские ворота.

— Черт возьми! Перовский! — заорал он.

В комнату вбежал полковник Василий Перовский.

— Что происходит?! — Николай указал на угасающее зарево за окном.

— Полагаю, нападение или несчастный случай!

— Нападение на крепость, у меня под носом, когда все мятежники переловлены?!

— Я узнаю, ваше величество…

— Стоять! Бэзил, Бенкендорфа немедленно ко мне. Роту саперов и батальон преображенцев — для поддержки в крепость. Две роты саперов — ко дворцу! И найдите этого идиота Терехова, в любом виде, и чтобы быстро! Выполнять!

— Слушаюсь, ваше величество! — флигель-адъютант вытянулся и через мгновение шмыгнул в дверь.

Некоторое время император в нетерпении расхаживал возле окна, прислушиваясь к доносящимся звукам перестрелки и тревожному набату, затем он подумал, что если захвачена часть крепости, то его могут обстрелять из пушек. Поэтому он вышел из своих покоев и спустился вниз. Его сопровождали двое часовых-саперов. По коридорам туда-сюда спешили проснувшиеся лакеи, придворные, офицеры. Все успевали поклониться или приветствовать императора. Хотя некоторые со сна ничего не понимали и пытались просто проскочить мимо. Тогда император приводил их в чувство, этим отвлекая себя от тревоги.

Здесь его и застал Адлерберг.

— Что там происходит, Эдуард? — повернулся он к флигель-адъютанту, отчитав очередного растяпу.

— Какие-то неизвестные напали на Алексеевский равелин, взрыв речных ворот, видимо, имел значение отвлекающей диверсии. В настоящее время все нападавшие, с потерями, вытеснены из крепости.

— Всех изловить! Что с арестантами?

— Кажется, все они на месте.

— Что значит «кажется»?!

— Точных данных пока еще нет.

— Так добудьте!

Через несколько минут во дворец прискакал генерал-адъютант Бенкендорф.

— Александр Христофорович, как это происходит?! Кто возглавляет мою тайную полицию?!

— Ваше величество, все не может предусмотреть даже Господь! Мерзавцы были в ничтожном числе, их помощником стала неожиданность.

— А откуда они взяли порох в таких количествах?

— Должно быть, выкрали откуда-то во время неразберихи четырнадцатого декабря…

— Так вы же тогда весь город обшарили! Или нет? Найти мне тех, кто это устроил! Сам повешу всех мерзавцев!

— Все меры будут приняты!

— Хорошо. Действуйте, — отпустил он заведующего Третьим отделением.

Выйдя вскоре ненадолго на набережную, император убедился, что пожар в крепости угас, бой затих.

Через час в Зимний доставили пленных: привели капитан-лейтенанта Николая Бестужева и на носилках принесли майора Федора Шаховского. Лицо моряка потемнело от пороховой гари, точно у арапа, в то время как князь Шаховской был бледен и щегольские усики казались темной полоской на листе бумаги. От их сопровождающих Николай Павлович с облегчением узнал, что никто из арестантов не спасся.

Шатавшийся после контузии Бестужев глухим голосом сказал, что после взрыва ничего не помнит и перечислить, с кем был, не может. Шаховской же, бледно улыбаясь, пожелал его величеству успешно править, коли уж он сумел захватить власть. Николай от такого пожелания почти сравнялся цветом лица с допрашиваемым и, казалось, борется с искушением его ударить. Пленных, поняв, что от них ничего не добиться, удалили прочь.

Из опросов офицеров и солдат, участвовавших в стычке, вскоре выяснилось, что в нападении участвовало всего два десятка людей, переодетых военных и моряков. Особо отметили гиганта, который орудовал ручной бомбардой как обычным ружьем. Николай сразу вспомнил рассказ Засса о великане, который спешил его четырнадцатого декабря.

— Должно быть, чертов Ломоносов! — высказал он соображения присутствовавшему Адлербергу.

Вскоре привезли и штабс-капитана Петра Муханова. Он держал себя с достоинством, назвал имя и пояснил, что горд, приняв участие в попытке освободить пленных товарищей.

— Каков злодей, и ни в чем не раскаивается! — возмутился Николай Павлович, обращаясь к Бенкендорфу, только что возвратившемуся из города.

— Кто, кроме Ломоносова, был среди вас? — спросил он Муханова.

— Я давал слово не предавать товарищей. Вы сами офицер, ваше величество, и должны меня понять, — ответил штабс-капитан.

— Куда двинулись твои приятели?

— Не знаю.

— Ты не офицер, а мятежник, и я позабочусь, чтобы ты понес соответствующую кару! — зарычал император.

— В крепость его!

Когда увели и этого допрашиваемого, он оборотился к генерал-адъютанту:

— Что выяснилось?

— Мятежники в числе примерно двух десятков прорвались через Финляндскую заставу. К счастью, Финляндская граница надежно прикрыта, и канцелярия генерал-губернатора давно предупреждена о розыске бежавших бунтовщиков.

— Ты уверен, что они не двинутся в ином направлении? Фамилия Ломоносова имеет родственные связи на севере, они могли двинуть туда.

— Мы пошлем преследователей по всем направлениям.

— Выяснишь, в какую сторону они бежали, и пошлешь за ними эскадрон жандармов. Начальником отряда будет штабс-капитан Терехов, я пришлю его.

Бенкендорф поморщился.

— Я дам ему поручение привезти живьем только главаря. У тебя ведь не многим можно дать такое поручение, не так ли? — заметил Николай.

— Пожалуй.

В это время пришел Василий Перовский, с ним двое измайловских солдат тащили опухшего от пьянства Терехова.

— В-в-а-ш-ш-е-е в-в-е-л-и-и-ик! — ч-е-е-с-ст-во! — Подняв голову с всклокоченными усами, Терехов попытался принять положение смирно, но голова не выдержала и упала на грудь, а ноги бессильно подкосились.

— Почему в таком виде?! — разъяренно гаркнул Николай Павлович, обратив горящий взор на Перовского.

— Найден в кабаке, ваше величество! Вы сами приказали, в любом состоянии!

— Привесть в себя! — рявкнул император и кивнул на туалетную комнату. Солдаты потащили туда слабо сопротивляющегося пьяного штабс-капитана. Следом пошел Перовский. Солдат он выгнал: незачем им смотреть, как один офицер вытрезвляет другого. Послышались глухие удары по чьей-то роже, затем плеск воды, бульканье захлебывающегося человека, слабые звуки попыток борьбы и протяжные вздохи. Наконец, из комнаты появился, покачиваясь на ногах, Терехов — с мокрой головой, ужасными фонарями под обоими глазами, кровоподтеками на скулах и безумным выражением очей. Дрожащими руками он пытался застегнуть оторванный воротник. Следом вышел, утирая пот с лица, полковник Перовский.

— Чем вы там занимались? — подозрительно повернулся к Перовскому император. — У вас штаны забрызганы.

— Ваше величество, как можно! Слегка рожу ему начистил, всего лишь… — обиделся флигель-адъютант.

— П-прошу простить, ваше величество! — вытянулся перед Николаем штабс-капитан.

— Что же ты, Тереша, загулял? — «ласково» взглянул на него император.

— В-все враги вашего величества повержены! Праздновал вашу победу! — браво ответствовал воин.

— Не все, не все, Тереша, — протянул Николай. — Слушай меня внимательно. Какие-то негодяи решили напасть на мою крепость и выкрасть моих арестантов. Успеха не достигли, но бежали почти невредимые. Их возглавляет майор Ломоносов, прихвостень братца Константина. Я пошлю за ними эскадрон жандармов. Они будут под твоим началом. Возьмешь с собою моего егеря, Филькина. Он хорошо читает следы и метко стреляет. Привези мне их головы — живым мне нужен кто-нибудь один, лучше всего их главарь — Ломоносов. Без них лучше не возвращайся. Понял?

— Так точно, все понял! Все исполню, ваше величество! — Терехов преданно пучил глаза. Оба собеседника прекрасно понимали, что это театр, своего рода извинение за непотребный вид штабс-капитана.

Отряженная сразу по следам беглецов жандармская команда никого не настигла, доехав до секретов на финляндской границе. С рассветом выехала основная погоня, возглавляемая не до конца еще протрезвевшим Тереховым. С ним отправилось около сотни жандармов, возглавляемых ротмистром фон Борком. Впереди всех ехал Филькин на мохнатой лошаденке, его зверское лицо было наморщено: он пытался читать следы на снегу. Однако ему это не удавалось. Наконец, покрутившись около часа, он подъехал к жандармам и сказал, что, судя по всему, беглецы свернули на восток.

— Поехали! — махнул Терехов, и колонна двинулась за ним. Фон Борк был весьма недоволен, что командовать им поставили полупьяного русака, которого совсем недавно били по роже. Однако что-то подсказывало храброму потомку орденских рыцарей не спорить с этим человеком.

Глава 38

Огонь и лед

Анкудину Васильеву сделалось хуже. Гренадер Рыпкин пересел в пошевни, чтобы управлять ими, и движение замедлилось. Кругом тянулись густые олонецкие леса, время от времени прерывавшиеся старинными селами и заснеженными пашнями. К вечеру отряд Ломоносова подъехал к одинокой крестьянской усадьбе, стоявшей в лесу. Дом был поставлен по-северному, на высокой подклети, чтоб охранить своих обитателей от студеной земли. Спешившись, путники постучались. Отворили не сразу, вышел рослый мужик с кудлатой бородой, статью походивший на Ломоносова.

— Кто такие будете? Откедова? — без всякой робости он оглядел офицеров.

— Товарищ наш сильно поранился, надобно ему отлежаться, — сказал Ломоносов.

Хозяин дома, накинув тулуп, спустился с крыльца, подошел к пошевням, всмотрелся в бледное лицо солдата с пятнами румянца на скулах.

— Лихоманка начинается. Ну, дак заносите! — показал он внутрь дома.

Бывшие матросы и гренадер внесли Анкудина на шинели. Ломоносов удержал мужика за плечо:

— Постой. За нами погоня. Нельзя, чтобы его нашли полицейские.

— Не разбойнички ли вы? Да нет, вроде господа, — пристально всмотрелся в него мужик. — Правда, смутное время нонче. Говорят, и господа супротив царя двинули. А не то, царь оказался подменный…

— Есть у нас с законом кой-какие нелады, — не стал углубляться в подробности Петр.

— Дак, быват… — заметил хозяин дома.

— Вот сто рублей серебром, позаботься о нем как следует, — протянул ему Ломоносов звякнувший мешочек.

— Добро, — кивнул мужик. — Хорошая денежка. В повети его положу, в сено зарою — никто его не сыщет.

— Ладно. Главное, чтоб не помер у тебя…

— Знамо дело…

Ломоносов заглянул в дом и, увидя лежащего на широкой лавке Васильева, вокруг которого хлопотали бабы, подошел к нему.

— Бывай, Анкудин! Авось когда еще свидимся, — пожал он руку матросу.

— Дай вам бог, барин, больше удачи, чем господину штабс-капитану Бестужеву! Езжайте с богом, обо мне плохо не думайте!

— Прощай!

— И вы прощайте!

У крестьянина удалось разжиться несколькими мешками овса для лошадей.

— Ну бывай, хозяин! Береги нашего товарища! — отъезжая, повторил Петр мужику. У Ломоносова с собой была открытая подорожная, подписанная генералом Бистромом. Таким образом, они могли путешествовать легально, пока их не разоблачат.

Наутро они выехали на вологодский тракт, ведший в Архангельск… К следующему полудню они въезжали в городок Емца. Впереди отряда, на удалении в четверть версты, двигались Поджио и сопровождавший его подпоручик Андреев, составлявшие авангард. Подъехав к стоявшему у дороги трактиру, Поджио спешился. Андреев, как и всегда в подобном случае, оставался на коне. Майора слегка насторожило отсутствие лошадей и людей перед трактиром.

Войдя внутрь, Поджио увидел перед собой около тридцати жандармов, и на него мгновенно направились тридцать стволов. Командовавший засадой жандармский ротмистр многозначительно поднес палец к губам. Черноглазый майор расцвел очаровательной итальянской улыбкой и громко крикнул:

— Андреев, засада, спасайтесь!

Жандармы шатнулись к нему, схватив за руки, но майорский мундир уберег Поджио от более решительного с ним обхождения.

Услышав предостерегающий крик Поджио, Андреев пришпорил коня и ударил с места в карьер, в сторону приближающихся товарищей. За ним из трактира и из соседних амбаров выбежали жандармы и открыли беспорядочную стрельбу. Сам подпоручик не был задет, но едва он поравнялся с ехавшим впереди Ломоносовым, как его конь повалился, и Андреев еле успел соскочить на снег.

— Поджио взят! — крикнул он командиру.

— Вижу! — ответил Петр. К юноше подскакал поручик Лихарев, ведя заседланного запасного коня. Андреев еле успел достать пистолеты и снять тороки. Вскочив на коня, подпоручик поскакал вслед за товарищами, свернувшими в лес.

Теперь их кони разбрасывали снег на лесной дороге, ведшей на восток, к Северной Двине.

Через несколько часов в Емцу прискакал эскадрон петербургских жандармов, возглавляемый ротмистром и армейским штабс-капитаном.

Увидя мирно сидящего в трактире Поджио и команду архангельских жандармов в полном составе, Терехов пришел в ярость:

— Ты что, затычка пинежская, тут делаешь?! Где государственные преступники?!

— Прошу вас не тыкать мне, господин штабс-капитан! — оскорбился ротмистр.

— Да я тебя в крепость устрою! — рявкнул штабс-капитан.

Ротмистр фон Борк незаметно кивнул коллеге: «устроит».

— Я с фельдъегерем получил извещение о беглых преступниках и тотчас выехал со всеми людьми и устроил тут засаду. Взят пленный, но остальные были им предупреждены и ускользнули. Мной посланы трое людей, которым поручено вести наблюдение за беглецами, — поспешно исправился жандарм.

— Ты! Какие планы у твоих приятелей? — повернулся Терехов к пленному.

— Не тыкайте мне, господин хороший. Я чином старше вас, — ответил Поджио, не собираясь подниматься.

— Ты просто государственный преступник, без чина. Советую рассказать все, что тебе известно. Куда направляются твои сообщники?

— Пока воздержусь говорить что либо.

— Есть способы развязать тебе язык… — Терехов с угрозой поглядел на пленного.

— Угрожаете пыткой дворянину и офицеру? При жандармах?

— Жаль, что нам с тобой нельзя остаться наедине… — прошипел Терехов, еле сдерживаясь.

— Вот это действительно жаль… — многозначительно поддержал его майор.

— Обещаю, что, когда возьму Ломоносова, ты погибнешь при попытке к бегству, — задушенно прохрипел порученец императора. Затем он отвернулся и выбежал наружу.

— За мной! — крикнул он, вскакивая в седло и сворачивая с тракта по следам беглецов.

Эскадрон жандармов последовал за ним.

…К вечеру следующих суток измотанные беглецы выехали из тайги на крутояр. Перед семнадцатью уцелевшими путешественниками расстилалась обширная, верст пяти в ширину, речная долина, среди которой белой полосой около версты в поперечнике выделялась заледеневшая Северная Двина. На взгорке виднелось село, выше по течению блестели на заходящем солнце церковный купол и крест на погосте.

— Вперед! — скомандовал Ломоносов.

— Не могу… — прошептал полтавский прапорщик Шимков, склонив голову и опускаясь на конскую гриву.

— Крепитесь. — Квартирмейстерский поручик Лихарев взял в повод шимковского коня, и группа начала спуск по заснеженной тропе в долину.

Внезапно до чуткого слуха замыкавшего колонну Окулова долетел из лесу звук, который он безошибочно определил как топот отдаленной погони:

— Господа, кажется, нас нагоняют. Живее! — негромко сказал он. Движение немного ускорилось. Оставив позади заросли обледеневшей ивы, они выехали на лед Двины. Шел уже март месяц, но по-прежнему лед был крепок. Однако кое-где в нем были затянувшиеся полыньи или проруби — такие предательские места выдавал голубоватый цвет ледяной поверхности.

Темная цепочка преследователей уже показалась из лесу и спустилась в долину. Беглецы, не решаясь торопиться на льду, тем не менее уже одолели почти половину реки. В этот момент на береговом валу показалось несколько самых ретивых врагов. Это были Терехов, Филькин и с ними несколько жандармов.

— Филькин, подстрели мне кого нибудь! — повернулся майор к егерю. Тот с сомнением покачал головой, спешившись, скинул штуцер, приложился подольше и выстрелил. Через секунду вскрикнул и пошатнулся в седле Андреев — пуля скользнула ему по боку и, как выяснилось позднее, сломала ребро.

Ломоносов обернулся на выстрел, соскочил с коня и сдернул со спины единственный штуцер, которым они располагали — почтенный трофей 12-го года. Противники, неподвижно стоявшие на береговом валу, были отличной мишенью. Он взвел курок, приложился на секунду и нажал спуск. Выстрел усиленного заряда громко пронесся над рекой. Через секунду Филькин вдруг дернулся и схватился за грудь — в середине ее по полушубку расплывалось багровое пятно.

— С… с… с… — только успел сказать егерь. Что это было: «Суки», «Сволочи», или «Служу государю!» — уже не дано было узнать, потому что, совершив на земле несколько конвульсивных движений, он оставил грешный мир.

— Ах, черт! — сказал Терехов, пораженный не столько гибелью соратника, сколько меткостью противника. Про себя он решил не соваться слишком близко к этому стрелку, пока он не будет надежно связан.

— Штуцер у покойника забери! — приказал он сопровождавшему его унтер-офицеру.

В это время Ломоносов, увидев, что цель поражена, вскочил в седло и присоединился к товарищам.

Первая группа преследователей, человек тридцать, наконец, спустилась на лед и последовала за беглецами. Но не успели они проехать сотню саженей по реке, как вдруг над нею раздался пушечный гром и в нескольких шагах перед ними через лед прошла трещина, протянувшаяся в обе стороны, насколько хватит взгляда. Лед, ослабленный непрерывным солнечным излучением в течение дня, не выдержал напряжения и, лопнув, просел. Возможно, выстрел Ломоносова на реке сыграл роль последней соломинки, надломившей спину верблюду. Кони жандармов, заржав, попятились, стремясь возвратиться на берег. Напротив, кони преследуемых в минуту домчали их до твердой суши.

— Что за черт, трещина узкая, вперед! — скомандовал раздраженный Терехов.

— Воля ваша, вашбродь, — а лед ослаб, ежели пойдем верхами, может еще треснуть — как раз окунемся, — сказал архангелогородский жандармский фельдфебель. Он выполнял роль проводника — благодаря ему и удалось Терехову так быстро настичь Ломоносова.

— Ты почем знаешь?! — рывком обернулся к нему штабс-капитан.

— Пинежский я, оттого знаю. Я Двину-матушку знаю!

— И как?

— Завтра с утрева, как подморозит, — пройдем!

— Хорошо. Вы, — палец майора указал на двоих невезучих служивых, — закопать покойника! Эскадрон! К ближайшей деревне — марш! — И цепочка всадников потянулась по берегу к близлежащему селу. В это время преследуемые уже исчезали в зарослях на противоположном берегу. При виде спокойно уходящих беглецов предводитель жандармов разразился цветистой бранью.

— Я вас! — думал злобно Терехов, глядя на уменьшающиеся точки за рекой.

Глава 39

Пурга

Увидя, что преследователи наткнулись на препятствие, беглецы остановились перевести дух. Андреева осмотрел матрос Ян Стефансон, опытный в борьбе с переломами костей, часто случавшимися на корабельных учениях. Раненому сделали лубяную повязку. Не прошло и часа, как они снова двинулись вперед. Им следовало поторопиться, воспользовавшись задержкой преследователей, неожиданно их настигнувших. Тем более что трех коней они уже загнали насмерть и у них осталось всего три заводных лошади.

Вел их Окулов, бывавший на Пинеге в юности. Шли по зимнику по безлюдному водоразделу, затем попали в долину Кокшеньги, где иногда лишь заснеженное поле разделяло соседние деревни. Это облегчало им пополнение припасов. Избы здесь стояли на высоких подклетях, и в них вели приподнятые крыльца, а амбары высились на курьих ножках, отделяющих их от мерзлой земли и грызунов.

Через два дня вышли к реке Пинеге — на другой стороне виднелось большое старое село, рядом с ним — монастырь. Село называлось Карпогоры — до этого места в любую межень можно было подняться по реке из уездного городка Пинеги. Поэтому здесь происходил известный осенний торг. В селе они заночевали, используя свою подорожную. Купили в лавке разных необходимых припасов и пару охотничьих ружей, отсутствовавших у них при всем разнообразии их вооружения. Здесь же к ним присоединился и нанятый за хорошую плату проводник Павел Куроптев. Куроптев — бывалый молодой мужик, летом ходил на зверобойный промысел на море, а зимой занимался охотой. Мало что связывало его с родным селом. Он легко согласился помочь беглецам, сразу догадавшись, несмотря на наличие подорожной, кто средь зимы явился в пинежскую деревню. Этот парень, с кривым носом и синими глазами, быстро завоевал доверие бывших матросов, да и всех остальных.

— Знаешь, Павлуша, нам надобно пересидеть до лета где-нибудь в тайге, чтобы жандармам надоело нас искать, — не скрываясь, сказал ему Ломоносов. Пинежанин, прищурясь, взгляул на Петра и качнул головой.

— Попробуем, господин хороший!

— На нижнюю Мезень можешь тайно провести?

— Есть там охотничьи тропки в обход гиблых болот, кой-где избы промысловые стоят. Можно…

…Шли через еловую тайгу, через замерзшие болота, на север… Петру странно было думать, что где-то на юге, в Харьковской губернии, уже пришла весна и зазвенели весело ручьи, а здесь лежат еще нетронутые, величественные снега. Мертвая тишина стояла в лесу, нарушаемая лишь звяканьем уздечек, храпом лошадей да изредка голосами, быстро замолкавшими. К вечеру Куроптев вывел их к очередной заимке, где стояла пустая изба и амбар на ножках.

— Здесь переночуем.

…Терехов был в ярости. За селом Карпогоры следы преследуемых терялись. Судя по всему, они должны были уйти на восток. Однако следов не было. Тем не менее он отправил в том направлении, в Усть-Цильму, что стоит на излучине Печоры, полуэскадрон из сорока жандармов во главе с поручиком. Санкт-петербургские жандармы весьма нехотя исполнили приказание. Они должны были четыреста верст пробираться через тайгу зимниками и замерзшими реками.

— Припасы и все необходимое получите у местных властей! — сказал он поручику. — Не пропустите мне их, если пойдут на Урал! Не то…

Поручик понял многозначительное молчание.

Но куда пропали беглецы? Если не на восток — то не отправились же они в голую тундру, к самоедам?! Он отправил следопытов в разные стороны. Наконец, через неделю прибыл усталый Федосов, архангельский фельдфебель, который сообщил, что беглецы ушли вниз по Вашке, в низовья Мезени! Безумцы! Сейчас тундра — ледяная пустыня, продуваемая полярными ветрами! Молодец фельдфебель, и никакого Филькина не надо!

— Как обнаружил?

— Есть охотничьи способы, — ухмыльнулся следопыт. — Кони подкованы не по-деревенски. И еще по г…ну.

— Это как?

— Вестимо, господское г…но, оно не такое, как мужик серит!

— Да? — не на шутку заинтересовался Терехов. — Ну надо ж!

— Люди, на конь! — выскакивает он вон из избы, где квартировал. Из ближайших изб выбегают жандармы, трубач, который трубит немедленный сбор. Через полчаса весь отряд устремляется в тайгу, по зимнику на Мезень. Преследуемые, обходя села, потеряли много времени.

— Мы их нагоним! — ревет Терехов, подгоняя людей. С ними несколько охотничьих собак, приобретенных в Карпогорах.

Между тем беглые декабристы — будем называть их так, коль уж история прилепила это прозвище целой плеяде самых разных людей, — нашли прибежище в суровой северной тайге на самом краю Малоземельской тундры. С большими трудами пробрались они через тайгу. Здесь, в глухих безлюдных местах, надеялись они найти прибежище на несколько месяцев, до начала короткого северного лета.

Не прошло и нескольких дней с тех пор, как они начали обустраиваться. Полусгнившая заброшенная промысловая избенка могла вместить только нескольких из беглецов. Искривленные ветрами ели пошли на шесты и настил для шалашей, накрытых попонами и шкурами, купленными в Карпогорах. В одно утро, когда все были заняты приготовлением завтрака или подготовкой к охоте, в скудный бивак внезапно ворвался поручик Владимир Лихарев. Он стоял на карауле, подальше в лесу, и сейчас его красивое узкое породистое лицо с отпущенными русыми бачками исказилось волнением:

— Господа! Я слышал несколько собак! Я охотник, и не мог ошибиться! До них не более двух верст! Это погоня!

— Друзья! Немедленно все собрать, оседлать коней, навьючить! Мы все успеем! — Ломоносов взвился пружиной, перевернул котел, залив костер, и мгновенно перетянулся подхваченной амуницией. Люди ринулись сворачивать лагерь, и в пять минут одни силуэты шалашей сиротливо выдавали место, где стоял бивак. Все поспешно седлали и вьючили коней, отдохнувших за эти дни и потому могших дать некоторую фору усталым лошадям преследователей.

— Хорошо бы дров и кольев захватить, в тундре с этим гибель! — заметил Куроптев.

— Господа, каждый берет в седло по паре лесин! — распорядился майор, и все офицеры, моряки и солдаты, ворча, разобрали шалаши по седлам. Наконец, сели по коням. В наступившей тишине, прерываемой лишь пофыркиванием коней, теперь уже все расслышали далекий лай собак.

— С версту, а то и полторы! — сказал Куроптев.

— Марш-марш! — отдал команду Ломоносов, и маленький отряд вновь двинулся на север.

…Преследователи обнаружили брошенный лагерь и рьяно ринулись по следам беглецов. Весь день продолжалась погоня, и люди Петра все время слышали за собой лай собак, то удалявшийся, то приближавшийся. Деревья становились все ниже и все реже. Беглецы перешли по льду какую-то речку — Куроптев сказал, что это Пеза, приток Мезени, — и оказались в бескрайней снежной равнине.

— Тундра… — заметил Чижов глубокомысленно. Но все и так это поняли. По глубокому снегу и беглецы, и погоня двигались чрезвычайно медленно, выбиваясь из сил. Теперь они уже видели друг друга на расстоянии версты, или немногим более. Между тем небо стало совсем белесым. Куроптев поглядел на него и выразительно поцокал языком.

— Что такое?

— Шурга идет. Прятаться надо, иначе конец всем. Заледенеем.

— Пурга? Ну что же, выбор невелик: если нагонят, нам тоже конец.

Между тем Терехова его проводник предупредил о том же. Однако оба отряда продолжали движение, пока резкие порывы северного ветра не принесли первые заряды снега.

— Ваше благородие, помилуйте, надо поворачивать! — уговаривал фельдфебель Федосов Терехова, защищая лицо от снега.

— Нет! Я достану его! — рычал штабс-капитан с белыми от ярости глазами.

Тогда в дело вступил фон Борк, доселе стоически выдерживавший все превратности службы. Он отвел в сторону клапан башлыка, чтобы его речь звучала членораздельно:

— Если вы случайно останетесь живы, как вы тогда объясните государю бессмысленную гибель пятитдесяти его солдат? — Ротмистр глядел Терехову глаза в глаза. Тот понял опасность момента, затем взглянул на серую пелену, в которой исчезли преследуемые, и приказал:

— Разворачиваемся! Мы их на смерть загнали! Трупы разыщем и подберем позднее!

Жандармам, подгоняемым в спину пронзительным ветром, с трудом удалось достичь границ леса и укрыться за редкими деревьями.

Между тем беглецы, скрепившись друг с другом веревкой, продолжали движение навстречу порывам ветра и залпам снега. Наконец сила ветра стала такой, что валила с ног коней. Уже нельзя было видеть своей руки в сплошной ревущей снежной буре. Все почувствовали, что коченеют. Ничто, кроме леса, который выстаивает, теряя в борьбе тысячи сломанных деревьев, не способно выдержать натиск полярного урагана. Люди и кони легли плотной кучей, чтобы согревать друг друга. Кони были принесены в жертву, составив периметр человеческой группы. Однако холод постепенно проникал в глубь тел, присыпаемых снегом. Смерть казалась неизбежной…

— Прощайте, товарищи! — сказал Ломоносов, но даже рядом сидящие едва могли услышать его за ревом бури…

Глава 40

Торжество победителя

Спустя примерно три недели отощавший Терехов во главе оставшихся жандармов въезжал в Санкт-Петербург. Он вполне мог чувствовать себя триумфатором. Попытка отыскать замерзшие тела беглецов в заснеженной тундре даже не предпринималась — все было и так очевидно. В тот же день он явился для доклада к императору. Николай, как обычно, принял его в своем кабинете. Присутствовал только генерал-адъютант Бенкендорф.

Войдя чеканным шагом, Терехов вытянулся как по струнке. Он доложил:

— Ваше величество, ваши враги уничтожены, чему свидетелем полсотни ваших жандармов! В плен взят один, майор Поджио. Геройски погиб ваш личный егерь Филькин.

— Царствие ему небесное! — заметил император облегченно, так как гибель людей, способных под носом у него взорвать Петропавловскую крепость, его немного успокоила. Правда, оставалась Вторая армия, авангард которой был ощипан под Белой Церковью, но не побежденная. Однако под началом храброго Раевского, никогда не хватавшего звезд в стратегии, она была куда менее опасна, чем под началом самоустранившегося Витгенштейна. Тот все-таки в 1813 году покомандовал всей русской армией.

— Трупы захоронил?

— Земля была мерзлая. По весне медведи съедят, — на голубом глазу соврал штабс-капитан.

— Хорошо, Терехов, — сказал император. — Представлю тебя к следующему чину. А пока — даю тебе неделю на отдых. Нет, пожалуй, две.

— Служу вашему императорскому величеству! — отчеканил Терехов и, сделав оборот, звеня шпорами, удалился парадным шагом.

— Узнаешь у Поджио имена сих «героев» и озаботься, чтобы в глухих углах Сибири появились их могилы. Дворяне, все ж — без могил неудобно.

— Слушаюсь, ваше величество, — наклонив голову, генерал-адъютант сделал отметку.

— Сейчас надо послать письмо к Раевскому. Он отрезан весенней распутицей в юго-западом крае. Предложить ему почетные условия капитуляции — отставку с мундиром, неприкосновенность жизни его близких и сослуживцев. Мы взяли в плен его сына, не так ли?

— Боюсь, что последний аргумент непригоден. При Бородино он вывел своих сыновей, еще мальчиков, перед войсками, подавшимися под натиском французов. Он сделал это, как другие кидают неодушевленное знамя в ряды вражеских войск, чтобы побудить своих солдат к борьбе во имя чести. Жизнь сыновей для него — ничто по сравнению с долгом, — заметил Бенкендорф.

— Хорошо, что напомнил, Александр Христофорович, — сказал Николай и задумался…

Спустя пару недель, в середине апреля месяца, к дворцу в Тульчине, где находился штаб армии, подъехала коляска. Ее сопровождал небольшой конвой: в нынешнее время, когда всякий темный люд почувствовал ослабление начальства, — вещь не лишняя. Из коляски вышел человек лет сорока, невысокого роста, в статском платье. Лицо его, сухощавое, энергичное и спокойное, скорее походило на лицо англичанина, нежели русского. Рядом с ним спрыгнул наземь сопровождавший его от въезда в Тульчин драгунский подпоручик. Приезжий обратился к часовым, вызвали дежурного офицера. Тот, вежливо поздоровавшись, с немалым удивлением узнал визитера и повел его к начальству.

В зале дворца находились командиры Второй армии — генералы Николай Раевский и Павел Киселев.

— Не чаял вас видеть, Михаил Семенович, — сухо сказал, наклонив свой римский профиль, Раевский.

— Давно не виделись, граф, — добавил Киселев.

— Господа, — сказал наместник Новороссии, граф Михаил Воронцов. — Я приехал к вам как гонец. Точнее будет сказать — принес вам оливковую ветвь мира. Не к чему проливать русскую кровь, ее и так было пролито достаточно.

— От кого вы? — спросил Киселев.

— От государя Николая Павловича, Павел Дмитриевич, — ответил визитер. — Позволите присесть? — И, не дожидаясь приглашения, опустился на стул верхом, чтобы не измять фалды фрака.

— Вы гонец от узурпатора? — заметил Раевский.

— Как ни назовите, он крепко сел в Петербурге. Давече я получил письмо от отца, из Лондона, — вы знаете, хоть он в отставке, но по-прежнему, как и в бытность свою послом, вхож ко двору британского короля. Он сообщил мне, что британский монарх признает только Николая, а такое признание дорогого стоит в Европе.

— Что же он предлагает? — прервал витию Раевский.

— Родные братья, в конце концов примирятся, так или иначе. Польшу он оставит брату. Вам предлагает: Николай Николаевичу, по вашему влиянию в войсках, выйти в отставку с полным удовлетворением, с мундиром, пенсией, почетом; Павлу Дмитриевичу, человеку еще нестарому, — продолжить службу; через несколько лет получить высокую должность при дворе. Нескольких человек возьмут как возмутителей мятежа, с ними поступят мягко — крепость или Кавказ. Так мы спасем тысячи жизней русских солдат, которые с вашей стороны погибнут бесполезно: вы ведь не революционеры какие, господа, для которых чем больше крови, тем лучше.

— А если нет? — спросил Раевский.

— Тогда, на радость туркам, — борьба вашего корпуса и дивизии Орлова против нескольких корпусов, хорошо вооруженных артиллерией. На Сабанеева вы ведь не можете положиться, верно? Мне докладывал об этом Липранди. При всех ваших военных талантах, Николай Николаевич, вам не победить.

— Да, вы правы, — спокойно заметил Раевский. Он на секунду задумался: после пленения дивизии Волконского, из Киева не поступало никаких конкретных обещаний. Генерал Щербатов не претендовал на лавры беззаветного поборника принципов престолонаследия. Блокада николаевскими войсками корпусов союзников Константина с каждым днем становилась все надежнее. Из центральных областей России перебрасывались послушные полки.

— Хочу привести еще один немаловажный аргумент. У всех у нас есть люди, крепостные. Безусловно, подневольные земледельцы — не самое лучшее выражение богатства для просвященного государства. Но отмену его надо готовить постепенно и сверху. Безумный Сергей Муравьев-Апостол бросил зажженную спичку в стог сена! Он призвал крепостных мужиков к восстанию против господ! Весть об этом распространилась. И сейчас то здесь то там полыхают бунты. Если распря продлится, они возрастут, и возможна новая пугачевщина! Это факты. Мы все потеряем.

— Да, как же, Сергей-то Муравьев хорош, чуть не оставил вашу тещу без ее ста тысяч мужиков, Михаил Семенович! — хрипло рассмеялся генерал Раевский.

— При чем здесь графиня Браницкая? Речь идет о принципах власти в России и об угрожающем нам хаосе! — возмутился Воронцов.

— Ну что же, — Раевский медленно поднял свою гордую голову и посмотрел наместнику Новороссии в глаза: — Если необходимо, я уйду в отставку.

— Это хорошо, вы настоящий патриот, Николай Николаевич! — облегченно вздохнул Воронцов.

— Тогда, господа, я предлагаю составить об этом письмо новому государю. Подпишет его старик Витгенштейн, который вообще непричастен к данным событиям по причине своей болезни. А вы, Павел Дмитриевич, — обратился он к Киселеву, — могли бы лично отвезти письмо в Санкт-Петербург и с глазу на глаз объясниться с Николаем Павловичем.

— Мы наслышаны об истории с Луниным, — к месту заметил Раевский.

— Напрасно, Лунин — личный адъютант Константина, человек отчаянный и политически весьма опасный. Павел Дмитриевич же — храбрый генерал, со связями при дворе, известен как человек вполне разумный и не склонный к авантюрам. Мной получены гарантии для вас, Павел Дмитриевич, — лично от государя. Ну же?

— А как командиры дивизий? Полков? — спросил Раевский.

— Для Орлова брат выпросил индульгенцию, а остальные находились в вашей команде, Николай Николаевич. Они ведь не были никуда посылаемы, стояли на месте? В чем их вина? Единственно, пострадает ваш зять, Волконский, — но тут уж ничего нельзя было поделать, он взят с оружием. Авось государь будет милостив, получив ваше прошение об отставке… Разумеется, и сын ваш будет выпущен безо всяких условий…

— Да, вы правы. Наверное, следует поступить так, как вы советуете, — согласился Киселев после минутных раздумий…

Раевский согласно кивнул, как бы завершая историю противостояния…

Глава 41

Ненцы

…Очнулся Петр оттого, что какой-то человек тормошил его и откапывал из-под снега. На человеке была цельноделанная из оленьей шкуры рубаха с капюшоном, мехом внутрь, — малица. На поясе висели большой нож в ножнах из мамонтового бивня, рог для пороха и курительная трубка в чехле. Лицо человека, в первую секунду смутное, затем обрисовавшееся четко, было не то что совсем азиатским, но высокие скулы и жесткий черный волос, выбившийся из-под капюшона, объяснили Ломоносову, что перед ним самоед [19], то есть ненец. Метель уже, судя по всему, прекратилась — судя по цвету неба, было уже утро.

— Ты кто? — с трудом разлепляя застывшие губы и ломая сосульки, намерзшие на усах, спросил майор.

— Вауле Ненянг меня зовут. Ты хорошо, что живой лючи. Кто ты? Зачем ты здесь?

Перед лицом смерти Петр решил не кривить душой:

— Я Ломоносов, мятежник… Мы бежали от жандармов. Нас восемнадцать…

— Я тоже не люблю полицейских и урядников, — ответил ненец и куда-то потащил Петра за плечи по рыхлому снегу. Впрочем, недалеко. Он взвалил его на нарты и привязал. Судя по возгласам его товарищей, которые слышал теперь Ломоносов, нашли и других беглецов. Ненец стал растирать его лицо и мазать чем-то. Потом он исчез. Прошло некоторое время, и нарты тронулись, заскрипел снег, фыркали олени. Постепенно Петр заснул…

Вновь он очнулся оттого, что кто-то растирал его тело. Открыв глаза, он увидел сужающийся низкий свод, и ноздри его уловили вонь прогорклого жира и еще чего-то. Петр приподнял голову: он лежал на полу чума, на шкуре, нагой, и пожилая самоедка в оленьем платье, застегивающемся спереди, — такое называется паница, — растирала его каким-то жиром. Еще несколько своих товарищей он увидел рядом. В центре чума чадил очаг на железном противне. Над ним на шесте висел чайник.

— Спасибо! — сказал он.

Старуха что-то проворчала в ответ.

— Сколько нас? — спросил он.

В это время в чум, откинув шкуру, вошел тот человек, который откапывал его из снега — он был необычно высок и крепок для ненца.

— Ты живой, однако, — заметил он, не без юмора, отбрасывая капюшон малицы.

— Сколько нас? — повторил вопрос Ломоносов.

— Десять и восемь, — сказал человек и для верности показал короткие крепкие пальцы.

— Все, — облегченно откинулся Ломоносов.

— Быстро нашли вас. Не успели замерзнуть. Мои собачки нашли. Последняя вьюга, наверное. Зима вас хотела забрать с собой. Лошадок почти всех впрягла в свои нарты. Только пять уцелело.

— Вауле, — вспомнил имя спасителя Ломоносов, — скажи, ты кто?

— Я? Я простой ненец.

— Ты не простой ненец, — сказал Петр. — По-русски хорошо говоришь.

— Я не богатый человек, но я делаю так, чтобы и нищие ненцы имели малицу и оленей. Я добиваюсь справедливости. Русские приказчики грабят ненцев, за водку забирают шкуры. А полицейские их покрывают. Богатый ненец бедного в черном теле держит. А как жить ненцу, у которого на шее нет серебряной царской медали? Я прихожу к богатому, говорю: дай пастуху малицу, дай оленей. Он дает.

— Значит, ты благородный разбойник.

Услышав неслыханное определение, ненец засмеялся.

— Да, они говорят: ты разбойник, Вауле! А я говорю: у меня есть что-то твое? И они молчат, нечего сказать [20].

Ломоносов приподнялся на локте:

— Думаю, новый царь посторается дотянуться до каждого угла — дай срок. Смотри — до меня он почти дотянулся… Чем можно отблагодарить тебя за спасение?

Вауле присел, предложил русскому трубку. Когда Петр отказался, он сказал:

— У тебя ружей много, зачем тебе столько? Отдай половину мне. Мне будет чем отбиваться от полиции.

— Хорошо, Вауле, я отдам тебе часть ружей, — сказал Петр. — Ты прав, у нас их немало. Но нам надо выручить из тюрьмы наших товарищей. А когда надо спасать друзей, которых охраняет немалая стража, надо стрелять быстро, и для этого необходимо много оружия. Поэтому я не смогу отдать много. И если кто-нибудь спросит, откуда у тебя это оружие, скажи, что нашел мертвых русских — там, где нашел нас. И похоронил их на месте, а место — забыл.

— Хорошо, — ответил Ненянг.

— Еще у меня есть серебро, и я хотел бы часть дать тебе в благодарность, чтобы ты мог купить на него нужные тебе вещи, оружие, а часть — взамен на продовольствие и шкуры для палаток, — продолжил Ломоносов.

— Ты собираешься кочевать, лючи? — захихикал ненец.

— Я хочу, чтобы ты помог мне забраться на Канин Нос.

— А!.. — тут Вауле произнес какое-то слово, которого Петр не разобрал — вероятно, обозначавшее ненецкое название полуострова. — А что ты там будешь делать? Это тундра и голые холмы. Может, лучше вернешься в парму? В тайге много живет лючи, которые не любят полицию.

— Мне надо быть летом на Канином Носу, на самом его краю.

— Хорошо, лючи. Я помогу тебе. Лучше это сделать скоро, пока снег не начал таять и тундра не превратилась в болота, — согласно кивнул ненецкий Робин Гуд.

Через день Петр почувствовал себя достаточно сильным, чтобы выбраться наружу. Темные чумы из двойной оленьей шкуры, точно стога сена, стояли среди ослепительно белой бескрайней равнины. Над верхушками их вился дым очагов. Поодаль паслись олени, копытами выбивая ягель из-под снега. Ненецкое стойбище состояло из двух десятков чумов, принадлежавших родичам Вауле, или тем, кто пристал к нему. Возле чумов возились несколько детей постарше — малышей из чума на холод не выпускали.

Быстро оправились и остальные товарищи Ломоносова — благодаря тому, что ненцы задушили оленя [21] и накормили русских свежим мясом с кровью и горячей похлебкой. Из-за того, что их быстро нашли и растерли тюленьим жиром, на всю группу оказалось лишь несколько отмороженных пальцев.

Через несколько дней, когда все беглецы окрепли, Вауле решил выполнить обещание и отвезти русских на север, на полуостров Канин Нос. Расположенный между Мезенской и Чешской губой, вытянувшийся в море на двести с лишним верст, он ограничивает с востока вход в Белое море. Никто из мореплавателей, идущих на восток, не минет его. Очертание его острого мыса знакомо каждому зверопромышленнику-помору. Он находится на западном краю Малоземельской тундры, переходящей в Большеземельскую к востоку от реки Печоры.

С раннего утра ненцы при помощи собак стали загонять пасшихся в стороне от стоянки низкорослых полудиких оленей. Нарты поставили поездом из семи штук, — в передние запрягли веером четыре оленя, в последующие шесть нарт — по два, которых поводом привязывали к задку идущей впереди нарты. Таких поездов создалось два. На передние нарты сел ненец-проводник, а на последующие — русские, по двое или по одному, и уложили свой скудный багаж. На последние нарты положили колья и оленьи шкуры для чума. Погода была холодной, поездка — дальней, и поверх своих малиц ненцы надели совики — меховые безрукавки с капюшонами, мехом наружу. Русские тоже утеплились — кто не надел малицу, тот вскоре пожалел: холод пробирался и под тулуп. Однако у всех на ногах теперь были теплые коты из оленьего камуса. Проводники сели на нарты слева, держа в левой руке вожжи, тянущиеся к морде передового (крайнего слева) оленя, в правой руке — длинную палку-хорей, которой слегка тыкали остальных оленей. На прощание вышли и женщины, по случаю отбытия гостей одетые нарядно — в паницах и расшитых бисером шапках. Проводники прикрикнули на оленей, нарты тронулись, снег заскрипел под полозьями. Вскоре санные поезда набрали ход, и русским приходилось крепко держаться за копылья нарт, чтобы не слететь в снег.

Поездка продолжалась несколько дней. Иногда, по вечерам, на полуночной стороне неба беззвучно раскатывалась опалесцирующая полоса света — северное сияние. Оно продолжалось иной раз по многу часов. Небесный огонь завораживал людей. Обычный хруст снега в эту минуту казался звучанием небесных сфер… Наконец они достигли возвышенных холмов на конце полуострова. Береговой откос приподнимался над узкой прибрежной полоской на десять, а то и двадцать сажен. Бескрайней казалась белая равнина замерзшего моря внизу. Здесь Вауле оставил их, возле полуразвалившейся избы промышленников, с достаточным количеством припасов. Они попрощались, и ненец уехал.

— Мы должны пожить здесь до лета. — Ломоносов был лаконичен с товарищами. С ним согласились, не требуя других объяснений. Путешественники, как могли, утеплили избу, установили чум (ненцы показали им, как это делается) и стали ждать прихода тепла…

Время шло, а лето не приходило. Пронзительные ледяные ветры задували с моря. Продовольствие все ощутимее подходило к концу. У них родилась шутка, что лета на севере не бывает. Долгая северная ночь, когда только призрачное пламя жирового светильника рассекает тьму, изрядно действовала на нервы людям, привыкшим к активной жизни. Спасал только строгий распорядок, установленный Ломоносовым и Чижовым. Чудо, что в этих условиях никто серьезно не заболел, тем более лекарств не было никаких, кроме жира. Чтобы занять себя, занялись починкой спасенных седел и сбруи, смазали их и уложили на хранение. Чистили оружие и набивали патроны, точили клинки. У кого-то были карты — в них стали играть на щелчки. Карты за эту бесконечную весну совсем затерлись.

Между тем время шло, день становился все длинее, и снег растаял, зазвенели тысячи ручьев, земля стала зыбкой, и болота у основания полуострова почти отрезали их от материка. Затем наступило лето, тундра зазеленела, а потом быстро приобрела обычный бурый цвет. Летом в тундре людям досаждает бесчисленный гнус, от которого спасают лишь частые пронзительные ветры с моря, а в безветренные дни выручал лишь дым от костров из плавника, собираемого на берегу. В море попадались еще отдельные льдины. Впрочем, в материковой тундре было еще хуже, и на Канин прикочевали несколько оленеводов, пасших свои стада южнее. С русскими они не общались, хотя и знали об их существовании.

Русские охотились на многочисленных гусей и уток. Охота уменьшала запасы пороха и свинца, но надеялись на будущее. Ловили рыбу, нельму и муксуна в речках. С наступлением лета Ломоносов часто уходил к берегу и смотрел вдаль, нередко затянутую дымкой. Компанию ему составлял и Чижов.

Так прошло около четырех месяцев. Отрезанные от мира люди с каждым днем все больше теряли терпение и веру. Все чаще задавались вопросы:

— Чего ждем? Время идет, мы сидим. К тому же и припасы подходят к концу!

Скука — это ужасное бедствие неподвижного лагеря, все больше отягощала усилия Ломоносова удержать людей от непродуманных действий. Даже его непререкаемый авторитет, установившийся среди этих людей в борьбе с врагом, а затем негостеприимным окружением, начинал давать трещину. Только необходимость борьбы за выживание отвлекала их. Выручало и отсутствие спиртного — вместо него велись долгие задушевные беседы у костра. Люди опьянялись воспоминаниями о службе и доме. Один Ломоносов с Чижовым по-прежнему невозмутимо ждали чего-то, прохаживаясь по берегу и в подзорную трубу высматривая нечто в море. Возле лагеря они навалили целую кучу плавника, сложив большой костер.

Наконец, день настал. Чижов в волнении прибежал в лагерь и крикнул Ломоносову:

— Идут!

— Поджигай сигнальный костер! — крикнул Петр. Заранее наваленную кучу плавника облили водой и подожгли. Черный столб дыма устремился в небо.

Глава 42

Экспедиция

Выбежав на холм, все увидели вдалеке двухмачтовое судно, идущее под прямыми корабельными парусами.

— Бриг, — сказал лейтенант Окулов.

— Бриг «Новая Земля» под командой капитана третьего ранга Федора Литке! — поправил его лейтенант Чижов.

Бриг приближался. Теперь за ним было видно гораздо меньшее судно, шедшее на буксире. На расстоянии полумили от берега бриг замедлил ход и стал, так как в этих местах высокие приливы. Видны были задраенные пушечные порты. Сердца людей невольно замерли — что принес этот корабль: надежду или погибель? Только Чижов и Ломоносов, казалось, не знали сомнений и пребывали в приподнятом настроении.

Вскоре от судна отделилась шлюпка и через четверть часа подошла к берегу. Из шлюпки на берег чертиком выскочил молодой светловолосый моряк в лейтенантском мундире. Он слегка подозрительно глядел на группу людей в поношенных, заплатанных офицерских платьях.

— День добрый, господа. Разрешите представиться — лейтенант Василий Кротов. Кто вы? — спросил он.

Все представились. Услышав фамилию Ломоносова, Кротов удивленно приподнял брови, а при имени Чижова воскликнул:

— Это вы, Николай Алексеевич?! Помните меня, я ходил мичманом у лейтенанта Рейнеке на Белом море?

— А где Рейнеке сейчас?

— А он нынче Кольское побережье обследует.

— Да, теперь я вспоминаю вас, — ответил Чижов, внешность которого и вправду сильно изменили прошедшие полгода тягот и лишений, и только человек, хорошо знавший его, мог теперь опознать в нем некогда блестящего флотского лейтенанта.

— Что вы здесь делаете, господа? — спросил Кротов.

— Мы можем сказать это только капитану, на борту судна, — ответил Ломоносов.

— Хорошо, прошу в шлюпку.

Приглашением лейтенанта немедленно воспользовались Ломоносов, Чижов и Окулов. Остальные, не отрывая глаз от судна, пошли, как им велел Петр, собирать зимовку.

Вскоре шлюпка стукнулась о борт покачивающегося на волнах брига. Поднявшись на судно, оказавшееся не столь большим, Ломоносов оказался лицом к лицу с невысоким худощавым человеком в капитанской форме, узкое лицо которого украшали горбатый нос и разбойничьи усы. Они поздоровались как незнакомые друг с другом люди.

— Федор Петрович! — воскликнул Чижов, поднявшийся следом за Петром.

— Николаша, дай обниму тебя, бродяга! — раскрыл ему объятья капитан. Это был Федор Литке, полярный исследователь, с которым Чижов проделал несколько трудных плаваний к берегам архипелага Новая Земля.

— Петр Ломоносов! — представился предводитель беглецов, пожимая небольшую крепкую руку исследователя.

Литке окинул великана оценивающим взглядом.

— Добро пожаловать на борт, господа… Звероловная экспедиция!

Вскоре несколькими рейсами шлюпки люди Ломоносова со всем их багажом, включая запас оленьих шкур, были переброшены на судно. На «Новой Земле», экипаж которой увеличился почти на треть, сразу сделалось теснее. Предупрежденные Петром заранее, беглецы усердно изображали частную зверобойно-исследовательскую экспедицию, попавшую в трудные обстоятельства.

Подняв людей на борт, моряки времени зря тратить не стали — ведь северная навигация так коротка, дорог каждый день! Бриг сразу снялся с якоря и двинулся в море. За ним на буксире болталась небольшая двухмачтовая шхуна, на борту которой можно было прочесть слово: «Енисей». Экспедиция Литке в очередной, пятый [22] раз отправлялась на Новую Землю.

Федор Литке, бывший парой лет моложе Ломоносова, начинал в 1812 году гардемарином под началом мужа своей сестры кавторанга Сульменева (в будущем — адмирала). Он проявил отменную храбрость в деле под Данцигом. Затем в качестве гидрографа плавал в знаменитую кругосветку на шлюпе «Камчатка» под началом будущего адмирала Головнина в 1817–1819 годах. А с 1821 года на шестнадцатипушечном бриге «Новая Земля» занимался исследованием сурового полярного архипелага, состоящего всего из двух островов, протянувшихся почти на тысячу верст к северу.

Когда суда удалились от берега на безопасное расстояние, Федор Петрович пригласил в свою каюту на обед нескольких офицеров из числа гостей. Под видом обеда у них прошло совещание в отсутствие лишних ушей. В маленькой каютке сидели, едва ли не на коленях друг у друга: сам Литке, Ломоносов, лейтенанты Кротов, Чижов, Окулов и поручик Лихарев.

— …Когда вскоре после Нового года Коля Чижов пришел ко мне с предложением подхватить вас на борт и переправить в устье Оби, меня чуть «кондратий» не хватил. Однако потом, во время дороги из Санкт-Петербурга в Архангельск, я все обдумал и нашел ваш план вполне исполнимым — при определенной доле везения, конечно. И разумеется, при полной конспирации — я пустил среди матросов историю о контрабандной операции, и они отнеслись с полным пониманием, — рассказывал Литке. — Хорошо, что с вами едет опытный зверобой — это укрепит вашу глупую легенду о поиздержавшихся офицерах, которые решили поправить свои дела охотой на морского зверя.

— Как там, на Большой земле? — поинтересовался Ломоносов. — Нас ищут, или перестали?

— Вы, господа, однако, и наделали шуму — по дороге на Архангельск стояло несколько жандармских кордонов, — я, конечно, догадался, что они по вашу душу. Порт Соломбалу трясли немилосердно, сколько контрабанды пострадало! К счастью, давно прекратили.

— К счастью, мы их перехитрили, — заметил Чижов. — Что там, в Санкт-Петербурге?

— Шестого марта привезли покойного государя, семнадцатого должны были хоронить. Столпотворение у гроба! О взрыве Петропавловки почти перестали говорить. Ходит весьма основательный слух, что видели арестованными князя Шаховского, Муханова и капитан-лейтенанта Бестужева.

— Слава богу, они живы! — воскликнули все.

— Не знаю, надолго ли… — покачал головой Литке. — Да, между прочим, вы в курсе? В начале мая скончалась супруга последнего государя, Елизавета Алексеевна! Все были просто поражены — нестарая еще дама… Правда, болела…

— Да? — удивился Ломоносов. — Она и правда тяжко болела… Но я знаю также, что за нее многие высказывались, как за преемницу покойного императора…

Наступило молчание на несколько секунд. Затем Литке слегка наклонил голову:

— Что случилось, того не изменить, господа… — Он разлил по маленьким стаканчикам немного водки. Все выпили.

— Однако закончу рассказ: ситуация с экспедицией была критической. Лишь в последний момент Николай Петрович Румянцев, отставной канцлер, уже больной, сумел выделить средства. Все держалось лишь на его преданности науке. Увы, но великий старик недавно скончался, и что будет с северными исследованиями далее, я не знаю. Пока же единственная наша надежда на будущее — нужды Российско-Американской компании, в которой состоят и августейшие особы… Однако интересы компании простираются больше на восточные пределы нашей страны… К счастью, наши регулярные экспедиции к Новой Земле возбудили надежды и в Архангельске. Советник северного округа корабельных лесов Павел Иванович Клоков составил проект о возобновлении плавания из Архангельска в Сибирь. Его поддержал средствами крупнейший судостроитель, сахарозаводчик и купец Вильгельм Бранд. Два эти человека снабдили экспедицию шхуной «Енисей», которая должна проникнуть в Карское море и пройти к устью Оби. Таким образом, ваши интересы и интересы экспедиции сошлись. Ну, правду говоря, я пошел к Бранду и сказал, что, по всей видимости, нынче последний раз иду на Новую Землю и это последний в обозримом будущем шанс пройти в Карское море…

— Федор Петрович, почему же море, лежащее у самых русских земель, оставалось столь долго не обследованным? — спросил заинтересованно Ломоносов.

— Вам известно, господа, что русские плавали в устье Оби еще во второй половине XVI века? — ответил Литке. — На реке Таз, впадающей в Обскую губу, стоял торговый город Мангазея, построенный по приказу Бориса Годунова, куда со всей Сибири везли пушнину. Именно там разбогател устюжанин Ерофей Хабаров, двинувший потом на Амур и почти завоевавший для России эту великую реку.

— Но, видно, в Смутное время отечественные мореходы приохотились беспошлинно торговать мехами с иноземцами, приплывавшими на наш север. И первые, еще слабые Романовы предпочли в 1620-е годы запретить плавать морем в Сибирь. Двести лет назад была совершена эта глупость. Северная торговля прекратилась.

— Однако еще и в прошлом веке мезенские зверобои плавали на Новую Землю. Но затем похолодание и ухудшение ледовой обстановки привели к прекращению и этих плаваний. И только с двадцатых годов начали мы вновь исследовать и обживать эти края, десятилетиями, а то и веками до нас пройденные поморами! И конечно, моряками великой Северной экспедиции прошлого века, во времена Анны Иоанновны, перед которыми снимем шляпы!

— Господа, давайте, однако, вернемся к нашим делам! — вмешался в беседу Окулов.

— Вы правы! — тут же переключился Литке. — Итак, если Господь нам благоволит, то несколько дней спустя мы дойдем до Карских ворот, отделяющих Новую Землю от материка. Ежели ледовая обстановка будет благоприятна, я посажу вас на шхуну «Енисей», которая под командой лейтенанта Кротова пойдет в Обскую губу.

— А если неблагоприятна?

— Тогда вам придется, высадившись где-нибудь в Югорской тундре, отправиться за Урал, на Обь, с риском попасть в руки властей. Надеюсь, однако, Господь будет к нам милостив…

Ветер был попутный и резво гнал судно по свинцовым волнам Баренцева моря. Заметно покачивало.

— Судно все-таки слегка узковато, для северного моря надо строить немного остойчивей, — заметил Чижов товарищам, несведущим в морском деле, покидая капитанскую каюту.

Морякам пришлось подвинуться, и гостям нашлось место в тесноте судовых кубриков и на орудийной палубе.

Через сутки за островом Колгуевым они неудачно заштилели на пару дней, и судно переваливалось на редких мрачных валах, пришедших откуда-то из-под ледовой границы, где гуляли ветра.

— Полуношник там балует, кабы до нас не добрался! — мрачно говорили матросы. Они и вправду ощутили ледяное дыхание борея, но вскоре, сменив румб, свежий фордевинд погнал их прямо на восток.

— Шелоник молодец, да не быть бы штормяге. — Радость моряков была настороженной, но, хорошо посвежев, ветер так и не разошелся… Спустя неделю они увидели на северо-западе, подобные низколежащим тучам, низкие берега южного острова Новой Земли.

Глава 43

Сибирь

Утром Литке вызвал предводителей беглецов на бак корабля. Он протянул руку вперед, в сторону пролива, и сказал:

— Смотрите, господа, — Карское море чисто, до горизонта ни льдинки. Бог вам помогает и западный ветер. Я отдаю приказ Кротову — отплывать немедля.

Начался аврал. Суда установили борт-о-борт. На шхуну перенесли некоторые припасы (основной груз был уложен заранее), на борт перебрался лейтенант Кротов с десятком людей, составлявших его команду, и Ломоносов со своими товарищами. Маленькая шхуна была совсем не то, что бриг, — на ней было тесно трем десяткам людей. А еще с палубы брига на шхуну перегрузили морской баркас, якобы для исследований, — но на самом деле Литке отдал его людям Ломоносова для плавания по реке Оби. Шхуна отчалила, направившись на восток, в Карский пролив. К вечеру даже с «вороньего гнезда» на мачте «Новой Земли» не стало видно парусов «Енисея».

Бриг пошел к северу, чтобы предпринять еще одну попытатку обогнуть архипелаг, что одному или двум поморам удалось в прошлом веке. Но и в этот раз судьба была к «Новой Земле» неблагосклонна, и они уперлись во льды, не дойдя до северного мыса архипелага.

Ветер продолжал быть попутным для «Енисея», море чистым, а белые полярные ночи позволяли продолжать плавание круглые сутки, не опасаясь напороться в темноте на пловучие льды. Последующие дни море было свободно. Затем им пришлось идти на север, чтобы обогнуть огромный, протяженностью в триста миль полуостров Ямал. В старое время поморы пересекали Ямал у его основания, по тундровым речкам и волоку между ними. Но к началу XIX века этот маршрут позабыли. На шхуне много разговоров велось о знаменитой Северной экспедиции, шлюпы которой прошли здесь в 1737 году. Значительная часть сведений со времен Мангазейского хода была к той поре утеряна, поэтому то, давнее, плавание люди с «Енисея» находили настоящим подвигом отечественных моряков. С той героической поры русские мореходы не видали этих мест уже девяносто лет, что заставляло их чувствовать себя первопроходцами.

В Обскую губу они вошли утром, при легком тумане, опустившемся на воду. Сквозь дымку видны были низменные берега полуострова, вдоль которых еще сохранялся лед. На другой стороне, вдалеке, виделась желтая полоска песчаниковых обрывов. Внезапно раздалось улюлюканье: матросы увидели плывущего через пролив белого медведя. Зверь медленно удалялся к берегу…

Плавание по Обской губе продолжалось еще неделю: залив протянулся на восемьсот верст. Редко когда показывались на берегу темные чумы оленеводов. Наконец, берега сблизились, и стало видно устье Оби.

— Господа, дальше я идти не могу: при впадении Оби, по лоции, бар — я посажу судно на банку, — объявил Кротов своим пассажирам.

— Спасибо вам за все! — обнял его Ломоносов. Они спустили на воду баркас со снятым килем, сгрузили туда пожитки и припасы и сошли туда сами. Кротов и его команда прощально помахали руками отходящим, то же сделали Ломоносов и его товарищи.

— Поднять парус! — приказал Чижов, взявший на себя роль капитана суденышка. Оба судна удалялись друг от друга. «Енисей» постепенно исчезал вдали. Никто из людей ни на шхуне, ни на баркасе не знал, что «Енисей» никогда не вернется назад. Он исчез бесследно. Лишь в 1832 году полярный исследователь Петр Кузьмич Пахтусов обнаружил в проливе Маточкин Шар, разделяющем Северный и Южный острова Новой Земли, обломки, безусловно принадлежащие «Енисею» [23]. Вероятно, Кротов решил пройти этим узким проливом и исследовать его. Но льды, внезапно надвинувшиеся с севера, не дали шхуне и ее храброму капитану ни единого шанса на спасение…

Обь в низовьях разлилась на три-четыре версты — противоположные берега еле виднелись. Течение было медленным, и лодка ходко шла вверх под попутным ветром, делая три-четыре узла в час. Коренные берега реки украшали лишь одинокие лиственницы. На следующее утро река свернула на юг и за крутым мысом, на левом берегу, показались церковная колокольня и темные шалашики домов.

— Обдорск [24], — сказал Чижов.

Войдя в устье притока, они причалили к подгнившей пристани. Обдорск, центр обширного Обдорского округа, преставлял собой село из нескольких десятков почернелых изб и амбаров. Двести тридцать лет назад казаки основали острог. Теперь это был центр, откуда управлялись ненецкие земли. Тут проживал ненецкий князь Иван Тайшин и находился земский заседатель. Летом через Обдорск проходили в Обскую губу рыбацкие артели. И лишь зимой, под Рождество, со всей округи съезжались ненцы, расставляя свои чумы, приезжали сибирские купцы, и шел знаменитый торг.

Мореходный баркас, полный людей, привлек к себе внимание немногочисленных местных жителей. Заросший бородой Ломоносов в сопровождении рослых Окулова и Андреева быстро поднялся по косогору. Впереди виднелись избы и длинные бараки продовольственных магазинов [25]. Попавшегося казака он спросил, где начальство. Тот указал большую избу.

…Нил Федорович Монахов был обдорским заседателем последние восемь лет. Был он небогат, и продвижение по службе ему не светило, поскольку поборы с купцов не могли доставить ему сумму, необходимую для перевода на юг или же для досрочного получения следующего, девятого класса чина — капитан-исправника. Он сидел за столом и скучал. После вчерашней водки голова была какая-то несвежая, мысли ворочались тяжело.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, согнувшись под притолокой, вошел высокий бородатый мужчина в туземном платье.

«Должно быть, промышленник», — подумал Монахов, размышляя, сколько можно стрясти с визитера.

— Господин исправник! — повысил его в чине пришедший.

— Я земский заседатель, — исправник в уездном Березове, в трехстах верстах выше по Оби, — поправил заседатель.

— Мы с товарищами — зверопромышленники и хотели бы поверстаться в торговые люди. Нельзя ли у вас, господин заседатель, получить для того бумаги обдорских мещан торговцев?

— Да разве же не знаешь, что для паспорта нужно письменное разрешение схода, затем исправник выдает письменный паспорт, и с ним лишь только в губернском правлении выдадут печатный паспорт с печатью? Руки у тебя не крестьянские — не беглый ты? Сейчас велю задержать, для разъяснения!

Пришедший весело засмеялся:

— Куда вам с урядником и четырьмя казаками, господин заседатель! Нас почти два десятка человек, все люди бывалые. Скажите лучше, кто может выписать нам паспорта, чтобы не беспокоить губернскую канцелярию? Паспорта нам нужны — дойти до Кяхты в Забайкалье: наймемся чаем торговать.

— Ну-у… — протянул Монахов, — господин Скорняков, березовский исправник мог бы вам помочь, да только найдутся ли у вас такие деньги? И потом, неизвестных людей он не примет…

— Так напишите нам ручательство для господина исправника, в том, что мы люди надежные. Вот здесь сто рублей, — пришедший выложил на стол увесистый мешочек, в котором что-то приятно звякнуло. — Не знаю, серебром ли вы получаете ваше годовое жалованье или ассигнациями?

Развязав мешочек и заглянув внутрь, заседатель тут же окончательно протрезвел.

— Гришка! — заорал он своему письмоводителю. — Перо мне, чернила и гербовой бумаги! Как, говоришь, ваши имена? — Он быстро написал бумагу, в которой были перечислены вымышленные имена восемнадцати обдорских мещан, которые вверялись им березовскому исправнику как люди совершенно благонадежные.

Через несколько часов, пополнив припасы из местной лавки, баркас отвалил от берега.

На следующий день долина Оби расширилась и они вошли в Малую Обь, отделившуюся справа от главного русла… Тайга по берегам становилась все гуще.

По дороге вышел спор:

— Зачем нам вступать в сношения с полицейскими властями — это может для нас плохо кончиться, — говорили Андреев, Окулов и Шимков.

— Господа, вы уже не офицеры и не можете предъявить свои дворянские грамоты и, следовательно, пользоваться привилегией свободного перемещения, — отвечал им Ломоносов. — Уверяю вас, как только мы попадем в более людные места, на сибирские тракты, у нас могут возникнуть большие сложности.

Бывшие солдаты и матросы молча кивали в поддержку своего Нестора [26]. Они не понаслышке знали стеснительную систему российского полицейского учета.

На четвертый день они вошли в устье Северной Сосьвы, и к полудню подплыли к Березову. Березов, с его двухглавым собором и острогом, стоял на холмистом берегу, зажатый между Сосьвой и озером. Вдалеке синели Уральские горы, с которых сбегала река — по ней шел с Печоры Усть-Цилемский тракт.

Березов был одним из первых русских городов «за камнем» [27], в конце XVI — начале XVII века Сибирь только завоевывалась, и немало тревожных лет он пережил, прежде чем стал глухоманью и местом ссылки опальных приближенных почившего Петра Первого. Сначала сюда попал некогда всемогущий Александр Данилович Меншиков, нашедший тут конец, затем — его противники — князья Долгорукие.

Петр в сопровождении нескольких товарищей отправился в город. В Березове присутственное место находилось в представительном каменном здании. Петр и Лихарев вошли внутрь и спросили господина капитан-исправника.

— Господин исправник сейчас будут! — сказал им стражник в темном кафтане. И действительно, минут через десять появился бравый господин, лет тридцати пяти, в капитанском мундире Отдельного сибирского корпуса, представлявшего собой, в сущности, Двадцать седьмую пехотную дивизию. Капитан Иван Иванович Скорняков вышел в земские исправники из Тобольского гарнизонного батальона и имел намерение достигнуть чина не менее как восьмого класса. В таком захолустье для этого, в первую очередь, нужны были деньги.

— Позвольте обратиться, господин капитан-исправник, — подошел Петр.

— Ну, что тебе, — исправник окинул его оценивающим взглядом.

— Я обдорский обыватель, приехал по поводу паспорта.

— Ты должен обратиться к канцеляристу.

— Лучше я прямо к вам, такое дело…

— Пройди, — исправник вошел в свою комнату в присутствии.

— Господин исправник, вот ручательство на обдорских мещан, — протянул Ломоносов ему бумагу. — Нуждаемся в паспортах для отлучки по торговой надобности.

Исправник схватил бумагу и прочел.

— Да что это он пишет, Монахов этот?! В Обдорске всего полсотни обитателей — это, выходит, больше трети уехать хотят?! Да и имена-то все незнакомые. К тому же — откуда мне взять паспорта? А?! — проницательно и грозно глянул капитан исправник на визитера. — Говори, кто таков на самом деле! Не то кликну людей, в холодную закатаю!

Однако в ответ на грозный взгляд получил исправник лишь легкую усмешку.

— Господин капитан-исправник! — сказал Ломоносов прищурясь. — Знаю, вы человек бравый и решительный. А было ли у вас, чтобы стояли вы по колени в крови своих мертвых товарищей и надвигалась на вас сияющая стена вражьих багинетов?

— Это ты к чему? — насторожился Скорняков.

— Чем напугать хотите? — Петр пожал плечом. — Вам, конечно, волость собирает жалованье, потому как на государственное прожить невозможно. Однако деньги не бывают лишними. Вот тысяча рублей серебром, — брякнул Ломоносов на стол тяжелый полотняный мешочек. — То есть пять тысяч ассигнациями. Знаю, у вас есть бланки с губернской печатью для особых случаев. Сейчас восемнадцать таких случаев. Хотим на китайский рубеж податься, в чайной торговле подвизаться.

Капитан-исправник собрался было что-то сказать, да передумал. Это было его двухлетнее жалованье.

— А ежели я сейчас деньги возьму, да кликну казаков? — спросил он спокойно. — И деньги мои, и ты в цепях.

— Вы человек умный, господин исправник. Казаки народ ненадежный, а мы тут вам трупы десятками положим, если дело разгорится, — спокойно ответил гость, показывая из-под полы рукоять пистолета. Исправник обратил внимание, что оружие в хорошем состоянии, — значит, действительно визитер из бывших военных. Да это и по осанке видно. И разговаривает хоть и просто, а видать, что из образованных.

— Ну ладно, это я так, спросил… — Скорняков чувствовал себя глупо. Сколько разбойников, почитай, голыми руками брал. А тут, в его собственном кабинете, пришел этот и грозит спокойно. Однако капитан-исправник нюхом почуял — это не простой головорез, не беглый с каторги, — а должно из тех, кто участвовал в борьбе, разразившейся в европейской России и о которой дошли вести и сюда. А если дать паспорта, да потом донести? Правда, и выдача паспортов без уведомления губернии дело подсудное…

— Опасно, господин исправник, — сказал вдруг гость. — Не дай бог, дознаются, кто паспорта выдал государственным преступникам. Не дай бог, и другие узнают, кто донес… Головы ведь не сносить.

«А если казаков послать следом, да по-тихому всех прикончить?»

— Ежли казаков следом пошлете — из засады ни один не вернется, — сказал проницательный визитер.

«Черт! Да что он, мои мысли читает!»

— Ладно, только вы тихо мне! — сказал капитан-исправник. Он решительно закрыл дверь на щеколду, достал из железного ящика бланки печатных паспортов, снабженные печатью и подписью действующего губернатора Дмитрия Николаевича Бантыш-Каменского. Бог знает, была эта подпись подлинной или, что скорее, поддельной. Сев за стол, Скорняков обмакнул перо в чернильницу и, высунув язык от усердия, принялся заполнять бланки…

… — Ф-фу! — через два часа откинулся, наконец, он на спинку стула, присыпав песком последний паспорт. — За такую работу десяти тысяч мало! Вот тебе паспорта, — протянул он заполненные бланки Ломоносову. — Но не вздумай их в Березове показывать. Сгорите, мою руку знают! Сей же час убирайтесь подальше отсюдова! Коли поймают — так валите все на Тобольскую канцелярию, я вам ничего такого не давал!

— Спасибо, господин исправник. Вы о нас больше не услышите… — Ломоносов отодвинул задвижку и вышел. Через час они отплыли из Березова вниз по реке, в сторону главного русла Оби…

Глава 44

Суд и расправа

В мае в Тульчин, вместе с возвратившимся из Санкт-Петербурга генералом Киселевым, приехали жандармы. Как и договаривались с графом Воронцовым, командиры военных частей остались неприкосновенны. Однако Николай приказал «вырвать ядовитые зубы у гада». Поэтому были взяты люди, которые занимались разведывательной работой, имели опыт и способность организовать заговор. Прежде всего — возглавлявший молдавско-валашское и турецкое направление генерал-интендант Второй армии Алексей Петрович Юшневский, которому в предыдущее царствование именно за успехи в тайной работе был присвоен 4-й классный чин (генерал-майор). Был арестован подполковник Петр Фаленберг, старший адъютант Главного штаба Второй армии, через которого шла вся секретная информация. Взяли адъютантов Витгенштейна, развозивших сигналы о подъеме войск, — чтобы напомнить командующему таким унизительным образом о его уязвимости: смуглолицего гвардейского штаб-ротмистра, князя Александра Барятинского, потомка Черниговских князей-Рюриковичей; кавалергардского ротмистра Василия Ивашева, а также кавалергардского поручика Александра Крюкова и его брата Николая, квартирмейстерского поручика, состоявшего для поручений при генерале Юшневском. Арестовали и поручика Николая Басаргина, адъютанта генерала Киселева.

В середине мая арестованных перестали вызывать на допросы. Следственная комиссия закончила работу. В начале июня Николай Павлович утвердил состав Верховного уголовного суда, состоявшего из членов Государственного совета, правительствующего Сената, святейшего Синода и еще из пятнадцати человек — большей частью, генералов, поддержавших нового императора. Всего судей было восемьдесят человек. С середины месяца суд начал заседать в Сенате под председательством князя Лопухина и за две недели все покончил. Путем голосования большинством, судьями были вынесены приговоры. Большей частью они основывались на законах времен Петра Великого, где предусматривалось и четвертование, и колесование, и простое обезглавливание…

Просмотрев их на следующий день, Николай Павлович слегка даже оторопел: конечно, он с охотой бы расстрелял всех своих дерзких противников, однако четвертовать дворян и тянуть из них жилы ему представлялось некоторым анахронизмом. К тому же иностранные державы — Франция в лице графа ле Фероннэ и Великобритания устами двуличного Веллингтона, приехавшего в феврале подписывать протокол по Греции, просили о снисхождении к побежденным. Да и многие сенаторы, члены Государственного совета, в суде голосовавшие против бесчеловечных приговоров, рекомендовали новому государю показать свое милосердие. Не исключено, что приговоры были намеренно жестоки, дабы оттенить последующую милость.

Николай Павлович смягчил большинство приговоров, присудив каторгу или крепость, а повесить теперь должны были всего пятерых: Павла Пестеля — за то, что слишком многое знал и еще о большем догадывался; Сергея Муравьева-Апостола — потомка последнего украинского гетмана, — за военный мятеж, а больше — за призыв крепостных к бунту; Михаила Бестужева-Рюмина, потомка елизаветинского канцлера, — как ближайшего сподвижника предыдущего; Петра Каховского — за убийство полковника Стюрлера, а также и убитого не им Милорадовича; Кондратия Рылеева — за то, что много знал, и потому, что так было обещано англичанам. Зато смягчив приговоры большинству офицеров, он отыгрался на рядовых и разжалованных. Многих из наиболее «виновных» забили насмерть на плацу.

В ночь на двенадцатое июля те из заключенных, кто сидел напротив Кронверкского вала, услышали стук топоров и увидели на валу работающих плотников. Это готовили виселицу. Днем, часам к четырем, в комнаты комендантского дома собрали более сотни заключенных в тюремных халатах. С радостью они обнимали товарищей, сидевших в камерах рядом, но которых они не видели уже полгода, проведенные за решеткой. Однако поводов для радости было не так много — предстояло объявление приговоров. Всех разделили по двенадцати разрядам — и, начиная с самых тяжелых, через анфиладу комнат вводили группами в присутственную залу. Там, за большими столами, выставленными в виде буквы «П», сияли эполетами, орденами и золотой вышивкой высшие вельможи страны. В середине находились митрополит с несколькими архиереями; по правую руку густо ворсились генеральские эполеты; по левую сидели сенаторы и князья в красных вицмундирах, многие из которых с любопытством лорнировали подсудимых. Князь Лобанов-Ростовский, министр юстиции, стоял перед пюпитром с громадной книгой, откуда стоящий об руку с ним худой обер-секретарь сената Журавлев громким голосом зачитывал приговоры. Говорить подсудимым не давали, часовые и тюремные служители тотчас после объявления приговора выводили их прочь. Большинство было приговорено к сибирской каторге и ссылке, некоторые к крепости, другие только к ссылке.

Всех разместили по новым камерам. Июльские ночи светлые, долго не смеркалось, и многие узники тщетно пытались уснуть перед наступающим завтра роковым днем.

К приговоренным к смерти допустили проститься родных. Сестра Сергея Муравьева так кричала, обнимая ноги брата, что у присутствующих мороз шел по коже. Ее отнесли в повозку обеспамятавшую…

До рассвета всех, кроме смертников, вывели на крепостной плац, где выстроилось каре из гвардейцев-павловцев и артиллеристов крепости. За линией солдат прохаживались генерал-адъютанты Бенкендорф и Левашев. Наконец, прискакал Чернышев в орденской ленте, осмотрел всех в лорнет и отъехал.

Всех стали делить на группы — по гвардейским дивизиям, армейской или статской службе. Моряков повезли на закрытых катерах в Кронштадт. Остальных повели на Кронверкский вал, где уже стояла виселица, с которой свисали петли и горели костры. Отделения приговоренных поставили друг от друга поодаль, возле костров, у каждого из которых стоял палач, а по гласису между ними и построенным напротив войском разъезжал Чернышев. Построены были два сводных гвардейских батальона и два эскадрона, при полудюжине орудий. Здесь же был санкт-петербургский губернатор Голенищев-Кутузов.

Фурлейты принесли заранее надпиленные шпаги. По старшинству разрядов осужденных вызывали вперед, каждый должен был стать на колени; палач ломал шпагу над головою, сдирал мундир и бросал его в пылающий костер.

Все это продолжалось час, затем на осужденных надели полосатые халаты и повели обратно в крепость. Уходя, все оглядывались и крестились на виселицу, где должны были погибнуть их товарищи.

Приговор над моряками был исполнен на борту линейного корабля «Князь Владимир», сорванные мундиры брошены в море.

Когда все осужденные на каторгу были уведены по казематам, из церкви вывели пятерых смертников в белых саванах, с черными завязками, опоясанных кожаными поясами, на которых большими буквами было написано: «государственный преступник». Бенкендорф медлил, по-видимому все еще ожидая курьера с помилованием из Царского Села. Однако никого не было. Приговоренные взошли на помост, обнялись и стали на скамейку под петли. Кутузов-Голенищев отпустил какую-то остроту. Чернышев гарцевал вокруг виселиц, разглядывая приговоренных в лорнет, и засмеялся шутке. Бенкендорф, сидя верхом, склонился лицом на гриву. Скамейку вытолкнули, но повисли только двое — Муравьев, Бестужев-Рюмин и Рылеев сорвались и упали на ребро скамейки.

— И этого не умеют сделать, — прохрипел Муравьев-Апостол, ворочаясь в саване.

Разъяренный Чернышев подскакал и крикнул нерасторопным финским [28] палачам:

— Живо, тащите еще веревку, мать вашу!

Через четверть часа сорвавшихся казненных снова повесили. Они провисели до сумерек, когда трупы сняли, тайком перевезли в лодке на Голодаев остров и закопали.

Глава 45

На каторгу

— Эдуард, вызовите мне восточно-сибирского генерал-губернатора Лавинского! — сказал Николай Павлович Адлербергу. Вскоре Александр Степанович Лавинский, рослый господин лет около пятидесяти, с открытым лицом, имевшим слегка встревоженное выражение, стоял навытяжку перед новым императором. Незадолго до этого он был вызван в Санкт-Петербург по сибирским делам. Лавинский являлся внебрачным сыном гофмаршала Станислава Сергеевича Ланского и графини Головиной, и, таким образом, по происхождению принадлежал к высшей придворной знати. Он был назначенцем прежнего государя и мог опасаться за свою должность — поэтому он и был встревожен. Однако разговор коснулся совсем другой темы:

— Александр Степанович, я отправлю в твою губернию на каторгу своих врагов. Ты за них будешь в ответе. Как бы ты посоветовал их там держать, чтобы не было побегов или попыток бунта. Может быть, распылить их по разным рудникам, чтобы не сговорились?

— Никак нет, ваше величество, с рудников всегда бегут. Лучше держать их всех вместе, так будет проще за ними наблюдать!

— Хорошо, я поступлю, как ты советуешь, — это согласуется и с моим мнением. Вверю их тебе и новоназначенному коменданту Нерчинских рудников. Кстати, смотри, чтобы не делать послаблений твоему родственнику, рифмоплету Александру Одоевскому! — погрозил пальцем генерал-губернатору Николай Павлович.

— Никак нет, ваше величество! — слегка побледнел Лавинский. Он как раз об Одоевском-то и подумал.

— Между прочим, — продолжил император, — скажи, какое место на Нерчинских рудниках у вас считается самым гиблым?

— Я много слыхивал про Акатуйский рудник. Это место считается самым нездоровым.

— Отлично, там и начинайте строить новую тюрьму. Я велю Канкрину выделить средства немедля…

Через пару дней император вызвал к себе семидесятилетнего, только что произведенного в генерал-майоры бывалого вояку Станислава Романовича Лепарского, поляка из киевских дворян. Лицо его, не блещущее интеллектом, выражало непоколебимость и преданность. Сорок лет прослужил он в русской кавалерии и с 1800 года командовал Северским Конно-егерским полком Первой Конно-егерской дивизии, шефом которого считался сам Николай Павлович. Эта близость, а также то, что он в свое время, треть века назад, при Екатерине Второй, возил пленных польских конфедератов в Сибирь и никого не упустил, определили выбор императора.

Он выглядел суровым и сказал Лепарскому, бывшему старше его более чем вдвое:

— С этого дня назначаю тебя комендантом Нерчинских рудников, где будут содержаться на каторге мои враги. Дело это важное и ответственное. Смотри, Лепарский, будь осторожен, за малейший беспорядок ты мне строго ответишь, и я не посмотрю на твою сорокалетнюю службу. Я назначил тебе хорошее содержание, которое тебя обеспечит в будущем. Инструкции по обращению с арестантами ты получил. Прощай, с богом!

Помимо того что Лепарский был человек надежный и светский в обращении, у него было еще одно качество, ценное с точки зрения Николая Павловича. Лепарскому довелось проводить экзекуции после подавления бунта в Чугуевском военном поселении. И он не проявил там жалости. В случае чего, расстреляет всех подопечных без сантиментов.

В конце июля месяца двадцать [29] осужденных по первой категории отправили на восток. В каждой коляске сидело двое закованных по рукам и ногам арестантов, жандарм и ямщик. Ехали на перекладных быстро — две ночи не останавливаясь, на третью ночевали. Везли князей Сергея Волконского, Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского и Александра Барятинского, везли Василия Давыдова, Артамона Муравьева, Александра Якубовича, Александра Сутгофа, Ивана Якушкина, артиллеристов братьев Борисовых, Андрея и Петра, братьев Крюковых, Александра и Николая, капитана Алексея Тютчева, поручика Петра Громницкого [30], артиллерийских поручика Якова Андреевича, подпоручиков Александра Пестова и Ивана Горбачевского, прапорщика Владимира Бечасного, флотского лейтенанта Антона Арбузова. Везли небольшими группами.

К концу августа они добрались до города Иркутска, лежащего на излучине быстрой и полноводной Ангары. Из столицы Восточной Сибири ссыльных повезли уже казаки, надежнейшие конвоиры! За Байкалом еще почти неделю пришлось ехать дикими краями, прежде чем в отрогах Нерчинского хребта, на самой китайской границе, они достигли Нерчинских рудников. Рудники эти находились в двухстах семидесяти верстах за самим Нерчинском. Это была главная русская каторга.

…Именно нерчинское серебро было первопричиной русско-китайских приграничных столкновений в конце XVII века, знаменитой двойной осады Албазина, когда горстка русских людей дважды проявила чудеса героизма, ценою жизни отстояв самую восточную крепость Московии. Хотя Албазин по договору был все-таки снесен, среброносные горы остались-таки в русских пределах.

Еще в крутые петровские времена в существовавший на месте старых копей Алгачинский рудник отправляли ссыльных, а восемьдесят пять лет тому назад, на закате правления Анны Иоанновны, в Горном Зерентуе была выстроена уже специальная каторжная тюрьма. С тех пор хозяйство Нерчинского горного округа расширилось и разветвилось: в Кадаинской тюрьме работали еще ссыльные пугачевцы; Нерчинский завод, Акатуй, Благодатский — вот имена тех мест, где со времен Александра Благословенного жили и умирали сотни и тысячи ссыльных злодеев и мучеников. Всего в те времена здесь было двадцать рудников. Этот суровый край населяли жестокосердые люди.

В Нерчинском заводе ссыльные попали в руки начальника рудников Тимофея Степановича Бурнашева. Бурнашев вышел из низов, прошел суровую жизненную школу на Колывано-Воскресенских заводах на Алтае, знал горное производство и на закате екатерининского правления выполнял тайные поручения в Бухаре и Ташкенте. Словом, был он человек твердый и уже несколько лет немилосердно управлял тысячами нерчинских каторжан. И добавление двадцати человек в эту массу ничего не изменяло. Вновь привезенных отправили в Екатерино-Благодатский рудник, расположенный в восьми верстах от завода, близ деревни, со всех сторон окруженной горами. Рудник был открыт здесь около сорока лет тому назад. Это была безрадостная голая местность — леса на десятки верст были вырублены для заводских нужд.

Глава 46

По своей воле

Между тем Ломоносов и его люди поднимались вверх по Оби: где под парусом, где нанимали лошадей, тянувших по берегу «купеческую ладью», как упорно именовали они свое суденышко перед чужими. Благо деньги позволяли им ускорить свое продвижение. Каждый день, чтобы не затекали мышцы, все по очереди брались за весла и гребли по нескольку часов, точно ватага Стеньки Разина, поднимающаяся вверх по Волге. Тогда тишину над рекой нарушали исполняемые слаженым хором дикие и протяжные песни русских матросов, бурлаков и разбойников. От весел руки офицеров загрубели, но зато эта совместная работа спаивала команду Ломоносова воедино.

Медленно проплывали мимо берега: западный — равнинный, пересеченный протоками, расстилался зеленью до горизонта, а восточный — высокий, с желтыми стенами обрывов, наверху иссеченных корнями и увенчанных бесконечными кронами тайги. Навстречу попадались ладьи и барки, а некоторые поднимались, и их они обгоняли. В низовья подрядчики везли казенные запасы зерна и водки. Снизу доставляли в большие сибирские города рыбу, оленьи и тюленьи шкуры.

На баркасе устроили навес от дождя и очажок для приготовления еды и отпугивания дымом вездесущей мошки. Впрочем, на реке она почти не досаждала. Над водой ее сдувал ветер, а вот на суше — как повезет. Останавливаясь на ночь, они сразу разводили костры, чтобы отгонять мошку, в безветрие налетавшую тучами и доводящую до исступления.

День тянулся за днем в работе и разговорах. Благодаря медленному течению Оби, парусу и лошадям иногда в сутки проходили вверх по реке по пятьдесят верст.

Из рассказов спускавшихся навстречу купцов, им стало известно о казни пятерых своих товарищей и о том, что еще сотня или более осуждены на каторгу. Вслед за этим на лодке состоялась любопытная беседа. Вопрос поднял Иван Шимков:

— Что мы будем делать, когда наших друзей повезут Сибирским трактом? — спросил он товарищей. — Каким образом мы попытаемся их выручить?

— Очень просто. Надо организовать засаду и перехватить их, когда повезут на каторгу, — ответил, не думая, подпоручик Лихарев.

— Наверняка их повезут мелкими партиями, — остудил пыл друзей Ломоносов. — Если перехватим одну, — другие партии задержат. Нам надо добраться туда, где их соберут всех. А там — или устроим им побег, или взбунтуем каторжных и опять же устроим побег.

— А куда их повезут, как вы думаете, господа? — задумчиво спросил московский унтер Александр Луцкий.

— Скорее всего, на Нерчинскую каторгу, во глубину сибирских руд. Ну а мы с вами, господа, туда отправимся сами, без принуждения…

Тут же они узнали и о начале очередной русско-персидской войны. В Закавказье вторглась стотысячная армия персов. Эта весть слегка смутила Ломоносова и его товарищей — они чувствовали себя невольными дезертирами, в то время как их прежние друзья могли проливать кровь. Но они успокоили себя тем, что Персия не может считаться достойной противницей и будет разгромлена кавказскими войсками…

…В конце сентября они вошли в устье Томи, и на следующие сутки впереди завиднелись пристани и набережные Томска — последнего на восток крупного города Тобольской губернии…

…В начале XVII века Борис Годунов послал сургутского казачьего голову Гаврилу Писемского и тобольского стрелецкого голову Василия Тыркова основать острог на реке Томи, в татарских землях, для покорения этих земель и защиты населения от кочевых киргиз. Как ужились два этих орла в одной норе, история скупо сообщает, но острог исправно послужил целое столетие. С учреждением Сибирского тракта, указом о котором ознаменовалось начало петровского правления (дорога, правда, обустроена была лишь во времена Анны Иоанновны), город приобрел важное транспортное значение. Несмотря на то что во времена императора Александра тракт сместился к югу, на Омск и Красноярск, Томск сохранил узловое значение. Но с тех пор как на новой дороге возникли значительные ямские сообщества, основная часть грузов транспортировалась сухим путем. Протяженные обветшавшие пристани выдавали прежнюю значительность этого перевалочного пункта. Однако подгнившие причалы, немногочисленные пришвартовавшиеся суда свидетельствовали о давнем упадке речного пути.

В это время здесь проживало почти одиннадцать тысяч жителей. Председателем Томского губернского правления был отставной военный Игнатий Иванович Соколовский, до того губернатор, ставленник Сперанского. Он издавна приобрел репутацию заступника бедных и сирот. Но при Николае не слишком долго удержался у власти.

Сразу, как только пристали к берегу, путешественники подверглись нападению стражника, который пожелал немедля увидеть их паспорта. Полицейский надеялся на поживу с темных мужиков, но, увидев законным образом оформленные документы, понял, что придраться не к чему, и потерял к приезжим всякий интерес.

Между тем насущной заботой приезжих было сбыть с рук баркас и купить лошадей для сухопутного путешествия. Глубокая и вместительная лодка, в которой спокойно разместились два десятка человек со всеми припасами и упряжью для такого же количества лошадей, представляла немалую ценность на глубокой реке.

И в это время, как на заказ, на пристани показалась группа представительных людей, спустившихся с горы на колясках. Среди подъехавших выделялся довольно рослый пожилой мужчина с твердым правильным лицом, в атласной поддевке и сюртуке с шелковым жилетом. На ногах его блестели лаковые сапоги. Это был знаменитый томский купец Федот Иванович Попов.

Федот Иванович был самым дельным из четырех братьев — Ивановичей. Поповы была верхотурьинская купеческая семья, патриархом которой являлся дядя Ивановичей, Андрей Яковлевич. Вышли они из горного дела, а ничто, кроме войны, так не вырабатывает твердый характер, как рудник. Поднимались Поповы винными откупами — оплачивая государству будущий доход от виноторговли и торгуя хлебным вином, которое сами и выкуривали, — дело это было прибыльное, хотя и довольно темное…

С начала века Поповы брали крупные подряды на поставку соли и хлеба в казенные магазины Западной Сибири. В общем, благодаря подрядам величина капиталов, бывших у них в обороте, была сопоставима с размахом знаменитых иркутских купцов Сибиряковых, предводительствуемых Михаилом Васильевичем, гремевшим еще с екатерининского времени. Разумеется, все монопольные подряды на сотни тысяч рублей, иногда достигавшие и миллиона, причем часто — с поставкой по завышенным расценкам, — были возможны только в доле с губернаторами. Одни подрядчики входили в губернаторский фавор, другие выходили — но надежные Поповы всегда оставались в цене. Однако налаженное дело подпортил Сперанский. Появившись в Сибири, он предложил меры по раздроблению крупных подрядов, которые и были приняты. Цены упали. Ведомства, занимавшиеся снабжением солью и зерном, в значительной мере перешли на казенных подрядчиков. Из-за всего этого Поповым пришлось даже отдать в казну свою обскую транспортную флотилию. Брат Федота, Степан, ушел в рудное дело в Усть-Каменогорске, где был успешен… Сам же Федот Иванович занялся чайной кяхтинской торговлей, соперничая с Ксенофонтом Михайловичем Сибиряковым и перевозя тысячи пудов товара в оба конца: с китайской границы в Нижний Новгород и обратно. Кроме того, наметилось такое выгодное и ответственное дело, как поставки казенного свинца с кабинетских [31] заводов в Нерчинске в Санкт-Петербургский Арсенал.

Недавно же старик Андрей Яковлевич прибыл из одного из своих долгих пребываний в Петербурге и привез высочайшее разрешение на поиски и добычу в Сибири золота. В случае удачи обещаны были значительные льготы [32] …

Сейчас Федот Иванович, окруженный своими приказчиками, шел смотреть доставленный на судне из Тобольска товар, предназначенный для кяхтинского промена, и заодно собрался заказать себе катер для речных поездок. Товару было почти на миллион рублей, и оставлять его до зимы в Томске не хотелось. Между тем шедший рядом главный его приказчик Иван Дмитриевич Асташев, бывший чиновник, жаловался, что, на зиму глядя, трудно набрать людей для сопровождения груза в Забайкалье. (Впоследствии благодаря ловкости Асташев выбился в миллионщики, заняв в Томске место давно покойных к тому времени старших Поповых.)

В это время гордые обводы морского баркаса привлекли к себе внимание Попова. Один из младших приказчиков, получив указание, мигом подбежал к людям Ломоносова.

— Кто таковы будете? — спросил он, не здороваясь.

— Обдорски обыватели, — степенно отвечал Павел Куроптев. — А што?

— Счас бегите к хозяину, Федоту Ивановичу, да поклонитеся — и он вам сделает великую милость и всякое ободренье.

— Да кто ж он таков? — встрял Ломоносов.

— Наипервейший купец сибирской! — был ответ.

Слегка заинтригованные такой характеристикой, Ломоносов с Куроптевым подошли к группе, окружавшей томского воротилу.

— Поморы, стало? — утвердительно спросил Попов, разглядывая с прищуром вновь прибывших.

— Точно так, ваша милость, — не кланяясь, отвечал Петр.

Не был бы Федот Иванович купцом такого размаха, если бы за свою долгую жизнь не изучил досконально человека. Вот и здесь он привычно всмотрелся в людей.

В Ломоносове, помимо поморского типа внешности, доставшейся от предков, сразу угадал он военного человека — отставного или беглого, не предполагая, конечно, что перед ним целый майор.

— Хочу вашу лодку купить. — И тут же назвал предлагаемую цену — даже и по сибирской дешевизне невысокую. Впрочем, дороже, коль скоро лед должен был появиться на реках, сейчас все равно никто бы не дал.

— Идет, — ответил Петр, не торгуясь.

— Ну я вижу, ты решаешь все быстро. Это мне по нраву. Эй, Васька, давай деньги и сладь купчую! — махнул Попов приказчику.

— Тебя как зовут, человек? — вновь обратился он к Петру.

— Петр, — ответил он спокойно, так как в паспортах поменяны были только фамилии.

— Сказывал Васька, что обдорские вы?

— Точно так, с обских низовий.

— Не беглые? Паспорта у вас в порядке?

— Точно так, твоя милость, — ответил Ломоносов, уверенно глядя в глаза Попову.

— Так. И куда путь держите?

— Заработку ищем. Хотим к торговлишке кяхтинской пристроиться. Люди мы честные, работящие.

— И есть с чем?

— Капиталов ищще нету.

— Ну, так я вижу, рожи у вас честные, а потому предлагаю: мне двенадцать еще человек нужны с приказчиком, товар на Кяхту везти. От разбойничков беречь. И матросами на судне на Байкале поработать — там людей недостача. Оплата сдельная. Ну, решаешь?

— Нас восемнадцать, твоя милость.

— Мне двенадцать надобны.

— Так пушшай. Остальные тоды на своем кошту поедут.

— Ну, тогда пущай, мне не в убыток. Сладили?

— Сладили.

— Ну, тоды собирайтеся с богом, молодцы. С Василием идите, приказчиком, — он вас пристроит, наставит, как ехать с обозом. Подпишите с ним условие на год, что поступаете на мою службу. Паспорта свои, как положено, ему отдадите. Ступай.

Глава 47

Обоз

Когда Попов уехал, путешественники стали разгружать свое имущество и переносить его в сарай, куда отвел их хлопотливый молодой Василий. Здесь настелили в одной половине свежей соломы, так что спать можно было с отличным комфортом.

Затем ловкий Василий повел новоприобретенных работников на конский базар, расположенный на городской окраине. С ним пошли пятеро: впереди громадный Ломоносов, за ним светлоусый Лихарев, Андреев, бывшие гренадеры Рыпкин и Стрелков. Предполагалось, что четверо или пятеро «обдорцев» поедут верхом, а остальные — на дрогах. Базар нынче был людным: тут и окрестные мужики, и казаки, и староверы, «семейские», из дальних поселений, основанных тут при Екатерине, и сибирские татары. Все торгуются, предлагают и выбирают коней — кому смирную лошаденку, кому — скакового коня. Но приказчик сразу привел «мужиков» к знакомому барышнику и щедро предложил выбирать из стоящих у коновязи кляч. Однако Ломоносов, только глянув мельком на предлагаемых одров, сказал, что еще до Нижнеудинска им придется поменяться занятием с ними и тащить все на себе. И вместе с товарищами невозмутимо двинулся дальше по рядам. Он внимательно оглядывал бабки и копыта выставленных лошадей — нет ли тренщин и гнойников, осматривал спины и холки — нет ли где потертостей, заглядывал в зубы и смотрел репицы — словом, «поморы» нежданно для приказчика Василия показали себя знатоками конских статей. Цены на коней были приемлемые для тех, у кого была в заначке мошна с серебром, и они выбрали целую дюжину лошадей: восемь под седло и еще четырех — под упряжь для двух повозок, на которых должны были двигаться остальные десятеро товарищей. Коней сторговали удачно. Большая часть их была неприхотливыми сибирскими лошадками, хотя Ломоносову и пришлось подобрать коня покрупнее, себе по росту, чтобы ноги по земле не волочились.

От приобретения сбруи они отказались, чем вконец разочаровали Василия. Он-то намеревался хотя бы некудышнюю упряжь подсунуть им у знакомого шорника. С купленными конями в поводу отправились обратно.

Когда разобрались с транспортом, Василий попытался соблюсти хотя бы хозяйский интерес. Он повел новых работников в амбар со всяким хламом и, вывалив перед ними груду проржавелых пик, сабель и несколько фузей петровского времени, сказал:

— Вооружайтеся, господа обдорски. Дороги неспокойны — за хозяйско добро постоять, может, придется. А расплатиться за оружье потом можно, из платы вычесть.

Петр с ленцой вытянул ржавый сержантский протазан, современник Полтавской битвы, и, осмотрев критически, сделал едкое замечание:

— Что же его, хоть бы к воцарению государя Александра почистили… — Чем вызвал дружный счастливый смех своих товарищей. Это немного обидело приказчика.

— Мы люди промышленные, зверя добывали — у нас все свое есть, чужого нам не надо, — ответили они Василию уклончиво, с чем амбар и покинули.

Перед дорогой, по русскому обычаю, следовало хорошо попариться в бане. Новые работники не приминули это сделать. Василий увязался с ними и под соленые шутки и прибаутки, через густой пар внимательно разглядел спины всех обдорцев. На них он не нашел никаких следов телесного наказания — а значит, верно — не беглые каторжные. Но зато разглядел глазастый приказчик кое у кого шрамы, оставленные пулями и саблями — а значит, не мирные это были рыбари, а люди воинские в прошлом…

Вечером у Попова в гостиной в удобных креслах сидели Федот Иванович с Иваном Дмитриевичем Асташевым в одних жилетках, за столом, украшенным графинчиком коньяка, тарелками с балыком, хрустальными стаканами, и несколькими свежими, всего двухнедельной давности санкт-петербургскими газетами. И вели они степенную беседу о делах купеческих и о жизни политической в богоспасаемом отечестве. Тут и прибежал взъерошеный Василий, нарушив хозяйский досуг и оборвав хозяев на полуслове.

— Новые! Работники! Которые!

— Ты что, как заполошный, Васька? Говори дело! — рявкнул Попов, оставляя хрустальную рюмку.

Василий чуть попритих и живописал сначала покупку лошадей, а затем и то, как хотел выдать обдорцам несколько ржавых пик, за которые пришлось бы им тоже заплатить. Они же отказались, свазав: «У нас свое есть, этого не надобно».

И как после, проследив за ними, увидел, что они достают из своей клади вычищенные военные и охотничьи ружья и наточенные сабли с кортиками.

— Боязно за дело, Федот Иванович! С такими-то людьми! А их главный — только глянул на меня, как я понял — сущий ухорез! — голосил Василий. — Я с ними в бане мылся — чем только не колоты, не рублены, не стреляны!

— Ну, что скажешь, Иван Дмитриевич, — повернулся Попов к Асташеву.

— А не вышел у тебя навар с них, Васька, — вот ты и кляузничаешь на них, и только! — сказал главный приказчик. — Что же до людей, Федот Иванович, — то тебе решать.

И поразмыслив чуть, добавил:

— Я скажу тебе, что поморски мужики — они люди твердые и что обещали, то — сполнят. Правда и то, что ежели ты их надуешь в чем и они в своей простоте о том-таки доведаются, то здесь, даже не знаю, не хуже ли будет, чем с кавказскими абреками: чистые викинги и варвары делаются, когда освирипеют. Но ты ведь их надувать не собираешься, Федот Иваныч? — Он выразительно посмотрел на свего патрона, за которым водилось, что мог и работникам не заплатить. — А что оружные, значит, народ сурьезный, — дак тебе таких и надо. Стреляные-рубленые — значит бывали в переделках. В солдатах служили (Попов кивнул), да со службы ушли. Так здесь, чай, Сибирь! А только лишь пришедши, с местными-то варнаками не успели они сговориться, верное дело! Проследи, чтобы и не сговорились — Васька-от на что? Люди же тверезые — а такие, находясь на жалованье, в разбой не идут… Думаю, можно им доверить твое имущество.

— Ну, иди тоды, Василий, — завтра с утрева позовешь ко мне ихнего голову, — сказал Попов, отправляя приказчика. — Ну а ты, Иваныч, договаривай, что хотел сказать? — обратился он к собеседнику, когда Василий вышел.

— Если это все простые солдаты, то на двадцать человек хоть кого-то сквозь строй гоняли, стало быть, следы у него должны остаться. А я полагаю: сейчас, после известной замятни рассейской, за корону, много появилось тверезых людей, и совсем не рядовых солдат, которым подалее от Петербурха с Москвой надобно держаться. И время сейчас такое, что инда лучше и татем [33] быть, нежели на подозрении у властей, Федот Иваныч, — задумчиво протянул Асташев.

— Ты рассуди, — ответил купец. — Ежели какой человек да по своей воле в Сибирь двинул, значит, что? На власть он не умышляет. Коли так — да какое мне дело до каждого из работников? Вон, у меня их — сотни, а может, и тыщи! Если всех, кого по закону положено, в острог тащить, — в Сибири работать некому будет! Но ухо с ними ты, Иваныч, все равно востро держи — это стоило бы…

— Само собой…

Утром пораньше Ломоносов, в сопровождении бывшего бомбардира Чернякова (уговорились ходить по нескольку человек, чтобы нельзя было захватить поодиночке), пришел в городской дом Попова.

— Здравствуй, мил человек! — Несмотря на рань, купец был уже при полном параде.

— Слыхал я, что и в конях до тонкости понимаешь и оружие у вас хорошее. Видно, много ты повидал, человек.

— Есть такое дело. В конях разбираюсь, а хорошее оружие — что красна девка, славного молодца красит. Но на меня ты можешь положиться, господин купец, — прямо поглядел он в глаза Попову.

— Это хорошо. Понравился ты мне, человек, — согласно кивнул Федот Иванович. — Мне твое прошлое не надоть. Сибирь — она все счистит. Главное — мне верен будь. Ты мое добро сохрани, а я тебя прикрою.

— А что — пошаливают на тракте?

— Да вестимо дело — варнаки беглые в шайки сбиваются. Да и семейские, староверы, Катькой сосланные, тоже крепко озорничают по ночам… Беречься надо. Да если оружие будет — отобъетесь!

— Вестимо, отобъемся, — уверенно сказал Ломоносов.

— Ну, то-то… — похлопал его купец по плечу. — Отправляйтеся, молодцы, и будьте в надеже — за Поповым награда не встанет…

Караван вышел на слудующее утро. Его составляли шестдесят телег с тюками и ящиками товара. За ними двигались еще двое дрог, на которых сидело по пять новозавербованых «обдорцев», и еще одна — с общей поклажей каравана — котлами, запасной упряжью и прочим хламом. Впереди каравана ехали восемь верховых «обдорцев» и четверо доверенных людей Попова. В коляске с удобством катил за ними господин Асташев и с ним Василий, сидевший на облучке рядом с кучером. Замыкали караван десять нанятых казаков во главе с урядником. Вся эта орда двигалась неспешно, со скрипом и гомоном. Но, не делая дневных остановок, они проходили до пятидесяти-шестидесяти верст в сутки. Асташев торопился до конца октября дойти в Иркутск и застать навигацию. Не то пришлось бы ждать, пока установится верный лед, или тащиться по лесным трущобам вокруг Байкала.

В неделю они прошли шестьсот верст до Красноярска. Город у стрелки Енисея и реки Качи в начале XVII века построили казаки, как крепость против енисейских тюрок. А развиваться Красноярск начал с открытием все того же Сибирского тракта. Пожар, в екатерининское время уничтоживший старый город, дал возможность распланировать новый — упорядоченный, по образчику Санкт-Петербурга. Нынче здесь правил гражданский губернатор, Александр Петрович Степанов, бывший военный, некогда ходивший с Суворовым через перевал Сен-Готард и дравшийся на Чертовом мосту.

Здесь Асташев в обществе известного подрядчика Михаила Коростелева пообедал и выпил рюмку-другую, а обозники получили выходной.

…Еще в Томске Петр вызнал, что нескольких тщательно охраняемых арестантов с фельдъегерями уже провезли на восток. В Красноярске из застольных бесед выяснилось, что провезенных каторжников было примерно два десятка, и это точно были мятежники.

Наутро, приведя в трезвое состояние похмельных ямщиков, обозные двинулись в сторону Нижнеудинска. Ночи становились все холоднее.

На полдороге к Нижнеудинску случилось происшествие. Здесь дорога шла через пересеченную местность.

…Из лесу раздался дружный вой, и со всех сторон сразу высыпало из-за деревьев человек восемьдесят. Все с замазанными или закутанными лицами, вооруженные ружьями, косами, рогатинами. Несколько главарей были верхами.

— А ну, стой, — не то всех побъем! — закричал их предводитель, человек громадного роста, сидевший на настоящем битюге. Раздались несколько выстрелов — с козел упал один из ямщиков, задело кого-то из казаков. Лощади, везшие астаховскую коляску, заржали и поднялись на дыбы. Коляска перевернулась. Наступил миг, предыдущий перед паникой. Казаки, казалось, оробели при виде такого многочисленного противника. Ямщики тоже не были готовы жертвовать собой за хозяйское добро. Они кинули вожжи и бросились с козел в лес.

— Отряд, стройся в линию! — В этот миг прогремел над трактом голос Ломоносова. Его люди, с ружьями в руках, соскочили с дрог и образовали линию. Сам он, взяв коня в повод и сняв со спины ружье, стал с фланга. Засада была устроена грамотно: чтобы бежавшие не подняли тревоги, позади каравана тоже выскочили человек двадцать. Именно против них и выстроились защитники.

— Целься! — рявкнул Петр. — Огонь! — Протрещал залп, пять или шесть разбойников упали, остальные, не ожидавшие такого отпора, пустились наутек в лес.

— Перезарядить! Черняков, командуешь за меня! Казаки! За мной, марш! — Петр птицей взлетел на коня и погнал в голову растянувшегося на четверть версты каравана. По пути они сшибали с ног разбойничков, до времени бросившихся поживиться товаром с подвод.

Находившийся в голове колонны десяток всадников под командой Лихарева тоже собрался в шеренгу и дал залп прямо из седел по наступающему противнику. Затем, выхватив сабли и абордажные клинки, всадники атаковали разбойников. Прорвавшись, они сразу же развернулись и снова пошли в атаку. Однако в голове каравана было почти полсотни нападавших. Поэтому немногочисленных защитников каравана легко окружили, и двое людей Попова заплатили уже за храбрость своими головами, Лихарев был ранен в руку, а Чижову распороли ногу, и он сползал с седла. Остальных разбойники собирались вытащить из седел и зарезать. Чудо, что никто из «обдорцев» еще не был убит, продолжая отбиваться от наседающих грабителей. В это время с тылу на разбойников налетел Ломоносов.

— Паберегись! — заревел он, выстрелив сразу из двух пистолетов, бывших у него за поясом, и со своим неразлучным палашом обрушился на разбойников, раздавая разящие удары направо и налево. Не весьма вооруженные, грабители разлетались от него как кегли. На секунду оглянувшись, он увидал, что за ним следуют только шестеро казаков. Остальные, как видно, «растерялись». Тем не менее этот маленький отряд разметал часть разбойников и объединился с окруженными товарищами.

— Бей их, их мало! — закричал главарь, до того державшийся немного в стороне, и во главе нескольких всадников, с саблей в руке налетая на Ломоносова. Он понимал, что этот человек — центр всей обороны. По тому, как главарь раздавал тяжелые удары и, походя, свалил одного из казаков, Петр понял, что перед ним достойный противник. Они схватились — окружающие даже расчистили пространство для единоборства богатырей. Предводитель разбойников сражался как опытный кавалерист, нанося саблей быстрые, точные и сокрушительные удары. Однако Ломоносов отразил их, а затем перешел в наступление, и прежде чем его противник перестроился, зарубил его страшным ударом.

— Фрола убили! — закричали разбойники. — Бежим!

Тут на них с последними силами обрушились защитники обоза, и грабители бросились в лес. В это время из хвоста, наконец, подбежали пешие, предводительствуемые Черняковым, и дали нестройный залп — разбойники бросились врассыпную. Тут выяснилось, что бывший бомбардир присоединил к своему отряду еще трех «растерявшихся» казаков при помощи известного метода — кулаком в ухо. Еще один казак был убит на месте, а другой слишком быстро направился в сторону Красноярска, чтобы его можно было догнать.

— Семья у него большая — кто кормильцем-то будет? — объяснил это урядник безо всякого смущения.

Петр, спешившись, остановился над сраженным главарем и снял с него маску. Это был не старый еще мужчина, обросший русой бородой. Лицо его, уже мертвое, отличалось некоторым зверством, но, как отметил для себя Петр, не большим, чем у многих военных, которых он знал. Почему этот русский молодец должен был умереть как собака на большой дороге, и еще два десятка других вместе с ним? Сдвинув низко нависший надо лбом убитого чуб, Петр увидел клейменую надпись «вор», которую пытались вывести. Значит, это был беглый каторжник, варнак, как их называли сибиряки. Должно быть, в его шайке было немало беглых — варнаков, среди которых, наверное, встречались и бывшие солдаты. Кстати, Петр отметил, что по лошадям разбойники старались не стрелять, чтобы захватить их, ибо лошадь в Сибири — большая ценность.

Тем временем из-за перевернутой коляски появился прихрамывающий Асташев, коричневый сюртук которого приобрел пыльный оттенок, с разряженными пистолетами в руках. Со слезами на глазах он обнял Ломоносова и поблагодарил остальных героев за свое спасение.

Коляску поставили на колеса. Кучер ее пострадал, но Василий отделался одними синяками. Приведя обоз в порядок, то есть, убрав с дороги трупы разбойников, погрузив на дроги своих убитых и раненых и созвав сбежавших возниц, часа через полтора они двинулись вперед. Одни из дрог отдали раненым, кто-то пересел на освободившихся лошадей, другие — на оставшуюся повозку.

Глава 48

Славное море

Слаженные, умелые, как у воинской команды, боевые действия «обдорцев» сильно укрепили некоторые подозрения господина Асташева, чем слегка подпортили его радость.

Дойдя до Нижнеудинска, Асташев сообщил властям о шайке разбойников, совершившей нападение на обоз. Такая крупная шайка была редкостью в Сибири. Поэтому, несмотря на вероятность того, что с гибелью главаря она рассыпется, тотчас послали нарочного в Красноярск, прося о посылке воинской команды. Нижнеудинский полицмейстер приготовил, со своей стороны, полицейскую команду, куда собрал большинство стражников и добровольцев, и с этим отрядом отправился навстречу красноярцам.

А обоз, передохнув день в Нижнеудинске, двинулся дальше. К нему присоединили еще одну телегу, чтобы вольготно ехалось легкораненым. На переезде через бурливую Уду, только покинувшую высоты Удинского хребта, какой-то пожилой, но еще крепкий человек лет пятидесяти, в мещанской одежде, удочкой ловил рыбу.

Взглянув на него, бывший поручик Пензенского полка Николай Лисовский побледнел и, подъехав к Ломоносову, наклонился к его уху:

— Отстанем!

— Что такое? — спросил его Петр, когда они остались в одиночестве.

— Этот человек на берегу — Флегонт Миронович Башмаков, герой всех войн России, начиная с Итальянского похода Суворова. Бывший полковник Девятой дивизии, разжалованный в рядовые за пропитие полковых денег. Я слышал, что он был осужден военным судом по делу о «мятеже» Черниговского полка.

— Подъедем? — лаконично предложил Петр.

Когда весь обоз миновал переправу, они подъехали к Башмакову. Тот оглянулся.

— День добрый, Флегонт Миронович! — сказал Ломоносов.

— Здорово, братцы! А вы кто такие? Откуда меня знаете? — Выцветшие голубые глаза настороженно перебегали с одного лица на другое.

— Господин полковник! — сказал Ломоносов.

— Я уже никто, — перебил Башмаков.

— Слышно было, что вас, как и других разжалованных, приговорили через строй? — вмешался Лисовский.

— Пока существуют русские войска, полковников, даже разжалованных, никто не посмеет отправить под палки! — Башмаков выпрямился, и глаза его блеснули. — Подержали под замком, да и турнули сюда. Навечно.

— Вы не хотите приобрести свободу и помочь выручить товарищей, попавших на каторгу?

— А кто вы такие, чтобы я с вами говорил на эту тему? — подбоченился Башмаков.

— Бывший майор Ломоносов и бывший поручик Пензенского полка Лисовский, официально мертвые! — представились подъехавшие.

— И много вас?

— Несколько человек. Мы идем к Байкалу с обозом.

— А ежели б я вас взял и выдал? — прищурился разжалованный полковник.

— Не прожили б минуты! — ответил Петр.

— О, вот это я понимаю! — сразу ухмыльнулся Башмаков.

— С такими людьми и ушел бы. Да только, вот, как скрыться так, чтоб не искали? А у нас искать ведь умеют!

— Вот вам одежда. — Ломоносов тут же достал из чресседельной сумки и бросил бывшему полковнику крестьянские штаны и кафтан, которые тот ловко поймал. — А ваше платье бросьте в реку, чтобы застряло в прибрежных ракитах. Решат, что вы утонули. Полиции в городе сейчас почти нет, искать будет некому. Время уйдет. Про вас начальнику обоза скажем, что вы дядя мой, Мирон. Притворитесь больным.

— Ну, племянник, я вижу, ты хитер! — заметил ссыльный. Он быстро переоделся, кинул старую одежду в омут. После этого он вскочил на круп коня позади Лисовского, и все трое исчезли в тайге.

Потом Ломоносов опередил товарищей и, догнав обоз, послал назад Андреева, с лошадью в поводу. Затем, услав под каким-то предлогом казаков в голову каравана, он сделал знак, что можно нагонять. Башмаков подъехал меж двух своих новых товарищей, весь скрюченный, точно тяжело больной. Ломоносов поместил его на шедшую замыкающей телегу с ранеными Лихаревым и Чижовым. На телеге было много сена, и беглеца хорошенько закамуфлировали. Похоже, что никто чужой его не увидел.

Вечером, на стоянке, Петр подошел к Асташеву и сказал ему озабоченно:

— Я тут захватил с нами двоюродного дядю, он в Иркутск едет. Он болен, дохтуру показать надобно в Иркутске.

— А паспорт есть у него?

— Паспорта нет. А разве нужен? Он ненадолго едет.

— Ну…

— Вот я тоже думаю, что и так доедет, — довольно нагло сказал Ломоносов.

Кто будет искать беглого ссыльного в тайге Ангарского кряжа? Тем более что все указывало на то, что он утонул в бурливой Уде. Так и отписали в Санкт-Петербург…

Когда получено было это известие Бенкендорфом, он пришел в бешенство.

— Кто поверит, кроме этих идиотов, что человек, пропивший полковую казну и не застрелившийся от бесчестья, может сам утопиться!

— Но они пишут, что он утонул, а не утопился! — заметил Магнус фон Фок, находившийся тут же.

— Да он плавает как рыба! — взорвался Бенкендорф. — Они при мне с атаманом Платовым сначала напились до состояния риз, а потом на спор переплывали Дунай с трубками в зубах! — Александр Христофорович, впрочем, в данном случае выдавал историю, услышанную где-то, за самим им увиденное.

К концу октября обоз пришел к Байкалу, в Иркутск. Двухстотлетний город располагался на правобережье, в излучине быстрой свинцовой Ангары. В центре его, на высоком берегу над рекой, на месте старого казачьего острога, высились столетние беленые соборы. Неподалеку поднимался выстроенный в начале века в классическом стиле «белый дом», служивший резиденцией генерал-губернатору. Новые каменные и деревянные здания в центре сменялись на окраинах одно-двухэтажными домами из почерневшей от времени лиственницы. Здесь город поднимался на склоны невысоких сопок. Город выглядел довольно чисто, благодаря неусыпному попечительству гражданского губернатора пятидесятилетнему генерал-майору Ивана Богдановича Цейдлера, со скукоженной немецкой мордочкой. Некогда ставленник Сперанского, осторожный Цейдлер был не такой лихоимец, как пестелевский русак Трескин. Здесь их настигла весть о коронации императора Николая I, состоявшейся 6 сентября в Москве.

До ночи устраивали караван на стоянку. Утром Асташев поехал с подарком от Попова к иркутскому губернатору. Потом Асташев направился в иркутское Адмиралтейство, чтобы там выяснить насчет ближайших перспектив переправы через «море», как называли великое озеро Байкал. Несмотря на уже являвшиеся морозы, озеро долго еще должно было оставаться незамерзающим. Однако осенние бури уже не раз прерывали сообщение.

Когда он вернулся, выяснилось следуюшее. Казенные суда возили через озеро по преимуществу людей. А перевозка крупных грузов судами через Байкал, в сущности, находилась в руках двух купцов: Ксенофонта Сибирякова, с которым отношения у Поповых были неважнецкие (ввиду того, что заказ на доставку нерчинского свинца в Санкт-Петербург недавно уплыл в поповские руки), и Ивана Шигаева. У Шигаева судно было, но людей он не давал, кроме одного кормщика.

— Мы люди морские, выручим, не сомневайтесь, Иван Дмитриевич! — обнадежил Ломоносов старшего поповского приказчика. Тот, впрочем, на это и рассчитывал.

— Идем в Лиственичный, там будем грузиться на корабль! — Асташев поднял на ноги своих подчиненных и велел немедленно готовиться к выходу.

Тут хватились Башмакова. Спешно отправленные на поиски «обдорцы» обнаружили того в каком-то кабаке, где он успел уже принять полштофа и угощал случайных собутыльников, среди которых могли свободно быть полицейские ярыжки! Под благовидным предлогом его извлекли из теплой компании и доставили в обоз. Ломоносов проклял себя, что дал разжалованному полковнику деньги.

— Прости, Петя, — сморкался Башмаков в полу Ломоносова. — Чуть не подвел тебя старый пъянчуга!

Обоз направился вдоль быстрой Ангары к Байкалу. По сторонам тянулись порыжелые березы и вечнозеленые сосны. На следующий день миновали глубокое ущелье, постепенно расширявшееся: по нему Ангара, имеющая здесь версту в ширину, стремительным потоком вырывалась из Байкала. В середине потока темнела, едва приподнимаясь над водой, небольшая скала.

— Шаман-камень называется, — сказал старый бородач-ямщик. — Буряты говорят — это обиталище ихних чертей-онгонов [34], которым они приносят умиолостивительные жертвы. Почти в шестидесяти верстах от города, близ скалистого истока Ангары, находился поселок Лиственичный [35], служащий аванпортом Иркутска на Байкале и его же верфью.

…Постепенно расширяясь во весь горизонт, великое озеро предстало наконец перед Ломоносовым и его товарищами во всей своей грозной красе.

Вправо уходил низкий мыс, горы на противоположном берегу скрывала дымка, и озеро казалось бескрайним. Кобальтово-синее в спокойную погоду, нынче оно с шумом перекатывало свинцовые волны с белыми головами. На этом берегу становилось ясно, почему древние монгольские народы обожествляли это грозное место.

— А немалое оно, это «славное море»! — заметил задумчиво моряк Черняков.

По берегу уже виднелась тонкая корочка льда, с пристаней свисали сосульки.

Сопки, нависавшие над Лиственничным, покрывала тайга. Сам Лиственичный теснился на узкой береговой полосе, лишь некоторые его дома взобрались на лесистый крутой склон. Большей частью она состояла из одной улицы с двумя рядами домов, причем ближний к озеру ряд стоял на сваях почти у самой воды. С юга поселок ограничивало пройденное обозом ущелье. С севера же от ветра поселок защищали крутые скалы, почти отвесно спускавшиеся в воду. Именно там, прижатые к скалам, виднелись старая верфь и пристань, куда и направился обоз.

Возле пристани стояло несколько больших байкальских судов, которые также называют большими дощаниками — в отличие от малых, или паузок. Судно, перед которым остановились подводы и стали разгружаться, имело широкий корпус плавных обводов, длиной саженей двенадцать [36]. Оно было плоскодонным, чтобы всегда можно было зайти отстояться в бухту. Короткая мощная мачта, судя по всему, предназначалась лишь для одного прямого паруса, а длинный бушприт мог дать приют сразу трем кливерам, повышавшим маневренность судна при неустойчивом ветре. Чижов и Окулов с жадным интересом рассматривали судно незнакомой конструкции. Чижов сразу определил его грузоподъемность в сто пятьдесят тонн.

— Бушприт такой же длинный, как у гукеров, — заметил Чижов. — Но это не утвержденный адмиралтейством проект.

— Я слышал, что их тут стали строить ссыльные архангелогородские мастера, — ответил его товарищ. — И они ходят по здешним волнам лучше, чем адмиралтейские галиоты.

Погрузка между тем пошла полным ходом. Товары с телег переносили прямо на борт слегка раскачивающегося под волнами судна. Ящики и кули тащили на спине в неглубокий трюм и там складывали. В погрузке участвовали все, включая ямщиков.

Неподалеку стоял, уже без снастей, двухмачтовый галиот, очевидно, построенный по упоминавшемуся адмиралтейскому проекту. Его борта хранили отчетливые следы неблагосклонной стихии. На берег с галиота спустился среднего роста молодой капитан-лейтенант и, подойдя к обозу, поздоровался с Асташевым. Это оказался командир байкальской флотилии Николай Вуколович Головнин. Завидев его, Чижов, тут же узнавший капитан-лейтенанта, натянул шапку на нос и шепнул Ломоносову, что этот моряк учился с ним в Морском корпусе и был на два года старше его по выпуску. За сим он тут же ретировался позади телег.

— Иван Дмитриевич, рад тебя видеть, — сказал моряк Асташеву.

— Никак ты переправу затеял, на зиму глядя?

— Дело требует!

— Зря! Гляди, как баргузин играет — пока вам не выйти! — Он указал на озеро, на котором студеный северо-восточный ветер гонял волны. — Ну, правда барометр падает — глядишь, к завтрему верховик, может, уляжется. Однако сам знаешь, осенние погоды неустойчивые — время штормовое. За сутки, пока плывешь, ветер переменится, а горная [37] ударяет без повестки! У Сибирякова, вон, судно утопло — весь свой чай подмочил. Смотри, на западе облака — это значит, непременно култук грянет. Хоть он и в бейдевинд вашему судну, но разыграться может и не на шутку — ты это знаешь! А то еще, не дай бог, отгонит к северу — сколько еще вертаться будете!

— Ничего, Николай Вуколович, не впервой!

— Ну смотри! К тому же судно-то ведь не новое, ему уже лет пять, если не больше, а век у дощаников не долог!

— Что же, придется рискнуть! И жизнь одна, и фортуна тоже одна. Ставим баш на баш. Товар надо доставить в срок, а ждать, пока санный путь станет — месяца полтора… Хотел тебя спросить — не поможешь ли людьми? У меня есть поморы, с низовий Оби, и я думаю — они справятся, если только будет над ними опытный моряк.

— Дам тебе своего боцмана, больше не могу: сейчас надо казенные суда ставить на зиму до мая — на работы люди нужны. Если б поранее приехал!

— Что ж! Ну и на том спасибо! — поблагодарил Асташев.

— Приходи на обед, Иван Дмитриевич! Жена ждать будет!

Головнин попрощался, сел на лошадь и уехал.

Погрузка продолжилась и на следующий день. Ветер действительно стал падать, и в волнах Байкала все больше стало проглядывать сини. Перегрузив, наконец, товар, Асташев рассчитал ямщиков и отправил их в Иркутск за обратным грузом, чтобы им не ходить в Томск порожняком. Всех лошадей продали, чтобы закупить новых за Байкалом.

На следующее утро, как и предсказывал Николай Головнин, противный ветер стих. Едва рассвело, завиднелся Байкал, стелющийся ртутной гладью. Когда солнце взошло, море приняло изумительно синий цвет, свойственный только глубоким водам. Небольшой бриз задувал с юго-запада, словно обещая недолгое плавание. Горы на противоположном берегу были хорошо видны — до них и было-то только тридцать пять верст по прямой. Однако плыть предстояло на северо-восток, к устью реки Селенги, пересекавшей забайкальский хребет Хамар-Дабан.

Команда судна, которую составили невыспавшиеся «обдорцы», готовилась к отплытию под командой байкальского боцмана. Кормщик проверял рулевые гужи.

Однако горы на той стороне уже скрывала поднявшаяся дымка — верный признак надвигающегося юго-западного ветра, называемого култук. Там, на юго-западе, темнели тучи, притягивавшие время от времени беспокойные взоры боцмана и рулевого, поторапливавших своих новых матросов крепким словцом. Впрочем, опытные моряки, скрывавшиеся под видом мужиков, приятно поразили боцмана сноровкой, с которой ставили паруса. Ломоносова же удивило большое количество погруженных на борт съестных припасов, рассчитанное не менее как на неделю, — хотя к устью Селенги при попутном ветре они могли дойти за пятнадцать — двадцать часов.

— На Байкале против ветру не ходют, отстаиваются. А то занесет на север, и будешь там болтаться, докуда озеро льдом не возьмется! На одной рыбе, быват, месяцы сидели! Так, святому Николаю молись! — ответил ему боцман.

Наконец, часам к семи судно скрипя отвалило от пристани. Асташев стоял на носу с подзорной трубой, поставив ногу на бушприт, как заправский Нельсон.

Ветер нес судно прямиком на северо-восток, к дельте Селенги — торговым воротам в Забайкалье. Первые несколько часов плавания прошли спокойно, судно скользило по озеру: по обоим берегам виднелись темные лесистые горы. Затем надвинулись низкие дождевые тучи с юго-запада, ветер стал свежеть, разводя волну, воздух отсырел и леденил кожу.

— Беда, култук идет! — обеспокоенно обратился боцман к Асташеву. Култуком на Байкале называют ветер с дождем, прорывающийся на Байкал с юго-запада сквозь низменность ангарских ворот. — Надо снасти стропить и идти в отстой, к подветренному берегу! — сказал он главному приказчику.

— Покуда нормально идем — судно не перегружено, может, успеем! — отмахнулся Асташев. Между тем, оставаясь попутным, ветер все свежел. Уже пошли волны, хотя пока только на некоторых из них виднелись небольшие клочки пены. Казаки угрюмо крестились. «Обдорские» же, видавшие морские бури, где волны были размером больше корабля, успокаивали их:

— Не дрожи, земеля — это так, слегка! Ето тебя покуда баюкает!

— Не подрифить ли грот? — спросил Окулов Чижова риторически.

Тот согласно кивнул, прищурясь на потемневшее небо.

— Самое время. Взять грот на рифы! — громко отдал команду бывший лейтенант морякам, игнорируя боцмана. Команда была четко выполнена. И вовремя. Потому что тут же, с шумом, налетел шквал, однако утащить большой парус, уменьшенный наполовину, уже не смог. Но зато мелкий осенний дождь промочил всех до нитки.

— Надо к подветренному берегу! — крикнул теперь уже Асташев.

— Поздно! — ответил боцман, указывая на размашистые волны, белые гребни которых уже достигали планшира. — Повернем — скулу разобъет! Молись!

Судно переваливалось с волны на волну, ветер продолжал усиливаться, переходя в шторм, срывавший пену с волн. Тучи нависли. Корпус судна немилосердно скрипел, мачта трещала.

— Станичники, в трюм — откачивать воду! — приказал Чижов, первым поняв грозящую судну опасность: от качки и ударов волн пазы неминуемо расходились, паклю выбивало, и в трюм начинала поступать вода. Казаки ссыпались вниз. Асташев беззвучно молился, глядя на разбушевавшиеся темные волны, грозившие поглотить судно. Ломоносову тоже было не по себе, но он не давал вида, что в душе его уже поднимается липкий страх, и только силой воли он гонит его прочь.

— Очистить грот! — приказал Чижов. Парус спустили. Теперь судно шло на вытянутых треугольных кливерах [38], однако скорость его почти не уменьшилась. Сейчас надо было следить, чтобы судно не вынесло к наветренному берегу и не разбило о камни, поэтому направление взяли на несколько румбов к северу. От этого волна набегала не прямо с кормы, а слева сзади, и немилосердно раскачивала судно, не имеющее киля.

— Выручи, брат! — вдруг воскликнул умоляюще Асташев, хватая Чижова за руку. Затем, точно устыдясь порыва, отодвинулся, продолжая молиться уже вслух. Его примеру последовали те из его людей, кто был наверху. Рев волн заглушал человеческий голос.

— Молодцом держится суденышко! — наклонился Чижов к уху Петра, чтобы быть услышанным. — Груз хорошо положен, поэтому оно остойчиво. Но бортом волну нам ловить нельзя — может перевернуть! — Судно раскачивалось на волнах, упорно противостоя буре — хрупкая скорлупка бросала вызов могучим силам стихии!

В борьбе со штормом прошло несколько бесконечных часов. Очередной шквал сорвал передний кливер, о чем возвестили взволнованные крики матросов. От этого судно, оставшееся на стакселе и втором кливере, сделалось рыскливее, больше уваливаясь под волну. Однако продолжало держаться на курсе. Затем вдруг култук начал явственно стихать — тучи разредились, ветер уже не срывал пену с череды грозных валов. Вряд ли поменялась погода — скорее, они уже выходили из полосы, в которой дул этот ветер. Наконец, сквозь порывы туч проглянуло солнце.

Буря ускорила их движение, поэтому, когда люди с расшатанного бурей судна, с порванными снастями узрели, как прорвавшееся сквозь тучи алеющее солнце уже цепляет западный край Байкала, на темнеющем восточном берегу блеснула серебристая полоса, вдающаяся в озеро.

— Селенга, слава те господи! — воскликнул боцман, крестясь. Весь путь был пройден за световой день. Как стемнело, несмотря на еще гуляющую волну, они сумели войти в селенгинское устье и пристать к берегу.

Глава 49

Забайкалье

На следующий день, наняв ямщиков, Асташев перегрузил товар на телеги — это заняло немало времени. Но уже наутро он двинулся на Верхнеудинск [39]. Река Селенга прорывала стену Хамар-Дабана, окружавшую Байкал с юго-запада. Дорога шла вдоль реки, а от Верхнеудинска, вместе с ней, сворачивала на юг, к пограничной Кяхте. Селенга начиналась в Монголии, и начало ей давали коренные монгольские реки Тола и Орхон, на которых лежали развалины древних монгольских столиц.

Асташев ехал теперь в наемном экипаже — его коляска осталась за Байкалом. Он был задумчив. Конечно, он хорошо вознаградил спасших его «обдорцев». Но во время бури они, не стесняясь, употребляли специфическую морскую лексику. Четкость морских команд и грамотность их исполнения совершенно укрепили его в мысли, что «обдорцы» вовсе не те, за кого себя выдают. Однако идея обратиться к казачьему атаману, резиденция которого находилась в Верхнеудинске, если и проскользнула у него, то как дежурная. «Уж если эти люди на него работают, не все ли равно, кто они?» — повторил он вслед за Поповым.

В Верхнеудинск обоз пришел через день. Город, лежавший на слиянии Селенги и Уды, окружала степь. В числе первых острогов в Забайкалье, еще в середине XVII века он был основан казаками и успел выдержать пару монгольских осад в 1680-е годы, во времена правления на Руси царевны Софьи. Но потомкам богдо Чингисхана оказалось не под силу выжить отсюда русских. И русским сильно помогли против монголов местные буряты, еще несколько десятилетий тому назад сами сражавшиеся против пришлых казаков.

…К обозу, как обычно, сбежались любопытные, взрослые и детвора. Быстро разошлась по городку история о том, как дощаник Асташева прошел сквозь бурю. Всех восхищало храброе поведение новичков на Байкале. Местным жителям трудно было поверить в существование еще более грозной стихии — такой как океан, с которым некоторые из этих новичков были хорошо знакомы. В Верхнеудинске обозники сумели отдохнуть и закупили новых лошадей. Припасы пополнили в просторной лавке купеческого сына 1-й гильдии Григория Шевелева, грамотного и любознательного молодого человека, лет не более двадцати пяти от роду.

Ломоносов завел с Шевелевым разговор, охотно им поддержанный и, между прочим, спросил, не проезжали ли недавно через Верхнеудинск знаменитые арестанты?

— Точно, пробегали на почтовых, двадцать человек, еще летась. Бегли на Нерчинск и, сказывают, свезли в Нерчинский завод, — ответил Шевелев и так страшно скосил глаз, что Ломоносов понял: допер умный купчишка — неспроста такие вопросы ему задают. — А я не донесу, не боись, — задорно вдруг сказал Шевелев. — У нас крепостных нетути, чтобы бояться потерять, ежели праведный царь сядет.

Ломоносов хотел ему сказать было, что большинство сторонников Константина не помышляли о немедленной отмене крепостничества, но решил не разочаровывать сибиряка.

Утром в сарай, где ночевали работники Асташева, хозяйка принесла котел с горячим напитком цвета английского кофе с молоком, которое пару раз пробовал Петр. Но это было не кофе. Выпив глоток из большой чашки, он ощутил, что это какой-то жирный суп с явным привкусом чая. Густая болтанка из муки и молока с чаем.

— Что это? — скривился он с непривычки.

— Учись, паря, ты теперяча в Забайкальи. Это монгольский чай — с мукой и молоком иль с маслом — у тех кто подостаточней, — сказала ворчливо женщина. — Ты-то, чай, не барин, штоб байховый чай с сахаром питать? А так и сыт, и напоен. — И она была права: одолев свою порцию, Ломоносов почувствовал себя вполне сытым, будто позавтракал. Так они познакомились с обычным блюдом кочевых народов Азии.

После завтрака обоз вышел из городка на юг, переправившись через быструю Уду. Тут-то хватился урядник двух казаков, но найти не смог — видно, валяются где-то пьяные.

— Ну ужо я им пропишу прописи, ежели не догонят седни же! — погрозился он.

Молодых казаков звали Ерофей Нелюбин и Федор Палица — оба в деле под Нижнеудинском показали себя как люди храбрые. И обоим им подневольная тридцатилетняя казачья служба была в тягость.

День был ясный и холодный. Теперь все люди Ломоносова ехали верхом на невысоких выносливых сибирских лошадках, которых по происхождению правильнее было назвать монгольскими. Они замыкали обоз.

За переправой Петр подъехал к Асташеву.

— Господин Асташев, ну вот, я вынужден попрощаться с вами — нам далее на восток.

— Как это?! Вы же все собирались в Кяхту? — чуть не вывалился из коляски Иван Дмитриевич.

— Мы передумали.

— А как же контракты? Вы обязаны их выполнить! — возмутился Асташев.

— Думаю, свой долг мы отработали под Нижнеудинском и на Байкале.

— Как же вы уедете без паспортов?

— А и верно — хорошо напомнили, не то пришлось бы догонять. Василий! — кивнул он младшему приказчику. — Отдай-ка наши паспорта.

— Это как, да мы к атаману… — начал было Василий, но осекся, глядя на невесть откуда взявшееся пистолетное дуло. Он покорно достал шкатулку и подал кипу паспортов. Ломоносов небрежно сунул их в поморскую коробку с крышкой на пазах, висевшую у него на шее, и поднес два пальца к шапке, на польский манер. Затем развернул коня и сделал знак своим людям следовать за ним.

Все произошло довольно незаметно для ямщиков. Асташев долго смотрел вслед двум десяткам всадников, исчезающим за рекой. Они составляли две трети его людей, и теперь надо было нанимать еще казаков или бурят для сопровождения груза на остающиеся две сотни верст до Кяхты. Ведь не так далеко отсюда находился Петровский завод, откуда часто бежали ссыльные. Асташев чертыхнулся, подозвал урядника.

— Урядник, поезжай-ка в село — приведи десятка полтора казаков, до Кяхты. Скажешь — прежних людей в Нерчинск отправил.

Оставив обоз Попова, отряд Петра, теперь состоящий из двадцати человек, не считая его самого, продолжал движение в сторону Нерчинска. За Нижнеудинском к ним присоединились двое пропавших казаков. Оба они проявили себя как люди храбрые и в то же время явно тяготились своим подневольным положением. Каковое, как и почти для всех россиян, весьма маловероятно было изменить обычным путем.

На семистах верстах до Читы находились лишь три деревни, да бурятские стоянки. Людных мест путники старались избегнуть. Попадались навстречу верховые буряты со всегдашним колчаном у бедра. Бурятам путники говорили, что едут на зимнюю охоту. Ночевали они обычно в лесистых местах, биваком. На мерзлую землю стелили лапник, и посередине бивака поджигали три бревна, положенные домиком. Этот сибирский способ называется нодья — стволы горели всю ночь, давая достаточно тепла, чтобы согреть спящих вокруг людей. С собой у них были запасы муки, овса для лошадей, некоторый запас моченых яблок и клюквы для предотвращения цынги. Куроптев для того же советовал жевать горьковатую хвою.

Пока добрались до Яблонового хребта, речки замерзли. Однако снега в Забайкалье было очень мало. С заиндивевшего лесистого перевала, в долине Ингоды, увидали деревню на холме, состоявшую из двух десятков домов, деревянную церковь с колокольней и старый острог. Это была Чита, основанная казаками. До сей поры, как, впрочем, и позднее, она имела по преимуществу значение перевалочного пункта на дороге от Байкала к рудникам. Опасностью вдруг дохнуло это небольшое село на Ломоносова. По какому-то наитию он повел товарищей вокруг, падями. Хотя он и не знал еще, что с недавнего времени не начальник рудников и не казачий атаман были главными в Чите, но генерал Лепарский со своими плац-адъютантами, еще только прибывшие сюда после коронации в Москве. В Чите уже приготовили составленную из частных домов, обнесенных общим частоколом, временную тюрьму для тех, кого привезут из крепостей на западе империи. Отсюда им предназначалось попасть в новый острог, спешно возводимый на гиблом Акатуе.

…Перевалив в узкую извилистую долину реки Ингоды, стесненную горами, они двинулись в сторону Нерчинска…

…Новые широкие улицы Нерчинска прямы и голы; и весь он своим казенным видом напоминает разросшееся присутственное место. Это новый Нерчинск, расположенный выше старого, снесенного наводнением в 1812 году. Прежний Нерчинск заложен был в степи воеводой Афанасием Пашковым в 1658 году, в завершение трехлетнего похода из Енисейска. Городок стал центром Забайкалья. Нерчинские казаки впоследствии имели не одно столкновение с хоринскими бурятами, которые то откочевывали за Онон, в монгольские пределы, то возвращались обратно. А в 1689 году здесь был подписан известный пограничный договор с Китаем, по которому русские отказывались от земель по Амуру, действовавший неизменно более полутораста лет…

В придорожном трактире Петр осторожно, между делом, выяснил, что «летось» коляски со ссыльными «господами» «пробежали» через Нерчинск, в рудники Нерчинского завода, лежащие в двухстах семидесяти верстах юго-восточнее, в отрогах Нерчинского хребта и нескольких хребтов помельче. Тут же услышал он и новость с запада о том, что персов в Закавказье крепко побили, но война еще не закончена.

…Села, встречавшиеся им по дороге, были по преимуществу крестьяские, хотя к югу, в степной Даурии, названной так по манчжурскому имени тунгусов — дауры, — лежали в основном казачьи станицы, появившиеся тут в суровые времена Петра Первого. Вокруг повсюду расстилались кабинетские земли горнопромышленного округа, принадлежащие императорской фамилии, центром которых и был Нерчинск. Поблизости от каторги следовало соблюдать осторожность. Путники выдавали себя за торговцев и охотников, благо в Иркутске они запаслись небольшим количеством товара. Петр предпочитал, чтобы их заподозрили в нелегальной скупке мехов, нежели в участии в мятеже.

— Господа, а туда ли мы едем — разве нам не надо было свернуть на юг? — спросил вдруг Лихарев, когда они выехали из Нерчинска.

— Да, — заметил Чижов. — Что все-таки мы будем делать? Поедем под видом торговцев прямиком в завод, или рассредоточимся по округе и сначала разведаем обстановку? Я решительно за второй вариант.

— Господа, вам нужно смотреть шире. Ни то ни другое! Тихо! — поднял Ломоносов руку перед зашумевшими товарищами. — Давайте сойдем с лошадей, станем рядом и поговорим о наших планах подробнее.

Петр дождался, пока его сподвижники образуют круг. Тогда сбросил на землю плащ, достал из сумки и расстелил на нем истрепанную карту:

— Итак, в заводах имеются войска из горного батальона. Как показал набег на крепость, налет не является самым эффективным средством для спасения товарищей. Будем учиться на опыте. Надо разработать операцию иного направления. Очень важно проложить маршрут ретирады. Какой смысл кого-то освобождать, если сразу вместе с ними и попадешься? Нет никакого.

— Итак, — продолжил он. — Хотя рудники и находятся рядом с китайской границей, однако земли на том берегу неприветливые, а китайцы нас сразу выдадут. Тогда, предполагаете ли вы, друзья, взбунтовать Забайкальский край против царя?

— Нет, с нашими силами это дело невозможное! — ответил Лихарев. — К тому же все равно нашей задачи мы не решим.

— Тогда нам самим предстоит создать себе возможность ускользнуть от жандармов и казаков, — сказал Петр. — Я думаю, река Амур — это лучшая предпосылка. Я кое-что почитал еще в Петербурге. По имеющимся у меня сведениям, два или три года назад ссыльный Васильев спустился вниз по реке, и манчжуры его выловили только на обратном пути. То есть, возможность уйти вниз по Амуру есть. Но это две с лишним тысячи верст незнакомой рекой. Нужно лишь построить судно, для этого необходима верфь, и она должна располагаться за пределами Российской империи. Поэтому для начала я предлагаю идти на верхний Амур. Там, примерно в пятистах верстах на северо-восток отсюда, на северной излучине Амура, находится удобное место, называемое Албазинским городком. Он был основан в середине XVII века Ерофеем Хабаровым, первопроходцем Амура. А во времена правительницы Софьи, старшей сестры Петра Первого, там дважды держали осаду против манчжурского войска казаки и служилые люди. После договорено было городок разрушить, он оставался за пределами русскими, которые прошли по нижнему течению Шилки. Но манчжуры отказались заселять край по левому берегу Амура, формально им принадлежащий. Это вымороченные земли, редко заселенные дикими народами. Вниз оттуда, если верить имеющейся у нас карте, как я и говорил, до выхода в Охотское море Амур простирается примерно на две тысячи верст. Добавлю кстати, что еще во второй половине XVII века промышленник Федот Лебединой с амурскими вольными казаками побывал на Сахалине и Курильских островах… Эти сведения я почерпнул из очерка подполковника Штейнгеля, побывавшего тут лет двадцать тому назад и уже тогда выдвинувшего идею освоения Амура. И наше счастье, что к нему пока не прислушались… Не то у нас не было бы надежды.

— Мы осядем в Албазине, — продолжил Петр. — Там наши моряки должны выстроить мореходное суденышко, на котором можно уйти по ничейной реке и далее морем — на юг. А мы тем временем запустим щупальца на рудники, узнаем доподлинно, где наши товарищи, а затем к маю — июню, когда вскроется Амур, или устроим им побег, или поднимем бунт и выведем каторжных, сколько сможем. Здесь места на бунт податливые. Вон, в петровские времена, в Нерчинске чуть весь Даурский казачий полк не взбунтовался и не ушел вниз по Амуру на Сахалин…

— Вот это план, я понимаю! — с восторгом вдруг воскликнул Окулов.

Идея Ломоносова была поддержана на ура. Следуя его плану, они продолжали двигаться вниз долиной Шилки, туда, где река, сливаясь с Аргунью, образовывала Амур. Места становились все более глухими, и доставать продовольствие в лежащих по дороге деревнях становилось сложнее. Однако им удалось успешно водить за нос местное начальство, которое, само собой, бдительно следило за теми, кто пытается пересечь рубеж. По дороге, на заимках они завербовали в свой отряд пятерых местных жителей, трое из которых были охотники. Все они согласились поискать лучшей жизни, которую им туманно пообещал Петр. Таким образом, отряд достиг двадцати шести человек.

Они проехали устье Кары, на которую четверть века спустя, после находки там золота, будут перенесены каторжные работы. Но в ту пору, естественно, еще никто об этом не подозревал. Дошли до станицы Горбица на Шилке, по которой проходила граница и где располагалась крепость. Станицу обошли стороной, на встречу попался казачий разъезд — десяток казаков во главе с весьма здоровым урядником. Четверо казаков были русские, остальные — тунгусы. Это был разъезд горбиченской дистанционной команды Троицко-Савской [40] пограничной канцелярии.

Увидев их, Петр широко улыбнулся:

— Здорово живете, господа станишники!

— И тебе здорово! Куда ето вы все направляетеся? А ну, заворачивай! Здеся граница, — прикрикнул казачий предводитель. — Не то, мотри! — Он взялся за саблю.

— Господин урядник, — сказал Ломоносов, — у меня есть предложение. Мы желаем промышлять меха в ничейной земле, за пределами Российской империи…

— Ну, че захотел! Не пройдешь!

— Бросьте, господин урядник! Регулярная война — не ваше ремесло. А как раз наше — во дни былые. От казаков же на войне я большого толку не видел, и тут, боюсь, то же самое очень может случиться! — многозначительно кивнул Петр на своих хорошо вооруженных товарищей.

— Ну, так што? — выжидательно, но более миролюбиво нахмурился казак. — Впереди пустыня, семь грехов, хлеба нет.

— Это не пугает. Но надо же будет обратно пушнину переправлять! Потому вам я предлагаю, чтоб вы глаза закрыли на это, за четверть нашей добычи. Или деньгами — после продажи. — Петр знал, что приграничный народ живет контрабандой, и потому не стеснялся, ведя свои переговоры.

— Половину! — уронил тяжелой челюстью казачина, угрюмо оглядывая более многочисленный отряд чужаков, взявший пограничный разъезд в полукольцо.

— Не по-божески это, господин урядник! Ножки-то мы тереть будем, и порох наш. А вот треть — самое справедливое решение, — как вы считаете, господин урядник?

— Согласен! — Урядник протянул лапу, размерами не уступавшую ладони Ломоносова. Они закрепили соглашение рукопожатием. Петр вручил казакам в качестве аванса сто рублей ассигнациями, и они проехали дальше.

— Мотри, дальше дорога плохая — по долине ветры гуляют, семь грехов отмолишь, пока пройдешь: вам бы там не остаться! — предупредил урядник. Один из тунгусов был отряжен с ними в качестве проводника на пару стоянок вперед.

Действительно, скалистая долина нижней Шилки на двести верст была безлюдна, и искривленные деревья говорили, какой силы достигают в здешних теснинах зимние ветры. Но им повезло, и вот они благополучно минули стрелку на слиянии Шилки и Аргуни… Несколько дней ехали таежными безлюдьями, старой, еле заметной тропой вдоль крутых берегов новорожденного Амура. Река уже покрылась льдом. Лиственная тайга подступала к самому берегу. Наконец, впереди, у высокого берега перед ними показалась ровная местность, поросшая сибирским кедром и лиственницей. На ней выделялся четырехугольник старинного вала, шагов по сто двадцать каждая сторона. Все спешились, и Ломоносов встал перед товарищами:

— Вот он, Албазин! Символ старинной русской доблести!

…В 1650 году сюда, к городку местного даурского правителя, пришел со своим отрядом из Якутска Ерофей Хабаров. Захватив городок, он преввратил его в опорную базу для подчинения земель по верхнему и среднему Амуру. Позднее на Шилке был основан Нерчинск, где сидели воеводы. После отстранения Хабарова Албазин опустел на время. Но потом здесь обосновались вольные, гулящие казаки [41]. И в самый тревожный момент, когда усилились трения с манчжурским Китаем, именно тут расположился центр отдельного Албазинского воеводства, откуда управлялись русские земли по Амуру. В 1685 году двести гулящих казаков (и столько же безоружных крестьян) под командой атамана Ивана Войлошникова и воеводы Толбузина с тремя пушками две недели держались против пятнадцати тысяч манчжуров, обладавших двумястами орудий! Когда порох закончился, оставшиеся в живых сдались на почетных условиях. Часть казаков, во главе с атаманом, была даже зачислена в личную охрану богдыхана.

В 1686–1687 годах вторично держали осаду воевода Толбузин и пруссак полковник Афанасий Бейтон, с семьюстами людей и одиннадцатью пушками. Их окружила восьмитысячная китайская армия, вооруженная несколькими десятками орудий. Но албазинцы держались до последнего; у них были припасы и они выдержали осадную зиму, наполовину опустошившую лагерь осаждающих, — хотя и погиб воевода Толбузин и каждые десять из одиннадцати обороняющихся. Китайцы отступили. Китайское наступление на Забайкалье выдохлось. Амур пришлось отдать, но Нерчинск и земли по Шилке и Аргуни остались за русскими.

Примерно об этом и сказал Ломоносов своим товарищам, закончив так:

— И я надеюсь, что наш приход сюда будет провозвестием возвращения русских людей на реку Амур, на которой некогда стояли они сорок лет. Может быть, здесь получат они ту свободу, которой нет нынче в Отечестве!

Глава 50

На берегах Амура

Наступил конец ноября. Новопоселенцы взялись за топоры и первым делом поставили большие балаганы из коры, чтобы хоть как-то прикрыться от зимней непогоды. Затем поспешно стали рубить зимовье, пока не ударили лютые зимние тридцати-сорокаградусные морозы. Бывшие офицеры работали наравне с бывшими солдатами. За неделю сложили большую избу из сырого леса, истекавшего смолой. Из кирпичей, набранных в руинах Албазина, сложили печку и стали топить круглосуточно, чтобы изба просыхала. Образующиеся трещины тут же затыкали мхом. Охотились и ловили рыбу подо льдом, а еще Петр дал охотникам задание набить пушного зверя, для подкупа пограничной стражи и покупки товаров. Обустройство на новом месте заняло месяц.

Под Рождество, когда среди казаков на караулах стоял один из пяти, а трезвых не было вовсе, Ломоносов ввосьмером со своими людьми поехал через границу в обратную сторону. Старшим на хозяйстве он оставил лейтенанта Окулова. Ужасный ветер в долине нижней Шилки едва не поморозил заговорщиков. Но вот и огни Горбицы! В руках пограничных казаков он оставил мехов на сто рублей (урядник предпочел натуру) и обещал на возвратном пути привезти хлеба и вина.

Через неделю они остановились в станице Сретенской. Основана она была в один год с Нерчинском, под именем Нижнего Острога. Через Сретенскую шли каторжные этапы в Нерчинский завод, и полиция тут караулила беглых. С другой стороны, место было довольно оживленное, и к проезжим людям здесь привыкли, не приглядывались слишком пристально. Занявшись товарами, Петр отправил троих — Лихарева, Лисовского и с ними гренадера Стрелкова — на юг. Они побывали в Газимурском Заводе и еще некоторых местах и вернулись полторы недели спустя. Когда они ввалились с мороза в избу, где квартировал Ломоносов, он напоил их чаем с дороги, накормил, не давая слова сказать. А затем предложил выйти из избы, чтобы покурить трубки. Здесь он и услышал от Лихарева следующий рассказ:

— Двадцать наших товарищей находятся в Благодатском руднике, в горах, в восьми верстах от Нерчинского завода, близ самой китайской границы. В нескольких верстах — рудник Горного Зерентуя. До Китая — верст двенадцать по прямой, въехать туда можно свободно, но места там действительно дикие, гористые — той дорогой не уйти. Тюрьму — это старая казарма, — караулят внутри четверо и снаружи — двенадцать казаков. Половину тюрьмы занимает отделение беглых каторжных, половину — наши, все люди в обоих отделениях закованы. К нашим двоим приехали жены — Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.

Кроме того, мы узнали, что в Акатуе, в самом нездоровом месте рудников, петербургскими инженерами строится большая новая тюрьма. Видно, всех наших хотят туда собрать и сгноить.

— Хорошо, вы много узнали, Лихарев. Пожалуй, мне и самому пора съездить и взглянуть своими глазами…

Настала очередь Ломоносова одолеть двести пятьдесят верст по заснеженным дорогам, отделяющим Сретенскую от Нерчинского завода. С ним вместе поехал Лисовский, уже знавший окрестности.

…К Благодатскому руднику лазутчики подобрались со стороны сопок. Одну из них Лихарев присмотрел для наблюдения. Лошадей привязали к кустам по другую сторону склона, наверх полезли пешком. Чтобы не быть замеченными на снегу, с собой у них были накидки из белого полотна, сохраненные с прошлогоднего налета на крепость. Расположившись на склоне, поросшем лишь кустарником, Петр умял неглубокий снег, чтобы удобно было лежать, и принялся разглядыват долину в подзорную трубу. Внизу виднелась деревенька об одной улице, окруженная голой заснеженной пустошью. Поодаль, у подножья горы, дымила трубой старая бревенчатая казарма — ныне каторжная тюрьма. В стороне виднелся загороженный воротами вход в рудничную штольню. От казармы к ней вела протоптанная тропа. Заснеженная дорога уходила в сторону Горного Зерентуя.

Петр задумался, как им организовать побег из этого неприютного места? Но тут, случайно переведя трубу левее по склону, заметил вдруг какого-то человека. Неизвестный, явно скрываясь, занимался тем же самым делом, что и они сами: наблюдал за долиной.

— Кто таков?! — насторожился Ломоносов, жестом показывая неизвестного своему спутнику. Тот еле заметно пожал плечами: раньше этого человека он здесь не примечал. — Ну-ка, подкрадемся, спросим, — прошептал Петр. Не торопясь, примерно полчаса они подбирались к неизвестному. И все же незнакомец оказался достаточно настороже, и когда до него оставалось уже не более двадцати шагов, вдруг вскочил на ноги. Он быстро сунул руку за пазуху, и теперь они стояли друг против друга, обмеряя своего визави недоверчивым взглядом. Ломоносов видел перед собой человека высокого роста и примерно его лет, смуглолицего, и явно не избегшего военной годины, о чем свидетельствовало суровое выражение его глаз, какое видал Ломоносов лишь у людей, не раз побывавших под огнем.

— Вы кто? — спросил он, будучи убежден, что перед ним не местный обыватель.

— Я отставной поручик Сухинов, — ответил он. — Охочусь. А вы кто такой?

— Без ружья охотитесь? — усмехнулся в бороду Петр и, заметив, что рука его собеседника пошевелилась за пазухой, рывком распахнул полушубок и показал свою знаменитую перевязь: — Не у вас одного есть такие штуки.

Сухинов обреченно выпростал руку.

— Сдается мне, фамилию вашу я слышал год назад от господина Муханова, прибывшего в Санкт-Петербург после несчастного дела под Белой Церковью, — сказал Ломоносов. — И вы рискуете, представляясь под своим настоящим именем… Я так полагаю, что вы замышляете устроить кому-нибудь побег? Меня зовут Петр Ломоносов, и я тоже некоторым образом отставлен и помышляю о том же самом, что и вы. Давайте сядем, чтобы нас не увидели. Расскажите, как вы сюда попали. — Петр выжидательно замолчал.

Сухинов от неожиданности открыл рот и машинально сел наземь. Затем заговорил:

— Вы правы, черт возьми, — это был я! Если вы слышали ту несчастную историю, то вот ее продолжение. После того как Черниговский полк был рассеян, я спасся в погребе у мужика, который с меня даже денег не хотел взять. Я прошел всю войну в гусарах. Поэтому мне было не привыкать, я скрывался. Вскоре я узнал о том, что попытки частей Второй армии пробиться к Киеву потерпели крах. Мы не достаточно озверели для гражданской резни, и поэтому наше дело потерпело закономерный крах. Тогда я пошел к брату, чиновнику в Херсонской губернии, который помог сделать паспорт на отставного офицера. В паспорте две последние буквы в моей фамилии были изъяты. С ним я хотел уйти за границу, так как понял, что малые сии не спасутся и станут козлами отпущения.

Я уже стоял на берегу Прута, но затем вспомнил товарищей, Сергея Муравьева, которому я стольким обязан. Я решил сделать для плененных друзей, что смогу. Будучи в России, я услышал о казни пятерых, в числе которых был Сергей, и о том, что сотня товарищей осуждена в Сибирь. Тогда я предпринял все, чтобы попасть сюда. И я готов сделать, что в моих силах, чтобы выручить их… Теперь ваш черед рассказать.

Ломоносов с уважением поглядел на человека, который сумел в одиночку совершить тот же путь, что и они целой группой. Но ответил иначе:

— Нет. Если вас возьмут и будут допрашивать по каторжному обычаю, с пристрастием, вы не должны нас выдать. Скажу, что ваши надежды могут быть обоснованы. Я полагаю, что самый реальный способ побега — это бунт, который даже в случае своего поражения отвлечет администрацию от погони за беглецами.

Сухинов открыл рот, протянув руку в сторону долины.

— Нет, я полагаю, что здесь слишком мало каторжных — едва ли полсотни, — не ожидая вопроса, заметил Ломоносов. — Их сразу подавят, при этом наши товарищи могут быть убиты. К тому же, если вы обоснуетесь здесь, вам сложно будет найти подходящее занятие и вас могут узнать, если среди заключенных есть ваши знакомые, и как следствие — случайно выдать. Более смысла имело бы поднять бунт в Горном Зерентуе, в нескольких верстах отсюда, где, по моим сведениям, имеются сотни каторжных. Это было бы значительное восстание, и оно отвлекло бы внимание, в то время как мы могли бы без помех освободить узников. Чем успешнее будет развиваться это восстание, тем выше наши шансы на удачу!

Глаза Сухинова загорелись. Он протянул свою руку Ломоносову и крепко пожал ладонь собеседника:

— Это отличнейший план, я уверен в успехе! Сотни обездоленных каторжников — это пороховой склад! Я поселюсь в Горном Зерентуе, под видом отставника, изгнанного за неблаговидный поступок из общества, и подготовлю восстание. Один вопрос — когда выступление?

— Примерно поздней весной. К этому времени мы успеем все подготовить. Как у вас с деньгами?

— Увы, я почти на ноле! — Сухинов развел руками.

— Вот вам триста рублей на обзаведение. — Ломоносов достал кошелек с серебром и протянул Сухинову. — Потратьте их с умом. Заводите знакомства, прощупывайте каторжных и обязательно постарайтесь сколотить небольшую группу, которая сможет стать ядром мятежа. Без этого вам не удастся раздуть его пламя. О нас, о нашей цели — ни слова! Связь держать будем через нарочных.

Они крепко пожали друг другу руки на прощание, и каждый разошелся в свою сторону. Все трое отлично понимали, что дело, за которое взялся Сухинов, — это работа смертника.

— Дадим знать своим? — предложил Лисовский, кивнув на дымящую внизу казарму.

— Ни за что. Могут случайно выдать и все кончится плачевно.

…Вернувшись в Сретенскую через несколько дней, они занялись закупками. С трудом раздобыли доски, пригодные для строения судна; купили пилы, топоры, рубанки, молотки, буровы, гвозди, смолу, порох и свинец для охоты. Взяли хлеба, вина, клюквы и квашеной капусты, чтобы предотвратить цингу. Ломоносов приобрел в лавке какую-то подранную старую книгу о Китае, как видно оставшуюся от кого-то из ссыльных. Затем они наняли подводы и со всем этим добром снова двинулись на Амур.

Вновь пересекали границу они уже в феврале. Урядник, всегда лично принимавший мзду и проникшийся некоторым доверием к сообщнику, спросил Ломоносова, не хочет ли он пушки, если на его заимку попробует напасть шайка китайских хунхузов. Он показал в сарае старую трехфунтовую пушку без лафета и попросил за нее пятьдесят рублей. Петр попросил добавить десять ядер, и они сошлись на тридцати. Пушку погрузили на сани, и ее легко везла одна лошадь. …В это время стояли сильные холода, и дорога на Амур была трудной. Наконец усталые, с обмороженными лицами, они добрались в Албазин и в целости привезли все закупленное добро. Увидев среди встречающих новые лица, Петр удивился. Как оказалось, к маленькой русской колонии прибилось еще шестеро — часть промышляла браконъерством, другие — беглые ссыльные, каким-то образом выживавшие в трущобах Приамурья, в то время как их товарищи весной устраивали массовые забеги на запад, к Байкалу. Лица новичков были не самые ласковые, да бывалым солдатам к таким однокотловцам не привыкать.

Выросла уже отдельная кухня — чтобы не подвергать избу опасности пожара. Прибывших товарищей угостили кашей, напоили чудно крепким чаем. На вопрос: «Откуда это лакомство?» — Окулов слегка потупился. Оказалось, остававшиеся в заимке люди раз сходили за обледеневший Амур, в местечко Ляньфу, несколькими верстами выше Албазина, выменяв и купив проса и чая у китайских подданых. А без этого, пожалуй, продовольствия могло и не хватить с учетом прибавившихся едоков.

Прохлаждаться без дела Окулов, впрочем, никому не давал — новых впрягли в работу вместе со всеми. Уже возвели большой навес у берега со стенами из плетенки, чтобы без помех строить судно. Плетенку утеплили снежными кирпичами, на манер эскимосского иглу.

Получив материалы, Чижов, Окулов и семеро других моряков воспряли духом и начали, благословясь, судостроительные работы. Ломоносов провел совещание флотских, на предмет выбора типа судна. Сложность задачи была в том, что вначале надо было спуститься на две тысячи верст по Амуру, славному своими мелями, а затем, на том же судне, идти по морю, известному нередкими тайфунами. Флотские офицеры склонялись к тому, чтобы для плавания по реке и последующего выхода в море построить судно по проекту голландского гукора. Небольшое, с коротким (саженей семь в длину) и широким корпусом, неглубокой (примерно шесть футов) осадкой (надеялись, что в полную воду оно везде пройдет по Амуру), круглым носом и кормой. Гукер имеет две мачты, причем грот стоит посередине палубы, а бизань — на своем месте на корме, так что кажется, будто судно потеряло фок-мачту. Вместо таковой служит длинный бушприт с выдвижным утлегарем, дававший место мощному косому парусному вооружению. От парусов на верхних стеньгах решено было отказаться за скудостью приобретенного такелажа и трудностью подъема высоких мачт. Недостаток парусности должны были восполнить поднимаемые на кормовых гафелях косые трисели. Гукоры, как морские суда, были достаточно хорошо управляемы и обладали замечательной мореходностью. Они и появились у голландцев в средневековье как рыбачьи лодки, а затем выросли в размерах. Чижов быстро составил отличный чертеж на листах бумаги, предусмотрительно доставленной из Сретенской Ломоносовым.

Сподвижникам Петра предстояло повторить подвиг моряков экспедиции Беринга. Разбившись на Командорских островах, те сумели из обломков судна построить гукор, на котором вернулись на Камчатку! Только готовых материалов у людей Ломоносова был не избыток…

Все, кто не занимался охотой, помогали морякам в работе, но рабочих рук все равно не хватало… К сожалению, лучшего судостроительного дерева — дуба, — у них под руками не было. Впрочем, амурский кедр мог служить достойной заменой. Заранее были срублены и притащены кедры на киль и мачты, теперь вытесывали бимсы и гнули на кострах шпангоуты из кривых стволов. Вскоре киль оброс шпангоутами, соединенными поверхку бимсами, точно китовый скелет, затем стали нашивать корпус из досок. Все это было делом тяжелым и долгим. А время подгоняло — на постройку оставалось лишь несколько месяцев.

Между тем суровая их жизнь шла своим чередом. Никому из десятка с лишним новых товарищей решено было не раскрывать подлинной цели, а главным делом объявлялось плавание на Сахалин, где будто бы полно зверя и можно обогатиться, продавая пушнину китайцам. Чтобы никто из участников нападения на Петропавловку не проболтался в пьяном виде, выдачу винных чарок поставили под жесткий флотский контроль, а если кто напьется — обещано было Ломоносовым спустить того в прорубь.

Вручив морякам привезенную пушку, Петр сказал Чернякову:

— Ну, вот тебе и игрушка.

Для судна сделали лафет для орудия на катках. Предусмотрели пушнечные порты в фальшбортах, чтобы можно было перетаскивать легкое орудие и вести огонь с разных курсов. Сколотили для пушки и наземную волокушу, как в старину заведено было у казаков. Сшили из полотна два десятка картузов для зарядов, приготовили и несколько картечных выстрелов. Пушку Черняков любовно вычистил и произвел пробный выстрел ядром на двести сажен, показавший полную пригодность орудия.

К апрелю месяцу судно было обшито, настелили палубу. Корпус стали смолить — приятный запах смолы проникал в заимку.

Пора было готовиться к нанесению удара. Для операции Ломоносов отобрал двенадцать человек — причем Чижов, Окулов, Черняков и половина бывших матросов оставались при судне и для команды новыми людьми. Оставался и полковник Башмаков. Только один местный уроженец, охотник Никодим Зырянов, был взят им в качестве проводника. В середине апреля небольшой отряд выступил из заимки вверх по Амуру.

Глава 51

Агент

— Эдуард! — Николай Павлович, облаченный в измайловский мундир, повернулся к генерал-адъютанту Адлербергу. — Ко мне обратился лейб-медик Виллие: он напомнил о том, что в Шлиссельбургской крепости уже четырнадцать лет сидит английский агент Медокс. Надо бы его выпустить и пристроить к делу. Скажи Бенкендорфу, чтобы занялся. Потом доложишь мне…

…По прошествии нескольких дней Александр Христофорович Бенкендорф разглядывал стоящего перед ним человека, лет тридцати пяти на вид. Тот был среднего роста, крепкий, продолговатое бледное лицо (а кто не побледнеет, проведя полтора десятилетия за решеткой), типично английское, венчала рыжеватая шевелюра. Глаза этого человека были очень подвижны и любопытны. Что же знал о нем начальник Третьего отделения?

…В конце 1812 года, когда русская армия уже выгнала Бонапарта за отечественные пределы, на Кавказской линии появился двадцатилетний конногвардейский поручик Соковнин, имевший при себе документы адъютанта министра полиции Александра Дмитриевича Балашова. В тамошнем административном центре, Георгиевске, он прибег к содействию командующего, генерала Портнягина, и, получив от губернатора Врангеля казенные средства, весьма споро принялся за дело. Дело же заключалось в том, что он принялся активно вербовать во «вспомогательные войска» узденей, то есть кавказских дворян из окружения горных князьков, чьи земли лежали вдоль линии. Объехав всю линию, он навербовал уже войско в несколько тысяч, но тут выяснилось, что идет афера. Оказалось, что у министра Балашова, впрочем, известного своей продажностью, нет никакого адьютанта Соковнина! Главнокомандующий в столице, генерал Сергей Вязьмитинов, принял меры к арестованию проходимца. Тот при всей ловкости не сумел выскользнуть и был доставлен.

На следствии выяснилось, что это никакой не Соковнин, а сын натурализовавшегося в России англичанина Роман Медокс. Отец с ним дела не имел, но замечено было в истории покровительство лейб-медика Виллие, которое быстро замяли. Самозванец утверждал, что, видя, как варварски Наполеон обошелся с русским сердцем — Москвой, он воспылал гневом. Тотчас решился действовать, собрав тысячи кавказцев, известных своей воинственностью, для вящего усиления русской армии. Но откуда же у него взялось хорошее знание Кавказа? В том он не сознался.

…Кавказская война тогда еще не разгорелась. Но у императора Александра на памяти было восстание Шейх-Мансура, этого принявшего ислам итальянца, очень деятельного и воспламенившего весь Кавказ в конце прошлого века. Оно немало попортило крови царственной бабушке императора — Екатерине II.

До сей поры память Шейх-Мансура, начинавшего свою карьеру на Востоке в качестве пламенного католического миссионера, пользуется у мусульман Кавказа глубоким почтением. Восстание, поднятое им, являлось своеобразной уздой, накинутой на воинственную императрицу многоопытными британцами. Ну а новоявленное кавказское «вспомогательное войско», и особенно — та легкость, с которой была собрана эта воинственная орда, по всей вероятности, долженствовала послужить предостережением для Александра, если бы он замедлил натиск на Бонапарта, решив с ним сговориться. Ничего не стоило воспламенить Кавказ и отнять его у России. Государь всегда мог опасаться того, что и случилось несколькими годами позднее вследствие роковых случайностей (а может, и не только случайностей) во взаимоотношениях русских военных властей с кавказцами. Многолетней Кавказской войны, истощающей силы государства. От этой мысли император — победитель Наполеона — пришел в ярость. Первой его мыслью было расстрелять несостоявшегося «Шейх-Мансура», но затем, как обычно, он решил не обострять отношений с англичанами. Медокса было велено упрятать под замок и выбросить ключ…

— Господин Медокс, — начал свою речь генерал-адъютант, не приглашая собеседника присесть. — По мнению государя, вы, наконец, искупили грех своей молодости многолетним пребыванием в крепости.

— Премного благодарю великого счастьетворца, государя-императора! — Медокс прослезился, вытирая глаза рукой.

— Ну полно, Роман, — утешил его Бенкендорф. — Государь доверяет тебе послужить нашей матушке-России.

— Все, что угодно! — с пылом подался вперед освобожденный узник.

— Слышно, что ты сблизился кое с кем из осужденных по делу 14 декабря, кого отправили в Шлиссельбургскую крепость?

— Точно так, ваше высокопревосходительство!

— Вот и тебе предстоить служить во глубине российских земель — отправишься в Иркутск. — При этом сообщении по лицу Медокса пробежала тень, но он достаточно владел собой, чтобы не выказать разочарования наружно.

— Полковник Кельчевский, иркутский жандармский начальник, как мне докладывают, больше на охоте, с певчими, с шампанским, словом, настоящий кавалерийский командир! Поэтому мне нужен человек при нем, который деятельно бы собирал всякие сведения в обществе, не готовится ли чего для побега ссыльных по 14 декабря. Ты человек верткий, надеюсь, справишься.

— Покорнейше прошу присвоить мне самый нижний чин, поскольку человек без оного — никто в великом нашем государстве и не имеет никаких способов.

— Государь об этом позаботился, он дает тебе чин… рядового. — При этом известии лицо Медокса вытянулось еще более.

— Чтобы ты, часом, не сбежал никуда. В Иркутске представишь бумаги командиру 13-го линейного Сибирского батальона, подполковнику Казанцеву. Лишнего ему знать не надобно. Однако генерал-губернатор Лавинский будет в курсе твоего поручения и изымет тебя от службы. Ты ведь израдно рисуешь, мне говорили?

— Так точно, ваше сиятельство!

— Вот этим и прикроешься, как заработком и занятием. Деньги тебе будут переводить регулярно. Будешь слать донесения. На месте связывайся с Кельчевским или, в случае особой важности, с генерал-губернатором. Все понял?

— Так точно!

— Вот тебе подорожная и восемьсот рублей на первый случай. Подорожная на фельдъегеря, он тебя отвезет в Иркутск. Он ждет тебя у подъезда. Ступай!

— Благодарю, ваше высокопревосходительство! — И Роман Медокс с некоторым разочарованием удалился.

Будучи доставлен в Иркутск, он приступил к возложенной на него миссии. Городничим, то есть, по-современному говоря, полицмейстером Иркутска, в это время был назначен отставной полковник Главного штаба Александр Николаевич Муравьев. Он отправился в Сибирь за свой длинный язык, поскольку имел обширные связи в военной среде. С другой стороны, городничий был приманкой, подброшенной возможным организаторам побега ссыльных мятежников. В большую семью Муравьева и внедрился в качестве учителя рисования рядовой Роман Медокс. Он не скрывал своей печальной истории и сумел завоевать всеобщее сочувствие. Правда, Александр Муравьев сразу его раскусил, но делал вид, будто ничего не подозревает.

Некоторое время Медокс вынужден был вращаться в дамском обществе, так как только женщины, близкие арестантам, могли безнаказанно приближаться к узилищу осужденных и служить связными. Для того чтобы стать своим, он сделал вид, что безнадежно влюблен в княжну Варвару Шаховскую, свояченицу Муравьева: ее сестра Прасковья была муравьевской женой.

Роману не хотелось провести остаток жизни в Сибири, но для того следовало выслужиться. Однажды весной, зайдя к Муравьевым под предлогом одолжиться, он обнаружил не только Вареньку Шаховскую, но и молодого человека, явно непривычного к сюртуку.

Прасковья представила незнакомца:

— Познакомьтесь, Роман, — это наш верхнеудинский знакомый, купеческий сын первой гильдии, Григорий Шевелев. И вы, Григорий, знакомьтесь: это друг нашей семьи, сосланный в солдаты Роман Медокс.

Не будучи искушен в тайных делах, молодой купец, уже угощенный хозяином несколькими рюмками мадеры, был горд вниманием образованных людей, в круг которых страстно стремился войти. Речь его лилась свободно. Среди прочего он с многозначительным видом сообщил, что этой осенью через Верхнеудинск, в охране каравана, проезжал небольшой отряд, десятка полтора людей, даже по сибирским меркам крепко вооруженных, и предводителя его, богатырски сложенного человека, очень интересовало, куда повезли ссыльных по 14 декабря… — При этом Шевелев заговорщицки всем подмигнул. Варвара Шаховская страшно на него поглядела, но он не заметил и продолжил:

— Одеты оне были по-простому, но побьюсь об заклад, что среди них были бывшие военные…

Разговор продолжался, но, поняв, что более ничего не узнает, Роман под благовидным предлогом удалился. Трепеща в предвкушении долгожданной награды, он отправился к генерал-губернатору.

Когда Лавинский выслушал сообщение Медокса, он приказал немедленно изложить это в письменном виде. Письмо было запечатано генерал-губернаторской печатью и немедленно отправлено с фельдъегерем лично Александру Христофоровичу Бенкендорфу.

Затем он сказал Медоксу:

— Ты, Роман, сейчас соберешься и поедешь в Забайкалье, в сторону Нерчинска, и разведаешь, в чем там дело, — сказал Лавинский. — Я дам тебе письма к коменданту рудников генералу Лепарскому и к начальнику Нерчинских рудников Бурнашеву. Они окажут тебе содействие в пресечении злодейств. Держи меня постоянно в курсе новостей. С тобой отправлю сопровождающего — грамотного казачьего пятидесятника Алексея Ядрихинского, который служит при губернской канцелярии. Все, пошел!

Новый, 1827 год начинался в целом удачно. Прошлой осенью пришло с Кавказа известие от генерал-адъютанта Паскевича о победе над персами. Теперь можно избавиться от прежнего наместника, родственника Раевского, генерала Ермолова. Отправить в пожизненную ссылку в его поместье.

Однако были и новости, портившие настроение новому императору.

…Когда Бенкендорф явился с полученным от Лавинского и Медокса письмом к Николаю Павловичу, тот медленно прочел его и после этого слегка побледнел, точно его душил воротник преображенского мундира. Он повертел головой и расстегнул тугую застежку. Настроение у него явно испортилось.

— Ладожского майора Терехова ко мне, живо! — рявкнул император. — Ежели пьян, — мочить, пока не станет как стеклышко!

— Слушаюсь! — Адъютант пулей вылетел за дверь.

— Ну, что скажете, Александр Христофорович? — повернулся император к Бенкендорфу.

— Теряюсь в догадках, ваше величество, — но весьма тревожно…

— А мне кажется, что это те самые люди, взорвавшие ворота Петропавловской крепости, о гибели которых нам так удачно доложил Терехов… — проницательно заметил Николай Павлович.

— Обычно так и бывает, что дело о котором доложили как о свершенном, покончено лишь наполовину.

Когда майор явился пред светлые очи государя, он был трезв как стеклышко. Недавно он женился на невесте с приданым. И решил пока приберечь это состояние, а не прогуливать его, с чем справился бы довольно успешно.

— Терехов… — ласково протянул Николай Павлович.

— Сл-лу! — рявкнул тот, отдавая честь.

— Терехов, ты ведь говорил, что видел злоумышленников мертвыми, за которыми тебе было велено гнаться о прошлом годе?

— Так точ…

— На, почитай-ка, что пишут из Иркутска… — подвинул Николай письмо послушно приблизившемуся майору.

Тот вчитался.

— Ваше ве… Бес попутал! — На майора жалко было смотреть. — Пурга смертная кружила, все замерзнуть должны были — я и своих людей едва не потерял, а они и глубже в тундру вошли! И после пурги из тундры никто не вышел. Не должны были они живые остаться! Не те это люди, наверняка не те! — Он упал на колени, ловя монаршую руку. Слезы раскаяния полились из его глаз.

— Вот что, Терехов, встань-ка и слушай. — Император слегка брезгливо глядел на своего подручного, тот послушно поднялся и вытянулся в струнку. — Лучше б ты всех тогда потерял, но каждого из этих негодяев добил пулей в ухо. Сей же день езжай с фельдъегерем в Иркутск. Наделяю тебя полномочиями брать солдат и казаков. Господин Медокс к твоему приезду должен разведать это дело. Если вправду они — да и кто угодно — без их голов тебе живым лучше не возвращаться. Если кого случайно живым возьмешь, — передай для следствия генералу Лепарскому, он их после и расстреляет. Вот тебе мой наказ. Кругом! Шагом марш! — не сдержался напоследок прежде кротко говоривший Николай Павлович.

Как не спешил фельдъегерь, менее чем в две недели до Иркутска нельзя было доскакать, да и еще неделя до Нерчинска…

Глава 52

Сухинов

В Забайкалье пришла весна. Зажурчали ручьи, скукоживались и таяли снежники на вершинах сопок. Глаза ссыльных заблестели в предвкушении побегов.

В середине мая в Горный Зерентуй вестником весны добрался разжалованный за что-то в рядовые англичанин Медокс, которого прислали нарисовать пейзажи завода. Подорожная была выписана на сопровождавшего его пятидесятника Ядрихинского. Остановился он у купца Александра Кандинского, сына знаменитого нерчинскозаводского воротилы Христофора Кандинского, вышедшего в первую гильдию из приписных заводских крестьян. Кандинский-младший был на хорошем счету у начальника рудников Бурнашева.

В тот же день купеческий сын отправился в Нерчинский завод, окруженный горами. С запада над заводом возывшалась Крестовая сопка. Именно там, в отрогах Крестовки, сто семьдесят лет назад казаки обнаружили древние копи и следы плавки металла. По преданиям, здесь добывали серебро монгольские ханы. С той-то поры на берегах речки Алгачи выросли громадные горы черно-синего шлака…

Кандинский приехал в правление к Бурнашеву. Он подробно обсказал все, что узнал о подозрительном приезжем. В ответ начальник лишь показал ему письмо от генерал-губернатора и сказал:

— Не про нашу честь, Сашка.

…Наутро следующего дня господин Медокс вышел на улицу и у соседней избы увидал высокого человека, статная фигура которого выдавала в нем бывшего военного. Он почему-то заинтересовался этим незнакомцем: должно быть, его подталкивало шестое чувство шпиона.

— Кто это? — спросил он у Кандинского.

— Это господин Сухин, отставной офицер, служит в канцелярии у начальника рудника господина маркшейдера Черниговцева. Человек благонадежнейший, по отзыву из полиции.

— Сухин… Где-то я слышал эту или похожую фамилию… — задумался Медокс.

Разумеется, фамилия Сухинова была во всех жандармских розыскных списках. Только никто не подумал, что он может подчистить последние буквы фамилии в своем свидетельстве.

Сухинов устроился в Горном Зерентуе в рудничную канцелярию и поселился у бывшего ссыльного, дом которого стоял неподалеку от казармы каторжных. Причины отставки своей он описывал кратко и многозначительно:

— Карты-с…

Он стал искать единомышленников среди ссыльных, в первую очередь — бывших военных. И нашел. Это были люди недюжинные, выделявшиеся из общей массы каторжных, что сделало их вожаками. Доведенные до крайней нищеты, унижения и отчаяния, терзаемые несправедливостью, они ожесточились. Ничто не могло удержать их. Ненависть, злоба и месть наполняли их сердца. Вместе с Сухиновым они создали заговор и принялись исподволь вербовать сторонников. Всего к мятежу приготовилось более двадцати человек наиболее надежных.

Меж тем этот заговор, организованный под видом попоек, был опасен для его участников. Почти каждый ссыльный за штоф водки продаст под кнут себя и своих товарищей, не колеблясь ни минуты.

Медокс отправился к Черниговцеву и сказал:

— Я съезжу в Благодатское, с вашего позволения.

— Разумеется, езжайте, — сказал маркшейдер.

— Кстати, — как бы после небольшого раздумья добавил Роман: — Мне показался немного странным господин Сухин. Могу ли я дать вам совет — повнимательнее приглядеть за ним?

— Сухин? Что вы — совершенно напрасно! У господина Сухина отличные аттестации, и он показал себя как дельный работник.

— Что же он забрался сюда, в глушь сибирскую?

— Как будто скомпрометировал себя в обществе, но больших денег ему и не доверяют…

— Дело хозяйское, господин горный инженер…

Маркшейдер внял-таки предостережению Медокса. Им был послан следить за Сухиным и его приятелями один ссыльный. Эта личность была наиподлейшая, но горький пьяница.

Тем же вечером сидели в кабаке Сухин и его приятели из караульных солдат и из ссыльных. Вдруг ввалился этот ссыльный, уже пьяный, и, не чинясь, сообщил на ухо одному из солдат, что Сухин затевает бунт и надо за ними приглядывать.

Весть эта тотчас достигла нужных ушей.

— Что делать? — поставили вопрос каторжные.

— Начинаем, господа! — воскликнул Сухинов, выхватывая пистолет и вскакивая на стол.

— Бунт! — закричал он страшным голосом, и этот крик подхватили многие, сидевшие в кабаке ссыльные, вслед за этим вырываясь наружу.

— Все к кордегардии, забирай ружье! — направлял всех главарь мятежа.

Глава 53

Тревога

Земля была покрыта молодой травой, шуршавшей под ногами. Впереди поднимался невысокий хребет. Группа шла к перевалу. День был пасмурный и оттого прохладный. Отряд шел уже много часов, избегая деревень и даже населенных зимовий. Ломоносов старался держаться порослей, хоть как-то маскировавших отряд в почти лишенной лесов местности. Впереди двигался дозор из четырех человек, им самим возглавляемый. Лошадей вели в поводу. Те, кто шел позади, вели за собой по три оседланных коня, покупка которых изрядно опустошила бюджет заговорщиков.

Внезапно шедший впереди Зырянов поднял руку. Впереди, в кустарнике, был замечен человек. Он сидел возле небольшого костерка, разложенного так, чтобы не давал дыма. Сделав знак товарищам обойти его, Петр быстро вышел вперед. Незнакомца застали врасплох. Лишь в последний момент чуткий, точно зверь, он вскочил на ноги. Теперь с хмурым вызовом он глядел на окруживших его людей. Это был высокий, широкоплечий, плотного сложения мужчина, со шрамом на мужественном лице, заросшем бородой. Одет был в нагольном полушубке, перепоясанном ремнем, за который были заткнуты два больших ножа. Вид он имел разбойничий, что и соответствовало его вольной профессии.

— Кто таков? — спросил его Ломоносов.

Беспокойные, отчаянные глаза незнакомца искали лазейку, но слишком серьезны были лица пришельцев — не задумаются пустить в ход оружие, которое у них в руках.

— Орлов, мое фамилие, в Енисейской губернии известное.

— Ты, Орлов, беглый, что ль?

— Надоело мозоли в руднике натирать и вшей с клопами кормить. А вы хто таки?

— Мы люди вольные, ходим где душа лежит. А ты не с Благодатского рудника сбег?

— Ну и што?

— У тебя там корешки остались?

— Да они там все мои корешата! — рассмеялся беглый.

— Мы туда идем. Осужденных по питерскому бунту как лучше упредить?

— Да лучше всего будет через барыню Волконскую — хорошая бабенка, не из робких. Енералова дочка будто. Она их каженный день навещает.

— А к ним, значит, жены приехали?

— К двоим, какие не побоялися…

— Вижу я, Орлов, ты нужнейший нам человек. Присоединяйся — хуже не будет. Хуже будет, если откажешься.

— А вы, видать, господ пришли вызволять? Вот умора — уж за ними-то погоню наладят! И мене за кумпанию возьмут! Куды уйдете-то, с бабами да больными?

— Так ты присоединяешься, али как? — Ломоносов, точно невзначай, положил руку на пистолет.

— А присоединюсь — хуже уж не будет! — И Орлов дико захохотал.

Мария Николаевна Волконская — невысокая, темноволосая молодая женщина, в которой мужчин привлекала не красота, а внутренний огонь. Она вышла замуж девятнадцати лет от роду не столько по любви, сколько по настоянию отца, генерала Николая Николаевича Раевского. Ребенок родился, когда муж уже сидел в крепости. Выпросив у победившего императора разрешение ехать к мужу и, оставив ребенка на попечение родных, она отправилась на каторгу в Сибирь. Не любовь двигала ей, но жертвенность и сострадание, в сочетании с доставшейся в наследство непреклонной волей.

Когда, еще зимой, Мария приехала в Благодатский рудник, она с ужасом увидела изменения, произошедшие с мужем. Полгода в руднике превратили блестящего и храброго боевого генерала почти в старика, павшего духом, потерявшего надежду, оборванного и больного. Пожалуй, почти ни с кем из тех, кто здоровым покинул крепостные казематы, не произошло столь разительных изменений.

Тогда всю свою энергию она посвятила спасению мужа и остальных узников. Вместе с ней здесь уже была Екатерина Трубецкая, урожденная графиня Лаваль, на которую положил глаз сам Николай Павлович, — а она предпочла поехать следом за мужем. Но энергия этой полуфранцуженки не могла сравниться с той, что кипела в жилах родственницы великого Потемкина. Поселившись в деревенских домах, они стали кормить, одевать и снабжать новостями всех узников по 14 декабря, оказывая разное пособие и остальным каторжным, которые за это их уважали. И так произошло, что в большом сердце Марии, где жила щемящая жалость к мужу, нашлось еще место для другого чувства, которое вспыхнуло к одному из его товарищей в беде, оказавшемуся более стойким к ударам судьбы.

Итак, сейчас Мария Николаевна вышла из дома, собираясь идти в сторону тюрьмы.

В это время к ней подъехал вдруг какой-то незнакомец — он спешился и поклонился. Незнакомец был невысок, но крепко сложен, рыжеват и голубоглаз. Нечто нерусское было в его лице, однако партикулярное платье было самое скромное.

— Вижу ли я перед собой Марию Николаевну Волконскую, о великом самоотвержении которой идет слава по всей Руси? — обратился он к ней.

— Я Мария Николаевна, — ответила она. — А кто вы такой? У нас редко бывают приезжие.

— Сударыня, — целуя ей руку сказал незнакомец, — слава богу, что я вовремя нашел вас. Меня зовут Роман Медокс, я природный англичанин, волею судьбы ссыльный в Иркутске. Нынче друзья вашего мужа и его товарищей, которые удостоили меня своим доверием, организовали мне командирование на рудники под видом составления художественного альбома (я художник). Они разработали план побега вашего мужа и их товарищей. Необходимо предупредить их. Ждите вестей со дня на день.

— Как я могу вам доверять? — сказала княгиня Мария.

— Не делайте этого на слово — вот записка от людей, которых вы знаете.

Волконская прочла: это была короткая собственноручная записка от Прасковьи Муравьевой, которая просила во всем довериться г-ну Медоксу, великолепно подделанная им самим.

— Хорошо, — сказала Мария, которая не была настолько искушена, чтобы помыслить об обмане. Зачем это было делать с бесправными людьми, находящимися на краю света, в жестких лапах правительственных чиновников? — Я передам мужу и другим ваши слова. Что им делать?

— Ждать моего сигнала. Я подам, когда все будет готово. — Увидя по реакции Марии, что ей неизвестно ни о каком заговоре, Роман тотчас решил организовать свой, провокационный. Еще не зная, во что это разовьется, он полагал, что при раскрытии фальшивого побега может выйти изрядная награда. Вызволят его из постылой Сибири, да и денег дадут. Мотив обычный не только для пленного шпиона, но и для многих служилых людей, вполне русских.

Мария продолжила путь в тюрьму, сердце ее отчаянно трепетало. Неужели ее близкие обретут свободу?! Она обдумывала, кому можно передать эту весть, а кто каким-нибудь необдуманным шагом может выдать себя тюремщикам. Как в тумане она пришла в тюрьму. Было три часа пополудни, заключенных, как и ожидалось, привели из рудника, затхлой подземной дыры, где они кайлили тускло блестящую при свете светильников серебряно-свинцовую руду. Сейчас старая казарма казалась Марии еще более грязной и душной чем обычно. Казаки, охранявшие тюрьму, — еще более грубыми, а клопы, усеивавшие стены, показались бесчисленными. Она выложила принесенную еду и попросила казачьего урядника сказать несколько слов мужу наедине. Казак согласно кивнул. Отозвав в сторону Сергея Волконского, она быстро передала ему то, что случилось сегодня. Он удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Затем коротко ответил:

— Предупрежу наших.

В это время, звеня кандалами, все расселись обедать за общим столом.

Через пару часов Мария отправилась обратно. Внезапно по пути домой к ней подошел один каторжный, бывший гусар, котрого она уже знала как сподвижника недавно бежавшего разбойника Орлова. Она решила, что он собирается в очередной раз стрельнуть у нее гривенник-другой, как это делалось не одним им. Мария уже достала кошелек, где у нее постоянно были мелкие деньги для раздачи. Однако, подойдя, гусар только негромко сказал:

— Княгиня, Орлов меня посылает. Велит спасибо сказать за шубу, на которую вы ему дали (осужденных, чтоб не сбежали, держали в тюрьме в рубахах, и разбойник попросил снабдить его шубой для побега). Товарищи ваших мужей здесь, с ним, они со дня на день сделают нападение и освободят их. Пусть крепятся и готовятся. И никому больше не верьте.

Сказав это, он тут же отошел, чтобы не привлекать внимания.

Мария Волконская даже не изменилась в лице, однако сердце ее вновь застучало, как молот. Это было уже второе сообщение о заговоре! Были ли это два разных заговора, пришедшиеся на одно и то же время? Или один из них был провокацией? Допустила ли она чудовищную ошибку, поверив незнакомцу, предъявившему записку от надежнейшего, казалось, человека — Параши Муравьевой? Или не следовало доверять каторжнику? Но какой ему резон был лгать? Мария поняла, что запуталась, но, во всяком случае, надо было предупредить об этом своих. Однако какой предлог выдумать? С едой больше не пустят… Она помчалась что есть ног к дому, запыхавшись, вбежала, схватила какие-то книги и, не отвечая на вопросы Трубецкой, бросилась обратно. Ближе к тюрьме она перешла на спокойный шаг. Вот и караульные казаки. Они несли караул по двое, сменяясь каждые четыре часа. Штыков у них нет, но они скрещивают стволы, не допуская женщину внутрь в неположенное время.

Здесь ей пришлось приложить немало красноречия, дабы убедить стражника, что муж очень просил принести эти книги. Казак, не знавший грамоты и считавший чтение особым видом помешательства, наконец, сжалился над слабоумными и разрешил пронести книги. Поднявшись в тесную каморку, где ютились два князя, удивленные ее неурочным появлением, Мария тихим голосом поведала все мужу. Сказать, что это его изумило, — значит, ничего не сказать. Однако в данных обстоятельствах гадать было бесполезно. Поцеловав мужа в лоб, Мария Николаевна оставила тюрьму со смятенным сердцем, трепещущим сразу за двоих, за мужа и за любимого. И со стеснением в душе за себя саму.

Стемнело. Между тем наверху, над деревней, на вершине хребта, уже засели албазинские партизаны. Ломоносов собирался наутро, едва начнет рассветать, отправить пару товарищей с полудюжиной ружей для затравки сухиновского дела. Сейчас, в ночь, в малознакомой местности, его люди могли легко сбиться с дороги. Выставив двоих наблюдателей, которые должны были сменяться через два часа, они собирались лечь спать. Однако в этот момент с северной стороны, где находился Горный Зерентуй, вдруг осветила небо зарница, и примерно через полминуты долетел гром, сильно ослабленный значительным расстоянием.

— Что это, гроза в мае? — удивился бывший поручик Лисовский, который должен был нести первую вахту.

— Нет, — ответил Ломоносов мрачно. — Кто-то рванул пороховой склад в Зерентуе. Значит, дело уже началось.

— Что же делать?! — Немедленно вскочили все на ноги, растерянные и возбужденные.

— Откладывать нельзя. Спускаемся вниз и берем каторжную казарму, — распорядился Ломоносов. — Ты нас поведешь! — Палец Петра уткнулся в беглого Орлова. — Если предашь — я тебя убью.

— Зачем же мне вас предавать, — засмеялся беглый разбойник. — С вами у меня надежа.

Они стали быстро спускаться в долину. Внизу копыта коней обвязали тряпками, благодаря чему, лишь оказавшись рядом, можно было услышать глухой топот да иногда лошадиное всхрапывание. Так они проделали весь путь до тюремной казармы, который безошибочно указывал им беглый разбойник. Коней они оставили примерно в полуверсте от цели. Коноводами Ломоносов назначил гренадера Рыпкина и прапорщика Шимкова — он знал, что эти люди не сбегут, даже если небо будет рушиться на землю.

Глава 54

Освобождение

Ночь была тиха. Подобравшись поближе, в свете горевших перед входом факелов, Ломоносов увидел двух часовых в черных казачьих киверах. Чуть в стороне тускло светилось окно караульни, где, по словам Орлова, находилось до десятка казаков. Петр молча сделал знак гренадеру Стрелкову, одному из самых рослых своих подчиненных: вдвоем они должны были подобраться к часовым и, оглушив без шума, спеленать как малых детей.

Поручикам Лихареву и Лисовскому, унтеру Луцкому, матросам Яковлеву, Антонову и Богданову он приказал окружить караульню. Подпоручик Андреев со следопытами и с Орловым остались в резерве.

Потихоньку подобравшись к часовым, ничего не подозревающим, пришельцы, точно коршуны на добычу, набросились на казаков. Ломоносов мощным «крюком» слева послал своего «крестника» в нокаут и бережно придержал его от шумного падения. Гренадер же нежно обхватил своего подопечного и, сбив с него шапку, вдарил ему кулачищем по кумполу. Обоих обеспамятовавших спеленали веревкой, заткнули рты и оттащили в сторону. На их место, надев кивера, стали следопыты Куроптев и Зырянов.

Оставив с ними Андреева, Стрелкова и Орлова, Ломоносов присоединился к тем, кто окружил караульню. В это время оттуда послышался негромкий шум и вывалился из двери заспанный казак, намеревавшийся до ветру. Но не успел он расстегнуть мотню, как метко отправленный Петров кулак удивил его, и он, обмочив штаны, присоединился к своим товарищам, дремавшим на улице. Затем, стараясь не скрипеть ступеньками, Петр и с ним еще несколько человек вошли внутрь караульни. Здесь стоял тяжелый дух казармы, в котором еле теплился огонек одинокой свечки на окне. Одетые казаки спали на постеленных на пол шинелях мертвым сном умученных службой людей. На единственном стуле дремал урядник, перед которым тикали повешенные на гвоздь часы на цепочке. Такие в Санкт-Петербурге были у многих рядовых гвардейцев. Когда Ломоносов остановился перед ним, урядник вскинул глаза и увидел перед собой пистолетное дуло. Рука привычно метнулась к шашке, но холодный металлический кружок вдавился в лоб, и урядник остался сидеть на стуле. Одно дело исполнять службу, а другое — осиротить семью по глупому упрямству. Люди Ломоносова тихо пробирались между казаков и, заткнув рот, наваливались на очередную жертву и спеленывали ее. Некоторые проснулись от шума, но были тут же успокоены и увязаны. Последним связали урядника.

Когда четверть часа спустя дело было закончено, Ломоносов вышел во двор. Теперь предстояла самая ответственная часть операции. Петр знал, что внутри находятся трое казаков и еще один унтер-офицер, которые от испуга могли наделать бед.

С собой он взял пятерых человек, остальные только мешали бы внутри. Орлов пошел с ними. У него были ключи от отделения беглых, которые ему отдал Петр.

Внутри больших сеней было прохладно, отсюда вели две двери: направо — к беглым сидельцам, налево — к осужденным по декабрьскому делу. Ломоносов деликатно постучал кулаком в дверь налево.

— Кто? Ступай прочь, не положено! — ответил изнутри часовой.

— Буди начальника! — приказал Петр.

— Кто таковы, аспиды? — послышался изнутри заспанный голос.

— Майор Ломоносов, с именным приказом его императорского величества! — четко ответил Петр.

— Покажи приказ! — В двери отворилась отдушина, в которую виднелись покрасневшие заспанные глаза унтера.

— Читай! — в фортку сунулось пистолетное дуло. — Отворяй, не то взорвем вас тут! — По знаку Ломоносова к отдушине поднесли рассыпающий искры фитиль, идущий внутрь какого-то шарообразного предмета, похожего на трехфунтовую гранату.

— Присяга… — заикнулся собеседник внутри.

— Какая присяга, мы вас штурмом возьмем и в крошки порубим. И снаружи вам на помощь некому прийти, а нас тут двадцать человек.

Тяжело вздохнув, унтер отомкнул дверь. Шестеро человек ворвались внутрь. Орлов пошел к двери в уголовное отделение.

Внутри избы стоял ядреный табашный дух от самого дешевого табаку, от которого першило в носу. Его курили караульные, а заключенные должны были нюхать. Очутившись в отделении, Петр первым делом повязал караульных. Затем стали отмыкать дощатые клетушки заключенных, на две ступеньки приподнимавшиеся над полом, и выводить их в главную горницу. Вскоре здесь оказались все двадцать человек, несмотря на предупреждение Раевской, изумленные и ошарашенные всем происходящим, точно это был сон. Здоровяк Стрелков был уже с кувалдой и зубилом для расковывания. Ломоносов при тусклом свете пары свечей с волнением всматривался в изможденные рудником, но в большинстве своем свидетельствуюшие о физическом здоровье лица и затем сказал:

— Господа, перед вами открывается возможность уйти на свободу. Но дорога будет долгой и тяжелой, и наше предприятие отнюдь не обречено на успех. Кто рискнет? Тому, кто чувствует в себе недостаточно сил, разумнее будет остаться. Итак, кто идет с нами?

Первыми тут же вышли вперед братья Александр и Николай Крюковы, сыновья нижегородского губернатора, взятые в Тульчине. Стрелков сразу взялся расковывать им ноги. Следом выступили пензенский капитан Алексей Тютчев, того же полка поручик Петр Громницкий, артиллерийский поручик Яков Андреевич, взятый с Черниговским полком, артиллерийские же подпоручики Александр Пестов и Иван Горбачевский, также палившие по войскам, верным императору Николаю, и с ними же взятый артиллерийский прапорщик Владимир Бечасный. Вышел громадный, рыжий, заросший как разбойник штаб-ротмистр князь Александр Барятинский, еще один адъютант Виттенгштейна. Вышел поручик гвардии князь Евгений Оболенский, бывший старший адъютант дежурства гвардейской пехоты, взятый на Сенатской, с которым Ломоносов успел накоротке познакомиться. Гвардии гренадерский поручик Александр Сутгоф, схваченный там же. И лейтенант флотского экипажа Антон Арбузов, плененный под развалинами Исаакия. Итого двенадцать. Остальные не тронулись с места.

— Это все?! А как же вы, господа? — Ломоносов вглядывался в стоящих перед ним людей. …Рядом возвышались Волконский и Лунин, два однокашника-конногвардейца, делившие некогда одну избу на Васильевском острове. Оттуда они делали вылазки для совершения диких гвардейских шалостей. Оба отменные храбрецы, но в Лунине был вызов, заставлявший его тешиться постоянной игрой со смертью. Волконский был просто воин. И вот позади многие месяцы каторги — и один из этих двоих — почти старик, с полуразрушенным здоровьем. Другой — по-прежнему бодр и полон сил, несмотря на то что и на его лице видны следы лишений.

— Вам, Сергей Григорьевич, возможно, и вправду лучше остаться. А вы, доргой друг, Михаил Сергеевич? — обратился к ним Петр.

— Я тоже остаюсь, Ломоносов, — отвечал Лунин. — Женщина, которую я люблю и которая любит меня, предана своему мужу и не бросит его умирать здесь. А ему дороги сейчас не выдержать. Я их не оставлю одних.

Ломоносов склонил голову в уважении перед своим другом.

— Вы, князь Сергей? — повернулся он к Трубецкому.

— Я лучше тоже останусь — жену бросить не могу, а тяжелого пути она не сдюжит. К тому же шансы уцелеть в бегстве не выше, чем здесь. — Трубецкой, как всегда, был расчетлив.

— Полковник Давыдов, Василий Львович?

— Ко мне жена тоже должна приехать, она уже лишилась прав… Куда я…

— Полковник Муравьев?

— Тоже жену бросить не могу, она вот-вот приедет. — Артамон Муравьев, всегда храбрый более на словах, пожал плечами…

— Капитан Якубович?

— С моей раной, — показал тот на голову, где отсутствовала часть черепной кости, закрытая пластиной. — В тайге не выжить. Увы.

— Майор Якушкин! — обратился Петр. — А как же вы?

— Господь направил меня на путь раскаяния, я поверил и желаю нести кару за свой прежний богопротивный атеизм, — отвечал тот глухо. Видно было, что пережитое заключение очень глубоко поразило душу героического офицера, и только обретенная вера спасла его от настоящего безумия. Пожав плечами, Петр наклонил голову, словно признавая такое духовное самоотвержение, граничившее с гордыней.

— А вы, господа, — обратился он к двум молодым людям, бывшим ему неизвестными.

— Это братья Борисовы, наши артиллеристы, — сказал Андреевич. — Под Белой Церковью пленены.

Тот, что был более худ и глаза которого полны живой мысли, сказал:

— Подпоручик Петр Борисов. Мой бедный брат, Андрей, не в себе после казематов. Дороги он не вынесет, а без меня погибнет. Поэтому, как ни жаль, я остаюсь, — при этом глаза его были полны такой тоски, что Ломоносов быстро отвернулся.

В это время какой-то шум снаружи отвлек его. Он выскочил в сени с пистолетом в руке и оказался среди полутора десятков заросших людей в цепях, многие были в лохмотьях. Они хотели, вероятно, выбежать наружу — но оттуда в них целились шесть стволов, и они принуждены были остановиться.

— Что происходит, господин хороший, — протолкался к Ломоносову разозленный Орлов. — Я своих ослобонил, а твои нас на волю не пущщают!

— А то, что ты своих даже не расковал, а уже лезешь наружу, хочешь шум поднять. Давайте, расковывайтесь, а выйдете не раньше нас.

— Хорошо, — вдруг сменил гнев на милость Орлов, сделав знак своим приятелям не шуметь, — а давай мы все с тобой уйдем?! Толпа больше будет, от солдатской команды легче отобъемся!

— Подумаю сейчас, — отвечал Ломоносов. Как только каторжные успокоились и принялись расковываться найденным где-то инструментом, он вернулся в отделение, к своим.

Здесь он увидел, что Стрелков, работая на пределе, уже расковал ноги и принялся за руки их двенадцати товарищей. Он уже успел расковать десятерых, когда снаружи, издалека, до Петра долетел звук выстрела. Ломоносов понял, что весть о бунте в Горном Зерентуе долетела до Благодатского.

— Быстрее, Стрелков! — крикнул он и выбежал наружу.

Штрафные каторжники волновались.

— Тихо, в Горном Зерентуе бунт — им не до нас будет! — крикнул Петр. — Две цепи осталось. Расковывайтесь быстрей! Все уйдем!

В это время показался Стрелков, и со словами:

— Все готовы! — с размаху кинул инструменты уголовным каторжным. Те тут же подхватили их и пустили в дело.

Из дверей отделения показались освобожденные декабристы, на ходу накидывавшие приготовленную заранее теплую одежду. Они выбежали наружу. За ними устремились и уголовные. Петр вбежал в отделение, где оставались восемь его товарищей. Он крепко обнял их на прощание, сказал:

— Прощайте навеки, друзья! — и выбежал вслед за остальными.

Снаружи выяснилось, что уголовные хотели завладеть оружием стражи, но оно было уже собрано и его раздавали освобожденным офицерам.

— Мы идем с вами? — потянул Ломоносова Орлов.

— Ты можешь взять двоих или троих, кому веришь. Остальным не хватит лошадей.

— Что?! — закричал Орлов. — Ты хочешь нас обмануть?!

Остальные разбойники, кто уже не бросился наутек, угрожающе надвинулись на Петра. Ломоносов достал пистолеты.

— Если придется, перебьем вас всех, — сказал он спокойно, — лучше бегите, пока вас не хватились.

Большинство уголовных при этих словах кинулись прочь. Орлов смирился, выбрал бывшего гусара и еще двоих приятелей, остальным сказал:

— Прощевайте, други! Даст бог, не свидимся боле.

Освободители и освобожденные побежали вслед за Ломоносовым к лошадям. Через несколько минут они достигли их, вскочили в седла и поскакали к перевалу.

Орлов подскакал к Ломоносову и обвиняюще крикнул:

— Вон, у тебя еще четыре лошади под въюками!

— А что мы месяц жрать будем в дороге, ты подумал? — спросил его Петр.

Глава 55

Бунт

Двух часов не прошло, как примчался верховой в Нерчинский завод и доложил Бурнашеву и воинскому начальнику, что в Горном Зерентуе взбунтовались каторжные. У Тимофея Степановича к майору Фитингофу один вопрос был:

— Ты даешь гарантию, что твой горнозаводской батальон не допустит бунтовщиков в сие место?

— Живот положу, Тимофей Степаныч, а только какие гарантии можно дать, имея под рукою всего две роты?

— Тогда дай мне надежного офицера. У меня золото лежит, и надо его срочно вывезти, чтобы бунтовщики не расхитили, — сказал Бурнашев.

Действительно, в хранилище заводской конторы находилось около двух пудов золота, выплавленного из серебряно-свинцового концентрата. Они не поспели к последнему зимнему обозу на запад и дожидались добавления. Чем крупнее доставка золота в Санкт-Петербург, тем вернее награда за беспорочную службу тому офицеру, который ее проводит. Но теперь речь шла уже не о награде, а о самом сохранении драгоценного металла.

Когда прапорщик Анисимов явился перед Бурнашевым, тот сказал:

— Вот что, прапорщик. Поручаю вам ответственейшее дело, поскольку из-за бунта более некого отправить: надо отвезти золото в Нерчинск, подальше от бунтовщиков. Золота немного, поэтому могу выделить в конвой только шестерых казаков и своего кучера, бурята Даира. Не позже чем через час вы должны выехать по северной дороге — на Газимурский Завод и далее на Сретенскую, а оттуда уже в Нерчинск.

— Слушаюсь! — вытянулся молодой офицерик, демонстрируя величайшее усердие. И вскоре бурнашевская коляска, груженная почти двумя пудами золота, стояла у ворот.

— Шуумагай, хара! — пронесся над темными улицами пронзительный вопль кучера, вслед за этим по-пистолетному щелкнувшего кнутом. Повозка резво снялась и покатила вперед, а маленький отряд конвоя поскакал следом по ночной дороге, освещая путь факелами.

Медокс уже спал чутким звериным сном, когда его разбудил начавшийся шум, а затем звук выстрела, раздавшийся на улицах Горного Зерентуя. Как человек военный, он мигом сообразил, что могло там случиться и чем это может ему грозить. Он растолкал Ядрихинского, почивавшего молодым богатырским сном. Он бросил бы пятидесятника в Зерентуе, но подорожная была выписана на него.

— Седлаем коней, живо! Слышишь, поднялся бунт! — крикнул он в ухо сонному спутнику, и полуодетый Алексей метнулся в конюшенный сарай. За ним, одеваясь на ходу, поспешил и Роман.

В две минуты кони были оседланы, и еле натянувшие сапоги иркутяне ринулись прочь из рудничного поселения, не интересуясь подробностями бунта.

Медокс настоял, чтобы они скакали в Благодатское, чтобы известить о бунте местное начальство и проследить, в порядке ли содержатся политические арестанты?

Они уже довольно отъехали от поселения, когда за их спинами полыхнула зарница и затем до ушей долетел грохот. На воздух взлетело не менее двадцати пудов пороху.

— Склад пороховой рванули! — повернулся к Роману Ядрихинский. Тот и без него догадался.

Часа два они плутали по дороге в Благодатское и, наконец, доехали. Здесь потратили еще время, чтобы найти дом берг-гауптмана Рика. Наконец, добудившись недовольного немца, рассказали ему о бунте. Рик тут же собрался и велел часовому выстрелить в воздух, чтобы поднять всех по тревоге. Затем, взяв нескольких казаков, он поехал инспектировать тюрьму. Все сборы заняли около получаса. Когда, наконец, подъехали к бывшей казарме, внутри их встретила тишина. Они вошли: повсюду валялись сбитые кандалы, чьи-то стоны и кряхтение доносились из отделения слева. Рик, отправив вперед себя двух казаков, бросился туда — и обнаружил там связанных по рукам и ногам караульных.

— Все сбежали! — рявкнул он на урядника, которого поспешно развязывали казаки. — Под суд!

— Никак нет, не все! — браво отрапортавал урядник, и берг-гауптман тут же заехал ему в зубы, так что казак очутился там же, где пребывал до прихода подмоги. Только после этого Рик обратил внимание на заключенных, выглядывавших из дверей некоторых арестантских каморок. Обнаружив, что осталось восемь человек, Рик закричал на них что есть мочи:

— Бунтовщики! Где остальные?! Всех расстреляю!

Волконский вдруг заржал как жеребец, захлебнувшись смехом. На миг вдруг проглянул былой удалец, не боявшийся смерти.

— Потише, господин надзиратель! — сказал Лунин, лениво потягиваясь и звякнув цепями.

— Вы за нас головой отвечаете, и то, что наши друзья сбежали, — только ваша вина. Никто вам честного слова не давал. А мы остались и шагу из тюрьмы не ступили. Какие у вас к нам претензии?

Рик стал дергать волосы. Затем велел запереть арестантов и кинулся прочь. В уголовном отделении сбежали все, но на это он даже не обратил внимания.

— Как вы могли! — набросился он на урядника. — Вы должны были животы положить ради присяги! Сгною!

— Господин начальник, их было человек тридцать, все вооружены, все тут окружили и собрались нас взорвать! Никак не мочно нам было противу них!

Рик в бешенстве снова заехал уряднику по уху.

— Господин берг-майор, — вмешался присутствовавший при этом Медокс, повышая в чине Рика, — необходимо преследовать беглецов, чтобы дать погоне сведения о них. Прошу дать мне с пятидесятником троих казаков, и мы постараемся выследить преступников…

— Хорошо, бери! — махнул рукой Рик. — Эй, урядник, — велел он. — Дайте нескольких своих людей этим двоим, — он небрежно махнул рукой на агента и его спутника. Для того чтобы по настоящему преследовать тридцать-сорок вооруженных заговорщиков, у него все равно не доставало казаков.

Не прошло и получаса, как маленький отряд Медокса, определив направление, по которому ушли беглецы, начал преследование.

С началом бунта быстро собралась большая толпа ссыльных. Сухинов понял, что стихия мятежа увлекает его. Надо было захватывать рудники. Но как подать знак товарищам, что ждали в Благодатском его выступления? Его взгляд устремился к пороховому складу. Это был самый быстрый способ…

На полнеба разверзся огненный султан взрыва, звук и вспышка которого должны быть слышны ночью на десятки верст.

Горный Зерентуй был захвачен. Но Сухинов понимал, что избегнуть немедленного поражения можно, только присоединив каторжных из Нерчинского завода. При помощи соратников он собрал отряд в три сотни каторжных, которым были обещаны воля и казна, и до рассвета они двинулись на север. Вооружены мятежники были в основном копьями, вилами и топорами, ружей было мало. На полпути, с первыми лучами солнца, засверкали впереди штыки горной роты. Сухинов выступил и крикнул:

— Вперед товарищи, не дадим лишить нас воли! — И отряд каторжных ринулся за ним в атаку. Навстречу раздался залп, отряды столкнулись, и началась бойня, — во фланг мятежникам ударила вторая рота… Те, кто не бежал сразу, был заколот или схвачен. Среди них оказался раненый Сухинов. Пленных отвезли в Горный Зерентуй и, заковав в цепи, посадили в каменную тюрьму.

Глава 56

Реквизиция

Ночью беглецам было не до разговоров, они пробирались по горным склонам почти в темноте, при свете луны и звезд. Кони часто спотыкались, но, к счастью, без последствий.

На рассвете отряд Ломоносова выехал на дорогу на Газимурский завод. Она была пустынна, и только впереди, в полуверсте виднелась какая-то коляска, окруженная несколькими верховыми. Вероятно, какое-то начальство.

— За мной, в галоп, — махнул рукой Петр, и они помчались в направлении коляски.

Еще ночью коляска с золотом, летевшая вперед, вдруг с треском подпрыгнула, накренилась и съехала на обочину, оттого что кучер до отказа натянул вожжи.

— Приехали, бачка! Колесо сломалось! — сказал озабоченно бурят, спрыгивая на землю и при свете факела разглядывая сломавшийся надвое обод. Во всем виноват был выкатившийся на дорогу камень, и только мастерство кучера позволило избежать перевертывания коляски. Даир качал головой, приседал, цокал языком, но сам ничего сделать, понятно, не мог.

— Это ты нарочно, ирод! — Анисимов замахнулся хлыстом на бурята. Ему было обидно до слез. Он не сумел оправдать доверие начальства! Ему хотелось избить кучера до полусмерти, что он бы, конечно, и сделал, будь это простой бурят, а не личный кучер начальника рудников.

Попытки починить колесо при помощи казаков ничего не дали. Нужно было новое, и прапорщик послал одного из казаков за подмогой в ближайшее село. Светало.

Внезапно невдалеке показался большой конный отряд, выехавший прямо из зарослей.

Вначале прапорщик облегченно вздохнул, полагая, что это может быть подкрепление, высланное на розыск разбежавшихся каторжных, — откуда у бунтовщиков кони? Но, по мере того как всадники быстро приближались, страшное подозрение о появлении здесь, в Даурии, нового Пугачева закрадывалось в сердце юного офицерика. Ибо впереди скакал громадный всадник, в руке которого грозно отблескивала полоска металла. И в руках у всех трех или четырех десятков вседников, мчащихся за ним, в руках сверкало оружие. Грохот летящего вперед кавалерийского отряда надвигался как лавина.

— Казаки! Помни присягу! — обратился Анисимов дрогнувшим голосом к своему конвою.

— Казаки! Куда вы, твари трусливые! — закричал он вслед своим пяти подчиненным, которые махнули верхами через обочину в заросли.

— Двигай за нами, благородие, целее будешь! — крикнул ему, обернув голову, последний из казаков, подстегивая коня.

Но прапорщика точно столбняк обуял, и вместе с кучером они остались стоять у коляски. Впрочем, Даир сразу присел за повозкой, чтобы его не подстрелили налетчики. Однако и хозяйское добро бросить не посмел.

— Здорово, прапор, кого везешь? — навис над Анисимовым громадный всадник, убирая в ножны свой палаш. — Казаки-то твои, смотри, как зайцы драпанули! — рассмеялся он и несколько человек, подъехавших за ним.

— Собственность его императорского… — заплетающимся языком отвечал прапорщик и зачем-то полез за пистолетом. Его мягко отстановил спешившийся человек в костюме таежного охотника.

— Ага! — соскочив с коня, предводитель налетчиков протянул руку в коляску и сорвал мешковину со стоящих на полу ящиков.

— Ну-ка! — Он вновь вынул клинок и, сунув его под дощечку, отковырнул. В лучах всходящего солнца ярко сверкнули слитки желтого металла.

— Так! — Великан отодрал еще одну доску.

— Никак, золото! — весело удивился он, взвешивая на руке увесистый слиток.

— Сколько тут?

— Два пуда… — прошептал самый несчастный человек на свете.

— В пятифунтовых слитках… Шестнадцать слитков. Эй, господа, спешивайтесь и разбирайте по одному слитку в сумку!

Дважды повторять не пришлось, и спустя десять минут обезоруженный прапорщик уже с тоской смотрел вслед скачущему прочь отряду. Внутри коляски, точно скорлупа разбитого яйца, валялись разломанные доски ящиков из-под золотого груза.

Через два часа приехала повозка из ближайшего села. Однако уже было слишком поздно. Почти в это же время со стороны Нерчинского завода проехал маленький отряд, состоявший из казачьего пятидесятника, трех казаков и человека лет тридцати в солдатском мундире — по-видимому, разжалованного. Останавливаться они не стали, только перекинулись несколькими словами по поводу того, что случилось, и, узнав про ограбление, поехали дальше.

Отряд из пяти всадников всегда движется быстрее, чем из тридцати. Поэтому маленький отряд Медокса рано или поздно должен был настигнуть беглецов во главе с Ломоносовым. Но как поступить дальше? Особенно с учетом того, что в руках преследуемых оказалось целое сокровище? Это предстояло решать по ходу действий.

К обедне, когда уже привезли пленных бунтовщиков, Бурнашев узнал, что с Екатерино-Благодатского бежали двенадцать заключенных по четырнадцатому декабря и еще полтора десятка уголовных. Сильно огорчившись, он велел немедленно отправить погоню — полусотню казаков под командой хорунжего.

Глава 57

Преследование

Майор Терехов подъезжал к последней станции перед Нерчинском (кажется, это было село Савватеево), когда увидел выезжающего оттуда фельдъегеря, в чине подпоручика.

— Стой! — перегородил ему дорогу.

— Ты кто таков, майор, останавливать государственную эстафету! — накинулся на него взбешенный фельдъегерь.

— Именем государя! — Терехов махнул императорским приказом, а сопровождавший его фельдъегерь сокрушенным кивком подтвердил собрату неприятное известие о правоте майора.

— Есть ли какие тревожные вести из Нерчинского завода?

— Так точно. Бунт в Горном Зерентуе подавлен. Из Екатерино-Благодатского рудника при помощи сообщников бежали двенадцать заключенных по четырнадцатому декабря. Выслана погоня.

— О, черт! — выругался майор. — В какую сторону направились беглецы?

— Полагают, что хотят уйти за границу, на реку Амур.

— Так. Свободны, подпоручик! — И Терехов поскакал далее.

В Нерчинске он явился к казачьему полковнику Кашеварову, возглавлявшему нерчинские сотни Забайкальского городового полка. Предъявив приказ, он потребовал, чтобы с ним были отправлены казачья сотня и обращенный в драгун взвод иркутского 2-го батальона, обнаружившийся тут в командировке. Казаки были немедленно созваны, солдаты подняты с тесных квартир. Они едва успели собрать припасы на несколько дней. Таким образом, был в течение нескольких часов сформирован отряд в сто сорок верховых. Едва они выстроились перед атаманским правлением, как выскочил оттуда Терехов, точно черт из табакерки.

— Здорово, молодцы! — крикнул он.

— Здрасть! — вразнобой ответили казаки.

— Казаки, сам император дает нам важнейшее задание! — Он потряс императорским указом. — Государь на нас в великой надеже, нам надо преследовать и схватить важных государственных злодеев, умышлявших на особу императора! Живыми или мертвыми! Слушать меня! Кто ослушается — тому смерть! Уяснили? На конь!

И, как только все сели в седла, скомандовал:

— Правое плечо вперед, колонной по три, марш, марш!

И колонна галопом двинулась вниз по долине разлившейся Шилки. Впереди ехал Терехов, с ним фельдъегерь и казачий есаул, командовавший сотней. Замыкали колонну иркутские «драгуны» во главе с подпоручиком. В станице Сретенской Терехов оставил двадцать казаков с урядником, велел им приготовить несколько лодок и сплавляться вниз. Он предвидел, что может потребоваться преследовние беглецов по воде. Лесистые хребты тесно обступали долину. Однако и через два дня за Сретенской следы беглецов все еще не были найдены. Наконец, в Усть-Карском, которому спустя четверть века суждено было стать столицей каторжного золотопромышленного края, обнаружилось, что проехала в сторону границы крупная охотничья партия, около тридцати человек. Терехов, однако, понял, что это и были те, за кем он охотился.

— Не уйдешь! — прошипел он сквозь зубы. И, точно коршун, ринулся вперед, увлекая за собою своих людей.

Не имея сменных коней, Ломоносов и его люди поддерживали силы своих скакунов усиленными порциями ячменя. На остановках коней расседлывали, протирали спины, мазали потертости и снова седлали. Перебирались тропами через невысокие хребты, миновали небольшие долины.

Беглецы не могли соперничать по скорости с казачьей эстафетой. По пути подстерегли молодого казака, скакавшего в станицу с пакетом. Его сбили с коня, связали, но оставлять его в тайге можно было лишь на верную смерть. Поэтому он ехал сейчас посреди каравана на собственной лошади с заткнутым ртом и связанными руками. Его обещали отпустить на границе. В пакете было извещение о побеге и требование взять беглецов любой ценой.

Через верховья Газимура они перевалили Борщовочный хребет и спустились в долину быстрой полноводной Шилки в нескольких верстах выше Усть-Карска. Затемно переправились на пароме (паромщикам было хорошо заплачено за молчание). Кони еле плелись, один уже пал, его пришлось заменить, разобрав один из въюков, — к счастью, въюки с провизией сильно полегчали.

На следующее утро они подъезжали к Горбице. Над рекою поднялся туман, оседавший на гранитных скалах, и это благоприятствовало планам беглецов. Но на всякий случай лучше было подстраховаться. Поэтому Ломоносов пустил восьмерых своих товарищей во главе с Лихаревым, на которого мог в наибольшей степени полагаться, в обход караульного поста. Они пошли пешком, налегке, обойдя спящую еще станицу по заросшему склону.

Примерно через час после этого караульный, стоявший у бивака, где расположились караулившие границу казаки, услышал стук копыт и увидел, как из разредившейся дымки один за другим появляются несколько всадников. Он закричал, предупреждая товарищей. Тотчас на дорогу выскочил знакомый урядник, к нему присоединились и другие казаки. Сейчас их было два десятка — караул явно усилили, и Петру это не понравилось.

— Стой, проезду нет! — крикнул ему урядник. Похоже, он чувствовал себя уверенно, видя численное равенство казаков с приезжими. Ведь казаки были в своих местах, и подмога пришла бы к ним очень скоро.

— Урядник, да мы вроде как давно договорились?! — будто удивился Ломоносов, придерживая коня. На шапке у него курился фитиль.

— Давай, вертай назад, — махнул на него урядник. — Счас беглых бунтарей ловят! Не велено никого пущать! Поймают, тоды уж подъезжай.

— Да нет. Уговор дороже денег. Так что я проеду, урядник.

— Чаво ты?! Ты хто?! В ружье! — рявкнул урядник тотчас. Казаки схватились за оружие и мгновенно нацелились на приезжих. Но, к их удивлению, почти все приезжие с той же сноровкой приложились на них своими ружьями.

— Урядник, — с ленцой промолвил Петр. — Я хотел только сказать, что сейчас вам в спину смотрят стволы половины моих людей.

— Чево?! — удивился казачина.

Но, словно в подтверждение слов Ломоносова, в зарослях, шагах в тридцати за спиной казаков, раздалось характерное и слаженное щелканье десятка взводимых курков. Казаки беспокойно заозирались, и многие повернулись лицом к неведомой опасности, открыв тыл Ломоносову. Теперь они образовали плотную кучку, которую можно было расстрелять одним залпом. Но и они могли нанести непоправимый урон беглецам.

— Так ты хто?! — басом вдруг изумился урядник, видно о чем-то догадавшись.

— Урядник, зачем русским людям друг в друга палить? — Ломоносов был миролюбив. — Да у нас и гранаты, кстати, есть. — Он достал из сумки тяжелый чугунный шар и спокойно помахал возле запала тлеющим фитилем.

— Граната! — кто-то придушенно вскрикнул.

Петр неторопливо убрал шар.

— Так приберегите вашу присягу для настоящих врагов отчизны. Предлагаю вам положить свое оружие, мы никого не тронем. А, наоборот, предъявим подорожную, — и он ловко метнул уряднику звякнувший серебром увесистый мешочек. Некоторые из казаков пригнулись, решив, что это все-таки граната. — Это вам для раздела, чтобы не было обиженых.

Последний аргумент, вероятно, возымел решающее действие. Урядник без раздумий велел своим людям разрядить оружие и положить на землю, отойдя на десяток шагов. Ломоносовцы беспрепятственно проехали мимо них, ведя в поводу оседланных коней, и уже за казачьим биваком сели в седла их товарищи, скрывавшиеся в зарослях. Ломоносов замыкал отряд, сидя вполоборота, со взведенным ружьем в руке. Связанного нарочного казака оставили у бивака, зацепив повод коня за дерево.

В это время сзади послышался быстрый конский топот, и галопом вылетел на бивак одинокий всадник. Все встревоженно повернулись. Казаки сделали движение к оружию.

— Постойте, господа, я с вами! — крикнул незнакомец и, прежде чем казаки опомнились, проскочил мимо них и присоединился к уезжающим.

Когда он подъехал к Ломоносову, то оказалось, что это человек среднего роста и, равно как и они, вымотанный долгой скачкой. На вид ему было за тридцать, и лицо его было каким-то нерусским.

— Я случайно был в Горном Зерентуе, когда узнал о том, что вы ушли. Я поскакал за вами потому, что увидел в этом свой единственный шанс скрыться от постылой солдатчины.

— Кто вы такой? — холодно спросил Петр.

— Разжалованный в рядовые Роман Медокс, из 13-го линейного Сибирского батальона. Был отправлен сделать рисунки рудников, но сбежал.

— Вы видели погоню за нами?

— Да, из Нерчинского завода отправили казаков, но я опередил их, идя по вашим следам.

— Хорошо, господин Медокс, можете к нам присоединиться. Но зря вы с нами идете, ей-богу, наш путь не из легких…

Спустя несколько часов к пограничной заставе подъехал большой отряд. Еще с утра Терехов встретил полсотни казаков, перебравшихся на его сторону быстрой Шилки. Он послал к ним подхорунжего. Через несколько минут к нему подъехал усталый хорунжий и доложил, что отправлен в погоню за беглецами с Нерчинского завода.

— Стеречь надо лучше! Поступаете под мое начало, мы тоже идем по следу мерзавцев.

Таким образом у него стало около ста семидесяти человек.

Урядник пограничников вышел навстречу отряду.

— Куда едем, ваше благородие?

— Гонимся за преступниками. Проходили тут беглые? — спросил его Терехов.

В мозгу урядника мелькнула мысль отпереться, но он сообразил, что его легко уличит любой следопыт, поэтому он решил придерживаться версии, о которой условился со своими людьми.

— Прорвались, мерзавцы!

— Что-то я не вижу у тебя убитых?.. — зловеще протянул Терехов, тесня казака конской грудью.

— Их человек сорок: навалились, морды набили, связали — вроде как они бывшие солдаты! Урядник и другие казаки показали свои битые морды: над этим они хорошо потрудились, разрабатывая совместно версию того, как упустили беглых.

Терехов, без размаха, резко полоснул урядника нагайкой по лицу. Тот вскрикнул, схватясь за кровавый рубец, пересекший щеку.

— Ты, ирод, пошто глаз чуть не выбил! — вырвалось у казака, и рука сама схватилась за саблю.

— Это тебе, моя милость, вместо пули, — за то, что не соврал, — ответил ему Терехов. — Гляди, еще нагаек получишь! Почему потом не выслали погоню?!

— Так много их, поопаслись. И потом, за границу не велено выезжать, — изобразил урядник смирение, плохо вязавшееся со злобным взглядом. Про гранату ничего не сказал, подумав:

«Ужо будут тябе чугунные яблока на угошшение!»

— Проводников мне, и смотри! — Терехов погрозил казаку пистолетом. — Я их в ад гнать буду, по именному царскому указу!

…Второй день отряд Терехова не мог ократить расстояние до беглецов. Вечером майор велел измученным людям ставить бивак.

Ближе к полуночи часовой вдруг кого-то окликнул… Когда Терехов вскочил, к нему уже подводили человека, подъехавшего со стороны преследуемых. В свете факела было видно, что незнакомец коренаст, русоволос и лицо его было не совсем русское.

— Кто таков? — спросил его Терехов.

— Меня зовут Роман Медокс. Господин майор, мы можем поговорить в стороне от людей — дело деликатное.

— Здесь? Деликатное? — заспанный Терехов расхохотался на всю тайгу, будя сонных людей. Может, тебе в рожу дать?

— А за что? Его сиятельство генерал Бенкендорф не изволит быть этим доволен… — Сии слова слегка охладили Терехова.

— Отойдем! — Они вышли за бивак.

— Одно слово, господин майор. Я агент его сиятельства, занят тут преследованием противников правительства и сумел проникнуть в их среду.

— Да ну?! — Терехов схватил его за лацканы сюртука, так что они затрещали, и вплотную приблизил свое лицо к лицу собеседника.

— И где они, говоришь?

— Один момент, господин майор, — Медокс взял майорские руки за запястья и настойчиво отстранил их.

— Золото…

— Что?!

— Я говорю, что они захватили несколько пудов казенного золота на дороге из Нерчинского завода.

— Я не слыхал…

— А кому интересно разглашать такие вещи? Просто я проехал через час после ограбления мимо незадачливых перевозчиков.

— И что?

— Пожалте мне от щедрот своих полпудика…

— Что?! — Терехов зарычал так, что Роман испугался.

— Ну четверть пудика — мне хватит. За то, что я наведу вас на них и сдам тепленькими. Другие о золоте не знают, и вы возьмете все себе… Ну, дадите слиточек Орлову, там с ними беглый разбойник со своими людьми, им золота при дележке не досталось: беглые господа оставили все себе. Он затаил зло.

— Может, прямо сейчас отведешь?

— Зачем сейчас? У них там целое гнездо где-то впереди. Там всех и накроете. Уничтожите логово возмутителей одним разом. Куда им деваться из тайги? Не даром же те заключенные, кто себе на уме, с ним не пошли… Лучше в цепях, да живому.

— Насколько знаю государя — не надолго живому… Ну смотри же мне! — Терехов потряс кулаком под носом Медокса.

— Только потом мои скромные заслуги уж не забудьте перед его величеством упомянуть…

— Хорошо, езжай!

Ночной гость снова растворился в тайге.

Он ехал бесстрашно, не боясь ни медведя, ни человека. На полдороге его ждал один из варнаков Орлова, рябой волгарь, сосланный за убийство по пьяному делу.

— Ну что? — спросил он тихо, не выходя из-за дерева.

— Дело сладилось, — отвечал шпион убийце, чуть приостановившись. — Погоди тут маленько — за мной наверняка кто-то послан, — так пристукни, только не насмерть! — И он поехал дальше.

— Будь надежен! — донесся глухой шепот.

Действительно, не успел он далеко отъехать, как позади в отдалении, послышался глухой удар и звук падения тела на землю. Затем раздался удаляющийся топот копыт испуганного коня.

Знакомая дорога к лагерю заняла два часа. Медокс постарался вернуться незаметно. Однако его немедленно окликнул стоявший на часах Лихарев:

— Стой! А это вы. Куда изволили отлучаться, господин Медокс?

— Решил рекогносцировать, не собираются ли нам сделать неожиданный афронт.

— Ну и как?

— Нет, не собираются, — как видно, полагают, что мы далеко не уйдем. Да вот и мой свидетель, ваш человек! Он сопровождал меня. Не даст соврать, — и он показал на своего спутника, как раз подъехавшего.

— Он наш со вчерашнего дня, — проронил Лихарев.

— Зачем Кузьму обижаешь, Владимир Николаич! — волгарь выпятил грудь, выпучил маленькие зенки, блестевшие во тьме, и, рванув ворот рубахи, перекрестился:

— Вот, весь я ваш до гроба, коли спасли из неволи!

— Некогда разбираться, оба ложитесь, скоро выходть! — Лихарев с трудом сдерживал зевоту. Недосып помещал ему критически оценить заявления Медокса.

Часа в четыре Ломоносов уже поднял своих людей…

Погоня продолжалась. Однако Терехов не стремился немедленно схватить беглецов, но заботился о том, чтобы никто не ушел из предполагаемой ловушки. К тому же больший отряд всегда движется медленнее. Терехов полагал, что численное превосходство поможет ему в нужный момент поймать всех преследуемых. И похоронить их там же.

Глава 58

Два майора

…Около полудня наконец открылся перед беглецами заповедный Албазин. Обширная безлесая площадь, холм старого острога, новая заимка с вьющимся из трубы дымком и синяя река. Амур заметно поднялся, и у берега на чистой воде покачивалось надежно пришвартованное, небольшое двухмачтовое судно с длинным бушпритом. На общий, слабый, ибо все были истомлены, крик «Ура!» навстречу товарищам выбежали Чижов и Черняков.

— Все в порядке, господа! — сказал Чижов. — Судно готово к плаванию, припасы загружены.

— Я вижу, у вас тут новостройки? — показал Петр на сложенный из бревен шанец [42], перегородивший тропу. Укрепление, имевшее форму угла, располагалось шагах в четырехстах от опушки леса, чтобы его нельзя было обстреливать ружейным огнем, оставаясь под защитой деревьев. В шанце были проделаны замаскированные ветками амбразуры, за одной из которых наверняка скрывалось орудие.

— Да, мы тут решили подготовиться к встрече, — отвечал Чижов. — Мало ли кто в гости нагрянет!

— Господа, нет времени — все на судно, немедленно готовиться к отплытию! С вами что, господин Медокс? — спросил он.

Романа Медокса хватила полная оторопь, столбняк, при виде судна, которое рушило весь его хитроумный план предательства. И не один он остолбенел. Орлова, который был также непрочь разбогатеть и получить амнистию прежних грехов, чтобы плодить новые, тоже охватило изумление. Однако Орлов стал атаманом благодаря быстрой реакции.

— На корабь, господа хорошие! — завопил он громче всех.

Все приехавшие двинулись разом, точно загипнотизированные видом судна.

— Чижов, ступайте на судно, готовьтесь отплыть и не спускайте глаз с господина Медокса и уголовных! — отозвал в сторону своего помошника Ломоносов. — Мне кажется, он, а может и все они, что-то замыслили. Я с Черняковым останусь здесь, пришлите мне еще людей. За нами погоня, надобно будет хорошо встретить их, чтобы выиграть время.

Прошло не более полутора часов, когда на опушке показались передовые всадники погони. В это время в шанце находилось десятеро, включая Петра. Они готовились отразить первый натиск неприятеля. Погрузка судна уже заканчивалась.

— Стой! — закричал Петр громко, так что взлетели вороны с соседних елей. Разведчики казаков остановились, повернули обратно. Но через десять минут из лесу стала выходить, разворачиваясь, целая сотня.

— Стой, говорю! Кровь лить не хочу! Кому жизнь не мила?! — вскричал Ломоносов.

— Атакуйте, сукины дети! — загремело в лесу, отдалось эхом от стволов на опушке: свирепый тереховский приказ. Сам майор, впрочем, на открытом месте не показался.

Казаки ринулись вперед.

— Коли так — не взыщите! — Федор Черняков нагнулся к орудию, установленному на грубом лафете с круглыми чурбаками вместо колес, ствол выдвинулся из амбразуры, и канонир ткнул пальником в запальное отверстие. Грохнул пушечный выстрел, шанец окутался дымом. Орудие было пристреляно по месту, и свинцовая плеть картечи стегнула по передним рядам атакующих, валя с ног людей и лошадей. Атака замедлилась. Вслед за пушкой навстречу атакующим грянул слабый, но стройный ружейный залп.

Орудие откатилось, и Федор с неимоверной быстротой перезарядил его; вместе с Ломоносовым они затолкнули его опять в амбразуру, и снова прогрохотал выстрел. Снова картечь ударила по наступающим! На этот раз атака захлебнулась, и казаки решительно побежали прочь, крича:

— У них орудья!

Град пуль осыпал шанец, впрочем, почти все они были на излете и направлялись наугад. Лишь одна залетела в амбразуру и порвала Чернякову рукав.

— Спешиться, окружай! — командовал Терехов из лесу, и эхо вторило ему. Ему-то было все равно, сколько казаков здесь полягут, да казакам — не все равно. Штурм набегом не удался.

Бывший гренадер Стрелков выглянул из шанца. И внезапно схватился за грудь. Долетел из лесу резкий звук штуцерного выстрела.

— Всех вас, бунтовщики, истреблю! — долетел следом крик Терехова, который умело воспользовался немецким штуцером, доставшимся ему от покойного Филькина.

К Стрелкову бросились — он был мертв.

— Надо уходить! — сказал Петр. — Лошадей! — Двое его людей, пригибаясь, побежали за лошадьми, спрятанными в ближайшем овражке. Через две минуты они привели шесть животных. Пушку положили на волокушу, в которую впрягли двух коней. Ломоносов поднял на палке свою шапку, тут же из лесу ударил выстрел штуцера, и пробитая шапка слетела на землю. Петр обманом заставил Терехова разрядить штуцер. Двое людей Ломоносова верхами на упряжке погнали к воде. Еще четверо вскочили на конь, позади них на крупы коней сели трое других. Пришпореные скакуны помчались к судну. Для тех, кто грузился на борт, пушечные выстрелы стали сигналом все и стать к отплытию.

Следом за отступающими от опушки с гиканьем помчались верховые казаки. Меткий выстрел Ломоносова спешил одного из них и заставил других убавить прыти. Его люди первыми подлетели к берегу. Казаки были за ними, но их с борта встретил дружный залп, на этот раз стоивший жизни кому-то из храбрецов.

Соскочив наземь, четыре человека бегом втащили пушку на борт. Тотчас втянули сходню.

Петру, когда садились, бросилось в глаза выведенное карминной краской имя корабля: «Неустрашимый». Такое давали обычно боевым кораблям.

«Будем надеяться, он проявит себя», — подумал Петр.

— Отдать швартовы! — громко крикнул Чижов и тут же обрубил топором носовой конец, а Окулов то же сделал с кормовым. Матросы дружно налегли на жерди, отваливая судно, и потянули снасти, поднимая парус. Судно быстро пошло от берега, уносимое стремительным течением Амура, поддержанным попутным ветром. И когда Терехов со всем своим войском выехал на берег, до судна с беглецами было сажен двести.

— Уходят! Уходят! Стреляй! — закричал майор. Раздалось несколько выстрелов, но для прицельной стрельбы было слишком далеко. Казаки не стали тратить заряды. Терехов, соскочив наземь, топтал песок и матерился как безумный. Он хорошо понимал, что с этим ему лучше не возвращаться. Оставалось преследовать по берегу на утомленных конях. И тут…

— Смотрите! — крикнул вдруг Окулов, стоявший у руля на корме. На просторы Амура, из-за островка, лежавшего выше Албазина, показались одна, две, три темные щепки — лодки! В подзорную трубу Ломоносов разглядел большие казачьи карбасы, в которых сидело совсем немного людей. Но на носу каждого карбаса был виден фальконет [43] на вертлюге. Значит, это были экспедиционные суда, и они предназначались для перевозки преследователей! Опасность не миновала, она переместилась на воду вслед за беглецами!

Делать было нечего. Веслами, как некоторые военные бригантины, суденышко не стали вооружать — ведь оно должно было только спускаться вниз по реке. Поэтому приходилось обходиться течением и парусами.

На борту находилось человек сорок. Тесновато. Однако, когда люди занимались делом или стояли у фальшборта, готовые к отпору, места было достаточно. Все припасы лежали в трюме, и центр тяжести распологался достаточно низко, придавая судну остойчивость. Только новая мачта иной раз издавала подозрительный скрип. Оставалось уповать на силу ветра и господню волю…

Нерчинцы сразу заметили подходящие к ним лодки. Приблизившись, они оказались большими десятивесельными карбасами, имевшими мачты с парусами. Они прошли быстринами и коварными поворотами Шилки, Верхним Амуром и теперь, как и полтораста лет назад, готовы были нести храбрых казаков по великой реке. Едва первое суденышко ткнулось носом в берег, как майор развил бешеную деятельность.

В каждый карбас Терехов намеревался посадить по тридцать человек, но необходимость взять припасы заставила его ограничиться двумя дюжинами людей на лодку, в каждую, кроме того, сел и офицер. Сам Терехов уселся в переднюю лодку. Не прошло и получаса, как карбасы отчалили, неся воинскую силу, вдвое превосходящую численность преследуемых. Оставшимся на берегу было велено следовать, сколько можно, вниз по течению, чтобы не дать преследуемым спастись на берегу.

Ломоносов пристально наблюдал за постепенным приближением карбасов. Несмотря на то что их паруса имели большую площадь, чем у преследователей, весла давали очень существенное преимущество на реке. Оставалась надежда, что преследование затянется до темноты, и тогда можно было рискнуть оторваться, плывя ночью. Но до вечера было далеко и рассчитывать на это не следовало.

— Устанавливайте пушку на корме, господин канонир! — сказал Петр Чернякову. Однако помочь не успел: его отвлекла возня у левого борта. Оказалось, что один из орловских дружков, бывший гусар и матрос Яковлев, скрутил господина Медокса.

— Об чем речь тут?

— Пытался перерубить рулевые тяги, господин майор, — по привычке назвал Ломоносова матрос. Это было серьезной диверсией. Без руля судно становилось неуправляемым, и их на первой же отмели или излучине легко настигли бы противники.

— Это для чего? — поинтересовался Петр для проформы.

— Да он и давеча нас подговаривал вас притормозить и обещал за это государственное помилование! — тут же сдал своего пленника бывший гусар.

— Вот так значит? Ну а вы не согласились с этим предложением? Эй, Орлов, поди-ка сюда, брат! — кликнул Петр беглого атамана. — Что тут у тебя за разговоры были с этим господином? — спросил он у подошедшего разбойника.

— С ним-то? — Орлов прищурился. — Да говорил он мне, что помилуют нас, ежели поможем задержать беглых господ. Золотишком казенным обещал поделиться, когда заберут его у вас. Ну, обещать-то всякий может. Ты вот, например, — спасение нам всем обещал. А я вижу, что мы в никуда бежим, и размышляю, значитца… Ваши обещанья одного стоили… — Орлов ощерился усмешкой. — Однако вот корабь я увидал, и все это похерил. Теперь я за тобой в огонь и на дно морское, везде! — Он ударил себя в грудь кулаком.

— Это полный оговор, я англичанин, долго содержавшийся в плену, и вероятно, меня неверно поняли! — запротестовал Медокс.

— Я наблюдал за вами, господин Медокс, и видел, как вы отреагировали, увидев судно! Совсем не похоже на радость. Кто вы такой, черт возьми?! Говорите, или сразу в мешок и за борт!

— Хорошо! Я скажу. Я подневольный человек, бывший узник. Меня освободили из крепости с условием, что я буду агентом господина Бенкендорфа.

— Полицейский шпион!

— У меня не было выхода!

— Почему же вы не попытались пустить судно на волю волн, пока мы еще были на суше?

— Зачем, если золото было уже на борту, под охраной вахтенных? Майор Терехов тогда бы меня не пощадил. Это страшный человек, поверьте. Личный палач императора Николая!

— Вы могли уйти с нами.

— Я хотел в Россию, в Европу…

— Что будем делать с ним, господа? — спросил Ломоносов у окружающих.

— За борт его! — раздались голоса.

— Я поддерживаю эту идею. Но мы не палачи. Доску сюда! Крокодилов на Амуре нет, так что, если вам повезет, вы просто промокнете, господин шпион!

На воду спустили дощечку, и на нее живо высадили господина Медокса. Он лег на доску плашмя, боясь упасть в воду, и через несколько мгновений остался позади судна.

Однако при виде приближающихся карбасов решился-таки привстать и замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание. Вот они ближе, еще чуть-чуть продержаться — он чувствует, как тело начинает застывать в амурской воде… Но первая лодка прошла мимо. В ней он узнал хладнокровно усмехнувшегося Терехова. Медокс почувствовал отчаяние и приближение гибели. Однако вторая лодка приостановилась и с нее горе-шпиона выловили из воды. Спасенного поместили под ногами, на банках мест не было. Лодка вновь прибавила ход. Капли воды слетали с концов весел, образуя сверкающие полукруги. Казаки оказались заправскими гребцами.

Спрошенный о своей персоне сотенным есаулом, находившимся на карбасе, он вкратце изложил все случившееся в выгодном для себя свете и закончил свой рассказ описанием того, что успел приметить на судне.

Солнце уже клонилось ближе к закату, когда передовой карбас настиг судно. Он находился всего в двух сотнях саженей, и с носа его взлетел дымок. Над рекой пронесся звук выстрела, и пуля фальконета ударила в планшир на корме — щепы полетели во все стороны.

— Черняков, готовь выстрел! — распорядился Петр. — Всем укрыться за планширом! — Люди присели. Ядро было забито в ствол, орудие нацелено, и Федор исполнительно ждал приказа. Но его все не было. Вот вторично грянул фальконет, уже несколько ближе — тяжелая пуля задела и сотрясла мачту, но повредить ее не смогла.

— Чего ждем, господин майор? — глухо спросил канонир.

— Не хочу напрасно губить русских людей, — ответил Петр. — Одним выстрелом двадцать человек утопим!

— Надо стрелять, иначе возьмут на абордаж — у половины наших нет даже сабель! — сказал Чижов, которому было жалко, как вражеские снаряды разбивают его судно в самом начале пути.

Послышался отдаленный выстрел — пуля со второго фальконета попала в корму ниже ватерлинии. Высунулся матрос Стефансон:

— В корме пробоина, вода поступает в трюм!

— Большая? — отозвался Чижов.

Матрос вместо ответа показал: с полкулака.

— Федор, дай промах! — сказал Ломоносов.

Черняков подвысил ствол, приложил пальник. Ударил выстрел, ядро прошло низко над первой лодкой и подняло невысокий фонтан воды в стороне от второй.

В ответ с первого карбаса грянул залп, несколько слепых пуль прошли над палубой, вскрикнул, хватаясь за раздробленную руку казак Нелюбин, бледнея и опускаясь на палубу (руку позднее пришлось отнять). В ответ с судна прозвучало несколько выстрелов, так же не причинивших беды экипажу карбаса. Но подпоручик Андреев замешкался, оставаясь на ногах, и тут с карбаса раздался резкий выстрел штуцера. Бывший измайловский офицер отлетел прямиком к мачте: меткий выстрел Терехова попал ему прямо в сердце более чем с полутораста саженей!

Тогда вскочил и Ломоносов со своим старым штуцером: расставив ноги, он быстро приложился и тоже выстрелил. На карбасе услышали тупой звук пули, ноги торжествующего Терехова подломились, и он рухнул на банки с пробитой головой.

— Казаки! — раздался затем над могучей восточной рекой столь же могучий голос Ломоносова. — Так же метко мы разнесем и вашу лодку, и вы все потонете. Уходите с миром, ваши жизни нужны матушке России для более праведных дел! Даю вам минуту!

Карбас прекратил движение, казаки, лишившиеся безжалостного погонщика, осушили весла. Второй карбас подошел к первой лодке, минуту там, по-видимому, совещались, а затем медленно, словно нехотя, повернули обратно, гребя против течения… Беглецы были спасены и вздохнули с облегчением.

На судне оставалось тридцать семь человек, которым предстояло пройти вниз по Амуру две тысячи верст и вступить в открытое море.

Глава 59

Разбирательство

Генерал-адъютант Бенкедорф не сразу решился донесть государю полученное им с фельдъегерем известие. Но, тяжело вздохнув, он облачился в парадный мундир, одел подаренную англичанами шпагу с вызолоченным эфесом и отправился во дворец. Там он, минуя приемную, заполненную посетителями, отстранил дежурного адъютанта Кавелина и без доклада прошел к государю. По взгляду Николая, сидевшего за письменным столом, стало ясно, что он не ждет хороших известий от нечаянного визита своего подручного.

— Ваше величество! — сказал Бенкендорф императору. — Прискорбное известие — ссыльные злоумышленники бежали и ушли на судне вниз по Амуру! Их преследовали на лодках. У них оказалось артиллерийское орудие и множество ружей — майор Терехов и несколько казаков убиты. Остальные отступили, убоясь бесполезной гибели на воде от пушечного огня. Свидетелем сему был доставленный сюда фельдъегерем ссыльный Медокс. Также был поднят бунт на руднике Горный Зерентуй, вследствие которого потеряно два пуда золота, похищенного теми же беглыми. Судя по всему, руководил ими все тот же бывший майор Ломоносов, что напал на Петропавловскую крепость. Часть ссыльных, самых важных — Волконский, Трубецкой, Лунин, — остались. Что прикажете?

Следующие двадцать или тридцать слов, которые произнес Николай Павлович, не предназначались для печати, и поэтому не вошли в труды мемуаристов. При этом, однако, он не походил на человека, которого сейчас хватит апоплексический удар. Он грохнул кулаком по столу, а затем сделал несколько резких взмахов, словно нанося удары. Затем, когда к нему вернулось умение обычной, а не матерной речи, он сказал:

— Господина Медокса, за удачное выполнение задания — в крепость навечно. Лепарскому отпишите: всех ссыльных, которые остались в руднике — доставить в Читу! В Акатуй их направлять не будем, слишком близко граница — могут опять бежать [44]. Надо подыскать местечко для тюрьмы подальше от границы. Пусть уж лучше живут, чем бегут, — император зло усмехнулся.

— Ваше величество! Лепарским уже предложен для помещения ссыльных Петровский завод, юго-западнее Верхнеудинска. Там граница идет степью, буряты кого хошь сыщут, а на той стороне монольская пустыня — не уйдут!

— Хорошо, быть по сему. Срочно посылай туда инженера, пускай составит проект и начинает работы.

Теперь о бунте, — продолжил император. — Главарей бунтовщиков расстрелять.

В Охотск немедленно послать фельдъегеря: пускай судно Охотской флотилии выйдет к устью Амура и патрулирует там. Авось успеем перехватить беглых. Заметив судно мятежников, пускай оное расстреляет из орудий. Никого не щадить, из воды не поднимать.

Китайцам срочно отправить письмо Коллегии иностранных дел с настоятельным требованием: перехватить и немедленно выдать беглых, буде они где-то высадятся на берег.

Это все. Ступайте!

Бенкендорф поклонился и вышел.

Генерал Лепарский прибыв в Нерчинский завод, распорядился главарей мятежа расстрелять. Сухинова и других расстреляли у дороги на Нерчинск. Когда они уже лежали в яме, генерал подошел и, поклонившись, сказал: «Не я виноват, вас казнил закон».

А царский фельдъегерь через всю Россию, Сибирь, Якутию прибыл в Охотск с приказом перехватить беглецов. В Охотске стоял бриг, который немедленно был послан на патрулирование устья Амура…

Глава 60

Амур-батюшка…

Амур — это русское имя происходит, по-видимому, от гиляцкого (нивсхкого) слова «ямур» — «большая вода». Гиляки населяли низовья Амура. Манчжуры же, правящие ныне в Китае, звали его «Сахалян ула» («Река черной воды»), ну а сами китайцы — Хунь-тун-цзын, или Хейлунцзян, «Река черного дракона». Якуты же, от которых казаки впервые услышали о ней, называли ее «Кара туган» — Черная река. Когда он будет лучше обследован русскими, выяснится, что уступает он размерами лишь Енисею, Лене и Оби.

Первые несколько дней беглецы опасались приставать на ночь, в чаянии внезапного наскока казаков, которые могли пробежать берегом, но затем почувствовали себя вольготнее. Вначале река шла среди гористых краев, потом Амур разлился по равнине. Иногда бурлящая вода указывала место, где в межень стояли гривы или релки. На носу стоял матрос с лотом, промеряя глубину, и если она падала, предупреждал тревожным криком.

По левому берегу темнела тайга, где изредка виднелись поселения дауров, живших охотой. На правом берегу селения показывались чаще. Время от времени они разминались на реке с лодками китайцев. В сутки с течением и нередким попутным ветром проходили верст по восемьдесят, а то и по сто.

Часто люди просто сидели на палубе, щурясь на солнце, наслаждаясь теплом и отдыхом. С судна ловили рыбу, которой река была богата. Плавание казалось бесконечным, как и река. Не раз предлагали Ломоносову пристать и сходить на охоту. Но он опасался медлить, ибо с падением полой воды они могли застрять.

Стояло ведро. Но что ждало их на море? Они должны были оказаться там незадолго до наступления периода муссонов с их дождями, восточными ветрами и бурями. Чижов всех заставил выполнять работы: укрепили корпус и мачты, еще раз прошпаклевали и просмолили пазы, чтобы не оказаться в море с протекающим корпусом. Работы заняли неделю. Между тем Амур действительно начал спадать, однако здесь он был уже гораздо полноводнее и прямой опасностью это не грозило.

— …Смотрите, сколько по китайскому берегу деревень! Если и во времена Хабарова равнина была густо заселена, как же горстке казаков удалось подчинить себе Амур? — удивилялся Барятинский.

— Думаю, это произошло так, — ответил Ломоносов. — В те времена мачжуры как раз вторглись в разорванный гражданской войной Китай. И пока несколько десятилетий они завоевывали его, их не интересовала могучая северная река, окруженная тайгой. Видимо, Хабаров был об этом хорошо осведомлен. Лишь освободившись от войны на юге, манчжуры обратили взгляд к русскому Албазину…

…На китайской стороне, у впадения реки Уссури виднелся городок. Когда беглецы проплыли мимо, от пристани отошла джонка, украшенная китайским флагом, и пошла в их сторону. Она явно намеревалась перехватить русских.

— Черняков, холостым! — приказал Ломоносов. Канонир положил заряд, забил пыжом и выдвинул пушку из порта. Вот джонка приблизилась так, что на ней можно было видеть вооруженных копьями и ружьями солдат, некоторые из них были в доспехах. В этот момент с борта судна взлетел клуб дыма, и над зеркальной гладью реки пролетел грохот пушечного выстрела. После такого салюта джонка тотчас повернула обратно. Очевидно, солдатам захотелось вернуться к своей любимой игре в ма-джонг [45]. На левом берегу три десятилетия спустя возникнет город Хабаровск.

Наткнувшись на горы Сихоте-Алинь, река повернула к северо-востоку. По берегам встречались только юрты гольдов (нанайцев), живших рыболовством — из рыбьей кожи была даже их одежда. Ниже по течению жили гиляки (нивхи), обитатели Сихотэ-Алиня, прирожденные охотники. Об их прибрежных селениях можно было узнать заранее по лаю множества ездовых собак. У них путники выменивали свежую дичь.

Месяц назад покинули они Албазин. И вот, Амур повернул на юго-восток.

— Смотрите, течение замедляется! Это действие прилива! — воскликнул Чижов.

— Значит, море близко?

— Не знаю, ведь прилив может действовать на сотню миль в глубь реки!

Однако уже через несколько часов русло внезапно расширилось.

— Эй, на вахте! Не спать! Мерить глубины! — крикнул на нос Чижов. — Господа, могу поздравить! Мы входим в устье реки, переходящее в Амурский лиман, — сказал он товарищам. — Близок час, когда мы увидим море и Сахалин, отделяющий нас от Великого океана. Но в Амурском лимане следует быть осторожным, придерживаясь фарватера, чтобы не обмелеть.

— И сколько дней нам придется промерять глубины? — поинтересовался Оболенский.

— К счастью, в 1805 году эту работу за нас выполнили моряки Ивана Федоровича Крузенштерна [46], первым из русских совершившившим кругосветное плавание на отечественном корабле. Господин Ломоносов позаботился заранее запастись картой и лоцией.

Действительно, до вечера удалось без происшествий пройти значительную часть устья. Берега были гористы и служили прекрасными ориентирами. На ночь стали на два якоря, представлявших тяжелые камни с пропущенными через них шкворнями. Ночь прошла тихо. С наступлением утреннего прилива они вновь двинулись вниз. Берега окончательно разошлись верст на десять, и вот на севере, за скалистым мысом открылась бескрайняя синяя полоса — море! Здесь уже были волны, и суденышко, поскрипывая, к гордости судостроителей, уверенно раскачивалось на морской зыби.

— Ура-а! Море! — заорали все и бросились обниматься.

Глава 61

В море

Теперь, как они надеялись, можно было обогнуть с севера Сахалин и проплыть на юг, мимо Японии, вдоль китайского побережья. Да вот и синеватая полоска на горизонте видна — это и есть Сахалин!

— Смотрите!

— Где?

— Корабль! — воскликнул кто-то из глазастой сухопутной братии, не приняв во внимание, что моряки так зовут свои двух-трехпалубные плавучие батареи, линейные корабли, или «мэн оф вар» (человек войны), как именуют англичане эти морские чудовища.

— Вот он! — воскликнули десятки голосов.

Мористее виднелось на фоне синих волн двухмачтовое судно, казавшееся вдалеке игрушкой. Его остнастка была отчетливо видна, несмотря на расстояние.

— Высокие мачты с прямыми парусами, косой грот на корме — все это остнастка брига, — сказал Окулов.

— Это один из бригов, построенных на Охотской верфи, — «Екатерина», или, может быть, «Александр», или еще какой нибудь, — подтвердил Чижов. — Они их строят на верфи, потом через пару лет судно разбивается, и тогда закладывают новое. Ну а если вовремя не разобьют, на плаву может находиться одновременно два или даже три судна. Но, самое главное, на каждом из них установлено по четыре двенадцатифунтовые пушки, и мы супротив них не вояки. Наше спасение лишь в отмелом прибрежье — их осадка фута на четыре глубже нашей. Зато в открытом море их полное парусное вооружение поможет догнать нас в два счета.

Словно в подтверждение слов Чижова, с патрульного судна взлетел белый клуб дыма, точно игрушечный, и издалека донесся пушечный выстрел.

— Значит, путь вокруг Сахалина нам заказан, — сказал Ломоносов.

— Смотрите, он собирается повернуть и идти на нас! — воскликнул Окулов, указывая на эволюции, производимые бригом.

— В глубь Амурского лимана за нами идти он не решится, там слишком много отмелей, — сказал Чижов. — Не забывайте про его осадку. Нам надо уходить в лиман.

— Ну а там-то куда деться? Высаживаться на сушу? Или попробовать дождаться бури, которая может нас потопить, но может и развести с бригом? — спрашивали многие.

— Идем в глубь лимана, на юг, — решительно поддержал Чижова Ломоносов.

— Но это тупик! — снова воскликнули несколько человек. — Лаперуз и Крузенштерн установили, что Сахалин — полуостров и смыкается с материком!

— Они увидели отмелые воды и побоялись идти вглубь, чтобы не потерять корабли. Но местные туземцы и наши старые казаки утверждали, что Сахалин — остров! Я надеюсь, что пролив, пусть и мелкий, существует, и наше мелкосидящее судно пройдет там, где прошли казачьи ладьи. Чижов!

— Да!

— Пожалуйста, держитесь материкового берега.

— Почему? — удивился моряк.

— Потому, что там горы. А чем выше горы, тем глубже, по идее, должны быть прилегающие воды. Наука сие наблюдение подтвердит, как сказал бы мой предок.

— Восхищен вашей логикой! — сказал Чижов, но, тем не менее, последовал в дальнейшем данному Петром совету. Они легли на правый галс и двинулись прочь от открытого моря и его опасного наездника. К счастью, ветер не был противным. Час за часом плыли они на юг, делая в галфвинд, то есть боковой ветер, менее пяти узлов. А когда матрос с лотом стал давать цифры поднимающегося дна, движение их еще замедлилось: сесть на мель была верная смерть.

Между тем бриг, двинувшийся следом, начал неотвратимо настигать их. Его паруса росли все больше и больше. Прогремел пушечный выстрел с носового орудия. Ядро упало совсем далеко от них. Прошло время, бриг еще приблизился — новый выстрел, но опять явный недолет. Канонир Черняков презрительно сплюнул. И тут вдруг супостат начал отставать — видимо, мельчающее море внушило командиру опасения за судно. Но капитан брига не собирался совсем покидать свой пост. С борта в воду упал якорь. Капитан полагал, что загнал беглецов в ловушку. Действительно, берег впереди явно начинал сходиться, суля кораблику последнее пристанище. Судно же преследователей занимало выгодную позицию: теперь мимо его пушек было не проскользнуть и вдоль самого берега.

Но беглецы упрямо двигалось вперед, держась материка. Глубины иногда не превышали двадцати футов. Темнело, и внезапно с последними лучами солнца стало видно, что берега, сошедшиеся уже на расстояние четырех верст, вдруг вновь резко начали расходиться в стороны.

— Глубина растет! — повеселевшим голосом доложил вахтенный.

— Мы прошли! — сказал Ломоносов.

— Ура! Мы прошли! — воскликнули все.

Так был пройден пролив между материком и Сахалином, впоследствии, в 1849 году, открытый капитаном Невельским (точнее, переоткрытый после хорошо знавших это местных жителей-гиляков).

Несколько дней они двигались по широкому Татарскому заливу, точнее сказать — проливу между гористым материком и Сахалином, потерявшимся в дымке. По имевшимся у них картам, компасу и звездам Чижов проложил курс на Цусимский пролив, отделяющий Корейский полуостров от Японских островов. Так они должны были выйти в Восточно-Китайское море. Пока все были заняты непосредственным спасением жизни, у людей не было времени задавать вопросы. Но теперь, похоже, настал подходящий момент. Половина команды собралась на юте, занимавшем почти половину палубы.

— Итак, просветите нас, господа, куда мы направимся теперь? — спросил моряков Барятинский.

— Да, это интересный вопрос, — поддержали его остальные.

— Мы не можем проплыть половину земного шара на этом суденышке, — выступил вперед Чижов. — Но ближайший открытый для европейских судов порт — это Кантон, или, как китайцы его зовут, — Гуанчжоу, в Южном Китае, до которого предстоит проплыть расстояние в полторы тысячи морских миль. Туда мы и должны держать путь, если не хотим кончить жизнь на самурайских мечах или быть выданными манчжурами на смерть в Россию. Оттуда мы постараемся устроиться на корабль, идущий в Европу.

— Господин Ломоносов! — поднял голос тут один из тех, кто прибился в Албазине. — Дак говорили ж, что на остров Сахалин хотим идти? Так вон ен, который день на виду!

— То был обман, дабы запутать возможных шпионов, — отвечал Ломоносов. — Ежели при Петре Первом казаки даурского полка мечтали, взбунтовавшись, перебить на Сахалине местных жителей и поселиться самим, то их ведь была почти тысяча. А нас, в столь малом числе, самих постигнет, печальная участь… Да, пожалуй, и экспедицию за нами вышлют, столь мы насолили. Впрочем, кто хочет, могу высадить: пробуйте судьбу…

Добровольцев не нашлось.

…На просторах Японского моря, благодаря хорошей погоде, им удалось держать приличную скорость в шесть-семь узлов. На этой скорости они и вошли дней через пять в Корейский пролив. Здесь их немножко поболтало, помочило дождем, но, в общем, суденышко проявило себя с лучшей стороны. К счастью, более или менее попутный ветер не утихал, и относительную узость Цусимы они прошли без трудностей, несмотря встречное теплое течение.

У корейских берегов немного пополнили припасы и успели отчалить до приезда недружелюбных чиновников. И вот раскрылись просторы Восточно-Китайского моря — Дунхай, как зовут его жители Поднебесной. Две тысячи верст еще предстояло им пройти до Гуанчжоу. Чижов уклонился на запад, к побережью Китая, чтобы миновать постоянное теплое течение, струящееся на север вдоль архипелага японских островов Рюкю.

Между тем наступила середина лета, и чем дальше продвигались они на юг, тем жарче было на палубе. Для тени натянули навес из мешковины. Но людям приходилось тяжко. Ходили в исподнем, раздевшись до пояса, а больше лежали, обливаясь водой. Чижов и Ломоносов время от времени устраивали авралы, чтобы люди совсем не расслаблялись.

Шли большей частью бакштаг, иногда галфвинд. Среднюю скорость по-прежнему удавалось держать шесть-семь узлов. Днем иногда любовались игрой дельфинов, невесть зачем плывущих за судами. Иногда тревогу вызывали явившиеся плавники акул. Порой слышался неприятный звук, скрежет, с которым жесткая шкура хищника терлась о борт.

Как-то заговорили о пиратах.

— Говорят, у китайских разбойников целые эскадры на юге! — сказал Оболенский, заросший бородой не хуже Пугачева. — Как бы нам к ним не угодить…

— Так было лет пятнадцать — двадцать тому назад, — ответил Чижов. — У пиратов было нсколько эскадр джонок, о чем упоминал еще Юрий Лисянский, командир шлюпа «Нева». Была знаменитая пиратская Черная вдова Чжэн, у которой под командой находилось несколько эскадр… Однако это было в эпоху смут, затронувшую, увы, не только Европу. В Китае после смерти престарелого императора против манчжур поднялось восстание, организованное тайным обществом «Белого Лотоса». Оно захватило запад Китая и продолжалось лет десять, еще и в начале нашего века. До приморских ли дел было императору?

Чижов слегка задумался, потом добавил:

— Может быть, развитие пиратства было связано с нарушением торговли с Европой в эпоху войны с Наполеоном, когда резко упали заработки местных жителей. Или с происками англичан, которые хотели выбить из манчжур уступки и тайно поощряли пиратов, наносивших правительству немалый ущерб. К тому же не случайно, что на британские суда китайские пираты не нападали — на суда пиринейских наций, на голландцев, подчинившихся Бонапарту, на враждебных тогда североамериканцев — но не на самих англичан. Это был способ вредить европейским врагам. С пиратами манчжуры в основном покончили ко времени последней войны. Возможно, что к тому времени и для британцев вопрос потерял значение: их морская торговля уже расширилась в ущерб другим нациям, а свои военные силы они стянули в Европу для решающей битвы…

— Ну, обнадежили, даст бог, пиратские джонки нам не встренутся… — заметил Оболенский.

На следующий день малейшее движение ветра прекратилось. Паруса обвисли, и судно заштилело. Ветра не было день, и другой и они словно застыли в неподвижности посреди Восточно-Китайского моря. Смола плавилась в пазах, стали портиться продукты. Чижов побеседовал с Арбузовым, имевшим опыт кругосветного плавания, и затем тайком, чтобы не пугать других, поделился своими опасениями с Ломоносовым:

— Меня беспокоит, как в дальнейшем поведет себя судно в теплых водах. Лишенное металлической обшивки, некрашеное, оно быстро станет жертвой сверлящих моллюсков. Если мы заштилеем тут на несколько недель…

— Надеюсь, за ближайшие две-три недели мы все же дойдем до нашей точки назначения, — ответил Ломоносов. — И за это время черви не наделают нам течей. А иначе мы от жажды и голода отдадим концы, как любят выражаться моряки…

Ждать исчезнувшего ветра в духоте и жаре было тяжело. Сухопутные люди почувствовали себя брошенными среди моря. Тут показал себя разбойник Орлов.

— Эй, братцы, нас сюда на погибель завезли! — вскочил он вдруг на юте с красными глазами. — Вставайте, нас обманули! Бей!

Его сподвижники зашевелились. К атаману кинулся Барятинский, попытался его схватить, но сильный Орлов вывернулся и отшвырнул князя к мачте. Тут подоспел с бака Ломоносов. Орлов выхватил нож и сделал выпад. Ломоносов ударил его по руке, так что нож вылетел, коротко двинул в челюсть и, подхватив под бедро, выкинул за борт. Разбойник упал в море с тяжелым плеском. Тут же послышался вопль о помощи: сибирские реки слишком холодны, чтобы учиться плавать.

— Поднимите его на борт! Думаю, он охладился, — сказал Петр морякам спокойно.

Действительно, купание в теплой морской воде, поблизости от акул, оказало на беглого атамана чудесное целебное воздействие.

Ночью духота, казалось, превзошла все прежние пределы. У многих людей болела голова, и они не могли спать. Наутро всех разбудил дождь. И через секунду сплошной стеной воды обрушился ливень. На палубу тут же выставили опустевшие бочки и тазы, а когда они наполнились доверху, принялись сгонять залившую палубу воду через шпигаты. Трюм залило, несмотря на то что его закрыли парусиной, и пришлось вычерпывать воду под дождем — сизифов труд, но необходимый, чтобы не осесть ниже ватерлинии. Затем спустя какое-то время дождь стих, но зато разыгрался ветер. Он все усиливался, и вскоре поднялись волны высотой в две сажени, а то и в три, и кораблик, набитый людьми, превратился в игрушку. К счастью, все паруса были убраны. Волны походили на горы из зеленого стекла. Большинство людей спрятались в трюм, чтобы смыло с палубы. Те, кто остался наверху, привязались к мачтам или другому вертикально стоящему рангоуту. Море ревело весь день и всю ночь до утра. Одна большая волна, или одна скала, могла стать причиной их гибели. Ветром обломало стеньгу на грот-мачте. К счастью, тропический тайфун, или то, что это было, задело их лишь самым краем. Примерно через сутки волны улеглись, по морю гуляла зыбь. Судно скрипело, расшатанное давешним штормом, ветер ровно дул в распущенные паруса. Принялись за исправление произведенных бурей разрушений. Увы, одним материальным ущербом дело не обошлось.

— Ивана Яковлева смыло волнами, он был впередсмотрящим на юте, — доложил Чижов Ломоносову. — Хороший был матрос. А судно наше, боюсь, не то что более сильной бури, а и еще одной такой же не выдержит. В трюме появилась течь: течет из пазов, законопатить сложно. А сейчас как раз начало сезона муссонов в здешнем море… Часть пороха подмокла, надо сушить.

— Все это печально, — вздохнул Ломоносов, весь шторм пробывший наверху вместе с моряками и видевший буйство стихий своими глазами. — Но иначе, как идти вперед, выхода у нас нет.

Глава 62

Гуаньчжоу

Шторм довольно сильно снес судно к западу, компенсировав штилевую стоянку. Чижов теперь вел его в Тайваньский пролив. Иногда судно поднималось на волну, и они видели вдалеке берег материкового Китая. Он был весь изрезан мысами и бухточками, и вдоль него располагалось довольно много прибрежных городов. Однако мореплаватели старались держаться от берега подальше. Тем более что у здешнего побережья, а еще более в Тайваньском проливе, куда они вошли, приливы были очень сильны и легко могли увлечь судно и разбить его о прибрежные скалы.

Впрочем, пролив между островом Тайвань, или Формоза (португальское название), и материком был шириной в сотню морских миль, так что у капитана оставалось достаточно места для маневра. Попадавшиеся гористые островки были снизу доверху покрыты тропической зеленью.

У Чижова и остальных вызывало досаду сезонное встречное течение, замедлявшее ход. В проливе часто встречались рыбачьи или купеческие корабли-джонки с реечными парусами, идущие им навстречу. Вот впереди показалась очередная джонка — довольно крупная, двухмачтовая — повидимому, торговая. У Чижова возникла мысль прикупить у китайцев провизии, потому что они уже с неделю как перешли на половинный рацион, несмотря на то что путешественники наловчились ловить рыбу на самодельные удочки. Они посигналили на джонку и начали сближение. Волнение было самым небольшим. Внезапно, когда суда были уже в десятке саженей друг от друга, на нависающий над русским судном борт джонки вскочило несколько китайских матросов: в руках у них были горшки, истекавшие белым дымом. Похоже, они собирались метнуть их на русское судно!

Ломоносов после стычки с Орловым стал всегда носить за поясом заряженные пистолеты. Когда он увидел подобный беспорядок, грозящий судну неведомой опасностью, то выхватил их и двумя меткими выстрелами сбил с борта джонки двух китайцев. Третий струсил, и его горшок разбился о русский борт, а содержимое его смыло водой. Один из горшков, которые собирались бросить китайцы, разбился у них у самих на палубе, и оттуда повалил белый дым. По-видимому, это было что-то очень неприятное для обоняния, потому что с джонки тут же раздались истошные вопли.

— Черняков, орудие к бою! — Канонир кинулся к пушке, стоявшей на носу, и зарядил ее ядром. С ним действовали Пестов и Горбачевский, однако канонир был главнее, ибо сухопутные артиллеристы ничего не понимают в морской стрельбе, ведущейся в условиях бортовой и килевой качки. В это время борт джонки ощетинился ружьями и грянул залп. Полетели щепки от русского фальшборта. Впрочем, почти все успели залечь — только один, беглый, присоединившийся к ним в Албазине, закружился по палубе и упал, заливая ее кровью из простреленной груди. Но русские сумели быстро подкатить орудие к бортовому порту, пушка высунула свое рыло и, грохнув, послала чугунный гостинец пирату на уровне ватерлинии. Полетели доски — корпуса у джонок довольно слабые. Образовалась дыра, размером в человеческую голову, в которую с шипением начали заливаться волны. Тут и русские поднесли из трюма ружья, и началась оживленная перестрелка. Наши стреляли метче: большая часть их служила в гвардии, многие были офицерами, и свист вражеских пуль не мешал им спокойно целиться. Китайцы, однако, все еще не теряя надежды, попытались взять русских на абордаж. Десятка два сразу вспрыгнули на фальшборт джонки, чтобы низринуться на русских. Но только появились они, как Федор, заранее подвысивший орудийный ствол, угостил их картечью по верхней кромке фальшборта. Все пираты посыпались как спелые яблоки с околоченного дерева. Ну, коль начала играть шарманка, так уже не остановишь: новым ядром бравый моряк продырявил реечный парус, так что он тут же чуть не рухнул на головы морских разбойников. Грохот, крики, пальба! В конце концов, уже Петру пришлось удерживать товарищей, которые горели яростью взобраться как обезъяны на пиратскую джонку и раз и навсегда навести там порядок. Он резонно заметил им, что сабель все равно на всех не хватит, придется драться прикладами и при этом испортить ружья. На джонке между тем поняли, с кем связались, переменили свои намерения и, подняв все паруса, начали поспешно убираться подальше. Последнее ядро, пущенное им вслед Черняковым, разворотило транец пиратской кормы.

— А вы говорите, что пираты не существуют! — заметил Оболенский, невозмутимо прочищая ствол своего ружья.

— Так это же не пиратская эскадра, о каких мы давеча говорили: у этих даже пушек не было — одни горшки с вонючей смесью! — ответил за Чижова Ломоносов. — Кстати, все-таки интересно, что у них там дымилось, в этих горшках?

— Наверняка горючие материалы: смола, селитра, также, судя по цвету дыма, — сернистый мышьяк и еще какая-нибудь дрянь, от которой можно помереть, если надышаться! — заметил артиллерист Горбачевский. — Мы бы сами за борт попрыгали, чтобы не задохнуться, если бы они попали нам на палубу!

— Не знали узкоглазые только, с какими отпетыми связались! — захохотал разбойник Орлов.

Было уже начало августа. Пройдя Тайвань, путешественники вышли в Южно-Китайское море, тянувшееся на юг до Индокитайского полуострова. До порта Гуанчжоу осталось недалеко. Наконец показался гористый, покрытый тропическим лесом остров Гонконг, фланкирующий вход в бухту Гуанчжоу. Еще оставалось десятилетие до его грядущей колонизации англичанами. Пока сыны Альбиона обустраивали захваченный недавно остров Сингапур в Малаккском проливе.

Обойдя Гонконг, на противоположном берегу бухты русские увидели городок, над которым поднимались шпили. В подзорную трубу, переходившую из рук в руки, можно было различить, что многие дома европейские, а шпили — колокольни католических соборов.

— Что это? — воскликнул, отрываясь от окуляра, пехотный капитан Тютчев, бывший семеновец, обычно довольно молчаливый. — Здесь, на Востоке, — европейский город?

— Макао, колония португальцев, — сказал Чижов. — Они были первопроходцами в Гуанчжоу, или Кантоне, как мы его называем, — появились там еще в начале шестнадцатого века…

— А где же Кантон? — спросил Барятинский, как всегда, самый любопытный.

— Он в сотне верст, вверх по Жемчужной реке. Мы туда поднимемся, — ответил Чижов.

Действительно, бухта на самом деле представляла эстуарий широкой реки, и движение судов было весьма оживленным. Плыли вниз и вверх по течению как многочисленные джонки, так и европейские суда. Флаги почти всех европейских стран можно было найти на реке Жемчужной и у причалов Гуанчжоу.

Следовало приготовиться к встрече на борту китайских должностных лиц. Чтобы не давать подозрений, орудие снесли в трюм, а лафет разобрали. Ружья тоже спрятали.

Через пару часов к потрепанному морем «Неустрашимому» действительно пристала лоцманская лодка, отошедшая от берега. Лоцман-китаец был одет в куртку и брюки из синей хлопчатой дабы. Он бегло говорил на ломаном английском и с интересом разглядывал оборванную после почти трехмесячного путешествия команду, слишком многочисленную для небольшого суденышка. У лоцмана был выбрит лоб и заплетена коса на спине. Эта манчжурская прическа означала верноподданость, а за срезание косы полагалась смертная казнь.

С лоцманом вел беседу Чижов, хорошо знавший по-английски, как и многие моряки. Кораблик медленно поднимался против течения. Чжуцзян, или Жемчужная река, — третья по длине в Поднебесной империи после Янцзы и Хуанхэ. Она не уступала по ширине Амуру в низовьях.

На реке виднелось множество рыбацких лодок и суденышек ловцов жемчуга. Так как продукты были на исходе, при содействии лоцмана купили на серебро с одной из джонок рису, овощей и козу, мясо которой было деликатесом для испостившихся моряков. Они с интересом рассматривали многочисленные селения и городки, протянувшиеся вдоль реки. Однако праздными наблюдателями русские оставались недолго. Воспользовавшись тем, что у людей прибыло сил, Чижов затеял генеральную уборку, и суденышко было вычищено от киля до клотика. Подобное чрезмерное стремление к чистоте могло бы вызвать удивление китайца, если бы он не был давно знаком с этой манией европейцев.

Гуанчжоу открылся через день, в сотне верст от устья, на излучине реки, обегающей горы. Это был огромный зеленый город, у бесконечных пристаней которого, протянувшихся вдоль реки, скопились сотни разнообразных европейских судов и бесчисленное множество китайских джонок. На суше повсюду виднелись китайские крыши с задранными вверх углами, возвышались пагоды и храмы. Это был один из древнейших торговых городов мира.

…Пристав к берегу, они щедро расплатились с лоцманом, дабы о них пошла добрая слава. Повсюду точно муравьи сновали тысячи кули в куртках и штанах из синей дабы. Вскорости явился китайский портовый чиновник в форменной синей курме. Ломоносов через переводчика объявил ему, что они русские зверопромышленники, приплыли с Камчатки и предполагают наняться на корабли, идущие в Европу. Судно же свое намереваются продать. Чиновнику сделали щедрый подарок, чтобы закрыть вопрос о корабельных бумагах, и он внес необходимую запись в портовый журнал.

Итак, перед Ломоносовым и его товарищами стояло несколько задач: сбыть с рук судно, уже довольно сильно протекавшее. Найти сбыт золоту, украшенному совсем неуместным государственным гербом России, обменяв его на ходячую серебряную монету. Найти вместительное судно, которое за полную или частичную оплату возьмет их всех на борт и доставит в Европу.

Стали обсуждать, водворяться ли им на берегу, или всем оставаться на кораблике, пусть уже и изрядно поднадоевшем теснотой. Решено было все-таки ночевать всем вместе, на судне, не переселяясь в гостиницу. В этом решении их укрепила неистребимая вонь, характерная для густозаселенных китайских кварталов.

Город ошеломил мореплавателей своими огромными размерами, чужеродной архитектурой, массой лиц, принадлежащих другой расе, бесчисленными толпами людей, храмами незнакомых религий, бесчисленными жилыми лодками на воде. Только Арбузов, бывавший в кругосветке, видал что-либо подобное. Гуанчжоу был обнесен высокой стеной, в которой сделана дюжина ворот. Сотни его узеньких кривых улочек с бесчисленными лавками вдоль них способны запутать, закружить кого угодно.

Прельшенные мягкими теплыми вечерами города, его зелеными улицами вдоль каналов, его всевозможными приманками и увеселениями для усталых мореплавателей, люди осадили Ломоносова, и он принужден был расстаться с некоторой частью весьма оскуделых общественных финансов. При этом он настрого всем наказал ходить только группами и не играть даже по маленькой.

Гуанчжоу знает, как привлечь и развлечь прибывших с другого конца земли мореплавателей. Город был основан еще первым китайским императором Цинь-Шихуан-ди две тысячи лет тому назад и уже тогда был известен как «Разгульный город». С тех пор он бывал столицей самостоятельных княжеств и имперских провинций, менял названия и даже местоположение. Но еще в древние времена, в эпоху династии Тан, больше тысячи лет тому назад, сотни и тысячи кораблей приплывали сюда, чтобы везти на запад китайский шелк и другие товары. С середины XVIII века Кантон стал единственным портом, через который велась международная торговля империи.

Манчжуры боялись влияния иностранцев в столице. Они знали, как часто прежние династии Китая теряли власть из-за происходивших в стране перемен. Поэтому они принимали гостей только в далеком южном порту.

Однако несколько десятилетий тому назад во внешней торговле Китая, прежде доставлявшей империи немало серебра, произошло резкое изменение баланса. Англичане прежде везли сюда железо, олово, шерсть, а вывозили чай и шелк. Но они активно искали, как получить наибольшую выгоду, и стали завозить из Индии в Китай опиум. Теперь серебро утекало уже из китайской мошны и с выгодой обменивалось на здешние колониальные товары. Торговля была контрабандной, но чиновники императора, хорошо подмазанные, смотрели сквозь пальцы, и в 20-е годы XIX века ввоз опиума одними англичанами достиг двадцати тысяч ящиков в год. Миллионы китайцев стали наркоманами. До какого-то времени это было удобно и манчжурам, ибо накурившийся опиума счастлив, спокоен и не бунтует. Однако со временем прогрессирующее разложение нации стало приносить властям империи явные неудобства… Приносило это неудобство и российским властям, ибо контрабандный чай из Англии стоил дешевле кяхтинского и составлял уже до трети внутрироссийского оборота.

…Между тем, как водится у вновь прибывших, если у них есть деньги на выпивку, или хотя бы крепкие рабочие руки, всегда обнаруживаются новые друзья. На следующий же день к Петру явились сразу трое из тех, кто присоединился к ним в Албазине, и сказали, что нашли себе службу и просят дать им сколько-нибудь на обзаведение. Их пытались отговорить, но они были люди самостоятельные и обещанные выгоды их весьма прельщали.

— Баба с возу — кобыле легче, — пожал плечами Ломоносов.

Появились разные личности и возле командиров «Неустрашимого». Некий немец господин Шурке был очень любезен. Ломоносова, знавшего немецкий язык, как и ряд его товарищей бывших офицеров, такая фамилия не насторожила («шурке» — по-немецки «негодяй»). Мало ли и в России подобных фамилий? Вон, к примеру, в пиесе господина Грибоедова чиновник для особых поручений при кавказском наместнике Ермолове был выведен некий герой под фамилией Нестор Негодяев-Знатных. Чем лучше подобная фамилия? Любой народ, как и русский, припечатает так, что и далекие потомки вынуждены будут стесняться неблагозвучного дедовского прозвища.

Этот господин Шурке, в неизменном зеленом сюртуке, несмотря на жару, любил вести пространные беседы в харчевне, украшенной фонарями из прозрачной бумаги, за стаканчиком рисовой китайской водки. Его любимым коньком была азиатская политика. Он знал наперечет всех восточных независимых и полунезависимых царьков, колониальных деятелей и чиновников.

— Кстати, — заметил он, — в Малаккском проливе сейчас свирепствуют даякские пираты — правда, нападают они только на слабые суда слабых наций. Так что плавание в Зондских проливах стало довольно рискованным делом. Если намечаете путешествие в Европу, выбирайте хорошо вооруженное судно…

Получив утвердительный ответ, господин Шурке клятвенно обещал, за соответствующие комиссионные разумеется, подыскать подходящий голландский или французский корабль, который перевезет путешественников в Европу.

Глава 63

Происшествия в Кантоне

На следующее же утро господин Шурке взялся сопроводить экскурсию из семи путешественников по достопримечательностям Гуаньчжоу, среди которых были буддийские храмы полуторатысячелетней древности и старейшая мечеть в Китае. Уйдя надолго, они пропали без следа.

Когда его люди утром не вернулись, Петр понял, что должен их искать. Пропали матросы Антонов, Богданов, Черняков, прапорщик Шимков, поручики Андреевич, Пестов и двое албазинских новичков. Где они могли исчезнуть? Город, благодаря политике китайских властей, был довольно безопасен для европейцев, не замешанных в каком-либо темном деле (контрабанду опиума, впрочем, опасным темным делом считать было нельзя). Скорее всего, они могли оказаться задержанными на каком-нибудь судне, нуждавшемся в людях. Но крупных судов были многие десятки, а мелких — сотни, и пропавших моряков уже давно могли везти вниз по реке.

Неожиданно к русскому суденышку прибежал оборваный китаец в обычной синей дабе, неотличимый от тысячи других кули. Он знаками попросил вызвать старшего на судне. Когда к нему вышел Петр, он знаками же показал, что хочет денег, и помахал каким-то клочком бумаги. Ломоносов, поняв, что новость важная, протянул ему серебряный китайский таэль.

Записка была написана по-русски, углем.

«Мы на американской трехмачтовой шхуне “Минерва”, в трюме. Прап. Шимков», — гласила записка. На все расспросы китаец не реагировал, не понимая европейских языков, а когда Петр попытался его задержать, задал стрекача и исчез в закоулках.

Впрочем, отыскать трехмачтового американца было не столь сложно.

— Быстро собираемся! — созвал товарищей Петр. Они достали из потаенных мест оружие. Петр вооружился пистолетами, надев сверху плащ, не совсем подходящий по солнечной погоде. С собой вместе он взял десятерых: Луцкого, братьев Крюковых, Тютчева, Бечасного, Лихарева, Лисовского, гренадера Рыпкина, Оболенского, казака Палицу. Все они также хорошо вооружились, спрятав оружие под одеждой. Хотел взять также и Орлова с его тремя приятелями, но разбойничий атаман, когда был нужен, запропастился где-то на берегу.

Ломоносов не стал ждать: старшим на судне остался Чижов, а в помощь ему — Барятинский, хотя тот и просился с товарищами, идущими на выручку.

Добравшись до портовой конторы, где сидел какой-то мелкий чиновник, они за малую мзду узнали, где находится стоянка американца. Оказалось, это в другом конце. Туда побежали со всех ног, едва не сбивая прохожих китайцев и европейцев.

У трехмачтовой американской шхуны людей было мало, внизу у сходни стоял вахтенный матрос.

— Как нам узнать, правда ли они на борту? — спросил Петра Тютчев, нервно сжимая эфес сабли.

— А вот войдем и узнаем. Ну-ка, Луцкий, отведите-ка вахтенному глаза — изобразите пьяного! — распорядился Ломоносов.

Луцкий, в котором пропал театральный актер, шатаясь, точно штормящее судно, вышел из-за угла и прошел мимо вахтенного. Пока тот смотрел ему вслед, вдоль борта тенью проскользнул Ломоносов. Матрос только и успел увидеть над собой громадную фигуру, как весь мир для него вспыхнул миллионом звезд и потух как лампочка.

— Не слишком я его? — Ломоносов потер кулак.

Первым на палубу взлетел Палица и приставил клинок к груди вахтенного офицера.

— Капитана сюда, быстро! — рявкнул Ломоносов, появляясь следующим. У него за ухом тлел фитиль, а в руке он держал гранату. — Кэптен он зе дек! — Капитана на палубу!

Меж тем на судно поднимались все новые русские, ощетиниваясь оружием. Лихарев и Бечасный заблокировали выход на палубу отдыхающему внизу экипажу. Несколько человек стали вдоль борта со стороны берега. На шум, наконец, вышел долговязый капитан «Минервы». Он что-то спросил по-английски, но Ломоносов не знал этого языка.

— Шпрехен зе дейч? — спросил он в свою очередь.

— Я! Натюрлих! — ответил капитан, и дальнейшая беседа пошла по-немецки, в соответствии с отменным знанием языка, проявленным каждой из сторон.

— На ваш борт есть русский матросы? — спросил Петр.

— Не понимать, о чем вы говориль!

— Отшень карош! Мы взломать всю вашу шхуну и найти наших людей! Это порох! Бум! — Петр указал на полуведерный боченок, аккуратно поставленный на палубу гренадером Рыпкиным, и, разъясняя перспективы, резко развел руки в стороны. — А это граната, — и он сделал вид, что собирается поджечь ручной снаряд.

— Но! Но! Гуд! Я объясняль! Ви, разумеется, знать герр Шурке? Ви ему дольжен и не иметь денег, тогда отдать ему свой матрозен. Мне нужно матрозен, мои помирать. Шурке приводить мне матрозен, я дать ему деньги — все доволен! Нет?

— Я не знаю, кто есть должен господин Шурке, потому что он мошенник. Он был чичероне моих людей. Поэтому вы без разговора отдадите их мне.

— Но это грабеж! Кто возвратить мои деньги?! — Капитан от возмущения потряс кулаком.

— Господин Шурке, — невозмутимо отвечал Ломоносов. — Вы ловить его, брать деньги и бить ему морда за нас обоих.

— Но если я не согласиться?!

— Тогда — Бородино! Канны! Трафальгар! — Последнее название битвы заставило американца как моряка содрогнуться, тогда как о других сражениях, по-видимому, он ничего не слышал. Петр для убедительности еще раз покачал перед его носом гранатой:

— Бум! Лучше храбрая смерть, чем жизнь в позоре! Такова наша русская поговорка.

Американец, смирившись с неизбежным, что-то крикнул вниз, и через минуту снизу раздалось звяканье, и под бдительным надзором русских ружей и пистолетов из-под палубы были выпущены все семеро пропавших. Выглядели они неплохо, хотя морды у всех были битые. Особенно больно было смотреть на опухшую морду Чернякова. Все пленники были в цепях. По приказу капитана явился боцман с инструментами и принялся их расковывать. Черняков был последним в очереди, он терпеливо дождался, пока с него снимут цепи, затем, без размаха, врезал своим пудовым кулаком в челюсть американскому боцману, и тот рухнул на палубу, закатив глаза. По-видимому, после вчерашнего у них были какие-то личные счеты.

Американский капитан начал вновь что-то возмущенно говорить, Ломоносов вежливо улыбнулся, приподнял истрепанную шляпу и, пропустив вперед всех своих товарищей, спустился по сходням последним, держа под мышкой боченок, а в другой руке — взведенный пистолет.

После удачно проведенной операции они быстрехонько направились к своему судну. Казалось, все прошло гладко. Но Ломоносова угнетало нехорошее предчувствие… Еще на подходе Петр заметил, что у них на кораблике не все обстоит благополучно: об этом говорил царящий на палубе беспорядок, сорванный тент, какие-то обломки, лежащие на пристани. Ломоносов птицей взлетел на свое суденышко, и глазам его представилась следующая живописная картина:

На палубе царил полнейший разгром, кругом валялись обломки, такелаж был поврежден сабельными ударами. Здесь его встретил Чижов с перевязанной головой. Другие члены экипажа также несли на своих лицах и телах следы развернувшейся на судне отчаянной битвы.

— Что произошло у вас тут? — воскликнул Петр. Первая мысль его была о пиратах, но правда оказалась горше.

— Пойдемте, я покажу вам «героев» дня. — Чижов провел Петра в низкий трюм. Там на мешковине лежали хорошо связанные, с кляпами во рту, атаман Орлов собственной персоной и два его сподвижника. Третьему, волгарю Кузьме, узы были не нужны: на его рубашке у сердца синело пороховое пятно от выстрела в упор. Рядом с ними лежал бездыханным матрос Григорьев, шея его была неестественно скручена, голова смотрела вбок.

— И как это произошло?

— Господин Орлов, со своими приспешниками, буквально через полчаса, как вы ушли, пробрался на судно с кормы. Вероятно, выжидал, когда большая часть людей покинет борт. Григорьев был часовым у рундука с золотом, и его оглушили насмерть. И собрались все выгрести. Да только я не спал: как услышал возню под палубой — пошли с Барятинским выяснять, что там происходит. Ну а тут оказались эти господа. Один прямо на меня с ножом, я пистолет ему к груди вплотную приставил — выстрел негромко прозвучал. Барятинский одного отаварил и с Орловым схватился. Тут Окулов, Куроптев, Стефансон и остальные подбежали и как навалились! По всей палубе нас мотало, пока мы с ними управились.

Орлов спокойно смотрел на Ломоносова, глаза его блестели.

— Что скажешь, господин Орлов? Ты поступил как скорпион из басни, попытавшись ужалить того, кто тебя вез. Да только я не лягушка, как видишь, — вот и не потонул. А нам что с тобой делать прикажешь?

Петр достал нож — разбойник напрягся — и разрезал кляп.

— А что, мы уже не дети. Григорьева энтот хряк уговорил, — Орлов кивнул головой на мертвого волгаря. — Говорил яму, оглуши только, — а яму што, жизни чужой жалко-ли? А в остальном, конешно, я перед тобой виновен, казни. Попользоваться захотел золотишком, — а, чего отказываться-то, ежели есть? Мы, сибиряки, народ отчаянной. Вас, господ, что справедливость хотели, уважаем. А только денежки врозь, как говорится…

— По правде, тебя бы в реку спустить, Орлов, с дружками твоими. На море так бы и сделали. Но только ты все ж человек, с нами был три месяца, опять же, соотечественника на чужбине порешить грех. И с китайцами не хочу я объясняться, а потому и им тебя отдавать не буду. Иди на все четыре стороны, живи как хочешь. А вздумаешь нам пакостить — убъю тебя, — просто сказал Ломоносов. После чего тем же ножом перерезал веревки на пленниках. Угрюмые разбойники молча растирали затекшие члены. Выбравшись на палубу мимо стоящих шеренгой бывших товарищей, точно сквозь строй презрительного молчания, они, не глядя по сторонам, спустились на пристань. Ломоносов не сомневался, что они найдут себе службу, и мысленно пожалел того, к кому наймутся беглые головорезы.

— Эй, на американску шхуну «Минерва» нанимайтесь, тама матросы нужны! — крикнул вслед уходящим Черняков. Похоже, он до сих пор не простил американца.

Буквально через полчаса после этого явился китайский чиновник в курме и шапочке с шариком в сопровождении четырех солдат, вооруженных дадао или гунь-дао — своеобразными алебардами, представляющими широкие кривые мечи на древках. Кстати, в рукопашной схватке солдату, вооруженному штыком, с противником, действующим таким оружием, не справиться, если оно в умелых руках. Поэтому в боях с китайцами европейцы предпочитали расстреливать противника издалека, избегая рукопашной. С чиновником был переводчик, говоривший по-английски.

— Мне передавать, тут был большой драка! — перевел он вопрос офицера.

— Благодарю, господин офицер, но у нас здесь произошел маленький бунт, который был мной успешно подавлен, — отвечал Чижов, с поклоном вручая офицеру серебряный таэль, чтобы тот не поднимался на борт.

Ночью из трюма достали пушку, привязали к ней трупы погибших, вывезли их на лодке подальше от берега и утопили, чтобы скрыть следы.

На следующий же день через вторые руки Петр нашел торговца, согласившегося с некоторой уступкой купить золото за серебряную монету. На встречу в условленном месте отправились полтора десятка русских, все вооруженные до зубов. Золото принесли в двух мешках Барятинский и Рыпкин. Встреча сторон произошла без лишней помпы, в каком-то пустом складе, освещенном яркими лампами. Торговец, проводивший сделку, был весьма внушительной для китайца наружности, он сидел на принесенном для него стуле в окружении двух десятков вооруженных саблями и ружьями отчаянного вида головорезов. Вид этих людей кого угодно, казалось, мог заставить пожалеть об опрометчивом решении войти с ними в финансовые отношения. Однако же воинственный вид русских, словно сошедших со старинной картины о свирепых средневековых наемниках времен Тридцателетней войны, был способен отрезвить любого разбойника. Китайские бандиты, собранные в особые сообщества, не считают европейских преступников ровней. Однако же искусство войны людей Запада они научились уважать.

Китаец получил золото, которое тут же проверил, взвесил на весах и одобрительно поцокал, ткнув в клеймо с императорским двухглавым орлом. Русские взамен получили тяжелые мешки с серебряной монетой. Памятуя о том, как обвели китайцы графа Савву Рагузинского при заключении пограничного Кяхтинского договора, дав ему взятку фальшивой монетой, Петр тщательно проверил серебро. Он потребовал заменить несколько подозрительных монет. Глаза китайца сверкнули, но он выполнил требование, понимая, что и так купил золото с большой выгодой.

Для мешков с монетой путешественники позаимствовали небольшую тележку, завалив ее тряпьем. Дорога обратно была недалека, но могла ежесекундно грозить бедой. Русские шли, тесно окружив тележку, настороженно приготовив оружие и ежеминутно ожидая попытки нападения из-за каждого угла. Но все сошло хорошо: честная марка теневого дельца оказалась для китайца важнее сомнительной попытки грабежа, которая могла вылиться в форменное уличное сражение.

Затем Ломоносов и другие моряки предриняли поход вдоль пристани в поисках подходящего для найма корабля. Наконец, Арбузов показал Петру на большое, неуклюжее на вид голландское судно, украшенное по верхнему деку многочисленными пушечными портами.

— Немного старомоден и не слишком быстроходен, но я бы выбрал этот! — заметил он.

Голландский корабль носил имя «Betrouwbaar», что значило в переводе «Надежный», — это было оправдывавшее свое название большое старомодное ост-индское судно, вооружением напоминавшее фрегат. Петр поднялся на борт и представился русским купцом, следующим со своими людьми в Европу. Капитан Хуго Враенстийн за солидную плату взялся довезти всех путешественников в нидерландский город Миддлбург, располженный на острове в устье Шельды. Там до самого конца XVIII века располагались главные склады Голландской Ост-Индской компании, ныне уже лет тридцать почившей в бозе. Корабль был своего рода достопримечательностью, так как пережил и компанию, и лет на пятнадцать большинство своих старомодных собратьев.

После этого суденышко, привезшее их в Гуанчжоу, русские беглецы быстро сбыли на дрова китайскому торговцу и перебрались на голландский корабль. Через две недели судно отплыло в Европу…

Глава 64

Берег дальний…

Под нависшим серым ноябрьским небом 1827 года свинцовые волны холодного Северного моря разбивались о низменные берега острова, расположенного в устье Шельды. Ветер лениво крутил крылья ветряков, стоящих прямо на набережной порта Флиссинген. В это время, отделившись от туманного горизонта, к порту приблизилось большое трехмачтовое судно, истрепанное волнами дальних морей. Когда оно уже подходило к пристани, на его борту стало возможно различить свежеобновленную надпись: «Betrouwbaar»…

Остров Валхерн, принадлежащий к нидерландской провинции Зеландия, плоский как блин и продуваемый ветрами со всех сторон света. В туманные дни он подобен краю обитаемого мира. Именно такое впечатление он и произвел на три десятка иноземцев, спустившихся с борта корабля на пристань. Все они были скромно, но добротно одеты по нынешнему холодному времени года. Многие из них отличались высоким ростом, впрочем, довольно обычным среди голландцев. Во всяком случае, несмотря на загар, приобретенный в жарких широтах, ясно было, что это не южане. Пожитков у них было немного.

Флиссинген служил аванпортом значительного торгового города Миддлбурга, расположенного всего в двух верстах в глубь суши — столицы острова, где находятся обширные склады, некогда принадлежавшие Ост-Индской компании. Именно туда и направились прибывшие путешественники — пешком, чтобы размять ноги после долгого плавания.

…Еще в эпоху викингов на другом берегу Шельды возник Антверпен, великий город нидерландской морской торговли. Но Реформация и война за независимость от Испании в XVI веке разделили Нидерланды: на левом берегу Шельды остались католические области, преданные испанскому королю. На правом — по-преимуществу протестантские, подчинявшиеся штатгальтеру Оранскому. И в городок Миддлбург, спасаясь от испанцев, бежали многие купцы-протестанты из Антверпена. Именно благодаря их капиталам и опыту старинный фризский город и превратился в крупный центр заморской торговли…

…Неторопливо текут каналы Миддлбурга, пересеченные разводными мостами. В центре городка возвышается ратуша XV века и громадный протестантский собор XVI столетия. Собор примыкает к кольцевидному замку древнего аббатства. Весь центр также имеет в плане форму круга, словно повторяя очертания древнего кольца стен.

— Да, чистенько живут! — заметил Оболенский, обращаясь к своим товарищам, когда они, громыхая моряцкими сапогами, прогуливались толпой, разглядывая небольшие старые одно-двухэтажные городские дома с черепичными крышами и поднимающиеся над ними громадные соборы. Вещи свои они оставили в гостинице, где представились моряками разных наций: кто немцем, кто французом, а кто и русским — кому что позволяло знание иностранного языка. С моряцкими документами им помог за сходную мзду капитан Враенстийн.

Нельзя сказать, что плавание по жарким тропическим морям, по Индийскому океану и вокруг мыса Горн и Зеленого Мыса прошло для русских совсем безболезненно. Казак Нелюбин, хворавший еще после варварской ампутации руки, не вынес плавания и скончался на траверсе Цейлона. Не выдержало и здоровье одного из спасенных с каторги поручика-артиллериста Якова Андреевича, который умер на руках товарищей неподалеку от мыса Горн. Остальные, к счастью, доплыли живые и более или менее здоровые…

— Кстати, не лучше ли нам будет перебраться во Францию? — предложил Оболенский.

— Наследник голландского короля Вильгельма, как ни крути, женат на сестре нынешнего русского императора, Анне Павловне! И влияние русского царя тут велико. Нас могут разоблачить, схватить и выдать, как княжну Тараканову!

— Ну, на княжну вы не похожи! — заметил Ломоносов, вызвав всеобщий смех.

— Однако и во Франции Россия имеет длинные руки, — заметил некстати Барятинский.

После длительного совещания, состоявшегося под вечер в гостинице, решено было обустраиваться в нескольких разных местах, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но поддерживать связь, дабы иметь возможность выручить друг-друга. Разовая субсидия от российского императорского правительства, разложенная по объемистым и увесистым мешочкам, это позволяла.

К участию в политике пока никого из беглецов не тянуло. Идея присоединиться к Константину Павловичу одобрения не нашла: цесаревич показал себя плохим вождем, потеряв почти всех сторонников в России. Сейчас он был почти изолирован в Польше, где положение его можно было назвать прочным лишь на ближайшую перспективу.

О чем некоторые жалели — о невозможности увидеть любимых и близких.

…Примерно через год после этого, осенью 1828-го, когда шла уже война с Турцией, харьковский помещик Николай Васильевич Жуков подал в МИД прошение о получении им и его дочерью с маленьким сыном заграничных паспортов на выезд на воды в Германию. В том ему отказано не было. В начале зимы отец с дочерью выехали на воды в Баден-Бадене. Оттуда они несколько позднее поехали в Швейцарию. В каком-то швейцарском селении дочь Жукова на ручье провалившись с ребенком под лед, сильно застудилась и подхватила жесточайшую лихорадку. От нее она сгорела в три дня, не смогли спасти и ребенка. Осиротевший отец схоронил своих на сельском кладбище и поехал в Россию. По возвращении им сданы были в губернское правление заграничные паспорта и предъявлено свидетельство о смерти, составленное швейцарским врачом и заверенное лютеранским священником.

До конца жизни проживал Жуков в своем поместье, никуда более не выезжая.

Глава 65

Турецкая война

Турецким ополченцам наконец удалось взять Афины. Но в октябре 1827 года турецко-египетский флот был сожжен в Наваринской бухте превосходящей русско-англо-французской эскадрой. Это позволяло вести сухопутные операции против турок при полном господстве на море. К тому же султан Махмуд II перебил своих обнаглевших янычар, собиравшихся его скинуть с трона. Однако создать вместо них современное войско пока никак не получалось.

Между тем к Рождеству русские замирились с Персией, обеспечив спокойный восточный фланг. Теперь можно было начинать долгожданную войну с Турцией. В апреле 1828 года вышел императорский манифест — началась двухлетняя Русско-турецкая война, кульминационное событие проходящего десятилетия.

…Однако первый год был не совсем удачен. Распылив силы по нескольким осадным лагерям в северной Болгарии, стотысячная русская армия под личным руководством императора бестолку терла людей. После долгой осады и больших потерь, благодаря мощной поддержке флота удалось занять лишь Варну. В то же время с кавказского побережья турки были изгнаны быстро и навсегда.

Тем не менее осенью османы очистили Грецию.

На следующий год командующим еще усиленной армии стал Иван Павлович Дибич. Летом он захватил мощную дунайскую крепость Силистрия, обеспечив тылы. Затем стремительно преодолел Балканы, как намечал еще М. И. Кутузов в 1811 году. Разбив по пути несколько турецких отрядов, совершив изнуряющий марш, он с двадцатью тысячами людей и сотней орудий пришел к Адрианополю. Крепость сразу сдалась. До беззащитного Стамбула оставалось двести верст. Было начало августа.

В это время командующего настиг приказ царя: в Стамбул не входить. Англичане не желали там русских и дали это понять. От палящего зноя, плохой воды и эпидемии армия стремительно таяла. Через месяц у Дибича оставалось всего семь тысяч солдат.

…Еще до взятия Силистрии, летним днем 1829 года к императору Николаю Павловичу попросился на прием личный императорский живописец Джордж Доу. Император встретил его в кабинете, стоя лицом к окну и боком к посетителю.

— Чему обязан твоим посещением, Джордж? Сейчас я действую против турок соответственно договоренностям с лордом Веллингтоном. В Грецию с войском, как собирался мой, увы, покойный брат, я не рвусь.

— Ваше императорское величество! — Это заставило Николая все-таки повернуться к визитеру и вперить в него свой пронизывающий взор.

— Граф Дибич, как сообщают, готовится перейти Балканы…

Николай не стал спрашивать об источнике секретных сведений.

— И что? Мне надо вынудить султана выполнить наши требования, а для этого необходимо угрожать Константинополю.

— Основные султанские войска разбиты, Турция обессилена, одна угроза совершить ваше движение заставит султана дать автономию Греции! Ограничтесь крепостями в Добрудже.

— Но в прошлом году мы поступали именно так, обеспечивая Британии свободу рук в Средиземноморье. А теперь у меня есть несколько собственных пожеланий к его султанскому величеству, которые, уверен, он с легким сердцем согласится выполнить, только увидев с башен своего сераля блеск моих штыков.

— Но войска могут увлечься и оговоренные вами с правительством Его Величества зоны влияния войдут в нежелательное соприкосновение. Если вы перейдете Балканы, британское правительство будет считать договоренности нарушенными. Если возьмете Константинополь — это будет воспринято как объявление нам войны. Что было неприемлемо при Кутузове, неприемлемо и при Дибиче. Отложите эту операцию и остановитесь у подножия Старой Планины. Цель войны достигута — турки ушли из Греции. Лишившийся войск султан согласится на разумные условия.

— Я так не думаю. Я хочу его напугать, чтобы быть уверен, что он сдержит данное мне слово.

— Ваше величество, именем Британии я вынужден настаивать… — Доу совсем немного повысил тон. — Иначе…

— Доу, ты нас покидаешь, — сказал неожиданно император.

— Что?

— Да. Тебя ждет корабль и благодарная родина. И еще: только память о том, что ты в трудный момент оказал мне поддержку, удерживает меня от того, чтобы отправить тебя в противоположном направлении — в Сибирь.

— Это последние ваши слова ко мне, ваше величество?

— Да.

— Думаю, что у вашего величества впоследствии будут причины пожалеть о своем решении, ибо правительство Его Величества короля имеет широкие возможности. Разрешите откланяться! — Доу поклонился и вышел.

Буквально через час к императору был вызван доктор Виллие, он же — Уэйли.

— Доктор, — сказал ему Николай. — Доу нас покинет. Если хотя бы намек будет, что со мной может случиться подобное тому, что случилось с моим старшим братом, то немедленно возобновят следствие о смерти прежнего государя. Найдут следы отравления и, по старому русскому обычаю, тебя четвертуют. Итак, ты со мной, Яков?

— Да, я с вами до самой моей смерти, ваше величество! — ответил слегка побледневший врач. Действительно, он до конца жил в России и завещал все свои богатства на благотворительные цели.

…Будучи при штабе действующей армии, полковник Иван Липранди на протяжении обоих кампаний вел интенсивную разведку, обеспечивавшую войска самыми свежими сведениями. Он действовал решительно и с размахом. Помимо широкой сети агентов, созданной им за предвоенные годы, у него был также собственный отряд, собранный из сербов, арнаутов и болгар, с которым он совершал отважные вылазки по турецким тылам.

После того как австрийцы стали оказывать помощь туркам и канцлер Меттерних предложил державам потребовать от России прекращения войны, Николай Павлович распорядился наконец уделить пристальное внимание балканским славянам, чьи земли граничили с Австрийской империей… И вот Липранди во главе своих бравых гайдуков-партизан совершал очередной вояж по расстроенным турецким тылам в глубь Болгарии. Внезапно навстречу разведчикам выехал из-за леска другой гайдуцкий отряд. Люди полковника насторожились, приготовили оружие — не башибузуки ли? Но через минуту выяснилось, что это сербы, приехавшие сражаться против турецких поработителей вопреку нейтралитету своего полунезависимого княжества. По внешнему виду встреченных бойцов было видно, что они только вышли из боя с турками. Липранди и его подчиненные дружелюбно приветствовали боевых товарищей. Людей во встречном отряде было около сотни, большей частью сербы, однако были и представители других балканских народов, и не только. Предводительствовал ими высокого роста молчаливый человек со светлыми волосами явно несербской внешности. Кто он был? С собою партизаны на лошадях везли нескольких убитых. Один из них также имел совершенно не балканскую внешность. Полковнику его лицо показалось чем-то знакомым.

— Кто это? Наш, русский? — спросил Липранди одного из сербов чужого отряда.

— Нет. Это наш, Владимир Лихарев, герой! — ответил серб. И полковник вдруг вспомнил, что лет пять тому назад он видел этого убитого молодым офицером в адъютантах у графа Витта. А потом он пропал и был в подозрении на связях с антиниколаевской оппозицией… Тогда Липранди повернулся в седле и пристальнее вгляделся в предводителя сербов. Теперь он узнал и этого человека, с которым встретился весной 1821 года у Пестеля, а затем вместе с ним переправлялся на тот берег Прута, направляясь в лагерь восставших гетеристов… Имя этого человека было Петр, и в ту пору он являлся отставным кавалерийским майором. С тех пор он о нем ничего не слышал. И лишь много позднее до Липранди дошли какие-то слухи о том, что во время недавней борьбы за российский престол этот человек чем-то крупно насолил его императорскому величеству государю Николаю… Предводитель сербского отряда тоже узнал Липранди и с полным спокойствием слегка приподнял свою сербскую шапку с православным крестом, прикрепленным впереди. Ну и полковник в ответ поднял свою фуражку. Следовало-ли пытаться что-либо предпринять для задержания или выслеживания этого человека? Полковник не был в этом уверен. Липранди присутствовал здесь, чтобы воевать с врагами России, а не искать возмутителей спокойствия. Он был уверен, что ничего и никому не скажет об этой встрече и узнанном им человеке. Тот человек, вероятно, умер. А этот явно был совершенно другой. Через минуту отряды, увлекаемые своими предводителями, разъехались в разные стороны, на прощание махая друг другу шапками и оружием…

Имя же погибшего в бою с турками Лихарева позднее сделалось популярным среди болгар и сербов…

Хотя, по иным сведениям, бывший поручик геройски сложил голову на Кавказе, куда был сослан в солдаты, в знаменитом сражении с чеченцами на реке Валерик…

…В начале сентября 1829 года в султанском дворце Махмуд II подписал Адрианопольский трактат. Вся дельта Дуная и причерноморские крепости Кавказа и Закавказья, отходили к России. Получали автономию Греция, Сербия, княжества Молдавия и Валахия. Проливы Босфор и Дарданеллы были открыты для любых русских кораблей. До выплаты контрибуции русские войска оставались стоять на Дунае и в княжествах. Иван Иванович Дибич за успехи получил фельдмаршальский чин и двойную фамилию — Дибич-Забалканский.

России война только на балканском фронте стоила восемьдесят тысяч жизней.

В 1830 году, с тайного согласия султана, на Лондонской конференции Греция была признана независимой. Ее правителем с начала войны являлся Иоаннис Каподистрия.

Глава 66

Польский эпилог

…Летом 1830 года произошла Июльская революция Франции. Ее возглавил Людовик Филипп, дядя короля Карла X, провозглашеный конституционным монархом.

Затем случилась Бельгийская революция: южная католическая часть Нидерландов лишь последние полтора десятилетия состояла в объединенном королевстве, созданом великими державами на Венском конгрессе. Промышленным и культурным центром края был франкофонный юг. И недовольные потомки галлов подняли восстание против короля Вильгельма I Нидерландского, невесткой которого была русская царевна. Во главе революции стоял Леопольд I Бельгийский, принц саксен-кобургский, вдовый зять английского короля и бывший генерал русской службы. Короновавшись, он связал себя узами с дочерью французского короля Луи-Филиппа. Королей-революционеров тут же признали Вена, Берлин и Лондон.

В обоих событиях чувствовалась искусная английская рука.

Недовольный ходом событий Николай I объявил, что русские войска двинутся в Нидерланды для борьбы с революционной гидрой. Польским войскам было предписано готовиться к походу на запад вместе с русскими частями.

Однако вечером 17 ноября в Варшаве началось польское восстание, в ходе которого погибли множество русских солдат и офицеров. Но Константин Павлович и его морганатическая супруга, княгиня Лович, в этот раз избегли смерти, бежав из города с верными войсками.

Что думал великий князь о мятеже?

Восстание могли равно устроить англичане, чтобы не дать императорским войскам войти в Европу. Или сам Николай, дабы прибрать к рукам Польшу под видом усмирения.

Чума на оба ваши дома!

Через несколько дней войска Константина очистили Царство Польское. Хочешь — сам справляйся, брат.

С наступлением Нового, 1831 года польское правительство уже официально низвергло Николая Павловича с польского трона. В ответ русские войска двинулись на Польшу под началом Ивана Ивановича Дибича-Забалканского.

В городе Нанси, расположенном в верховьях Мозеля, на северо-востоке Франции, новость о восстании в Польше стала так же быстро известна, как и в Париже. Вскоре улицы города огласили громкие вопли торжествующих поляков, проживавших здесь со времен крушения наполеоновской империи. Один из них, пан Тхоржецкий, служивший корнетом в уланах Понятовского, слегка навеселе по случаю сей прекрасной вести, поднялся на второй этаж доходного дома и постучался в дверь одной из квартир. Как ему было известно, там проживал некий господин Конашевич, по-видимому, выходец с Украйны, вместе с малолетним сыном и беременной женой. Они пару лет назад приехали из приграничного Страсбурга, лежащего почти бок о бок со швабским Баден-Баденом. Кстати, во время Русско-турецкой войны господин Конашевич исчезал куда-то почти на год, и Тхоржецкий полагал почему-то, что вместе с казаками-некрасовцами тот сражался на стороне султана против войск московского тирана. Поляку открыл хозяин, светловолосый великан лет сорока, и незваный гость широко открыл объятия, выдыхая облако перегара:

— Брат! Козак! Дай обниму тебя! Речь Посполита поднялась на москалей! Мы едем в Варшаву, сражаться за дело свободы! Мы принесем ее в Вильно, в Винницу, в Киев! Поехали с нами, козак! И над твоей несчастной Украйной воссияет заря, как двести лет назад, когда мы все были единой Речью Посполитой! За нашу и вашу свободу! — лез целоваться незваный гость.

…Что это прогрохотало, или гром? Что это пронеслось по воздуху, или комета? Нет! Это пан Тхоржецкий скатился с лестницы, вылетел из двери и по воздуху пересек улицу, метко пущенный богатырской рукой.

— Чтоб я тебя, изменная морда, близко тут не видел! — рявкнул господин Конашевич.

— Забыли Березину? Напомним!

— Негодяй! Москальский прихвостень! Сын Хмельницкого! — кричал с мостовой ушибленный пан. — Все наши об этом узнают, и тебе придется плохо! Мы еще к тебе придем, собачий сын, пся крев!

— Приходите, убью вас всех сразу! — ответил негостеприимный хозяин и захлопнул дверь.

Очутившись вне Польши, Константин Павлович оказался уязвим для всякой заразы. В это время самая опасная болезнь была индийская холера. Вначале внезапно заболел молниеносной ее формой и скончался в тот же день генерал-фельдмаршал Дибич-Забалканский, в ходе войны попавший под влияние великого князя. А в день приезда назначенного на место командующего генерал-фельдмаршала Паскевича-Эриванского от той же скоротечной холеры на руках у жены в Витебске скончался Великий князь Константин Павлович.

И не удивительно ли, что подобным же образом почти ровно четыре столетия тому назад окончилась жизнь злосчастного и оболганного Дмитрия Шемяки, внука великого князя московского Дмитрия Донского. В долгой междоусобной борьбе первой половины XV века он был побежден своим близким родственником пьяницей Василием II Темным и отравлен подкупленным слугой в Новгороде. Так в отечественной истории в завершенной форме повторились события, когда претендентами на русский престол выступили одновременно двое великих князей, имевших одинаково неоспоримые права.

В августе превосходящие русские войска взяли Варшаву. Государственность Царства Польского была ликвидирована. Наместником назначен граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский, получивший новый титул князя Варшавского.

Правитель Греции Иоаннис Капподистрия был убит осенью 1831-го. На следующий год великими державами был избран греческий король — баварский принц Оттон I, дружественный России. Однако нищая Греция уже вскоре оказалась подчинена британским интересам…

Неугодные события были тщательно вычищены со страниц архивов и мемуаров, и приняты меры, чтобы вытеснить их из народной памяти официальными версиями. И только очень немногие участники тех событий помнили действительную историю междуцарствия 1825 года, известную нам под названием «Восстания 14-го декабря».

Примечания

1

Восьмидесятилетний Али-паша был южный албанец.

2

Румелия — европейская часть Оттоманской империи, от которой в настоящее время остался анклав вокруг Стамбула.

3

Историческое ядро королевства Румыния.

4

Нежин — городок под Киевом.

5

Арнауты — греческие албанцы, наемные солдаты.

6

Фанариоты — греческая элита в Турции, селились в квартале Фанар в европейской части Истанбула-Константинополя. Ипсиланти — тоже фанариотский род.

7

Ныне г. Любляна, столица Словении.

8

Крупнейшее сражение до начала XX века, в котором Наполеон потерпел поражение, сломленный массой союзных войск.

9

Сестра обиженного императором Павлом последнего екатерининского фаворита, Платона Зубова, сыгравшая одну из ключевых ролей в организации заговора 1801 года.

10

Ныне — г. Елгава, где располагался штаб Первого корпуса.

11

Двоюродная сестра А. С. Грибоедова, жена Паскевича.

12

Петропавловскую тюрьму для политических преступников.

13

Во время Польского восстания 1831 года одни из этих генералов останутся верны русской присяге и будут за это убиты, другие предадут Константина.

14

Впоследствии он прославится как батальный писатель под именем Бестужева-Марлинского и двенадцать лет спустя погибнет в деле у мыса Адлер.

15

Созданная Н. Н. Муравьевым кузница армейских кадров позднее превратилась в Академию Генштаба.

16

Т.е. наточенных.

17

Официально эти матросы числятся в списке без вести пропавших 14 декабря 1825 года.

18

Спустя век с небольшим именно по этому заливу Ладожского озера пройдет ледяная трасса «Дороги жизни» в осажденный Ленинград во время последней Отечественной войны.

19

Самоеды, самоядь — названия, которые русские дали ненцам по сходству их с саамами, народом севера Скандинавии.

20

Вауле Пиеттомин, он же Вауле Ненянг, — известный борец за права ненцев, которых грабили и третировали богатые единоплеменники, русские купцы и администрация. Известия о нем относят к 30-м годам XIX века. В конце концов русские заманили его, схватили и сослали на восток, в Сибирь.

21

Ненцы душат оленей, а не режут их, чтобы кровь — единственный источник витаминов в зимней тундре, не вытекла.

22

В книге, изданной путешественником несколькими годами позднее, рассматриваются только четыре северных плавания, совершенных им в 1821–1824 годах на бриге «Новая земля». Как отражено в официальных документах, в 1826 году Литке возглавил уже кругосветную эскпедицию на шлюпе «Сенявин», взамен арестованного К. П. Торсена.

23

Так оно и было.

24

Ныне г. Салехард.

25

Склады.

26

Предводителя.

27

За Уральскими горами, которые тогда называли — Камень.

28

Поскольку смертной казни в России официально не было, мастеров виселицы отыскали в Финляндии.

29

По всем мемуарам и документам указывается, что первая партия составляла восемь человек.

30

Согласно официальным данным, Крюковы, Тютчев и Громницкий осуждены по 2-му разряду.

31

То есть, подведомственных Кабинету Его Императорского Величества, учрежденному еще в 1704 году Петром I для управления имуществом императорской фамилии. Кабинетские земли были сосредоточены на Алтае (с 1747 г.), в Забайкалье (с 1786 г.), в Польше (Ловичское княжество). К ним было приписано около 100 тысяч ревизских душ. До середины XIX века они были средоточием горнодобычи и разнообразной металлургии, после отмены крепостного права в основном эти земли сдавались в аренду.

32

В 1827 году люди Попова обнаружили первое рассыпное золото на Алтае.

33

Вор в его исконном понимании. Разбойник и грабитель.

34

Онгоны — духи умерших предков в шаманском мировоззрении монгольских народов, воплощаемые в тотемных изображениях, личинах и т. д.

35

Нынешняя Листвянка.

36

Двадцать четыре метра.

37

Резкий и сильный байкальский ветер с гор, самая известная и грозная его разновидность — сарма, в байкальском проливе Малое море.

38

Кливер — трехугольный парус, крепящийся на бушприт.

39

Г. Улан-Удэ.

40

Ныне г. Кяхта.

41

То есть, самочинные, ушедшие со службы, не находившиеся в списках и не получавшие жалованья.

42

Полевое укрепление (от нем.: «окоп», земляное укрытие для пушки).

43

Однофунтовое небольшое орудие для ближнего боя.

44

Акатуйская тюрьма, по достройке, была использована для размещения обычных каторжных.

45

Азартная игра в кости, представляющая собой помесь домино и покера. Анахронизм — неизвестна до середины XIX века, хотя ее изобретение приписывают Конфуцию. Полагают, что предшественницей ее была карточная игра ма-дяо.

46

На самом деле в официальном отчете Крузенштерн подтвердил выводы Лаперуза о недоступности амурского устья для судов и о том, что Сахалин — полуостров. Если только был еще какой-то, особо секретный отчет экспедиции Крузенштерна…

Content

Максим Войлошников
Декабрист

Глава 1 Бородино

Глава 2 На смотру

Глава 3 На хуторе

Глава 4 Пестель

Глава 5 Скуляны

Глава 6 Вторжение

Глава 7 Лайбах

Глава 8 Тудор

Глава 9 Изменники

Глава 10 Битва

Глава 11 Английский живописец

Глава 12 Тщетные приготовления

Глава 13 Убийство в Грузино

Глава 14 Дурное известие

Глава 15 Великий князь Михаил

Глава 16 Смерть императора

Глава 17 Совещание в Бельведере

Глава 18 Тульчин

Глава 19 Перехват

Глава 20 На пути в Петербург

Глава 21 Вторая армия

Глава 22 Совещание в Главном штабе

Глава 23 Совещание на Мойке

Глава 24 Счет полкам

Глава 25 Диспозиция

Глава 26 Гвардия, в ружье!

Глава 27 Сенатская площадь

Глава 28 Взрыв

Глава 29 В поисках убежища

Глава 30 Аресты

Глава 31 В подполье

Глава 32 На Украине

Глава 33 Предприятие

Глава 34 Третье отделение Е.В. канцелярии

Глава 35 Нападение

Глава 36 Бегство

Глава 37 Погоня

Глава 38 Огонь и лед

Глава 39 Пурга

Глава 40 Торжество победителя

Глава 41 Ненцы

Глава 42 Экспедиция

Глава 43 Сибирь

Глава 44 Суд и расправа

Глава 45 На каторгу

Глава 46 По своей воле

Глава 47 Обоз

Глава 48 Славное море

Глава 49 Забайкалье

Глава 50 На берегах Амура

Глава 51 Агент

Глава 52 Сухинов

Глава 53 Тревога

Глава 54 Освобождение

Глава 55 Бунт

Глава 56 Реквизиция

Глава 57 Преследование

Глава 58 Два майора

Глава 59 Разбирательство

Глава 60 Амур-батюшка…

Глава 61 В море

Глава 62 Гуаньчжоу

Глава 63 Происшествия в Кантоне

Глава 64 Берег дальний…

Глава 65 Турецкая война

Глава 66 Польский эпилог

Примечания