Назарова Татьяна Кирилловна

Первые шаги

Татьяна Назарова

Первые шаги

Глава первая

1

По низкому левому берегу Волги с испокон веков, раскинулись, напоминая клушек, растопырившихся над цыплятами, тысячи деревень. Кто и когда строил их впервые, никому не известно. Сотни лет их обитатели кланялись в ноги батюшке барину, ложились на конюшнях под свистящие бичи, а потом, после порки, одни снова кланялись, благодаря за «науку», а другие, отлежавшись, пускали «красного петуха» на усадьбы своих мучителей и бежали куда глаза глядят. Об этом страшном времени часто рассказывает правнукам дед Евсей, старожил приволжского села Камышинки.

— Так-то, детушки, жили мы когдась, — шамкает он беззубым ртом.

Зрачки юных слушателей расширяются от ужаса.

Старше Евсея в Камышинке никого нет, но и он не помнит времен основания своего села. Когда-то низенькие мазанки, топившиеся по-черному, были сплошь покрыты камышом, потому деревушку и назвали Камышинкой. Деревушка со временем стала большим селом. Исчезли курные избы, камыш остался на крышах лишь самых бедных избенок, появились пятистенники под красной черепицей и даже несколько крестовых домов, крытых железом, покрашенным в нарядный зеленый цвет, но название Камышинка так и осталось за селом.

Посредине его стоит деревянная церковь, по обеим сторонам которой расположились лавка сельского богача Лукьянова, «мирская» изба, поповский особняк…

В оба конца длинной, широкой улицы тянутся двумя шеренгами дома, домишки, избы и избенки, окруженные зеленью антоновок, кустами терна… Чем дальше от центра села, тем меньше и ниже избы, совершенно исчезают высокие, с добротными дверями и тяжелыми, висячими замками амбары. Их заменяют скромные, низенькие клуни. На концах села живет беднота; с рождества бегают хозяйки по соседям в поисках мучицы взаймы, а потом берутся за мякину и полову.

Растет село. С каждым переделом прибавляются «мужские души», а земля — все те же отрезки, какие получили за выкуп при отмене крепостного права. Не велики и сразу были подушные наделы, хоть плате за них и конца не предвидится, теперь же земельный клин на душу что бабий платок, как хочешь на нем разворачивайся — коль нет сил взять в аренду землицы, и паши, и коси, и коровенку паси…

Немало кругом земли, да беднякам от того пользы нет. Видит око, да зуб неймет. Прямо за селом начинаются и тянутся до самых песчаных берегов Волги заливные луга. С весны, как сойдет вода, покрываются они сочной, мягкой травой, яркими душистыми цветами, только не на радость, а на печаль. Того и гляди, корова или лошадь заберется — и плати штраф хозяину лугов или арендаторам, что еще хуже — зол старик Лукьянов, а Кузьмичев и того пуще. Как пауки, опутали они все село: рубль в долг дадут, а десять вытянут. Мало кто им не должен на селе. Амбары ломятся от хлеба, сено на зиму батраки стогами мечут, а все им мало — за копейку с человека крест снимут, не постесняются.

Особенно трудно жилось тем семьям, где живых душ было много, а мужских — всего одна. К таким принадлежала семья Федора Карпова. Его избенка третья от околицы. В нее перешли Карповы после раздела.

Три года назад вышел Федор в отдел, вернувшись из солдатчины. Крепкий, умный, старательный мужик Федор, а из нужды выбиться не может. Только и счастья, что ни разу богачам не кланялся, взаймы не брал: то с неводишком на Волгу сходит, то поплотничает и какой ни есть кусок для семьи заработает. Да и жена со старшей дочерью Татьяной ему помогают — работают они на кроснах, двенадцатилетнюю Аксюту и ту мать начинает к стану приваживать. Скатерти браные, полотенца камчатые, нарядные пояса ткут мать с дочерью для богатых невест села — мастерицы! Только ведь плата-то какая? Каравай хлеба иль крынка молока…

Федор в солдатах научился грамоте. Возвратясь домой, он не бросил читать и частенько ходил к батюшке за книгами, часами просиживая потом, уткнувшись в евангелие или какое-нибудь житие святых. Других книг у попа не было.

Чтение божественных книг не давало Федору ответа на мучивший его вопрос: почему так неладно все устроено на свете? Вот он, Федор, хочет пахать землю, а у него земли-то и нет. Барин же и глаз на пашню никогда не кажет, а имеет тысячи десятин. Или вот взять другое. Он с женой и дочерьми работают не переставая, а все ж на вольный хлеб заработать не могут. Лукьяновы да Кузьмичевы совсем не работают, как баре живут, везде батраки и батрачки у них, а им всего хватает вволю.

Один раз, возвращая книгу, Федор рассказал о своих мыслях попу и попросил пояснить, отчего все так происходит. Тот поглядел сурово.

— От бога порядок установлен, не нам о том судить. Каждый несет свой крест. Зря ты думаешь о том, что не твоего ума дело. В церковь почаще ходи, — ответил он.

Больше Федор за книгами не пошел, а в церковь стал ходить все реже и реже. Он сделался неразговорчивым, угрюмым, особенно после того, как узнал, что поп рассказал об их разговоре Кузьмичеву и вместе с ним высмеивал его. Если с кем Федор еще иногда и говорил откровенно, то только со своей матерью Татьяной, бывшей крепостной, за красоту взятой на барский двор.

Татьяна любила своего первенца больше, чем младшего сына, хотя, по обычаю, и жила вместе с последним. Федор и собой краше, и мастер на все, и поумней Прокопа, а вот удачи в жизни ему нет, часто с болью думала Татьяна. В молодости не успел года прожить с молодой женой — забрили в солдаты как старшего. Параня, будто заговоренная, знай родит одних девчонок! За то покойник отец и невзлюбил старшую сноху, раньше времени согласился на отдел. Сразу после раздела, пока муж жив был, она могла хоть куском помочь семье старшего сына, хозяйкой в доме была, а теперь сама глядит из рук младшей снохи…

Не раз обсуждали мать с сыном: что же делать дальше? Уехать, что ли, Федору куда из села? Говорят, многие сейчас переселяются в Сибирь, на вольные земли. Тяжело было матери давать такой совет любимому сыну — разлука вечная раньше смерти, — но изболелось сердце, на тяжелую жизнь его глядючи. А тут еще начали коситься на него, что в церкви редко бывает.

Но ведь один не поедешь, попутчики нужны, из села же ехать никто не собирается, хоть и не один Федор бедует. И вдруг Федору нашлись попутчики.

Произошло это так.

Зимой поехал Федор на заработки в соседнее староверское село Родионовку — рубить богатым мужикам амбары. Работать пришлось месяца три. Там Федор познакомился, а потом и подружился с начетчиком Петром Андреевичем Мурашевым, умным, грамотным мужиком.

— Эх, Федор Палыч! Ни при чем бог в наших порядках. Доля людская зависит от людей, — ответил он Федору, когда тот случайно рассказал ему про свою беседу с попом.

С этого и пошла их дружба. Начетчик сумел убедить Федора, что староверы справедливее живут, чем православные, дал почитать обличительную речь протопопа Аввакума против патриарха Никона, и Федор перешел в новую веру.

Прасковья вначале плакала, не хотела идти в староверы. «Ведь все село начнет смеяться — на старости лет вновь будут креститься. И девок за собой потащат. Татьяна-то почти невеста», — говорила она. Но когда Федор свозил жену в Родионовку и Мурашев с ней побеседовал, она поверила, что душу можно спасти, только будучи староверкой, и согласилась.

Измена вере отцов окончательно рассорила братьев Карповых, они перестали встречаться, лишь Татьяна по-прежнему ходила в дом старшего сына.

«Отец духовный» и убеждал и ругал Федора за впадение в ересь, но безуспешно. Тогда он попытался использовать влияние матери.

— Коли душу сына хочешь спасти, пригрози ему проклятием родительским, — говорил он Татьяне.

— Что ты, батюшка, бог с тобой! Да разве родительским проклятием шутить можно? А насчет души… Староверы тому же богу молятся, что и мы, — спокойно ответила Татьяна.

Мурашев также заботился о новом «истинно верующем брате» — он-то и предложил Федору переселиться в далекий край вместе с родионовцами.

— Освободимся на новом месте от гонения нечестивых никонианцев, брат, да и земли там вольные, — сказал он ласково.

Родионовцы предварительно посылали ходоков, только что вернувшихся обратно, посмотреть землю и теперь смело поднимались в дальнюю дорогу. Выезжать собирались осенью, после уборки хлебов. Ехать решили на своих лошадях, обозом. Из села уезжало тридцать семей, в том числе и Мурашевы.

…Об отъезде вместе с родионовцами Федор сообщил прежде всего матери. У Татьяны брызнули слезы.

— Ох, сыночек! Расставаться с тобой да с внучками все равно для меня, что с душой, а все ж скажу: поезжай с богом! Раньше жил — мучился, а теперь здесь еще хуже будет. Затравят совсем, — промолвила она и бессильно припала к плечу сына, впервые ощутив свою старость. До сих пор ходила Татьяна бодро, не сгибаясь, седина чуть припорошила инеем виски, и темно-серые глаза ее смотрели зорко, иногда вспыхивая молодым огнем, хоть и доживала седьмой десяток.

— Матушка! А мне разве легко с тобой расстаться?! — с тоской воскликнул Федор. — Да ведь сил нет больше так жить! А с собой позвать тебя… Сам не знаю, на что едем. Лошаденка у нас одна…

— Может, Аксюту со мной оставишь? — спросила мать чуть слышно.

Внучка Аксюта походила на отца и на бабушку, Татьяна любила ее не меньше сына.

— Прости христа ради, матушка, и этого не могу сделать. Прасковья, сама знаешь, болеет, Танюшка невеста, скоро из дома уйдет… Кто, кроме Окси, на новом месте поможет? Она мне что сын, — говорил Федор, страдальчески морщась: каково матери в последней радости отказать, но и он не может с любимой дочкой расстаться…

Татьяна, выплакавшись, собралась с силами.

— Ин ладно! Правду, Федя, баешь. Пойдем-ка домой, а то как бы дождь не хлынул. С Прасковьей я вперед поговорю, поменьше чтоб плакала, — молвила она, вставая.

Они сидели на перевернутом вверх дном дощанике у самого берега Волги. Федор загляделся на темную причудливую тучу, выползавшую навстречу солнцу из-за противоположного, гористого берега. Как сказочный дракон, разинувший пасть, подползала она все ближе и ближе к дневному светилу, будто собираясь проглотить его. Ветер, все усиливаясь, беспощадно трепал одинокую осинку, стоявшую на самом яру.

— Смотри, матушка! Вот так и жизнь моя, — сказал Федор, приподнимаясь, но не отрывая взгляда от темневшей кручи. — Треплет меня, как ветер осину, а нужда пасть раскрыла, хочет проглотить…

Татьяна взглянула вдаль и ласково погладила сына по плечу.

— Ничего, Федя! Бог даст, на новом месте перестанет жизнь трепать и нужда свой рот закроет. Ох, многим живется так, как и тебе с семьей, Федя, — говорила она, шагая рядом с сыном.

Он нес в руках весла и берестяной туесок с рыбой. Ветер, подталкивая их в спину, шевелил нитяную сетку невода на крутом плече Федора.

Аксюта встретила отца с бабушкой далеко за околицей. Весело подпрыгивая, бежала она навстречу, толстая, длинная коса ее металась из стороны в сторону. Высокая, стройная, Аксюта издали казалась взрослой девушкой.

Подбежав, выхватила из рук отца туесок, потом забрала и весла.

— А мы уж ждали, ждали, все глазоньки проглядели, боялись, как бы дождем вас не намочило… — звонко защебетала она, взглядывая сияющими глазами то на отца, то на бабушку.

Татьяна погладила внучку по русой головке. Недолго ей придется любоваться на нее. Что в Сибирь, что на погост провожать — одинаково навек, а уезжать им надо. Родная сторона для Федора с семьей злой мачехой казалась, может, чужая ласковее будет, — думала она, слушая звонкое щебетание внучки. Параню-то надо успокоить получше. Внучкам из холста рукавов нашить до отъезда. Есть у ней заветный, как бумага тонкий и белый; из ситца, что на смертное берегла, Аксюте с Танюшкой по сарафану выйдет. Мертвой наряды не нужны, а голую не положат….

* * *

Половину избы Карповых занимал стан. Таня, вылитая мать, с такими же карими глазами и мелкими чертами лица, как у Прасковьи, ткала холст, стуча бердами. Мать пряла лен на самопряхе, а маленькая Маша, сидя в уголке, играла цветными лоскутками.

При входе свекрови и мужа Прасковья встала и поклонилась в пояс Татьяне.

— Устала, поди, мамонька? Садись, отдохни.

Аксюта вбежала в избу, схватила с полки нож и сейчас же скрылась, Маша шмыгнула за сестрой, Таня вышла из-за кросен и загремела чугунами в чулане.

Помолясь на передний угол, заставленный иконами строгого византийского письма, Татьяна присела возле обеденного стола, задвинутого из-за стана под самую божницу. Ей было не по себе.

Жестким обручем сдавило виски, сердце билось частыми толчками, иногда замирая, и тогда широкая деревянная кровать, покрытая лоскутным одеялом, скамьи, табуретки начинали кружиться хороводом перед глазами.

Стараясь справиться с недомоганием, Татьяна пристально, будто гостья, впервые вошедшая в дом, разглядывала каждую вещь.

Все блистало чистотой, однако бедность выглядывала из каждого угла. Чистый ситцевый сарафан на Прасковье со всех сторон аккуратно залатан; белый платок ее, завязанный узелком под подбородком, от бесконечных стирок просвечивал насквозь, и через него виднелся повойник. Лучше других одета старшая внучка: иначе нельзя — невеста, — но и на ней сарафан уже не раз заштопан…

Когда сварилась уха и поужинали, Федор вышел из избы во двор, а Татьяна подсела к снохе.

— Параня, что я хочу тебе поведать, — начала она ласково.

— Что, мамонька? — несмело спросила Прасковья.

— Готовиться надо, Параня, к дальней дороге. Осенью тронетесь. Решил Федор… — И Татьяна рассказала снохе о разговоре с сыном.

Прасковья, слушая, беззвучно плакала. Слезы катились по желтоватым, чуть отекшим щекам, скатывались на худые руки.

— Не плачь, Паранюшка! Никто как бог. Доброго-то ты тут мало видала, вспомни-ка, — тихо говорила свекровь, с трудом удерживаясь от слез, старые руки дрожали мелкой дрожью. Тяжелее ей, чем Прасковье! — Поедете с попутчиками, вашими единоверцами. В пути не бросят и на месте помогут. Будет земля — станете на ноги…

Прасковья плохо слышала слова свекрови: перед глазами вставала вся прожитая жизнь.

С тринадцати лет росла сиротой, ходила по чужим людям. В семнадцать отдала ее замуж за Федора дальняя тетка. Ох, и хорош он был тогда! Краше его в селе парня не было.

Радовалась Параня своему счастью, про слезы забыла. Чего еще надо? Строгая свекровушка, но справедливая, зря не обижала; муж веселый да приветливый…

Но счастье короче воробьиного носа оказалось. К году родила она Танюшку и осталась солдаткой. Нелегко жилось одной. Только и радости было, что через два года к мужу на побывку съездила. Полгода прожила у него и вернулась на сносях Аксюткой.

Свекор-батюшка, царство ему небесное, сразу брови нахмурил, как узнал, что вторая девчонка родилась.

Тише воды, ниже травы была, ни от какой работы не отказывалась, а все с детьми лишняя. Спасибо свекрови — жалела она внучек, в обиду не давала. А тут деверя женили, и к году Марья сына принесла, через два — второго. Свекор младшую сношку Марьюшкой да Васильевной зовет, а старшую Пашкой да Паранькой кличет. Весь дом своим горбом везет она, а все нахлебница. Несправедлив был покойник, не то что свекровушка. Ее ль вина, что дочки родились? Радоваться бы должен, что внучки как яблочки наливные растут…

Вернулся Федор с солдатчины — лучше жизнь стала, но опять Ариша да Марфенька родились, всем на досаду. Недолго и пожили, может, из-за того. У Прокопа четыре надела, а у них один, с тем и пришлось отделиться — младший брат старшего из дома выпроводил. Машенька родилась — радости мало, да еще сама заболела, так до сих пор и не поправилась…

Вся горькая жизнь в родном селе встала перед глазами Прасковьи, темная, тяжелая. «О чем плакать-то? Может, и правда, уедем — лучше будет», — подумала она и начала торопливо вытирать заплаканное лицо концом головного платка.

— Вот и умница, успокоилась, — сказала довольно Татьяна. — Пришли завтра Оксю ко мне. Холста девчатам подберу — пусть рубашки шьют. Да и на сарафаны кое-что найду. Собирайтесь с богом!

— Спаси Христос, мамынька! — поклонилась в ноги свекрови Прасковья.

Измученное лицо ее озарила улыбка — не оборванными приедут на новое место. Аксюта ласточкой вилась около бабушки, то обнимет, то поцелует.

— А то пойдем, касатка, сейчас со мной, — с грустной улыбкой предложила ей бабушка, гладя по голове.

2

Из Родионовки обоз переселенцев, подвод пятьдесят, выезжал в последних числах августа.

Карповы сняли со своего клина урожай, намололи муки, насушили сухарей, продали избу, корову и за день до общего выезда переехали в Родионовку.

Кроме муки да сундука с одеждой, уложил на воз Федор плотницкий инструмент и не один раз чиненный невод. Ехать долго, хлеба не хватит — надежда на свои руки. Будут по пути и речки и озера — рыба тоже пища. На самом дне повозки лежал мешок с зерном, заветный! Хотелось на новой землице родную пшеницу посеять.

Сухо простились родные с Карповыми: ломоть отрезанный, да и чужеверцы. Одна Татьяна пошла с ними в Родионовку. Хоть и твердая старуха, а нет-нет да на глазах слезы навертываются. Горько навек прощаться с живыми, горше, чем с мертвыми. «Народная примета говорит, что сын в мать, а дочь в отца родятся — счастливыми в жизни будут. Федор вылитый в меня, а всю жизнь мается. Вот и внучка Окся вся в отца, хоть бы на ней оправдалось присловье», — думала Татьяна, сидя возле повозки сына, обняв внучку. Аксюта не отходила от нее. Не радовал больше новый сарафан и пышные белые рукава. Прижавшись к руке бабушки, девочка, казалось, замерла — жаль расставаться! Не плакала потому, что отца любила больше всех: заплачешь — ему еще тяжелее станет.

Когда подводы ниткой вытянулись вдоль дороги, по рядам отъезжающих прошел Мурашев — его выбрали переселенцы за старшего. Ехал он с тремя сыновьями на шести подводах. Петра Андреевича не нужда гнала на чужбину, другое интересовало: хотел на новом месте среди единоверцев попом стать — куда выгодней!

— Помолимся, братцы, да и трогать будем, — предложил Мурашев, окидывая подводы хозяйским глазом.

Началось долгое моление. Все крестились истово, большим староверческим крестом, кланялись земно. Одна Татьяна стояла не шевелясь, но устремленный на иконы взгляд был полон такой горячей мольбы, что даже староверки на нее не косились: мать молилась за сына — это им понятно.

Когда кончилось богослужение, начали прощаться. Раздались женские вопли, причитания, мужики молча, отводя глаза в сторону, троекратно лобызались и шли к подводам. Малыши с криком, визгом лезли в закрытые повозки. Машу Карпову на воз посадила бабушка. Татьяна не причитала, но слезы градом катились по помертвевшему лицу. Трясущимися губами поцеловала она невестку, внучек и, обвив руками шею сына, спрятала голову у него на груди.

— Не надо, мама! Видно, уж бог так судил, — сказал Федор, осторожно снимая руки матери с плеч. Ни кровинки не осталось в лице у мужика.

Первые подводы тронулись.

— Иди, матушка! Доедем — пошлю весточку, — промолвил Федор еще и не оглядываясь пошел к лошади.

Аксюта кинулась к бабушке, повисла у ней на шее и, захлебываясь от слез, шептала:

— Бабусенька! Буду большая — приеду за тобой…

Татьяна сквозь слезы улыбнулась внучке, перекрестила ее и толкнула вперед:

— Иди, Оксинька! Не отставай от своих!

3

Родионовцы до больших морозов подтянулись к Уральским горам. Здесь они соединились с обозом переселенцев, ехавших с Украины, тоже староверов, и решили зазимовать.

Федор Карпов сколотил артель плотников и работал с ней всю зиму в окрестных уральских селах. Они валили лес, рубили срубы. Уральцы — народ кряжистый, неразговорчивый, но за работу расплачивались честно, хотя и смеялись над староверами за то, что те отказывались есть из хозяйской посуды.

Прасковья, с позволения хозяйки квартиры, поставила кросны, и по очереди с дочерью Татьяной ткали они не переставая, что требовали заказчицы, не только холсты, скатерти, но и шерстяные полосы и половики из цветной рванины, дерюжки из конопли…

Заказов было много, но в первую очередь работали на хозяйку. Платили им продуктами или отрезами вытканного. Ели досыта пшеничный хлеб и пироги с рыбой. За зиму поправились, даже Прасковья меньше стала задыхаться.

…Отшумели весенние горные ручьи, подсохли дороги — и снова тронулись переселенцы в путь на отдохнувших за зиму лошадях. Хребет перевалили возле Воскресенского казенного завода.

Жителей равнины горы испугали причудливыми вершинами, глубокими пропастями. Мужики шли возле своих подвод, настороженно поглядывая по сторонам, готовые в любую минуту поддержать крепким плечом телегу, если Гнедуха или Серко попятятся назад. Женщины несли в руках камни — вдруг под колесо надо будет подложить… А молодежь и ребятишек притягивали березки, по-весеннему нарядные, радостные, то группами, то по одной-две тянувшиеся к перевалу. Ребята аукались, звонко перекликаясь среди зелени, девушки плели венки.

На широкой площадке перевала сделали короткую остановку. Многие облегченно вздыхали, считая, что самое трудное осталось позади. Но Федор говорил окружившим его мужикам, что спускаться трудней, чем подниматься: за годы солдатчины пришлось ему побывать в Кавказских горах, испытал…

— Коль так, Федор Палыч, тогда трогай с богом первый, покажи людям дорогу, — распорядился Мурашев.

Федор молча пошел к своей подводе.

Сняв с воза Машеньку, он конопляной веревкой прикрутил задние колеса к дробинам и, вскочив на передок, тронул вожжами Серка. Тот с трудом сдвинул воз с места, но через мгновение начался спуск и телега покатилась легко. Федор закрутил вожжи, осаживая коня. Аксюта, Танюшка и несколько их сверстников кинулись вслед за повозкой, а Прасковья, прижав руки к груди, застыла на месте, глядя вслед мужу испуганными глазами.

Когда повозка, качаясь во все стороны, бешено понеслась по крутому каменистому спуску, раздались крики, народ толпой побежал вниз. Прасковья навзрыд заплакала.

— Вот-те и знаток! — проворчал Петр Андреевич, стоя на гребне.

Но телега Федора вдруг резко повернулась поперек дороги, застряла между березами и остановилась. Послышались облегченные вздохи. Прасковья вытерла заплаканные глаза.

— Тятяня! — едва дыша, прошептала Аксюта, очутившись первой возле отца.

— Ничего, дочка! Больно круто, а дорога что твое железо, — улыбнувшись дочери, сказал Федор. — Ступай обратно. Пусть березки рубят да поперек дороги к задним колесам привязывают…

Огромный обоз, больше ста подвод, держал путь на город Петропавловск. Старшим по-прежнему был Мурашев. Его мужики уважали за духовное звание и за богатство: шутка ли, шестерку лошадей ведет! Среди украинцев две семьи также вели по шестерику — Павла Коробченко да Никиты Дубняка. Но Павло и Никита были неграмотны и не пытались оспаривать старшинства Мурашева.

Длинны версты немереные, особенно когда их надо мерить своими ногами. Похудели, оборвались люди. У хозяев, которые победнее, лошади еле двигались. Многим пришлось во встречных деревнях ходить под окнами с протянутой рукой — кто калач подаст, а кто и выругает, всяко приходилось…

Федор с Аксютой все попутные озерца и реки с неводом облазали, измучились — рыбой ведь кормились. Прасковья выбилась из сил, большую часть пути с Машей в кибитке лежала, хоть и жаль было лошадь перегружать — и так чуть идет. Только на Татьяне тяжелая дорога словно совсем не сказывалась. На стоянках она ухаживала за больной матерью, кормила лошадь, варила обед и в хоровод успевала — совсем невестой стала. Немало ребят поглядывало на нее. Среди украинцев выделялись две красивые смуглянки, сестры Железновы — Галька да Параська. Каждый вечер их звонкие голоса первыми затягивали родные украинские песни. Красотой и голосом спорить с ними могла только Аксюта Карпова, но она еще девчонка, ей всего тринадцать лет.

Железновы ехали вчетвером — мать, две сестры и младший брат Кирюшка, мальчонка лет пятнадцати. Собственно, они не ехали, а шли, лошади у них не было. Вещи их лежали на телегах у брата Евдохи Железновой Кондрата Юрченко, ехавшего с женой и сыном на двух подводах, запряженных парами. Иногда к ним присаживалась и старая Евдоха. Молодежь все время шла пешком. При остановках тетка покрикивала на племянниц, чтобы скорей варили обед, а Кирюшка отпрягал лошадей и вел их пасти, не дожидаясь напоминания дяди. Его двоюродный брат, семнадцатилетний Стецко, прохаживался по стоянке, разминая ноги после долгого сидения.

К первому сентября обоз переселенцев дотянулся к Петропавловску. Переселенческий пункт находился в пристанционном поселке — «выселке». Здесь стояли два деревянных барака и десятка полтора войлочных юрт. Все помещения были забиты переселенцами, безлошадными, привезенными на «чугунке». Многие из них тут же ютились в дерюжных шалашах, а то и просто под открытым небом. Обозы останавливались перед выселками.

На пункте была и кухня, но в день она выдавала всего восемьсот порций, а переселенцев скопились тысячи. Возле кухни не прекращаясь слышалась ругань, а иногда и драки вспыхивали.

Мурашев, отведя свой обоз в сторону, велел остановиться на постой, а сам вместе с Кондратом Юрченко, Коробченко Павлом и Дубняком Никитой пошел в город искать переселенческое начальство. В последнее время дюжие украинцы сдружились с начетчиком и на остановках подолгу тихо беседовали с ним. Вначале к их группе присаживался и Федор Карпов, считавший Мурашева своим другом, но затем он стал подходить к ним все реже и реже. Пустив пастись Серка, Федор садился возле своей повозки и, нахмурившись, о чем-то раздумывал или шел рыбачить.

Из города Мурашев с друзьями вернулись поздно, а наутро собрали всех мужиков в круг.

— Вот что, мужички! — заговорил Петр Андреевич, разглаживая длинную, с проседью бороду. — От начальства толку скоро не добьешься, расспросили мы здешних старожилов. Кругом города на сотни верст леса вырублены, озера пересыхают. Летом здесь засуха, а зимой морозы лютые. Плохо и с землей. Всю ближнюю станичные казачки захватили и теперь сдают в аренду по два-три рубля за десятину, а дальше от них податься — киргизцы балуют…

Мужики, слушая своего вожака, посуровели, бабы запричитали в голос.

— А ну, замолчите! — громко прикрикнул на них Федор, вставая.

Когда смолк бабий плач, он сурово спросил Мурашева:

— Что же ты, Петр Андреевич, предлагаешь дале делать? За тобой шли. — В голосе его прозвучал укор.

Мужики зашевелились. Мурашев мягко улыбнулся.

— А ты, Федор Палыч, не спеши. Скажем сейчас, что мы обмозговали на пользу обчеству. Пахомушка, поди сюда поближе, — позвал он.

Из толпы выдвинулся юркий рыжий мужичонко с хитро прищуренными, узкими глазками.

— Расскажи, Пахомушка, тут ли те земли, о которых нам говорил! — твердо приказал Мурашев. — Ты ведь ходоком был от нас.

Пахом оглянулся на толпу, снял шапку и истово перекрестился.

— Вот те крест, мужики! Наша земля впереди вольная да хорошая. Были мы в маленьком городке, Акмолы прозывается, за ним и присмотрели хорошее местечко для нашего села, — произнес он торжественно.

Люди стали успокаиваться.

— А далеко ли ехать до него? — осведомился Федор.

— Пятьсот верст осталось. Больше ехали… Доедем до морозов, — вперед Пахома ответил Мурашев.

— Доедут, да не все. У многих лошади уже не идут, — вновь нахмурился Карпов.

За ним зашумели такие же, как он, однолошадники. Никита Дубняк, скривив усмешкой рот, хотел что-то ответить, но Мурашев, остановив его взглядом, заговорил сам:

— И об этом думали, Федор Палыч. Все мы братья во Христе, обо всех надо заботиться. Послушайте, мужички, наши думки.

Человек двадцать шагнули ближе к Мурашеву. Он неторопливо продолжал:

— Были мы и у начальства переселенческого. Двадцать рублей дают ссуду на лошадку. Только ждать придется, ой, долго, мужички! Тысячи ждут. Приценялись и на базаре. Хорошую лошадь здесь дешевле, чем за полсотни, не купишь. Чтоб до морозов доехать, надо верст по сорок в день проходить. Придется всем по паре лошадок в повозку впрягать. Грузу теперь меньше, можно рысцой идти. Вот и удумали мы — разделить обоз!

Мурашев замолк. Молчали и все. Однолошадники, у которых не было денег на вторую лошадь, горько усмехались в бороды.

«Завел людей за тыщи верст и бросает на произвол судьбы. Вот те и „брат во Христе“!» — озлобленно думал Федор, уткнув глаза в землю.

— Не думайте, мужики, что кто останется здесь, так и от нашего обчества отстанет совсем, — заговорил вновь Мурашев, словно разгадав мысли Карпова. — За зиму ваши лошадушки отдохнут, а весной потихоньку и тронетесь. С вами останется Егорушка, он в Акмолах был. Работа в городе найдется, прокормитесь до весны, а в летнее время степь кормит. До Акмолов доедете, а там уж вам скажут, где наше село будет. Землю станут нарезать — мы и вас учтем. Приедете — жилье будет выстроено, найдется угол каждому до весны от стужи укрыться, — ласково ворковал он.

Глава вторая

1

История города Петропавловска, в котором вместе с другими осталась на зиму семья Карповых, началась около двухсот лет назад.

Сразу после добровольного присоединения казахов, проживающих в Степном крае, к России началось строительство укрепленной Пресногорьковской линии, а затем в 1752 году была заложена крепость св. Петра — будущий Петропавловск.

Первоначальными обитателями крепости были казаки Сибирского казачьего войска и их семьи, образовавшие через полстолетия казачью станицу. Гражданское население стало оседать возле крепости с 1770 года. В первое время это были купцы и приписные мужики, насильно переселенные в новый край.

Крепость и укрепленная линия назначались для защиты новых подданных России от набегов воинственных и диких джунгар и охраны караванного пути из России в Кульджу — караванная торговля имела тогда большое значение. К началу XIX столетия в Петропавловск ежегодно на верблюдах из Кульджи доставлялось товаров больше, чем на миллион рублей. С течением времени джунгары исчезли, и крепость превратилась в мирный город, крупный торговый центр края.

Торговля росла быстро, так как к крепости со всех сторон весной и осенью тянулись кочевники со своими стадами, нуждающиеся в промышленных товарах и хлебе; для них проводились ярмарки — весенняя и осенняя. Но население нового города прибавлялось медленно. Ко времени уничтожения укрепленной линии и крепости — к 1876 году (город Петропавловск официально утвержден Александром II в 1862 году) в Петропавловске жителей насчитывалось всего около девяти тысяч.

Начиная с 1889 года, царское правительство стремилось оставить в центральных губерниях России только то количество бедноты, которое было нужно для батрацкого труда в крупных помещичьих усадьбах и у кулаков. Всех остальных маломощных крестьян старались выселить на Амур, в Сибирь и в Степной край, еще очень мало заселенный.

Переселенческое управление, обещавшее новоселам на новых местах ряд льгот и ссуды, перевозило переселенцев в битком набитых людьми, домашним скарбом и мешками с хлебом товарных вагонах и затем, высадив, предоставляло им самим заботиться о себе. Не имея средств, чтобы обзавестись на новом месте крестьянским хозяйством, большинство переселенцев, приехавших в Степной край, оставались в Петропавловске. Часть из них приписались в мещане, стали кустарями, ремесленниками, другие шли в батраки к станичникам, крепким кулакам, в ближайшие от города села. Те, кому не удавалось никуда пристроиться, не имея жилья, копали землянки в отрогах Красного Яра, за бывшей крепостью. В скученных, полутемных норах «копай-города» таких набилось тысячи. Они являлись постоянным резервом рабочей силы для купцов — предпринимателей, владельцев салотопенных, кожевенных, шерстобитных заводов (торговля с кочевниками велась меновая). После окончания в 1895 году строительства железнодорожной линии между Омском и Петропавловском из переселенцев же набирались рабочие в железнодорожное депо станции.

К 1900 году, когда в Степной край хлынула вторая волна переселенцев, Петропавловск был большим торговым городом, с населением численностью до двадцати двух тысяч.

Большинство последних новоселов добирались до Петропавловска, подобно обозу Мурашева, собственными силами. Они пробивались в глубь края, селились деревнями и селами…

2

— Как же мы проживем зиму, Федор Палыч? Тканье наше с Танюшкой тут никому не надобно, — растерянно говорила мужу Прасковья на второй день после отъезда односельчан, сидя на завалинке возле небольшого домишка на выселках.

Хозяин дома Григорий Потапов работал слесарем в железнодорожном депо уже пять лет. В прошлом году они с женой построили себе небольшую, как он говорил, «хоромину». Передняя часть домика, отгороженная перегородкой, считалась горницей, во второй половине, где стояла большая русская печь, была кухня, перед кухней сенки — вот и вся «хоромина». Но семья Потаповых не велика: сам Григорий, жена его Катерина да двое ребятишек — хватит места и останется, считали хозяева дома.

Карпов познакомился с Григорием в первый день, когда, проводив обоз, пошел по выселку, не зная зачем, лишь бы оглядеться, и случайно остановился возле домика Потапова.

Потапов первый заговорил с ним, и, как это бывает с неразговорчивыми людьми, Федор неожиданно рассказал этому незнакомому парню с пропитанными мазутом руками о себе все, о своих думах и обиде, не останавливаясь, и, дивуясь на себя, замолчал.

— Знаешь что, подъезжай-ка со своей подводой к моим хоромам, — после нескольких минут раздумья предложил Григорий. — У меня место есть, до морозов далеко, можно и в сенях спать, а там посмотрим, что тебе с семьей делать.

От слов Григория на измученного мужика повеяло теплом.

К вечеру Карповы были уже на квартире. Хозяйка, бойкая сибирячка, пышная, курносая, с румянцем во всю щеку, встретила гостей приветливо. Для девушек устроила из досок и ящиков, постель в сенях, старшим разобрала «парадную» кровать в горнице — сами они спали на нарах за печкой, — а Машу с трехлетним Мишуткой и пятилетним Сашей положила на полатях.

— Девки-то у тебя как приглядны, ничего не скажешь, — весело говорила Катерина, расплетая длинную косу Аксюты. — А ты не бойся! — утешала она Прасковью. — В городе работа найдется всем. Хозяин да Таня с Ксеней робить будут, а мы с тобой по хозяйству, Машутка с ребятами играть станет — всем дело найдется, не увидим, как и зима пролетит, а там и поедете…

С утра Катерина ушла на огород копать картошку. Девушки вызвались помогать, детвора побежала вслед за ними, хозяин еще с работы не вернулся, и Прасковья с мужем в доме остались вдвоем. Федор вечером хотел с хозяином посоветоваться — где найти работу так, чтобы и лошадь прокормить. Может, он и сам с ним сходит — завтра день воскресный.

— А ведь они, Федя, никонианцы, — после долгого молчания робко заговорила снова Прасковья.

Тяжелая жизнь для нее скрашивалась надеждой на загробное блаженство. Поверив, что Никон был еретик, Прасковья стала фанатичной старообрядкой: хмурилась, если какая из дочерей, по старой привычке, крестилась трехперстным крестом, с отвращением смотрела на православные иконы и не хотела с иноверцами есть-пить из одной чашки. Хозяева дома ей понравились. Добрые они, даже за квартиру с них не хотят брать, а из-за веры брезговала она ими.

— Не суть важно, — посмотрев рассеянно на жену, ответил Федор. — Видно, дело не в вере, а в людях, — больше для себя, чем для жены, добавил он, отводя взгляд в сторону.

Прасковья с испугом посмотрела на опущенную голову мужа. «Грешит Палыч ересью. Беда-то какая!» — подумала она и молча, осторожно перекрестилась большим крестом.

На другой день сразу же после завтрака Федор с слесарем собрались идти в город. Григорий побрился, расчесал русые кудрявые волосы и надел новую рубаху.

— Гляди-ка ты, как разнарядился, еще какая влюбится. А че? — смеялась Катерина, оправляя складки рубахи на спине мужа.

Аксюта смотрела на них во все глаза: веселые какие! У них в селе жены так с мужьями не разговаривали. У Прасковьи больно в груди стало: мало ей пришлось пошутить с мужем, а Федор молодым куда красивее был. Да и теперь вон глаза-то как колодцы глубокие, коль улыбнется когда — сердце прожжет. Статностью-то молодому не уступит…

От редких домишек поселка до города Григорий с Федором шли пустошью. День был ветреный, и пыль то и дело поднималась столбом по дороге. Первые городские домики, деревянные, с резными наличниками и ставнями, начались возле городского сада. От него потянулся, как объяснил Потапов Федору, главный проспект Вознесенского. От сада же пошла и булыжная мостовая.

— Больно хорошо! — с одобрением заметил Федор. — В дожди-то! Город — он и есть город.

Григорий рассмеялся. Петропавловцы только и могли этой улицей похвастаться — на весь город одна мощеная.

Вдоль мостовой тянулись с обеих сторон канавы, заполненные местами водой, затянутой зеленой ряской. В центре города, возле каменного здания, от канавы несло таким зловоньем, что Федор отвернулся.

— Ну и смердит! Как только живут тут? — сказал он.

— Это магазин купца Черемухина, а вон и дом его, рядом, — ответил равнодушно Григорий, привычный к зловонью города.

«Это еще что! Повести бы тебя в солдатскую слободу аль в „копай-город“ — там совсем дышать нечем, а тысячи людей живут. Переселенцы вроде тебя, приехали на вольную землю, а теперь бьются в городе…»

— Зайдем, Федор Палыч, к купцу Савину насчет девчат поговорить? — обрывая свои мысли, спросил Потапов. — Катя слыхала на базаре, что Савины ищут девок в горничные. Сама больно капризна, подай ей красивых, а так, говорят, у них жить можно: куском не обижают. Ваши девки обе приглядные, особенно меньшая, — может, и возьмет.

— Зайдем, Григорий Иваныч, без работы жить нельзя, — грустно ответил Карпов.

Тяжело ему дочерей в люди посылать — за этим ли ехал, — а делать нечего. Мука, что на Урале заработал, идет к концу. Есть еще мешок пшеницы, да ее решил не трогать до места, а денег гроши остались. «Спасибо добрым людям — приютили, хоть из-за угла биться не придется», — думал он, шагая рядом со спутником.

Богатый савинский особняк, двухэтажный, с вычурными колоннами у парадного крыльца, с серебристой крышей, режущей блеском глаза под лучами солнца, Григорий показал Федору еще издали. В дом вошли с черного хода. Посредине кухни рыжая толстуха месила на столе тесто и, видимо кем-то рассерженная, со злостью накинулась на них:

— Ну, чего пожаловали сюда? Пуд пыли притащили…

— Не сердись, молодушка! — с легкой насмешкой остановил ее Потапов, снимая картуз. Федор последовал его примеру. — Слыхали мы, что ваша барыня горничных ищет, правда, что ли?

Толстуха усмехнулась.

— Ищет. Да все не по вкусу ей приходят. Чтоб молодые были да хорошенькие…

— А у нас такие и есть. Две дочки вот этого дяди, — перебил ее слесарь. — Погляди на него хорошенько. Разве у такого молодца могут быть дочери некрасивые? — зубоскалил он.

Федор покраснел от смущения. Толстуха бесцеремонно разглядывала его. С правильным овалом лица, орлиным носом, большими темно-серыми глазами, небольшой русой бородкой, Карпов, несмотря на морщины, избороздившие высокий лоб, все еще был красив.

— Пойду покличу, — уже мягче сказала женщина.

Через несколько минут она вернулась в сопровождении хозяйки, высокой молодой женщины с красивым и капризным лицом. Савина внимательно оглядела мужчин и спросила Федора:

— А твои дочери не коротышки?

— Что вы, барыня! — опередив Карпова, заговорил Григорий. — Они как раз под стать вашему росту будут.

Барыня взглянула на него. Григорий почтительно склонил голову, пряча усмешку.

— Когда вы мне их покажете? Одна нужна для дома, а другая — лично для меня…

— Завтра приведу утром, — наклоняя все более красневшее лицо, ответил Федор. Ох, и не нравится ему эта голорукая!

Когда вышли от Савиных, Григорий, похлопывая его по плечу, задушевно заговорил:

— Ничего, Федор Палыч, терпи! Будет и на нашей улице праздник. У Савина хоть хозяин не пристает. Хозяйка баловница, от тысяч, что муж гребет, у нее голова кружится, но не скупа. Проживут девчата до весны, а там и уедете.

Федор слушал молча. «Праздник! Отчего ему быть-то? Беднякам и на пасху будни. Всякий, кто богаче, норовит над тобой поизгаляться», — думал он.

…Спустившись по косогору вниз, путники попали в казачью станицу. После пожара 1849 года, когда выгорело не меньше двух третей подгорья, казаки стали строиться отдельной станицей, не допуская к себе мещан. Улицы здесь, хотя и немощеные, были прямы и широки. Деревянные дома, пятистенники и крестовые, выстроены из соснового кондового леса. Перед окнами у всех красовались узорные палисадники. За высокими деревянными заборами виднелись желто-зеленые акации.

Богато, хозяйственно жили станичные казаки. Заливные луга по Ишиму, лучшие пахотные земли вокруг города принадлежали им. Они были освобождены от податей, поставки рекрут и воинского постоя. Станичники в подгорье имели базар, и сейчас на площади стояло множество подвод с продуктами, толпились покупатели…

Крестьяне из окрестных сел охотно останавливались на этом базаре. Кому охота подниматься по крутым косогорам на гору, особенно в грязь!

Пройдя два квартала вдоль крайней улицы, Григорий подошел к калитке большого дома и постучал. Послышался злобный собачий лай, громыхание цепи, затем хлопнули двери.

— Кто там? — спросил низкий мужской голос за калиткой.

— Я, Степаныч! — ответил Григорий.

Калитка открылась. Хозяин закричал на огромного пса, и тот полез в конуру.

Плотный, высокий казак, прежде чем поздороваться, вопросительно взглянул на Григория.

— Хорошего тебе, Степаныч, человека привел в помощники, думающего, — ответил тот на немой вопрос.

— Коль так, милости просим, входите! — приветливо пробасил хозяин.

Из больших сеней внутрь дома вели две двери. Степаныч провел гостей прямо в горницу. В соседней комнате слышались женские голоса. Пригласив гостей садиться, хозяин вышел, но сейчас же вернулся и сел рядом с Григорием.

— Степаныч! Мой товарищ, переселенец из России, поживет у нас до весны и поедет дальше, за Акмолинск, — неторопливо заговорил Потапов, сделав лишь легкий нажим на слове «товарищ». — Федор Палыч мужик серьезный, в жизни справедливости ищет, как раз тебе в помощники подойдет. Лошадка у него есть. Будет на ней сено возить — вот и прокормится зиму. Жена его с младшей девчушкой у нас останутся жить. Платой ты не обидишь…

Степаныч выслушал не прерывая, потом расправил окладистую русую бороду и сказал:

— Что ж! Всем известно — работника ищу. Будем вместе робить и о правде разговаривать. Зима длинна. Когда заступишь, Палыч?

— Завтра девчонок отвезу к барыне да и приеду к тебе, — ответил Федор.

О плате он не стал говорить: коли хозяин дружит с Григорием — не обидит. «Знать, есть справедливые люди на свете», — подумал он.

— Чай пить, мужики, идите! — позвал женский голос из соседней комнаты.

***

В понедельник, забрав Таню и Аксюту, Карпов поехал к Савиным. Прасковья всю ночь проплакала и встала с опухшим лицом. Легче с жизнью расстаться, чем девчонок к еретикам отдавать. Если бы не привычная покорность мужу, ни за что бы не пустила души губить. Лучше Христовым именем под чужим окном кормиться.

Она было хотела ехать с ними, но муж сказал: «Незачем!» — и Прасковья села молча на лавку.

Федор боялся, что жена, увидев барыню, заголосит и все испортит. Он поверил Григорию, что место хорошее для дочерей: вместе будут — уж одно то чего стоит, надо делать так, чтобы барыня взяла.

— Пусть сарафаны новые наденут, бабушкины, — приказал он Прасковье.

— А вы, девчата, ей пониже поклонитесь, как выйдет… — учила Катерина, прихорашивая девушек.

В купеческой кухне их встретила вчерашняя толстуха. Федосеевна служила в доме купцов поварихой уже третий год, и хозяйка ею дорожила. Оглядев девушек, она довольно улыбнулась.

— Как бог свят, возьмет! — сказала и, ущипнув Аксюту за подбородок, добавила: — Тебя, сероглазая, в личные. Будешь с барыней вечерами в коляске кататься. Только ни в чем не перечь ей. — И пошла в комнаты.

Аксюта растерянно смотрела на отца.

— Не беда, Окся! — успокоил ее отец, вспомнив, как катались в колясках барыни в Самаре, когда он там в солдатах был.

Савина вышла в белом, отделанном кружевами халатике, с папильотками на голове. Едва кивнув в ответ на низкие поклоны Карповых, она внимательно осмотрела девушек и улыбнулась.

— Красивые у тебя дочки, мужичок! Младшая вся в тебя, — сказала она Федору и подошла вплотную к Аксюте, даже потрогала белыми пальчиками ее длинную косу. — Как тебя звать?

— Аксютой, барыня!

— Я буду звать тебя Ксана. Ты будешь моя камеристка.

Аксюта, помня совет тети Кати, в ответ низко поклонилась.

— О, да ты, я вижу, быстро научишься правильно вести себя, большеглазая! — совсем довольно рассмеялась Савина. — А тебя как зовут?

— Таней, барыня! — тоже кланяясь, ответила старшая сестра.

— Ты, Таня, будешь у стола прислуживать и комнаты убирать. Федосеевна научит… Надо вас сегодня же переодеть. Какие смешные платья! — говорила Савина, опустившись на подставленный Федосеевной стул. — Платить я им буду, мужичок, по три рубля, одену и обую по заслугам. Домой могут ходить каждая по воскресеньям. В одно воскресенье — одна, в другое — вторая. Ты доволен?

— Доволен, барыня, благодарствуйте! — ответил Федор.

— Тогда иди! Постой! Федосеевна, пошли гостинец матери моих горничных, — приказала вставая хозяйка. — Пойдемте, я сама выберу вам платья, — позвала она Аксюту и Таню.

Дочери, взглянув на отца, пошли вслед за Савиной. У Тани блеснули слезы. Когда они ушли, Федосеевна взяла большой платок, положила в него белый хлеб, головку сахару, плитку чаю, всыпала горсти две конфет и, завязав узел, подала его Федору.

— За дочек не беспокойся, — заговорила она, подперев рукой щеку. — Таню поучу, что делать, а с Аксютой барыня как с куклой начнет играться. Понравилась она ей. Детей нет — вот и вытворяет с жиру. Теперь месяца два ее от себя не отпустит. Старшую с подарками будет домой посылать.

Федор поблагодарил добродушную женщину и пошел. «Отвезу-ка я Прасковье да Маше подарки. Они ведь конфет-то и не держали в руках еще. Да и успокою. Плачет, поди. Степаныч, видать, такой человек, что не обидится за задержку», — решил он, подходя к повозке.

Глава третья

1

До Акмолов обоз родионовцев докатил за семнадцать суток. Подвод в обозе всего полсотни, все парные, а иные и тройками запряжены. По распоряжению Мурашева, лишние телеги продали в Петропавловске, добро разместили кучнее, а пустяковые вещи отставшим землякам отдали. Пешком теперь никто не шел. Евдоху да Кирюшку Железновых Кондрат на свои подводы посадил, а Гальку с Параськой нарасхват приглашали и к Дубнякам и к Мурашевым — все, у кого ребята холостые были. Девок ехало мало, Карповы отстали. Хоть бедны невесты Железновы, да собой красивы, послушны и рабочие вон какие!

Ехали по тридцать-сорок верст в день.

— Спешить надо, зима на носу, — говорил Петр Андреевич.

— Вестимо, сентябрь к концу движется, — соглашались с ним мужики.

Сел по пути встречали мало. Вольно кругом, простор! Где-где на горизонте виднеются юрты киргизов. Один раз подъехали несколько верховых, улыбаются приветливо, что-то говорят по-своему. Бабы сначала испугались, а потом обступили кругом.

— Чтой-то у них шапки-то какие смешные? С хвостами да ушами! — показывая пальцем, дивилась Горпина Юрченко.

Когда всадники отъехали, Петр Андреевич, сидя со «стариками» возле костра, задумчиво произнес:

— Они, киргизы, не вредные, только что басурманы, общаться-то с ними — душу запоганишь. А так — ничего. Вишь, какие ласковые. — И, поглядев на сидящих рядом сыновей, внушительно заключил: — Языку их учиться надо!

Старший сын Аким Петрович, у которого своих двое детей уже было, неторопливо ответил:

— Знамо, батюшка! Может, еще соседями с ними жить придется…

— Ну, ин и ладно, что понял, — прервал его отец. — Во многоглаголании спасения нет!

Как миновали большое озеро — встречный мужик его Щучьим назвал, — так и пошел сосновый бор. «Ай, и хорош!» — восхищались переселенцы. Желтые стволы, словно свечи стоят перед престолом, ровные, неохватные; захочешь на вершины взглянуть — шапка наземь летит. А под ногами ковер из хвои, костяника алеет, груздочки шляпки кажут…

На стоянках бабы бегали груздей собрать. У краешка походят — дальше боятся, — а полны подолы да ведра принесут. И варили, и жарили, Мурашевы даже насолили, кадушечку везут с собой. Хозяйственные!

Исчезли сосенушки, когда проехали Ак-Куль, Бело озеро — по-русски сказать, зато колки березовые да осиновые пошли. И то не плохо. А на матушку-землицу взглянешь — сердце птицей запоет: лежит, ковыльными узорами расшитая, от века не тревоженная, — паши, знай, да сей, а за урожаем дело не станет… Так думали и говорили новоселы, радостно оглядывая леса и степи, мелькающие вдоль дороги день за днем. Не видали, как и до города добрались.

К Акмолам подъехали вечером. Мурашев остановил обоз за полверсты от города, чтоб было где лошадей попасти.

Наутро Петр Андреевич велел сыновьям собрать мужиков к своим подводам. Собрались живо. За дорогу свои и чужие привыкли беспрекословно слушаться Мурашева.

— Вот что, мужики! — строго заговорил он. — В город мы пойдем с Никитой Онуфриичем — с начальством говорить. От него зависит дать нам получше да поскорей местечко для села. Сами понимаете, «сухая ложка рот дерет». Надо рублишек по пять собрать с подводы. Прохлаждаться будем — больше потеряем. Землемерам тож придется подсунуть, чтоб мерили не скупо да без воды не оставили. Сказывали мне дорогой — и так бывает, коль вовремя за ум не возьмутся которые…

Мужики слушали молча, некоторые и за затылок схватились: пятерки на земле не валяются. Опять же и то сказать: ежели две-три недели стоять, не пятеркой пахнет. А строиться когда? Сейчас какие ни на есть землянки, а слепят — перезимовать можно будет, — думали хозяева и начали доставать кто рубли, а кто пятаки-гривенники. Кому и к возу пришлось сходить — заветные гроши у жены за пазухой хранились.

Собрав деньги Мурашев и Дубняк ходко направились к городу.

Куда меньше Петропавловска! Возле берега реки виднелась деревянная башенка. «Тоже, знать, крепость раньше была, — размышлял Мурашев, зорко осматривая все встречное. — А купеческих лавок-то сколько! Видно, с киргизами торгуют…»

Пока ходил начетчик по Петропавловску, много наслушался о том, как некоторые приехали ни с чем, а теперь знатнеющими купцами стали. И запала ему одна думка в голову, но он пока не делился ею ни с кем из семьи.

«А почему бы мне с сыновьями тоже купцами не стать? — рассуждал он сам с собою. — Маленькая толика деньжат есть, лошадок шестерка. Можно сначала к обчеству приписаться, побольше посеять, с киргизами познакомиться, а потом лавчонку в селе завести…»

Что будет дальше, об этом он сейчас думать не хотел.

В центре города им указали уездную управу, а оттуда послали к переселенческому начальнику. Начальник, полный, представительный, на их поклон не ответил и продолжал молча писать.

— Выдь-ко, Никита Онуфриич, — шепотом предложил Мурашев своему спутнику. — Я с ним с глазу на глаз побеседую…

Дубняк недовольно посмотрел на Мурашева. Ловкий тоже! Узнай потом, сколько он начальству дал, а сколько себе оставил… Но вид важного начальника, по-прежнему не смотревшего на них, испугал его, и он покорно вышел.

— Ваше благородие! — смело заговорил Мурашев. — Мы приехали сюда на переселение, мужики все стоящие, таких, чтоб меньше двух коней имели, нет, а есть — и по шестерику привели. Люди у нас не без понятия…

— А? Что ты сказал, мужичок? — прервал его начальник, поднимая голову.

Он видел, как ушел один из мужиков, и слышал Мурашева с первых слов, но не спешил заговаривать. Теперь же сразу стал любезным, предложил Мурашеву сесть и начал подробно обо всем расспрашивать. Когда Мурашев ловко подсунул под бумажку толстую пачку рублевиков и трешниц, начальник спросил, как его зовут, и перешел на «вы».

— Так вы, Петр Андреевич, позовите своего спутника, — ласково предложил он, будто невзначай смахивая в ящик стола деньги вместе с бумагами. — Хорошим хозяевам мы рады помочь. Нынче и строиться начнете. Лесу вам отведем вдоволь. Сегодня все оформим, а завтра с землемером поедете всем обозом место для села выбирать. Не хочу вас в старое направлять, там гольтепы много, — заботливо говорил начальник.

— К нам, ваше благородие, летом еще земляки приедут, тоже хорошие мужики. Так уж и на них заодно сейчас бы землицу нарезать…

— Можно, можно! Землемера не обидите?

— Как можно, ваше благородие! Уж как водится… А вас мы еще поблагодарим, как устроимся, — пообещал Мурашев, направляясь за Дубняком.

За один день были выполнены все формальности. Утром обоз тронулся через город и казачью станицу, мимо белого кладбища, которому был обязан Акмолинск своим названием, на восток.

На подводе Мурашева сидел землемер, разбитной, веселый. С ним Петр Андреевич не чинился, прямо в руки полусотню дал.

— Вы уж сразу нас на хорошее место ведите, чтобы и речка и лесок были и киргизцы жили недалече. Что до города не близко, то ничего, лошади у нас хорошие, — сказал Мурашев, передавая деньги.

Мужики больше не жалели свои пятерки — ловко Петр Андреевич обделал дела. Даже Дубняк больше не сердился.

«Може, какую полусотню и притаил, — беззлобно думал он, — зато ловкач-то какой! Надо дружбы не терять с ним да себе от него уму-разуму учиться…»

2

«Недаром взял деньги землемер», — рассуждали довольно новоселы. Благодать-то какая! Речка безыменная серебром на солнце светится, бойкая да веселая. Один берег низкий, от него глазом не окинешь — заливные луга. На другом, высоком, село строить можно, а дальше ширь необъятная — и пашни, и выпасы, и лески в обрез попали. Всем вдосталь земли, отвели и на будущих новоселов, не двадцать, а на полсотни хозяйств.

Не обидел и себя Петр Андреевич, на шесть внуков надел взял, а у него трое, да кому жалко… Говорит: «Две снохи на сносях ходят, да третьего сына женить скоро буду».

— Вон Евдохе Железновой два надела дали, а кому пахать? Кирюшка — малец, сестер-то живо пропьют, да и на чем пахать-то? — посмеивались мужики.

Все принялись строиться. Глина под боком, за лесом не больше десяти верст ехать. У кого семьи побольше, сразу просторные избы строили; кто побогаче — тот в центре, победнее — на край попали. Только Железновы свою хатку украинскую лепили рядом с дядей, среди богатых. Так Кондрат захотел, то ли сестру жалея, то ли из выгоды — племянник лес возил для него.

У Мурашевых на постройке работало пятеро. Марфа Ниловна с внуками возилась да еду готовила. Сам Мурашев еще в первые дни с землемером в горы съездил, в киргизский аул, и теперь редко дома бывал.

— Нельзя, мужики! То посудите: коровенка-то каждому к зиме потребуется, овчишек на мясо купить нужно. Бог простит, для обчества стараюсь, — объяснял начетчик старикам, упрекавшим его за общение с басурманами.

Он у землемера все киргизские слова выспрашивал, да и Акима заставлял запоминать.

— Золотой человек! — веско говорил про Мурашева Никита Дубняк. — Обо всех заботится.

За ним и другие начинали верить, что Петр Андреевич за все село печальник. Не он ли предложил мужикам — хоть и стара трава, а косить? На худой конец пригодится и скоту. Он же привез из Ольгинки муки пудов двести и по божеской цене тем, у кого хлеба не было, продал. Самую малость набавил себе за труды. А кто овец закупил у киргизов и пригнал в село? Он же кое-кому до весны и в долг дал.

— Свои, братья! — вздыхал Мурашев. — Денег не будет — в работе поможете…

Мудрено ли, что его слово всегда первое?! Вот и село Родионовкой назвали по его слову, и хохлы не спорили; кое-кто и поморщился, но смолчал.

В октябре переселенцы были в своих домах и дворы теплые понаделали. Крыши покрыли камышом — озеро недалеко.

Петр Андреевич в город съездил — до него восемьдесят верст, — привез чаю и еще кой-какого товара, а потом подрядил киргизов за чай сено возить на все село: мужики ему платили, а с киргизами он дела вел. С его помощью и коров покупали. И поросят он со старшим сыном достал. «Истинный благодетель для всего села!» — говорили между собой родионовцы.

Старики было просили его сан духовный принять: без священника трудно, кругом православные, а в мясоед свадьбы можно бы играть. Но Мурашев от предложенной чести отказался, со вздохом промолвив: «Недостоин, братцы! О мирском много пекусь», — и предложил просить Гурьяна Трофимовича Проклова.

Мурашев и Гурьян Трофимович дружили еще в старой Родионовке — оба были начетчиками. Когда собирались ехать в Сибирь, Петр Андреевич про себя подумывал, не помешает ли ему Проклов священный сан получить. Доброхотными подаяниями верующих можно было не плохо кормиться.

Отказался от этой мысли Петр Андреевич после Петропавловска. Прекратил церковные собеседования, псалтырь отдал жене, чтобы в сундук уложила, и, забрав в обозе власть хозяина, исподволь стал по церковным делам выдвигать Гурьяна, ссылаясь при спорах о божественном на него; дружба их стала крепче.

Предлагая Гурьяна Трофимовича обществу попом, Мурашев рассчитывал с его помощью и в дальнейшем крепко в руках держать своих «братьев во Христе». «И в торговле помощь „батюшки“ ой как может пригодиться!» — думал он.

В покорности Проклова Петр Андреевич не сомневался. Что Гурьян сам-то знает? Только и всего, что чуток вызубрил тексты! Во всех религиозных спорах всегда за его, Мурашеву, спину прятался. Умом недалек, по характеру труслив — посмеет ли он ему в чем перечить?

…К рождеству все срочные дела были переделаны, и родионовцы собрались в просторном доме Проклова на богослужение — часовню выстроят весной. Мурашев выполнял обязанности дьякона.

Вернувшись домой, он, по старой привычке, сел под божницей и раскрыл псалтырь, но скоро мысли его улетели далеко от священного писания.

Человеку с головой среди киргизов капитал нажить — раз плюнуть, — размышлял Петр Андреевич. А головой-то его создатель не обидел. Из Акима тоже толк выйдет. Грамоте надо обучить, говорить по-киргизски научится — свой приказчик будет для разъездов, по ближним аулам.

В Акмолах потолкался он в красных рядах и даже, пусть бог простит, вечерок в трактире посидел, где приказчики гуляют. Пришлось и зелья выпить за компанию. Зато ему рассказали, как купцы богатство наживают. Никитин миллионщиком стал, Самонов да Кубрин за ним тянутся. И дело-то простое! Саудагаров, сиречь разъездных приказчиков, с товарами, кои похуже, в степь к киргизам посылают. Высокие доходы от того имеют!

Третьеводни они с сыном подсчитали, какой прибыток получили с того, что село на зиму сеном, мукой и скотом обеспечили. Чистых триста рубликов, да двадцать отработчиков на весну осталось. «Прихватить землицы, что для будущих поселенцев отрезали, — когда они еще приедут… Хозяйство бросать не стоит, пусть средний сын Демьян с работниками сеет пшеницу, на торговые дела у него хватки нет, муку-то киргизцам выгодно можно продать — за баранов. А вот Павла — грамотный он — надо послать в город, учиться торговать. С женитьбой торопиться не стоит. Пойдут дела — с капиталом возьмем», — думал старый начетчик, сидя перед раскрытым псалтырем, забыв одинаково про Аввакума и Никона.

— Тише вы! — шикала на ребят старшая сноха Наталья. — Тятенька божественную книгу читает…

3

На серебряной реке, на златом песочке…

— выводил высокий женский голос в саратовском конце села.

Долго девы молодой я искал следочки…—

заревели, присоединяясь, басы.

Отдай тютюн, люльку, визьми свою жинку тай невдачный,—

несется звонко с конца украинцев.

Тройка лошадей, запряженная в широкие розвальни, разукрашенная красными лентами, вылетела на площадь. Раскрасневшиеся от мороза и хмельной браги, посреди саней приплясывают две молодайки, поминутно сваливаясь то на один, то на другой бок. Их выталкивают на середину молодые мужики и бабы, напевая:

Ай, дуба, дуба, дуба…

А вслед за первыми санями летят еще несколько. Смех, песни звенят по всей деревне. Гуляют свадьбы. Отдала Евдоха Железнова обеих своих дочерей за богатых женихов. Параську взяли за Емельяна Коробченко, Гальку — за Грицко Дубняка. Пьют, гуляют. Дядя Кондрат не пожалел расходов на пышные свадьбы — через племянниц породнился с первыми богачами!

Отец Гурьян, увидев пляшущих, отплевываясь, поспешил пройти через площадь. Ужо будет им, бесстыдницам! Обвенчав молодые пары, батюшка и сам после немного выпил, но тексты не забыл:

— «Яко Иродиады, беса тешат, скакаша…» — бормочет он, направляясь к дому Мурашева. Скорей на сходку стариков собрать, унять беззаконников! Уж эти хохлы!..

Петр Андреевич подошел под благословение. Он только что вернулся от Дубняков, но совершенно трезв. Завтра собирается в город ехать — товар весь вышел. Лавку Мурашев еще не открыл, но все знают, что у него всегда можно купить что потребуется.

— Садись, батюшка! — пригласил хозяин, вглядываясь в отца духовного: «Чего это он гневен так?»

Отец Гурьян с негодованием рассказал про виденное на улице. Мурашев, ласково улыбаясь, начал успокаивать:

— Зря, зря душу гневом мутишь, отче! А вспомни изречение святого Владимира, князя Киевского: «Руси пити — веселию быти».

Отец Гурьян растерянно посмотрел на него. «Неужто верно? — И тут же вспомнил: — Верно есть такие слова».

— А как же про Иродиаду? — недоуменно спросил он.

Еще слаще улыбаясь, Мурашев заворковал, втолковывая ему свою мысль:

— Запамятовал ты, видно, отец Гурьян! Иродиады пляска проклята за то, что она голову крестителя выплясывала, сиречь против Христа шла, а молодицы веселятся, что закон божественный исполнен, в брак святый люди вступили. Разве это схоже?

Отец Гурьян, задумавшись, долго сидел молча. Он не совсем убежден, но не может найти подходящего возражения в известных ему текстах.

Марфа Ниловна, бесшумно двигаясь, накрывала на стол — ставила закуски, бутылки с водкой. Мурашев, наблюдая за гостем, думал:

«Я хочу для торговлишки водчонки привезти, а ты за пляску на собрании решил стыдить. Без веселия что за выпивка!»

Он принялся усиленно угощать «батюшку» винцом, наливая ему по чайному стакану. Отец Гурьян быстро хмелел.

Вскоре за столом появились женатые сыновья, снохи.

— А ну, Варя, пройдись-ка веселия ради, а не злобы Иродиадиной для! — весело подмигнув, приказал Петр Андреевич младшей снохе.

Чернобровая Варя, посмеиваясь, вышла плясать под припевки, а отец Гурьян, окончательно охмелевший, бил в ладоши вместе со всеми.

«Попробуй теперь срамить за гульбу!» — ухмыляясь, подумал Мурашев и, притворяясь пьяным, задорно закричал:

Ходи, изба! Ходи, печь!

Хозяину негде лечь…

Сыновья смеялись, Варвара плясала, и только Марфа Ниловна, поджав тонкие губы, осуждающе, неприязненно смотрела на попа, мужа и пляшущую сноху.

Глава четвертая

1

Уже в семидесятых годах девятнадцатого столетия в Петропавловске можно было встретить политических ссыльных — разночинцев. После девяностых годов сюда стали попадать и рабочие, участники крупных забастовок.

Года за два до начала двадцатого века в депо железной дороги появились два петербургских слесаря — Михаил Антонович Федулов и Алексей Васильевич Шохин.

Алеша Шохин родителей потерял в детстве и был мальчиком лет четырнадцати приведен на Путиловский завод каким-то дальним родственником. Года через три родственник умер, и парень остался один.

Рослый, ловкий, с шапкой льняных кудрей и синими, как летнее безоблачное небо, глазами, к тому же лихой плясун, песенник и гармонист, Алеша был любимцем в цехе. Его охотно тащили с собой в пивную компанейские ребята, и не обрати на него внимание Антоныч, вероятно, со временем из Алексея получился бы бесшабашный забияка и пьяница, каких было много на заводе. В ссылку он попал восемнадцатилетним юношей, вскоре после вступления в революционный кружок, которым руководил Федулов.

Михаила Антоновича Федулова сослали в Петропавловск, когда ему было сорок два года. На завод Путилова он поступил десятилетним мальчиком в ученики и первое боевое крещение получил в забастовке 1872 года, закончившейся победой рабочих. Это определило дальнейший жизненный путь слесаря.

В девяностом году Федулов уже был членом марксистского кружка, через пять лет влившегося в организованный Лениным Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Он слышал выступления Владимира Ильича, читал писанные им листовки и навсегда решил, что для рабочих единственно правильный путь борьбы за свободу — тот, который указывал Ленин. Последние годы перед ссылкой Антоныч работал пропагандистом в своем цехе и старался побольше вовлекать в кружок молодежи. Алешу Шохина он привлек к себе сначала виртуозной работой. Тот любил, подбежав к тискам Антоныча, смотреть, как в руках опытного мастера послушно, будто играючи, поворачиваются инструменты и детали.

— Вижу, парень, хочется научиться работать по-моему? Что ж, я не против, — сказал однажды Антоныч. — Только ведь на заводе для ученья времени нет, придется тебе вечерами домой заходить ко мне. Можешь даже и сегодня после работы со мной пойти.

Алексей загорелся желанием научиться мастерству. Рассорившись с собутыльниками, он ушел вечером к Федулову. Вскоре семья Федуловых заменила ему родных, а Антоныча он стал слушать, как отца. Под влиянием его Алеша научился грамоте, вступил в революционный кружок…

Семья Федулова состояла из жены, пятилетнего сына Мити и младшей дочки Нюры.

Женился Михаил тридцати двух лет на своей односельчанке, восемнадцатилетней Тоне, в одну из поездок в гости к родным. Первые годы они жили счастливо, и Тоня гордилась перед товарками, что у нее муж не пьет, а товарищи его относятся к ней с уважением. Семейное счастье их нарушилось из-за неудачной забастовки путиловцев, после срыва которой Михаил две недели сидел в тюрьме. Тоня возненавидела товарищей мужа.

— Лучше бы ты пил, как другие, чем с бунтарями знаться да за них в кутузке сидеть! — кричала она сквозь слезы, когда он вернулся из тюрьмы домой. — Про меня ты давно забыл, так хоть Митеньку помни! — протягивала Тоня мужу их первенца…

Его попытки объяснить важность дела Тоня отвергала, не раздумывая. Семейная жизнь стала адом. Каждый раз, когда Михаил собирался идти вечером из дому, начинался скандал. Кончалось всегда тем, что он уходил расстроенный, а Тоня, уткнувшись в подушку, отчаянно рыдала, не обращая внимания на сына.

Скандалы прекратились, когда Антонина забеременела вторично. В свободные минуты Михаил, прижав к груди русую головку жены, с воодушевлением убеждал ее в необходимости борьбы за лучшее будущее.

— Ты вспомни, как бедствуют твои и мои родные. А мы с тобой? Живем, пока сила в моих руках есть, а там выкинут с завода — что тогда нас ждет?

Антонина, опустив длинные ресницы, молча слушала, и ему было непонятно, соглашается она с ним или упорствует по-прежнему.

Жену Михаил любил, поэтому мучился вдвойне. То, что она оказалась противницей того, что было для него самым главным, он ей в вину не ставил: сам виноват, не сумел воспитать.

После рождения дочки Нюры Антонина перестала сердито прятаться за занавеску, когда приходили товарищи мужа и начинался разговор о делах в цехе. Иногда даже приветливо приглашала гостей выпить по чашке чая.

Михаил отдыхал в такие минуты душой, появлялась надежда, что Тоня наконец все поняла.

Один раз Антонина подошла к нему и, наклонившись близко, что-то хотела сказать. Но когда он взволнованно спросил: «Что, Тонюшка? Что, родная?» — она покраснела и быстро ушла.

Алешу Шохина, сироту, Тоня встретила с материнской приветливостью. Вскоре Михаил заметил, что с Алешей она о чем-то горячо разговаривает, но как увидит его, тотчас же замолкает. Как-то случайно он услышал:

— Да ведь трудно, Алеша, справиться рабочим. У царя солдаты, целое войско, — говорила взволнованно Антонина.

Он улыбнулся и, не слушая доказательств, которые начал приводить задорным тоном Алексей, ушел тихо, так, что собеседники его и не увидели.

«После всего, что было, Тонюшка стыдится говорить со мной. Пусть Алеша ее пропагандирует, — думал он, быстро идя по направлению к Васильевскому острову. — Придет время, скажет сама все, спрашивать сейчас не следует…»

Но о новых взглядах Тони Михаил услышал от нее, лишь прощаясь с ней через решетку в комнате для свиданий, перед ссылкой в Петропавловск.

— О нас не беспокойся! Не пропадем. Работать буду, друзья не бросят, — шептала она скороговоркой, прижав лицо к железным прутьям. — Все поняла я. Заодно с тобой мыслями…

Серьезный, выразительный взгляд родных глаз договорил Михаилу невысказанное из-за подошедшего жандарма.

Боль от мысли, что Тоня сейчас уйдет и неизвестно когда они увидятся вновь, на время исчезла, уступив место радости: любимая подруга стала боевым товарищем…

— Тонюшка, родная моя! — вскричал счастливо Михаил.

Выталкиваемая жандармом вместе с другими, Тоня крикнула:

— Ждать буду, пока вернешься! — И, поправляя выбившуюся прядь пушистых волос, глянула на мужа нежно, чуть задорно, как когда-то, при первой встрече на сельской вечеринке, решившей их судьбу.

Всю дорогу, до самого Петропавловска, Михаил Антонович вновь и вновь переживал последнюю встречу с женой. Только теперь он понял, что значит любить жену, ставшую другом. Он тосковал о ней и в то же время чувствовал прилив новых сил.

Во время пути Алеша часто замечал, что его старший друг, сведя густые темные брови, чему-то затаенно ласково улыбается.

* * *

…Попасть в депо ссыльным было нелегко, но высококвалифицированным путиловским слесарям место нашлось. Предварительно администрация приняла меры, чтобы оградить рабочих от влияния политических.

Накануне их прихода мастер цеха Никулыч непривычно долго разглагольствовал перед слесарями о безбожных политиканах и бунтовщиках против закона, которых по воле царя выгнали из Питера.

— Говорить с такими — бога и начальство гневить, — внушительно закончил он.

Рабочие депо были в большинстве своем вчерашними крестьянами, нуждой загнанными на производство. Слова мастера произвели на них большое впечатление, и первое время они настороженно присматривались к ссыльным, не вступая с ними в разговоры.

Но питерцы красиво и споро работали. Никулычу не удавалось найти никакого изъяна в сделанных ими деталях. Алексей, склонившись у тисков, когда не было близко мастера, так задушевно пел, столько в нем было юношеского задора, что молчание скоро нарушилось.

— Поешь ты, браток, что соловей, — сказал Шохину недели через две сосед его за верстаком, широкоплечий, кудрявый силач с дерзкими серыми глазами.

— Это что! Пустяки, не пение. Мы, бывало, соберемся компанией, свои ребята, вот уж запоем так запоем! — весело ответил Алексей.

Между ними завязался разговор. Сосед назвал себя Григорием Потаповым. Скоро они звали друг друга «Алеша» и «Гриша». Когда в один из дней Шохин сказал, что «жаль, гармошки нет», в разговор вмешался молодой парень, работавший с другой стороны.

— А ты хорошо играть можешь? — спросил он.

— Лучше, чем зубилом, — ловко обрубая кусок металла и лукаво подмигивая, ответил Шохин.

— Завтра на вечеринку к нам придешь? Гармонь у нас есть, да музыкант плохой, — предложил тот же слесарь.

Алеша неожиданно для всех, под собственный свист, прошелся в присядке посредине цеха. Слесари одобрительно засмеялись.

— Коль позовете, обязательно приду! Дело молодое, и поиграть и поплясать охота, — сказал Алексей, возвращаясь к тискам.

— Приходи, обязательно приходи! — закричали сразу несколько человек из молодежи.

Пожилые слесари оглядывали Шохина с любопытством, некоторые доброжелательно улыбались. «Хорош парень! Какой он бунтарь! Юнец совсем», — думали они.

Когда друзья пришли с работы в свою комнатушку, снятую ими у вдовы в железнодорожном поселке, Антоныч за ужином говорил Алеше:

— Твоя задача — приучить к себе молодежь. Ходи на вечеринки, только смотри, возле девушек не очень крутись — ревность у парней вызовешь. Учи петь, плясать, отвлекай от пьянства, рассказывай о нашем Путиловском заводе, рабочей дружбе, но запретных вопросов не касайся — еще рано…

Вскоре на выселках ни одна вечеринка не обходилась без питерского гармониста. Подружился он и с Григорием Потаповым, хотя тот был семейным и имел двух детей. Потапов начал дружелюбно разговаривать и с Антонычем. Но большинство из пожилых рабочих все еще держались выжидательно.

Прошло месяца четыре. Однажды сосед Федулова, слесарь Мухин, мучаясь со сложной деталью, начал сквозь зубы ругаться. Федулов подошел к нему. Понаблюдав с минуту, он предложил:

— Дай-ка помогу!

Тот, обрадованно глянув на него, без слова уступил место возле своих тисков. Антоныч осмотрел деталь, зажал ее в тиски другим концом и стал быстро обрабатывать. Слесари сначала наблюдали за ним издали, а затем подтянулись ближе. Когда, закончив, Антоныч вынул деталь из тисков, вокруг него стояло человек двадцать. Он улыбнулся и подал деталь рядом стоявшему.

— Спасибо тебе! Замучился с проклятой, — от души поблагодарил Мухин.

— Не за что, Федот Гаврилович, — ответил дружески Федулов.

— Ишь ты! Муху по имени, отчеству назвал, — перебил его седоусый слесарь. — А тебя-то как зовут?

— Товарищи на заводе Антонычем звали, — Федулов прищурил темные с желтинкой глаза в ласковой усмешке.

Слесари зашевелились, но из-за угла вывернулся Никулыч и заорал:

— Чего базар устроили?

— Антоныч показал мне, как эту загогулину делать. Не ладилась она у меня, — угрюмо бормотнул Мухин, досадуя на то, что мастер не дал поговорить. Остальные молча разошлись по своим местам.

Мастер, осмотрев деталь, раздраженно бросил ее возле тисков — придраться не к чему. Подозрительно глянув из-под припухших век на спокойно стоявшего питерца, он пошел в другой конец цеха.

С этого дня слесари перестали чуждаться ссыльных. Они часто просили у Антоныча совета по работе и не прочь были поговорить с ним о жизни. С помощью Потапова Антоныч знакомился с рабочими токарного и литейного цехов. А летом Алеша стал зачинщиком походов на Ишим, озеро Пестрое. Там ловили рыбу, купались, играли в лапту, потом, улегшись кружком на зеленой траве, слушали рассказы о питерских рабочих.

Когда началась осенняя ярмарка, Алексей уговорил товарищей пойти на базарную площадь.

— Посмотрим, как купцы деньги наживают! — говорил он, смеясь.

Веселой гурьбой прошли через весь город, распевая песни под гармошку, на которой забористо играл Алеша.

Площадь кипела народом, от выставленных товаров рябило в глазах, резкие выкрики «зазывал» оглушали. Компанию мастеровых с лихим гармонистом тянули нарасхват ко всем харчевням, обещая большую скидку.

— Пошли, Алеша, выпьем по стопке, — позвал Алексея один из молодых слесарей.

Алексей согласился. Хозяин сразу налил ему стопку.

— Сыграй, парень, повеселей! — попросил он.

Слесарь заиграл «Камаринского», живо и плясуны нашлись, но как только выпили по стопке и закусили селедочкой, он встал и повел своих друзей дальше — не для гулянья ведь пришли сюда!

Алексей показал товарищам, как киргизы платят баранами за товары.

— Эх, мать честная! Да ведь они за всякую дрянь, выходит, отдают вдесятеро! — удивлялись рабочие, подсчитав на деньги стоимость баранов и полученного за них товара.

— А ты думаешь, почему у вас тут купцы так быстро богатеют, тысячи за одну ночь в клубе просаживают? — смеялся Алексей. — Вся торговля у них на обмане построена…

Нагляделись они всего за день, а обратно через «копай-город» прошли по желанию Алексея.

Изможденные, оборванные люди сидели кучками перед входом в свои темные норы, заменявшие им жилье; худенькие ребятишки бежали гурьбой за железнодорожниками, выкрикивая с плачем:

— Дяденьки, подайте, Христа ради, копеечку, на кусочек хлеба!

Рабочие помрачнели. Всю мелочь, что в карманах была, раздали детям, а как выбрались из «копай-города», так сразу заговорили о том, что у одних денег без счета, мошенничеством миллионы наживают, а тут вот, рядом, с голоду чуть не мрут…

— Переселенцы. Выманили их из России, ссуду да помощь на новом месте обещали, а здесь, видите, как помогают! — серьезно заговорил Алексей. — Да разве этим только плохо? Возьмите тех, что вон на купеческих заводишках работают по шестнадцать часов в сутки. Платят им хозяева столько, что и на хлеб не хватит…

— Оно и нам не больно много в получку отваливают, — сумрачно перебил его худой токарь.

— Нам тоже не сладко, — согласился с ним Алексей. — Да и не только одним нам. Хозяева везде одинаково за большой прибылью гонятся. За то на нашем заводе и забастовку устраивали. Хоть нас с Антонычем и сослали, а все ж расценки повысили…

Всю неделю в депо шли разговоры о купеческих прибылях, голодающих переселенцах и собственных плохих заработках.

— С утра до ночи у тисков гнешь спину, как проклятый, а все пустые щи хлебаешь, — говорил кто-нибудь возмущенно.

И сейчас же ему в ответ со всех сторон кричали:

— Зато Савин жене ванны из шампанского делает!

— А Разгуляев в один вечер твой годовой заработок пропивает!..

Раздавались крепкие словечки и злой смех в ответ на них.

2

Алексей сидел один в хибарке вдовы и, посвистывая, зашивал разорванную куртку. Трудился он старательно, но частенько, бросая шитье, приникал к мерзлому стеклу окна и, вытаив дыханием кружок, вглядывался в темную улицу.

Закончив работу, слесарь откинул в сторону куртку и заходил вдоль комнаты.

«А что, если с Антонычем случилось несчастье? — думал он со страхом. — Вдруг их с омичем захватили шпики?..»

Два года работали они, подготовляя железнодорожников к организации подпольной революционной группы. Есть теперь на кого опереться, но замены им, особенно Антонычу, пока нет. Провал их — непоправимая беда.

Подойдя к белой трубе и прижавшись спиной к теплой стенке, Алексей глубоко задумался, вспоминая минувшие события…

На вторую зиму у них образовался уже небольшой кружок верных товарищей: Гриша Потапов, Федот Мухин, литейщик Котлицын, токарь Рогожин… Они часто собирались у Мухина, будто в карты поиграть. Но розданные карты лежали на столе, а игроки, притихнув, с горящими глазами слушали рассказы Антоныча о путиловских рабочих, про стачки, про то, как рабочие в России борются за лучшую жизнь…

— Антоныч! Вот ты нам рассказываешь про своих питерцев. А мы разве хуже их? Ты скажи, что нам надо делать, — потребовал однажды Григорий.

— У нас здесь рабочих мало, а тружеников изрядно, Гриша! Нам прежде всего следует объединить вокруг себя всех, кто трудится, — ответил Антоныч.

Григорий тряхнул кудрявой головой и вдруг насмешливо спросил:

— И казаков будем объединять? Они тоже трудятся…

— Не все казаки одним миром мазаны, Гриша! — возразил ему серьезно Антоныч и рассказал про восстания казаков, про Стеньку Разина, про Пугачева.

Долго сидели они в тот вечер у Мухина. Все, что сообщал Антоныч, рабочие слышали впервые, перед ними словно тесные стены раздвинулись…

В следующую субботу Потапов с утра пригласил друзей «поиграть в карты» к себе.

— Катя моя больно хочет послушать рассказы Антоныча, — шепнул он Алексею. — Она у меня бой-баба, не то что Пелагея Мухина, не будет на печи дрыхнуть…

Участники субботних бесед под большим секретом, как умели, передавали слышанное своим друзьям. Антоныч об этом знал и, оставшись вдвоем с Алешей, довольно говорил:

— Пропаганда ширится!

— А не провалят они тебя? — спросил Алексей.

— Волков бояться — в лес не ходить, Алеша! Потом — ведь я всегда могу сослаться на книжки, дозволенные цензурой, — ответил Антоныч.

Гриша Потапов вскоре познакомился с казаком Егором Степановичем Мезиным…

Алексей оторвался от теплой трубы, подошел к дверям, подержался за ручку, но не вышел из избы, а, прикрутив фитиль в лампешке, сел на свою кровать-раскладушку. Антоныч строго наказывал ему не выходить. Если что случится, за их квартирой будут следить и поймут, из-за чего он выскакивает. Но как же долго нет Антоныча!

Растянувшись на раскладушке, молодой революционер уставился глазами в неровный, низкий потолок и вдруг улыбнулся. Ему припомнился рассказ Григория о первой встрече с Мезиным.

…Как-то, придя на станичный базар, Григорий заметил, что один казак заступился за киргиза, когда того ударил какой-то франт.

— А ты, господин, рукам воли не давай. Он тебе что, дорогу перешел? — грозно спросил дюжий казак, придвигаясь к драчуну.

Тот хотел что-то ответить, но, взглянув на широкие плечи и огромные кулаки казака, поспешно скрылся в толпе. Молоденький киргиз что-то по-своему заговорил, глядя благодарными глазами на своего защитника, а казак похлопал его по плечу и ответил по-киргизски ласково-ворчливым тоном.

— Вот это по-нашему, по-рабочему — промолвил Григорий, подходя к казаку.

— А что? Всякий шибздик изгаляется… Они народ смирный, ласковый. Робят не хуже наших, — добродушно отозвался на реплику Григория великан.

Они разговорились. Степаныч, как назвал себя новый знакомый Григория, пригласил его к себе почаевать ради воскресного дня. Потапов не отказался. Так началось их знакомство. В одно из воскресений Степаныч сам пришел в рабочий поселок, и встречи их стали довольно частыми. Антоныч поручил Григорию хорошенько прощупать настроение станичника.

Постепенно новые друзья стали вести все более и более откровенные разговоры.

Мезина приписали к станице лет двадцать назад, переведя с Кубани. И хорошо жил на новом месте казак, но до сих пор тосковал по родине. Особенно возмущало его то, что «людьми, как цацками, распоряжаются кому не лень».

— Съел нашу семью атаман, — рассказывал он с горечью. — Невзлюбил отца за то, что правду в глаза говорил, шепнул кому следует — и загремели мы в Сибирь. Хоть и права нам большие дали, а все ж я так считаю, что мы те же ссыльные здесь…

В один из приходов Мезина Григорий познакомил его с Антонычем. Скоро Мезин стал незаменимым человеком для железнодорожных революционеров. Его квартира была вне подозрений. У него можно было и приехавшему из Омска пробыть день-два, и когда начали осторожно вести работу среди переселенцев, к нему же вели таких, как Федор Карпов, «в работники».

Мезин охотно выполнял все поручения и считал себя настоящим революционером.

— Видно, у меня в крови есть что-то от Степана Разина, — смеясь говорил он иногда Григорию.

…Алеша вдруг сорвался с кровати — за окном явственно прозвучали шаги. Торопливо кинулся к двери, но лишь только прикоснулся к ручке, дверь открылась, и он чуть не упал на вошедшего слесаря.

— Ты что, друг? — отдирая льдинки от усов, спросил Антоныч. — Опять волновался? Для революционера выдержка — высшая добродетель, — поглядывая на юношу прищуренными глазами, говорил он, раздеваясь.

Алеша покраснел.

— Ничего, брат! Поживешь с мое — научишься нервы в руках держать, — утешил его старший товарищ. — Давай скорее поедим, а новости я тебе в темноте расскажу: долго у нас нынче свет горит…

Наскоро поужинав, они погасили лампу и, сдвинув кровати, заговорили шепотом.

— Связь с Омском теперь налажена по-настоящему. Там есть партийный комитет, нам помогут литературой и людьми. Они связаны с Питером, — чуть слышно шептал Антоныч. — Будет и у нас подпольная социал-демократическая организация. Человек десять уже вполне подготовлены…

Он перечислил всех надежных товарищей.

— А Катя, жена Гриши? — шепнул Алексей.

— Хорошая, верная женщина, но ей пока еще рано, — ответил Антоныч и продолжал: — Под Новый год один товарищ приедет с «Искрой». Организуй встречу Нового года у Мухина, только, кроме тех, кого я сейчас назвал, никого не зови… Начальство будет гулять, рабочие все собирают компании на паях, и у нас соберется компания…

Алеша встрепенулся. Он организует все так, что никто не подкопается. Гармонь возьмет…

— Только о приезжем ни слова! — предупредил Антоныч.

На другой день Шохин принялся за подготовку. Федоту Мухину он сказал, что у него под Новый год соберутся поговорить о делах своих, поэтому пусть посторонних не зовет. Мухин, выслушав Алексея, ответил коротко:

— Пелагея покараулит.

Последние два дня организаторы новогодних компаний собирали деньги на водку. Это же делал и Алексей. Гармониста и песенника Шохина звали многие, но он, лукаво подмигивая, говорил, что «рад бы в рай, да грехи не пускают, с „корешами“ давно договорился, нельзя!»

Перед концом работы Алеша успел еще раз подойти к каждому приглашенному. Когда они разговаривали с Потаповым, в цехе показался мастер.

— Ох, и выпьем сегодня, Гриша! — громко, нараспев сказал Алексей, искоса поглядывая на Никулыча.

— Молоденек еще для выпивки-то! — пробурчал мастер.

— Новый год раз в году бывает! Как же не выпить? И свинье раз в год праздник полагается, — насмешливо ответил ему Григорий.

Никулыч подозрительно оглядел их и, бурча, удалился. Шохин, насвистывая, направился к своим тискам.

…Последним на квартиру к Мухину пришел Федулов. Вокруг длинного стола, занявшего половину комнаты, по-праздничному накрытого голубой скатертью, сидели человек десять, все рабочие из депо. На столе перед гостями были наставлены тарелки с немудрой закуской, нарезанным ломтями хлебом и несколько бутылок водки.

Навстречу запоздавшему гостю встал сам хозяин. Рябоватое лицо его сегодня светилось добродушием.

— Мы тебя уже давно поджидаем, — говорил он, здороваясь с Федуловым за руку.

Федулов мельком глянул на него и повел глазами на бутылки с водкой.

— Вы, кажется, не шутя решили встречать Новый год, — поопасался он.

За столом дружно засмеялись.

— Не от всех бутылок пьяным станешь, — Алеша быстро щелкнул по трем бутылкам.

Шохин страстно любил заниматься, как он говорил, «конспирацией». Бутылки с водой, поставленные на столе вперемежку с водкой, была его выдумка.

— Ни один шпик не подумает, что мы говорим о политике, увидев на столе этакую батарею, — говорил он, придя вечером, и, вынув из карманов бутылки, расставил их на столе.

Федулов укоризненно глянул на него и покачал головой. «Неудачная выдумка», — подумал он, но смолчал.

— Со мной, товарищи, неожиданный гость пришел, в сенях стоит, — после паузы сообщил Антоныч.

— Зови же скорей! — засуетился хозяин, направляясь к дверям.

Федулов опередил его. За столом стало тихо. Все внимательно смотрели на дверь.

Вслед за Антонычем в комнату вошел высокий, смугловато-бледный, с большими темными глазами мужчина лет под тридцать, с черной окладистой бородкой, ровно подстриженной. На первый взгляд он походил на принарядившегося рабочего, но кисти рук его были не по-рабочему белы. Железнодорожники видели его впервые. Окинув присутствующих быстрым взглядом, гость приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи! Разрешите поздравить с наступающим Новым годом и пожелать, чтобы новый был для нас лучшим, чем прошедший, — сказал он, присаживаясь в конце стола на подвинутую Федуловым табуретку.

— Здравствуй! И тебя поздравляем! Самим надо позаботиться, чтобы лучше стало! — раздались восклицания со всех сторон.

— Товарищ Константин пробудет с нами недолго, ему надо уехать с одиннадцатичасовым поездом. Налейте стаканы, и пусть он нам расскажет новости, а выпьем потом, — предложил Федулов, садясь рядом с приезжим.

Алеша быстро налил стопки, придвинул к каждому закуску, какая была ближе, и сел, приготовившись слушать.

— Антоныч говорил мне о вас, товарищи, — негромко начал Константин, поглаживая белой рукой бородку. — Вот кто-то из вас сказал сейчас: «Надо самим позаботиться, чтоб лучше стало», — хорошо сказал!

Он усмехнулся и дружески подмигнул. Рабочие ответили ему широкими, открытыми улыбками, а Антоныч посмотрел ему в лицо, перевел взгляд на тонкую, белую руку и опустил глаза.

— А сделать вам в Петропавловске очень много можно, — продолжал Константин. — Условия у вас подходящие, союзников много. Возьмите рабочих с мелких предприятий. На каждом их понемногу, а всех тыщонка наберется… — Он посмотрел вопросительно на Мухина, и тот закивал головой. — Работать им еще труднее, чем вам. Купцы из них всю кровь высасывают, за копейки по шестнадцать часов заставляют работать….

— Антоныч говорил, да и сами теперь видим, — перебил его Потапов.

Константин оглянулся на Антоныча и живо подхватил:

— Вот-вот! Главное, что вы видите, а они-то вот не видят. А переселенцы? Выбросили их сюда из России, посулами выманили, а здесь заставляют в кабалу идти… Возьмите теперь киргизов. Грабят их купцы, наживая миллионы, издеваются царские чиновники… Объединить всех, научить понимать свою силу — тогда все прихлебатели полетят вверх тормашками. Верно, товарищи?

— Верно-то верно, — отозвался литейщик Котлицын, — да темны они очень, своей пользы не понимают.

— Верно, товарищ, они пока темны, — подтвердил Константин. — Вот вы и должны помочь им все понять. Только вперед вам надо самим крепкую подпольную организацию сколотить, всех передовых товарищей в нее втянуть и… побольше учиться!

Он смолк и выжидающе посмотрел на всех. Рабочие, сдвинувшись к столу, смотрели на него требовательно, словно говорили: «Ну, скажи, как это сделать нам?»

— Меня к вам послала омская организация, товарищи! О вашей работе она знает, — продолжал совсем тихо Константин. — До нас дошел первый номер «Искры»…

— Газета Владимира Ильича, — пояснил Антоныч.

За столом произошло движение. Об Ильиче сидящие много слышали от слесаря.

— К сожалению, я не привез газету с собой, товарищи. Но помню каждое слово наизусть и расскажу вам, — заявил Константин и лекторским тоном прочитал эпиграф: — «Из искры возгорится пламя». — И добавил: — Пламя революционной борьбы, товарищи!

Пока Константин передавал содержание номера, а комнате стояла напряженная тишина. Антоныч, облокотившись о стол, глядел теплым взглядом куда-то вдаль, будто видел перед собой Владимира Ильича; Шохин, опершись грудью на стол, сжал руками свою вихрастую кудрявую голову; Мухин пристально смотрел на рассказчика, иногда выражение его лица делалось страдальческим и взгляд недоуменным. Он не все понимал из читаемого, и это мучило его.

Когда Константин кончил, Федулов показал ему карманные часы — пора было идти к поезду.

— Жаль, товарищи. Приходится торопиться. Обсудите сами с Антонычем слова Ильича, — промолвил тот, вставая из-за стола. — Смелей начинайте работать…

После ухода гостя и Федулова все заговорили, взволнованно обсуждая слышанное.

В двенадцать часов Шохин предложил:

— Хватит на сегодня! Будем встречать Новый год. Зови, Федот Гаврилыч, жену. Выпьем, споем и под гармошку топнем. Недаром же я ее тащил…

3

— Ксана! Что ты меня выводишь из терпения! — капризно протянула Калерия Владимировна, опускаясь на кушетку.

Аксюта, стоявшая посредине гостиной в костюме боярышни, пугливо оглянулась на хозяйку. Кроме них, в комнате еще было трое: пианист, старик в черном фраке и бальных башмаках — учитель танцев — и молодой человек, тоже в боярском костюме, с черными влажными глазами и пунцовыми губами, не отрывающий нежного взгляда от Савиной.

Федосеевна угадала — с первых же дней Савина превратила Аксюту в игрушку. Четвертый месяц жили сестры Карповы у купчихи, а ей все еще не надоело играть Аксютой.

Сначала Калерия Владимировна наряжала девушку в диковинные для нее наряды, заставляла заплетать ей две косы и возила с собой кататься по проспекту Вознесенского.

— Ты же очаровательна, моя милая! — восторгалась она.

Пригласили преподавателя, и Аксюту начали учить грамоте. Сметливая девочка одолела азбуку в два месяца и, радуясь неожиданному счастью, привязалась к хозяйке. Однако настоящее ученье на этом и кончилось.

Калерия Владимировна случайно услышала, как Аксюта поет, и немедленно решила учить ее пению. Учила она сама, с голоса. Достаточно было Аксюте ошибиться в одной ноте, как капризная учительница выходила из себя. Однажды ученица получила от нее даже пощечину.

— Терпи, Окся! — уговаривала Аксюту старшая сестра, когда та в слезах прибежала в маленькую полутемную комнатушку, где они спали. — Надо зиму перебиться. Каждый месяц тебе три рубля платят, а сколько подарков перепадает! Будет на что весной вторую лошадь купить…

Тане приходилось много работать, с утра до вечера присесть не удавалось. Хорошо хоть, что Федосеевна, которой она подчинялась, ее ничем не обижала. По воскресеньям Таня ходила к матери, Аксюту же барыня не пускала домой.

— Я учу тебя приличным манерам, а дома ты опять деревенщиной станешь, — утверждала Савина.

Прасковья плакала, скучала по младшей дочери, но Катя Потапова ей говорила, что идти к Савиным не следует — хозяйка рассердится. Аксюта здорова, сестра ее видит постоянно — чего ж зря волноваться? То же сказал и Федор, когда мать на третье воскресенье пожаловалась ему. Таня приносила часто гостинцы, один раз хозяйка даже ситцу послала матери на платье.

Под Новый год Калерия Владимировна велела Тане идти домой ночевать, дала подарок для родителей, а Аксюту опять не пустила.

Савины собирались встречать Новый год в купеческом клубе. Там устраивался бал-маскарад, и хозяйка брала Аксюту с собой. Она решила показать ее в маске, поинтриговать всех. Девушка должна была исполнять русские танцы с Сержем, постоянным провожатым Савиной. Учить Аксюту пляскам начали месяц назад. Стройная, подвижная девочка танцевала хорошо, но когда учитель начинал свое «раз-два-три», путалась и сердила хозяйку.

— Вот посмотрите, Серж, на эту деревенщину! — жаловалась Калерия Владимировна. — Топает, как медвежонок.

Серж презрительно улыбался, пожимая по-женски плечами. Аксюта боялась хозяйки, а этого парня, похожего на девку, ненавидела всей душой. И с ним надо было плясать в клубе!

Калерия Владимировна, в сущности, не была злым человеком. Капризная, избалованная безотказным повиновением окружающих, она просто не интересовалась, что испытывают ее жертвы. Родилась Калерия в разорившейся дворянской семье. С детства привыкшая делить людей на благородных, к которым относились в их доме только дворяне, и на простонародье, Калерия считала, что первые умеют тонко чувствовать, а вторым, если они сыты, одеты, не мерзнут, ничего больше для их счастья и не требуется. Горничных своих она хорошо одевала, кормила, значит делала счастливыми. Должны же они за это угождать ей!

Купцов она относила к какой-то средней категории. Калерию выдали замуж за Савина из-за денег. Он был и тогда богатым купцом, в Петропавловске же его богатство росло не по дням, а по часам.

Свою красавицу Калечку, как Савин называл жену, Сидор Карпович очень любил и к тому же чрезвычайно гордился ее дворянством. Чтобы Калерия не скучала, он осыпал ее драгоценностями и деньгами без счета. Постоянно занятый погоней за барышами, он не вникал в занятия жены. Даже появление на горизонте Сержа его не обеспокоило — пусть развлекается!

…Репетиция наконец была закончена. Калерия Владимировна подозвала к себе Аксюту.

— Умница! Как сейчас плясала, так и в клубе пляши. Смущаться не нужно, ты ведь будешь в маске, и тебя никто не узнает, — весело говорила она.

Аксюта улыбалась.

— Хорошо спляшешь, а может быть и споешь — я подарю тебе этот костюм. А сейчас иди отдохни и приготовь все для меня. Я скоро одеваться буду.

Аксюта, поклонившись хозяйке, ушла. Серж опустился на колени возле кушетки и начал целовать ручки Савиной…

В клуб они приехали часов в десять вечера. В зале гремела музыка. Когда Серж снял со своих дам верхнюю одежду, Савина оказалась в костюме весны. По белому кружевному платью, одетому на розовый шелковый чехол, рассыпались гирлянды весенних цветов; такой же гирляндой была обвита золотистая головка. На груди огнями переливалось бриллиантовое ожерелье. Лицо Савина закрыла черной бархатной полумаской.

— Вы дивная! — шепнул Серж, снимая с нее соболий салоп.

Аксюта тоже была в маске. Но музыка, шум ее ошеломили, она дрожала.

— Возьми, Ксана, меня под руку, — шепнула Савина и, почувствовав дрожь, ласково успокоила: — Не волнуйся так, дурочка! Кроме меня и Сержа, тебя никто не знает.

Посередине зала стояла огромная, чуть не до потолка, елка, сияющая огнями и украшениями. Вокруг елки, рявкая, ходил «медведь». Он, видимо, уже не раз побывал в буфете. Вереница странных существ неслась хороводом, отплясывая краковяк. Здесь перемешались казахи и украинцы, паяцы и коломбины, звери и птицы…

«Медведь», заметив Савину, пошел навстречу, продолжая рявкать и расталкивая танцующих. Аксюта испуганно попятилась.

— Не бойся! Это купец Разгуляев, — шепнула ей хозяйка.

— А я ведь тебя, Калерия Владимировна, признал, — подходя, загудел Разгуляев. — Такого золота на голове ни у кого нет, как у тебя. Пойдем плясать, — беря за руку, предложил он.

Савина засмеялась: весна в объятиях медведя!

— Танцуй с ней! — приказала она Сержу, кивнув на Аксюту, и пошла с «медведем».

Аксюта беспрекословно подала руку кавалеру хозяйки. Постепенно общее веселье захватило девушку, она забыла про окружающих и радостно кружилась под звуки музыки.

После вальса и польки «медведь», сделав рупор из рук, заревел музыкантам:

— Играй «По улице мостовой»! Веселую хочу.

Музыканты заиграли плясовую. Калерия Владимировна, возле которой стояла молодая пара в боярских костюмах, тихонько вытолкнула на круг Аксюту. Уверенно, красиво поплыла Аксюта по кругу, выхватив из рукава белоснежный платочек. Пляска захватила молоденькую девушку.

— Ну и пляшут, черти! — восторженно кричал Разгуляев, притопывая ногой. — Чья она, Калерия Владимировна? Никак не признаю…

Савина смеялась. Ее выдумка увенчалась успехом. Молодую пару заставили сплясать «Камаринского». Разгуляев не выдержал и выскочил на круг.

— Айда со мной, девка, попляши! Больно хорошо у тебя выходит…

Аксюта взглянула на хозяйку, и когда та разрешающе махнула рукой, закружилась вокруг «медведя», ловко увертываясь от его протянутых рук. Скоро пляска стала общей, и девушка, выскользнув из круга, пробралась к хозяйке. Савин в костюме казахского султана, стоял рядом с женой и насмешливо кривил губы. Чего только Калерия не придумает! Горняшку, девчонку-переселенку, притащила в купеческий клуб…

— Нет, ты сними с нее маску-то. Хочу узнать, чья такая плясунья, — приставал Разгуляев к Савиной, за которую спряталась Аксюта.

— Еще рано! А хотите, она споет? — предложила Калерия Владимировна.

— Пускай поет. Музыканты ей подыграют, — согласился купец. — Какую?

— Велите играть «Я вечор в лужках гуляла…»

С помощью Разгуляева шум в зале стих, и оркестр заиграл народную песню. Аксюта пела, как во сне, и все ей казалось сказкой: будто жила она золушкой у злой мачехи, бившей ее по щекам, и вдруг мачеха стала феей, привела во дворец… Сказку о золушке ей недавно подарила хозяйка. Все свое волнение Аксюта передавала песней.

Когда смолкли звуки, в зале пошел восторженный гул.

— Пусть еще поет! — требовали гости.

— Маски снять! Прошу за стол. Наступает Новый год, — раздался голос распорядителя.

Мужчины кинулись срывать маски с женщин, зазвучал смех. Разгуляев сдернул маску с Аксюты в одно время с Сержем, осторожно снявшим маску с Савиной.

— Ух ты! — восторженно вскрикнул купец, глядя на Аксюту.

Глубокие темно-серые глаза девушки сверкали ярким блеском из-под черных густых ресниц, щеки горели румянцем… Аксюта в своем богатом наряде действительно выглядела сказочной царевной.

Савина прикусила губу. Из-за горничной никто не обратил внимания на нее.

— Ксана, отправляйся домой. За то, что хорошо плясала, костюм я тебе дарю, — раздраженно бросила она. — Можешь ложиться спать, не ожидая меня. Серж! Помогите ей одеться и скажите кучеру — пусть отвезет домой, — распорядилась Калерия Владимировна.

Аксюта, опустив голову, пошла к двери. Кровь медленно отливала от щек. Она кусала дрожавшие губы, чтоб не заплакать. Сказка кончилась!

Все удивленно смотрели ей вслед. Серж медленно шел за нею. «Собственно, мое положение ненамного лучше, чем у этой девчонки, — думал он. — Так же может и меня выгнать, когда надоем. Пожалуй, лучше ехать в степь доверенным. Можно больше заработать…»

— Это моя горничная, господа, — объяснила Савина, обращаясь к окружающим. — Девчонка поет и пляшет недурно. Я привезла ее, чтобы она повеселила нас. Удовлетворено ваше любопытство, Семен Данилович? — спросила она Разгуляева, улыбаясь, хотя голос еще звучал жестко — обида не забылась.

— Ну и учудила, Калерия Владимировна! — ответил тот, но подумал: «А все-таки хороша девка!»

В зале раздался хохот. Визгливо смеялись дебелые купчихи и их дочки.

Аксюта шла впереди Сержа с опущенными глазами. Над ней смеялись! Хотелось заплакать, побежать, но уже научилась сдержанности. Спокойными шагами вышла из зала и потом кинулась к раздевалке, выхватила пальто, подарок барыни, и выскочила на крыльцо. Когда кучер тронул пару холеных коней, она уткнулась в воротник пальто и заплакала облегчающими слезами. «Скорей бы пришла весна. Никогда больше не пойду к барыням», — думала с горечью и обидой Аксюта.

А в клубе рекой лилось шампанское. Разгуляев, которому Калерия Владимировна сказала, что у него волосы растрепались от медвежьей головы, закричал:

— Официант, шампанского! Буду мыть голову!

Молодец в красной шелковой рубашке, в мягких полусапожках угодливо подбежал с раскрытой бутылкой.

— Лей! — подставляя голову, приказал дородный купчина.

Другой лакей бежал с развернутой салфеткой.

Нрав Семена Даниловича все знали. Недавно, рассердясь, он побил зеркала, поломал мебель и пианино в клубе. На другой день швырнул пачку денег — и все…

Под громкий хохот присутствующих Разгуляев вымыл голову шампанским, вытер салфеткой, расчесал волосы и, приосанившись, стал перед Савиной.

— Ну как, красавица золотая, хорошо причесался?

— Очень хорошо, Семен Данилович! — покатывалась от смеха Калерия.

Гульба продолжалась до рассвета. Пьяные выскакивали из-за столов, плясали вприсядку, тут же валились на пол. Молодцы на руках выносили хозяев города в парные сани, тройки с колокольчиками.

Купечество провожало удачный год и встречало новый, суливший еще большие барыши.

Глава пятая

1

Неуемные апрельские ветры в союзе с горячими лучами солнца гнали зиму из Степного края. Она отступала днями, оставляя талые снега, возвращалась ночами, снова сковывая проталины и лужи. Речка Березинка — так называли свою речушку родионовцы, — сбросив ледяной покров, разыгралась в буйной радости, разлилась до самого горизонта. За селом сквозь прошлогоднюю траву начали пробиваться зеленые иголочки пырея.

Ребятишки с утра до ночи с шумом и криком бегали по выгону, занятые, как им казалось, важным делом: над зелеными иголочками они бережно выбирали омертвевшие стебельки, путами лежавшие на новых побегах, и под животворными лучами зацветали яркие бархатные щеточки. Ребята смеялись от радости: весна идет!

Взрослые приветствовали приход весны стуком — налаживали плужки, сохи, бороны, готовились к выходу на поля. Весенний день кормит год! Вот-вот матушка-земля просохнет, вспахать ее вовремя, засеять…

Кирюшка Железнов пошел к дяде. Что ему делать? Ни сохи, ни бороны, ни лошади у него нет. Сестры ушли из дома, мать, чудаковатая старуха, знай крутит веретенце.

— Нынче тебе, Кирюха, о пахоте забыть надо, — внушительно произнес чернобородый, плотный, как кряж, Кондрат Юрченко. — Люди целину поднимать будут. Клинья у всех большие, за пахоту тебя никто не возьмет на лето. Зиму я вас с матерью по-родственному прокормил, а теперь самому пора позаботиться…

Угрюмый, угловатый паренек молча стоял перед дядей. Для своих шестнадцати лет Кирилл был высок; смуглый, кареглазый и чернобровый, он был бы красив, как сестры, но постоянно хмурый вид, плохо залатанная одежда и худоба делали его на первый взгляд непривлекательным.

Сверстники дразнили Кирюшку молчуном. А с чего ему смеяться да радоваться? Дома слова теперь сказать не с кем. К товарищам пойти не в чем. Сваты не больно приветливы. Сестра Параська у Коробченко не переставая слезы льет: свекровь бедностью попрекает, поедом ест. Гальке живется лучше. Она хитрее младшей сестры, сумела понравиться семье мужа. Сестры к ним редко приходят, особенно Галька. Видно, стыдится их бедности. Думал, дядя поможет вспахать клин, а он вон что поет. «„Кормил по-родственному“! — усмехнулся горько парень. — А за что же я на него всю зиму батрачил?»

Кондрат, заметив усмешку племянника, недовольно поморщился. Вот она, благодарность за его доброту! Нет, лучше чужих нанять. «Вон Мурашев, Дубняк и Коробченко киргизцев понаймовали, тем что дадут, то и ладно». Юрченко вдруг вспомнил, что старики решили общественного пастуха для свиней нанять, по пуду за голову дают.

— Вот что, племяш, — заговорил он медленно, — придется тебе нынче свиней пасти. За лето пудиков пятьдесят заработаешь, вот вам с матерью и хватит, а зимой — на посев… Тогда и хозяиновать начнешь.

Кирюшка поднял глаза на дядю. В душе закипела обида. Дразнят молчуном, а тогда еще и свинопасом станут звать… Хотел возразить, но стало страшно. К кому он пойдет, кроме дяди, как будут кормиться с матерью? Может, правда, будущей весной пахать свою землю сможет?

— Как хочешь, дядя, — сказал парень, низко опуская голову.

— Ну, добре! Я сегодня же поговорю со стариками…

Через день Кирюха длинным бичом гнал из села стадо свиней на свежую зелень.

…У Мурашевых на пашню выехало два плуга, каждый запряженный тройкой коней. Погоняльщиками были киргизы Сатубалта и Мамедка. Их Мурашев нанял на год. За плугами, купленными в городе старшим хозяином, шли бородатые Матвей и Родька, должники Мурашева. За работой пахарей наблюдал средний сын, Демьян; младшего, Павла, Петр Андреевич отвез еще зимой в город к купцу Самонову — учиться торговать, а со старшим, Акимом, поехал на весеннюю ярмарку. За зиму он подготовил несколько сот пудов муки у городских мельников, да еще повезли они два воза ситцев, купленных при дешевой распродаже в лавках купца Никитина.

Мурашев всю зиму копил деньги, готовя товар к ярмарке. Он стал скуп, ругался за лишний пуд муки.

— С вами станешь хозяином! Караваями хлеб раздаете! — ворчал на жену, когда она, идя в моленную, брала с собой ковригу хлеба.

Ниловна не понимала, чего муж стал таким жадным. Жили лучше всех, и запасов пропасть, а он за милостыню ругался…

— Одурел на старости лет, — говорила сыновьям.

Но те горой стояли за отца: он поделился с ними своей мечтой — стать богатым купцом. Аким, как и отец, возлагал большие надежды на ярмарку.

* * *

Акмолинский форпост был построен еще в 1824 году на правом берегу реки Ишима. Первоначальное назначение его было — охрана караванного пути из Средней Азии в Восточную Сибирь. Но к форпосту весной и осенью тянулись кочевники со своими стадами в надежде закупить все необходимое, и скоро он стал крупным торговым пунктом.

Вначале возле форпоста поселилось сто казачьих семей, образовалась казачья станица. Потом сюда потянулись купцы, понастроили каменные ряды лавок. Многие переехали из Петропавловска: на новом месте барыши могли быть еще выше. Скот, кожи, сало, шерсть направлялись первоначально в Омск, а после открытия нового железнодорожного участка, присоединившего Петропавловск к великому Сибирскому железнодорожному пути, — прямо в Петропавловск.

С 1868 года укрепленный форпост был преобразован в город и стал вторым по значению торговым пунктом в огромном Степном крае. К 1901 году в нем насчитывалось около семи тысяч жителей. Вокруг города, в пределах до ста верст, выросли русские села: Максимовка, Семеновка, Александровка…

Ярмарки возле города происходили два раза в год — весной и осенью. Сельские богачи вроде Мурашевых стремились к тому, чтобы урвать и себе кусок с ярмарки, но им доставались лишь огрызки, как щенятам подле больших псов. Меновые цены на ярмарках устанавливали купцы Никитин, Кубрин, Самонов — самые богатые в Акмолинске. Приехавшие первыми, они к началу двадцатого столетия имели уже миллионные состояния: ведь каждая ярмарка давала оборот от семи до десяти миллионов рублей.

Когда Мурашевы приехали на ярмарку, расположенную на выгоне возле Белых Могил, они были ошеломлены. На десятки верст вокруг тянулись юрты, сотни верблюжьих караванов, тысячные отары овец, гурты рогатого скота…

Бойко звучала казахская и русская речь. В центре стояли открытые деревянные лавки купцов. Огромные плитки кирпичного чая, медные чайники, самовары, цветастые ситцы, синие сукна манили издали. У кочевников глаза разбегались на такое богатство.

В стороне выстроились рядами лари с мукой, солью, пшеном. Между ними вились роем маклеры, приглашая покупателей на мельницы.

Возле просторных брезентовых палаток кипели двухведерные самовары. На столах закуска, бутылки водки.

— Пожалуйте-с к нам! Закусить и выпить, чего душа желает, все найдется! — покрикивали молодцы в белых фартуках перед палатками.

Крестьяне присаживались, пили горькую, закусывая астраханской селедкой, быстро пьянели, и тогда им начинали подавать незапечатанные бутылки, на треть долитые ишимской водицей.

Казахи целыми семьями сидели на кошмах возле самоваров, пили густо-красный чай с сахаром, с белым русским хлебом, крепкими, как камень, бубликами. Тут же, рядом, в котлах для них варилась баранина…

Мурашев, оставив сына с закрытыми возами далеко от центра, пошел осмотреться и прицениться. Проталкиваясь через шумную толпу, он хищным взором разглядывал все окружающее. Время от времени заговаривал с казахами — за зиму научился бойко говорить по-казахски, интересовался, что купили, что продают…

Потом пошел по красным рядам, посмотрел, как приказчики, ловко заговаривая зубы покупателям, вместо аршина мерят по четырнадцать вершков. Делалось это с умом: кто берет три-пять аршин, тому отмеряли правильно, а когда по двадцать — тридцать, тогда натягивали. «Вот шельмецы!» — восхищенно думал Мурашев, видя, как приказчик, обмерив на два-три аршина, последний раз пускал несколько вершков лишних, восклицая:

— Гляди, хозяин. Для хорошего покупателя нам лишка не жалко!

Приемщики скота здесь же оценивали баранов, назначая, сколько голов следует отдать за покупку.

— Нет, аксакал! За такое сукнецо десять мало, пятнадцать надо, — говорил один, в знак уважения изгибаясь перед седобородым казахом.

— Зачем мало? Вчера десять давал, — сердился покупатель.

— Ой-бой! Разве ж то такое сукно было? Сукно лучше, а бараны мал-мал худы…

После долгой ряды приемщик угнал тринадцать баранов, а покупатель пошел от лавки с отрезом дрянного сукна в руках.

Подходя к лавке купца Самонова, Петр Андреевич издали увидел сына. Павел бойко выхвалял пестрый ситец деревенской бабенке, даже примерил на нее, чтобы показать, какое красивое платье будет, и с отцом поздоровался только взглядом.

Мурашев одобрительно посмотрел на сына — даром время не теряет. Станет село побольше — можно свою лавку открыть. Павка будет торговать, а они с Акимом по зимовьям киргизским ездить. Что их торговля здесь! Капля в море. Вон как у купцов все широко поставлено! Никитин сам громогласно объявил, чтобы оптовых покупателей без подарка не отпускали. Спустит завали на тыщу, а на рупь подарков раздаст. А покупатель — дурак, особливо киргизцы, так и прут. Едва успевают товар отпускать…

Когда тетка купила шесть аршин ситцу и отошла, Мурашев приблизился к сыну.

— Здорово, папаня! — назвал по-городски Павел отца и тут же сообщил: — Хозяин уже пятьсот голов отогнал, а у Никитина, слышь, полторы тыщи…

Увидев подходившего казаха, он опрометью кинулся к нему. Отец, улыбнувшись, двинулся дальше.

Только к вечеру он продал товар, пустив на копейку дешевле, чем в лавках. На другой день Мурашев увел на мельницу небольшой караван верблюдов.

Покупателей он предварительно напоил чаем до седьмого пота и устроил им продажу скота за деньги. Цену на муку назначил ниже ярмарочной и клялся, что у него мука намного лучше. Расходы были покрыты тем, что накануне вечером вместе с мельником добавил в муку пудов тридцать молотой белой глины — киргизцам сойдет и такая. Мельник тоже в накладе не остался.

Через три дня отец с сыном на четырех подводах повезли домой товар, самый разнообразный и ходовой.

2

Обоз переселенцев, собирающихся весной ехать в Акмолинск, начал сбиваться загодя. В этом Федору помогали Степаныч и Григорий. Они ходили с ним и в Солдатскую слободу и в другие места, где ютились переселенцы, все еще мечтавшие выбраться из Петропавловска в село.

Включая семьи в будущий обоз, Карпов больше не интересовался, к какой вере они принадлежат. Зима, прожитая у Степаныча, не прошла даром.

На примере Потапова и Мезина — православных — Федор быстро убедился, что справедливые люди бывают во всякой вере.

За зиму Федор немало и почитал. Сначала Степаныч давал ему рассказы Льва Толстого, вроде разговора о восходе солнца. После чтения, копаясь во дворе возле скота, они неторопливо обсуждали прочитанное Федором. Старый казак любил пофилософствовать.

— Вишь, Палыч, к чему он клонит. Пока свету не видишь, сидишь в своем углу, по тех пор тебе кажется, будто истинный свет за твоим бугром всходит, — важно, медлительно говорил Степаныч, опершись на воткнутые в навоз вилы. — Касательно религии Лев Николаевич правильно объяснил в рассказе о трех рыбаках. Они вон как молились: «Трое вас, трое нас, помилуй нас…»

Федор соглашался с ним. Он теперь смеялся над собой за то, что так легко поверил Мурашеву и перешел в староверы. Когда Прасковья начинала плакать при нем о том, что дочери обмирщились у купца, постов не соблюдают, Федор досадливо хмурился.

После нового года Потапов дал ему почитать поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Поэма захватила переселенца. Федор прочитал ее со Степанычем вслух, потом еще два раза один.

— Ведь вся жизнь крестьянская как на ладони, — взволнованно говорил он Потапову. — Как же им темными-то не быть, крестьянам-то?

— Разные крестьяне бывают, — заметил Григорий.

Против этого Федор тоже не мог возражать. Ему вспомнились Лукьяновы, Кузьмичевы, Мурашев, Дубняк… Разве можно с ними сравнить его или тех, что живут в слободе? Он высказал свои мысли вслух.

— Правильно, Палыч! С такими беднякам не по пути. Они все соки из бедноты высасывают, за счет этого и богатеют, в помещики лезут. Таких и царская власть поддерживает. Им вон здесь тысячи десятин киргизской земли продают за бесценок. Что же, они своими руками обработают? Батраки станут гнуть спину от зари до зари, а они богатеть будут, — подтвердил Григорий.

Карпов задумчиво слушал. Каждый день, каждый разговор приносил ему что-то новое. Теперь Федор не искал больше справедливой веры, он тяжело, медленно, но подходил к мысли, что беда людская — несправедливый царский порядок. «Разве не хватило бы земли в Камышинке, — думал он, — когда бы начальство давало ее тем, кто на ней сам работает?»

Однажды придя в праздник на квартиру к Потапову, Федор застал там гостя, пожилого рабочего. Это был Федулов.

После праздничного обеда Катя уговорила Прасковью пойти посмотреть базар. Женщины ушли, ребятишки с Машуткой убежали на улицу, а трое мужчин остались сидеть в горнице.

— Вот, Федор Палыч, ты меня все спрашиваешь, почему начальство несправедливо к крестьянам. Спроси Михаила Антоныча, он тебе лучше объяснит. Жил и работал Антоныч раньше в Питере, добивался правды для всех, а царь его к нам сослал, — сказал Григорий.

Карпов внимательно посмотрел на рабочего. О таких, что за правду сосланы, он слыхал от Степаныча, но видел впервые. Похоже, что такой же простой мужик, как и Григорий Иваныч. Глаза острые, смотрят приветливо.

— Расскажи, Михаил Антоныч — попросил он. — Думаю я о том много, да своим деревенским умом ничего придумать не могу.

— Что знаю — не потаю. Вижу, человек ты серьезный и честный, — неторопливо заговорил Федулов. — Только ведь начальство ко всем, кто беден и трудится, жестоко, а не к одним крестьянам, Палыч, потому что властью пользуются богачи и помещики. Законы они пишут в свою пользу, да и те не выполняют, коль им невыгодно. Жаловаться на это некому: они же и судьи…

Долго рассказывал Федулов об угнетении крестьян и рабочих, приводил примеры о переселенцах, о том, как грабят купцы на базаре казахов…

— Да когда же кончится такой порядок? — вырвалось у Федора с болью.

— Пока царь будет править нами, Федор Палыч, этот порядок не изменится. Ведь он главный российский помещик и заводчик…

Услышав о царе, Федор сначала испугался, но при рассказе о поместьях царя он почувствовал гнев, злобу на него. Мало ему царства, еще и землю у крестьян забрал себе!

Однако вспыхнувшее озлобление скоро сменилось отчаянием. «Если сам царь так делает, то кто же может изменить все?» — думал он, низко опустив голову.

Революционеры переглянулись.

— Ты, поди, Палыч, думаешь, что этому конца не будет? — спросил Федулов, легонько дотрагиваясь до его плеча.

Федор не ответил.

Слесарь стал рассказывать о рабочих союзах, о стачках, о том, как рабочие заставляют заводчиков прибавлять плату, менять условия…

— А мужикам-то что делать? — глухо спросил Федор, не глядя на собеседников.

— Надо прежде всего, чтобы они поняли все, вот так, как ты понял. У крестьян с рабочими одна дорога. Ведь порядок нынешний на штыках солдат держится, а солдаты — дети рабочих и крестьян, — ответил Федулов и заговорил о крестьянских бунтах, восстаниях…

Федор придвинулся и, облокотившись на стол, жадно слушал.

Беседа закончилась незадолго до возвращения женщин.

— Только помни, Палыч: так вот, прямо, калякать со всяким нельзя. Власть не дремлет и умных не любит. Начинать следует с маленького: помогать беднякам где делом, где советом, говорить так, чтобы люди сами видели правду. Принимайся сейчас подбирать тех, кто весной в Акмолинск поедет. Телеги, кому надо, поправим мы, кому и лошадку поможем купить. Степаныч и Григорий тебе расскажут, что на месте, в селе, по приезде следует делать, да до весны и мы с тобой не раз еще встретимся, — говорил, прощаясь, Федулов.

— Спасибо, Антоныч! Хоть глаза мне открыл, — крепко сжимая мозолистую руку, промолвил взволнованно Федор.

…Бабы пришли раскрасневшиеся с мороза. Развязывая теплый платок, Катерина говорила:

— Ну и загулялись мы с Параней! И гость уже ушел, нас не дождался…

Прасковья, более оживленная, чем обычно, раздевшись, села на лавку рядом с мужем.

— И находились и нагляделись вдосталь. Живут же люди, царствуют, не то, что мы…

— Ничего, жена, будет и на нашей улице праздник! — уверенно ответил ей Федор.

— К Савиным только не повела меня Катя. Девчонок бы увидеть… Сегодня и Танюшка не пришла чтой-то, — пожаловалась Прасковья.

— Не стоит, Параня, ходить тебе к барыням, пусть уж девчонки до весны потерпят, — ласково успокоил Федор жену и погладил ее по руке.

Весь вечер он необычно много и весело разговаривал. Прасковья от ласковых слов мужа расцвела. Она даже не заметила, что муж сел за ужин не крестясь.

3

К концу мая переселенческий обоз в пятьдесят подвод был готов к отправке. У Карповых было две лошади — помог заработок девчат.

Когда девушки рассчитывались, Савина предложила Аксюте остаться.

— Ты совсем городская стала, в деревне тебе скучно будет. Поживешь два-три года у меня, выдам замуж за подходящего человека, — уговаривала она ее. Калерия Владимировна по-своему привязалась к красивой безответной девушке.

Тогда, после встречи Нового года, она долго дулась на Аксюту, не забывая перенесенную из-за нее «обиду». Калерия капризничала больше обычного, не переставая придиралась за всякий пустяк. Аксюта молча терпела, но стала казаться старше своих лет, повзрослела как-то.

Злую выходку хозяйки и визгливый хохот купчих девушка запомнила надолго. Когда Савина однажды ударила ее по щеке, Аксюта неожиданно твердо сказала:

— Будете бить — уйду. Меня мать никогда не била.

Хозяйка удивленно взглянула на нее. Отпускать хорошую горничную не хотелось. Потом — девушка часто развлекает ее песнями и плясками. Противный Серж уехал в степь…

— Ну, не обижайся, милая! Не буду больше, — сказала она и, сходив в спальню, принесла Аксюте нитку гранатов. — Это тебе подарок в знак того, что мы с тобой помирились.

Аксюта поблагодарила хозяйку. Она не могла забыть: нельзя уходить, надо заработать денег на лошадь.

Савина последние два месяца была ласкова, часто дарила подарки, добиваясь того, чтобы Аксюта осталась у нее после отъезда родителей. О том, что переселенцы собираются весной уезжать, Калерия Владимировна знала — приходил Федор попроведать Аксюту и предупредил. Но на все уговоры хозяйки Аксюта отвечала одно:

— Спасибо за ласку, барыня, отставать от родных я не могу.

Рассчитывая девушек, Савина подарила обеим по паре ботинок, шерстянки на платья, а Аксюте сверх того дала кусок ситцу — пусть помнят! Девушки горячо благодарили. Барыне поклонились в ноги, а Федосеевну на кухне крепко поцеловали.

— С богом, девушки! Только не ходите больше по господским дворам. Черный, да свой кусок ешьте. Наша еще лучше других, а угождать ей теперь сами знаете как, — говорила Федосеевна, вытирая слезы. — Мне деваться некуда, а вам путя открыты…

Мать встретила Аксюту так, будто она с того света вернулась: в одном городе жили, а девять месяцев не виделись!

— Ну, вылитая покойная матушка! — вспомнив свекровь, говорила Прасковья, любуясь дочерью. О смерти матери Федора они получили весть на крещение.

Вместе с Катей долго пересматривала платья девушек, подарки барыни…

— Спаси Христос доброму человеку, — говорила радостно Прасковья. — Одела моих невест.

От куска ситца она оторвала десять аршин и, зарумянившись, подала Потаповой.

— Прими от нас, Катерина Максимовна! Чуть не год стесняли тебя…

Потапова долго отнекивалась, а потом взяла — и себе платье и сынкам по рубашке будет.

Ребятишки вместе с Машей крутились тут же и сосали сахар — Таня по куску дала.

Накануне выезда Федор у Мезина встретился с Антонычем. Разговор шел о работе на месте.

— Если кто от нас приедет к вам и зайдет к тебе, он первым словом скажет: «Степаныча не забыл?» А ты ответишь: «Как же, помню». Не забудешь, Палыч?

— Еще бы не помнить! — ответил Федор, благодарно взглянув на Мезина.

Тот ухмыльнулся в густую бороду.

— Мы, паря, навек сдружились, — сказал он Федулову.

— Не забудь, Палыч, как узнаешь свое село, напиши нам адрес. Пиши Степанычу. Можешь и новости сообщать, только с умом…

— Напишу, Михаил Антонович, незамедлительно напишу…

Прощаясь, все трое по русскому обычаю троекратно поцеловались.

* * *

— Ну, трогай, братцы! С богом! — громко крикнул Федор, подходя к своим подводам.

Прасковья сидела на передней, а девчата шли в толпе молодежи. Передовым ехал Егорушка, ходок, оставленный Мурашевым за поводыря. Ему с помощью рабочих депо купили крепкую киргизскую лошаденку, подправили телегу, и он радостным тенорком откликнулся Карпову:

— Поехали! Но, карий!

На возу сидели трое ребятишек Егора. Жена его Акулина, крепкая, ядреная баба («Опять на сносях», — говорили про нее переселенки), легко ступая, шла рядом с возом. «Победовали зиму не дай бог как, а сейчас едем, как люди. Спаси Христос Палычу, кабы не он, кто б про нас и узнал из тех рабочих!» — думала она с благодарностью. Ей вспомнилась зима, их отчаяние, когда пришлось лошаденку за хлеб отдать…

Егор рядом с женой выглядел старым, хотя они и были однолетки. Крутой лоб его был изрезан глубокими морщинами, на узком подбородке клинышком торчала бороденка; он по-стариковски горбился.

За передними возами далеко растянулась лента подвод. Ехали не только родионовцы. В обозе были и беспоповцы, православные… Все они охотно признавали старшинство Карпова.

За дорогу все сдружились. Религиозных распрей не было. Их с самого начала прекратил Федор.

— Вот что, мужики! — услышав спор, молвил он, присаживаясь к спорщикам. — По мне — богу всякая молитва приятна, лишь бы от сердца шла. А споры да свары за веру только бога гневят. — И пересказал им рассказ Толстого о трех рыбаках, как жили они на острове и, не зная молитв, молились своими словами.

— Ишь ты! Сам митрополит перед ними на колени стал! — покачивая кудлатой головой, произнес с удивлением старик беспоповец.

— Еще б не стать, коль они по воде, яко посуху, шли за пароходом! — отозвался мирно спорщик из староверов.

— Вот-те и «трое вас, трое нас»… — задумчиво протянул чей-то женский голос.

— Братья-то мы все здесь, перво-наперво, по нужде, — снова заговорил Карпов, пользуясь тишиной. — Нужда равно всех одолела. Кабы друг другу труженики не помогали, так немногие бы из Петропавловска выехали…

Послышались вздохи согласия.

— Где бы уж там выехать! — откликнулось несколько голосов.

— Когда вам приходили рабочие помогать, они ведь не спрашивали вас, как вы молитесь? — продолжал Федор. — Давайте уж и мы помощь друг другу оказывать, не касаясь чужой веры. А свою хвалить будто и неловко, я так считаю. Бог ведь возлюбил скромность, да и то не забывайте, что купцы вон на базаре выхваляют только плохой товар!

Мужики загрохотали. Засмеялись и молодые бабы. Старики хмурились, но молчали. Он ведь, Федор-то, грамотей, и не такое скажет. Лучше не вязаться.

Больше религиозных споров не возобновляли. Обоз потихоньку двигался вперед. Шли по пятнадцать — двадцать верст за день. Нынче сеять все равно не удастся, а построиться успеют. Чего зря скотину и себя выматывать!

А кругом-то благодать какая — любо-дорого посмотреть! С весны по степи трава поднялась, будто зубчики на бердах, густа. «Сильна матушка-землица», — говорили мужики, любуясь сочной зеленью. Бабы, присев у дороги, гладили ладошками мягкий бархат травы; глаза светлели от радости, забывались голодные зимы, чудились наливные нивы, белый хлеб вдосталь, хорошая жизнь…

Девчата, не жалея ног, бегали в стороны от дороги, рвали цветы для венков. Так и шли украшенные, будто невесты перед венчанием. Сначала на светлых и темных волосах, словно нимбы святых, золотом сияли одуванчики, потом ярко закраснели венки из тюльпанов, а началось лето — и синие, алые, белые, лиловые, желтенькие и сиреневые цветы радугой обвивали девичьи головки. Щедра степь на яркие краски!

— А духовитые какие цветы-то! — восхищались молодые бабы, не без зависти поглядывая на девчат. — Как только у них головы не заболят! Все Аксютка зачинщица. Она первая венок сплела…

Не одним девчатам в цветы рядиться хотелось, да замужним платок косоньки навек закрыл, не скинешь его да на воз не бросишь. Осудят все простоволосую.

Дни стояли ясные, теплые. Солнце с восхода до заката плыло, как лебедь, по неоглядным небесам.

Как по морю, морю синему,

Плыла лебедь с лебедятами,—

звонко затягивала Аксюта, любуясь на перистые, легкие облачка.

За ней подхватывали другие, и песня плавно неслась по простору степи.

Становились засветло. Хозяйки готовили ужин, лошади тут же, у дороги, паслись на сочной зеленой траве. Молодежь водила хороводы.

— Ишь беса тешат! — заворчали было староверки.

Но Федор смирил их.

— В святом писании сказано: «Уныние пристойно бесу», — поучительно заговорил он, останавливаясь возле баб. — Пошто веселье отроков и отроковиц, приличествующее ангелам, хулите? Грешно пустые слова говорить!

Старухи смолкли, а молодые бабы заулыбались. Что значит грамотный человек, всегда правильное слово про запас у него есть!..

Как-то на привале Федор подозвал Аксюту и дал ей книжку с рассказами Толстого — подарок Мезина.

— Читай, дочка, чтобы грамоту не забыть, — сказал он ласково.

— Очень ей нужно ее помнить! — сердито буркнула Прасковья. — Не девичье это дело!

— А ты, мать, помалкивай. «Ученье — свет, а неученье — тьма», — умные люди говорят. Что ж, век женщинам во тьме ходить?

Прасковья, поворчав что-то себе под нос, ушла к крайнему возу. «Может, оно и так, да из-за этой грамоты Окся совсем от рук отбилась. И поет и пляшет. Говорит-то не по-деревенски, креститься станет — и не поймешь, как, вовсе мирской стала, а отец будто ослеп, слова не скажет», — думала она.

С этих пор Аксюта на остановках каждую свободную минуту читала, пока свет был, и только как стемнеет совсем, шла к хороводу… А мать, если отца поблизости не было, старалась найти ей какое-нибудь дело, чтобы оторвать от книги.

К Акмолинску подъехали в конце июля. Как и первый, обоз остановился на выгоне. С утра Карпов с Егором Лаптевым пошли в город искать переселенческое управление. Когда наконец разыскали, было за полдень. Начальник и их встретил молчанием.

— Здравствуйте, ваше благородие! — громко сказал Федор, не дожидаясь, когда тот взглянет на них.

Твердый, внушительный тон приветствия заставил начальника невольно поднять голову. Задержав взгляд на представительной фигуре Карпова, он перевел глаза на Егора и усмехнулся: рядом с Федором Егор выглядел преждевременно состарившимся подростком.

— Осенью проезжал здесь обоз наших переселенцев, родионовских, — заговорил Федор.

Начальник сразу перебил его. Как же, помнит! Мурашев Петр Андреевич к нему и после заезжал, поминал и о них. Для новоселов и земля отведена в Родионовке — так переселенцы назвали свое село — на пятьдесят семей; до него меньше ста верст, проехать город — и прямая дорога мимо белого кладбища… Говорил он оживленно и довольно приветливо.

Федор обрадовался и тому, что деревня близко и что Мурашев не забыл односельчан, даже с запасом прирезал на них землю. Не нужно и просить о наделах — едет как раз пятьдесят семей.

Выслушав внимательно начальника, он поклонился ему и со словами: «Спасибо, ваше благородие, обрадовали нас», — повернул к дверям. Егор молча пошел за ним.

— Какой! — неопределенно протянул начальник, когда за Федором захлопнулась дверь.

Высокий, красивый мужик вызвал у него странное, смутное беспокойство.

Глава шестая

1

Низкие холмики рассекают ровную степь, покрытую колючим караганником. Беспощадно палящее солнце выжгло за лето траву на открытых полянах, и сейчас они выделяются красно-бурыми пятнами. Низкорослые, разномастные коровенки бродят между кустами караганника, щиплют вялую травку, оставляя клочки шерсти на колючках.

Два больших пса, помесь овчарки с барбосом, лежат с двух сторон стада, подняв головы и вывалив языки, — наблюдают, чтобы буренки не отходили далеко.

Молодой пастух приютился во впадине под холмиком и лениво смотрит на небо. Летом нагретый, струившийся волнами воздух разрезали быстрым полетом степные коршуны, молнией мелькали ястребы, высоко, так что глаз не может увидеть, трепетали жаворонки, распевая свое бесконечное: «Чи-ре-рек, чи-ре-рек…»

Сейчас птицы исчезли. Низкие темно-серые тучи плывут над караганником. Скучно Опаку, не хочется петь. Он, как жаворонок, поет, только купаясь в лучах солнца.

Внезапно повеял холодный ветерок. Вдали закрутилась поземкой пыль. Опак зябко поежился. Бай Утепов жадный человек, не хочет дать своему пастуху новый теплый чапан. Старый совсем износился, и ветер, как злые осы, жалит загорелое тело. Надо разжечь костер, большой костер, чтобы он не погас, если пойдет дождь. «Сильного не будет, ветер гонит тучи прочь», — думал Опак, проворно ломая жесткий караганник.

Скоро языки пламени полезли вверх, пожирая колючие ветви. Ветер, раздувая костер, пытался раскидать его. Опак набрал черных камней и набросал в пламя, чтобы не разлетались горящие ветки. В это время громко залаяла собака; схватив длинный бич, пастух побежал.

Когда молодые бычки, отбившиеся от стада, были загнаны в кусты, Опак вернулся к своему костру.

Подойдя близко, он застыл от изумления — черные камни горели неярким пламенем.

— Ой-бой! Кудай-яй! — в ужасе закричал он. Как могут гореть камни? Может быть, какое худо приключится с ним, Опаком?

Но камни горели тихо, ровно, распространяя приятное тепло, и постепенно жигит расхрабрился — начал собирать все камни вокруг и класть на костер. Но горели только черные.

Горящие камни, черные камни…—

запел Опак, выражая свою радость. Теперь он знает тайну черных камней и расскажет всем. Бедняки больше не будут зябнуть зимой в своих землянках, они наберут себе горящих камней…

Случилось это в 1833 году. Двадцать три года роды, кочующие в урочищах Караганды, к зиме запасали себе черные горящие камни, собирая их между холмами и славя пастуха Опака за его находку.

Но весть, плохая или хорошая, не лежит на месте, подобно камню, а летит по степям, как легкий курай.

Дошла весть о горящих камнях до купца Ушакова, владельца Успенского медного рудника, и за двести пятьдесят рублей купил он урочище Караганды, десять верст на десять, у трех баев — Утепова, Кочебаева и Игылыхова. Они назвали себя уполномоченными рода — владельца земли.

Запретил купец беднякам собирать горящие камни. Начали их выкапывать из земли и увозить на рудник.

А через год Ушаков с двумя компаньонами — Рязановым и Зотовым — таким же путем отняли землю у родов, кочующих по Нельде, построили там Спасский медеплавильный завод. Уголь Караганды повезли на завод, а оттуда потянулись в далекий Петропавловск чумацкие обозы с медными кирпичиками — в степном краю появилась горная промышленность.

Добычу угля в Караганде надо было расширять. Вчерашние скотоводы-кочевники, разоренные баями и царскими чиновниками, с обушком и санками полезли в шахты.

Возле угольных ям появились землянки, бараки без окон. В них ютились первые пролетарии из коренного населения. С каждым годом ширился поселок шахтеров, потребность в угле все возрастала, а оборудование — обушок и санки — не менялось. Через тридцать лет на шахтах Караганды работали бок о бок русские и казахи. Условия, в каких жили тогда шахтеры, были настолько ужасны, что возмутили даже уездного начальника. Вернувшись из Караганды, он писал в своем рапорте:

«…Холостые, девушки и семейные помещены вместе. Кубическое содержание воздуха в казармах в три раза меньше нормы. Помещения темные, ветхие, косяки вываливаются, полы с дырами. Перед казармами грязь, нечистоты. Лопаток и метелок для очистки нечистот нет. Провизия лежит вместе с дегтем, в пыли, в грязи.

Хлеб выпекается из затхлой, прогорклой муки, сырой, а продается, как высший сорт, по 25 копеек за булку в заводской лавке, тогда как хороший хлеб в городе стоит 10 копеек.

Денег рабочим не платят совсем, весь заработок остается в руках заводчиков за счет принудительной покупки в лавках.

Медицинской помощи нет. Один фельдшер с радиусом разъезда на 70 верст, да и тот морфинист, которому нельзя доверить больного…»

Однако его рапорт не подействовал ни на кого. Положение не изменялось — год от года богатели заводчики, вымирали от каторжного труда и недоедания рабочие.

Лишь в 1901 году шахтеры Караганды, и русские и казахи, впервые забастовали.

Забастовка подготовлялась долго и тщательно, но участники забастовочного комитета были так осторожны, что администрация узнала о забастовке лишь тогда, когда работы в копях остановились.

Управляющий копями, узнав, что рабочие не вышли, схватился за рыжую голову.

— Сволочи! Без ножа зарезали! — кричал он визгливым голосом, бегая по конторе, белый от ярости. Хозяева с него шкуру спустят, если завод останется без угля.

Верховой полетел с эстафетой к ближайшему владельцу Рязанову.

«Но и мне нельзя сидеть сложа руки», — думал управляющий. Что же делать? Других рабочих взять негде. Надо сговариваться с этими. Взяв бухгалтера конторы, он отправился к рабочим казармам.

А там в это время председатель стачечного комитета шахтер Топорков читал петицию по-русски и тут же переводил на казахский язык:

— «Мы требуем ввести восьмичасовой рабочий день…» — весть о забастовках в России и о требованиях рабочих докатилась в глухую Караганду.

— Ой-ба-яй! Джаксы! — крикнул кто-то по-казахски из дальнего угла.

— Разве они согласятся? — безнадежным тоном произнес Молотилин, старый рабочий с длинными, обвислыми усами, сидевший за Топорковым.

Евдоким Молотилин хоть и согласился бастовать вместе со всеми, но ему было жаль терять заработок. Мало платят — это да, а сейчас и ничего не дадут.

Топорков быстро повернулся к нему.

— Если все твердо будем требовать, не уступая, то согласятся. Хозяевам без угля зарез сейчас, а кроме нас, работать некому…

— Знаем! Читай дальше! — перебил его молодой звонкий голос.

— «Повысить плату на двадцать пять процентов…» — вновь начал читать Топорков.

— Это значит, чтобы на каждый рубль прибавили четвертак, — негромко пояснил сосед Топоркова, чернявый, смуглый рабочий.

— «Улучшить качество хлеба, снизить цены на продукты и поправить казармы».

Прочитав последние слова, Топорков, остановился.

— У нас все. Может, еще кто чего-нибудь добавит? — спросил он.

— Кабы это приняли, и то хорошо было бы… — протянул вислоусый Евдоким.

Но его перебил тот же молодой голос с казахским акцентом:

— Все выполнят. Не будем работать! Мои братья Мукажан и Азирбай, весь аул нам будут помогать. Утепов — собака! Продал нашу землю купцу…

В открытой двери показалась голова управляющего. Казах замолчал.

— Здорово, ребята! — бодро произнес управляющий. Он решил попробовать договориться по-хорошему.

— Здравия желаем, господин управитель! — проворно вскочив, закричал Евдоким.

Остальные рабочие молчали.

— Что это вы сегодня праздник устроили? Вроде в календаре черное число, — делая вид, что ничего не заметил, заговорил управляющий шутливым тоном.

— Господин управитель! Мы объявили забастовку и, пока наши требования не выполнят хозяева, к работе не приступим, — остановил его Топорков. — Через два часа придем к вам в контору с петицией, а пока вам здесь делать нечего.

Управляющий злобно взглянул на него, но сдержался.

— Буду ждать, — буркнул, направляясь к дверям.

Бухгалтер молча пошел за ним.

Забастовка продолжалась всего два дня. На третий вместе с приставом приехал Рязанов.

— Из-за пустяков работу бросили, ребята, — говорил он с наигранным добродушием, стоя перед рабочими. — Казармы поправят, уж послал плотников, хлеб будут теперь выпекать из хорошей муки, и цена городская, заработок я велел бухгалтеру выдавать на руки. Идите в шахты!

— А про восьмичасовой день и прибавку что же молчите? — крикнул из толпы Топорков.

— Ха-ха-ха! — закатился Рязанов. — Ишь чего захотел — восемь часов в день работать! Видно, лодырь большой. Такому скатертью дорожка, не задерживаем! А прибавку давать, когда от этих копей и так убытки получаем, вот где они у меня сидят, — ребром ладони постучал он себя по затылку, — так уж лучше прикрыть их совсем…

Среди рабочих многие заволновались. Приняли слова хозяина всерьез и испугались — куда пойдут, без работы жить нечем… Топорков вполголоса стал чего-то объяснять ближайшим, но пристав на него заорал:

— Сам бунтуешь и других с ума сводишь! Бунтовщикам живо место найдем — за решеткой!

— Дык что ж! Коль хлебушко будет добрый и по божеской цене, так и можно работать, — мигая Топоркову, чтобы он скрылся, испуганно заговорил Евдоким, поправляя беспрестанно тыльной стороной кисти свои повисшие усы. — Мы не бунтари…

— Правильно!

— Верно!

— Пошли, времени терять нечего! — послышались выкрики на русском и казахском языках.

Рязанов, оглядев прищуренными глазами толпу рабочих, молча пошел в контору. Он понял, что забастовщики сдались. Пристав остался и косо поглядывал на толпу возле Топоркова, решив «принять меры», если кто опять начнет сбивать с пути «этих черномазых», как мысленно назвал он шахтеров.

Но вмешиваться ему не пришлось. Большинство рабочих, еще темных, запуганных, пошли за Евдокимом Молотилиным в шахты.

— Трусы несчастные! — плюнул с досады Топорков. — С вами вместе и работать не хочу, пойду за расчетом…

С ним осталось человек шестьдесят русских шахтеров и пятеро казахов, они в тот день взяли расчет и демонстративно покинули шахтерский поселок.

— Я с тобой пойду, джолдас, — сказал Топоркову Исхак Кокобаев, молодой высокий казах.

Куда уехали два товарища, никто не знал.

2

Для начальника Акмолинского уезда господина Нехорошко карагандинская забастовка была первой неожиданной неприятностью. Он принял меры: на Спасском заводе и каменноугольных копях после срыва забастовки остался пристав, появились личности с неопределенными занятиями. Большое внимание уделяли царские ищейки и казахам Спасской и Нельденской волостей, посягнувших на земельную собственность господина Рязанова.

Но что среди новых переселенцев начнется весной канитель, пахнущая политикой, этого он не мог предположить.

Когда в конце прошлого лета в Родионовку прибыл второй обоз переселенцев, старики староверы вначале ворчали на Федора Карпова, что он иноверцев привел, но Мурашев утихомирил их ссылкой на волю начальства. Приехавшие начали строиться по другой улице, где общество отвело место, и все обошлось тихо, спокойно.

Петр Андреевич радовался: село выросло, больше ста дворов стало, можно и сельскую лавку открыть. Рядом со своим двором Мурашевы сразу же начали строить деревянный амбар с окнами и массивной дверью — будущую лавку.

Новоселы до самой поздней осени заготовляли на зиму корм скоту, строили избы и теплые дворы, о наделах не беспокоились. Многим, правда, не на что было на зиму хлеба запасти, но Мурашев, Дубняк, Коробченко и Кондрат Юрченко наперебой, радушно предлагали взаймы под будущий урожай, а то и под отработку, так что и эта беда особенно не волновала: уродит — заплатят.

Зиму встретили весело. Молодежь откупила хату у Евдохи Железновой — у них всего двое, да и то один-то парень, хоть и свинопас, — и начались посиделки. С вечера собирались девушки вязать чулки, варежки и перчатки с хитрыми узорами. Евдоха уходила к брату, чтоб не мешать. Позднее появлялись ребята. Николай Горов, черноглазый, кудрявый, плечи косая сажень, приносил двухрядку, и начиналось веселье. Молодежь не интересовалась религиозными спорами старших. Ей дела не было, что гармонист из православных.

Старики и старухи сначала пытались ворчать, но отец Гурьян их не поддержал. Он окончательно подчинился бывшему начетчику, усердно справлял службу и больше ни во что не вмешивался. Мурашев же совсем стал равнодушным к делам «истинной веры». У них в доме богатых казахов за стол сажали и подавали для них лучшую посуду. Одна Марфа Ниловна осуждала новые порядки и от обиды не разжимала губ, но на нее никто не обращал внимания.

Танюшка и Аксюта Карповы тоже ходили на посиделки, вызывая зависть подруг платьями — подарками Савиной — и городскими манерами.

Пробовали над ними подруги насмехаться, да когда самые лучшие ребята к ним льнут, не больно много посмеешься.

Особенное впечатление произвел на девок один случай.

Пришел на посиделки первый раз Павел Мурашев, в светлых сапогах и резиновых калошах, поздоровался, оглядел всех, да прямо к Аксюте Карповой и шагнул.

— Позвольте вас, Аксинья Федоровна, на полечку пригласить!

Она встала и руку ему на плечо положила. Николай заиграл, и пошли кружить, до тех пор, пока гармонь не смолкла.

Потом Павел отвел Аксюту на скамью, поклонился, да и сказал:

— Как приятно в нашем селе такую особу встретить!

А Аксюта довольна, смеется!

Коля Горов на нее тоже глазами стреляет, да и у Таньки уже ухажеры есть, — говорили между собой родионовские девки, встречаясь днем. И начали, которые побогаче, фасон с Карповых перенимать.

За ситцем в город не ехать. У Петра Андреевича лавка торгует — бери что хошь и за масло и за яички. Не только свои — из окрестных деревень да аулов приезжают за покупками. Отец с Акимом больше по аулам ездят, а Павел — на то его отец из города привез — все дни в лавке.

Федор Карпов недели через две после приезда послал письмо Мезину. Ответ он получил в рождественский пост. Степаныч посылал поклоны от Потапова и Федулова, называя их кумовьями — по договоренности. Писал, что у них особый новостей нет, но скоро будут. Советовал спокойно оглядеться на новом месте, не позволять наступать на горло себе и близким, дружить с соседями…

Карпов все понял: и кто может «наступать», и каких «близких», и кто «соседи». С двумя «соседями» — батраками Мурашева Сатубалты и Мамедом — он уже познакомился. Верхом на них ездят Мурашевы. Новоселов пока никто будто не обижал. Не нравилось только Федору, что чуть не все влезли в долги к богачам.

Видел он и то, что всем селом командуют четверо, особенно Мурашев. К Федору Петр Андреевич относился будто по-прежнему дружески, приходил посидеть к ним в избу, приглашал к себе заходить и добродушно говорил:

— А ты, Федор Палыч, не стесняйся. Коли на разживу деньжат надо, бери. За тобой не пропадет. Ишь за зиму и лошадку вторую завел и девок срядил лучше всех.

Но Федор ничего в долг у него не взял. Хлеба да немудрящую коровенку купил за свои заработанные, лошадь-то ведь на девичьи куплена, до весны можно прожить, а там семена и земля есть, будет хлеб — будут и деньги.

По рассказам Федулова знал Федор, как наживают капиталы купцы среди киргизов. Больно за год развернулся Мурашев. Не с добром зачастили они с сыном в киргизские аулы: обманом, да мошенничеством растет богатство родионовского столпа веры, не иначе…

Вскоре Федор узнал, что богачи прошедшей весной с помощью должников сеяли и по чужим наделам. Мурашев сто десятин убрал. «Вот почему он так охотно в долг хлеб-то дает», — понял Федор, но до весны решил молчать, старался только дружбы с новоселами не терять, да и со старыми бедняками сблизиться.

Как-то, сидя на бревне возле дома, Карпов увидел проходящего мимо Кирюшку Железнова.

— Подходи, Кирилл, расскажи, как живешь на новом месте, — позвал он приветливо парня.

Кирюшке пошел восемнадцатый год. Парень выровнялся, стал рослым, статным и красивым, но по-прежнему был застенчивым и неразговорчивым.

С трудом победив робость, Кирилл, поздоровавшись, сел рядом на комель бревна. Не подойти к отцу Аксюты, серые глаза которой прожгли ему душу с первой же встречи, Кирюша не мог.

Правда, надежды стать зятем Карпова у него было мало. На посиделках он и близко не подходил к девушке: возле нее вились первые парни по деревне — Павел Мурашев да гармонист Коля. Но Аксюта пока со всеми одинакова — пляшет, поет, звонко смеется. Она еще не невеста, — старшая сестра на выданьи.

Федор ободряюще-ласково посмотрел на смущенного парня.

— Надел свой распахал? — спросил он.

— Наделов два дали, да сеял-то по ним не я, а дядя Кондрат! — с горечью вырвалось у Кирилла.

Целое лето бродя со стадом свиней, на выпасах думал о том, как дядя, будто по родственной заботе, рядом с собой ему землю отвел, а потом пихнул в свинопасы, а наделы к своим рукам прибрал. Не переставая кипела обида в душе, а сказать о ней некому…

— Как же так получилось-то у тебя? — участливо промолвил Федор, и Кирилл от его слов и тона осмелел: ведь никто с ним так еще не говорил.

Рассказал он Карпову и про замужество сестер, и о том, как его дядя свинопасом сделал, и о своей тоске по настоящей крестьянской жизни. Когда Кирюшка смолк, Федор, положив ему руку на плечо, твердо произнес:

— Вот что, Кирюша! Весной от свиней откажись. Второй раз землю пахать легче. У меня две лошади, вместе вспашем мне и тебе. Мой надел, кажись, тоже непрошеные хозяева вспахали. Посеем…

— Да разве, дядя Федор, они эту землю нам отдадут? — изумленно спросил Кирюшка.

— Сами возьмем! Нас много, надо только всем заодно быть да не трусить. Знаешь, старые люди еще говорили: «Оробей — курица обидит». Ты вот больно не смело себя держишь. Зря это. Молодой парень — храбрей будь и на улице и в делах…

Кирилл слушал, не спуская глаз с Карпова. Таких слов он еще не слышал. Все кругом твердили, что ему смирнее надо держать себя да всем покоряться: «Покорную голову меч не сечет».

С каждым словом Аксютиного отца становилось легче дышать. «Ведь Федора Палыча все мужики уважают. Умный он и грамотный. Разве плохому поучит? Вон и помочь обещается», — обрадовался парень. Карие глаза его заискрились.

— Так будешь свою землю требовать весной от дяди? — спросил Карпов.

Кирилл ответил твердо:

— Буду!

— Вот и хорошо! А до весны о нашем разговоре молчок. Ты ведь не из болтливых, парень серьезный…

После беседы с Палычем Кирилл ушел окрыленный, куда и робость делась. Когда вечером молодежь собралась на посиделки и Николай Горов заиграл гопака, неожиданно для всех первым выскочил на круг Кирюшка Железнов. С задорной усмешкой, сдвинув черные брови, вразвалочку прошелся «дорожкой», озорно гикнул и понесся в стремительной присядке, звонко хлопая по голенищам стареньких сапог, — гопак он плясал еще мальчонкой на родной Украине. Подскочив, завертелся вьюном и ловко подлетел к Аксюте, вызывая в круг.

Аксюту научили украинскому гопаку у купчихи Савиной, и она могла по достоинству оценить плясуна: хорошо плясал Кирюшка, с ним не стыдно перед всеми выйти. Не обращая внимания на то, как презрительно сморщил губы Павел Мурашев, сидевший рядом с ней, она вышла.

Сквозь черную бахрому ресниц томно улыбались серые глаза, плавно шевелились складки юбки. Но вот гармонист прильнул к гармошке, ускорил темп — и заметались складки каскадом, белыми голубями полетели кисти рук Аксюты, чуть не до потолка взвивался Кирюшка, запылали взгляды…

Ах, хороши были плясуны, не уступали один другому!

Давно исчезли иронические усмешки ребят, девки впервые рассмотрели, что Евдохин Кирюшка красивый парень, и когда после пляски Кирилл за руку подвел Аксюту обратно к Мурашеву и сказал по-городски: «Спасибо, Аксюта!» — он слышал, как она так говорила, — никто не засмеялся.

С этого дня молодежь всерьез приняла Кирилла в свои ряды: не отталкивали с насмешкой парни, девки выбирали в играх наравне с другими, а когда в воскресенье на кулачках он, широкоплечий крепыш, пробил левшой перед собой улицу, вовсе ровней признали.

Только двоюродный брат Стецко Юрченко да щеголеватый Павел Мурашев за глаза звали его оборванцем: не нравилось им, что Кирюшка часто вызывал Аксюту Карпову на круг и что та охотно шла. Девушке просто приятно было плясать с хорошим танцором. Если бы кто повнимательней посмотрел, то заметил бы, что во время пляски Аксюта чаще взглядывает на кудрявого гармониста, чем на своего партнера.

В мясоед начались свадьбы. Нравилась Стецку Аксюта, да ее еще сватать нельзя: старшую сестру не пропили.

— Оно и к лучшему, — говорили между собой Кондрат с Гарпиной. — Платья-то нарядны, а приданого шиш. Одна коровенка — не отдадут же за ней.

Юрченко первые начали свадебный сезон. Усватали за Стецка Аннушку-поповну. Свадьба была богатая. На свадьбе гуляли сваты, Дубняки и Коробченко, Мурашевы, вся родня невесты. Из чужих пригласили Горовых — Николай один гармонист на все село. Гуляли и Железновы мать с сыном: родня, нельзя обойти, да и Кирюшка плясать мастер.

Не успели отгулять у Юрченко, началась свадьба у Полагутиных. Усватали за Андрея Татьяну Карпову. Полагутины жили сами средне, за приданым не гнались, а девка ягодка, да и сват человек уважаемый.

И пошли свадьба за свадьбой, вплоть до великого поста.

Из настоящих женихов не женились, к удивлению сельчан, двое — Павел Мурашев да Николай Горов. Мурашев не спешил с женитьбой сына, дожидаясь момента, когда можно будет городскую с капиталом взять, а Павел не торопился — Аксюту Карпову хотел дождаться. С такой и в город переехать не стыдно.

Горов отложил женитьбу по той же причине — взгляды Аксюты он заметил.

— Помаешься, маменька, еще год одна, зато какую сноху получишь! Краля на все село, а уж на всякое рукоделье, шитье — другой такой не сыщешь, — говорил он матери.

И Горовы согласились с сыном.

Так прошла зима, а ранней весной и началась заваруха, что расколола село на две части.

Начал все Карпов.

За неделю до страстной пришел он к старосте с просьбой сход собрать.

— А пошто? — удивился тот.

— Надо заранее всем новоселам наделы определить. Тепло настанет — разделом заниматься некогда будет, Филимон Прокопыч! Пахать надо. Знаешь, весной день год кормит…

В воскресенье собрался сход. Пришли все мужики и бабы иные. Вот тут-то и началось…

Мурашевы чужой земли пятьдесят десятин запахали, Дубняки и Коробченко — по тридцать, а Кондрат Юрченко десять десятин племянника распахал.

— Как, мужики, по-свойски простим, что они с нашей земли первую пенку сняли? — спросил Карпов, обращаясь к новоселам.

— Да ну, что ж! Что сделано, того не вернешь. Без нас ведь, — раздались отдельные голоса.

Первым побагровел Мурашев. Дрожа от ярости, он возмущенно спросил:

— Да вы что, мужики? Мы целину распахали, а вы теперь себе хотите забрать?

— А как же, Петр Андреевич? — прервал его Федор. — Чать, старые люди давно говорили: «С чужого коня середь грязи долой». Земля-то нарезана по твоей же просьбе на нас. Приехало ровно пятьдесят семей, столько лишку ты и нарезал. Мне сам переселенческий начальник сказал. Что ты себе три надела на будущих внуков от холостого сына взял, — в толпе засмеялись, — про то мы не говорим, — продолжал спокойно, без смеха, Карпов. — А наше нам отдай.

Наступило молчание. Богачи хмуро поглядывали на Мурашева, признавая его старшинство и надеясь, что он выкрутится. Мурашев молчал, взвешивая силы. Ох, и злы бывают мужики за землю, горло перегрызут! А тут, видно, Федор успел их сбить в кучу. Вот те и тихоня! Чем его прижмешь, когда он ни копейки не занял? Черт с ней, с пашней. «Хватит пятидесяти, а надо будет, у киргизцев возьму, — думал он и решил: — Пусть за пахоту заплатят, еще в долги влезут. А с Федором после посчитаюсь…»

— Что ж, мужики! Ваше право, — заговорил он. — Будем делить всю вашу землю. Кому вспаханная достанется, заплатит за пахоту…

— Мне тоже надел в прошлом году выделен. Весной дядя пахал, а теперь я сам буду, — перебил его неожиданно Кирилл Железнов.

Кондрат сурово взглянул на племянника и, злобно ощерившись, насмешливо кинул:

— На чем пахать-то будешь, дуралей? На свиньях, что ли? Так они чужие.

Кое-кто засмеялся.

— А это не твоя забота, — огрызнулся Кирилл. Пусть все слышат, что насмешки он и дяде не спустит… — А свиней пасти пошли нынче своего сына. Работы у вас немного, сноха прибавилась, вот и будешь обчеству пособник!

Кондрат, посеревший от гнева, двинулся с кулаками к племяннику, но ему загородил дорогу Карпов.

— Вот что, Кондрат Пахомыч! Родственные счеты дома сведете, а сход собрался дела решать, не драку смотреть, — сказал он.

Взглянув на него с ненавистью — Федор был на голову выше и в плечах пошире, — Кондрат отступил, хрипло крикнув племяннику:

— Смотри, сопляк, и к дому моему близко не подходи! Собак спущу!

— Не беспокойся, дядя, не приду — незачем, — издали ответил Кирилл.

Отплатив дяде за насмешку, он успокоился. Мать дома будет еще ругать… ничего!

— За то, что по-умному рассудил и без спора землю вертаешь, благодарим тебя, Петр Андреевич, — негромко промолвил Федор, повернувшись лицом к Мурашеву. Мужики притихли. — Только за что же платить-то, мне невдомек. Мы вроде не просили вас пахать нам целину, — он взглянул на мужиков. — Ведь вон ты платишь Мамеду и Сатубалты, работникам своим, так ведь ты с ними заране срядился…

В мертвой тишине раздался тенорок Егора Лаптева:

— Самовольно с земли сливки сняли, а теперь еще плати…

— И ты, Егор, на даровщинку захотел? — заревел Мурашев. — А что зиму мой хлеб ел, об этом забыл?

— Ты сам предложил — до нового урожая. Посею хлеб, осенью в срок отдам, — задиристо ответил Лаптев. Оттого ли, что стал он хозяином лошадным, от разговоров ли душевных с Карповым, но в последнее время Егор осмелел.

На сходе поднялся шум и крик. Богачи требовали платить за пахоту, а новоселы твердо стояли на своем: пахали — так и урожай богатый сняли, платить не за что.

Под конец, поняв, что новоселы с Федором верх взяли, Мурашев решил прикинуться согласным с ними, чтоб доброй славы не терять. Он уже взял себя в руки.

— И впрямь зря, мужики, спорим, — произнес он степенно. — Надо ж новым хозяевам помогать. Ты, Кондрат Пахомыч, не сердись на племянника. Со вспаханной-то землицей он, глядишь, справится. Эка, какой вымахал! Жениться пора, хозяйство свое обзаводить…

Большинство обрадовалось уступке. Наделы разделили мирно. Карпову, Лаптеву и Горовым досталась земля, вспаханная Мурашевым. Когда возвращались с полей, Петр Андреевич ласково говорил Карпову:

— Кабы знал, что мой труд тебе достанется, и не спорил бы с самого начала. Друг же ты мне…

Федор в ответ молча улыбнулся.

Но дома, в разговоре с сыновьями, Мурашев дал волю своему гневу.

— Ишь ты, поводырь нашелся! Я те покажу, как мужиков мутить! Подавишься ты моей пахотой! — грозился он по адресу Федора. — Недаром с деповскими в Петропавловске якшался. Говорили мне…

— Не стоит, батюшка, дружбы из-за пустяка терять. Приручить надо. Глядишь, и нам же пригодится. Мужик умный, — спокойно прервал его Павел.

Отец быстро взглянул на него. «Уж не Аксютка ли приворожила? — мелькнула догадка. — Красива, да гола, не подойдет». Задумавшись, он ничего не ответил Павлу. А дня через три неожиданно уехал в город, там в первую очередь забежал к уездному начальнику. Хитрый мужик успел подружиться с городским начальством, редко гостинца не подкидывал то одному, то другому нужному человеку, приезжая в город по своим торговым делам.

— Мне что пахота! — говорил он, попивая чай за столом начальника. — Я от этого не обедняю. Приди он ко мне сам, я не токмо бесплатно ему вспахал бы, семян дал бы, да и деньжонок, коль надо. Люблю я его: башковитый мужик, голова — ума палата. Одново боюсь: не съякшался ли он за зиму с бунтарями? Больно уж ловко мужиков-то всех захороводил. Сам бы, пожалуй, и не сумел так, вот что опасно-то! А вдруг да против царя-батюшки мужиков мутить начнет, против порядка? Да за это я родного сына не пожалею! — ударил себя в грудь Петр Андреевич, глядя преданными глазами на своего собеседника. — Карпов ведь у железнодорожника жил! Оно, может, и сам до всего додумался, больно умен, а все же опасаюсь. Вон что в Караганде-то прошлый год было. Работать ведь бросили. И кто? Киргизцы! А друг-то мой Федор Палыч и по-киргизски говорить научился…

— За проявленную преданность его величеству государю императору благодарю! При случае о том, уважаемый Петр Андреевич, кому следует, будет доложено. А этому умнику мы быстро дальнюю дорогу покажем, — заговорил, вставая из-за стола, Нехорошко.

Напоминание о карагандинской забастовке задело его: он выговор тогда получил. А тут еще в Родионовке, в той же стороне, неблагонадежная личность появилась. Кто знает, может, и со ссыльными встречался. В Петропавловске их много.

Разговор с Мурашевым его так напугал, что он был готов хоть сейчас же принять меры.

Мурашева такая развязка не устраивала. Во-первых, взять Федора сразу же после раздела — значит объявить всем, что он, Мурашев, доносчик. Все село его возненавидит, а Федора правдолюбцем сочтут. Во-вторых, Карпов оправдаться легко может, а вернется — самому Мурашеву из села бежать придется.

— Может, я, ваше благородие, из-за преданности и ошибся. «У страха глаза велики», — говорит народ. Понаблюдать еще надо. Если в чем замечу, я мигом вам сообщу, — вкрадчиво произнес он.

«И верно! — подумал Нехорошко. — Без улик взять — пожалуй, в конфузное положение попадешь. Мурашев за ним последит, в деревне трудно скрыть, кто чем дышит…»

После короткого раздумья он вновь присел к столу и заговорил поучающим тоном:

— Так ты, Петр Андреевич, с него глаз не спускай. Заведи себе толкового помощника среди его дружков, чтобы тот все его слова передавал. Сам-то он, если правда, что Карпов с политическими снюхался, своих дум тебе не скажет. Они ведь состоятельных хозяев не любят, к гольтепе льнут. Последи, не будет ли письма получать…

Поучение падало на благодатную почву.

…Когда девки расходились с посиделок, в вечер после отъезда Мурашева в город, Павел пошел провожать Аксюту Карпову.

— Тебе секрет должен сказать, — шепнул он ей.

Аксюта пошла, не противясь. Теперь, когда Таня вышла замуж, она считала себя невестой, и ухаживание богатого жениха ей льстило, хотя больше всех Аксюте нравился Николай Горов.

— Аксюта! Через год тебе семнадцать исполнится, я сватов пошлю, — взволнованно сказал парень, низко наклоняясь к лицу девушки и заглядывая в лучистые глаза. — Что ты мне ответишь?

— Ой, Паня! Рано говорить об этом. Какая я невеста? Маменька рассердится, еще за косу таскает, — засмеялась Аксюта.

Этот ответ Павла удовлетворил. Не отказывается — значит подрастет, его будет.

— Я вашу семью родной считаю, — серьезно продолжал он. — Пусть, кроме Федора Палыча, никто про наш разговор не знает. Ему одному скажи… — И Павел подробно пересказал ей беседу с отцом после сходки.

— Больно быстро он в город собрался, а незачем, товару еще много. Не наболтал бы еще что не следует, он ведь к начальству-то вхож. Обозлился отец, что не по его вышло, — говорил смущенно Павел.

Аксюта внимательно и испуганно слушала.

С каждой встречей любовь Павла к Аксюте крепла, и теперь он не мог и думать о женитьбе на другой. Что за ней капитала не дадут, это его мало беспокоило — сильнее любить будет, а капитал сам наживет. У них уже не одна тыщонка найдется, часто размышлял он.

Если Федора отец оговорит в чем, тогда прощай Аксюта! Об этом думал целый день Павел, прикидывая, как лучше помешать отцу. Поговорить самому с Карповым? Неловко! В конце концов он решил доверить все Аксюте, а заодно вперед выяснить, нет ли у нее кого на примете.

Когда Аксюта постучалась, дверь ей открыл отец. Она тут же, в сенях, передала ему слова Павла. Умолчала только о сватах.

— Ну что ж! От этого «святого человека» всего можно ждать, — в раздумье произнес Федор, выслушав дочь. — Сын, видно, не в отца пошел… А Павел тебе о сватах не говорил? — вдруг спросил он Аксюту.

Девушка почувствовала, как загорелось у нее лицо, но поняла, что надо сказать правду.

— Говорил, — шепотом проронила она.

— Тогда понятно! А тебе он очень нравится?

— Ой, что ты, тятя! Совсем нет! Занятно, что почет оказывает, — совсем смутившись, прошептала Аксюта.

— Тем лучше! Нам они не пара, дочка! Слыхала, как плачет Параська у богачей Коробченко? Дружбы с Павлом не теряй пока, только смотри, ничего не обещай! Говорить о том, что ты мне сейчас сказала, никому не нужно. Ни матери, ни сестре, ни подругам. Поняла, моя умница? — гладя дочь по голове, спросил Федор.

— Поняла, тятенька! — чуть слышно ответила Аксюта и нырнула под руку отца — в избу.

Глава седьмая

1

Разъездная торговля со степью в последнее время стала интересовать Савина больше, чем городская и ярмарочная.

Тридцать доверенных разослал он по степям. Некоторые из них не возвращались по пять-шесть месяцев, добирались до Каркаралинских степей и пригоняли потом огромные гурты скота в Петропавловск.

В торговой конторе Сидора Карповича, помимо управляющего Никиты Дорофеева, целый день легко носившегося по всем комнатам, несмотря на солидную комплекцию, учетом степных операций занимались еще десять человек. Сам хозяин, заезжавший ежедневно на два-три часа в контору, сразу же после традиционного чаепития, интересовался новостями, полученными от разъездных доверенных.

Сидор Карпович, подчиняясь в доме порядку, установленному женой, и отказавшись под ее влиянием от утренних заездов в купеческий трактир, устроил себе чайную в конторе.

Как только пара хозяйских рысаков останавливалась у крыльца, из помещения выскакивали служащие и, кланяясь в пояс, помогали хозяину выйти из коляски. Управляющий встречал купца на крыльце и провожал его до дверей кабинета.

В хозяйском кабинете стоял массивный темного дуба письменный стол, огромный, обтянутый добротной кожей диван, несколько глубоких кресел для важных гостей и десяток стульев для служащих и посетителей попроще.

Савин, войдя в кабинет, кричал:

— Митька, чаю!

Митька, молодой разбитной парень, появлялся в тот же миг с огромным подносом, заставленным графинчиками, тарелками с закуской, фарфоровыми чашками и большим медным чайником.

Смахнув воображаемую пыль белоснежной салфеткой, он расставлял прибор в центре письменного стола и подобострастно докладывал:

— Все готово-с! Пожалуйте-с, Сидор Карпыч!

Хозяин окидывал внимательным взором стол и, удовлетворенный, сбрасывал с плеч кафтан, который Митька схватывал на лету.

Расправив крученый поясок сверх длинной шелковой рубахи красного или голубого цвета — других он не признавал, — подкрутив пышные рыжеватые усы, Сидор Карпович усаживался в кресла, вольготно откидывался на спинку, выпивал серебряную стопочку и закусывал. Митька наливал чай и ставил чашку перед хозяином.

— Зови управляющего, — приказывал Савин, принимаясь за чай.

Начинался обычный прием.

Никита Семенович, стоявший наготове у дверей кабинета, немедленно являлся, держа в руках записную книжечку. Отвесив у порога почтительный поклон хозяину, приближался к столу, но никогда не садился, пока не услышит хозяйского:

— Садись, Никита! В ногах правды нет.

Бывали случаи, когда Савин приезжал рассерженный, — тогда Дорофееву приходилось стоять у стола два-три часа, но тон его не изменялся, делался еще почтительнее. Он подхватывал каждый намек хозяина, подсказывал верное решение, выдавая его за хозяйское…

Савин очень высоко ценил своего управляющего, и когда кто-нибудь из купцов говорил ему, что Дорофеев ворует, свой счет уже в банке открыл, он только похохатывал.

— А какой же умный человек, у денег стоя, не будет воровать? — говорил он. — Ворует, да не попадается. Значит, умен и для меня ума не жалеет.

На этот раз Сидор Карпович приехал в особенно хорошем настроении.

— Садись, Семеныч! Митька, налей ему стопку да балычка подвинь! — приказал он, как только управляющий показался в кабинете.

Когда его распоряжение было выполнено и Никита, чокнувшись с хозяином, выпил, Савин крикнул Митьке:

— Не мельтешись! — И по исчезновении Митьки весело спросил: — Ну как, обтяпал дельце?

— Все в порядке-с! Вот они, векселя-то, все скупил! — самодовольно ответил Никита Семенович, доставая из бокового кармана пачку векселей. — Уже опротестованы. Завтра торги. Оба заводика за бесценок получим-с!

— А Разгуляев не перебьет? — опасливо осведомился хозяин. — Он тоже на них метит.

— Все предусмотрено-с! Кого надо, жирно смазал, — уверенно ответил Никита.

— Добро! Сами будем забивать, и сало топить, и кожу выделывать, — засмеялся довольно Савин. — За забоем поставлю наблюдать аглицкого мастера. Поедут наши бараны в Лондон, а шкурки — в Америку. Эх, и развернем дело!.. От Сережки вести есть? — помолчав, поинтересовался он.

— Не больно ловок, — пожав плечами, сказал управляющий.

— Это ему не ручки у баб целовать, — насмешливо отозвался Сидор Карпович.

— Разгуляевские молодцы у него из-под носа отару баранов забрали…

— Олух! — загремел купец, стукнув кулаком по столу так, что чашки запрыгали и одна, покатившись со стола, с мелодичным звоном разлетелась вдребезги.

Между Савиным и Разгуляевым давно уже завязалась скрытая борьба за первенство в Петропавловске. Каждый старался подстроить другому какую-нибудь каверзу. Оба владели миллионами, и ни один не хотел уступить.

— Пошли туда Гучко за старшего, а этот пусть вертается. С него здесь больше толку будет, — распорядился Сидор Карпович.

Скрывая улыбку, Никита преувеличенно серьезно отметил хозяйский приказ в записной книжке. «Видно, Калечка без своего Сержа соскучилась», — подумал насмешливо. В кругу друзей он давно подсмеивался над слепотой хозяина.

— Ну, хватит! — поднялся Савин. — Надо еще в клуб съездить, посмотреть, как наши начальники в железку режутся, а вечером жена просила дома побыть. Скучает она, да еще никак подходящей горняшки не подберет…

Но уйти ему не удалось. Неожиданно открылась дверь, и в проеме показался высокий, толстый казах в синем суконном халате на лисьем меху, затянутом сверху ремнем с серебряной насечкой, высоких сапогах с бархатными отворотами и в лисьем малахае. Коричневое лицо его, попорченное оспой, было сурово и дышало уверенностью.

Это был знаменитый бай Джаманшалов, которому правительство дало две тысячи десятин земли в собственность. У него были сотни тысяч баранов, несчитанные табуны лошадей, и он разводил российский рогатый скот взамен мелкого казахского.

Савин, нахмуривший брови, когда открылась дверь, узнав его, приветливо улыбнулся и пошел навстречу.

После взаимных приветствий и добрых пожеланий гостя усадили в мягкое, глубокое кресло. Митька притащил новый чайник с горячим чаем, гору белого хлеба, масла, конфет, сахару.

— А может, господин Джаманшалов, пригубим по одной? — смеясь предложил хозяин, наливая в стаканы коньяк. — В гостях выпить греха нет…

После некоторого колебания гость выпил. Дорофеев сразу же после прихода Джаманшалова вышел. Савин шепнул ему: «Поторопи с бараниной да подарки приготовь побогаче».

— Как барашки твои, кунак, поживают? — начал беседу с гостем Сидор Карпович.

— Хорошо живут. Корм есть, вода есть, пастухов хватает, — засмеялся гость. Забористый коньяк начинал на него действовать. — Курдюк жирный, вот какой! — показал он руками величину курдюка.

Митька внес огромное блюдо с дымящейся жирной бараниной. Джаманшалов одобрительно поглядел на хозяина — казахский обычай знает — и не отказался выпить еще стаканчик коньяку. Вслед за Митькой спешил молодец с тазом, кувшином с водой, мыльницей и перекинутым через плечо расшитым полотенцем.

Хозяин и гость не спеша вымыли руки и принялись за баранину, беря руками огромные жирные куски.

— Люблю тебя! Ты умный, наш обычай знаешь. Приезжай ко мне в гости — кумыс пить, молодой жеребенка зарежем, — говорил опьяневший Джаманшалов. — Тебе баранов продам. Разгуляев — джок[1].

Когда с бараниной покончили, вошел Дорофеев, а за ним приказчик, несший отрезы парчи, сукна и бархата.

— Мне для тебя ничего не жаль. Твоим бабам подарки вези! — Савин ловко развернул ткани перед гостем.

Джаманшалов был несметно богат, но подарки очень любил. Прищелкивая от удовольствия языком, рассматривал он парчу, бархат…

— Приезжай в гости — лучшего скакуна тебе дарить буду, — обещал он Савину.

— Летом приеду, с женой приеду, — смеясь отвечал тот, похлопывая гостя по широкому плечу. Хотя пил купец не меньше казаха, но был совершенно трезв. — Давай напишем, сколько баранов продашь, — предложил он, оглядываясь на управляющего.

Тот сейчас же пристроился на конце стола, положил перед собой лист гербовой бумаги и приготовился писать.

— Сколько дашь сейчас?

— Много могу. Двадцать, тридцать тысяч могу сразу дать, — заносчиво ответил гость. Узкие глаза его на широком лице превратились в щелочки.

— Тридцать беру, — быстро сказал Савин.

Никита уже писал договор.

— Почем за штуку считать будем?

— Шесть рублей давай, кунак, хорошо будет…

Савин и Дорофеев громко рассмеялись. Такой цены нет! Хороший, жирный баран на базаре четыре-пять рублей стоит.

— Ты мои бараны смотрел? — рассердился Джаманшалов. — Старый баран дам. Курдюк большой. Купец Разгуляев пять рублей давал, я не согласился!

Начался длинный торг. Что бараны у Джаманшалова отборные, Сидор Карпович о том давно знал — его доверенные их не раз смотрели. Можно и по шесть дать, но почему бы не взять дешевле?

Гостя поили сладким, густым чаем, в который Митька незаметно подливал коньяк, умасливали похвалами, хозяин клялся в дружбе и доказывал, что ему Джаманшалов должен баранов уступить по пять рублей.

— Мы с тобой, знаешь, какие дела будем делать! Разгуляев что… Он скоро нам в спину глядеть будет, — говорил, близко наклоняясь к опьяневшему гостю, Савин.

Наконец сделка состоялась: Джаманшалов подписал запродажную и получил десять тысяч — задаток. Хитрый Дорофеев специально писал на гербовом листе, зная, что Джаманшалов договор из-за бумаги будет считать законом.

Савин предвкушал удовольствие видеть сердитое лицо Разгуляева, когда он сообщит в клубе о покупке баранов по пять рублей и о том, что Джаманшалов обязался впредь баранов продавать только ему, Савину. Гостя он проводил до скакунов, возле которых стояло пятеро жигитов — почетная охрана Джаманшалова.

2

В вишневом суконном платье, отделанном драгоценным венецианским кружевом, с высоко зачесанными в хитроумной прическе пышными золотистыми волосами, Калерия Владимировна сидела в гостиной со своими гостями. Собрался весь цвет петропавловского общества: полковник Шмендорф со своей сухопарой, некрасивой немкой Эмилией Карловной, полицмейстер с женой, толстой, краснощекой бабищей, перенявшей жеманные манеры хозяйки дома, директор мужской высше-начальной школы, начальница женской прогимназии, несколько купчих, благочинный и много других.

Савина первая в городе ввела прием по четвергам. Во время приема молоденькая горничная подавала гостям чай, торт, печенье. Это тоже было ее нововведением. Многим гостям не нравилось держать чашку в руках и пить не из блюдечка, но вслух об этом не говорили. Дворянка, первая богачка, задавала тон.

— Благая мысль пришла вам в голову, уважаемая Калерия Владимировна! — говорил, прихлебывая душистый чай из чашечки тончайшего фарфора, старый, плешивый директор. — Не должны мы забывать про сирых и голодных. Я уверен, что все дамы нашего города примут участие в вашем начинании…

— А как же! По крайней мере новые наряды покажут, — насмешливо пробасил полковник. Он любил похвастаться свободомыслием и всегда говорил наперекор, иронизирующим тоном.

— Ганс Вильгельмович любит поспорить на словах, а на деле первый помощник будет, — пропела начальница прогимназии, молодящаяся дама лет сорока. — Конечно, духовой оркестр вы нам предоставите?

— Не смею отказать прекрасному полу! — поклонился ей Шмендорф.

— Можно будет организовать киоски с шампанским… — начала хозяйка.

— А на закуску — поцелуи красавиц! Катеринки никто не пожалеет, — с замаслившимся взглядом перебил ее полицмейстер. — В первую очередь вам, Калерия Владимировна, придется шампанским торговать…

— Тогда наш почтенный Семен Данилович от киоска не отойдет — съязвил Шмендорф.

Все засмеялись, за исключением жены Разгуляева Секлетеи Наумовны и немки, наградившей супруга кислым взглядом.

— Мысль недурна! — поддержала полицмейстерша. — Красивых дам и барышень в городе много. Ради сирот можно пожертвовать и поцелуй.

— Надеемся, что почтеннейший хозяин дома будет щедр по обыкновению, — важно и внушительно произнес благочинный, до сих пор сидевший молча в углу дивана.

— Не отстанет от него и мой супруг, — с вызовом бросила Разгуляева, перестав шептаться со своей соседкой.

— Семен Данилович тоже столп веры, — столь же внушительно ответил ей благочинный.

Теперь в разговоре приняли участие все гости. Благотворительный бал, сбор от которого пойдет в пользу воспитанников сиротского дома, всех заинтересовал как очередное развлечение.

Выбрали организационный комитет, в который вошли все уважаемые дамы города. Распределили обязанности между гостями-мужчинами. Наметили число киосков и продавщиц — всех красивых городских дам. Полковник, кроме оркестра, обещал привезти на бал танцоров — офицеров полка. После бала решили сделать ужин для устроителей и почетных гостей.

— Обидно одно, — говорил, прощаясь с хозяйкой, городской голова, — лучшие люди города заботятся, чтобы помочь бедноте, а бунтари разные приезжают да их же кровососами называют.

— Ничего! С такими мы справимся, — бодро откликнулся полицмейстер, разговаривавший о чем-то с полковником. — Выловим всех…

— Плохо ловите! — сквозь зубы процедил Шмендорф.

— Никак квартиры не найдем, — прошептал полицмейстер. — Знаем, железнодорожники мутят, а кто именно и где собираются, пока не установлено. Но выследим…

3

— Знаешь, Алеша, нет у меня доверия к этому Вавилову, хоть и приехал он к нам с надежными явками, — глухо говорил Антоныч.

— Почему же?

— Дело не только в том, что он больно легко устроился на работе у богача Савина, — продолжал слесарь в тяжелом раздумье, поднимая голову. — От него ведь экономистом за версту пахнет и…

— Многие, Антоныч, сейчас стоят за борьбу с хозяевами, не с царем, и все же на стороне большевиков, а не меньшевиков, — перебил его Алексей, наливая водой эмалированный чайник. — Константин пользуется большим доверием городских рабочих, особенно на заводах своего хозяина.

— В этом и беда, Алеша! Во всяком случае, будь поосторожней, и чего он не знает, о том с ним не говори, — предупредил Антоныч многозначительно.

Алеша, сдвинувший кружок с плиты, собираясь поставить чайник, почти выронил его из рук и протяжно свистнул, глядя на друга. Неужели Антоныч подозревает Костю в худшем, чем политические ошибки? Не может быть!

Первый раз он усомнился в предположении своего руководителя.

«А может, Антоныч очень тоскует о семье? Давно писем нет от Тони…» Он пристально поглядел на старого слесаря. Тот опять низко наклонился над столом. «Антоныч ведь о своей боли никогда не скажет, других старается поддержать, — думал Алексей, поправляя чайник. — Мне-то ссылка не в ссылку. И в Питере самый близкий друг был Антоныч, и здесь я с ним…»

А Федулов, прищурив глаза, мысленно подытоживал свои впечатления, стараясь понять насколько основательно его недоверие к Вавилову. Константин приехал в Петропавловск полгода назад с явкой из омской организации и прямо пришел к ним на квартиру. Ему лет тридцать, а может и больше. Бледное интеллигентное лицо с непроницаемо ласковым выражением глаз, часто улыбающихся…

Когда Алеша сказал: «Вот и чай готов», он очнулся от своих дум, подошел к стенному шкафчику и, доставая хлеб, стаканы и сахарницу, спросил:

— Ты еще не прочитал книгу Ильича «Что делать?»

Алексей смутился. Он понял вопрос Антоныча как упрек за слишком легкое отношение к экономизму Вавилова. Заметив его смущение, Антоныч, не дожидаясь ответа, оделся и спокойно предложил:

— Пойдем, Алеша, пора!

…Подпольная социал-демократическая организация при Петропавловском железнодорожном депо за три года сильно выросла; в нее входили не только железнодорожники, но и рабочие городских предприятий, участники революционных кружков, и даже учительница из прогимназии Рая Бенцон, вовлеченная в организацию Вавиловым.

Вавилов предложил — для удобства работы, как он говорил, создать в городе вторую.

Ядро городской должны были составить товарищи, переброшенные из деповской. В комитет вошли: Вавилов, Потапов, токарь Семин и Степаныч. Сегодня в доме Мезина должно было состояться первое заседание комитета городской организации.

Когда Федулов и Шохин пришли, все были в сборе и уже приступили к обсуждению предстоящей работы. Вавилов, как обычно, чисто выбритый, представительный, посверкивая цыганистыми глазами, стоял в переднем углу. Увидя Антоныча и Алексея, он замолк на минуту, но когда они сели, уверенно продолжал:

— Я хочу сказать, товарищи, что линия нашего поведения, предложенная на последнем заседании Антонычем, будет насилием над городскими товарищами. Их интересует сегодняшний день, они хотят добиться улучшения своей личной жизни, им не нужно пока переворотов, свержения царя…

«Ого! Нападение открыто, — подумал Федулов, наблюдая за Вавиловым из дальнего угла, где он присел рядом с хозяином дома. — Это что-то новое».

Вавилов так же поглядывал в его сторону и явно нервничал: сказав еще несколько фраз, он смолк, скомкав конец выступления. Все повернулись к Федулову, по-видимому считая, что отвечать должен сам Антоныч.

— Ильич говорит, — не вставая, заговорил Федулов, — что мы должны помнить, что борьба за отдельные требования, отвоевывание отдельных уступок — это только мелкие стычки с неприятелем, это небольшие схватки на форпостах, а решительная схватка впереди. По-твоему же, Костя, получается: борьба за улучшение личных условий — вся наша задача…

— Мои слова не расходятся с тем, что сказал Ильич: решительная схватка впереди, а не сейчас, не в настоящее время! — перебил его раздраженно Вавилов.

Алексею, после разговора с Антонычем пристально наблюдавшему за Вавиловым, показалось, что тот взглянул на слесаря с ненавистью.

— Ты забыл, что Ильич считает ближайшей задачей разрушение самого могучего оплота не только европейской, но также и азиатской реакции, — не повышая голоса, ответил Федулов. — Наша задача, как видите, не в том, чтобы тащиться в хвосте самых отсталых рабочих…

— Ты, Антоныч, стреляешь цитатами из статей Ильича, а сам их толком не понимаешь, — язвительным тоном опять прервал Вавилов, тонкой кистью белой руки проведя по щекам, будто поправляя бороду.

У Антоныча внезапно расширились глаза, но он тотчас же прищурил их и о чем-то задумался.

— Слова «ближайшая задача», — продолжал напористо и свысока Вавилов, — надо понимать в историческом аспекте. Это не значит, что задача наступила уже сегодня…

— Что это за штука «аспект» и с чем ее едят, не знаю, — неожиданно заговорил Мезин, — только, по-моему, задачу-то нам надо решать, а не будущим людям. Всем сил не стало жить…

Вавилов молча смотрел на непредвиденного оппонента, а Потапов и Алексей громко рассмеялись.

— Так его, Степаныч, крой по-рабочему! Если все, как он, рассуждать будут, так богачи с нашей шеи никогда не слезут. Мы рабочих к драке с царем должны готовить, а не внушать им, что царь не мешает! Что ни говори, настоящий ты экономист, Костя! — сказал Потапов тоном нескрываемого презрения.

Этот белоручка ему сразу не понравился. «Ишь руки-то как выхолил — прямо барские…»

Бледное лицо Вавилова побагровело, он заговорил, заикаясь от негодования:

— Я не знаю, зачем мы собрались — о деле договориться или оскорблять друг друга. Если я хочу в первую очередь ставить вопрос об улучшении жизни как предпосылке…

Антоныч не вмешивался в спор. Мучительно напрягая память, он старался понять, почему белизна руки Вавилова и жест, каким тот словно погладил несуществующую бородку, так обеспокоил его. И вдруг вспомнил. Видел он эту самую руку три года назад, в доме Федота Мухина, на встрече Нового года, у пропагандиста Константина, приехавшего из Омска. Значит, тот, с бородкой, был Вавилов, пытавшийся изобразить этакого рубаху-парня, рабочего? У него и тогда мелькнуло удивление, но он не придал этому значения. «Для чего понадобилось Константину скрывать нашу первую встречу?» Потом вспомнил, как он неоднократно пытался вызвать Вавилова на откровенный разговор, спрашивая его, откуда и почему прибыл в Омск — ведь не ссыльный, — но Вавилов ловко увиливал от ответа и переводил разговор на другое. Подозрения Антоныча росли.

«Он хорошо, с огоньком, выступает на собраниях, зовет себя „искровцем“, не раз пришлось останавливать его за слишком левые выступления, — напомнил себе Антоныч. Но сразу мелькнула мысль: — Сегодня Вавилов ударился без удержу вправо». Слесарь заколебался. Провокатор не стал бы так говорить. «Во всяком случае, к нему надо внимательно присматриваться и быть настороже», — решил он и взглянул вновь на Вавилова. Заметив его побагровевшее лицо, встал.

— Не сердись, Костя, — примирительно промолвил он, — ты не прав. Вспомни! Владимир Ильич говорит, что если ограничивать задачи экономической борьбой с хозяевами и правительством, то это значит обрекать рабочих на вечное рабство. Возьмем условия у нас. Как ты будешь улучшать жизнь наших городских рабочих, если в трущобах тысячи голодных ютятся? Хозяева только свистнут, а они бегут к ним, готовые гнуть спину за нищенскую плату от темна дотемна. А кто создает такие условия? Царизм! Гонят сюда крестьян, превращают в бездомных, создают избыток рабочей силы для таких, как твой хозяин…

— Да что вы, товарищи, все на меня? — прервал Вавилов уже спокойно. — Может, и правда в чем не разобрался. Подумаю, почитаю, а как вместе решим, так и буду вести пропаганду.

Спор прекратился. Начали обсуждать задачи организации на ближайшее время, распределять участки работы. Теперь Вавилов поддерживал любое предложение Антоныча, все время подчеркивал свое уважение к старому слесарю.

«Он просто задира, как дали отпор, так и заговорил по-другому», — подумал Алексей.

Вавилов взял на себя предприятия Савина. Против этого никто не возражал: ему удобнее, не будет вызывать подозрений, он и по хозяйской работе должен бывать на заводах.

Первые ушли Семин с Вавиловым. Григорий, Сергей и Антоныч задержались у Мезина.

— Вы хоть чаю попейте, спорщики! — крикнула им из другой комнаты жена Мезина.

— Ладно, мать, придем сейчас, — ответил Степаныч.

— Нам надо поговорить еще о дальних товарищах, — сказал Федулов. — Писем от Палыча что-то давно нет. Напиши ему, Степаныч, письмецо от кума, поклонов не жалей, сообщи, что крестник хорошо растет, невесту пора искать…

— Не впервой! Напишу так, что хоть его превосходительство полицмейстер будет читать, так ничего не поймет, — засмеялся Степаныч. — Ты смотри, как Палыч-то навострился! Пишет хорошо, а робит еще краше…

— Палыч умный мужик, — сказал Потапов. — Я с первого раза его понял…

— Дочка средняя у него очень хороша, — неожиданно вздохнув, проговорил Алексей.

Все дружно рассмеялись.

— Ты что, Алеша, уж не отправил ли ей сердце в пакете? — лукаво подмигнул Григорий.

Алексей покраснел, но промолчал.

— Ты прав, Гриша! Палыч умный и нашему делу крепко предан, — заговорил серьезно Антоныч, идя вслед за хозяином. — Одна беда — опыта у него мало! По сути он все еще стихийный бунтарь, а не сознательный революционер. Если бы могли мы направить туда подходящего товарища, с его помощью Палыч много бы там сделал. Но пока кого пошлешь?

Когда шли домой, Антоныч неожиданно спросил Алешу:

— А ты знаешь, что Вавилов уже раньше бывал у нас?

Алеша изумленно поднял брови:

— Когда?

— На встрече первого года нынешнего столетия, у Мухина.

— Да неужто то был он?! — почти вскрикнул Алексей.

— Я сам только сегодня его узнал, — бросил Антоныч и пошел быстрей.

Глава восьмая

1

Давно наступила осень, но погода стояла хорошая, солнечная — затянулось бабье лето. Ближний березовый колок издали казался вылитым из золота, ни одна веточка не шевелилась. За Березинкой зазеленела отросшая после косьбы отава. Внизу, на песчаном бережке, между капустниками, окопанными канавами, важно гоготали крупные гуси — морозов нет, колоть рано.

Отец Гурьян только что кончил длинную воскресную обедню. Первыми из моленной быстро выскочили стайкой девчата. Затем неторопливо вышли бабы и, тихо разговаривая, двинулись на главную улицу. Одни из них, отделившись, сразу же направились в дальние концы села, другие, разбившись на маленькие группки, останавливались на перекрестках, не успев закончить свой разговор.

— Как Танюшка Полагутина убивается! — говорила высокая, полная баба своим собеседницам, указывая на проходившую мимо них молодую женщину в надвинутом до самых бровей полушалке.

— Еще бы не убиваться! — воскликнула маленькая бойкая бабенка. — Как уехал Андрей на войну, прислал одно письмо — и слуху больше нет. Я вон от свово Мишки уже три получила, да и то скучаю. А Татьяна на сносях осталась, от стариков шагу не ступит…

Бабы сочувственно вздохнули. И не ждали горя, а оно тут как тут! Двадцать человек из села забрали. Далеко заехали, а и тут нашли!

— И чего не поделили эти японцы, будь они трижды прокляты? — заговорила солдатка. — Жили бы да жили каждый у себя. Цари дерутся, а мужики головы под пули подставляй…

— Тише ты, Машка! Чтой-то больно разговорилась, — остановила ее третья. — Совсем как мой Родион рассуждаешь. Не видишь, Петр Андреевич плывет? И тебя, как Палыча, бунтаркой окрестит.

Бабы оглянулись. Мимо них проходил Мурашев. За последние годы он внешне сильно изменился, даже как будто помолодел. Полные щеки его лоснились и розовели. Седая борода, аккуратно подстриженная, лежала веером на груди, закрывая рубашку до самого жилета. На нем была темно-синяя тройка. Расстегнутый пиджак не закрывал выпиравшего из-под жилета круглого живота.

Рядом с ним подпрыгивающей походкой шел Парамошка Кошкин, над которым потешалось все село. Видно, из уважения к своему спутнику он нес в руках буроватый, с обломанным козырьком картузишко.

— А ты, Парамон Филимонович, не стесняйся. Закусим чем бог дал да и побеседуем. Для меня все братья во Христе равны. Грешен, много о мирском пекусь, но бога не забываю, как некоторые у нас, — донеслось до баб.

Они изумленно посмотрели друг на друга.

— Свят-свят, горшки летят! — дурашливо закрестилась Марья. — Чтой-то Парамошка больно в честь попал. Никак его Петр Андреевич к себе для беседы повел… — И она звонко рассмеялась.

— Ой, бабы! Не могу забыть, как Парамошка рассказывал про потерю пятирублевика, — говорила она, давясь от смеха. — «Мне Лисафетка говорит: „И что ж ты, дурень, его в полог-то положил, а не в карман?“ А сама ни одного кармана не пришила, а вот в пим-то я и не догадался спустить», — передразнила она Кошкина, всегда говорившего торопливо и заикаясь.

— Ну тебя, Машка! Тебе только бы обсмеять. Нужда заест, так поневоле дураком станешь, — остановила ее Надежда Родионова. — Вот, слышь, богомолец-то наш про бога рассуждает: «Бога не забываю», — повторила она слова Мурашева. — Это он-то не забывает? Из всех кровь повысосал с сынками да с дружками своими, — голос Надежды задрожал от гнева, — у Матвея Фомина последнюю лошаденку за долг через неделю посулился свесть, коль не заплатит…

Все трое, оглянувшись, не слушает ли кто, принялись честить богачей. Вместе приехали на новую землю, всем бы равно богатеть надо, ан так не вышло. Одни в гору лезут непрестанно, вон как Мурашевы, а другие и на новом месте с хлеба на квас перебиваются.

Петр Андреевич с сыновьями Акимом и Павлом торговлей занялись, а средний, Демьян, с батраками да должниками крестьянское хозяйство ведет, с каждым годом все больше распахивает целины — арендует землю у киргизцев. За ним тянутся и богачи помельче — Дубняк, Коробченко, Кондрат Юрченко.

В прошлом году вчетвером мельницу построили, запрудив Березинку повыше села, при ней маслобойку поставили, а нынешним летом — еще и крупорушку. Из всех ближних сел повезли мужики зерно и просо, подсолнух, конопляное семя, рыжик… По фунту с пуда берут. Поговаривает народ, что сверх того еще захватывают: то обвесят, то обмерят, совести-то ни у одного нет…

— А уж злыдни-то какие! — сказала солдатка, когда все отвели душу, разобрав по косточкам мироедов. — Особливо Коробчиха. Ну поедом сноху ест! Какой красивой девкой Параська была, а сейчас высохла — и красоты не заметно.

— Не ко двору Параська им пришлась. Обманывать не умеет, совесть есть, вот и грызут. Сестра-то ее Галька цветет у Дубняков. Забыла, что сама не из богатых, со всякого норовит рубашку последнюю снять, — ответила Надежда и заторопилась: — Пошли, бабы, а то, наверно, мой Родивон уже дома.

Распрощавшись, они разошлись в разные стороны.

В это время пара, изумившая баб, подходила к богатому дому Мурашевых. Дом, как и хозяин, тоже изменил свой первоначальный облик. За счет пристройки вдвое расширился, и вместо камышовой крыши на нем теперь блестела железная, покрашенная бордовой краской. Лавка примыкала вплотную ко двору, передняя сторона которого была огорожена толстыми плахами. Ворота украшала металлическая оковка. Открыв калитку, Петр Андреевич приветливо пригласил гостя. Огромный барбос, сидевший на цепи, залился злобным лаем. Кошкин, оторопев, остановился.

— Не бойсь, не бойсь, проходи!.. Молчи! — закричал хозяин, и собака, поджав хвост, отошла к своей будке, тихо ворча.

Парамон второй раз входил в богатый дом Мурашевых. Впервые хозяин его пригласил, когда перед весной над ним зло подшутили братья Прохоровы. Об этом событии Парамошка так рассказывал своей жене:

— Зашел к ним ремешка по-соседски попросить, а шапку-то в печурку положил. Дали ремень, надел я шапку и вышел. Тут навстречу Петр Андреевич. Схватился за шапку, а она с волосьями и потянулась. А те, бесстыдники, как загрохочут. Сзади меня, вишь, шли. Они вару-то в шапку сунули. Спаси Христос Петру Андреевичу, заступился: «Что, говорит, над братом во Христе изгаляетесь?» Повел меня к себе, да сам и обрезал волосы, да еще и за стол с собой посадил, — с умилением закончил он свой рассказ.

— Ох, и пустая голова у тебя! Как же ты не видел, что в шапке вар? — с насмешкой спросила жена.

— То-то, что не посмотрел, — сокрушенно вздохнув, ответил Парамон.

Лизавета махнула безнадежно рукой. Наградил бог муженьком! Только и умеет детей плодить — семеро вон уж. Ползимы кое-как с грехом пополам перебиваются, а с рождества приходится по кусочки посылать. И то «кыргызцев» благодарить надо — быков бесплатно пахать давали. Нынче вон опять на зиму корову дал Мамедка, что раньше батраком у Мурашева жил. Добрый человек! С молочком-то куда легче. Мурашевы небось даром пуда не смелют, а этот дурак разнюнился — «за стол посадил»! Плюнув со злости, Лизавета пошла из избы.

Парамон же глубоко запомнил честь, оказанную ему первейшим богачом. Выходя из моленной, он всегда задерживался, чтобы лишний раз снять шапку перед Петром Андреевичем. Разумеется, от того не ускользнуло это. Постепенно у него зародилась мысль: а что, если Кошкина подослать к Карпову?

Петр Андреевич знал, что возле Карповых чуть не каждый вечер собираются мужики, особенно с тех пор как началась война. По мимоходным замечаниям мужиков, по тому, как ругались они на мельнице или маслобойке, костили за жадность, не стесняясь его сына, он понимал, какие там велись разговоры. Но когда Петр Андреевич, прикидываясь простачком и другом Федора, пробовал выспросить некоторых, о чем говорит Федор, они молчали. Один раз только Анисим Пронько насмешливо бросил:

— Коль дружишь с Палычем, так что у нас про него пытаешь? Пойди сам поговори, он всех привечает.

«Парамошка глуп, правды ему сказать нельзя, — размышлял Мурашев, — но можно заставить рассказывать все, что там услышит. Те тоже его опасаться не будут: Федор ведь всю голытьбу к себе тянет, а беднее Кошкиных в селе никого нет…»

Сделав такой вывод, Петр Андреевич, выходя из моленной, приветливо ответил на поклон Парамона и пригласил его зайти побеседовать ради воскресного дня.

Усадив гостя в горнице, обставленной по-городскому, хозяин завел с ним неторопливую беседу.

— Плохо, плохо живешь Парамон Филимонович, и по мне — сам виноват. С умными людьми мало встречаешься, уму-разуму от них не учишься, — добродушно говорил он, ласково глядя на гостя, прилепившегося на краешке венского стула. — Смотри вон, Кирюшка Железнов — молодой парнишка, а пристал к Федору Палычу, дружку-то моему старому, и на ноги стал. Коня доброго завел, приоделся, себя и мать кормит. Я-то от хрестьянства отстал с торговлей…

— Да ведь про Палыча говорят, что он басурман стал. Вон и ныне в моленной не был, — робко подал голос Парамон.

— Его грех — его и ответ. Не нам судить своего брата во Христе. Ты учись у него, как жить правильно, чтоб с нуждой расстаться, а не безбожию. Хозяин-то он больно хороший. Смотри-ка, во дворе-то у него: две лошади, корова, свинья, три овцы, — а ведь уезжал из Камышинки — кроме лошаденки, ничего не имел. Этому учиться надо. Коль боишься чему зряшному поддаться, так зайди потом ко мне, расскажи, о чем он говорил с мужиками, а уж я тебе помогу зерно от мякины отличить. Только ему про наш уговор не сказывай, еще на грех наведешь — обидеться может.

— Да коль ты, Петр Андреевич, советуешь, седни же пойду, — ответил Парамон, думая: «Может, и вправду поумнею, а то вон Лисафетка и та дураком зовет».

— А опосля ко мне заверни. Вот и будем с дружком моим уму-разуму тебя учить. Станешь ты для всех Парамоном Филимоновичем, — засмеялся хозяин. — Может, и нас еще помиришь, а то злые люди развели разговоры: у меня вон Павка-то не женится, все Аксюту ждет — больно девка красива…

— Папанька, пожалуйте чай пить, — кланяясь свекру и Парамону, позвала вошедшая Наталья. Она теперь одевалась по-городскому, и разговор у нее стал иным. Сметливая, расторопная баба с помощью мужа быстро разобралась в новых порядках и научилась угождать свекру. На свекровь она больше не обращала внимания. Наталья, а не Марфа Ниловна была теперь полновластной хозяйкой в богатом доме Мурашевых. Она брала на веру все указания свекра и немедленно приспосабливалась к ним.

Над Парамошкой старшая сноха Мурашева всегда смеялась вместе с другими. Но как только свекор пригласил его к себе в дом, Наталья стала с ним приветлива, величала и кланялась ему. Значит, так надо. Даже младшую сноху Варю оборвала, когда та стала передразнивать неуклюжего Парамона.

— Он нам брат во Христе, нечего над ним зубы скалить! — сказала она тоном Петра Андреевича.

— Что ж, пойдем, Парамон Филимонович, закусим чем бог послал, — молвил, поднимаясь, хозяин в ответ на приглашение снохи.

Пропустив мужчин, Наталья пошла вслед за ними.

2

У Карповых, живших сейчас во много раз лучше прежнего, мир в семье исчез. Прасковья раньше не осмеливалась слова поперек сказать, а теперь не переставая ворчала на мужа.

— Сам нас в истинную веру перевел. Со своими единоверцами живем, а из-за тебя басурманами все село зовет. Нет чтобы с добрыми людьми дружить, все норовишь со всякой гольтепой вожжаться, да еще с кыргызами, взяла бы их нелегкая… — ежедневно пилила Прасковья.

Первое время Федор пытался успокоить жену, напоминал, как трудно им было прежде жить, что и теперь вторую-то лошадь дочери заработали. Говорил, что киргизцы добрые люди: многим беднякам бесплатно дают коров, чтобы ребятишкам молоко было, и пахать-то быков давали за прокорм только. Убеждал, что их богачи не лучше Кузьмичевых и Лукьяновых кожу со всех дерут, но Прасковья и слушать его не хотела: принималась плакать, повторяла все сплетни, слышанные в моленной, и, расстроившись, задыхалась от удушья. Хорошая жизнь в Родионовке ей не пошла на пользу, лицо Прасковьи опять опухло, пожелтело, одышка усилилась.

Чтобы не волновать жену, Федор замолкал и постепенно привык не отвечать на ее упреки. Своими затаенными думами он делился только с Аксютой да с некоторыми надежными мужиками. Самыми задушевными его друзьями были Егор Лаптев да Кирюшка Железнов — «молодой парнишка, а толковый».

В первом году они втроем, на трех лошадях, вспахали свои наделы и сняли неплохой урожай, а к нынешней весне и Кирилл купил себе лошадь, не дорогую, но хорошую, — Мамед помог найти. Купили они вместе и двухлемешный плуг. «Куда сподручней, и урожай нонче вон какой сняли», — размышлял Федор, сидя за раскрытой книгой и краем уха слушая воркотню жены. Аксюта с Машей после обеда ушли к старшей сестре, и они с женой остались вдвоем. Попозднее подойдут мужики, а пока можно было почитать и поразмыслить. «Нет, а Кирюшка-то каков: за одну зиму грамоте научился!» — радостно вспомнил Федор и улыбнулся.

Прасковья, стоявшая возле печки, увидев улыбку мужа, рванулась к столу.

— Тебе смешно, что себя погубил, да и девку губишь! — закричала она в голос.

Федор очнулся от своих дум и удивленно взглянул на жену.

— Истинно говорит отец Гурьян, что у нас дом басурманским стал, — продолжала, уже плача, Прасковья. — И никонианцы, и молокане, и киргизцы толкутся чуть не каждый день. Чего лучше? Табашники Горовы весной сватов присылали! Кабы я не выгнала их, так ты отдал бы Оксю, в геенну огненную своими руками родную дочь сунул бы…

— А зря не отдали. Вон смотри, как Полинка живет у них, как цветок цветет, — перебил жену Федор, ласково глядя на нее.

Но Прасковья завыла в голос:

— Головушка горькая! Басурман, как есть басурман!.. Да пусть лучше старой девкой останется, а уж за никонианца никогда не отдам. Лучше тело погубить, чем душу! — кричала она, не помня себя от гнева.

Федор низко опустил голову. «Моя вина. Сам уговаривал перейти в староверы, к Мурашеву возил. Разве можно теперь сказать ей, что все веры одинаковы, везде обман? Не поймет. Еще бабам расскажет, безбожником прозовут, тогда и мужики откачнутся. Куда легче в городе — там больше грамотных и книги есть…»

Прасковья стихла. Она по-своему поняла мужа. «Может, про бога вспомнил, — подумала она. — Уж как бы обрадовал…» Батюшка вон говорит, что за душу мужа и она в ответе. «Перед богом ты его богопротивные дела не должна скрывать, — внушал ей отец Гурьян на исповеди. — Вместе в аду гореть будешь!»

Ничего она от отца духовного не скрыла, что сама знала. Рассказала Прасковья, что не крепок Федор в вере стал. Не токмо с молоканами беседует он наравне с христианами, а и с киргизцами, кои в батраках живут, все к нему бегают.

«А об чем говорят-то? Вот что ты должна мне сказать, коль душу спасти хочешь», — пояснил ей батюшка.

Рада бы сказать — душа-то ведь дороже всего, — да чего говорить-то? Не пойдет же она к мужикам, когда те сидят на завалинке, а с киргизцами Федор говорит по-ихнему. Поймет ли что?

— Федор Палыч! — подсев к мужу, тихо заговорила Прасковья. — Послушай ты меня, бога для. Брось время терять с голью перекатной. Тебя ведь всяк примет. Зайди разок к Петру Андреевичу…

Федор посмотрел на жену, но ничего не сказал.

— Ведь дружил ты с ним в родной-то стороне, — торопливо продолжала Прасковья. — От верных людей знаю, рад он будет. Оксю за Павла посватают…

— Эх, Параня! На что нам его сватовство? Не пара они нам. Не видишь, на кого стала похожа Параська в богатом доме Коробченко? Слезы льет не переставая… Да и Окся за Павла не пойдет, — отозвался наконец Федор.

— Батюшки мои! — вскочив со скамьи и всплеснув руками, вскрикнула Прасковья. — Да неужто ты еще Оксю спрашивать станешь?! Больно ума-то у ней много! Да за такого жениха я бы связала да отдала…

— Кому жить-то — тебе аль ей? — перебил жену Федор. — А на богатство их не льстись. Чужим горбом да обманом наживают. Около такого богатства скорей душу погубишь…

Прасковья хотела что-то возразить, но в сенях стукнула дверь, вошли дочери, и она молча вернулась к печке.

Маленькая Маша — ей недавно исполнилось восемь лет — вбежала вприпрыжку, кинулась к матери и, теребя ее за фартук, торопливо защебетала:

— А сваха нас с Оксей уж угощала, угощала!.. Мам, а кому это Таня таки рубашечки маленьки шьет? А нас Павка Мурашев провожал…

Мать улыбнулась и погладила дочурку по русой головке. Маша была теперь ее единственной радостью в семье. Аксюта после отказа сватам Николая Горова частенько дерзила матери. Семнадцать лет исполнилось, расцвела, как цветок, а вот характер-то испортился. Особенно горько было матери, что с отцом Аксюта опять начала ласково говорить, а на нее и не смотрит, буркнет что под нос и молчит.

— Скуластенькая моя, курносенькая! — говорила Прасковья, притянув Машу к себе, и вздохнула.

Не вышла лицом ее младшая: носик вздернутый, глаза светло-желтые. Только и красит то, что беленькая, румяная да вострушка. Как мотылек порхает, жаворонком звенит в доме с утра до ночи.

Наклоняясь к Маше, она думала с горечью: «Ведь и Окся раньше такой была. Испортили ее у купцов в Петропавловске. Там научилась молчать да сверкать глазами, как рассердится. А тут еще эти книги. От людей стыд: девушка, а по-граждански читает да потом все с отцом шепчется. Он сгубил дочь. Мало ли что — не отдали за Кольку, поплакала бы да покорилась, а теперь вон стоит да глазами мать сверлит. Вот бы хорошо, коли б Мурашевы не посмотрели на отца да посватали. Глядишь, и характер бы сменился…»

Аксюта взглянула на хмурого отца, потом на мать.

— Опять точила, поди? И в воскресенье отдыха не даешь, — бросила она и прошла во вторую комнату.

— Твое ученье, радуйся! Ишь как с матерью разговаривает, подлянка… — гневно, срывающимся голосом заговорила Прасковья.

Но в это время кто-то постучал в окно, и Федор, не отвечая жене, быстро вышел из избы.

Маша смолкла и пригорюнилась. Аксюта сидела на своей кровати и, сдвинув черные брови, о чем-то своем думала, не слушая мать. Постепенно Прасковья тоже умолкла. Наступила гнетущая тишина.

3

Уже давно повелось в Родионовке, что в воскресенье вечером мужики тянулись к завалинке Карповых. Здесь они сидели до поздней ночи, неторопливо разговаривая о своих делах, про войну с японцами. Мысли мужицкие поворачивались в голове тяжело и медленно, словно мельничные жернова. Любили мужики и рассказы хозяина послушать: бывалый, умный, грамотный… Многих интересовало, как это вот уже два года сеют и убирают пашню вместе Палыч, Егор и Кирюшка — и никаких споров у них нет. Кирюшка хозяином стал, да и Лаптевым хлеба на всю зиму хватает, хоть и шестеро ребят, а Парамошкины уже с ползимы Христовым именем кормятся.

Другие, выслушав Федора, неделю думали над его словами, а потом при встрече начинали свои мысли высказывать. Так получилось и сегодня. Едва Федор уселся на завалинке, мужики пропустили его в середину, заговорил Матвей Фомин, длинный, сутулый, нескладный мужик:

— Вот ты, Палыч, намедни нам говорил, как в городе рабочие помогают друг другу, с хозяевами спорят. А ведь мужикам-то, к примеру, так и не подойдет…

Он не успел закончить свою мысль. К кругу подошел, подпрыгивая, Парамон Кошкин, и мужики по привычке сразу же начали подсмеиваться над ним.

— Парамон, расскажи, как ты на чужой кобыле приехал, — спросил Кошкина Пахом Кочетков, по-уличному просто Кочеток.

Историю эту давно все знали наизусть, но каждый раз над ней вновь смеялись.

— Так темновато было, а она, кобыла-то, гнедая, как и мой мерин, я и обмишулился, — не раздумывая, начал Кошкин, то ли привыкший к общим насмешкам, то ли по своему простодушию не понимавший, что смеются мужики не над его рассказом, а над ним самим. — Как рассвело, а Лисафетка мне и говорит: «Парамон, а ведь ты кобылу запряг, а не мерина». Я говорю: «Неужто?» Рассмотрел — и верно…

Мужики так захохотали, что рассказчика стало не слышно.

— А не надоело вам, мужики, смеяться над Парамоном Филимоновичем? — спокойно, не повышая голоса, спросил Федор, даже не улыбнувшийся при общем смехе.

Те, что были поближе, сразу смолкли и сконфузились.

— Подсаживайся ближе, Филимоныч, — приветливо предложил Карпов, освобождая место возле себя.

Кошкин застыл от изумления: и Палыч его величает, сажает рядом с собой! Осмыслить сразу случившееся он не мог и с тем же изумленным видом, молча, бочком пробрался к Федору. С другой стороны сидел Кирюшка Железнов. «Парень ведь, а с мужиками сидит…» — растерянно подумал Парамон.

— Вот ты, Силыч, говоришь, что нам, мужикам, пример рабочих не подходит. А ведь ты не прав, — заговорил Федор.

Все обернулись к нему, забыв про Парамона.

— «Мы живем сами хозяева», — думаешь ты. А так ли? На кого ты весну робил, себе поздно посеял и собрал ничего?

— На Дубняка, — угрюмо отозвался Матвей.

— Андрей и Сидорыч батрачили бесплатно на Мурашева, Поликарпович — на Коробченко. Почему?

— Зимой в долги влезли, вот и пришлось на них спину гнуть, — со злостью бросил Пронько Анисим.

— А мы вот с Егором и Кирюшкой друг другу зимой и летом помогаем, богачам не кланяемся, и дела у нас идут неплохо. Кому же лучше — нам иль вам? Мы делаем, как рабочие в городе…

— За рабочими-то потянешься, пожалуй, и до геенны огненной дотянешься, — послышался голос Кочетка.

— А пошто так думаешь, брат? Рабочие тоже христиане, — ответил Федор. — Да вон киргизцы и не христиане, а скольким в селе помогли на ноги стать! А наши братья во Христе, начетчики, богомольцы, рубль дадут — три взыщут…

Мужики шумно заговорили. Каждый вспомнил подходящий случай из своего опыта.

— Ой, и сказал, будто в воду глядел! — громко воскликнул Матвей Фомин. — Нет, я уж к богомольщикам больше не пойду. Давай, Сидорыч, вместе готовиться к пашне, — предложил он. — Зиму протянем как-никак, а весной посеем на себя.

— Я что ж, я не прочь. С женой только посоветоваться надоть, — смущенно ответил Пронько.

— Бери меня в пару, Силыч, — поднимаясь с завалинки, предложил рябой высокий мужик. — Я у бабы ума не занимаю, свово хватает.

— Да и я не прочь, — поспешно заговорил Анисим Пронько, тоже вставая.

Уже стемнело.

— А тремя конями да трем работникам еще лучше работать, — подсказал Федор. — Может, и плуг втроем купите…

Матвей неожиданно помрачнел: в беседе он и забыл главную беду.

— Ой, мужики! — с отчаянием произнес он. — Ведь живодер-то наш Мурашев-то к будущему воскресенью за долг коняку у меня заберет. Должен я ему двадцать рублей, а где взять-то? За хлеб такую цену кладет, что весь ссыплешь — не хватит. Не компаньён я вам…

Мужики вскочили. Послышались ругательства в адрес лавочника. Поминали и других. Мало кому не пришлось солоно хлебнуть от кого-нибудь из родионовских воротил. Матвей должен был Мурашеву второй год. Прошлое лето на него батрачил, а подсчитал хозяин — и опять Фомин должником остался. Думал нынче расплатиться, а тут уродило всего сам-пят. Хватит только до весны, коль семена отсыпать. «Если тебе Никита Онуфрич милей, так мне должок-то верни», — сказал ему Мурашев весной и лишь после униженных просьб отложил расплату на осень, до урожая. Ходил Матвей к Дубняку с бедой, но тот наотрез отказал.

— Вот что, мужики, — предложил Федор, — давайте уж помогать друг другу по-рабочему. Десятка у меня найдется, отдашь, когда будет, а в остальном, Родион Андреевич и Анисим Сидорович, вам помочь надо. Вместе работать будете. Коня отдавать нельзя.

Карпов сходил в избу и вынес десятку. Родион и Анисим дали по пятерке.

Матвей повеселел.

— Век не забуду, — промолвил он признательно. — А этому сукину сыну завтра при старосте кину, пусть подавится. Не мог пождать…

Будущие супряжники пошли вместе, начали расходиться и другие. Парамон побрел один. Ему и понравилось все слышанное, и чего-то он боялся. Уж больно плохо говорили про самых уважаемых людей. Чегой-то они так? Дойдя до Мурашева, он свернул в его дом. Петр Андреевич все объяснит. Ведь с Палычем-то сидел впервые, как-то боязно спрашивать.

Федор пригласил к себе Кирилла:

— Книжку новую достал я, как урожай повысить. Давай-ка почитаем вместе.

Парень обрадовался. Может, Аксюта дома, вместе читать будут.

Когда вошли в избу и Кирилл поздоровался, Прасковья, ответив сквозь зубы, полезла на печь. Не нравилось ей, что этого голоштанного муж домой водил. Дочь невеста, разговоры пойдут…

Аксюта вышла на голос и приветливо поздоровалась с парнем. На вечерках возле нее ребята вились роем, но она держала себя неприступно: знала, что красива, и гордилась своей красотой. Лишь с Павлом Мурашевым говорила ласковее, чем с другими, помня слова отца, да с Кириллом обращалась дружески просто.

То, что Николай Горов сразу же после отказа Прасковьи сватам, женился на Полинке, тяжело ранило гордость девушки. «Ведь столько раз говорил, что любит…» Она не хотела больше слышать о любви. Но молчаливая преданность Кирюшки Аксюте нравилась, будто залечивала ее горе, и ей было приятно ласковым словом ободрить его. Помогали их дружбе и совместные чтения, разговоры с отцом — ведь Кирилл всю зиму ежевечерне ходил к ним. Палыч учил парня грамоте и подготовлял себе в помощники по революционной работе. «Кирюша умный, умнее других ребят», — нередко думала Аксюта после ухода Кирилла.

4

Павел Мурашев, проводив Аксюту, зашел домой только переодеться по-праздничному да закусить и сразу же отправился на вечерку. Он надеялся там встретить девушку и обо всем договориться. До каких пор будет ходить холостым? Все одногодки поженились, и Аксюта невеста в самом соку.

Вечерки по-прежнему шли в избе Железновых. Федор посоветовал Кириллу не отказывать гостям: с молодежью надо дружить.

Увидев, что Аксюты Карповой нет, Павел сразу потерял интерес к вечерке, а когда, пробыв часа два, убедился, что и Кирюшка не придет, то обеспокоился.

Конечно, этот голодранец ему не соперник, но Аксюта девка нравная, он не раз уже замечал, как она ласково разговаривала с Железновым. Вдруг да что случится?..

Несмотря на свое презрение к Кирюшке-свинопасу, Павел видел, что тот красив, «не хуже меня». Но Павел относился к себе с явным пристрастием. Ему, малорослому, с узкими маслеными глазками, далеко было до Кирилла, высокого, кареглазого, чернобрового, ловкого парня.

Повертевшись у Железновых, Павел решил сходить к Карповым: можно посмотреть в окно и узнать, дома ли Аксюта. Зайти неловко — отцы не дружат.

Когда через стекло он увидел за столом Федора, Кирюшку и Аксюту, вместе склонившихся над книгой, у него от ревности голова закружилась. Павел помчался домой с намерением требовать — немедленно посылать сватов к Карповым.

В горнице он увидел отца, брата Акима и Парамона Кошкина. «Этот еще чего таскается?» — с досадой подумал Павел и ушел в свою комнату. Когда, одетый по-домашнему, он вернулся, Парамон уже собирался уходить.

— Такова справедливость людская, Парамон Филимонович, — говорил горестно отец. — Только потому и делаешь людям добро, что надеешься на воздаяние от всевышнего, — и Петр Андреевич глянул смиренно на иконы. — Тебе спаси Христос, что потрудился, зашел ко мне да рассказал, как поносят меня те, коих я другами считал. Ha-ко тебе за труды, — протянул он целковый. — Только Лизаветушке не говори, откуда взял. Больно уж она у тебя говорлива да по соседям ходить любит.

Парамон, зажав в руках рублевку, глядел растерянно на хозяина.

— Да за что ж ты награждаешь-то меня, Петр Андреевич? — дрожащим голосом спросил он.

— Возлюбил я тебя за смирение твое. Ведь и господь смиренных благословлял, а гордых проклял. Коль по-прежнему будешь другом моим, весной вспашем тебе клин твой пораньше, будешь с хлебом. Не забывай токмо, ходи к ним да слушай хорошенько. Заблудшие люди, а и их я люблю во Христе: может, и вернем их ко господу с тобой. И на земле и на небе труд твой зачтется, Филимоныч!

— Из твоей воли не выйду, Петр Андреевич! Умом-то меня создатель не наградил, так ты направишь, — сказал Кошкин, прощаясь с хозяевами.

После ухода гостя Мурашев сразу сменил тон. Присаживаясь у стола, он с веселой усмешкой обратился к младшему сыну:

— Слышь, Павло! Пожалуй, можно к весне тебя в городе купцом приписать. Подсчитали мы с Акимом — за зиму еще что прикопим да невесту тебе с капиталом подыщем…

— Мне невесту нечего искать, здесь нашел. С ней и в город не стыдно ехать: и красива и грамотна, — возразил Павел отцу.

— Уж не Аксютка ли Карпова? — с ехидцей спросил отец.

— Угадал! — решительно ответил Павел.

О все возрастающей ненависти отца к Федору Карпову он знал, но считал, что это стариковская блажь. Если Карпов советует не занимать у них в долг да беднякам пахать сообща, беды в том нет. Палыч по-умному рассуждает: долги — всегда петля. Да и на что им должники, коли они скоро в город переедут, а батраков на их век хватит!

— И из ума выкинь! — строго приказал отец. — Что красива, то верно, да не с нашим капиталом голую брать. Окромя того, отец ее враг нам, про то не забывай…

— Аксюта сама капитал. Дела в городе вести — надо к себе приглашать кого следует. Одеть ее получше — картина! Как людей примать, у богатейших купцов обучена, а уж запоет — всяк голову потеряет, — будто не слыша отца, продолжал Павел. — Нам такую для дел нужно. Что денег за ней не будет — лучше слушаться мужа станет…

Глаза отца загорелись зловещим огнем. Аким, взглянув на него, перебил брата и заговорил поучающим тоном:

— Капитал — дело наживное, но родниться с Карповым и по-моему не след…

— А что вам Карпов сделал? — запальчиво закричал Павел. — Что нам не кланяется да в долг не просит?..

— Колодника в тести хочешь взять? — строго остановил его отец. — Помяни мое слово, тюрьмы ему не миновать. Бунтарь он, против законного порядка идет. Не будь у Аксюты такого отца, я, пожалуй бы, с тобой согласился. Дай срок, с поличным поймаю…

Павел смутился. «А что, как отец прав?» Но перед его взором встала Аксюта, и все внутри закипело.

— Люблю я ее больно! — глухо простонал он. — Нет мне без нее жизни! Не будешь ты копать яму — не попадет Федор в тюрьму. Оставь его ради меня…

— Ты бы послушал… — начал Аким, но отец осадил его взглядом.

Обычно Мурашев от Акима и Павла ничего не скрывал, считая их умнее среднего, Демьяна, но сейчас решил, что Павлу про Парамонов доклад знать не следует. Несколько минут Петр Андреевич пытливо смотрел в побледневшее лицо сына.

— И чего мне ему яму копать? Дорогу, что ли, мне Палыч перешел? — наконец заговорил он. — Да коли хочешь, я сам люблю его за ум и рад буду, коль люди пустое болтают, — голос его зазвучал мягко. — Ин пождем с годок. Аксюта твоя хуже не станет. Ведет она себя с женихами строго. Устроим лавку в городе, дом для вас купим. Тогда женишься на ней и увезешь от отца. Я твоему счастью поперек дороги не стану…

Сыновья глядели на него широко раскрытыми глазами. Аким свел густые брови, стараясь угадать, что кроется за этой уступчивостью. У Павла вдруг заблестели глаза; сорвавшись со стула, он упал отцу в ноги.

— Спаси Христос! Век не забуду твоей ласки! — бормотал он.

— Тесть-то твой правдолюбец, за то и пришелся мне по душе с первой встречи. Може, еще мы с ним и поладим как. Беда только — упрям Федор, не покорится первый ни за что. Да уж для твоего счастья я к нему подойду. Ведь людская молва что морская волна: он скажет слово, а люди прибавят десять. Аксюта-то твоя и мне по нраву, красива и умна. Гуляй уж до весны, весной в город поедешь, а в будущем году осенью и сватов пошлем. Любит — так подождет… — воркующе продолжал Петр Андреевич.

Павел слушал как зачарованный. Глаза отца лучились добродушной усмешкой, собравшей морщинки у глаз в розоватые веерки.

Глава девятая

1

Висячая трехлинейная лампочка желтым кругом выделялась в клубах махорочного дыма, заполнившего низкую землянку. Люди сидели на скамейках возле дощатого стола, стояли, прислонясь к стенам; некоторые опустились на корточки. Шел яростный спор, но голоса звучали приглушенно, и если кто, забывшись, повышал голос, его немедленно одергивали соседи.

Собрание городской подпольной организации РСДРП длилось уже второй час. Антоныч решил его провести только потому, что в городской организации, под влиянием Вавилова, появились оборонческие настроения.

— Кому полезна война? Таким, как твой хозяин, Костя! У них барыши удвоились, а сыновья кричат «ура» и грозят японцам, сидя в Петропавловске, — говорил слесарь, наклонясь вперед и опираясь руками о стол. Луч света падал на него сбоку, освещая коричневую щеку, коротко подстриженные, с проседью волосы и твердый подбородок.

— Ты забыл, Антоныч, что Япония напала на наше отечество? Мы прежде всего русские люди, — прервал его Вавилов, поднимая голову.

Он сдерживался, но в голосе звучала плохо скрываемая ярость. Питерец все время стоял ему поперек дороги. Если бы в комитете не было железнодорожников, он, Вавилов, был бы там полновластным хозяином. Потапов передал Антонычу его слова, и вот он явился экзаменовать его при рабочих!

— Русские-то русские! Купцы тоже русские, а шкуру с нас дерут по-иноземному, — послышалось из угла.

— Пользуется тем, что мы… — в той же стороне заговорил кто-то хриплым голосом, но, закашлявшись, замолчал.

— Ты говоришь, Константин, Япония напала на наше отечество? — спросил Антоныч. — А как в девятисотом году царские войска вместе с японскими и другими грабили Китай, тогда разве такие, как полковник Шмендорф, не кричали о защите отечества, как кричат сейчас? А ты вместе с ними…

Вавилов вскочил.

— Не смеешь меня оскорблять! — закричал он. — Если я против пораженцев, это не значит, что забыл об интересах рабочего класса. Наши храбрые войска разобьют внешнего врага, тогда мы начнем борьбу с царизмом.

— Не кричи, Костя! Шпиков, что ли, хочешь призвать? — неприязненно перебил его Шохин.

— И то слышь, Ефимыч! Не горячись, дай послушать. Такого мы еще не слыхали, — загудел из темноты густой бас.

Вавилов оглянулся, стараясь рассмотреть говорившего, и молча опустился на скамью.

— Волки, товарищи, преследуют жертву стаей, но, не поделив ее, кидаются тут же один на другого, — продолжал Антоныч. — Не поделили и сейчас добычу правители Японии и царской России, вцепились в глотку друг другу, а кровь-то простой народ льет. Потом — царь думает, что войной задушит рабочее движение, а ему, видите, нашлись помощники и среди нас…

Вавилов хотел вскочить, но сидящий рядом Григорий положил ему на плечо тяжелую руку.

— Почему нашу армию бьют японцы? Потому что генералы продажны, армия плохо вооружена, кругом воруют. Мы, большевики, за отечество душой тоже болеем, но понимаем, что царизм прогнил насквозь, и поражение покажет это всем. — Голос слесаря налился силой. — Мы за победу рабочего класса, а не царя. Рабочие и крестьяне кладут головы в Порт-Артуре, а здесь мы голодаем, над нами издеваются Савины, Разгуляевы и им подобные, за интересы которых ведется война. Савин каждый день отправляет за границу поезда с маслом, мясом, шерстью. Ему рынки нужны для торговли. А мы видим мясо, масло в год раз, на пасху, на нас отрепья, шерсть еще и не доводилось носить…

Каждое слово слесаря задевало за живое. На Вавилова никто не смотрел; он сидел согнувшись, кусая тонкие губы. Слесарь его разбил наголову, он чувствовал это. Возражать — значит окончательно оттолкнуть от себя рабочих, и этих и других.

— Самодержавие сделало для нас родину мачехой, но душа за нее болит. Недодумал я, Антоныч прав. Прогнивший царский строй даже с русскими чудо-богатырями не добьется победы… — заговорил Константин, вставая, как только смолк Антоныч. Он не хотел допустить, чтобы его осудили другие, решил сам «признать ошибку».

Рабочие повернулись к нему. «Что ж, дело хитрое, всяк может обмишулиться. Подсказал вовремя старший, вот Константин и понял», — думали многие из них.

Бурное собрание закончилось мирно. Уходя, рабочие крепко пожимали руку Антонычу. «Ты заглядывай к нам почаще. Ефимыч молод еще, не все сам понимает», — говорили некоторые. Вавилов ушел вместе с последней группой. С железнодорожниками он простился приветливо.

«Не верится мне, что Вавилов говорил искренне. Прячущаяся, скользкая душа у него, чувствую», — думал Антоныч, идя рядом с Шохиным по темной улице.

* * *

Весть о расстреле рабочих у Зимнего дворца дошла в Петропавловск лишь через неделю. Депо забурлило. Рабочие собирались группами, не обращая внимания на шныряющего по цеху Никулыча.

— Понадеялись на милость царя, пошли к нему с иконами да с его портретами, а он помиловал… картечью! — раздавались гневные возгласы.

Ругали царя, «долгогривых»… Администрация депо сделала вид, что ничего не замечает: время тревожное, и нельзя же арестовать всех.

На следующий день деповчане провели своеобразную стачку. Пришли на работу, встали на свои места до гудка, но ровно час не работали — в память жертв кровавого воскресенья.

Администрация заволновалась. Особенно суетился старый мастер. Он бегал от одного к другому и шипел:

— Бунтовать вздумали? Стоите, как истуканы, думаете, так вам это и пройдет?

Больше всего вертелся возле Федулова и Шохина — политических ссыльных, но те молчали, как и все. Только Потапов не выдержал и в ответ на приставания мастера громко бросил:

— Иди ты к Гапону!

Кое-кто засмеялся. Никулыч помчался из цеха.

Через час рабочие приступили к работе.

О протесте железнодорожников против петербургского расстрела скоро знал весь город. Городские рабочие, молодежь, простой народ говорили об этом с восхищением, а полковник Шмендорф, сидя в, гостиной Савиной, сказал:

— Бунтовщики, мерзавцы! Всыпать бы им нагаек! — И гневно глянул на полицмейстера: до сих пор не нашли зачинщиков.

Калерия Владимировна недовольно поморщилась и жеманно произнесла:

— Господа, прошу не забываться и в моей гостиной не говорить о грязных делах, из уважения к нам, дамам.

После минутной паузы разговор перешел на другие темы. Что считала хозяйка «грязным делом» — расстрел, нагайки или забастовку рабочих, — никто не осмелился уточнить, каждый понял по-своему. Либерально настроенные восхваляли Савину за гражданское мужество.

На собрании подпольщиков Федулов говорил:

— Рабочие нашего города созрели для стачечной борьбы. Надо быстрее готовить всеобщую стачку. Революция начинается…

— Я согласен с тобой, Антоныч, — ответил Вавилов. — Только не забывай: одни условия в депо, другие — на мелких предприятиях. Потом учти: поступок железнодорожников прекрасен, я не хочу его осуждать, но вместе с тем он предупредил наших противников. Пожалуй, теперь спешить — сорвать дело…

Начались горячие споры, и так как городских товарищей, сторонников Вавилова, было больше, то решили всеобщую стачку перенести на конец лета, исподволь подготовляя к ней рабочих.

Когда расходились по одному из конспиративной квартиры, Антоныч шепнул Шохину и Потапову, чтобы они зашли к Мезину.

Спускались под гору разными дорогами, поэтому когда Федулов и Мезин пришли домой, Григорий и Алексей уже пили чай.

— Поешьте хоть немного. Разговорами сыты не будете, — пригласила мужа и Антоныча хозяйка дома Феона Семеновна, высокая, полная казачка с пышными косами цвета спелой пшеницы.

Она поставила кушанья перед запоздавшими и налила им по чашке чая.

— По нашей вине Вавилов ведет меньшевистскую пропаганду в городской организации. Они не готовят рабочих к революции, а путают, — заговорил Федулов, как только за хозяйкой закрылась дверь.

— Ты, Антоныч, малость преувеличиваешь, — перебил его Мезин. — Знамо дело, городские не то, что железнодорожники, но многие уж раскрыли глаза…

— Мне кажется, что забастовку у нас надо связать с омскими, — словно размышляя вслух, произнес задумчиво Потапов.

— Верно, Гриша! — живо отозвался Алексей. — Если в Омске и Петропавловске сразу забастуют железнодорожники, вся купеческая машинка остановится. Да еще подгадать к ярмарке…

— В этом вы правы, но ярмарка-то начнется осенью, а пословица говорит: «Дорога ложка к обеду». Сейчас по всей России идут забастовки, надо и в нашем глухом краю будить людей, не отставать, — сказал Антоныч, отодвигая стакан и вставая. — Я позвал вас к Степанычу затем, чтобы обсудить, каким способом лучше развернуть революционную работу на Спасском медеплавильном заводе с его рудником и угольными копями. Это далеко от нас, но все же ближе, чем от Омска. Кроме того, там поблизости уже кое-что есть — наш Палыч. Теперь ему нужно смелее вести работу…

— Все это верно, а как… — начал Мезин.

Антоныч подхватил:

— Возможность есть, Степаныч. У нас в депо работают двое — Иван Топорков и Исхак Кокобаев — организаторы забастовки на угольных копях в тысяча девятьсот первом году. Вернуться в Караганду им нельзя, но на рудники можно — шахтеры. Остановить рудники — станет и завод. По пути они заедут к Палычу, свяжутся с ним. Кокобаев — киргиз, его родные братья кочуют возле рудников, те, коль потребуются, помогут забастовщикам хлебом и мясом. Деньги на дорогу мы соберем, а уедут они с акмолинскими возчиками. Что вы скажете?

— Неплохо придумано, — после минутного молчания откликнулся Алексей.

Остальные утвердительно кивнули.

— А ты с ними говорил? — спросил Григорий.

— О поездке — нет, а о революционной работе — не один раз. Ребята горят желанием работать, поняли свою ошибку…

— Какую? — быстро перебил Григорий.

— Забастовка сорвалась из-за неверия в свои силы большинства рабочих, а они обиделись на товарищей, рассчитались и уехали в Петропавловск, — ответил Антоныч.

— Тогда и медлить нечего… Берусь достать деньги и договориться с попутными возчиками, — предложил Мезин.

— Мы с Алексеем подготовим прокламации, — отозвался Григорий, — а ты, Антоныч, поинструктируй и их и Палыча.

— Хорошо! Только помните: об их отъезде никто, кроме нас, не должен знать, — предупредил строго Федулов.

Ушли из квартиры по одному.

2

Бесконечной слепящей лентой тянется накатанная снежная дорога. Полозья поскрипывают не переставая, словно поют тоненькими голосками. Февральский мороз лют, особенно когда дует ветер, крутя струи поземки.

Тридцать саней, запряженных заиндевевшими лошадками местной породы, мелкой, но крепкой, двигаются на восток. Чуть заголубеет, трогаются из попутного пикета, всего на час останавливаются среди дня и темной ночью въезжают в гостеприимные ворота для ночлега, а все же за зимний день больше, чем двадцать пять верст, проехать не могут.

Возчики то и дело соскакивали с крепко увязанных горбатых саней и, похлопывая рукавицами, бежали за санями. Мороз пробирал до костей. Иногда они начинали бороться между собой, чтобы согреться.

— Эй, Вана, берегись! — закричал молодой звучный голос, и возчик в казахском малахае, соскочив с третьих саней, в несколько прыжков догнал идущего впереди.

Они толкали друг друга до тех пор, пока Иван Топорков не сказал:

— Хватит, Исхак! Я согрелся!

Степаныч устроил Топоркова и Кокобаева с обозом, везущим красный товар акмолинскому купцу Никитину. Везли их бесплатно, за то, что они дорогой помогали хозяину ухаживать за конями.

— Проехали Ак-Куль, дня через два будем в Акмолинске, а через пять — в Родионовке. Начнется работа, за которую нам могут заплатить и тюрьмой. Не боишься, Исхак? — спросил Топорков, отгибая воротник, стоящий колом, и открывая багровое от мороза лицо.

— Три года назад я сказал: «Пойду с тобой, Вана», — и пошел. Зачем обижаешь? — сердито проворчал молодой казах.

Топорков засмеялся и похлопал его по плечу.

— Сердиться не надо. Хотел еще раз предупредить. В ауле живут не только твои братья, там и бай ваш живет. Ты приедешь — спросят, где был. Станешь звать родичей помогать рабочим — ему разве понравится? Он может на тебя пожаловаться приставу. Помнишь, что говорил Антоныч?

— Помню все, брат… — начал Исхак, но яростный рывок поземки засыпал его снежной пылью, и он принялся вытирать рукавицей лицо, отвернувшись от ветра.

Топорков закрылся зипуном и боком пошел вперед. Вскочив на передок саней, он повернулся спиной к ветру и задумался.

Почти три года работал Иван в депо и многое понял за это время. Год назад вошел в подпольную организацию, и что бы ни случилось с ним, не свернет теперь с избранного пути. Тогда, в 1901 году, он организовал забастовку в Караганде, ее сорвали такие, как Евдоким. Топорков ясно представил себе лицо Молотилина, его подобострастный тон при разговоре с Рязановым…

«Да, прав Антоныч, — думал шахтер, — за Евдокимов надо бороться, а не убегать от них, как сделали мы тогда. Нищета их калечит. Хорошо мне одному, а у Евдокима куча детей. Со мной пошел Исхак, а я сам был тогда слеп, как новорожденный щенок… Антоныч говорил, что в России начинается революция», — вспомнил Иван, и горячая радость словно согрела его. О том они расскажут рабочим далекого рудника, те тоже включатся в общее дело…

Спрыгнув с саней — больно мороз кусает, — Топорков размашисто зашагал по дороге, думая о том, как начнет работу на месте.

В Акмолинске пока связываться не с кем. Город купцов, мещан и станичников. Надо сразу же искать попутчиков в Родионовку. Интересно, каков этот Федор, которому он должен передать прокламацию, достаточно ли смел, не испугается ли? Нужно рассказать ему обо всем, что творится в России. Исхак поможет переселенцу связаться с киргизскими бедняками.

…Через пять дней шахтеры добрались до Родионовки.

— Тетка, скажи, где тут живет Федор Карпов? — спросил Топорков, выбравшись из центра села на окраинную улицу.

У своего подводчика он не хотел спрашивать. Не понравился ему этот толстопузый хитрый мужик, всю дорогу пытавшийся выспросить, кто они да куда и зачем едут…

— А вон белая хата, третья отсюда, — ответила молодая бабенка и, когда они пошли, остановилась и посмотрела им вслед.

«Кто ж таки? Кажись, чужие…»

Войдя через калитку во двор, Иван и Исхак увидели высокого мужика, чистившего навоз. По описанию Антоныча Топорков сразу узнал Федора.

— Бог помочь! — сказал он.

— Спасибо! — ответил Федор, внимательно всматриваясь в нежданных посетителей.

— Степаныча не забыл? — спросил Топорков.

Федор, уронив из рук вилы, кинулся к гостям, потом, вспомнив, ответил: «Как же, помню», — и, радостно поздоровавшись, повел их в дом.

В большой кухне Карповых стоял стан, за которым сидела Аксюта. Прасковья пряла шерсть, а Маша вязала чулок. Путники, поздоровавшись, сняли зипуны. Прасковья вопросительно взглянула на мужа.

— Заезжие, из города, у нас постоят, пока подводу найдут дальше ехать, — ответил Федор на немой вопрос жены и приказал: — Самовар ставьте, люди, поди, замерзли с дороги.

Аксюта кинулась в чулан. Загремело ведро, и вскоре зашумел самовар. Прасковья с недовольным видом продолжала прясть.

«Свои басурманы надоели, а тут еще этих нелегкая принесла, — думала она. — Один киргиз, и другой не краше: зашел в избу — лба не перекрестил».

Топорков подошел к печи и стал греть руки об ее теплый бок. Среднего роста, с худощавым, подвижным лицом, он казался моложе своих тридцати лет. Федору не терпелось расспросить его, но надо было ждать, пока уйдет жена. Хорошо, что суббота, скоро к вечерне зазвонят.

Исхак сел на переднюю лавку недалеко от стана и глядел на Аксюту, не скрывая своего восхищения. Таких ему не приходилось еще видеть.

Пока самовар вскипел, послышались глухие удары о металл. Два года назад родионовцы выстроили деревянную моленную. Не имея права повесить колокол, они на столбе перед моленной прикрепили квадратную железную плиту — по ней стучал медным стержнем дед Памфил, созывая верующих к богослужению.

Прасковья встала и взглянула на дочерей. Маша, отложив вязанье на окно, быстро утащила пряжу в другую комнату. Аксюта, стукнув последний раз бердами, вылезла из-за кросен.

— Собирайтесь в моленную, — подходя к сундуку, приказала Прасковья дочерям.

— Иди с Машей! Аксюта нас чаем напоит, — непривычно строго сказал Федор жене, и она, сердито глянув на него, не посмела возражать.

Когда хозяйка с младшей дочерью ушли к вечерне и гости с хозяином сели за стол, Федор предложил:

— Ну, теперь говорите обо всем и давайте, коль что привезли. Дочка у меня умница, при ней можно.

3

Не стало село Родионовка «однаковерующим», как мечтали старые родионовцы, уезжая из Приволжья, но все же большинство жителей его старообрядцы. С первыми ударами деда Памфила со всех концов села потянулись к моленной цепочки людей. Возле порога моленной все чинно останавливались. Мужчины, сняв шапки и перекрестившись истово большим крестом, проходили вперед, к алтарю, некоторые становились на клиросах, за ними выстраивались рядами замужние женщины, а девушки сбивались кучей у порога и частенько выбегали на улицу.

Торжественно, не спеша служит отец Гурьян. Басы мужиков тянут однообразные напевы, все в один голос. Петр Андреевич Мурашев благолепно читает священное писание, заменяя дьякона. Это не мешает ему внимательно рассматривать молящихся. Вон стоят три его сына, Никита Дубняк, Кондрат Юрченко, Коробченко Павло…

«А Федора Карпова опять нет», — думает он, с благочестивым видом проходя перед рядами молящихся и взмахивая кадилом. Синие струйки душистого ладана текут на толпу в такт с его мыслями, то быстрей, то медленней.

«Уж не к нему ль привез городских гостей Аким? Узнать бы, кто такие, — размышлял старый начетчик. — Но как это сделать?..»

Проходя мимо Акима, он быстро шепнул ему:

— Скажи Наталье, пусть Прасковью Карпову зазовет к нам с вечерни.

Аким, выждав немного, перекрестился и начал пробираться к двери; молящиеся оглядывались, но не осуждали: что ж, со всяким случиться может!

Проходя между женщинами, он незаметно дернул за рукав жену и глазами указал ей на выход. Она вскоре вышла вслед за ним.

— Стань возле Прасковьи Карповой и уведи ее после службы к нам с девчонкой, да поласковее. Намекни, что, может, еще породниться придется, — приказал Аким жене и вернулся на свое место.

Наталья от порога углядела Карповых и прошла прямо к ним.

— Уж как нынче служба долго шла — прямо стоять устала, — говорила Наталья, выходя из дверей. — Петровнушка, зайдем к нам, отдохните с Машенькой, вам ведь далеко до дома.

— Да что ты, Натальюшка! Беспокоить-то вас… — отнекивалась Прасковья, польщенная приглашением.

— И что ты, Прасковья Петровна! У нас все рады будут. Может, еще роднёй станем, — засмеялась Наталья. — И где ж это мамаша? Поди-ка, с Варварой вперед ушли. Пойдем, пойдем! Машенька еще не невеста, жениха нашего не застыдится…

Мужики Мурашевы пришли домой, когда женщины вместе с гостями сидели за столом.

— Здравствуй, Прасковья Петровна! Спаси Христос, что нашим домом не брезгуешь, — сказал Петр Андреевич приветливо, здороваясь с гостьей. — Уж как хорошо было бы, чтоб и Федор Палыч зашел! Совсем забыл он нашу дружбу, а надо бы старое вспомнить, — и Мурашев с улыбкой посмотрел на младшего сына.

Павел расцвел. «Видно, правда, отец хочет помириться с Карповыми», — радостно подумал он.

Прасковья слушала, довольная и смущенная. «Знать, правдивы слухи, что Мурашевы Аксюту хотят сватать», — размышляла она.

— Да Палыч сегодня не был в моленной, — ответила она, будто это единственная причина того, что муж не сидит за столом у Мурашевых. «Надо упрямцев к миру вести!»

— Чтой-то он? Аль дел больно много? — благодушно спросил хозяин, усевшись за стол.

— Приезжие у нас ночуют, он и остался, а Аксюта задержалась с самоваром.

— Ишь ты! Знакомые, что ль, какие? Может, те, у которых вы зиму в Петропавловске жили? — потягивая чай из блюдечка, не спеша вел беседу глава семьи Мурашевых.

Остальные почтительно молчали. Аким незаметно наблюдал за отцом. При последнем вопросе он все понял. Павел вдруг почувствовал неприятное беспокойство.

— Нет, Петр Андреевич, этих я никогда и не видывала. Один-то кыргыз какой-то, — простодушно отвечала Прасковья.

Мурашев молча пил чай, соображая, что же это за приезжие. Может, послали те с чем? Но тогда Федор Аксютку отправил бы в моленную. Не станут же они при девке секретные речи вести…

Разговором завладела бойкая Наталья. Она похвалила Машеньку, угощая ее вареньем, справилась, что ткет Аксюта, и смеясь добавила:

— Невеста приданое готовит. Такая красуля не засидится в девках. Не одно, чать, сердечко сушит. — И, улыбнувшись, поглядела на младшего деверя.

Павел вспыхнул и наклонился над стаканом. Наталья подмигнула гостье.

Чаевничали долго. Хозяин был приветлив, Наталья веселая, разговорчивая. Марфа Ниловна, как всегда, больше молчала. Новых порядков в доме она не могла понять и чувствовала себя поглупевшей, несчастной и лишней. Вот хотя бы сейчас. Муж говорил, что Аксюте не место в их доме, а Наталья такой разговор ведет, будто сватов собираются посылать, и старик не обрывает, ласковый…

Домой Прасковья вернулась поздно. Гости уже спали на полатях. Аксюта сидела с отцом у стола, но как вошла мать, отправилась к себе, потянув за собой Машу.

— Долго где-то загостились, — заметил Федор.

— У Мурашевых чаевничали. Вот попомни мое слово — пошлют сватов, — торжествующе промолвила Прасковья. — Тебя поминал Петр Андреевич.

— А про заезжих не спрашивал?

— К слову пришлось — спросил. А что?

Федор, не отвечая, посмотрел долгим взглядом на жену и пошел к постели.

На третий день Карпов подрядился отвезти гостей до аула родственников Кокобаева — верст за двести, а дальше, до рудника, доставят братья, пообещал Исхак.

Рядились за провоз в присутствии Прасковьи. После долгих споров Федор согласился везти за тридцатку.

— Зимой копейку заработать негде, — говорил он жене. — Знаешь, как нам пригодятся деньги. Вдруг и вправду Аксюту просватаем, вот те и свадьба.

Прасковья была согласна с мужем. «Слава Христу, — радовалась она, — за ум мужик взялся!» Прасковья считала, что Федор думает о сватовстве Мурашевых. Последний день перед отъездом ходила веселая, довольная и с гостями была приветлива, только за стол с ними не садилась по-прежнему.

— Хоть и басурмане, а, видно, бог на счастье их к нам послал, — сказала она Аксюте.

Та глянула на мать и затаенно улыбнулась.

Ночью напекли пирогов, приготовили Федору снеди на дорогу, даже для гостей Прасковья положила запас.

Отправив мужа в дальний путь, Прасковья не утерпела и в тот же день, вечерком, забежала к Мурашевым.

— А зря ты, Петр Андреевич, считаешь, что Палыч на тебя гневается, — говорила она, сидя за столом.

Поведала и о том, как хвалила Мурашевых и муж поддакивал ей. Чуть в пылу радости не сказала, что и против сватовства Федор не возражает, да вовремя опомнилась.

— Рад, рад, Петровнушка, слышать ласковые слова, — ворковал в ответ Мурашев с непроницаемо приветливым лицом, так что даже Аким, пожалуй, не уступавший в хитрости отцу, не мог угадать его действительное настроение. — Чем Федор Палыч занят? Повидать хотелось. Давно по душам не беседовали. Умственный он человек…

— Палыч уехал недельки на две, — перебила Прасковья. Мурашев сразу насторожился. — Приезжих повез в аул кыргызца… забыла, как его называют. Они далеко едут. Тридцать рублев заплатят ему. Таки деньги зимой с неба не свалятся, — оживленно продолжала она.

Петр Андреевич взглянул на старшего сына — в глазах мелькнула досада, но сейчас же исчезла, и он добродушно усмехнулся.

— Знамо дело, Прасковья Петровна, — мягко заговорил он, повернувшись к гостье, — Федор Палыч мужик хозяйственный. Кабы ему было невыгодно, не поехал бы морозиться. Уж как вернется, не поленись, сразу скажи, бога для. Сам приду, давно не разговаривали, чужие сплетки развели. Его и не упреждай, сурприз ему будет. — И Мурашев раскатился добродушным смешком.

— Павлуш, проводи Прасковью Петровну: темень… Привыкай! — сказал Петр Андреевич младшему сыну после чая.

Когда гостья с Павлом вышли, Мурашев велел всем идти спать, а Акиму остаться с ним.

— Денька через два поедешь с товарцем по аулам, вслед за ними. Узун-кулак скажет путь. Только не встречайся. Порасспросишь, с чем едут. Может, и удастся сурприз преподнести мил-другу, — жестко кинул Петр Андреевич.

Аким кивнул головой. Все понятно. Только зачем отец Павла тешит надеждой? Ему стало жаль брата.

— Папань, а может, Павке сказать? — вопросительно посмотрел он на отца.

— Зачем? Его дурь можно выбить только кувалдой, да, может, сейчас Федор еще и отвертится — больно хитер. А Павке верить нельзя: возьмет и расскажет Аксюте. Вот отправим его в город, не будет видеть свою кралю, тогда и сообщим, — ответил отец. — А невесту я ему высмотрел. У Самонова девка на выданьи. Не больно красива, да приданого сто тысяч…

Глава десятая

1

Топорков с Исхаком прибыли на Успенский рудник уже в начале апреля, после смены хозяев. Наследники Ушакова продали предприятия Спасского завода, рудников и копей французу Эрнесту Карно за семьсот семьдесят шесть тысяч.

В дороге шахтеры задержались, выполняя поручение Антоныча, знакомили Карпова с казахской беднотой, а затем — у родственников Кокобаева. Путь от Родионовки до рудника отнял у них почти месяц.

Федор Карпов довез их до Нельды — зимовки рода Исхака. Ехали не спеша, ночуя в каждом встречном ауле. Останавливались в самых бедных мазанках. Казахи — народ гостеприимный. Каждого примут приветливо и угостят всем, что имеют. Правда, у некоторых, кроме жареного бидая — пшеницы, — ничего и не было.

Сидя на кошмах и одеялах, неторопливо пили чай, и после обязательного, по обычаю, сообщения о том, куда и зачем едут, Исхак рассказывал собравшимся, как царь расстрелял русских рабочих, которые пошли к нему просить правды.

— Ой-бой! — с ужасом восклицали слушатели. — Разве он и русских не любит?

— Рабочих и бедняков царь и его чиновники всех не любят, и русских и казахов… — объяснял Исхак и спрашивал: — А ваш волостной вас любит? Он казах!

— Эй, джок! Он деньги любит, баранов любит, русских начальников любит, им кланяется, а нас в шею гонит, — отвечал кто-нибудь из более смелых.

— Вот видите! — восклицал Исхак и продолжал: — Вы байские стада пасете, разве его камча по вашим плечам никогда не била?

В ответ неслись уже разноголосые выкрики — мало кто из слушателей не испытал ударов байской плети. Исхак укоризненно качал головой.

— Ай-ай! Где же храбрые жигиты? Вас бьют, а вы молча терпите! Русские бедняки так не делают, они своим богачам сдачи дают…

Помолчав немного, он, словно только что вспомнив, начинал рассказывать о забастовке 1901 года на карагандинских копях.

— Рядом с русскими рабочими там стояли и храбрые казахские жигиты… — почти пел Исхак.

Любят жители глухих аулов слушать новости. Два спутника, издали увидев друг друга, спешат съехаться и после обязательных приветствий сразу задают вопрос: «Хабар бар?»[2] Всякая новость интересна и, только родившись, начинает крепнуть и расти, передаваемая узун-кулак из аула в аул. А этот гость рассказывает новости, никогда не слыханные, хорошие новости про батыров-рабочих, которые не боятся никого, любят казахов, как братьев. Хозяйки до утра подкладывали в очаги курай и с замиранием сердца слушали рассказчика вместе со всеми.

Много рассказывал Исхак и про русских переселенцев, таких, как Федор: эти — братья казахам, всегда скажут правду, помогут. А вот купцы, подобные Мурашевым, приезжают в аул, чтобы обмануть бедняков…

— A-а, толстый купса, знаем. Он был у нас, — сообщал один из собеседников.

— Сатубалты рассказывал про Подора, — говорил другой.

— Мамед тоже, — раздавались довольные возгласы, и все доброжелательно смотрели на Карпова, приглашали его заехать к ним на обратном пути.

У Кокобаевых пробыли несколько дней. Собрались все родственники Исхака, даже самые отдаленные. Для гостей резали баранов, угощали бесбармаком.

— А если теперь рабочие забастуют на руднике, вы будете помогать? — спрашивал Исхак после долгих разговоров.

— Баранов пригоним, бидай привезем, — отвечал его старший брат, Азирбай. — Пусть едят!

И все кивали головами: они пригонят!

— Карно гнать надо наша земля! — сверкая узкими глазами, убеждал второй брат, Мукажан.

С ним также соглашались. Баи продали их землю купцам, а те французу; им негде пасти скот, негде тебеневать[3]. Царь берет землю, баи берут — где бедные казахи будут жить? Совсем нищие стали, на шахты идут работать, а там их бьют, мало платят. Плохо живут…

«Да, многие, особенно молодежь, начинают понимать, что беднякам надо вместе с русскими рабочими и крестьянами идти, а не со своими баями, но родовые обычаи путают их, — думал Иван, слушая внимательно реплики. — Много придется поработать, чтобы освободить бедняков от байского влияния…»

Из Нельды Федор поехал в обратный путь. Когда, выйдя во двор, стали прощаться, он сказал Ивану:

— Многому научился от вас. Буду ехать по аулам — сам попробую так делать, а у себя в селе поговорю в открытую с надежными мужиками…

— Революция близко. Смелей действуй, но про осторожность не забывай. Зря голову подставлять — делу вредить, — ответил ему Иван.

Федор пристально поглядел на него, как клещами сдавил руку и выехал со двора.

Ивана с Исхаком еще на двое суток задержали в ауле братья Исхака, а затем Мукажан отвез их на рудник.

…В рудничный поселок въехали затемно и сразу зашли в рабочий барак. Огромное казарменное помещение, не разгороженное внутри, с подслеповатыми окнами было заполнено двухъярусными нарами, изголовьем к стене. Свободным оставался лишь узкий проход со стороны дверей.

Рабочие небольшими группами сидели на нижних нарах возле коптилок, кое-где мерцающих в полумраке, и лениво перебрасывались словами. В глубине виднелись женщины, склонившиеся над коптилками с починкой в руках. Из дальнего угла доносился детский плач.

— Здорово, ребята! Нас в компанию не примете? — крикнул Иван, отгибая воротник зипуна. — Весна недалеко, а мы с дружком, пока добрались до вас, замерзли по-зимнему.

Исхак раскрутил опояску, расстегнул зипун и, сняв малахай, с добродушной усмешкой посмотрел на горняков.

На нарах зашевелились, кто-то ответил: «Здорово, здорово!» С крайних поднялся высокий молодой шахтер и, поправляя накинутый на плечи пиджак, шагнул навстречу нежданным гостям.

— Снимайте зипуны да подходите поближе. В тесноте, да не в обиде, — пророкотал он звучным молодым баском, присматриваясь к Исхаку.

— Ну как, друзья, найдется нам здесь с Исхаком работенка? Мы с ним старые шахтеры, — весело заговорил Иван, присаживаясь рядом с подвинувшимся седоусым шахтером; Исхак присел напротив.

— Найдется! Новый директор дело расширяет, машин сколько привезли! — ответил молодой шахтер, стоящий в проходе между нарами.

Не скрывая удивления, он смотрел то на Ивана, то на Исхака. У них на руднике киргизцев много работает, но те и дороги в русские бараки не знают. И на работе их администрация в отдельные забои ставит. А этот спокойно сел, глядит смело. Русский, видать, боевой парень, его дружком зовет!

Другие шахтеры тоже с любопытством поглядывали на друзей. Они еще не решили, как отнестись к появлению киргизца в их бараке. До сих пор этого не бывало.

— Коль так, — будто не замечая недоуменных взглядов, продолжал Иван, — давайте знакомиться. Меня Иваном зовут, его — Исхаком. А тебя как звать-величать? — Он задорно подмигнул молодому богатырю, сразу поняв, что тот в бараке является главарем.

— Андрей Лескин, — ответил шахтер и довольно улыбнулся.

Из обитателей бараков один Андрей был грамотным и даже читал газеты, выпрашивая их у бухгалтера — своего земляка. Именно это, а также огромная физическая сила при добродушном, веселом нраве обеспечила здесь Андрею первенство. Привыкнув к общему уважению, Андрей даже сердился, если кто ему не оказывал особого почета.

Почувствовав расположение к Ивану, Андрей решил, что раз он дружит с киргизцем, значит киргизец не такой, как те, что у них, можно и ему, Андрею, дружить с Исхаком.

— Подвинься, Исхак, немного, посидим рядком да потолкуем ладком, — сказал он, улыбаясь, и сел рядом с Кокобаевым, толкнув его широким плечом.

— Работать будем вместе, значит ладить будем, — ответил Исхак и хлопнул Лескина по плечу. — У, ты настоящий батыр!

Шахтеры дружно засмеялись, Лескин приосанился и поправил рукой кудрявый чуб. Исчез последний след натянутости.

— Вы расскажите нам, как у вас дела и к кому нам завтра идти наниматься, — попросил Иван.

— Это можно! — отозвался Андрей. — Дела как сажа бела. И раньше плохо было нам, а уж как англичане хозяевами стали…

— Постой! Какие англичане? Нам говорили, что француз все купил, — остановил его Топорков.

Сосед Топоркова хмыкнул, кое-кто из окруживших нары шахтеров язвительно засмеялся.

— Это для царя француз купил — англичанка же япошкам помогает, — а нас не проведешь. Французишка сюда и носу ни разу не показал, — важно пояснил Лескин.

— И примали правление англичански палки, и сейчас краснорожий Фелль всем командует… — начал было седоусый шахтер.

Но Андрей, недовольный вмешательством, перебил его:

— Длинноногий Бутс тут вперед три месяца лазил да водку глушил, а потом вместе с Феллем и рудник принимал, — произнес он веско. — И то надо понять: Фелля негласным директором называют и платят ему шестьдесят тысяч в год, а управляющему, господину Павловичу, оклад всего две с половиной…

Андрей, гордый своей осведомленностью, с торжеством поглядел на всех. Сведения он получил от своего земляка бухгалтера. Иван с Исхаком переглянулись. Молодой шахтер заметил их взгляды и, истолковав в свою пользу, почувствовал еще большую приязнь к приезжим.

— За прибылями большими гонятся, — продолжал он, — из нас выколачивают.

Его поддержал нестройный гул голосов.

— Хлеб и тот дороже стал!

— Штрафами совсем доконали! Половина заработка у них в кармане остается!

— Англичански палки жизни не дают, гырчат, как звери!

— А Кривой, собака, перед ними выслуживается — выпучит глаза и орет!

— Киргизцев плетьми стегают, говорят: «Они слов не понимают». А сами на их языке ничего не объяснят, — жаловались наперебой шахтеры, изливая новым людям свои обиды.

— Пусть меня ударит — без головы останется! — крикнул с яростью Исхак.

Шахтеры обернулись к нему и оглядели с уважением. Такой за себя постоит…

— Неужто из мастеров ни одного человека не найдется? — спросил Иван, воспользовавшись паузой.

— Есть и такие, да мало. Штейгер Петр Михайлович, смотритель нашего рудника — к нему вы и наниматься пойдете — человек хороший, — снова заговорил Андрей.

Остальные одобрительно закивали головами.

— Он уж зря не обидит. Зато начальники на него волками смотрят. Да он с ними только на работе и встречается, самостоятельный человек, одним словом…

Потолковав еще с полчаса о своих невеселых делах, шахтеры стали расходиться по местам.

— Вот эти две верхние койки занимайте, они у нас свободны. Тут и жить будете, — предложил Андрей приезжим.

Никто не возразил.

Утром Топорков с Исхаком пошли к штейгеру. Иван, разговаривая со штейгером, присматривался к нему. Невысокий, но крепкий, с добрыми, но сумрачными глазами, смотревшими из-под густых, очень светлых ресниц, штейгер сразу же показался ему простым, свойским и покладистым.

Он пригласил их сесть, разговаривал приветливо. Узнав фамилию Ивана, Петр Михайлович пошутил:

— Твоя фамилия Топорков, моя — Топорнин, почти родственники мы с тобой.

— А может быть, и совсем родные? Хоть ты и начальник, а к нам, говорят, ближе, чем к начальству, — усмехнувшись, ответил Иван.

Исхак одобрительно причмокнул и, спохватясь, испуганно прикрыл губы ладонью.

Топорнин быстро взглянул на них и задумался.

В комнату вошел, чуть прихрамывая, пожилой мужчина с выпученными глазами и широким, лопаточкой, носом, покрытым синевато-красными жилками. В руках он держал плетку. Штейгер недовольно взглянул на плеть и строго-официальным тоном сказал:

— Господин мастер! Вот двое наших новых шахтеров. Поставите их на работу во вторую шахту.

Мастер, бросив косой взгляд на Исхака, возразил:

— Петр Михайлович! Во вторую я поставлю этого, — он ткнул пальцем в сторону Ивана. — Там один нужен. А того, — кивнул на Исхака, — в третью, к киргизцам. Ему же лучше: вместе будут работать и жить…

— Жить мы будем с Исхаком в первом бараке, мы уже там ночевали, — перебил его Топорков.

Мастер побагровел. Сильнее, чем вмешательство в разговор, взбесило его сообщение Топоркова. Киргизец ночевал в русском бараке, а он и не знал!.. Забыв о присутствии штейгера, он заорал на Ивана:

— Как смеешь перебивать мастера?! Будешь еще тут рассуждать…

— А в рассуждениях всяк волен. На то и голова на плечи поставлена, — с вызовом ответил Иван.

Мастер раскрыл рот, но Топорнин резко сказал:

— Вот что, Кривой: кричать незачем, раз ребята нашли себе место, пусть живут вместе. Свыклись давно.

Не смея кричать на смотрителя и чувствуя, что не сдержится, Кривой круто повернулся и быстро вышел из комнаты. Шахтеры переглянулись. Лукавый взгляд Исхака говорил: «Что, брат, не успели поступить, а с мастером поссорились?» Иван в ответ усмехнулся.

— Ну, устраивайтесь, отдыхайте с дороги, а завтра выходите на работу. Товарищи покажут шахты, — предложил им штейгер.

А Кривой вечером строчил очередной донос на Топорнина, разрешившего киргизцу жить в русском бараке. В этом он видел чуть ли не подрыв всех устоев.

Наутро, придя в забой, где уже работал Топорков, и посмотрев на работу нового шахтера, он бросил с насмешкой:

— Хороший шахтер, а с вонючим киргизцем возишься!

— А иди-ка ты подальше от меня! А то здесь тесно, как бы случаем кирка на тебя не сорвалась, — ответил Иван и так посмотрел на мастера, что тот попятился и злобно выругался.

— Смотри, мастер! Чтобы у меня штрафов не было! — бросил вдогонку ему Иван, поднимая кирку вверх. — А то я знал одного любителя штрафов — он так не хромал, как ты, а сразу на карачках ползать стал. В шахтах, сам знаешь, камни часто на голову летят.

Кривой не выдержал и, пятясь, быстро ушел из забоя. У него от бешенства руки дрожат, но с этим отчаюгой, как окрестил он Топоркова, решил впредь не связываться. Такой может подстеречь где-нибудь вечерком и проломить голову.

Донельзя озлобленный, Кривой спустился в третью шахту и разыскал забой Исхака.

— Ты, косая морда, сегодня же марш из русского барака! — заорал он, поднимая плеть.

Молоденький казах, работавший рядом с Кокобаевым, испуганно сжался.

— Твоя — Кривой, моя — Кокобаев, — повертываясь к мастеру, с сдержанной яростью ответил Исхак. — Плеть убери, ударишь — ответ получишь. Я умею сам бить, а они помогут, — кивнул он на соседей.

Яростный взгляд казаха испугал Кривого не меньше кирки Ивана. «Вон какой дубина, задушит — не пикнешь», — боязливо подумал, торопливо уходя. К Топоркову и Кокобаеву он больше не подходил.

А между шахтеров шли нескончаемые разговоры про храбрость новичков. В казахских землянках певец в песне называл Исхака батыром.

Андрей Лескин вечером озорно кричал в бараке:

— Здорово вы его отделали! Вот это по-нашему! А то не дают сдачи, вот он и расходится…

Красавец шахтер проникся уважением к Топоркову и Кокобаеву. Вся молодежь барака тоже потянулась к ним.

— Подождите конца месяца, он им покажет, почем фунт гребешков, — говорили кто поосторожнее.

Но месяц кончился, и как раз у Топоркова и Кокобаева ничего не вычли по штрафам. У шахтеров стали появляться мысли о том, что от мастеров можно защищаться. Когда об этом заговаривали при Топоркове, он к слову рассказывал про забастовки рабочих, вспоминая забастовку в Караганде.

— Сообща рабочим легче защищаться, — внушал он. — Тогда всего два дня побастовали и то немалого добились. А кабы дальше держались крепко, разве то бы было?

Друзья его уже знали, что они с Исхаком в 1901 году в Караганде работали.

А друзей у них с Исхаком с каждым днем становилось больше. Когда заканчивался рабочий день, Исхака земляки тянули в свои землянки.

— Пойдем, батыр, песню споешь, новости скажешь, — просили молодые жигиты, и Исхак, поужинав, немедленно уходил к ним.

Он рассказывал о рабочих депо, среди которых есть и казахи.

— Русские, казахи — все вместе, мастеров с плетьми нет, казахов не ругают, — говорил он.

Слушатели удивлялись — они никогда в русские бараки не ходят.

— Мы с Ваней друзья, вместе бараке живем, — указывал им Исхак. — Никто из шахтеров меня не гонит…

— Ты балуан[4]! — произносил кто-нибудь неуверенно, другие, подтверждая, кивали головами.

Исхак смеялся и брал домбру — песне больше верят!

Топорковым чаще других завладевал Андрей Лескин. Он жадно выспрашивал обо всем, любил рассуждать о политике.

— Вот ты, Ваня, говоришь, что рабочие в России забастовки устраивают, заставляют хозяев уступать. Так ведь они все русские, а у нас киргизцев наполовину, разве с ними сговоришься? — однажды сказал он.

— Нам перво-наперво сдружить всех шахтеров надо, Андрюша! Киргизцы такие же люди, что и мы, — ответил ему Иван. — Начальство нарочно ссорит одну нацию с другой, тем и держится. Если все бедняки, какой бы нации они ни были, заодно возьмутся, так начальникам на нашей шее не усидеть.

Андрей задумался и долго молчал. Потом сказал весело:

— А ведь правда твоя, друг! Ой, и запляшет Фелль, коль мы все откажемся в шахты лезть!..

С помощью Андрея Топорков и начал борьбу за объединение русских шахтеров с казахами.

В одну из суббот Исхак после короткого разговора с Топорковым ушел к землякам, а Топорков позвал Андрея погулять по поселку. О чем друзья говорили во время прогулки, никто из шахтеров не знал, но всем бросилось в глаза, что Андрей весь вечер больше обычного дурачился и часто кидал на Топоркова задорные взгляды.

Утром, как только кончился шахтерский скромный завтрак, Андрей взял у своего соседа гармонь. Играл он хорошо, о том все знали, и к нарам, на которых сидел молодой шахтер, сразу потянулся народ с обоих концов барака.

— Давай, друг, споем, чтоб дома не журились! — крикнул издали Иван и затянул высоким тенорком:

Бывали дни веселые, гулял я молодец…

К нему присоединились десятки голосов, одна песня сменяла другую. Гармонист с залихватским видом подыгрывал поющим.

— Эх, поплясать хочется, да тесно тут. Айда, братва, на улицу! — весело предложил Иван.

Андрей встал, передвинул шапку набекрень и, поправив ремень на плече, двинулся к выходу. За ним повалили гурьбой обитатели барака.

Моя милка в том конце, при серебряном кольце….

Пел во всю силу легких Андрей, играя «страданья». Шапка чудом держалась у него на макушке, он с лукавой улыбкой подмигивал девушкам.

Пока вслед за гармонистом и Иваном подошли к казахским землянкам, собралось полпоселка. Исхак с друзьями вышли навстречу, за ними появились и другие.

Лескин заиграл в быстром темпе «Камаринского», и Иван понесся лихо в присядке. Махая рукой казахам, он кричал:

— Давай ближе сюда, здесь шкуру дерут одинаково — что с киргизов, что с русских!

Исхак переводил его слова по-казахски. Рабочие хохотали.

— Ай, парень, огонь! Такого никто не испугает!

Русские и казахи смешались в одной толпе. Иван вытащил на круг плясунью. Выскочили еще несколько парней. Веселье все нарастало.

Когда Андрей устал играть и гармонь смолкла, Исхак заставил спеть под домбру одного из казахов, а сам переводил песню на русский язык.

— Ишь ты, как ладно поет! — говорили старые шахтеры.

— Заходи к нам, смотри, как живем, — кончив петь, по-русски сказал певец и широко открыл дверь землянки.

— Ходи, кунак, ходи! — на ломаном русском языке приглашали казахи.

Вслед за Иваном и Лескиным народ начал втискиваться в землянку.

— Хороший хозяин и собак в таких закутках не держит! — говорили возмущенно русские рабочие, присматриваясь в полутьме.

— Сволочи! Как изгаляются над киргизцами! — возмутился седой шахтер, сосед Исхака на нарах. — Их бы самих сюда, не помогли б духи, сколь бы ни прыскались…

— У нас плохо, а здесь и совсем жить нельзя! — раздавались сочувственные женские голоса.

Казахи, понимающие по-русски, признательно улыбались и тут же переводили слова русских на родной язык.

С этих пор вечерами, на огонек, в русские бараки стали частенько заходить казахи. Воскресные гулянки в рабочем поселке стали традицией. Когда наступила теплая пора и зазеленели лужайки, все с утра высыпали за поселок. Молодежь плясала, пела песни. Боролись в обхват и на поясах. Старшие группами лежали на мягкой траве, греясь на солнышке и дружелюбно беседуя — русская и казахская речь звучала вперемежку. Администрация оказалась бессильной перед все более крепнувшей дружбой: плети из рук мастеров исчезли, они теперь отводили душу руганью да штрафами.

Месяца через четыре Топорков в воскресенье предложил Андрею:

— Ведите гулянье без меня. Я сегодня другим займусь.

Андрей понял его без объяснений: они уже давно толковали обо всем откровенно.

Когда барак почти полностью опустел, Иван пошел к маленькому домику на краю центральной части поселка, занятой домами служащих. Там в одиночестве жил Петр Михайлович Топорнин.

Шахтер застал штейгера лежащим на деревянной кровати с книжкой в руках.

«Бедно живет, — подумал Иван, оглядывая скудную обстановку. — Да ведь и то сказать: платят ему не так уж много, только что отдельная квартира. Да еще, поди, семье посылает».

— Садись, родственник! — шутливо приветствовал его штейгер, подвигая некрашеную табуретку. — Гостем дорогим будешь!

— И то, не по делам к тебе пришел, Петр Михайлович. По душам поговорить хочу, — ответил значительным тоном Иван, присаживаясь у стола.

Топорнин посмотрел на шахтера острым взглядом, потом, подойдя к дверям, накинул крючок, поправил занавеску на окне и только тогда сел против него за стол.

…Иван понравился штейгеру с первой встречи. Наблюдая за новыми шахтерами, штейгер начал догадываться, что неспроста приехала к ним эта пара. Когда до него дошли слухи, что Топорков и Кокобаев в девятьсот первом работали на карагандинских копях, он понял, почему фамилия Топоркова ему сразу показалась знакомой: ведь сам Топорнин тогда уже работал на руднике и знал о забастовке. «Значит, и на рудник за тем же приехали», — решил он.

Видя, сколько старания прилагают новые шахтеры, чтобы сдружить между собой рабочих рудника, штейгер окончательно уверился, что догадка правильна, и ему стало обидно: почему не позовут его с собой? Разве не знают, как он относится к рабочим?..

Но иногда Петр Михайлович думал по-другому. А много ли рабочим пользы от его доброты? Живет не в тех, не в сех…

При входе шахтера его охватила радость. Значит, верит ему, пришел! Захотелось поговорить о всех своих сомнениях, услышать, что же должен он делать, чтоб не даром препираться с начальством…

— Жалеешь ты, Петр Михайлович, рабочих, видим мы, — сказал Иван, внимательно глядя на штейгера.

— Да что толку из моей жалости? Вы за четыре месяца больше пользы принесли, чем я за пять лет! — с болью вырвалось у Топорнина, и, не останавливаясь, он рассказал шахтеру о своих горьких думах.

— По горному уставу хозяева обязаны рабочим давать в мокрых забоях непромокаемую одежду и обувь за свой счет. А давали когда-нибудь? Нет! А я что сделал? Ворчал — и все… — стыдясь собственной беспомощности, говорил он.

— Один в поле не воин, Петр Михайлович. Не казни себя понапрасну, — участливо заметил Иван. — Давай вместе со всеми бороться. Большая помощь тогда от тебя будет. Ты знаешь все законы, что на пользу рабочих, а не выполняются.

— С большой радостью! — откликнулся штейгер. — Только уж подскажи…

— О том не беспокойся, — усмехнулся дружелюбно шахтер. — Знаешь, что в России делается?..

Они проговорили до темной ночи.

2

— Проехал я за ним по всей пути, чуть не до конца. Останавливались у разной гольтепы. Да и то сказать — кому надо таких, настоящим-то хозяевам, — рассказывал Аким отцу, возвратясь из аулов.

Товару он возил с собой немного и продавал только за деньги: не торговля его интересовала. Как ищейка, выслеживал он Федора с его товарищами. В каждом ауле заходил обязательно в мазанку, где ночевали приезжие. Говорил о том, о сем с хозяевами и как бы между прочим спрашивал, какие новости слышали они от гостей.

— Гости говорили про работу. Рассказывал казах, русские молчали, — отвечали сдержанно хозяева.

Не забыли они того, чему их учил Исхак. Не верили купцу. Купец — обманщик, бедных не любит, и не хотели ему сообщать о задушевных разговорах. Зачем спрашивает? Наверное, худое хочет сделать их братьям.

— Все твердят, как один: «Русские молчали. Исхак говорил о работе», — и все тут. Может, и вправду так было? — вопросительно взглянув на отца, закончил свой рассказ Аким.

— Чует мое сердце, что неспроста были гости у Федора. Почему они прямо избу Карпова спросили? Машка бабам сказывала, — медленно заговорил Петр Андреич, что-то обдумывая.

— Хитро, хитро все сделано, не подкопаешься. Ишь молчал! А сам по-кыргизски говорит, как кыргыз. Посмотрим, что здесь начнет творить. Приедет он скоро домой, не задержится, коль так сторожится. Дуреха-то его скажет нам! — Мурашев захохотал.

Аким сдержанно улыбнулся. Последняя хитрость отца, с Прасковьей Карповой, ему не нравилась: младшего брата жалел. Сам Аким женился по любви на своей темноглазой Наталье, и до сих пор для него дороже ее никого не было. Каково было бы ему, если бы вот также манили напрасной надеждой!

Только страх перед отцом не позволял Акиму открыть правду брату. Пусть бы украдкой обвенчался с Аксютой вон в Ольгинке, у православного попа.

«Ведь вот ездил, а ничего плохого о Федоре не узнал. Посердился бы отец, да перестал: любит он Павла, хочет из него городского купца сделать», — думал Аким, сидя против отца с опущенными глазами, и вдруг чувство зависти к брату змейкой зашевелилось в груди.

Нет, не будет он из-за Павла ссориться с отцом. Вольно же ему дураком быть! Небось купцом в город ехать не отказывается — так пусть зарабатывает сто тысяч приданого. Он поднял глаза на отца и громко рассмеялся.

— Что ты? — недоумевая, спросил отец, давно уж сидевший молча, всматриваясь прищуренными глазами во что-то видимое только ему одному.

— Да чудно больно на Прасковью. Сама мужу яму копает, а потом выть, поди, будет. Помнишь, отец Гурьян сказывал…

— Ин ладно! — прервал его отец. — Не все, что знаешь, говори вслух. Слово — серебро, а молчание — золото. Понял?

— Понял, батюшка! — покорно произнес Аким и подумал: «Давно знаю, не учи! И тебе-то не каждую мысль говорю, а другим и подавно».

— Папанька, Акимушка! Обедать пойдемте, — сказала вошедшая Наталья.

В обтянутой по-городскому юбке, в белой кофточке с пышными рукавами, без повойника, с уложенными на голове венцом косами, сверх которых по-девичьи был повязан батистовый платок, Наталья, статная, румяная, с горячим взглядом темно-карих глаз выглядела очень красивой и не походила на деревенскую бабу.

Свекор улыбнулся.

— Придем сейчас, Натальюшка, — ласково ответил он.

У Акима при взгляде на жену самодовольно сощурились глаза. «Не хуже Павловой Аксютки. Чем не купчиха?» — подумал он, вставая.

3

Обратный путь для Федора промелькнул быстро. Изредка подбадривая Серка взмахом кнута, Федор вновь и вновь вспоминал о прокламациях, привезенных Топорковым. «Революция», — шептал он новое для себя слово. Для него в этом слове был ответ на мучительные думы в Камышинке на Волге, воплощение чаяний, появившихся в душе после бесед с Антонычем в Петропавловске. Правда — к ней тянулся он с юности. Потому от собственного шепота словно воздуха прибавлялось в груди, тело не чувствовало озноба от лютого мартовского мороза. Хотелось немедленно действовать, готовить бедняков к встрече революции, правды!

Ночь заставляла заезжать в аул, сидеть в гостеприимной мазанке, беседуя с радушными хозяевами за густым кирпичным чаем.

Федор толковал о том, что богатые, русские и казахи, одинаково живут за счет бедных. Не сами наживают богатство, а бедняки им пасут стада, доят кобыл, делают душистый кумыс…

— Дурус, дурус! — подтверждали слушатели.

Он говорил, что богачи, старые, дряхлые, покупают самых красивых девушек себе в жены, по три, по четыре, а бедняки, молодые жигиты, не могут иметь и одной жены. Хорошо ли это?

— Джаман, совсем джаман! — откликались молодые голоса.

— Придет время — бедняки, и русские и киргизские вместе, отнимут власть у богачей, тогда такого не будет. Только богатым о том сейчас сказывать не следует…

— Ничего не скажем. Купса приезжал, спрашивал — мы сказали: «Урус молчал. Исхак говорил: „Работать едем“», — ответил Федору в одном ауле хозяин дома.

— Правильно сделал! Рассказывайте только беднякам. Пусть они не боятся богатых, не работают на них даром, — посоветовал Федор и спросил: — Какой купец был у вас?

— Акыма купса был, — ответил казах.

«Выслеживают. За нами поехал», — подумал Федор и еще больше заспешил.

В Родионовку он приехал под вечер. Прасковья встретила мужа ласково.

— Замерз, поди? — говорила она, помогая раздеться. — Дай денег, пусть Маша сбегает за четвертинкой, погреешься.

— Нет уж, эти деньги на Аксютину свадьбу отложим, — добродушно молвил Федор и хитро посмотрел на дочь.

Аксюта на шутку отца ответила улыбкой. Прасковья не стала настаивать.

«И впрямь лучше поберечь. Глядишь, на красной горке и сваты придут. Свата, — так про себя Прасковья звала Мурашева, — и завтра можно известить о возвращении Федора. Успеется. Устал, поди, с дороги, какой сейчас разговор! Пусть отдохнет, еще наговорятся».

Вскоре Маша сообщила, что самовар вскипел, и семья села за стол.

— Мороз еще кусается, а весна не за горами. Надо о пашне думать. Читали мы книжку-то о богатом урожае. Придется ноне попробовать повозить навоз на наши клинья. Может, и дело получится. Ты, Аксюта, утречком сходи за дядей Егором, Маша к Кирюше сбегает. Скажи, Маша, Кириллу — пусть зайдет за дядей Матвеем, Родионом и Акимом. Вместе обсудим. «Ум — хорошо, два — лучше», — добры люди молвили еще давно, — не спеша говорил Федор, потягивая горячий чай с блюдечка.

— Схожу, тятенька! Прямо с утречка, — звонко отозвалась Маша.

Аксюта молча поглядывала на отца и чему-то скрытно улыбалась. Молчала и Прасковья. «И в самом деле, коль уж вместе пахать, так всем одинаково надо делать. Может, правда, что дельное выйдет. В книге ведь написано», — думала она, слушая мужа. Кроме того, теперь, когда Федор вот-вот помирится с Мурашевым, она боялась спорить с ним. Вдруг наперекор во всем пойдет?

Машу усылает — не беда! Она сама к Мурашевым сходит, лучше поговорит обо всем.

— Ин ладно! Чтоб вам не мешать мужиковские дела обсуждать, схожу-ка я завтра к куме, — сказала она, вставая из-за стола. — Давно звала!

— И сходи, — миролюбиво согласился Федор. — Коль самовар надо будет согреть, Аксюта согреет.

Отодвинув опрокинутую вверх дном чашку, Федор встал и под взглядом жены перекрестился. Прасковья облегченно вздохнула.

— Пойду волкодава покормлю, — сказал Федор, надевая полушубок.

— И чтой-то ты выдумал? Эку псину привез! — негодующе промолвила Прасковья. — На что она тебе?

— Караульщик, жена, всегда нужен. Не видела, какой пес у Мурашевых на цепи сидит? А мы чем хуже их! Вдруг еще разбогатеем, — пошутил Федор, открывая дверь.

Упоминание о Мурашевых сразу смирило Прасковью. Уж Петр Андреевич зря не сделает…

Великолепную сибирскую лайку подарил Федору Мамед, у которого он останавливался на обратном пути.

— Никто не пройдет без спросу к тебе в дом, она обо всех тебе скажет, — говорил тот, лаская собаку и уговаривая ее признать Федора хозяином.

Карпов назвал собаку «Верным» и всю дорогу вез на санях, ухаживал за ней, приучая к себе. Он даже решил никому из домашних, кроме Аксюты, не разрешать кормить ее. Пусть только двоих знает. Верный отзывался на новую кличку и брал из рук Федора хлеб, а на остальных яростно лаял.

Федор посадил собаку на цепь у ворот, так чтобы она не могла достать входящих и от ярости звончее лаяла. Украдкой теперь никто не войдет и не подслушает.

4

После завтрака дочери пошли выполнять поручение отца. Прасковья, принарядившись, отправилась, как она сказала, к куме Матрене. Федор остался в доме один.

Достав прокламацию, он углубился в чтение, решив выучить ее и, рассказывая обо всем подробно, не показывать никому драгоценный листок. «Пусть никто, кроме дочки, не знает об этом», — думал он. Слишком страшно доверять: ведь могут тогда добраться до Исхака с Иваном, а может быть, и до петропавловских друзей.

— Расскажу все, как сам понял: мужикам даже ясней будет, — свертывая прокламацию, произнес Федор и вышел из избы.

Прасковья в это время уже была в доме Мурашевых. Хозяина дома не оказалось. Он с утра ушел к Дубняку Никите. Гостью приветливо встретила Наталья и сразу провела в горницу.

У Мурашевых было две работницы. Они доили коров, управлялись по двору, помогали в доме. У печи не уступала никому места старая Ниловна. Ей помогала младшая сноха Варя. На долю Натальи как-то само собой остались общее управление хозяйством и прием гостей.

К Мурашевым часто заезжали окрестные баи, волостные управители. Ниловна наотрез отказалась садиться за стол с басурманами, ну, а Наталье все было нипочем.

Красоту и ум снохи Петр Андреевич высоко ценил. И когда появлялся кто из русских гостей, он обычно звал ее, а не жену. «Стара, да еще глупа, против нового возражает — какой с нее толк?» Петр Андреевич не ругал жену, он просто не замечал ее.

Так и вышло, что Наталья сделалась белоручкой, начала наряжаться что в будни, что в праздник, и если заходили те, кто был нужен свекру, она немедленно уводила их в горницу и приказывала готовить на стол, не спрашивая ни о чем свекровь.

Муж полностью одобрял ее поведение и кое-чему сам учил. Но и без его ученья Наталья умела на лету схватывать желанья свекра и немедленно выполнять их.

Она слышала, когда у них была Прасковья с Машей, что свекор хотел знать о приезде Федора по секрету от него, и поэтому решила задержать Прасковью до возвращения свекра. Распорядившись о чае, Наталья села с Прасковьей в горнице.

— Иду мимо вас, да вдруг вспомнила, что сват велел сказать, когда Федор приедет, — говорила Прасковья и не заметила, что оговорилась.

Наталья и виду не подала, услышав «сват», что гостья раньше времени поторопилась в родню влезть.

— Всегда тебе рады, Прасковья Петровна, с делом или проведать нас зайдешь, — медовым голосом отвечала она.

Справилась о здоровье Аксюты.

— Слава богу, цветет! Чтой-то тебе в голову, Натальюшка, пришло? — обеспокоенно спросила Прасковья. Уж не порочит ли кто ее дочь?

Наталья весело рассмеялась.

— Павка наш ходит повеся нос. Аким сказывал — за то, что Аксюта давно на посиделки не приходит.

— Да ткет холсты все, вот и не ходила никуда, — облегченно вздохнув, сообщила Прасковья.

Мирная женская беседа текла не прерываясь до чая и за чаем. Петр Андреевич задерживался, и Наталья позвала за стол свекровь — у старух разговора хватит хоть до вечера. Уйдет, а вдруг папанька рассердится?

Прасковья и впрямь пыталась было встать из-за стола, но Наталья и слышать об уходе гостьи не хотела.

— В кои веки зайдешь, да и то спешишь скорей уйти. Маленьких дома нет, за отцом дочки походят. Тебе сейчас только и погостевать: отдашь Аксюту замуж — поневоле спешить придется, — уговаривала она Прасковью.

Услышав шаги свекра в передней, Наталья вышла навстречу.

— У нас Прасковья Карпова. Устала держать уж… Федор приехал, — шепнула она.

— Умница Натальюшка! — погладил свекор сноху по крутому плечу. — Принеси наливочки. Угости-ко получше. Пусть еще посидит, пока я схожу к Федору, — приказал он.

Наталья легкой птицей порхнула от него в боковушку.

— Здорово, Прасковья Петровна! Давно не видались, — входя в горницу, заговорил Петр Андреевич мягким воркующим тоном, каким он говорил, когда хотел улестить собеседника.

— Засиделась я у вас. Хотела на минутку зайти — сказать тебе, что Федор Палыч вернулся…

— И не пущу, пока не выпьем наливочки! Уж такова-то сладка да приятна! — перебила ее Наталья, появляясь с большой бутылью в руках. — Намедни Аким привез из города, а я, дура, и забыла про нее… — Продолжая болтать, она поставила на стол стаканчики, налила густой вишневой наливкой и пододвинула всем.

— Ну вот и я с вами выпью за благополучное возвращение моего дружка Федора Палыча, — засмеялся окающим смехом хозяин, поднимая стакан.

Все выпили.

— Дома ли Палыч-то? — спросил Мурашев гостью.

— Дома. Он за Егором да Кирюшкой девчат послал. О посеве поговорить хочет.

— Вот хозяин — так хозяин! Апрель только на двор, а он уж пахать готовится, — с одобрительной улыбкой произнес Мурашев и вновь налил стаканы.

— Да чтой-то ты? И с одного у меня голова закружилась, — отнекивалась гостья.

— Сие и младенцы приемлют. Нельзя без пары жить, Петровна, ни старым, ни молодым, — настаивал весело Петр Андреевич.

Ниловна хотела отодвинуть свой стакан, но он не дал:

— Хозяйка должна выпить, гостье дорогу показать!

Когда с шутками и прибаутками выпили по третьему стакану и Наталья, обняв за плечи гостью, затянула: «На серебряной реке, на златом песочке…» и к ней присоединились Прасковья и Ниловна, Петр Андреевич, посмотрев на них с усмешкой, молча вышел из комнаты.

— …Расстрелял картечью, когда рабочие шли к нему с иконами, с его портретами. Просили помочь. Вот что они писали ему: «Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей… Пришли к тебе, государь, искать правды и защиты»! — говорил со страстным гневом Федор, стоя середь избы.

На лавках сидело пятеро мужиков. Аксюта стояла, прижавшись спиной к закрытой двери второй комнаты. Машу отец пустил к подружке.

— Тысячу человек расстреляли, две тысячи ранили, а сколько арестовали, счету нет, — продолжал срывающимся голосом Федор.

— За что, дядя Федор? — стоном вырвалось у Кирюшки.

— Сволочь, а не царь! — процедил сквозь зубы Матвей Фомин.

Остальные молчали, подавленные, Аксюта расширенными от ужаса глазами смотрела на отца.

— За то, Кирюша, что они верили, будто царь — помазанник божий, стоит за народ. А он — главный помещик и вместе с другими помещиками и их прихвостнями, вроде наших Мурашева, Дубняка, шкуру дерет с рабочих и с нас, крестьян, — ответил Федор и продолжал: — По всей матушке России поднимаются рабочие люди в городах и деревнях против царя-убийцы, против помещиков и бар, всех, кто нашу кровь сосет, за справедливый порядок, — голос Федора окреп. — И верьте, мужики, недалек тот час, когда полетят в преисподнюю все кровопийцы. За труд, а не богатство, нажитое обманом, будут уважать людей…

— Ах, Палыч! Кабы так сталося, как ты говоришь! — горячо выдохнул Родион, лицо его зарумянилось.

— А нам-то что делать, Палыч? — вскочив, взволнованно спросил Кирюшка.

Аксюта повернулась к нему лицом. Широко раскрытые глаза девушки засветились лаской.

— Что делать нам, Кирюша? Готовиться к будущей борьбе вместе со всеми. Своим рассказывать правду, о которой я вам поведал, не давать живоглотам на себе верхом ездить и стоять друг за друга.

Надо, чтобы, когда придет время, все бедняки встали, как один, и пошли на богачей с царем-кровопийцей — так я понимаю сейчас, а дальше нам скажут. Согласны ль вы на то?

— Так тому и быть, — первым заговорил Матвей. — Я хоть сейчас взял бы вилы да проткнул бы пузо Мурашеву…

— Куда ты, Палыч, туда и я, — одновременно отозвались Родион, Егор и Анисим. — Что скажешь, то и делать будем.

Кирилл, стоявший теперь рядом с Аксютой, так взглянул, что Федор, ласково улыбнувшись, махнул ему рукой: молчи, мол, и так понятно…

— Только, мужики, берегитесь, чтобы Мурашев раньше времени не пронюхал. Как Иуда, крутит он вокруг меня. Бедняков киргизов не забывайте, они с нами пойдут. Петр Андреевич басурманами их зовет, нам общаться с ними не велит, а когда бай какой приедет, так у него первый гость…

— Знаем давно! Видали! — заговорили мужики.

Со двора раздался яростный лай Верного.

— Чужак идет. Кирюш, читай книгу, а вы, мужики, слушайте. Аксюта, скройся! — быстро распорядился Федор, идя к дверям.

Кирилл раскрыл где попало книжку и, запинаясь, начал читать:

— «Почва го-ло-да-ет…»

За дверями послышались голоса. Мужики переглянулись.

— Помяни черта, а он тут как тут! — с досадой прошептал Егор.

— Здорово, мужички! Мир честной компании! — ласково пропел Мурашев и, сняв шапку, помолился на иконы.

— Проходи, садись, Петр Андреевич! — пригласил хозяин. — Мы уж к севу готовиться начали. Книжку больно интересную купил я надысь в городе — как почву удобрять…

Мурашев взял из рук Кирилла тоненькую книжечку и внимательно перелистал ее.

— Ишь ты! Агроном написал! Что ж, ума и у чужих занять не грех, — добродушно цедил он, читая отдельные строчки. — И как же решили?

— Наше дело — хрестьянство. Надоть учиться, как хлебушка больше собрать. Попробуем, — ответил Матвей, не поднимая глаз.

— И то! — вмешался Егор. — К торговлишке-то у нас способности нет.

— Каждому свое! Что ж, и пахать вместе будете? — спросил Мурашев, зорко оглядывая сидящих.

— Пошто вместе? По трое, — ответил Родион, вставая. — Пошли, пожалуй, мужики, не будем Палычу мешать гостя дорогого чествовать. Кирюш, ты возьми книжку. Вечерком у нас почитаешь конец-то. Больно умственно написано. А там и навоз почнем возить…

У Егора мелькнула на губах двусмысленная усмешка. Кирилл взял книжку, и мужики пошли из избы.

— Добрым делом занялся, Палыч, просвещаешь народ! — начал Мурашев, как только за мужиками захлопнулась дверь.

— Где уж мне! — усмехнулся Федор. — Самоучка ведь я, знаешь. С напарниками хотел обмозговать книжку-то, а тут и эти трое зашли. Аксюта! Поставь самовар, — распорядился он. — Мать у нас где-то загулялась долго.

— Да она ведь у моей Ниловны сидит, — с наигранной простотой сообщил Мурашев. — От нее я и узнал, что ты прибыл, и захотел по старинке проведать. Дружки ведь мы с тобой старые. По пустякам ты тогда обиделся, не заходишь ко мне, — душевно говорил он, не спуская глаз с хозяина.

Аксюта с потупленным взором прошла мимо них. Лицо ее пылало. Мурашев заметил это, но при всей своей хитрости не понял причины.

«Краснеет невеста, — подумал он. — А и впрямь больно хороша! Ишь меня увидела, как разрумянилась».

Но голова девушки была занята другим. Аксюта была полна тем, что слышала от Топоркова и отца. Она решила, что пойдет за своим отцом, ничего не боясь, как те девушки, которые разносили прокламации в Петропавловске. Сегодня прибавилось еще и другое чувство. Аксюта вдруг поняла, что не Колю Горова любит она, а его, Кирюшу, который идет с ее отцом за народ, против богатых. С ним вдвоем они будут стоять против таких, как Мурашевы.

Неожиданное появление у них в доме Петра Андреевича и его сообщение о Прасковье — вот что заставило запылать Аксюту румянцем.

«Сказала, пойдет к тетке Матрене, а сама побежала наушничать к Мурашевым», — думала с горькой обидой девушка, с трудом скрывая ненависть к важно восседавшему за столом гостю.

Федор ничем не выдал себя. Он, усмехнувшись, произнес нараспев:

— Ишь гулена! — И сейчас же перешел на другое: — Зря ты, Петр Андреевич, думаешь, что сержусь на тебя. Не иду по другой причине. Знаешь пословицу: «Не в свои сани не садись»? Вы с божьей помощью, — губы Федора дрогнули усмешкой, — стали богатейшими купцами, а я только что за куском к соседям не хожу. Какой же я тебе друг? Начни ходить — так еще нахлебником люди назовут, вон как Парамона Кошкина. Ты, может быть, его по доброте привечаешь, а люди говорят, что он тебе сельский телеграф заменяет.

Этот хорошо рассчитанный и неожиданный удар смутил даже Мурашева. Он не сразу нашелся что ответить. «Пронюхал!» — пронеслась в голове растерянная мысль. Но скоро пришел в себя и громко, раскатисто рассмеялся.

— Ох-хо-хо! — заливался Мурашев. — Ну и насмешил, Палыч, друг ты мой любезный! С кем себя сравнил! Да тебя мужики больше мово уважают. Знамо, Парамона коль и привечу, то Христа для. Бог сирых принимать велел, он мне без надобности. Коль так болтают, то бог с ним, никогда и не позову боле…

Последнее Мурашев сказал искренне. Коль этот дурак в доверие Федора войти не сумел, на что он ему?

— Уважают, говоришь? Оно и так. Да ведь за то и уважают, что свое место знаю, ни перед кем не унижаюсь, — не сдавался Федор.

Аксюта накрыла на стол, поставила возле отца самовар и чашки и сказала:

— Тятенька, я корову доить пошла.

Проводив дочь взглядом, Федор продолжал:

— И то нельзя забывать: у тебя парень-жених, у меня дочь-невеста. Буду я к тебе ходить — скажут, девку навязываю. Люди ведь не знают, что за неровню я не отдам дочь, хоть бы и посватали. Наше дело — каки сами, таки и сани, а твоему сыну и в городе невеста найдется, да еще с капиталом. Вот почему к тебе не хожу, а сердятся и гневаются бесы лукавые, а не я.

И второй раз сразу не нашелся Мурашев что ответить. Потягивая с блюдечка чай, он думал с досадой: «Ой, умен, бес, умен! Все мысли мои наперед знает. Такого не поймаешь запросто. За дружков его сегодняшних приняться надо. Нитка по нитке — доберемся до клубка».

— На откровенности спаси Христос, Федор Палыч! — ставя блюдце, поблагодарил он. — Снял ты гору с моей души. А люди — они что хошь наболтают. Про жениха с невестой так тебе скажу: воли с сына не снимаю — ему жить, тебе тоже такой совет даю.

— Совет добрый, что и говорить… — усмехаясь, заговорил Федор, но вошла Аксюта и он замолчал.

— Ну, спаси Христос за угощенье. Идти надо. А все ж, Палыч, зайди, бога для. Ты мне самый дорогой друг, — говорил Мурашев, вылезая из-за стола.

— Вот уж как сравняемся с тобой в богатстве, так и приду, — пообещал Федор, идя вслед за гостем в сени.

Глава одиннадцатая

1

Весной 1905 года в Акмолинске, как обычно, в течение трех недель проходила ярмарка, в которой участвовали жители центра города, казачьей станицы и мельниц. Только слобожане, за исключением возчиков, не интересовались ярмаркой: продавать нечего, покупать не на что. Большинство из них батрачили за кусок хлеба у купцов и богатых станичных казаков. Занимались они и сельским хозяйством, арендуя казачьи земли и луга. Сеяли пшеницу, овес, сажали картошку и бахчи. Почти каждый двор имел и огород за Ишимом, опять-таки на станичных землях.

Редкая семья сводила концы с концами и выбивалась «в люди». Лучше жилось тем, у кого имелась собственная подвода. Такие работали возчиками.

К концу ярмарки, кое-как закончив вспашку и посев, возчики собирались в артель и подряжались везти товары купцов в Петропавловск — шерсть, кожи, топленое сало… Обратно обоз привозил своему хозяину красный товар, чай, сахар, медную, чугунную и фаянсовую посуду.

Договор с купцом заключал староста артели, наиболее зажиточный из всех; он и отвечал в дороге за сохранность товара. Работая постоянно на одного хозяина, артельщик пользовался его доверием. За ручательство староста со своих товарищей получал проценты.

Вот эти-то старосты постепенно и вырастали сначала в подрядчиков, а затем и в купцов средней руки. Глава обоза обычно принимал в артель однолошадников, а потом, после нескольких поездок, прибавив себе подвод, — и безлошадных. Последние ехали на его лошадях и платили проценты не только за поруку, но еще и за транспорт. Фактически это уже были батраки, но такой способ платы был выгоднее для владельца подвод: безлошадные возчики были заинтересованы в количестве клади и, отвечая за подводу и сохранность груза, берегли все, как собственное. С течением времени подрядчик начинал попутно и себе привозить товар, пользуясь при покупке оптовой скидкой, поскольку приобретал вместе с хозяйским, и с выгодой спускал его на ярмарках, совмещая подряд с торговлей.

К таким подрядчикам относился Петро Мохов, бойкий, пронырливый мужик, в обозе которого было шестьдесят подвод, в том числе четырнадцать его собственных.

Мохов уже несколько лет возил грузы богатого купца Самонова Антона Афанасьевича. Купец очень дорожил Моховым: еще не было случая, чтобы у того случилась пропажа или привезли испорченный дождем товар. В последнее время Самонов ему же поручал отбор товара в Петропавловске, не посылая доверенного. Толковый мужик, грамотный, все сделает как следует. За это купец выплачивал артельному старосте особое вознаграждение и был щедр на подарки: ведь хороших доверенных, которые воровали бы «по совести», не так-то легко найти. Вон с гуртами скота сколько человек надо посылать! А своих-то помощников у Антона Афанасьевича и не было. Трех дочерей подряд принесла ему Ненила Карповна. Старшей, Зинаиде, уже двадцать лет, а что в ней толку, одни расходы да споры из-за нее с матерью. Потом и три сына родились, но двое старших умерло, а младшему пять лет, когда еще вырастет…

Старшая дочь в семье считалась невестой не первый год, но родители никак не могли прийти к соглашению о будущем зяте. Мать хотела выдать дочку за благородного или за богатого купца. Что ж, что некрасива! Сказать свахам о большом приданом — живо женихи найдутся. Отец же хотел устроить судьбу дочери по-другому.

— Не пожалею, дам сто тысяч такому, кто мне помощником будет, — заявлял он. — А на сторону гроша ломаного не дам, особенно стрикулисту.

Рыженькая, светлоглазая Зина согласна была за любого жениха выйти. Младшей сестре уже восемнадцать — этак и старой девой останешься. «Коль тятенька приказчику сто тысяч даст да компаньоном его сделает, так чем он не купец будет», — думала она, но свои мысли держала про себя: не дело девушке про замужество говорить.

Петр Андреевич с Павлом, приехавшие в город после ярмарки, чтобы присмотреть домик и лавку, пришли к Самоновым как раз после очередной перепалки супругов из-за замужества Зины.

— Ну, у кого из стоящих купцов есть подходящие женихи? — кричал на жену Антон Афанасьевич. — У Никитина женихов нет, своя невеста растет, у Кубрина парню пятнадцать лет, Кощегулов — татарин, а остальные — не купцы, купчишки…

Ненила Карповна должна была согласиться с этим.

— А за кого же ты хочешь отдать Зину? — первый раз поинтересовалась она.

В этот момент горничная сообщила о приходе Мурашевых.

— Вот за Павла я с удовольствием отдал бы. К торговле способный, отец неглуп, да и капиталец у них есть, — заметил Самонов, идя из комнаты жены.

Ненила задумалась. Год у них жил Павел, ласковый, расторопный и собой ничего. Анку можно за благородного выдать, а этот зять отцу помощником будет. Пока Юра подрастет, Павел свое дело создаст. Мурашевы ведь у них каждый раз берут товаров на тысячи, сколь раз гурты скота пригоняли, рассчитывала Самонова, направляясь в комнату дочерей.

— Зина, пойди в гостиную, — приказала Ненила старшей. — Гости у нас, Мурашевы. Да будь поласковее с Павлом Петровичем.

Ненила Карповна значительно взглянула на дочь.

Зина вспыхнула и потупилась. По уходе матери девушка начала торопливо одеваться, сестры ей помогали. «Может, за него отдадут, — думала Зина. — Все равно!»

— Дорогим гостям почет и уважение! — приветствовал Антон Афанасьевич Мурашевых еще с порога гостиной.

Отец с сыном остановились на постоялом дворе у Ачкасовых, заняв отдельную комнату. Там они переоделись с дороги, и Павел, по совету отца, побрился. В городе будет жить, надо от деревенских обычаев отвыкать, а городские мало кто с бородами ходят. Подстриженный под польку, с маленькими темными усиками, в синей тройке и полуботинках, начищенных до зеркального блеска, Павел не походил на деревенского парня. У отца из-под длинной бороды через всю жилетку тянулась массивная серебряная цепочка со множеством брелоков.

Петр Андреевич через верных людей, для которых он не жалел подарков, знал о намерении Самонова выдать дочь за своего будущего компаньона и, собираясь на этот раз в город, решил попытать счастья.

«Куплю сыну дом, дам тысяч десять капиталу, да если за дочерью Самонов даст сто — чем не компаньон будет Павел тестю?» — думал он.

С Павлом он об этом не говорил, потом скажет. Сейчас они пришли к Самоновым, по словам Петра Андреевича, посоветоваться о том, как лучше сделать, чтобы открыть свое дело в городе и приписать Павла в купцы, хотя бы третьеразрядные.

Между старшими сразу же завязался оживленный разговор. Петр Андреевич расспрашивал хозяина о результатах ярмарки.

— Петро повез шестьдесят подвод, — ответил Антон Афанасьевич, — да погнали три гурта. Теперь придется ждать товаров, мало что осталось, все склады опустошили. А у вас как дела в аулах?

Но Петр Андреевич не успел ответить. Вошли Ненила Карповна с принаряженной Зиной. Отец, бросив взгляд на дочь, сразу понял, что жена покорилась, и чуть заметно улыбнулся. Но как ни мимолетен был взгляд хозяина, а Мурашев поймал его. Не пропустил он без внимания и наряд предполагаемой невесты сына и то, что Зина вышла с матерью одна, без сестер.

«Эге, да дело-то, видно, на мази», — решил он.

Когда женщины уселись, Петр Андреевич сказал:

— Мы ведь к вам за советом, Антон Афанасьевич, пришли. Хочу Павла в город совсем перевести, на торговое дело поставить. В селе-то с Акимом справимся.

— Доброе дело придумал, — ласково отозвался хозяин. — Пойдем ко мне, по-стариковски потолкуем, пока хозяйка к столу позовет, а Павел Петрович с женщинами поболтает. Ты, Зина, не давай молодому гостю скучать, — добавил Антон Афанасьевич с добродушной усмешкой.

Вслед за мужчинами вскоре ушла и Ненила Карповна — распорядиться по хозяйству. Молодые люди остались одни.

— Где-то Аня с Лизой сегодня загулялись, оставили меня одну скучать, — начала разговор Зина. — Хорошо, что вы с вашим папенькой пришли, — она мило улыбнулась гостю.

Павел почувствовал себя польщенным, и рыжая Зина представилась ему не такой уж некрасивой, какой казалась, когда он видел ее издали, работая приказчиком у Самонова.

Зина рассказывала про вечерние гулянья в молодом городском парке, про оркестр, постепенно втягивая гостя в разговор. Когда Павел обратил внимание на клавикорды, хозяйка скромно призналась, что немного играет, и по его просьбе подошла к музыкальному инструменту.

Играла Зина только польки, вальсы и несколько песен, но на Павла ее игра произвела впечатление. «Этого от Аксюты не дождешься», — подумал он, глядя на белые, холеные пальцы, бегающие по клавишам.

Когда старшие вернулись в гостиную, Павел в насмешливом тоне рассказывал Зине о деревенских вечеринках, а она звонко смеялась. Самонов и Петр Андреевич, посмотрев на молодую пару, довольно переглянулись.

Оставшись вдвоем, они не так долго ходили вокруг да около. Скоро открыли свои карты и обо всем договорились напрямик.

Решили сделать так. Через три квартала от Самонова продается дом о шести комнатах, уезжает купец Косеев — намяли ему бока старожилы на ярмарке, едва кости унес, Петр Андреевич купит его для сына. Тысяч за пять отдаст Косеев и с обстановкой — торопится очень. Лавку свою Мурашевы открывать не будут, Самонов берет Павла сразу же компаньоном с капиталом в десять тысяч, а когда он женится на Зине, тесть перепишет на него еще сто.

— Торопить их не будем, — добродушно говорил Мурашев. — Пусть обзнакомятся хорошенько… — Он боялся, что не сразу уломает сына.

Самонов согласился. Даже лучше. В городе привыкнут считать Павла его компаньоном, не будут судачить, что дочь за деревенского парня отдал.

Стол был накрыт по-купечески, на широкую ногу; меж разнообразных холодных и горячих закусок отсвечивали янтарем бутылки с коньяком, блестело серебряными головками шампанское. В конце ужина чуть охмелевшая Зина, вспомнив намек матери, пригласила Павла ехать кататься, а там в купеческий клуб заедут потанцевать. Ее все поддержали, и молодые люди ушли.

— Не гляди, сваха, на то, что у нас сегодня есть, а посчитай, что потом будет, — убеждал Петр Андреевич хозяйку, притворяясь пьяным. — Павел парень с головой, купцом родился…

Ненила Карповна уже примирилась с тем, что Зина выйдет за Мурашева. Все же не за приказчика отец отдает, а за компаньона.

Вернувшись от Самоновых, Петр Андреевич пошел к своему дружку, уездному начальнику, не забыв захватить с собой солидный узел.

— Приведи сына ко мне завтра вечерком, я ему растолкую, кто такой Федор Карпов. А какой отец, такая и дочь, — посоветовал, прощаясь, Нехорошко. — У Павла Петровича большое будущее. Нельзя ему связывать себя с такими, для которых одна дорога — в тюрьму. А сам, вернувшись в село, раскрой глаза и уши. Ты правильно думаешь заняться друзьями этого Федора. Вот что около себя мало хороших хозяев объединил — это твоя ошибка, они тебе должны быть помощниками, да попа настрой хорошенько…

2

Отъезд Мурашева с младшим сыном обрадовал Федора. Как раз вовремя. Он со своими товарищами отсеялся, огороды засадили, можно и в ближние аулы съездить, заодно Мамеда проведать, посмотреть, как у них с посевом вышло.

…Мамед со своей семьей и еще несколькими решил не кочевать летом, а заняться земледелием. Зимовка их расположена возле речки Кара-Нуры, есть место для пашни, и сено можно будет накосить на зиму.

— На пять семей осталось семь коров, десять лошадей и пять коз. Если кочевать, то один выход — идти батраками к баю, — говорил он Федору, когда тот возвращался зимой из Нельды.

Перед весной Мамед приезжал в Родионовку. Вместе со своими супряжниками Палыч собрал для него немудрый инвентарь — две сохи, борону и еще кое-что по мелочи. Насыпали и несколько мешков семенного зерна; уродит — так рассчитаются…

Но Федору не хотелось, чтобы жена знала, куда он поедет: расскажет кому, до Акима дойдет, а тот в батюшку удался, пожалуй, опять по следам кинется.

Прасковья, не дождавшись сватов от Мурашевых на красную горку, сначала почувствовала себя обескураженной. Но Наталья при встрече сумела ее успокоить, ввернув к месту, что «тятенька поехал в город Павлу дом покупать, а уж осенью и женить его будем», и так на нее посмотрела, что без слов сказала, к кому сватать пойдут.

Когда пришли было староверы Нехотины сватать Аксюту за своего Егора, мать заговорила о том, что невеста-де еще молода, да сама она все хворает, нельзя до осени дочь отдавать — кто отцу поможет в покос и жнитво?.. «Нехотины побогаче средних, но разве с Мурашевыми сравнять?» — думала она.

— Осенью — что бог пошлет, а пока не отдам. Торопиться нечего, не перестарок, — отказала наотрез сватам Прасковья.

Федор не возражал: давно уже понял, кого выбрала Аксюта, и от души одобрял этот выбор.

После долгих размышлений и тайного совета с товарищами и Аксютой Федор объявил, что поедет на недельку в город.

— Чегой-то? — спросила Прасковья.

— До покоса дома делать нечего, поедем с Родионом. Может, подработаем какую копейку да поговорим, нельзя ли лобогрейку в рассрочку купить, не нынче, так к будущему году. По пути можно возок зерна отвезти продать, вдруг деньги потребуются, — словоохотливо объяснил он.

Через два дня Федор выехал с полным возом со двора, и никто не видел, как за селом переложили мешки на телегу Родиона. Карпов, объехав село, подался в Ереминские сопки, а Родион направился в город. Встретиться они должны были здесь же через неделю.

— …Вот, Подор, смотри! Хорошо взошла пшеница? Здесь мы посеяли ту, что вы мне дали, — пояснил Мамед, ведя Карпова по засеянным полоскам.

Всходы были хорошие. Плохо, что мелко вспахана целина сохой, но зато земля впервые приняла в свое лоно крупное, чистое зерно.

За Федором и Мамедом шли остальные владельцы посева. Сеяли они все вместе, но Мамеда считали за старшего. Он два года работал у русского купца, научился пахать, боронить, сеять, ему дал все Федор. Когда пшеница вырастет, тогда разделят всем поровну — так сказал Мамед. У всех на зиму будет свой хлеб. Тяжело было им жить прошлую зиму, ой, тяжело! За каждую чашку пшеницы надо было много работать. Бай хоть и родич, а дорого берет…

Вечером собрались возле юрты Мамеда. Кочевать не пошли, а летом жить в полутемных землянках никто не хотел, все поставили юрты. Отец Мамеда, старый Джаксыбай, хотел в честь гостя зарезать барана, но Федор уговорил его не делать этого.

Кобыл на пять семейств осталось две, но хозяйки все же приготовили кумыс. Прямо в бурдюке принесли его к юрте, где сидели старшие и гость.

Джаксыбай выпил после гостя пиалу пенящегося кумыса и важно разгладил седую реденькую бородку.

— Почему так плохо живется беднякам? — спросил и поглядел на Федора, хитро прищурив глаза.

Федор улыбнулся.

— Ты больше моего жил на свете, отец, вот и скажи нам: у вашего бая Калкена всегда было столько скота, как сейчас?

— Нет, — ответил Джаксыбай. — Я помню, когда у него были сотни голов, а теперь тысячи…

— И у вас тоже прибавилось?

Вокруг засмеялись. Они давно байский скот пасли и вот только сейчас не пошли, с Мамедом остались, бидай посеяли. Мулла их за это ругал, назвал нечестивыми.

— У Калкенбая много стало скота потому, что он ваш себе забирал каждый год понемногу, пока весь не забрал. Русские богачи тоже богатеют, разоряя бедняков, — заговорил Федор.

Все подвинулись к нему ближе. Долго длилась беседа.

Гость с тонким юмором пересказывал русские сказки про жадных богачей, о том, как они попадали впросак из-за своей жадности. Говорил по-казахски Федор хорошо и ловко изменял положения, приближая их к бытовым условиям своих слушателей. Смех не смолкал.

— Наш Калкенбай так же делает! — кричал кто-нибудь, и хохот усиливался.

— Если мы станем умнее, то баи перестанут ездить на нас верхом, — серьезно сказал Мамед. — Расскажи, Подор, как ваши бедняки заставили вернуть вспаханную землю…

Федор очень живо передал сцену схода.

— Мы верх над своими богачами взяли потому, что все стояли заодно. Бедняков ведь больше, чем богатых, они, если объединятся, сильнее их, — закончил Федор свой рассказ под одобрительные восклицания всех собеседников.

Потом Джаксыбай взял домбру и запел неожиданно сильным голосом. В песне переплетались рассказы гостя со старинными легендами о справедливых батырах, защищавших народ от несправедливости жадных баев. Акын звал свой народ вместе с русскими батырами, братьями казахов, идти бороться за правду, за хорошую жизнь.

Слушая импровизацию, Федор думал о том, что песня далеко разнесется по степи, новое будет проникать в юрты кочевников. Плохо, что у него, Федора, мало опыта и в Акмолинске нет таких, кто мог бы помочь. Степаныч недавно прислал письмо. Пишет, что скоро будет свадьба — значит победа близка…

«Что сейчас Ваня и Исхак на рудниках делают? — вспомнил он. — Писать Топорков не велел. Надо будет попросить Мамеда съездить в кочевья братьев Исхака. Там близко. А осенью он приедет и расскажет все», — решил Федор.

В следующие три дня Карпов с Мамедом побыли в трех ближайших кочевьях, будто искали лошадь для Федора. Вечерами, сидя возле юрт гостеприимных хозяев, Мамед пел песню своего отца. Потом дружески беседовали. Многие жаловались на волостного управителя, важного и богатого Калкенбая. Весь кибиточный сбор он разложил на бедняков, освободив себя и всех своих родичей. Да еще требует с каждой кибитки по барану — для покрытия расходов по управлению.

— Что будешь делать? «Все звезды, вместе взятые, не составляют блеска месяца, все бедняки не сравняются с одним богачом», — промолвил старик в порванном халате, сидевший у костра. — Эту пословицу не мы придумали…

— Неверно, ата-джан! Разве ты не слышал, что пел Мамед-оке? — раздался чей-то молодой, ломкий голос из темноты.

Старик покачал головой.

— Я слушал песню. Хорошая песня! Но я, старый человек, помню старинные наказы: «С богатым нельзя ссориться, с деревом — бороться». Разве может человек побороть дерево?

— Голыми руками — нет, но срубить дерево человек может легко, — вставил Федор.

— Правильно! Правильно! — послышались восклицания — С деревом справиться можно, значит и с богачами…

— Да, можно! Если бы соединить звездный свет, месяца не стало бы видно, но звезды не соединишь, а мы соединиться можем, и нас много, как звезд на небе. Что делал бы бай, если бы бедняки на него не работали? Что делал бы царь без солдат? А они дети бедняков, — сказал Федор, вспомнив слова Федулова, и смолк.

Минуту длилось молчание, а затем начался бурный спор. Молодежь повторяла слова Федора. Они представляли, как Калкенбай один пас бы свои стада, и заливались смехом. Старики возражали, говоря, что чем же кормились бы бедняки, если бы не работали на богатых. Мамед настраивал домбру, по-видимому собираясь петь новую песню.

Федор думал о том, что не слишком ли много сказал. Ведь товарищи велели не забывать про осторожность. Напрасно он царя помянул.

На следующий день, договорившись обо всем с Мамедом, Федор поехал домой.

3

Петр Андреевич приехал из города через день после возвращения Карпова. Павла с ним не было.

— А Паша что же, совсем, что ль, там остался? — спросила Ниловна.

Мурашев посмотрел на нее с усмешкой.

— Павел Петрович стал компаньоном своего бывшего хозяина. Живет в собственном доме. Что ему здесь делать? Завтра пойду из обчества выпишу, — сказал он. — Недельки через три мы к нему на свадьбу поедем.

— Поди, вперед надо невесту засватать, — ответила Марфа Ниловна, дивуясь, что муж больно весел.

— Засватали уже, старуха! Запой сделали и приданое получили, — похлопав жену по плечу, торжествующе сообщил Петр Андреевич.

— Что ж, и Павка согласился? — недоверчиво протянула жена, отстраняясь от него.

— Павел не дурак, понимает, что надо. Ты, мать, хоть сама не больно умна, а сынов мне умных народила. Ха-ха-ха! — раскатился Петр Андреевич и пошел в горницу.

Вечером он поведал Акиму, как «обтяпал» выгодное дельце:

— Привел я Павла к Василию Моисеевичу. Посадил он нас за стол, а потом начал рассказывать про бунтарей, что против царя идут, да и говорит: «У вас в селе тоже есть такой… как его? — порылся в бумагах. — Вот: Федор Карпов». Павка в лице переменился, а тот, будто ничего не замечая, продолжает: «Дочь свою Аксинью Федоровну тоже втянул. Обоим скоро придется с тюрьмой познакомиться…» — «Да что вы, Василий Моисеевич! — перебил я. — Ведь сын-то у меня эту Аксинью сватать хочет. Неужто правда?» А он поглядел на нас, покачал головой, да и сказал: «И думать забудьте, молодой человек, коль не хотите с ней вместе в преступники попасть! Сведения у нас из самых верных источников. Берегитесь, чтобы вас не затянули». Посидели мы у уездного с часок, потом вернулись на постоялый двор. «Ну что теперь будем делать, Пава?» — спрашиваю я. Он было сначала на меня: «Ты донес!» — «Перекрестись, Павел! Не я ли осенью девку сватать за тебя собирался?» — говорю ему. Плакал ведь, поверишь? Потом успокоился. Купили мы дом у Косеева. Павка в нем сейчас живет, принял его компаньоном Самонов. О дочери-то мы с Антоном Афанасьевичем в первый же день договорились. Она хоть и не больно красивая, эта Зина, а все ж девка бойкая, за неделю закрутила Павку. Да и сто тысяч не шутка. Запили мы их. К свадьбе теперь готовятся. Поедем с тобой да Натальей. Пусть она платья шьет. Материю и образец я привез. Мать-то не поедет. Что ей там делать? Скажем — занедужила.

Аким слушал отца не перебивая. Такая развязка с младшим братом его вполне устраивала. Года через два-три и самому можно податься в город. Хозяйство пусть Демьяну останется. Сами с отцом поднаживут, да и Павел, поди, поможет. «То, что Аксюту оговорил, не беда! Никто не слышал. Но до чего же хитер отец! — Акиму на минуту даже страшно стало. — Коль что задумает, ни перед чем не остановится», — подумал он.

— А «дружок»-то мой что тут поделывал? — спросил Петр Андреевич с усмешкой.

— Вчера только из города вернулся. С Родионом ездили хлеб продавать да узнавали, как лобогрейку купить, — сообщил Аким.

Мурашев быстро взглянул на сына, потом молча принялся утюжить бороду. Мысль его напряженно работала. «Интересно! Неужели правда, что в город ездил? Но ведь хлеб возили вдвоем с Родионом. Компания-то у них одна. Но Федор хитер, вряд ли с Дедовым поедет к киргизцам смутьянить. Как же узнать? Родьку не спросишь, сердит он на меня, — думал Петр Андреевич. — А что, если самому еще раз к Федору зайти?»

У Карповых вся семья сидела за ужином, когда Мурашев, пройдя бочком мимо яростно лаявшего Верного, зашел к ним в избу. Помолившись на передний угол, гость сказал:

— Хлеб-соль!

— Садись с нами, коль не побрезгуешь, — добродушно пригласил Федор.

Прасковья сидела молча, не поднимая глаз от чашки, рука у нее дрожала.

— Спаси Христос, только что поснедали, — отказался Мурашев, садясь на табуретку возле печи.

— Дозволь по старой дружбе поздравить с радостью, — заговорил Федор, откладывая в сторону ложку.

— С какой, Палыч?

— Как же — с какой? Сынку-то хорошую невесту усватал. Сразу Павел Петрович в число богатейших купцов попал. Компаньон Самонова, не шутка! — весело и дружелюбно рассуждал хозяин. — Поди, и приданым отец не обидел?

В селе еще никто не знал про важное событие в семье Мурашевых. «Значит, правда, в городе был. Все разузнал», — мелькнула мысль у Мурашева. Теперь понятно, почему Прасковья навстречу не кинулась и сидит будто в воду опущенная.

— Спаси Христос на добром слове. Ты первый поздравил, — ответствовал Мурашев, оправившись от смущения. — Ведь вот, Федор Палыч, все по твоему слову вышло. Помнишь, тогда еще мне говорил…

— Да ведь угадать нетрудно, Петр Андреич! Деньги всегда к деньгам льнут, — перебил его Федор. — Дом-то Павлу Петровичу хороший купил.

Теперь у Мурашева не осталось сомнений — был Карпов в городе и все разнюхал. При этой мысли неприятный холодок пробежал у него по спине. «Не всё, конечно», — успокоил он себя.

— А мне вчера сказали, что вы хотели купить лобогрейку. У меня ведь одна лишняя. Я и зашел предложить — может, купите…

— Спасибо, Петр Андреевич! Мы ведь думаем в рассрочку взять, наличных-то сразу у нас не найдется…

— Так и я могу по-свойски рассрочить платеж года на два, — мягко проворковал Мурашев.

— Коль так, то можно потолковать с мужиками. Сойдемся в цене, так нам же лучше. Нонче сможем убирать хлеб, — согласился Федор.

Прасковья встала, помолилась и молча ушла в другую комнату. Аксюта проворно убрала со стола и пошла вслед за матерью. Гость посидел еще немного и наконец распрощался.

— Бесстыжая рожа! — с гневом произнесла Прасковья, выходя в кухню.

Федор и Аксюта рассмеялись.

— Эх, Параня! Не хотела ты мне верить, что у богатых один бог — деньги — и что бедных они за людей не считают, теперь, может, убедишься, — грустно упрекнул Федор.

Прасковья, пригорюнившись у припечка, молчала.

— Тебя приваживали, чтобы обо мне все выспросить. Поперек горла стал я Мурашеву за то, что сам не кланяюсь, да и других от того отучаю, — тихо продолжал он, ласково глядя на жену.

Прасковья вдруг подняла голову и испуганно посмотрела на мужа и дочь. «Да неужто и отец Гурьян на исповеди меня выспрашивал, а не исповедовал?» — подумала она.

— Ты что, Параня? — спросил муж.

— Он велел рассказать, о чем ты с мужиками да басурманами беседуешь, — растерянно произнесла она. — «За мужа, говорил, душой отвечаешь…»

— Кто «он»?

— Отец Гурьян на исповеди, — глухо промолвила Прасковья.

Федор взволнованно заходил по комнате. Вот на какие штуки идут! Служитель божий шпиком у Мурашева состоит, жену его доносчицей делает…

Успокоившись, он подошел к Прасковье, обнял ее за плечи, подвел к скамейке и сел рядом с ней.

— Паранюшка, плохо мы с тобой живем — и все потому, что тебя к богатству потянуло. Беднее мы жили в Камышинке, а тогда ты мне доверяла во всем, помощницей была. Богатство, Параня, честными путями сейчас не наживают. Люди совесть теряют, звереют. Гурьян тебя спрашивал по приказу Мурашева, понимаешь? Хорошо, что ты ничего не слыхала…

— Я так ему и сказала, — прошептала Прасковья.

— Ну, а теперь кому будешь верить — мне или им?

— Федя! Слова они у меня не услышат о тебе! — страстно выкрикнула Прасковья.

— Хочешь мне помогать?

— Хочу, Федюшка! — назвала Прасковья мужа так, как звала в первый год после замужества. — Только ведь глупая, темная я, что от меня пользы?

— Паранюшка, я тебе сам скажу, что надо делать а главное — никому не говори о том, кто у нас бывает, даже на исповеди. В остальном делай все, как и раньше. Что на Мурашевых сердишься, не показывай. На что нам их сватовство? Кого Аксюта полюбит, за того и пойдет. Согласна?

— Делай, Федя, как лучше. Своим умом попробовала жить, да в дуры попала, — призналась Прасковья и, как в молодости, приникла на плечо мужа.

Он ласково погладил ее по голове.

Аксюта, как только отец подошел к матери, скрылась в своей комнате, но слышала весь их разговор. Вздох облегчения вырвался у нее при обещании Прасковьи помогать мужу. Только теперь она поняла, как угнетал ее холодок в отношениях с матерью. Когда родители смолкли, девушка вернулась к ним, постелила постель и ласково сказала:

— Ложись, мамынька! Ты ведь устала нынче…

Глава двенадцатая

1

В центре Петропавловска, по Новомечетной улице, в домике бывшего рабочего Хасана Сутюшева, уже два года находилась конспиративная квартира комитета РСДРП.

Хасан десять лет работал на кожевенном заводе, у дубильного чана, даже когда заболел тяжело ревматизмом. Хозяин выбросил его, после того как он не мог уже ни стоять, ни ходить.

Если бы не младшие братья Хасана — восемнадцатилетний Хатиз и четырнадцатилетний Карим, его жене с двумя маленькими сынишками пришлось бы идти по миру.

Хатиз работал служащим у бакалейщика, и ему часто приходилось бывать на меновом дворе. Там он познакомился с Константином Вавиловым и вскоре вошел в революционный кружок, который вел Алексей Шохин.

Живой, любознательный татарчонок заинтересовал Антоныча.

— В городе много татар, Хатиз может быть полезен для связи с ними, — говорил он Алексею. — Брат у него рабочий, из-за жадности хозяина калекой стал. Не упускай парня из виду…

Через Хатиза железнодорожники познакомились с семьей Хасана. Домик у Сутюшевых был небольшой — комната и кухня, но в нем два выхода — на улицу и во двор.

Когда младший брат рассказал Хасану о том, что рабочие, бывающие у них, борются с хозяевами и им надо иметь тайную квартиру для своих собраний, Хасан радостно предложил:

— Пусть к нам приходят. Чужие не заглядывают, никто не узнает…

— А если полиция пронюхает, то тебя в тюрьму возьмут, — предупредил Хатиз. Так ему велел сделать Алеша.

Хасан ругнулся.

— Пускай берут да на руках носят, сам знаешь — ходить не могу. Они заодно с богачами, — сказал он.

Через год Хатиз вошел в подпольную организацию. Ему поручали прятать и передавать нелегальную литературу — ее получали от Омского партийного комитета, — находить квартиру для приезжих пропагандистов, вызывать на явку нужных товарищей… Работая у бакалейщика, он мог отлучаться и днем.

Чутко прислушиваясь к речам приезжих товарищей, к спорам на собраниях, Хатиз жадно, как губка, впитывал все, но слабо разбирался в разногласиях революционных группировок. Для него казались одинаковыми большевики и меньшевики — все, кто был против царя. Но сказать об этом руководителю кружка он не хотел — Алексей еще бестолковым посчитает.

— Почему они спорят? — говорил он своему задушевному другу Мухамеду Абдурашитову, рабочему депо. — Все же хотят сбросить царя.

Мухамед считал настоящими революционерами большевиков, но объяснить разницу тоже не мог.

Однажды Абдурашитов неожиданно зашел к Хатизу на работу. Тот сидел вместе со своим хозяином, занятый проверкой счетов, и удивленно взглянул на приятеля.

— Я пришел за тобой, Хатиз. Твоему брату очень плохо, — сказал Мухамед. — Попроси хозяина отпустить тебя.

— Больного брата надо проведать, — благожелательно откликнулся бакалейщик. — Ступай, Хатиз, работу сделаешь завтра.

Когда друзья вышли на улицу, Хатиз нетерпеливо потребовал объяснения. Брат всегда болен, не из-за него его позвал Мухамед, он был в этом уверен.

— У Хасана сидит молодой товарищ, такой же, как ты. Он даст тебе поручение, и, знаешь, спроси его о том, о чем ты меня спрашивал, — ответил Абдурашитов.

Возле дома они еще издали увидели тетку Минсулу, жену Хасана. Она стояла с лопатой в руках, будто очищая снег возле завалинки. Обычно, если приходил к ним кто из подпольщиков, Минсула сейчас же находила себе работу на улице, но не спешила с ней. Ей было всего тридцать два года, но бедность, болезнь мужа состарили ее раньше времени. В уголках возле бледных губ образовались складочки, и мелкая сетка морщинок окружила светлые глаза. Младший сынишка Ибрагим старательно лепил из снега бабу. Улыбнувшись в ответ на приветствия молодых людей, Минсула сказала:

— Идите, вас ждут!

Хасан полулежал на нарах, подтянувшись к краю. Маленький кухонный столик был поставлен возле нар, и хозяин с гостем пили чай, вполголоса разговаривая.

— Вот мой брат, Хатиз Сутюшев, — сказал Хасан, когда друзья вошли в кухню.

Гость поднялся им навстречу и, окинув Хатиза взглядом больших серых глаз, протянул ему руку.

— Михаил Большой, — назвал он себя, крепко пожимая руку Хатизу. С Абдурашитовым они уже виделись.

«Ему тоже лет восемнадцать», — подумал Хатиз, разглядывая незнакомца.

Слегка вьющиеся темные волосы были откинуты назад, открывая полностью высокий, красивый лоб. В глазах теплилась приветливая улыбка, но губы не улыбались. Одет он был в форму воспитанника Омского кадетского корпуса, что удивило Хатиза. Революционер — и кадет!

Михаил заметил его удивление и, смеясь, махнул рукой.

— Не обращай на это внимания, так лучше ехать, — пояснил он, приглашая пришедших сесть за стол.

— Я уже подробно объяснил Хасану, где тебе надо получить сегодня литературу, не буду повторять — время дорого, — сказал Михаил, когда Хатиз с Мухамедом сели возле стола. — Лучше вы расскажите, как работаете с молодежью.

Он нетерпеливо откинул прядку волос, упавшую на лоб, и весело, но требовательно посмотрел на юношей. Те молча переглянулись. Ребята не ходят на кружок, как с ними работать? Михаил понял.

— Работать можно по-разному. О революции с каждым говорить сразу не следует, — заговорил он. — А вот поплясать, песни попеть можно со всеми хорошими ребятами. В литературе, которую ты, Хатиз, получишь, есть листовка с песней, «Марсельеза» называется. И ноты к ней есть. Дай по секрету старшим учащимся, надежным ребятам. Выучат они ее, будут петь и, конечно, спросят тебя, кто ее сложил, когда, почему. Тебе о ней Алеша расскажет, а ты им. Это уже будет революционная работа. Думать заставишь…

Он долго учил их, как работать среди молодежи. Слушали внимательно все трое.

— Я хотел спросить: в чем разница между большевиками и меньшевиками? — спросил Хатиз, когда Михаил замолчал. Он проникся уважением к молодому гостю и уже не считал его ровесником. Как хорошо все объясняет!

— Если коротко сказать, то большевики хотят, чтобы после победы рабочие взяли власть в руки, а меньшевики требуют передать власть богачам, считают, что рабочие сами управлять не смогут…

— Ишь ты! — вскрикнул Хасан, перебивая Михаила. — Чтобы опять на нашей шее ездили?

— Примерно так, — рассмеялся Михаил. — Но ты, Хатиз, попроси руководителя кружка дать тебе брошюру, спроси обо всем, что непонятно. Мы должны учиться сами, а потом других учить, — добавил он, вставая. — А теперь пусть Минсула идет в комнату — замерзла, наверно. Я выйду через двор.

Когда Михаил ушел, Хатиз и Мухамед долго обсуждали слышанное. Хасан, стиснув зубы от боли, лежал молча. Хотелось самому бороться, но… «Почему никто не поучил, когда был молодой, ходил, как все?» — размышлял он горько.

— Если б Михаил чаще к нам приезжал, — мечтательно произнес Хатиз. Мухамед, поймав взгляд Хасана, кивнул.

…С Михаилом Большим друзья встретились лишь через полгода. Он заехал в Петропавловск весной девятьсот пятого и пробыл три дня.

Одетый по-прежнему в форму кадета, Михаил свободно ходил по городу. В первый вечер вместе с Алексеем Шохиным они сумели попасть на вечер в женскую прогимназию.

— Надень рубашку с вышитым воротничком да кудри свои получше расчеши, — учил Михаил слесаря. — Я кадет, а тебя за студента примут. Потанцуем и посмотрим. С учащимися надо крепче связаться, наши люди там безусловно есть. Угадает тебя только Раиса — так она виду не подаст, а гимназистки на твои синие глаза заглядятся, забудут спросить, кто ты, — весело смеялся он.

На вечере Алексей часто поглядывал на своего товарища, старался подражать ему.

Все шло благополучно. Начальница заметила друзей.

— Какие приличные молодые люди! И по-разному, но оба красивы… Приятно смотреть! Повеселят наших девочек. Видно, с реалистами пришли, — говорила она сопровождающим ее классным дамам.

Когда процессия поравнялась с Михаилом, стоящим рядом со смуглой серьезной девушкой, тот ловко поклонился. Дамы ответили благосклонными улыбками.

После их ухода Михаил продолжал разговор со своей партнершей.

— А какая книга вам особенно понравилась из прочитанных? — поинтересовался он.

— «Ключи счастья» Вербицкой, — прошептала, краснея, гимназистка.

Михаил забавно вытянул губы и улыбнулся. Лицо девушки стало совсем пунцовым.

— Это глупая книга, да? — спросила она.

— Умной без лести не назовешь, а я льстить не умею, — признался кадет.

Заиграли вальс, и они закружились по залу. Во время перерыва между танцами девушка начала настойчиво требовать, чтобы он посоветовал ей, что же надо читать.

— А у вас досуг для серьезного чтения найдется? — поддразнивающим тоном спросил Михаил. — Наверно, за танцами и читать некогда?

— Мы с Ниной любим читать, — отвечала девушка и показала на свою подругу, возле которой стоял Алексей Шохин.

— Так познакомьте меня с ней, а я вас с Игорем. Это мой товарищ.

Через минуту они весело болтали вчетвером. Девушки записывали названия книг, которые советовал читать Михаил.

— Что вам покажется неясным, спросите Игоря, а книги найдете в библиотеке, они не запрещенные…

— А нам бы хотелось запрещенное почитать, — шепнула, замирая, Нина.

Михаил сделал строгие глаза.

— Если ваша начальница узнает про такой разговор, то вам снизят балл за поведение, а нас попросят вон…

— Никто никогда не узнает! — убеждала горячо Нина. — Мы умеем хранить тайны. Нам реалисты «Марсельезу» дали, мы всем классом один раз запели, и наша классная нас поймала. Но никто не сказал, кто первый выучил и откуда достали, хотя всем снизили балл.

— А нам свою тайну выдали, — поддразнил Алексей.

— Вам можно, — убежденно ответила подруга Нины.

— Ну хорошо! Прочитайте все, что записали, а после Игорь с вами встретится и, может быть… — Михаил таинственно замолчал, потом засмеялся. — Танцевать пошли, а то долго стоим, — напомнил он.

Они опять танцевали, но, не дожидаясь конца вечера, подруги заспешили домой, надеясь, что молодые люди их проводят.

— А как же мы вас увидим, Игорь? — спрашивали дорогой девушки. Они уже знали, что Михаил скоро уедет.

— Вот городской сад откроется, там и встретимся, — ответил Алексей. — Только уговор: если я сам не подойду, не узнавайте меня. Так надо.

Гимназистки, взволнованные необыкновенной встречей — они уже кое-что слышали о революционерах и догадались, кто их спутники, — обещали все выполнять в точности.

Идя к подгорью — Михаил ночевал у Мезина, — он говорил Алексею;

— Связи не теряй. По-моему, девчушки серьезные. Хатиз среди учащихся татар и киргизов пропаганду ведет, кое-что дает понять, а тебе про русских забывать не следует. Лишнего не говори, пусть они тебя Игорем зовут. Молодежь любит таинственность и лучше иных взрослых умеет секреты хранить…

Вечером следующего дня Михаил был на конспиративной квартире у Хасана. Шло заседание комитета партийной организации. Окна комнаты, где собрались подпольщики, Минсула старательно закрыла одеялами и, уложив сыновей спать, сама села у двери, выходящей на улицу.

Минсула не разбиралась в политике, но одно поняла: люди, которые тайно собираются у них, желают, чтобы рабочим стало лучше жить, и за это их преследует полиция. Никто не требовал от нее, чтобы она караулила, но Минсула никогда не ложилась спать, пока длилось совещание, и, сидя возле дверей, чутко прислушивалась, не идет ли кто к их дому.

Из-за закрытой двери глухо донеслось: «Вам надо объединить обе организации…» Губы Минсулы дрогнули.

«Это говорит гость, — подумала она. — Какой он хороший, ласковый! Его все называют „наш товарищ“».

— Наш! — чуть слышно прошептала женщина, напрягая слух, чтобы еще услышать его слова, но голоса за стеной притихли, и Минсула прислушалась: не идет ли кто на улице? Нет! Шагов не слышно. Больше к ним полиция не придет — ведь тогда ничего не нашли. При воспоминании об обыске Минсулу вновь охватил страх.

Как могла узнать полиция, что Хатиз привез к ним мешок с листочками и тоненькими книжечками? Хасан велел положить его в щепки, что лежат в сарае, но Минсула закопала на огороде. А потом пришла полиция. Они искали везде, выкинули все щепки и не нашли.

Минсуле стало смешно. Как она громко кричала и ругалась по-татарски за те щепки на полицейского! По-русски плохо говорит, но понимает все, а тут притворилась, что ни одного слова не знает.

— Чего вы у нас ищете? — кричала она по-татарски. — У нас ничего нет, только двое детей. Хозяин лежит больной. Зачем швырял щепки? Кто будет убирать?

— Ну, не кричи, мамаша! Нас обманули, — добродушно пробормотал полицейский по-русски. Даже на него произвели тяжелое впечатление бедность и беспомощность семьи Хасана.

Слова полицейского она запомнила и передала Антонычу. «Но кто же им сказал?» — в который раз задала себе вопрос Минсула.

Об этом же тихо говорили и за закрытой дверью. Когда члены комитета по одному ушли и остались только приезжий и Федулов, последний сказал:

— У нас в организации завелся провокатор, — и напомнил про обыск и про сообщение Минсулы.

— Есть на кого подозрение? — быстро спросил Михаил.

— Как тебе сказать… Точных данных у меня нет, но одному человеку я не доверяю, — ответил Федулов. — Потому его здесь и не было. О получении литературы знали трое — я, Хатиз и Вавилов. Мог ли кто еще в тот день узнать? Хатиз сначала повез мешок к Степанычу. Но у него были гости. Оттуда он сразу приехал к брату, а часа через три к Хасану пришли с обыском. О перемене адреса Хатиз сказал до обыска только Константину как руководителю городской организации.

— Д-да! Подозрение тяжелое, — нахмурясь, промолвил Михаил после длинной паузы. — Ошибиться в ту или другую сторону одинаково страшно. Он про обыск знает?

— Ему сказали.

— Как отнесся к этому сообщению?

— Возмущался неосторожностью Хатиза, высказал предположение, что кто-нибудь из соседей заметил, и предложил другую квартиру, считая, что эта теперь ненадежна…

— Возможно, и так, возможно, и по-другому. О том, что комитет по-прежнему собирается здесь, он знает? — спросил Михаил.

— Нет, с ним согласились и здесь теперь встречаемся втайне от него.

— Будьте осторожны и проверьте хорошенько. Что у него меньшевистская закваска, в этом сомнения нет, но называть сразу же провокатором нельзя.

Оба задумались.

— А кто знает, кроме тебя, о посылке товарищей на рудники?

— Степаныч, Алексей и Гриша. За этих я могу ручаться, — успокоил Антоныч.

— Это хорошо! Связь со Спасским заводом надо сейчас поддерживать обязательно. Используйте вашего Палыча. Вавиловым займись сам, другим не поручай. Сюда приходите пореже, иногда вместе с Вавиловым, бывайте и на квартире, предложенной им, а вообще следует установить явку, о которой бы он совсем не знал…

— Квартиру мы найдем, а проследить за Вавиловым одному трудно. Мне кажется, надо использовать для этой цели Хатиза, он часто встречается с Константином. Можно будет прикрепить его для работы с рабочими менового двора — там бывает и Вавилов и другие служащие Савина. Кроме того, к Вавилову он теперь сам относится очень настороженно, — подчеркнул Антоныч.

— Ну что ж, тебе виднее, — согласился Михаил.

Антоныч приоткрыл дверь и тихонько позвал:

— Хатиз! Зайди сюда…

2

Из Петропавловска выехали на рассвете. Пара степных лошадок трусила по чуть подсохшей дороге. Первое время возчик лениво помахивал кнутом, но, увидев, что молодой седок его закрыл глаза, он положил кнут под себя и стал неторопливо свертывать «козью ножку».

«Нечего зря гнать лошадей, ехать двести верст. Все равно спит, прогулял, поди, ночь», — подумал он. Но ошибся.

Прикрыв черными ресницами глаза, юноша не спал, хотя ночью действительно ему не пришлось отдыхать, только совсем не по той причине, о какой думал старый возчик.

…Разговор с Антонычем и Хатизом затянулся надолго, но и на квартире Степаныча ему не удалось поспать. Старый казак с первой встречи, в прошлом году, проникся глубоким уважением к Михаилу и хотел обо всем поговорить с ним.

Степаныч рассказал ему про своего дружка Федора Карпова, о беседах их в течение зимы. Потом засыпал вопросами. Лишь перед рассветом спохватился, что не дал гостю отдохнуть. Юноша, не открывая глаз, улыбнулся, вспомнив, какое растерянное выражение было у Мезина, когда он говорил: «Ночи-то весенние какие короткие. Оглянуться не успели — и вставать пора!»

Поудобнее устроившись в возке, молодой путник задумался.

До родного города с широкими улицами, поросшими травой, с деревянными домиками, спрятавшимися в тени берез, акаций и карагачей, ехать двое суток, и никого и ничего не надо опасаться. Сейчас он не Михаил Большой, а Валериан Куйбышев, окончил Омский кадетский корпус и едет на каникулы домой. Он может отдаваться воспоминаниям, отдыхать. Дома ждет не только отдых, но и борьба. Ни за что не согласится он стать офицером! «Как огорчится мама!» — с болью подумал он, но немедленно усилием воли заставил себя думать о другом, радостном. Отдых необходим перед новой серьезной работой.

Тонкие, с характерным разрезом губы сложились в улыбку. Валериан вспомнил себя совсем маленьким мальчиком, учеником «маминой школы», — с десяти лет его уже увезли из любимого Кокчетава в Омск, и он начал учиться в кадетском корпусе.

Мать сидит за пяльцами в гостиной. Вокруг нее сестренки; они тоже заняты вышиваньем, вязанием кружев — рукодельницы! Брат Толя увлекся выпиливанием, а он, Воля, как звали его в семье, уткнулся в книжку, читает про Суворова и постепенно забывает про всех окружающих, не слышит даже, когда его громко зовут: «Воля! Воля!»

«Еще бы!» — улыбаясь, думал Валериан. Он же в то время считал себя Суворовым, а звали Волю.

Перед ним как будто потянулась цепочка ребят — это его солдаты. Черноглазый Касым — «адъютант» «Суворова». «Суворов» — он, Валериан. Они идут в горы, где среди леса лежат гранитные камни. Возле самого высокого он ставит караул. Стоять на часах не легко — «Суворов» очень требователен.

Игра продолжалась и тогда, когда он приехал впервые на каникулы кадетом. А вот в следующем году все пошло по-другому.

Ему исполнилось двенадцать лет. У старшей сестры Нади в Омске он получил прокламации и привез с собой в Кокчетав. Вместе с Касымом ночью сходили к «Суворовской крепости» и там, в углублении под камнями, надежно спрятали их. Маленькие солдатики-часовые теперь стояли на карауле не просто у камней.

— Я тоже хочу читать листовки, но не умею, — печально говорил верный «адъютант». Он один был посвящен в тайну.

— Ничего, Касым! Я попрошу маму, она зимой научит тебя, — утешал его Валериан. В этом году он уже считал себя не Суворовым, а революционером…

…Валериан открыл глаза и сел. Возчик, быстро выхватив кнут и махая им над лошадьми, закричал:

— Ну, заснули!

Юноша усмехнулся.

— Это и были первые шаги, — прошептал он с волнением и неожиданно засмеялся. Ему вспомнилось, как он унес потихоньку у матери моток берлинского гаруса и они с Касымом, свернув листовки в трубочки, каждую обвязали гарусными нитками, а потом разбросали под окнами и дверями домов, в солдатской казарме…

«Конспиратор!» — думал, смеясь, Валериан. Гарус выдал его отцу сразу же…

— Веселое знать, что вспомнили? — обернувшись, спросил возчик.

— Да, очень! — ответил юноша и сразу погрустнел.

Отец! Какой он чуткий, но дороги у них разные. «Это ты?» — спросил он тогда и в ответ на его слова: «Да, я!» — сказал: «Иди, мой мальчик, играй!»

Отец мог иметь серьезные неприятности из-за него…

«И сейчас папа поймет меня, поможет уехать в Петербург, освободиться от военщины, — размышлял он. — Тяжелее с мамой!»

Валериану вспомнилось, как сердилась мать, когда, начиная со старших классов, он стал говорить денщикам «вы». «Какой же ты будешь офицер?» — негодовала она. И вот офицером он никогда не будет…

«Милая мама! Такая внимательная к людям, ее любят все, особенно ученики. Она за зиму выучила читать Касыма, а вот денщику сказать „вы“, по ее мнению, нельзя. Так воспитали в гимназии!»

Бессонные ночи, проведенные в Петропавловске, начали давать знать о себе. Валериан вновь прилег, подсунув под голову чемодан и согнув ноги. Взглянув на степь, начинающую покрываться зеленой травой, он вспомнил почему-то о карцере, где сидел за то, что послал протест против январских расстрелов за одной своей подписью, высокомерное, злое лицо кадета Ребрецова, и глаза его сомкнулись.

— Скоро буду в родном городе, маленьком зеленом Кокчетаве, — прошептал он, засыпая.

3

— Ну что это за озорники! Вот подождите, придет отец, он вас живо ремешком отстегает! — грозила сынишкам Катя Потапова, сидя с шитьем перед окнами своего домика.

Десятилетний Саша и восьмилетний Миша, не обращая внимания на слова матери, продолжали бороться. Саша несомненно был сильнее, но не мог справиться с младшим братишкой, более подвижным и ловким, чем он. Они оба запылились с ног до головы, поочередно падая на дорогу; а иногда и оба сразу; наконец, устав от возни, измазанные, раскрасневшиеся, подошли к ней.

— И вовсе папа не станет стегать ремешком! — задорно произнес старший. — Он говорит, что рабочие должны уметь бороться…

Катя засмеялась.

— Смотри-ка, какие борцы! Откуда только слов-то набрали…

— Да папа же с дядей Алешей так говорили, — перебил ее Саша.

Мать озабоченно покачала головой. «И когда успел подслушать? Вдруг еще кому вот так скажет…»

— Глупенький! Они же взрослые и борются не на пыльной дороге, — ответила она и, забеспокоившись, добавила: — А болтать так не следует.

— Я тебе сказал. Чужим и Мишка не скажет. Мы не маленькие, — успокоил ее Саша.

Миша шмыгнул носом, будто подтверждая слова брата, но увидел идущего отца и кинулся к нему навстречу. Григорий подхватил сына и, смеясь, побежал с ним к жене.

— Что ж ты борца-то на плечо сажаешь? Он ведь у нас уже большой, учится бороться и побеждать, — окинув ласковым взглядом мужа с сынишкой, пошутила Катя и рассказала мужу о словах Саши.

— Правильно, богатыри! — подтянув к себе старшего сына, сказал Григорий, продолжая смеяться. — Кто ж у вас победитель? Сашка, наверно? Он ведь старший.

— И вовсе не он! — обиженно протянул Миша, сидя у отца на коленях.

— Ого! Младший, значит, не хочет старшему уступать? — улыбнулся Григорий. — А ну-ка, со мной оба поборитесь! Справитесь?

Ребятишки с восторженным визгом повисли на отце, уцепившись с двух сторон.

Катя поднялась с завалинки.

— Пойду ужин собирать. Идите, борцы, мойтесь. И не поймешь, на ком больше грязи.

— Вымоемся, мать, не брани! — подхватив сыновей под мышки, Григорий пошел вслед за женой.

Скоро вся семья сидела за ужином. Ребята чинно хлебали окрошку с молодой картошкой, свежими огурцами и зеленым луком.

Когда встали из-за стола, Григорий попросил жену:

— Сходи, Катя, за Надей, я ей гостинец принес. А мы немного почитаем, да и на боковую.

Катя быстро взглянула на мужа и, ни о чем не спрашивая, повязалась платком и ушла. Ребята принесли книжки.

— Подождите. Непорядок! Надо со стола убрать, — остановил их отец.

Саша принес воды в ковше и начал мыть ложки, Миша сбегал за полотенцем. Григорий шутил с ребятами, поддразнивал их, и они не переставая звонко смеялись. Отец редко так рано приходил, чаще всего они уже спали к его приходу.

Мальчики любили мать, но тянулись больше к отцу и чувствовали себя безгранично счастливыми, когда он разговаривал и играл с ними.

— Ну, Миша, давай свой урок, — предложил отец, когда было убрано со стола и младший сын, сияя глазами, начал читать сказку об упрямом козлике.

После него старший прочитал рассказ «Ванька Жуков».

— А теперь спать! В следующий раз побеседуем о прочитанном, — сказал отец, и ребята без спора отправились на свою постель в сенях.

Григорий взглянул в раскрытое окно и, заметив в свете потухающей зари два женских силуэта, направляющихся к их дому, быстро вышел. Лучше на улице обо всем договориться. Вдруг опять хитрец Сашка не спит?.. Осторожность не мешает.

4

— Ну, пошли быстрей, а то всю рыбу без нас выловят! — весело предложил Алексей своим товарищам.

Собралось человек пятнадцать, все деповские. На плечах у рыболовов торчали длинные удилища. Федот Мухин, кроме удочки, нес корзину с продуктами и ведро, а у Семина за спиной позванивали медный котелок и жестяной чайник. Пошли мимо городского сада, намереваясь повернуть к Старице.

Сразу же за садом их встретил Хатиз с группой городской молодежи. С удочками шли Абдурашитов, Карим, младший брат Хатиза, и еще человек десять его ровесников.

— Нашего полку прибыло! — закричал Алексей. — Сегодня всю рыбу выловим.

Когда вышли в степь, Шохин вполголоса затянул «Сотни лет спала Россия…» К нему стали присоединяться другие, те, кто знал слова.

— Книжку с собой взял? — спросил потихоньку Шохин Хатиза.

— Есть! — ответил тот, притронувшись на мгновение к своей тужурке.

— Значит, кое-что поймаем сегодня, — усмехнулся Алексей и еще звончее, заливистее запел.

Кругом степь, чужие уши не услышат. Впереди виднелся берег Старицы, покрытый ивняком.

Остановившись среди тальника, старшие начали устанавливать удочки, а младшим Алексей велел заняться кострами — надо чай вскипятить. Ушли рано, не завтракали.

Карим, забрав чайник и котелки, пошел за водой, другие ребята кинулись ломать сухой тальник. Скоро на полянке горели два костра. Солнце выплыло из-за горизонта и осветило степь и Старицу первыми утренними лучами. По нему плыли легкие облачка, розовеющие на востоке. Тишина стояла такая, что ни один листок не колыхался.

Рыба дружно клевала. Заядлые рыбаки, забыв про все, бегали от удилища к удилищу; мелкая рыбешка то и дело шлепалась в большое ведро с водой.

Шохин, устроившись под кустом, внимательно читал брошюру, переданную ему Хатизом. Начнет солнце припекать, удочки перестанут кланяться, тогда можно поговорить…

Когда ребята криками известили, что завтрак готов, клёв действительно прекратился. Рыба ушла вглубь, подальше от жарких лучей солнца.

— Поздновато вышли, а все же на уху для всех хватит, — сказал Федот, подойдя к лежащему на траве Алексею.

— Хорошо, что рыба сознательная, не клюет, когда не надо. А то тебя целый день от удочек не оторвать, — заметил Алексей, лукаво подмигивая Мухину.

— Ну, уж ты скажешь! — чуть смущенно ответил Федот и, нарвав прибрежной осоки, старательно прикрыл рыбу, прежде чем поставить ведро в тень куста.

Чай пили, сидя прямо на зеленой лужайке. Когда насытились, ребята начали рассказывать свои новости.

— У нас в реальном поют «Марсельезу», — важно сообщил черноглазый мальчуган. — Учителя с ног сбились, все хотят узнать, кто первый принес текст и где листок с песней: директор требует. Только напрасно стараются: старшие — народ крепкий, маменькиных сынков нет, а малыши сами ничего не знают.

Рабочие засмеялись: рассказчик сам от малышей далеко не ушел.

— А вы знаете, кто эту песню сложил? — спросил Алексей.

— Нет! Расскажите! — сразу послышался десяток голосов.

— Пожалуй, расскажу. Только помните: никому нельзя говорить, от кого вы слышали, — сказал Шохин строго, но в глазах у него промелькнула усмешка.

— На нас можете положиться! — горячо заверил первый паренек.

Товарищи дружно поддержали его, и Алексей рассказал о французской революции конца восемнадцатого века и о тех, кто через восемьдесят лет, в семьдесят первом, шел на баррикады с этой песней. Его слушали с глубоким вниманием не только ребята, но и старшие рыболовы. Когда он кончил рассказ, молодежь неожиданно запела «Марсельезу», и все встали. Пели с горячей страстью. Пели так, словно песня была клятвой — не боясь гибели, идти под красными знаменами.

Когда общий порыв остыл, Алексей сказал:

— Тебе, Хатиз, с твоей командой, чистить рыбу и варить уху, а мы, старички, отдохнем под кустиками — нам ведь завтра на работу.

Ребята с шумом и смехом кинулись к ведру с рыбой, а старшие рыболовы вместе с Шохиным прошли вперед и прилегли под кустами ивняка. Федот присел возле Алексея, обхватив руками согнутые коленки, и вопросительно взглянул на него.

— Хочу рассказать вам, товарищи, о событиях в России. Дошла до нас весточка, — начал вполголоса Алексей.

Чтоб лучше слышать, все сблизились в тесный кружок.

— Везде прошли первомайские демонстрации, во всех крупных городах. В Варшаве полиция несколько сот рабочих расстреляла и ранила…

— Сволочи! — сквозь зубы выдавил литейщик Котлицын, сдерживая свой гулкий бас, и сел, поджав ноги по-казахски.

— По призыву социал-демократов в Варшаве, в ответ на расстрелы, забастовали рабочие всех предприятий, — окинув взглядом товарищей, продолжал Алексей.

Все приподнялись.

— Наши путиловцы бастуют. Металлисты всегда идут впереди, другим дорогу показывают…

— А мы-то! Ждем все! — с горечью произнес Мухин.

— В Иваново-Вознесенске уже третью неделю бастуют семьдесят тысяч рабочих. Голодают. Полиция не раз стреляла, когда они собирались на Талке — речушка такая там. Большевики руководят стачкой, впереди всех идут…

Слушавшим казалось, что Алексей упрекает их в трусости.

— Скажем нашим, — глухо, негодующе загудел Котлицын. — Аль хотят на готовенькое?

— Тише греми! — прервал его токарь Семин. — Забыл про ребят? Рассказывай, Алеша, поподробнее, а потом обсудим, что нам делать…

— Завтра каждый у себя в цехе расскажет обо всем. Забастовку скорей объявлять надо, вот что делать, — деловито и решительно проговорил Котлицын.

— Политические стачки охватили все центральные губернии. Крестьяне восстают, жгут барские поместья, батраки бастуют, — взволнованно продолжал Алексей. — И главное, товарищи! На броненосце «Потемкин» подняли восстание моряки. Царский трон закачался…

— Алеша! Уха сварилась! — донесся издали крик Хатиза.

Все поднялись и пошли к ребятам, — а то еще догадаются, — тщетно пытаясь скрыть волнение.

Возвращались домой на закате. Полнеба горело яркими сполохами. Старица среди зелени кустов казалась малиновой лентой, оброненной из девичьей косы. Шли тихо: взрослые — охваченные думой о завтрашнем дне, ребята — устав от беготни и криков. Возле города Алексей предложил Хатизу с молодежью идти другой дорогой.

— Алеша, вчера на меновом дворе я видел, как с Вавиловым разговаривал полицмейстер, — шепнул Хатиз.

— А о чем говорили, не слышал?

— Нет. Далеко стояли, нельзя было подойти незаметно.

— Что ж, это еще ничего не значит. Константина все знают как конторского служащего Савина, — подумав, ответил Алексей. — Побольше прислушивайся, что говорят о нем рабочие, следи незаметно за ним.

От городского сада рабочие пошли узенькими переулками, каждый к своему домишку. К парку Алексей подошел один. Неожиданно он увидел Григория с женой, выходивших из парка. По расстроенным лицам друзей он понял, что случилась какая-то беда.

— А мы сегодня с Катей гуляем, как богатые. Ты что, на рыбалку ходил? — громко заговорил Григорий, здороваясь.

Но когда Алексей в тон ему начал хвалиться удачной ловлей, он, оглянувшись, зашептал:

— Наших девушек — Надю и Нюру — полиция захватила с прокламациями еще с утра, и до сих пор они не вернулись. Уничтожьте с Антонычем все лишнее. Девушки, кроме Кости и меня, никого не знают, но осторожность не мешает. Потому мы с Катей целый день на глазах у городового гуляли…

Прислушиваясь к шепоту Григория, Алексей продолжал рассказывать о рыбной ловле, чувствуя боль в левом виске. Молотком стучала мысль: «Вчера говорил с полицмейстером, сегодня взяли девчат…» Сообщение Хатиза теперь предстало перед ним в ином свете.

Стараясь успокоиться, он внушал себе: «О том после! Сейчас важно другое…» Крепко пожав руки друзьям, со словами: «Устал за день, пойду», Алексей зашагал по мостовой, торопясь к Антонычу, на свою квартиру.

«О работе девушек Вавилов хорошо знал, даже не раз сам передавал им воззвания. Что это? Случайное совпадение или…» — размышлял он, все ускоряя шаги. Летний вечер был теплым, воздух — как парное молоко, но его бил озноб.

Внезапно Алексей вспомнил о другом. Не один месяц готовят они забастовку. А что, если девушки не вынесут истязаний в полиции, выдадут Гришу, как отразится на рабочих его арест?

«Одного забрать не могут, Константин, если он не провокатор, тоже попадет в тюрьму. Двух выхватят», — подумал, перешагивая порог калитки.

Глава тринадцатая

1

Свадьба у Самоновых была назначена на конец июля, в августе начнется ярмарка — не до гулянья. Ненила Карповна за месяц вперед занялась подготовкой к свадьбе. Ни в чем не скупилась она для дочери. Не возражал против больших затрат и отец. Будущий зять проявил такой талант в торговле, что для него было не жаль приданого. Сто тысяч Антон Афанасьевич перевел на Павла сразу же после обручения молодых. Тогда же была переписана вывеска на магазине: «Самонов и Кº». Зять Самонова по договору получал не только проценты на свой капитал — сто десять тысяч, но и за личное участие в торговле два процента с общего оборота.

Теща по-купечески роскошно меблировала дом, объявив зятю, что это свадебный подарок от нее. Она же заказала у лучшего портного города для Павла белье и костюмы и подобрала молодым прислугу. Тесть не захотел отстать в щедрости и подарил Павлу выезд — коляску и пару рысаков.

Неожиданно свалившееся богатство, почет среди купцов совсем вскружили Павлу голову, и он забыл о Родионовке и как будто об Аксюте. Невеста, всегда веселая, ласковая, в умопомрачительных нарядах, завладела его вниманием. Они ездили кататься, гуляли в парке, танцевали в купеческом собрании. Ненила Карповна предусмотрительно отстранила от молодой пары младших сестер Зины, красивых молодых девушек.

«Пусть свыкнутся. Повенчаются — тогда красоты с жены требовать не станет, да и некогда ему будет о глупостях думать: сразу ярмарка начнется», — думала она.

…В Родионовке Мурашевы также готовились к свадьбе. Наталья собиралась шить платья.

— Придется к Полагутиным сходить, попросить Татьяну помочь, — говорила она мужу, рассматривая отрезы шелка, привезенные свекром, и городской образец. — У нас ведь так шить не умеют.

— Что ж, сходи. Не знаю, согласится ли. Может, за сестру сердится. Прасковья и глядеть не хочет.

— Зря тятенька манил ее… — начала было Наталья, но муж сразу же оборвал:

— Не твоего ума дело отца судить. Значит, надо было. Нам из его воли ни в чем выходить нельзя, коль не хочешь век тут жить, — сказал он.

Наталья на другой день отправилась к Татьяне Полагутиной.

Замужество Татьяны оказалось удачным — муж души не чаял, свекровь не обижала. Татьяна раздобрела; пышная, румяная, она быстро и ловко справлялась с домашними делами, находила время вышивать и вязать узорные чулки, перчатки и платки.

Андрей был единственный сын и младший из детей — сестер его отдали замуж еще в старой Родионовке, — и работящая, послушная сноха заменила свекрови дочерей.

Семья Полагутиных с радостью ждала уже первенца, и вот тут пришло горе. Началась война, и Андрея забрали в солдаты, ссылаясь на то, что его отец еще молод.

В селе говорили, будто руку приложил Мурашев, у него сыновья все остались дома: Аким и Демьян по годам не подошли, а Павел якобы ростом не вышел.

— Деньги не бог, но милуют, — рассуждали мужики. — У всех богачей сыновья негодными оказались…

Через три месяца Татьяна родила сына. В честь деда его назвали Федей. Свекровь не спускала внука с рук, утешала и жалела сноху, но Татьяна с каждым днем таяла: одно письмо прислал муж и как в воду канул.

Наталья, войдя в дом, помолилась на иконы и ласково пропела:

— Мир дому!

— Заходи с миром, — ответила старшая хозяйка.

Татьяна, вышивавшая рубашечку сыну, улыбнулась неожиданной гостье. Похвалив искусную вышивальщицу, Наталья похлопала по спинке маленького Федю, копошившегося у ног матери, угостила его конфетами, потом молвила:

— Я к тебе с поклоном пришла, Татьяна Федоровна! Папанька велит городские платья к свадьбе Павла шить, а я не умею. Помоги, бога для. Машинка у нас есть. За работу заплатим, что назначишь.

Татьяна вопросительно взглянула на свекровь.

— Некогда ей, Натальюшка! Одна ведь в доме работница. Я по двору ничего не делаю, только что у печки покопаюсь да с Феденькой поиграю, — ответила свекровь. — И старик не пустит. Скажет: «Сам сноху прокормлю». Ты бы Аксюту попросила, она девушка, да и мастерица получше Татьяны. Не откажется, чай, на лишний наряд заработать.

Наталья в замешательстве покраснела. О том, что Аксюта хорошо шьет и берет чужую работу, она знала, но что ее мать скажет?

Таня поняла, почему смутилась гостья. Вспомнив, как отец говорил матери, чтобы она своего гнева на Мурашевых сейчас не показывала, а то люди подумают, будто Окся за Павла замуж хотела выйти, она решилась:

— Матушка, может, Наталье Михайловне недосуг к нашим идти? Дозволь, я схожу.

— Ну-к что ж, сходи, — согласилась та.

— Спаси Христос, Татьяна Федоровна! Уж так недосуг, что и сказать нельзя. К вам ведь близко забежать, а к ним эвон куда! Я вечерком к вам зайду. Коль Аксюту мать пустит, так скажи ей, чтоб с утра к нам шла, — обрадованно сказала Наталья, прощаясь с хозяйками.

Вслед за ней и Татьяна отправилась к своим.

— Нельзя, Параня, отказывать, — убеждал ласково Федор жену, когда та возмущенно заявила, что ее дочь не станет работать на подлянку. — То пойми: про Аксюту слава худая пойдет, а она ведь за Павла вовсе не собиралась замуж, одна ты хотела того. Потом — рано еще показывать, как к ним относимся. Взяли же мы у Мурашева в рассрочку лобогрейку. Пусть Аксюта себе к свадьбе хорошее платье заработает, осенью сваты придут…

Аксюта при последних словах отца залилась румянцем. «Знает, все знает тятенька», — подумала девушка смущенно. Прасковья молча смотрела на мужа и дочь.

— Дочь у нас умница. Поглядят на нее поближе Мурашевы — еще пожалеют, что не посватали. Они ведь не знают, что мы все равно не отдали бы, — уговаривал муж Прасковью.

И она покорилась.

— Пусть идет, — со вздохом согласилась она.

Когда вечером Наталья забежала к Полагутиным, Татьяна сообщила, что Аксюта утром придет к ним. Обрадованная щеголиха положила на стол сверток.

— Сошьешь своему Федюньке рубашонки или еще что. Спаси Христос, что потрудилась!

Идя домой, Наталья неожиданно подумала: «Да, может, это Павка за Аксютой гнался, а она о нем и не думала вовсе?»

Аксюту у Мурашевых женщины встретили как дорогую гостью. Наталья было потащила ее за стол.

— Спасибо, Наталья Михайловна, — отказалась девушка, — я только что позавтракала.

Аксюта еще с вечера продумала, как держать себя у Мурашевых. Оделась она по-городскому, в самое свое нарядное платье, и говорить решила не по-деревенски.

«Чем бы не невеста Павлу!» — вздыхала Ниловна, любуясь девушкой, начавшей кроить платье.

Работала Аксюта быстро, она у Савиной научилась шить на машинке. К вечеру первое нарядное шелковое платье было готово. Наталья надела его, сбросила платочек с пышной короны волос и прошла в горницу.

— Ай, Аксинья Федоровна! Золотые руки! — говорил добродушно Петр Андреевич.

Аким взглянул на отца. Ему сделалось стыдно за него. «Такую девушку оговорил!» — думал он с возмущением. У старшего Мурашева мелькнуло: «А куда лучше Зинаиды. Правильно говорил Павел, что такую кому угодно показать можно».

— Может, и мне, Аксюта, платье сошьешь, хоть на свадьбу нас и не зовут? — съязвила младшая сноха.

Свекор поглядел на нее сурово, но тотчас же заулыбался.

— А что ж, Варенька! Проси Аксиньюшку, а материи хватит. Хорошее платье и дома нужно. А на свадьбу вон и мать не поедет — мирщиться вам не привычно.

— Мне одинаково, кому шить. Вот кончу Наталье Михайловне еще два платья, сошью и вам. Время есть, — ответила спокойно Аксюта.

Вопрос о предстоящей свадьбе Павла вызвал в семье Мурашевых нелады. Мать гневалась, что в православной церкви будет венчаться Павел, Варя сердилась, завидуя Наталье, — за глаза она звала ее «наша барыня». Грызла зависть и Акима, но уже к Павлу. «Шутка ли, отец ему пятнадцать тысяч сразу отвалил, весь свободный капитал!» — жаловался он жене, но дело было не в пятнадцати, а в ста пятнадцати, которыми владел брат. Один Демьян оставался равнодушным. «Хоть бы и Акима вместе с отцом черти в город унесли, так не заплакал бы, — признался он как-то Варе. — Нам и тут неплохо».

Целую неделю шила Аксюта на Мурашевых снох. Держалась она просто, но с достоинством. Не отказывалась от обеда — идти домой далеко, — но завтракать и ужинать не садилась. Разговаривая, не делала разницы между хозяевами дома и батрачками. «Умна, а зелье — вся в отца!» — думал Петр Андреевич.

Когда шитье было закончено, Наталья позвала Аксюту в лавку выбирать товар.

— А может, деньгами хочешь? — спросила она.

— Все равно к вам же придется идти за покупками, — засмеялась Аксюта. — К свадьбе надо что-нибудь новенькое сшить.

— Ой, что ты! Да за кого же выходишь? — загораясь любопытством, спросила Наталья.

Аксюта улыбнулась.

— Пойдем венчаться — все узнают. Мы уже другой год жених и невеста, — сообщила она, будто мимоходом.

— Вон что! — протянула нараспев Наталья.

«А мы-то думали, от нас сватов ждут, — размышляла она, идя рядом с девушкой. — То-то Аксюта шить пошла запросто. Выходит, хорошо, что не посватали, а то получили бы от ворот поворот. Кто же над кем смеялся: мы над Прасковьей или она над нами?»

— Выбирай, Аксинья Федоровна, не стесняйся. За твою работу и три платья мало, — говорил Аким, заменивший в лавке младшего брата. Он не мог отделаться от чувства стыда и хотел быть щедрым.

— Переберу лишнее, так заплачу. Денег я с собой захватила, — ответила Аксюта, рассматривая куски.

— Вот это подойдет на подвенечное, — сказала Наталья, выбрав кусок светлой шерсти.

— И то! Отрежьте, Аким Петрович, восемь аршин. И от этого — маменьке подойдет, а из пестренького — Маше.

Аким отмерил с припуском и, завернув, протянул Аксюте:

— Пожалуйста, Аксинья Федоровна!

— Может, доплатить надо? — спросила Аксюта.

— Что ты, что ты! — поспешно проговорила Наталья. — За такую работу маловато, поди. Вон ведь каких пять платьев сшила!

— Хозяйке виднее, — усмехнулся Аким. — Раз маловато, добавим. Вот полушалки неплохие. Спасибо Федору Палычу, что пустил.

Наталья сама выбрала три полушалка.

— Ну, спасибо! — поклонилась Аксюта. — Павлу Петровичу поздравление от нас передайте.

Когда девушка ушла, Наталья пересказала мужу разговор с Аксютой.

— Ну и лучше! На нас не сердятся, значит, — ответил Аким.

В бунтарство Федора он не верил. Мужик с норовом, на ногу себе наступить не позволит. Так что ж? Стремление отца засадить Карпова ему не нравилось. Люди узнают — стыда не оберешься.

Свадьба у Самоновых была богатейшая. Для молодых постелили красную дорожку к церковному амвону прямо от колясок. Длинный шлейф Зининого платья несли двое шаферов. Хор встретил громовым: «Гряди, гряди, голубица…» Церковь была полна зваными — все начальство и купечество города, а незваные стояли двумя широкими рядами от входа до площади. Городовые в белых перчатках следили за порядком. Невеста сияла от счастья. За предшествующий месяц, стараясь пленить Павла, Зина сама увлеклась им и сейчас была убеждена, что горячо любит своего представительного жениха. Не сходила улыбка и с лица Павла, но вымученная, фальшивая…

Наталья успела передать ему и привет от Аксюты и то, что та осенью за кого-то замуж выходит.

— А уж какая же она сейчас красавица! — с восхищением говорила она деверю, будто не замечая, как он бледнеет.

Богатый дом Павла, то, что он важничает, «компаньон и зять миллионщика», сердило Наталью, в ней проснулась зависть. На все бы она согласилась, только бы самой стать на место Зинаиды, этой рыжухи с рыбьими глазами. Расхваливая красоту Аксюты, Наталья хотела нож в сердце деверю вонзить. Пусть сравнит со своей рыжей.

После этого откровенного разговора со снохой Павел будто впервые увидел, как некрасива его будущая жена. А тут еще рядом вставало лицо той, навсегда потерянной. И ничего сделать уже нельзя!

«Подкупил, поди, отец стрикулиста, вот и наплел тот на Федора и Аксюту, а я с дури поверил», — укорял он себя вяло.

Ему бы хотелось и богатство и Аксюту. Улыбаясь всем, как за прилавком покупателям, Павел люто ненавидел отца, невесту, брата, который, поди, тоже насмехается над ним. У него-то вон какая краля!

Действительно, Наталья, затянутая в узкое шелковое платье, причесанная парикмахером — с Зиной вместе ездили, — была очень красива. Гости поглядывали на нее с восхищением. Немало научилась она от Аксюты за неделю и сейчас держала себя просто и уверенно.

Но особенно показала себя Наталья на свадебном балу. Когда гости, после частых прогулок в буфетную, уже опьянели, Антон Афанасьевич попросил дорогую свашеньку пройтись в русской пляске. Все эти вальсы, польки его мало привлекали.

И Наталья прошлась так, что все купечество с ума свела. С разгоревшимся лицом, пунцовыми губами, горячим взглядом карих глаз, она плясала, забыв обо всем.

Гости кричали, били в ладоши и заставляли вновь идти на круг. Аким с гордостью и восхищением смотрел на жену, а когда взглянув на брата, на миг забывшего про улыбку, увидел его мрачное лицо, то со злорадством подумал:

«Видно, не больно счастлив, за сто тысяч продавшись уродине».

Лицо Зины, бесцветное, невыразительное, все же не было уродливым, но Аким из зависти с удовольствием называл ее уродом. Разглядывая разгоряченные вином и пляской Натальи лица гостей, он неожиданно заметил отца. Тот не отрывал глаз от пляшущей снохи. Акиму стало не по себе: ой, не по-родительски глядел отец на Наталью! Но Петр Андреевич, почувствовав пристальный взгляд сына, тотчас отвернувшись от круга, пошел к молодым.

«Видно, мне почудилось», — вздохнул облегченно Аким.

Однако он ошибся. Впервые в жизни Петр Андреевич почувствовал страсть, глядя на сноху. Женили его в восемнадцать лет, не спрашивая, мила ли ему его ровесница Марфа, — главное, что из зажиточной семьи, корову за ней дали. Жил он с ней мирно, жена как жена, мужу подчиняется, со свекровью не спорит. Потом пошли дети, в живых только первые трое остались. Была ли когда его Ниловна красивой, он даже не знает. Сейчас Марфа старуха, а вот он вдруг неожиданно понял, что не жил по-настоящему и ох как хочет пожить… Он даже сам испугался своего желания, а тут еще заметил взгляд сына. В погоне за богатством Петр Андреевич совсем забыл про бога и веру, но сейчас, уходя от соблазна, по привычке шептал: «Лукавый соблазняет. Сноха ведь, да и Ниловна еще жива. Забыть скорей…» А перед глазами носился обольстительный образ Натальи, сердце билось гулкими, частыми ударами…

Уже подходя к младшей снохе, он вдруг подумал: «Ниловна и умереть может. Так, только небо коптит. Разве она живет? Себе не в радость, а мне в назолу…» И вновь испугался.

— А когда, дочка, ты нам попляшешь, как старшая сношельница твоя пляшет? — весело заговорил он с Зиной, притворяясь пьяным, но зорко наблюдая за Павлом: что-то не больно весел молодой! — Устали, поди, деточки? Отдохнуть вам пора, — мягко и ласково говорил он молодой паре.

2

Мамед приехал в Родионовку сразу же после уборки хлеба. Он привез Федору и его компаньонам воз зерна.

— Рахмат! Улькун рахмат![5] Хороший семена давал. Много пшеницы у нас. Это ваше. Мы оставили сеять, остальное разделили. У всех бидай есть. Еще трое кочевать джок. С нами останутся, — говорил Мамед, мешая русские и казахские слова.

Остановился он у Карповых. Прасковья больше не ворчала и даже садилась за стол вместе с гостем. На нее повлияли и уговоры мужа и потеря доверия к Мурашеву и отцу Гурьяну. В моленную она ходила по-прежнему, но дома перестала обращать внимание на то, что муж и старшая дочь садятся за стол не молясь.

— К Ивану ездил? — спросил Федор, оставшись наедине с Мамедом.

— Я привез тебе письмо.

Мамед снял малахай, подпорол подкладку и, вынув маленький листок, подал его Федору.

— Если пристав встретит, он казаха бьет по голове. Малахай летит — письмо не найдут, — объяснил, лукаво блестя щелочками глаз.

Топорков сообщал, что они готовят на рудниках забастовку, у них есть революционный кружок и связь с каркаралинцами. В конце он приписал: «Постарайся связаться с друзьями и пришли мне весточку».

Федор задумался. Легко сказать — связаться! В письме такое не напишешь.

Вечером у Карповых собрались все друзья — Родион, Матвей, Кирилл, Егор и Анисим. Прасковья с Машей ушли к Полагутиным.

— Дела большие начинаются, — говорил Карпов. — С далекими друзьями надо связаться, от них указания получить. Давайте подумаем, кому ехать, чтобы незаметно было.

— А сам-то как думаешь? — спросил Родион.

— У меня такие думки. Началась в Акмолах ярмарка, значит пойдут обозы купеческие. Возчики ездят артелями. Придется кому-то в артель вступить с лошадьми и поехать на заработки, только двоим, чтобы там потихоньку сходить куда надо.

— И правильно! Лучше ничего не придумаешь! — живо откликнулся Родион. — Хоть я могу поехать на своей гнедухе, одну ты дашь, да вот Кирюха со мной. Поедем на трех подводах. Что мы за копейкой поехали, никому не дивно: мне трудно ребят кормить, а Кириллу к свадьбе подзаработать надо.

— Родион дело говорит, — заметил Матвей. — Уж коль взялись, так труса праздновать нечего. Кирюха, поедешь?

— Коль Палыч одобрит, я хоть сейчас, — ответил, потупясь, Кирилл. Ему не очень хотелось расставаться с Аксютой, но раз надо, то надо.

— Что ж, я не против. Пара подходящая, — подумав, согласился Федор. — Сделаем так. Кирилл заучит на память, к кому идти, что передать. Если беда случится, ты, Родя, будешь в стороне, у тебя куча ребят. Кирюше и от обоза уйти легче. Расскажите всем, что он осенью женится, подарок, мол, невесте пошел искать. Никто ничего и не подумает, а ты, Кирюша, и в самом деле купи какой пустяк. Вернешься — тоже сразу к невесте прибежишь, опять никому не дивно…

На том и порешили. Мамед уехал, обещавшись к возвращению барашков пригнать в подарок на свадьбу, а Родион и Кирилл стали собираться в дальний путь.

Прасковья уже знала, что осенью Аксюту придут сватать за Кирюшку Железнова, и молодая пара каждый вечер подолгу сидела на завалинке у Карповых.

— Я тебя, Аксюта, полюбил с первой встречи. Только раньше и думать о том, что ты моей женой станешь, не смел. Ведь краше тебя на свете нет, а я… беднее меня в селе не было… — сказал Кирилл, когда первый раз они остались вдвоем.

— А я тебя, Кирюша, люблю с тех пор, как мы с тобой по одной дороге пошли, вместе с тятей, — ответила Аксюта, подняв на него глубокие, лучистые глаза. — За богатством я никогда не гналась. Думала сначала о Коле, так это по-детски: гармонист он хороший. А как узнала тебя как следует, так и поняла… — Она застыдилась и не сказала, что именно поняла.

В последний вечер перед отъездом возчиков в Акмолинск, недолго побыв у хоровода, Аксюта с Кириллом ушли на берег реки. Теперь незачем было скрывать, даже лучше, чтоб все знали о том, что они жених с невестой.

Солнце только что закатилось, и вечерняя заря играла, переливаясь яркими красками — от багровой до тончайшей бледно-розовой, переходящей в аквамариновую.

Рваные облака то громоздились горами, то разбегались отарами барашков или величаво плыли большими странными птицами с огромными огненными крыльями.

Вдали отчетливо выступали темные массивы леса, а за рекой — стога сена с торчавшими на верхушках сухими березками; крайние хаты украинского конца села призрачно белели…

Они шли по высокому берегу Березинки, взявшись за руки, сами не зная куда, любуясь красотой вечера и безмолвно наслаждаясь возникшей между ними близостью.

Часы летели незаметно. Давно погасли последние отблески вечерней зари, широколицая, глазастая луна, затмевая ярким светом звезды, катилась к зениту, а молодая пара все так же медленно шла вперед по извилистому берегу реки.

Кирилл часто украдкой взглядывал на лицо своей подруги. Оно менялось, было каким-то сейчас новым, хотя он знал его до мельчайшей черточки.

«Моя невеста! — думал радостно. — Вернусь, и Аксюта станет моей женой…»

На мгновение мелькнула мысль: «А если не вернусь?» — но сейчас же исчезла. Этого быть не может!

Кирилл крепко, до боли, сжал тонкие пальцы. Аксюта, не отрывая взгляда от серебристой дорожки лунного света, струившейся по реке, повернула к нему лицо. Глаза засветились нежностью, губы дрогнули от ласковой улыбки.

— Кирюша, знаешь, о чем я сейчас думаю? — заговорила она, приостанавливаясь над обрывом, но внезапно замолкла.

С далекого саратовского конца чуть слышно доносились отголоски песни, звучавшие нежной, мягкой грустью.

— Слышишь? — шепнула Аксюта.

Они стояли не шевелясь, пока звуки смолкли.

— А теперь сюда глянь, — поворачиваясь к реке, тихо сказала она. — Побежать бы по этой дорожке, а потом взвиться и полететь, далеко-далеко, к ясному месяцу…

Ласково высвободив руки и раскинув их, словно крылья, Аксюта приподнялась на носках у самого обрыва.

Кирилл осторожно обнял ее, будто боясь смять невидимые крылья.

— Придется держать тебя, а то и впрямь улетишь. Ты легкая, как пушинка. Как же я останусь без тебя? — говорил он с дрожью в голосе и потянул Аксюту к себе.

— А мы с тобой вместе полетим, — шепнула она и выскользнула из его рук.

Снова взявшись за руки, они тихо пошли к саратовскому концу.

3

Мурашевы вернулись от Павла, когда Родион с Кирюшей уехали в город. Об их отъезде в Петропавловск Петр Андреевич узнал только через неделю, зайдя к Кондрату Юрченко.

Казалось, устроив младшего сына по своему замыслу, Мурашев должен был радоваться. Но какие-то новые думы сделали его угрюмым, неразговорчивым, он потерял обычную, свойственную ему деловитость. Если раньше мало обращал внимания на жену, то теперь не переставая ворчал и придирался к ней. Изменилось его отношение и к старшему сыну. Аким тщетно старался понять, чем недоволен отец, как ему угодить… Только с Натальей свекор был по-прежнему ласков, всегда находил причину похвалить ее.

— У нашей Натальи Михайловны ума палата, — говорил он по каждому поводу и добродушно щипал ее полную руку или похлопывал по пышному плечу.

— Пора бы, тятя, в аулы с товарами ехать, пока скот весь на ярмарки не угнали, — сказал дня через четыре Аким.

— Что ж! И впрямь поезжай! — оживившись, ответил отец. — В лавке я посижу, Натальюшку к торговле приучать буду. В аулах ты справишься и сам.

Аким уехал. Наталья стала за прилавок. Свекор учил ее мерить красный товар, вешать крупу и сахар. Никакой домашней работой она больше не занималась.

— Руки береги, чтоб белы были. У такой красотки всяк купит с удовольствием, — говорил Петр Андреевич, шутливо обнимая сноху, если в лавке не было покупателей. Наталья смеялась, но иногда чувствовала смущенье: уж больно глаза горят у папаньки при таких шутках и ладони, прилипая к ее плечам, огнем жгут. Но оттолкнуть свекра не решалась: от него зависит — скоро ли они в город переедут, станет ли она купчихой. И Наталья уверяла себя, что свекор просто ободрить ее хочет.

За домашними делами Петр Андреевич забыл про поручение уездного начальника.

Отправив сына в аул, он спохватился и немедленно пошел вечерком к Кондрату Юрченко, которого считал из своих компаньонов по мельнице самым умным и хитрым. С ним Петр Андреевич решил поговорить откровенно о Карпове. Услышав об отъезде Родиона с Кириллом, он так расстроился, что ушел, ничего не сказав. Идя домой, с досадой думал:

«Вот куда дело пошло. Недаром Василий Моисеевич говорил, что шантрапа голову поднимает. Весточку дружкам послали. Прозевал! Они теперь уехали с обозом. Сообщить? Но чего?..

Вернутся — встретить надо, — решил он. — Обязательно что-нибудь привезут. Не плохо бы разведать, но как? Железниха ничего не знает. Прасковью не позовешь. Самому пойти к Карпову — догадается. С Прасковьей мириться надо… Моя старая дура не годится, — со злостью подумал он. — Наталью придется послать…»

На другой день Мурашев остался в лавке, а Наталья со свертком пошла на другой конец села. По дороге она охотно останавливалась и болтала со всеми встречными бабами, рассказывала про свадьбу Павла, хвалила Аксюту Карпову за шитье — платья-то у ней были пошиты краше городских Аксютиными золотыми руками.

— А хитрая Аксюта! Жениха давно имеет, а кто он, никто не знает, — сказала Наталья, разговаривая с Матреной Фоминой.

— Да Кирюшка Железнов! — воскликнула Матрена. Матвей ей не велел с Мурашевыми язык развязывать, но… какой же это секрет! — Вернутся из Петропавловска — свадьба будет.

— Что ж, парень красивый, а за богатством Карповы не гонятся. Наш Павка как за Аксютой убивался, сватать хотел идти, да, спаси Христос Федору Палычу, не захотел в стыд вводить, прямо батюшке сказал, что Аксюту не отдаст, — просто, сердечно говорила Наталья. — Ан и Аксюта давно другого на примете держала…

Этот ход ей подсказал сам Петр Андреевич. Дойдет разговор до Прасковьи — перестанет на них за обман гневаться, а может, еще и на мужа рассердится. Матрена же с Прасковьей кумы. Обязательно та сразу побежит и расскажет.

У Фоминой действительно от такой новости поджилки затряслись, бежать к Прасковье хотелось. Вон что! Не Мурашевы пренебрегли Аксютой, а Палыч потихоньку отказал. Старик Мурашев тоже хитер — не послал не спросясь сватов к Карповым. Матрена сразу же побежала бы, да мужика надо было обедом кормить. Зато мужу она все выложила, не дав за стол сесть.

Матвей нахмурился. «Опять хитрят что-то. Наверно, Прасковью с мужем поссорить зачем-то хотят», — думал он, хлебая постные щи.

— Что Палыч Аксюту не отдал бы к Мурашевым, то верно, но и они сватать не думали, давно к купчихе подбирались… — возразил он.

— Да ведь сама Наталья сказала, я за язык ее не тянула, — перебила его нетерпеливо жена.

— То-то, что сама. Наталья же говорит: «Спаси Христос Палычу, что в стыд не ввел», а выходит, сама стыдом хвалится, — заметил Матвей. — Хитры они. Забыла, как нас обхитрили?

— А ведь, пожалуй, и так, — промолвила Матрена, глядя растерянно на мужа. — Мне бы век не догадаться…

— Их порода змеиная, а ты человек простой. Не моги ни с кем про этот разговор баять, а особливо — с Прасковьей, да и не ходи пока к ней, — строго приказал муж.

Наталья прошаталась по селу до полудня, узнала, что Кирюшка поехал на двух лошадях, своей и Карповой, вместе с Родионом, что свадьба будет сразу, как вернется жених, и потом пошла к Карповым. Она была уверена, что Матрена уже побывала у кумы. Но к ним сходил сам Матвей и передал разговор Натальи Федору, а не Прасковье.

Федор рассмеялся.

— Опять к жене подбираются, думают обдурить и доносчика домашнего из нее сделать, — сказал он. — Пойдем потолкуем с Прасковьей. Незадолгим от Мурашевых кто-то придет. Знать, сама Наталья заделье найдет. Она у них штучка под стать свекру.

Когда мужики вошли в дом, Прасковья вместе с Аксютой навивали кросна и о чем-то задушевно разговаривали. Машутка разматывала клубки и тоже щебетала с ними.

— Здорово, кума! — сказал Матвей, снимая шапку. — Да ты тут с своими невестами целую ткацкую открыла. Видно, приданое готовишь?

— А как же, кум! Вернется Кирюша — честным пирком да и за свадебку. Пора! Давно парень хозяйку себе в дом ждет, — приветливо ответила Прасковья и, закончив намотку основы на вал, передала его Аксюте. — Хватит на седни, доченька!

Аксюта вместе с сестренкой подобрали клубки и ушли в свою комнату.

— Опять, Параня, Мурашевы тебя поймать хотят, — сообщил Федор и рассказал о хитром ходе Натальи. — Жди теперь в гости.

— Да я ей такой от ворот поворот сделаю! — вспылив, закричала Прасковья.

— Это не хитро, Паранюшка, — остановил ее муж. — Надо их в дураках оставить, лучше будет.

Прасковья, замолчав, глядела то на мужа, то на Матвея. Что же она должна сейчас делать? — спрашивала их взглядом.

Долго объяснял Федор жене, как она вновь должна подружиться с Мурашевыми и показывать вид, что сердится на мужа, идет против него. Матвей ушел, чтобы случаем не встретиться с Натальей да кое о чем предупредить жену.

Федор вышел во двор, а мать с Аксютой начали устанавливать стан, в это время и явилась Наталья.

— Бог в помочь! — приветствовала она хозяек от порога.

— Спаси Христос! Проходи, Натальюшка, садись! И отколь нам бог такую радость принес? Мне кума Матрена рассказывала седни, что видела тебя.

Прасковья велела Маше ставить самовар. Наталья похвалила Машу, восхитилась красотой Аксюты, поздравила ее с хорошим женихом, ввернув со вздохом, что про другого ей, Наталье, думалось.

— Что ж поделаешь, коль родной отец счастья лишил! — вздохнув, в тон ей отозвалась Прасковья. — Видно, так бог судил.

Аксюта, наблюдала за матерью, восхищалась. «Ну и мама!» — думала она.

— Я тебе, Аксютушка, к свадьбе подарок принесла за работу твою золотую. Все купчихи хвалили мои платья, — сказала Наталья, развертывая узел с материей.

«Не поскупились Мурашевы, видимо, нужна им мать», — подумала Аксюта, разглядывая подарок.

— Спаси Христос, Натальюшка, пригодится нашим молодым, не больно за богатого отдает отец Оксю, — поблагодарила Прасковья, забирая отрезы. — Вот из этого сатинчику и жениху рубахи можно пошить. Красивый парень, да не больно приодет…

— Кабы нашлось у тебя времечко, пошила бы нам с недельку еще, — обратилась Наталья к Аксюте, сидя за столом.

— К другим бы не пустила, а к вам пошлю, — быстро ответила за дочь Прасковья. — Жених-то не скоро вернется, успеет и себе и вам пошить.

— Ну, спаси Христос! За нами не пропадет, — обрадованно промолвила Наталья: все вышло, как свекор хотел. — Ты сама к нам заходи, Прасковья Петровна!

— Зайду с радостью. Что потеряно, не вернешь, а добрых людей завсегда рада видеть. Марфе Ниловне и Петру Андреичу поклон передавай, а Аксюта завтра с утра у вас будет, — говорила Прасковья, провожая гостью за ворота. — Не дал отец хозяйкой стать, пусть привыкает копейку зарабатывать…

Когда Наталья поздно вечером вернулась домой, свекор позвал ее в горницу и потребовал отчета. Слушая сноху, он довольно улыбался. «Попалась, дуреха!» Через нее много можно будет узнать, особливо коль по его указке все делать будет.

Когда Наталья кончила рассказ, он подошел к ней и крепко поцеловал в губы.

— За ум целую. Умна ты, Натальюшка! Будь впредь во всем так умна — высоко вознесу, — хрипло шептал, сжимая ее плечи.

Увидев красное лицо свекра, Наталья испугалась, повернулась на стуле, хотела встать, но он еще крепче прижал ее к себе, пьянея от прикосновения упругих грудей.

— Пусти! Мамаша зайдет… — прошептала она.

И Петр Андреевич разжал руки. Верно, может зайти эта постылая монашка. Перепуганная Наталья выскочила из комнаты.

«Что теперь будет? А ну, как он почнет приставать дале?» — думала она, юркнув на кровать к спящим детям. И никому сказать нельзя, особливо Акиму. Смертоубийство будет и конец привольной жизни, о купечестве и думать не придется. Самой надо молча отбиваться, да так, чтоб не сердился, пока не выделит их с Акимом в город.

Глава четырнадцатая

1

Родион, уже бывавший в Акмолинске, знал, что извозчики на дальнее расстояние почти все слобожане. Оставив Кирилла с лошадьми на постоялом дворе, он сразу направился в слободку. Первый же встречный указал ему большой дом Мохова.

— Петро Петрович самый богатый артельщик и как раз ищет подводы, — добавил он.

Родион пошел к Мохову. Открыв калитку, он попятился — огромный барбос кинулся ему навстречу. «Точь-в-точь мурашевский», — подумал мужик и громко постучал в калитку кнутовищем.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Мне Петра Петровича повидать бы. В артель хотим к нему вступить, — отозвался Родион.

— Сейчас!.. Ну, замолчи! — говорила женщина за калиткой, громыхая цепью.

Барбос перестал лаять.

— Заходите, собака не достанет, — пригласила хозяйка, открывая калитку и оглядывая Родиона внимательным взглядом.

Хозяин дома сидел за столом и пил чай. Сняв шапку у порога и поздоровавшись, Родион подошел к нему.

— Чай с сахаром! — сказал он.

— Чай пить с нами, — ответила хозяйка, указывая на стул.

Артельщик с невозмутимым видом потянул к себе тарелку с печеньем, делая вид, что не замечает нежданного гостя. Так обычно он встречал всех пришедших к нему впервые, чтобы не подумали, будто в них нуждается.

— Спасибо, хозяюшка! — поблагодарил Родион и обратился к Мохову: — Петр Петрович, я зашел к тебе спросить, не надо ли подвод в Петропавловск.

— А сколько? — взглянув наконец на посетителя, осведомился Мохов, неторопливо отставляя стакан в сторону.

— У нас у двух три.

— Не здешние, что ли?

— Хрестьяне мы, родионовские. Время-то сейчас свободное, охота подзаработать…

— Ну что ж, могу принять, только… со своих за ручательство я беру два процента, то есть с рубля две копейки, а с вас придется взять по три: риск большой, я совсем вас не знаю, — важно и медленно изрек Мохов.

Родион почесал в затылке.

— Обидно будет нам, Петро Петрович! Чай, все вместе поедем. Глядишь, познакомимся и не раз еще с тобой съездим.

— Так-то оно так, да ведь, мил человек, я своим домом за товар отвечаю, — более мягко заговорил артельщик. Подводы ему самому до зарезу нужны, а городских свободных нет.

После долгого спора сошлись на двух с половиной копейках.

— А плата как? — вставая, спросил Родион. — На дорогу деньги нужны.

— Четверть за первый конец хозяин в задаток даст, остальные — в Петропавловске, а за другой конец все здесь сразу получите.

— Ладно, — согласился Родион. — А когда ехать? Харчиться-то нам зря невыгодно…

— Завтра с утра будем грузиться. Подъезжайте к складам Самонова.

На следующий вечер обоз в семьдесят подвод вытянулся по дороге на Петропавловск. Ехали все время шагом — нагрузили помногу.

Передними шли подводы артельщика. Он давал сигналы на остановку и на подъем. По его распоряжению подводы родионовцев шли в средине обоза — сподручнее наблюдать. Возчики, жалея лошадей, шли пешком до самого Петропавловска, куда прибыли на семнадцатый день. На отдых, разгрузку и погрузку товаров Мохов назначил пять дней. За это время он хотел подобрать товару, какого повыгоднее, для собственной торговли.

За дорогу родионовцы подружились с возчиками. Сидя вечерами у костров, немало песен спели под гармошку, которую всегда возил с собой молодой возчик Виктор Осоков, ровесник Кирилла, частенько и чечетку выбивали. Пляска Кирилла нравилась всем и в том числе артельщику.

— Ишь, бес, как выкомаривает! — одобрительно басил Мохов, лежа у костра и наблюдая за плясунами.

— Как же ему не плясать! Жених! Вернется — прямо на свадьбу, а невеста как картинка, — сказал Родион в первый же раз. Так за Кирюшкой и утвердилось прозвище «жених».

— Плакали денежки, — смеялись возчики, — все в Петропавловске на подарки ухлопает!

— Ну, само собой! — отвечал задорно Кирюшка. — Для Аксюты ничего не жаль…

Сдав груз в привокзальные склады и получив деньги за провоз, возчики выехали за город, чтобы не платить за постой лишних три дня. Кирилл, пустив лошадей пастись, попросил:

— Родя, посмотри за конями, а я схожу поищу в лавках чего-нибудь получше для Аксюты.

— Иди, коль не терпится. Скоро ведь и другие пойдут. Город-то не знаешь, — ответил Родион.

— А язык на что? Говорят, до Киева доведет, — засмеялся Кирилл и направился к городу, напутствуемый шутками возчиков.

Карпов велел ему идти прямо к Мезину. Дорогу на станичный базар можно у всех спрашивать, а с базара дом Степаныча нетрудно найти и без указки.

К обеду Кирилл нашел дом Мезина. Постучав в калитку и услышав сначала бешеный лай, а затем басовитое: «Кто там?» — он радостно подумал: «Ну, как раз попал, куда следует», — и ответил:

— Свой, Степаныч, открой!

Калитка открылась, и выглянул Мезин. Он выжидающе посмотрел на Кирилла.

— Привет от Палыча, помнишь? — произнес Кирилл заученные слова и добавил: — Из Родионовки я…

Глаза Степаныча засветились радостью.

— Как же, помню, — ответил он и, схватив неожиданного гостя за руку, потянул в калитку.

Войдя вслед за хозяином в комнату, Кирилл, внимательно осмотревшись, улыбнулся. Ему показалось, что он уже был здесь не раз. «Все так, как Палыч описывал», — подумал парень. Степаныч вышел, и тотчас же послышался его голос за стеной:

— Мать, что есть в печи, то на стол мечи! Дорогой гость приехал…

— Ну, рассказывай, друг, как там Палыч, — спрашивал он, возвратись и присаживаясь рядом с Кириллом. — Как звать-то тебя?

Кирилл дословно передал все, что велел Федор, и смолк.

Хозяйка позвала за стол. После сытного обеда Степаныч увел молодого гостя обратно в ту же комнату.

— Теперь, Кирюша, начни с того, как Федор Палыч приехал в Родионовку. В письмах-то не все можно было понять. Поподробнее про всех расскажи, — попросил он.

Молодой парень вначале смущался, говорил отрывисто, подталкиваемый вопросами. Степаныча интересовали не только друзья Карпова, но и его противники.

Постепенно освоившись, он после ужина уже сам с увлечением рассказывал, как Палыч помог ему хозяином стать, о первом сходе, беседах мужиков вечерами возле Карповых, о всех кружковцах, Мамеде, кознях Мурашева. Так разошелся, что даже про свою любовь к Аксюте подробно поведал Степанычу.

— Значит, зятем Палычу будешь, парень, — ласково промолвил Степаныч. — Хорошая у него дочка…

Петухи пропели, а беседа все продолжалась. Уже около часа было, когда хозяин предложил:

— Ну, теперь ложись спи. Завтрашний день пробудешь у меня. Болтаться тебе по городу не следует, еще со своими возчиками встретишься. Дам тебе книжечку, читай да понимай. А вечером придут товарищи, о которых тебе Палыч говорил, они на все твои вопросы ответят.

Когда Кирилл проснулся, Мезина уже не было. Возле кровати на тумбочке лежала тоненькая книжечка. Он развернул ее и прочитал: «Некрасов. „Кому на Руси жить хорошо“».

— Умывайся, да завтракать будешь, — сказала Феона Семеновна, чуть приоткрыв дверь.

Кирилл вскочил. И правда, что же это он? Не умывшись, за книжку схватился.

Позавтракав, Кирюшка вновь уткнулся в поэму. Читал он медленно, часто останавливаясь и перечитывая понравившиеся ему места по нескольку раз подряд.

У каждого крестьянина

Душа, что туча черная,

Гневна, грозна — и надо бы

Громам греметь оттудова…—

прочитал Кирилл и глубоко задумался. Ему не сразу ясно стало, почему эти слова так взволновали его. После долгого размышления прошептал:

— По-разному гневаются они, крестьяне-то. Взять меня иль дядю Кондрата…

Читая про Ермила Гирина, он с волнением подумал: «Ну точь-в-точь наш Палыч! За то Мурашев и хочет упечь его в тюрьму…»

Но особенно потряс Кирилла образ богатыря Савелия. Кирюша несколько раз перечитал эти строфы и, размахивая книжкой, принялся ходить по комнате. «А кабы мне такое, вынес бы я?» — думал он. За этими размышлениями и застали его Степаныч, Федулов, Алексей и Потапов.

— Вот кабы такую книжечку достать для Аксюты, это был бы подарок, — сказал он, как только Мезин вошел в комнату, взмахнув раскрытой книжкой.

— Видали? — засмеялся Степаныч. — Зять под стать тестю! Это жених Аксюты Карповой.

Алексей пристально посмотрел на Кирилла и отвернулся к Григорию, будто желая что-то спросить, но ничего не сказал.

Степаныч передал уже друзьям все, что слышал от Железнова, и Федулов разговаривал с парнем как со старым знакомым, незаметно изучая помощника Федора. Потом стал сам рассказывать последние новости — о стачках в России, о волнениях среди крестьян, о восстании на броненосце «Потемкине»…

— Богатырь Савелий не хочет больше терпеть такое положение, — взяв из рук Кирилла книжку, сказал Алексей и прочитал:

Работаешь один,

А чуть работа кончена —

Гляди, стоят три дольщика:

Бог, царь и господин…

— Запомнил, Кирюша, эти слова? — спросил он.

— Запомнил много, но не все, — с откровенным сожалением ответил парень и потянулся за книгой. — Много тут о нас сказано…

— Да ваш Мурашев и другие — те же господа, — подтвердил Григорий.

— Полсела у них в кабале, а кабы не Палыч, так и все село было бы, — взволнованно промолвил Кирилл.

— Надо, Кирюша, чтобы все крестьяне скорей поняли, кто виноват, что их Мурашевы да Дубняки в кабале держат, тогда от дольщиков быстро освободятся, — кивнул Антоныч и рассказал о том, как они готовятся к забастовке, что надо передать на рудник и что следует им делать у себя в селе, в аулах…

Кирилл сосредоточенно слушал его, стараясь все понять, запомнить поточнее, чтобы передать отцу, как про себя звал он Федора, всем своим товарищам.

Антоныч часто останавливался, спрашивал, все ли понятно, повторял отдельные фразы.

Потом Кирилла попросили пересказать слышанное. И он все повторил — своими словами, но верно. Рабочие довольно переглянулись.

— Мы дадим тебе две листовки: одну для вас, а другую надо переслать на рудник, — вновь заговорил Антоныч. — Но знаешь, Кирюша, если у тебя их найдут, тебе не миновать тюрьмы, и, возможно, будут бить, требуя, чтобы ты сказал, откуда их получил. Может быть, сошлют потом куда-то, и тебе долго не придется увидеть твою Аксюту. Если тебя это пугает, то не бери, а только передай то, что запомнил. И это немало.

Парень побледнел. Страшно! Несколько минут он молчал, никто его не торопил. Неожиданно для себя Кирилл вспомнил про Савелия и твердо произнес:

— Пусть убьют — ничего не скажу. Давайте все, что можно, с Аксютой мы идем одной дорогой. Постараюсь так спрятать, что и сам черт не найдет. Может, книжечку еще какую дадите, а то ведь не скоро вновь удастся приехать.

Краска вернулась на его щеки, Кирилл глядел строго и уверенно — он будто сразу возмужал. Федулов, а за ним и остальные пожали ему молча руку.

— Вот две листовки и номер газеты. Здесь есть статья Ильича о нашей партии. Тебе Палыч рассказывал о нем? — Кирилл утвердительно кивнул. — Почитаете, а потом отправите Ивану. Степаныч поможет тебе их спрятать, чтобы в обозе не увидели, а там посмотришь сам. Поэму Некрасова мы дарим вам с Аксютой. Ее можно и не прятать, она разрешена к печати. Читайте молодежи, крестьянам и объясняйте, что к чему, — говорил Антоныч.

Посидев еще часок за дружеской беседой, рабочие ушли, а Кирилл со Степанычем разговаривали чуть не до утра.

На следующий день они с утра пошли в ряды и купили Аксюте зимнее пальто. Вернувшись, с помощью Феоны Семеновны подпороли подкладку и в середину ваты аккуратно вложили листовки и папиросный листок бумаги, на котором была напечатана газета. Феона Семеновна подшила подкладку на машине. Самый опытный глаз не мог бы рассмотреть то место, где было вновь застрочено. Поэму Некрасова Кирилл бережно засунул за голенище сапога — он собирался читать ее дорогой. Феона Семеновна послала в подарок Аксюте шелковый шарф.

Простившись с хозяевами, Кирилл по пути в магазине купил матери ситцу на платье и пошел на стоянку возчиков.

— А мы думали, что ты заблудился и совсем не вернешься, — встретил его шутливым укором Родион.

— Запозднился, и пришлось ночевать на постоялом, — оправдывался Кирилл.

— Ну, кажи подарки, жених! — приставал Витька Осоков.

Кирилл развязал узел. Пальто и шарф переходили из рук в руки.

— Толково потратил деньги, невеста будет довольна, — одобрил Мохов. Он приехал сказать возчикам, что завтра с утра будут грузить товар Самонова, все готово.

Через два дня обоз трусцой двигался по дороге, воза легче были, да и сентябрь идет — надо спешить, скоро дожди хлынут. Родион в первый же день, вскочив на воз к Кириллу, спросил:

— Ну как?

— Все в порядке. Но говорить будем дома, — ответил Кирюша, и Родион не настаивал.

До Акмолинска доехали за тринадцать дней. Сдав товар и получив расчет, родионовцы заторопились домой.

— Вздумаете еще подработать, ребята, приезжайте прямо ко мне. Будете два процента платить, наравне с городскими. Вы молодцы, в рюмочку не заглядываете, — говорил им на прощание Мохов.

— Может, летом и приедем, — пообещал Родион.

2

Закончив шитье у Мурашевых, Аксюта отказалась идти за платой.

— Сходи ты, мама! — попросила она.

— Ох, уж видеть мне этого лиходея — нож острый! — поморщилась Прасковья. — Ну, да пойду, посмотрю, кто из кого дурака сделает. — Засмеявшись, она взглянула на мужа.

— Только смотри, Параня, ролю не забывай, ругай меня хорошенько. Глядишь, что и выведаешь, — напомнил ей Федор.

Петр Андреевич был в лавке вместе с Натальей, но как только вошла Прасковья, она, сославшись на головную боль, направилась домой.

— Эх, Прасковья Петровна! Обидел меня Федор Палыч, да и дочь свою тоже. Кирюшка ли ей чета? Поглядел на твою красавицу — и сердце защемило. Жила бы она сейчас с Павлушей, как сыр в масле каталась, — заговорил Петр Андреевич, оставшись вдвоем с Прасковьей.

Слушая Мурашева, Прасковья вздыхала и даже вытерла глаза кончиком платка.

— Кабы знала, что он тебе такую дурь сказал, да я бы глаза ему выдрала! — гневно вымолвила она. — Умным себя считает, а какую глупость спорол! Век ему не прощу того.

— Он, Федор Палыч-то, конечно, умен, только гордыня его обуяла, про бога забыл. А без бога-то долго ль впасть в ошибку еще горшую, — елейным голосом продолжал Петр Андреевич, отрезая материю то от одного, то от другого куска. Он решил ошеломить Прасковью щедростью, показать, что Мурашевым «нет ништо» одарить сверх меры, — тыщами считают. Прасковья и благодарна будет и от зависти еще пуще на мужа рассердится. Подумав, Мурашев положил отрез темно-синей шерсти сверх всего.

— Вот возьми, Петровнушка! Чтоб Аксютушка хоть в этом нужды не знала, молодухой чтоб оделась, как ее красоте личит.

Прасковья, беря узел, рассыпалась благодарностями. «Ничего, они все село грабят, от подарка не обеднеют, а Аксюта тоже немало поработала на них», — думала она. Взяв узел и вставая с табурета, Прасковья заговорила смущенно и горестно:

— Не знаю, что и делать с ним. Зову, зову в моленную — все ему недосуг. Посоветуй, Петр Андреевич, как душу-то его спасти.

— Я так думаю — только уж ты ему не скажи, жалеючи говорю, — не сбили ли его с пути истинного дружки-то петропавловские? — задумчиво произнес Мурашев.

— А что ты думаешь! — подхватила Прасковья. — Еще там он обмирщился, ел с ними из одной чашки…

«Вот дура! Нужна мне ее чашка!» — подумал со злостью хозяин, но, покачав головой, ответил прежним тоном:

— Оно ведь так. Начнешь с мелочей истинной вере изменять, да и до большого греха дойдешь. За один-то грех бог взыщет, а за другие на земле начальство не помилует…

— Ой, батюшки! Да что он натворил? Не томи душу, скажи, бога для, Петр Андреевич! — заволновалась Прасковья, уронив узел из рук.

Мурашев посмотрел на нее молча, потом сказал мягко:

— Может, и ничего еще не сделал, но по краю пропасти ходит, да и других за собой ведет. Может, и зря тебе говорю — ему расскажешь, — да ведь тебя с Аксютой жалею… и его по-христиански. Не смолчал…

— Батюшка, Петр Андреевич, грех клясться, а душой поклянусь — никому не шепну, — с глазами, полными слез, сказала Прасковья. Любой ценой хотела узнать она, что известно лиходею, и, забыв про грех, клялась, заранее зная, что нарушит клятву.

— Зачем Кирюха в Петропавловск поехал? — строго спросил Мурашев. После клятвы Прасковьи он был уверен, что полностью взял ее в руки.

— Да ведь к свадьбе-то надо деньжат поднажить… — начала Прасковья, но Петр Андреевич перебил ее:

— Не это для них главное. К смутьянщикам послал Федор его. Сам запутался, да и зятя с дочкой туда же, видно, хочет затянуть. От верных людей знаю, Прасковья Петровна! Потому и заговорил с тобой… Спасать надо мужа-то твоего и детей, пока не поздно.

«Ох, видно, правда, пронюхал, погубит, лиходей!» — подумала Прасковья с ужасом и громко, искренне заплакала.

Ее рыдания окончательно убедили старого начетчика в достижении цели. Теперь из нее веревки вей — не упрется.

— «Старый друг лучше новых двух», — умные люди еще в старину говаривали, Прасковьюшка. Будет плакать-то. Помогу я твоему горю, выручу старого друга, только уж слушайся да все делай, как велю, — заговорил он ласково. — Этих новых дружков, что Палыча с ума сводят, уймем — и его от греха и кары спасем…

— Да, Петр Андреевич, в ножки тебе поклонюсь, твоим умом буду жить, только вызволи, спаси от беды! — умоляла слезно Прасковья.

— Но смотри, Палычу или еще кому об нашем разговоре ни слова! Душой клялась! Нарушишь клятву — сама себя в геенну огненную ввергнешь, — торжественно и грозно произнес Мурашев.

Прасковья вся затряслась. «Ох, правду говорит!» — думала, холодея от страха. Но мелькнула и другая мысль: «Душу свою за други свои отдаю. Неужели господь того не учтет?» — И, обрадованная надеждой, она смело повторила клятву, желая узнать, что знает кровопийца.

— Следи хорошенько за разговорами Палыча со всеми, кто к нему придет, и передавай мне. Уж я скорей разберусь, где беда. А главное — как Кирюшка с Родивоном приедут, глаз не спускай с них. Поди, те, смутьяны-то, письмо аль книгу какую пришлют — неси проворнее мне. Уймем мы через начальство тех бунтарей, наши-то и останутся целы, — приказал Мурашев, но тут же перерешил: «На месте следует взять, а то еще откажется Федор».

— Нет, пожалуй, книгу не тронь: заметит — огневается, — а мне о том сообщи. Сам с Палычем я тогда поговорю. Поняла? — внимательно глядя на Прасковью, добавил он.

— Ой, все поняла, Петр Андреевич! Глаз теперь не спущу…

— А к нам почаще ходи. Ниловна-то как раз заболела, проведывай. Не дивно, что по христианской заповеди больную навестишь.

— Приду! Как что замечу, так прибегу к вам…

— Ну, а теперь слезы-то утри, чтобы никто ни о чем не догадался. Не пропадет твой Федор, надейся на меня, как на каменную гору. Он ведь правдолюбец, только правду-то у лживых людей искать начал, вот и запутался в их сетях, — проникновенно убеждал Мурашев Прасковью, подавая узел.

— Значит, ловушку готовит к приезду наших из Петропавловска, — говорил Федор Анисиму, Егору и Матвею, после того как Прасковья рассказала ему об уговоре с Мурашевым. — Коль на жену будет надеяться, то беда невелика. Параня нам теперь в помощь. Посматривайте вокруг, не найдет ли он еще помощников, да смотрите, разговаривайте только с надежными мужиками, такими, каких он не сумеет провести.

— А что, если ему красного петуха пустить? — с ненавистью проговорил Матвей.

— Не дело говоришь! — остановил его Федор. — Особливо сейчас. Вот получим весточку обо всем, тогда видно будет, что делать. Недельки через три ребята приедут.

Умелым, задушевным разговором Федору удалось убедить жену, что клятва перед обманщиком ничего не стоит, а значит и греха нет в нарушении такой клятвы. Он растолковал, для чего нужно Мурашеву знать его разговоры с мужиками, на что письма от петропавловских друзей. Понемногу разъяснял и все то, что сам знал.

И Прасковья осмелела, о многом стала рассуждать по-иному, чем раньше. Она не была глупой, но тяжелая жизнь и суеверия смолоду притупили ее.

Перед свиданием с Мурашевым Прасковья точно договаривалась с мужем, что говорить «ироду» — так звала она в кругу семьи Петра Андреевича, — но иногда при разговоре с Мурашевым и сама кое-что подходящее придумывала.

Ходила Прасковья к лавочнику часто — и потому, что этого требовал ее «покровитель», и желая навестить больную, заброшенную Ниловну.

Ниловна заболела спустя неделю после возвращения мужа. Вначале она жаловалась на головные боли. Потом, когда Еремеевна, старая знахарка, стала поить ее какими-то настойками, голова перестала болеть, но Ниловна говорила, что ей трудно дышать.

Петр Андреевич сам вторично съездил за знахаркой. Та парила больную в бане, лечила травами. Марфа Ниловна перестала жаловаться на удушье, у нее как будто ничего больше не болело, но она с трудом поднималась с постели, потела так, что рубашку к утру хоть выжми, плохо ела и не могла спать.

Когда Аким вернулся с гуртом скота из аула и увидел мать, он испугался. Ниловна походила на скелет, обтянутый кожей.

— Может, маманьку в город, к Павлу, перевезти? Там доктора есть, помогут, — предложил он отцу, собираясь гнать гурт в Акмолинск.

Отец сурово посмотрел на него.

— Совсем еретиком стал, с богом хочешь бороться. Смерть-то везде найдет. Лечить мать Еремеевна лечит, кому смерть не назначена, всем помогает. А коль время придет, доктора вторую душу не вставят. О душе надо подумать, а к православному попу разве она пойдет…

Аким уехал. Еремеевна продолжала лечить, но теперь уже всем было видно, что дни больной сочтены.

Когда Прасковья заходила к Ниловне, та шептала ей со слезами:

— Бросили все, за день никто не заглянет. Спаси Христос, Домнушка наведывается…

Снохи были заняты: Варвара теперь одна хозяйство вела, за всем надо доглядеть — батраков десять да три батрачки. Не усмотришь — живо все поплывет из дома. Наталья торговала в лавке то со свекром, а то и одна. Ну, а мужикам возле больной сидеть и вовсе времени нет.

Мурашев при людях жалел жену. «Жить бы да жить, а она вон в гроб глядит. Слабенькая сроду была», — говорил он печально.

Когда Прасковья Карповна, наплакавшись над умирающей, выходила в горницу, ее обязательно встречал сам хозяин.

— Ну что там наши путаники еще наговорили, Прасковьюшка? — ласково спрашивал он. — Ее от смерти не спасешь, нам с тобой о живых нужно беспокоиться…

В передаче Прасковьи Петр Андреевич каждый раз улавливал то, что ждал, но конкретного ничего не было.

После нескольких разговоров с Прасковьей Мурашев подумал, что пора в город съездить, человечка нужного привезти — с поличным возьмут, тогда и эти разговоры пригодятся. «Сотру все гнездо, — думал он с злорадством, слушая Прасковью, — некому будет мутить народ в Родионовке, все присмиреют, а то вон как на сходке горлопанят! А может, и наградят еще за преданность…» Петр Андреевич не забывал про обещание Нехорошко. «Но как ехать? Жена все еще лежит в доме», — со злостью думал он.

Будоражили его и мысли о Наталье. Акима Петр Андреевич направил в город, с тем чтобы тот вместе с гуртами Самонова и свои погнал в Петропавловск. «Приучаться тебе надо к большим делам», — сказал он сыну. Не скоро вернется Аким, есть надежда достигнуть цели, но и в этом мешала умирающая. Чужих-то сколько из-за нее приходит в дом, беречься всех надо.

— Долго ты еще будешь с ней канителиться? — злобным шепотом спросил он как-то Еремеевну, когда та зашла к нему в горницу.

— Да, батюшка, Петр Андреевич, спешить-то страшно: вдруг догадаются? Обоим нам с тобой каторга будет, — пугливо оглядываясь, прошептала старуха.

— Три недели болеет. Все знают, не бойсь, — ответил он и сунул ей в руку «катеринку».

— Горюшко горькое, не помогают мои лекарства, батюшка, Петр Андреевич! — громко, нараспев запричитала старуха. — Немного осталось жить хозяюшке твоей, пособоровать нужно бы…

На ее причитания зашла Варвара, прибежали внуки, потом остальные члены семьи.

— Из земли созданы, в землю ту же возвратимся, — говорил, утирая слезы, Мурашев. — Завтра же отца Гурьяна попрошу с дарами прийти…

В доме водворилась печальная тишина. Еремеевна вернулась к Ниловне. Разведя в сладком чае какой-то порошок, она осторожно подняла голову больной и дала ей выпить.

— Пей, болезная! Может, полегчает, — шептала она ласково.

…После утреннего соборования Ниловна скончалась, а через день ее хоронили всем селом.

Похороны были богатые и торжественные. На столы поминальные не переставая подносили все новые и новые блюда — и с жареным и с пареным. Присутствующим раздавали платки, полотенца, аршинные отрезки ситца.

Из домашних больше всех плакала Наталья. Красивое лицо ее опухло, глаза покраснели. Она с ужасом думала: «Что же теперь будет? Муж в отъезде, свекровь умерла. Да ведь и скандалу делать нельзя…»

Павла с женой отец не велел беспокоить. Успеют еще узнать, а на похороны все равно ждать не придется: грех мертвое тело сверх земли держать лишний день, и так синие пятна начали выступать.

Петр Андреевич распорядился всю одежду жены отдать Еремеевне — три недели ведь ухаживала за больной.

Родион с Кириллом приехали через неделю после похорон у Мурашевых. Кирилл сразу заехал к Карповым — ведь вторая подвода была Федора Павловича. Аксюта радостно встретила жениха.

— Это тебе подарки, — сказал Кирилл, подавая узел, и шепнул стоящему рядом Федору: — Под подкладкой.

— Ступай в избу, скорей достань, — ответил Федор, отпрягая лошадь.

Через кухню, где Маша ставила самовар, а Прасковья готовила на стол, жених с невестой прошли в комнату девушек. Вместе с Аксютой Кирюша торопливо отпарывал низ подклада. Сколько страха пережил он дорогой, неустанно думая про листки, полученные от друзей. И вот довез! Вынув листовки и газету, Кирилл шепнул Аксюте:

— Скорей зашей, чтобы незаметно было.

Девушка покачала головой — машинки-то у них нет, — но вдруг улыбнулась, проворно распустила весь подол и вновь аккуратно подшила петельным швом, будто так и было. Спрятав листки за пазуху, Кирилл вышел во двор к Федору.

Когда они возвратились, мать с дочерьми рассматривали пальто и шарф.

— Больно хороши подарки-то, Кирюша! Прямо не по-деревенски Окся нарядится, — радовалась Прасковья.

Машенька, завернувшись в шарф, кружилась по комнате. Аксюта молчала, но так посмотрела на Кирилла, что у парня голова закружилась от счастья.

Скоро вся семья сидела за столом, и Кирилл оживленно рассказывал о поездке.

— Ну, Кирюша, приходи завтра со сватами. Теперь можно и свадьбу гулять. Начнем первые, — сказал Федор.

Кирилл и Аксюта переглянулись и смутились.

— Попрошу Родиона Андреича да Матвея Силыча сватами быть, — прошептал Кирилл.

Когда он уезжал домой, Аксюта, провожая, сказала:

— Приходи к нам вечерком.

— Ой, забыл совсем! — спохватился Кирюша. — Книжку ведь я тебе, Оксинька, привез. — И он вытащил из-за голенища поэму Некрасова. — Ее можно не прятать, а уж такая книжка! За дорогу я всю наизусть запомнил.

Аксюта взяла книжку, поцеловала его в щеку и бегом побежала в сени.

Кирилл долго стоял, прижав ладонь к щеке, словно оберегая первый поцелуй любимой девушки.

— Тятенька, смотри, что мне Кирюша дал! — радостно говорила Аксюта, вернувшись в избу.

Федор, взяв книгу в руки, сразу узнал ее.

— Читай, дочка, вслух читай. Здесь вся крестьянская жизнь описана, — сказал он дрогнувшим голосом.

Прасковья, забыв про дела, сидела подперев голову рукой, и жадно слушала голос дочери, чувствуя, что слезы на глазах выступают. Не пришлось самой крепостной быть, но от матери да свекрови знала она и ту жизнь. Слушая рассказ Матрены Тимофеевны и особенно последние слова:

Ключи от счастья женского,

От нашей вольной волюшки,

Заброшены, потеряны

У бога самого! —

Прасковья не выдержала и расплакалась.

— Ох, правду сказала, чистую правдушку! — причитала она сквозь слезы. — Что тогда, что теперь мало счастья бабы видят, век в неволе живут. И кто те ключи найдет, бог один знает…

Федор погладил жену по щеке.

— Полно, Параня, слезы-то лить! — ласково сказал он. — Придет время, все по-другому жить будем, не одни мужики свободу получат. За то и бьемся…

Внезапно он смолк и задумался, в серых глазах мелькнула лукавая усмешка.

— Паранюшка, иди к ироду-то, доложи, что Кирюша какую-то книжку привез, ты не знаешь, что за книга. Заморочь ему голову, — сказал он жене, и Прасковья, умывшись, пошла к Мурашевым, а Федор о чем-то вполголоса начал совещаться с Аксютой.

3

Выслушав Прасковью, Мурашев обрадовался: «Теперь-то поймают с поличным!»

— Гляди, что Палыч будет делать с книжкой-то, скажешь мне потом, а я приду завтра, побеседую с ним. Вместе убедим, чтоб плюнул на смутьянов, а тех само начальство уберет. Вот и кончатся твои беды. А пока ступай, чтобы не хватился он тебя, — сказал Прасковье.

После ее ухода Петр Андреевич зашел к Наталье. Похлопав ласково по плечу, приказал:

— Иди, Натальюшка, поторгуй! Съездить мне надо недалече. Завтра вернусь.

Наталья, вздрогнув при входе свекра — ребят никого нет, — успокоенно вздохнула и, бросив шитье, пошла в лавку. Вскоре Мурашев на лучшей паре коней мчался в город и в полночь уже стучался к Нехорошко.

— Василий Моисеевич! Приехал сегодня из Петропавловска будущий зять Карпова и привез книжку от тех. У него сейчас… — сообщил, задыхаясь. — Я скакал всю дорогу. Надо ехать.

Уездный начальник проявил большую энергию. Через час на свежих лошадях они с полицейским скакали обратно. Своих лошадей Петр Андреевич оставил у сына.

Но как ни спешили, а в Родионовку приехали к завтраку. Остановились у Мурашевых. Полицейский сбегал за старостой, и, захватив двух понятых, Нехорошко пошел к Карповым. Там их уже ждали. Вчера вечером Прасковья еще раз сбегала к Мурашевым.

— Натальюшка! Где Петр Андреевич? Надо мне его, — сказала она, поспешно входя в лавку.

— Он завтра вернется, Петровна. Куда-то недалечко уехал, — ответила Наталья.

Прасковья вернулась домой.

— Ну, мужики, держитесь! За начальством поехал доносчик наш, — сказал Федор. — Вы пораньше приходите завтра сватами. Будем ждать за столом, — продолжал он. — Глядите в глаза начальству с уважением, а мы с Кирюшей книжку покажем. Глядишь, набожный человек в дураках и останется.

Когда уездный и понятые вошли, принаряженные жених и невеста сидели в переднем углу, а вокруг них сваты, мать Кирилла и Прасковья с Федором. На столе виднелись тарелки с хлебом, мясом и пара наполовину пустых бутылок водки.

Федор вскочил и, притворяясь опьяневшим, низко кланялся и просил всех к столу.

— Дочку пропил, ваше благородие, — говорил он, наливая водку в стаканы.

Нехорошко, оставивший полицейского во дворе, чтобы кто не вышел, засмеялся в ответ на приглашение.

— Жених, говорят, вчера только вернулся. Подарки-то невесте богатые привез? — спросил он.

— И, батюшка, да еще какие! — совсем пьяно заговорила Прасковья. — Я вам сейчас покажу…

Она пошла в соседнюю комнату, за ней двинулся староста. Вернулись обратно быстро. Прасковья размахивала шарфом и пальто.

Уездный, удивленный спокойствием Карпова, вдруг усомнился в достоверности сообщения Мурашева. «Возможно, напутал старик», — подумал он и решил не круто начинать разговор. Сев на услужливо подвинутый Федором стул, он внимательно осмотрел пальто и шарф и даже похвалил.

— А книжечку какую тестю привез? — спросил, отдав вещи Прасковье, и впился глазами в Федора.

— Книжку привез хорошую. У меня, ваше благородие, не как у иных прочих, дочь-то грамотейка, читает, — с бахвальством сказал Федор. — Хотите, сейчас и вам прочитает стишки. Маша! — закричал он громко. — Принеси книжку, что Кирюша привез. Она там, на окне.

— Ух, и смешная! Окся читала вчера, — сообщила девчушка, выбегая с книжкой в руках.

Нехорошко выхватил книгу, торопливо перелистал и недовольно поморщился. Неужели из-за этого он скакал восемьдесят верст?

— Стихи господина Некрасова. Это разрешено цензурой, — невольно произнес он вслух.

Федор поднялся из-за стола, встал против него и, будто начиная трезветь, вдруг заговорил:

— Постой, постой, ваше благородие! А какую же вы книжку у меня пришли искать? Я служил царю, разве у меня будут такие, что не разрешены? Да коли б такую он привез, — указывая на Кирилла пальцем, горячо продолжал Карпов, — да я не то, что дочь ему отдавать, на порог не пустил бы…

В голосе Федора звучало негодование, он вытянулся перед уездным, будто на часах. Мужики за столом заволновались, Кирилл и Аксюта смотрели удивленно на старосту.

— Ох-ти мне! — неожиданно вскрикнула Прасковья.

Все, в том числе уездный и староста, обернулись к ней.

— Ах, я, дура темная! — запричитала она. — Ведь про книжку-то я вчера ему сказала: привез, мол, Кирюша из Петропавловска книжку какую-то. Велел он мне сказать, чтобы муж не обасурманился. А пришла обратно — слышу, Окся читает таково занятно, — рассказывала нараспев Прасковья. — Посмеялась я со всеми, да и побежала Петра Андреевича упредить, что нет в той книжке ничего про бунтовщиков, про каких он мне баял, а он уж уехал, и, верно, к тебе, батюшка…

Нехорошко глядел на нее, постепенно мрачнея. Баба пьяненькая и говорит, по-видимому, все очень искренне. Да ведь и тот дурак об одной книжке говорил. Сделать доносчицей жену Карпова — это остроумно, а вот сейчас из-за глупой ошибки все поломалось. Карпов предупрежден. Искать еще что? Или ничего нет и не было, или, если одурачили Мурашева, все за ночь убрано так, что, конечно, не найдешь.

— Ай да кума! Ну, и учудила! — воскликнул Матвей, прерывая затянувшуюся паузу.

Все засмеялись, даже понятые. Они поняли, что Мурашев вызвал из города начальника из-за книжки, а в ней, видно, сказка пустяковая напечатана.

Уездный, покраснев от гнева, вскочил. Мужики сразу с испуганным видом смолкли.

— Ваше благородие, не обижайтесь! Мы ведь над купцом нашим смеялись, он по глупости обеспокоил вас, — говорил смиренно Федор, низко кланяясь уездному.

— Ваше благородие, спросите про меня Петра Петровича Мохова, с ним ведь я ездил, — вмешался Кирилл. — Плохого он про меня не скажет. А книжку-то я купил случайно, как ходил подарки покупать. Приказчик сказал — больно интересная. Я дорогой возчикам читал, и Петро Петрович слушал, смеялся вместе со всеми…

Упоминание о Мохове, доверенном Самонова, окончательно убедило Нехорошко, что Мурашев напутал и что все дело надо превратить в шутку. «Пусть насмехаются над одним Мурашевым, а Карпов думает, что слежка за ним кончена: если правда, что с теми связан, смелей разойдется. Все ему тогда вспомнится. Можно подослать кого поумнее Мурашева», — думал он, глядя на Федора.

— Ну, не будем мешать свадьбе, — сказал добродушно. — Ошибка получилась. Пошли, мужики!

— Ваше благородие! Дозвольте просить выпить за здоровье наших молодых, — просил Федор, подойдя со стаканом.

После долгих просьб уездный начальник выпил стаканчик, а за ним староста и понятые.

Хозяева проводили гостей за ворота.

— Ну, мужики, теперь осторожнее! Мурашев совсем разъярится, на все пойдет, — предупредил Федор, возвратившись в избу.

К свадьбе приехал Мамед, привез барана. Он пробыл четыре дня. Свадьба была веселая. Со стороны жениха гуляли сваты Коробченко и Дубняки. Дядю Кирилл не позвал, как ни уговаривала мать.

— Он сказал, чтобы я близко к его дому не подходил, собак спустит, — отвечал ей Кирилл.

От невесты гуляли, кроме сватов Полагутиных, все друзья отца, а таких в селе оказалось очень много.

Аксюта, вопреки обычаю, совсем не плакала. Не голосила и Прасковья, когда косу дочери расплетали на две.

— Ну и парочка! А уж как одеты-то приглядно! — говорили молодые бабы, любуясь женихом и невестой.

Аксюта до венчания успела сшить не только для себя и своей семьи новые наряды, но и для будущей свекрови сарафан и кофту, и рубахи для жениха.

Венчал отец Гурьян, пел хор, но Мурашев обязанности дьякона на этот раз не выполнял. Его вообще никто не видел. После провала обыска он совсем не показывался на людях. В лавке торговала Наталья, Аким еще не вернулся из Петропавловска.

Уездный, вернувшись от Карповых, назвал Мурашева старым дураком.

— Может, вообще весь разговор о Карпове твоя выдумка? — спросил Нехорошко, немного успокоившись.

— Хитер больно, сумел свою куклу умной сделать, одурачила она меня! — мрачно ответил Мурашев. — Все они там одна шайка, а руководит ими Федор.

— Ладно! Поймаем, коли так. Пришлю я человечка одного опытного. Устрой его батраком к кому-нибудь из своих. Только пусть верхом на нем не ездят. К себе не бери — беречься те будут. Войдет он в доверие к Карпову, тогда не отвертится. Сам пока молчи. Пусть мужики забудут все, а потом уж постарайся уважение к себе вернуть, — посоветовал Нехорошко, уезжая с богатыми дарами.

История о доносе Петра Андреевича на Карпова и о конфузе, в какой попал городской начальник, широко разнеслась по селу. Рассказывали и понятые и сваты, каждый раз все добавляя свежие краски.

— Нет, ты только подумай, — говорил кому-нибудь из односельчан Матвей, — наш-то толстопузый святоша какими делами занимается! Своих братьев во Христе старается в тюрьму упрятать, доносчиком стал! Не может забыть, что Федор Палыч от него землю чужую отнял…

— Знамо дело, зол человек, все себе хочет заграбастать. И семья у них такая жаднущая, сколько добра ни есть, а все им мало, — отвечали одни.

— Он ведь что на Палыча злобствует: помогает тот многим и советом, и делом. Не все на поклон в беде к Мурашевым идут, — говорили другие. — А Христос-то ему вроде лавочной вывески…

Разговоры доходили до Петра Андреевича, и ярость его росла не переставая. Если бы можно было уничтожить Карповых, не рискуя собой, он охотно это сделал бы.

«Опытный человек» — звали его Никитой — приехал в Родионовку накануне венчания Кирилла и Аксюты, и Мурашев вечерком отвел его к Дубняку. С ним старый начетчик уже давно договорился обо всем, познакомил с секретной задачей, возложенной начальством на его будущего батрака.

— Смотри, чтобы об этом никто из семьи не знал, — предупредил Мурашев. — И не сердись, когда узнаешь, что работник ругает тебя за глаза, жалуется на тебя и бегает к Федору, — так надо!

— Понимаю, тоже не лыком шит. Федор и мне колом в горле стоит, — ответил Никита.

Глава пятнадцатая

1

С каждым днем росло богатство петропавловских купцов и расширялись их торговые операции. Многие из них экспортировали в Англию, Бельгию, Америку кожи, туши баранов, масло, волос, шерсть.

Купеческий биржевой комитет, созданный два года назад, был связан с Союзом сибирских маслодельных артелей, недавно объединившим богатейших кулаков области. Союз был основным поставщиком экспортного масла. Иностранные фирмы, прочно обосновавшиеся в Петропавловске, также тянули свои щупальца к этому Союзу. Создалась конкуренция между отечественными и иностранными купцами, хотя многие из местных тузов охотно брали на себя представительство иностранных фирм.

С самого начала организации Петропавловского биржевого комитета во главе его твердо стал Савин. Выгодная сделка с Джаманшаловым, ставшим постоянным поставщиком первосортных баранов для Савина, приобретение в собственность кожевенных и салотопенных заводов, расширение торговых операций со степью — все это помогло Сидору Карпычу решить спор о первенстве с Разгуляевым в свою пользу. Семену Даниловичу пришлось довольствоваться положением второго купца в городе.

Сильно страдало самолюбие Разгуляева, еще больше стал он куражиться в купеческом клубе, над своими служащими и всеми, кого мог придавить рублем. Но Савину он внешне спокойно уступал везде первое слово, хотя и питал к нему ненависть. Сотни тысяч не пожалел бы он, чтобы унизить мужа дворянки, верховодившей в городе не только над купчихами, но и благородными дамами.

В богатом доме Савиных, внутри не похожем на купеческие особняки, каждый четверг собирался весь «город», все начальство. Заезжал на четверги Савиной и Семен Данилович. Давно он понял, что в делах Савину помогают и связи его с начальством.

Когда купечество ходатайствовало об открытии регулярного движения специальных поездов для вывозки масла к портам Балтийского моря, откуда его на пароходах направляли в Англию, первое слово принадлежало Савину. И не потому, что у него миллионы — у Разгуляева ненамного меньше их, — а потому, что Савин лично знаком с генерал-губернатором. Один раз приезжал губернатор в Петропавловск, а все же пожаловал на обед к Сидору Карпычу, целовал красивые ручки хозяйки, беседовал с хозяином о торговых делах.

«Большое приданое я получил за Секлетеей, купеческой дочерью, а Савин свою дворянку голой взял, и все же, пожалуй, выгоду большую получил он», — часто думал Разгуляев, сидя в гостиной у Калерии Владимировны и наблюдая, как она всеми вертит. Его женушка обычно забьется в уголок, шепчется с какой-нибудь купчихой, никому не видная, и, вспоминая о Калерии Владимировне, он завидовал Савину.

В последнее время местная газета «Степной край» в своих статьях часто задевала экспортеров. Разгуляев злорадно думал: «Покрепче б били писаки! У нас ведь главный-то экспортер Савин. Наше дело — торговля с киргизцами, нас это мало касается».

Однако, когда Сидор Карпыч пригласил членов биржевого комитета к себе в контору обсудить очередное нападение газеты, Разгуляев явился вместе с другими беспрекословно: он член комитета, а зовет его председатель, пока что первейший купец. Угостив биржевиков своим традиционным «холодным чаем», Савин, потрясая газетным листом, заговорил:

— Что ж, купцы, долго мы будем терпеть разные нападки? Послушайте, что опять настрочили газетные писаки. — И прочитал: — «Наши сырые продукты идут в Америку, Бельгию и другие страны, возвращаются потом к нам в обработанном виде, и мы оплачиваем их втридорога…» Ведь это нас обвиняют, а кто, как не мы, создает богатство края? — Отбросив газету, Савин внимательно оглядел своих соратников.

— Может, надо редакторишке куш подсунуть? Поди, от писания живот подвело, вот он от зависти и вякает, — тяжело сопя, проговорил купец Черемухин. Даже среди дородных купцов он выделялся своей тучностью.

Разгуляев зло покосился на Черемухина. «Порядка не знает. Чего суется первым? Не по капиталам лезет…»

— Пробовал уже, купцы! Не клюет. Тут ведь тоже осторожность нужна, — ответил Савин.

В самом деле, он поручил своему Никите поговорить с редактором. Тот, вернувшись, кратко сообщил: «И пытаться нельзя. Еще пропечатает, что купцы подкупить хотят. Одержимый какой-то этот редактор, да и глуп, силы денег не понимает».

Разгуляев, выслушав ответ Савина, злорадно усмехнулся. «Всякая мелочь с советом лезет, путного-то все равно не предложит».

— Я так думаю, Сидор Карпыч, — выждав, заговорил он важно, — с начальством тебе надо поговорить с глазу на глаз. Намордник наденут — брехать попусту перестанут…

— Правильно говоришь, Семен Данилович, — после короткого раздумья поддержал его Савин, а затем и все остальные участники беседы согласились с ним.

Разгуляев самодовольно усмехнулся: «Слава создателю, разумом не обидел».

Побеседовав еще с полчаса, выпив по чарочке первосортного коньяку «на дорожку», отцы города ушли. Хозяин решил до поездки к полицмейстеру посмотреть сводки о работе разъездных доверенных, но не успел вызвать Никиту, как в кабинет вошел сам полицмейстер Александр Никонович Плюхин.

…Тридцать шесть лет назад из Степного генерал-губернаторства была выделена огромная Акмолинская область, по территории равная чуть ли не всей Европе. Считалось, что в будущем центр области перейдет в Акмолинск, но пока что все областное управление находилось по-прежнему в Омске, Акмолинск и Петропавловск оставались уездными городами. Областное жандармское управление также было в Омске. Его функции в Петропавловске перешли к полицмейстеру, официально числившемуся по жандармскому управлению помощником начальника. Плюхин возглавлял полицию города с тысяча девятьсот первого года. Когда-то он мечтал стать крупным юристом, даже учился два года на юридическом факультете, но потом ученье бросил. Однако он понимал, что не всего можно достичь одним мордобоем, иногда надо действовать и другими, более тонкими способами, особенно с политическими.

С начала своей деятельности в Петропавловске Плюхин зорко присматривался к политическим ссыльным, которых много было в городе, постоянно ожидая от них неприятностей. Он исподволь принялся создавать шпионскую сеть и первый уловил революционные настроения железнодорожников еще в девятьсот третьем году. Удалось ему через своих доносчиков узнать и о том, что из Омска приезжают подпольщики, но поймать кого-нибудь из них полиция пока не могла: слишком поздно доносили шпионы, а главное — никак не удавалось установить, где же собираются бунтовщики.

«Надо иметь хороших провокаторов, — думал он, — тогда я сумею с корнем вырвать зло. Омским тоже нечем похвастаться: у них под носом подпольная организация существует…»

Задолго до событий пятого года Александр Никонович начал следить за всеми вновь приезжавшими в город, а не только за ссыльными. Так, он обратил внимание на Вавилова — нового служащего купца Савина.

Вначале было установлено, что тот, приехав из России, сперва проехал в Омск, а оттуда вернулся в Петропавловск. Затем выяснилось, что приезжий с первых же дней стал ходить к железнодорожникам, политическим ссыльным. Плюхин сделал запрос через жандармское управление о нем и спустя полгода получил в пакете дело Вавилова — «Вербы» — с его фотографией и подпиской, данной им охранному отделению. Петропавловский полицмейстер перелистывал маленькую папочку с волнением влюбленного. Это то, чего ему до сих пор недоставало.

Он не сделал ошибки, не поторопился вызвать к себе «Вербу»: нельзя компрометировать его в глазах рабочих связью с полицией. За ним просто продолжали вести наблюдение.

А сам Александр Никонович по-прежнему чутко следил за все возрастающим стачечным движением в России, читал попавшую в руки жандармов подпольную литературу, листовки. «Чтобы вернее бить врага, надо знать его сильные и слабые стороны», — говорил он шефу жандармов, и тот, согласившись с ним и высоко оценив петропавловского полицмейстера, предложил ему быть своим помощником.

Через конфискованную литературу узнал Плюхин о расколе партии на большевиков и меньшевиков. «Бороться надо с большевиками, эти опаснее для правительства», — решил он, ознакомившись с программой меньшевиков.

Когда в августе пятого года к нему все чаще стали поступать от полицейских листовки, обнаруженные на территории города и даже в ближних селах, Плюхин, читая их, решил, что пора использовать основной резерв — «Вербу».

По наблюдениям было известно, что служащий Савина часто днем бывает на меновом дворе. Там можно с ним на виду у всех поговорить. Ничего подозрительного. Мало ли что полицмейстер может спросить у служащего крупнейшего купца…

Плюхин зачастил с выездами на меновой двор. Один раз он увидел Вавилова и, выскочив из пролетки, подозвал его к себе.

— Здравствуйте, господин Верба! — любезно приветствовал его Плюхин и с удовольствием заметил, как тот побледнел. — Пора вам приступить к исполнению ваших прямых обязанностей. Вы здесь обжились и вошли в курс нужных нам событий. Дело мы ваше давно получили, — продолжал он благодушно. И вдруг, сразу переменив тон, строго приказал: — Сообщите, кто распространяет листовки.

— Какие? — запинаясь, пробормотал Вавилов.

— Вы не знаете, какие бывают листовки? — понизив голос и саркастически усмехаясь, бросил Плюхин. — Советую не притворяться, господин Верба!

Растерянно бегая глазами по сторонам, Вавилов несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, наконец выдавил:

— Две девчонки… Анна и Надька… Сейчас прокламации у них… Живут на выселках… — Вавилов шепнул адрес.

— Хорошо! — словно не замечая волнения Вербы, одобрил Плюхин — Можете идти. Пока все пусть идет по-старому. Когда будет нужно, я вас вызову…

С тех пор прошло два месяца, и вот потребовалось срочно вызвать «Вербу». Назревали важные события. Железнодорожная забастовка, начатая в Москве, расширялась, захватывала всю линию Сибирской дороги. Надо принимать меры.

…При входе полицмейстера Савин радостно вскочил и кинулся навстречу. «На ловца и зверь бежит!»

— Пожалуйте, Александр Никонович! Вот не ожидал! — весело говорил купец, ведя под руку важного гостя к столу. Он называл его запросто по имени, поскольку Плюхин с женой были постоянными посетителями «четвергов» Калерии.

— Присаживайтесь, чайком побалуемся, — предложил радушно хозяин, хлопнув в ладоши. — Дай чаю, закуски и чего погорячее, — приказал он появившемуся Митьке.

Выскочив опрометью из кабинета, тот через минуту уже вернулся с полным подносом. В хозяйстве Митьки, расположенном в соседней комнате, поднос никогда не был пустым. С привычной ловкостью расставив все на столе, Митька, по движению бровей хозяина, исчез.

— А я было к вам хотел ехать с просьбой, Александр Никонович, — наливая коньяк, первым заговорил Савин. — Газета нас, больших купцов, крепко обижает последние месяцы…

— Давно надо было сказать, — выслушав его, сказал полицмейстер. — Дела, батенька мой, нет времени за всем проследить. Уважаемое купечество мы не дадим в обиду. Цензура завяжет рот ретивым борзописцам, а будут артачиться — можно и газету прикрыть…

Обещание полицмейстера вполне удовлетворило Савина. Действительно, проморгал он. Сразу же следовало поговорить с Александром Никоновичем. Он горячо поблагодарил гостя от имени купечества и молча вторично налил стаканчики, ожидая, что скажет полицмейстер, — без дела он в контору не приехал бы.

Плюхин давно пришел к выводу, что лучший способ сноситься с «Вербой» — безусловно через его хозяина, никакой опасности разоблачения «Вербы» тогда не будет. Конечно, говорить купцу правды не следует, незачем ему знать методы работы жандармского управления.

Собираясь к Савину, Александр Никонович придумал, по его мнению, вполне правдоподобную версию для объяснения своего желания — поговорить по секрету с одним из служащих.

Однако сейчас, смакуя коньяк и поглядывая искоса на Сидора Карпыча, Плюхин вдруг обеспокоился о том, что прожженный делец может угадать истину. Но ничего более убедительного в голову не приходило, а пауза затягивалась.

— Мне нужно побеседовать с одним вашим служащим с глазу на глаз, — начал он, отставив выпитый стакан, — но так, чтобы об этом никто не знал, кроме нас троих. Он у вас в конторе работает. Вавилов Константин Ефимович. Знаете?

Купец кивнул. Он знал всех конторских служащих в лицо, хотя и редко с кем, кроме Дорофеева, разговаривал. Вавилов — высокий, с цыганским разрезом глаз, с той смуглой бледностью лица, которая так нравится пышным купчихам не первой молодости, всегда аккуратно одетый — его Савин давно заметил. И в работе толковый.

«Чего это он ему понадобился, да еще по секрету?» — подумал Сидор Карпыч. Никита докладывал, что Вавилов частенько с рабочими разговаривает у них на заводах, но таких сведений, чтобы его, хозяина, ругал, не поступало. «Может, шпиона из него хочет сделать», — мелькнула догадка.

— А зачем он нужен вам, не скажете? — спросил он, глядя в упор на гостя.

— Время сейчас неспокойное, уважаемый Сидор Карпыч, — не ответив на поставленный вопрос, не совсем твердо заговорил Плюхин. — В России рабочие и служащие забастовки устраивают, на дыбы встают, совсем забыли свое место. Если не принять своевременно мер, и у нас не лучше будет. А кто за порядок в городе отвечает? Полицмейстер! — более уверенно продолжал он, заметив на лице Савина явный интерес к своим словам. — Благонадежных людей, авторитетных среди рабочих, подбираем, поручим им проследить, чтобы бунтари головы рабочим не крутили. Вавилов именно такой, мы проверяли, с рабочими ваших заводов дружит — вот и хочу его лично проинструктировать. Не возражаете?

— Нет, что ж! Спасибо за отеческую заботу! Коли точно этот Вавилов мои заводы от беспорядков убережет, так я ему и жалованье надбавлю, — быстро ответил Савин. Он серьезно обеспокоился при мысли о забастовке. С улицы брать рабочих — дело портить. — И вам свою благодарность делом докажу, Александр Никонович, — добавил купец после короткой паузы. — В чем следует поучите парня.

— Я этого и хочу. Но если до рабочих дойдет, что Вавилова в полицию вызывали, они могут к нему доверие потерять и слушать перестанут, понимаете?

Савин утвердительно кивнул.

— Сегодня вы часов в десять вечера пришлите его ко мне домой, ну хотя бы с запиской какой, а в следующий раз я и вызывать не буду. Он если что заметит, письмом через вас сообщит, и я ему указания — так-де — сделаю. В том, что вы, Сидор Карпыч, о нашей беседе никому не скажете, я уверен, — заключил Плюхин и взглянул на купца.

Тот только усмехнулся в ответ. Кому, как не ему, помнить пословицу: «Слово — серебро, а молчание — золото»! В золоте он толк понимает.

Гость поднялся, хозяин проводил его до крыльца. После ухода Плюхина Савин принялся просматривать сводки и донесения о степной торговле.

При чтении последнего листка он нахмурился. Новый конкурент в области явился. Перед носом его доверенных дважды скот забрали. Какая это компания и где она орудует? В Петропавловске такой нет. Может быть, ему будут скот сдавать? Он хлопнул в ладоши — явился Митька.

— Позови быстрее Никиту Семеновича, — приказал хозяин.

Управляющий тотчас же пришел.

— Что это за «Самонов и Кº», знаешь? — строго спросил Савин.

— Самонов Антон Афанасьич — богатый акмолинский купец. До миллиона скоро дотянется. Компаньоном у него зять, Мурашев Павел Петрович, с капиталом пустяковым, но делец хороший. Их гурты только что пришли в Петропавловск в сопровождении брата компаньона Акима Петровича. У того и свой небольшой гурт имеется, — коротко, бесстрастно доложил Дорофеев, стоя против письменного стола, только ноздри широкого носа вздрагивали.

Никита безошибочно угадывал приказ хозяина. Предстоящая сделка сулила немалый куш. Счет Дорофеева в банке продолжал расти, а это еще поможет ему округлиться. Надоело Никите стоять вот так навытяжку перед столом, комплекция уже не та. Два-три крупных дельца — и можно свою торговлю открыть. За невестой тоже сотенку дадут, есть такая на примете. Пусть-ка Савин попрыгает без него, а не захочет упустить, придется компаньоном принять, думал он, пока хозяин, покусывая светлый ус, размышлял над его докладом.

— Купить у них весь скот, до одной головы, дать дороже всех и предложить наши товары с самой большой оптовой скидкой. Этого Акима Петровича потом приведи ко мне, — приказал Савин.

«Нельзя раздавить — надо приманить», — решил он.

Когда Никита направился к двери, Савин вдруг остановил его.

— Подожди, Никита! Совсем забыл давеча сказать Плюхину, — говорил он, что-то торопливо черкая на листе бумаги. Потом вложил его в конверт, заклеил и запечатал печаткой перстня. — Пошли письмо полицмейстеру домой, только не раньше часов десяти. Ранее он не вернется, а дело срочное. Экая память стала! — пожаловался Савин. — С Митькой не посылай, неотесан, а барыня-то ядовитая, еще о нас славу пустит. Пошли этого вот, в конторе сидит, такой ловкий, быстроглазый парень, как его?.. — вспоминал Сидор Карпыч.

— Вавилов, может? — помог ему управляющий.

— Во-во! Пошли его. Он представительный…

2

Вавилов, получив от управляющего указание отнести к десяти письмо полицмейстеру, сразу понял, что это вызов. Тогда, после нечаянной встречи с полицмейстером, когда он выдал Надю и Нюру, не успев подумать о последствиях, Вавилов несколько дней ходил в каком-то оцепенении. Под предлогом хозяйских дел он даже не явился на заседание комитета городской партийной организации. Вавилова обуял страх, что при разговоре об аресте девушек подпольщики по его лицу догадаются о предательстве.

Прошлое, от которого он бежал в Сибирь, вновь настигло его в Петропавловске. Полицмейстер сказал, что дело получил, и назвал прежней проклятой кличкой. Теперь ему и здесь придется выдавать тех, с кем он решил было идти одной дорогой. Механически переписывая ведомости, Вавилов-«Верба» вспоминал…

В революционную организацию он попал случайно. Вместе с несколькими старшими гимназистами стал ходить в кружок, привлеченный его таинственностью. Потом пошел на демонстрацию, боясь, что за отказ товарищи назовут трусом. Его вместе с другими арестовала полиция. При допросе следователь грозно закричал на него, он испугался и рассказал про кружок, назвал всех товарищей, руководителя кружка и все, о чем говорил тот на занятиях. Следователь внимательно поглядел на него и заговорил мягко, поучающим тоном:

— Эх, молодой человек! Плохой дорогой вы пошли. Да понимаете ли, куда вас вовлекли, против кого заставили выступать и что теперь вас ожидает? Вы изломали себе всю жизнь…

Константин горько расплакался. Ему показалось, что никогда он не выйдет из тюрьмы. Да если и выпустят, куда пойдет? Узнает отец, маленький управский служащий, о его похождениях — проклянет, из дома выгонит…

Его охватил гнев против членов кружка и особенно его руководителя — они во всем виноваты. Когда следователь сказал ему, что есть легкий способ все поправить, искупить свою вину, он обрадовался и дальше все делал, как велел его покровитель. В то время и дал подписку и получил кличку «Верба».

Потом Константина еще продержали две недели в тюрьме и даже в одиночке, но создали там для него условия лучшие, чем были дома, — его учили будущей профессии провокатора. В последний день следователь легким ударом посадил ему синяк под глазом, и его выпустили.

Скоро Вавилов, пострадавший за дело рабочих, перенесший одиночку и побои, вступил в подпольную организацию. Товарищи ему доверяли, охранка платила деньги, жизнь стала легкой и приятной. Кроме того, он служил писцом в городской управе. Так шло несколько лет, пока работал в охранке следователь, который сделал Вавилова провокатором. Когда арестовывали кого-либо из особо значительных подпольных работников, Константин оказывался всегда в стороне и вместе со всеми искал провокатора, проникшего в ряды организации.

Но при новом шефе от него стали требовать выполнения все более рискованных поручений, не давая времени на подготовку. Обостренным чутьем шпиона он своевременно почувствовал опасность разоблачения. К его счастью, вернулся старый покровитель. Выслушав Вавилова, он сказал:

— Вы правы! Оставаться здесь по нашей работе опасно. Уезжайте в Омск. Пока что уйдете из подпольной организации неопороченным. За верную службу я вам помогу. Расскажите, что у них делается, а аресты проведем спустя месяца два после вашего отъезда. Желание уехать мотивируйте опасностью вашего ареста. Покажите вот это подметное письмо, о нем никто у вас не знает. Оно без обращения и подписи.

Получив последнюю плату от охранки, Вавилов уволился из управы, показал письмо в комитете и с явкой, полученной от партийной организации, уехал в Омск.

Он надеялся, что работа в полиции для него закончилась, и собирался быть честным. В омской организации Константин познакомился с меньшевиками, и их программа понравилась ему. Но те открыто против большевиков не выступали — они составляли ничтожное меньшинство, то же делал и он — школа, пройденная в охранке, пригодилась и здесь. Способность Вавилова умно лицемерить большинство омских меньшевиков высоко оценило, и когда петропавловская подпольная организация связалась с Омским комитетом, то, по настоянию тайных меньшевиков, послали туда Вавилова — он должен был, по их плану, петропавловскую организацию сделать меньшевистской. «Там ты можешь смелее выступать с нашей программой, профессионалов революционеров в Петропавловске нет», — говорили они ему.

Константин все время старался выполнить задание. Кое-чего достиг, но успехи могли бы быть значительно большими, если бы не мешали Антоныч, Алексей и еще несколько их крепких сторонников В последнее время из Омска дважды приезжал еще большевик. Рабочие звали его «наш товарищ».

Исподтишка борясь с большевиками, Вавилов начал мечтать о большой политической карьере в будущем, после победы революции. Ведь о том, что был когда-то «Вербой», никто не знает, часто думал он. Поэтому слова полицмейстера ошеломили его в первый момент. К тому же проснулся страх перед разоблачением. Привычка, приобретенная годами, заставила, не раздумывая, выдать девушек.

Почти двухмесячный перерыв дал Вавилову возможность не спеша наметить план действий к началу старой работы. Что его заставят вновь работать в охранке — после встречи с Плюхиным он понял это сразу и заранее помирился с этим.

Вавилов прежде всего надежно спрятал свой меньшевизм, перестал пререкаться с Антонычем и горячо поддерживал все предложения старого слесаря в подготовке забастовки. Правда, со стороны Федулова Константин чувствовал по-прежнему какой-то холодок, но многие железнодорожники стали с ним ласковее разговаривать. Вавилову очень хотелось встретиться с «нашим товарищем», но пока это не удавалось.

— Ничего, Костя, не поделаешь! Ему здесь задерживаться нельзя, а тебе сообщить не так просто, — утешал его Григорий Потапов.

— Я тебе все могу пересказать, что он сообщил нам нового, — говорил Григорий в другой раз, встретившись с Вавиловым на конспиративной квартире, где собирался раз в неделю комитет городской организации.

Пробираясь по узеньким тротуарам, Константин часто озирался по сторонам и размышлял о предстоящем разговоре с Плюхиным. Кажется, умный человек, вроде его первого шефа, не подведет. Интересно, все ли сказал Савину? Следует, пожалуй, посопротивляться — ценить станет выше. Потом — обязательно договориться о создании подставного провокатора. Что ж, не хотел возвращаться к старому, но его заставляют. «Видно, уж судьба такая», — вздохнул, подходя к большому деревянному дому, где жил с семьей Плюхин.

Оглянувшись, Верба нырнул в парадное крыльцо.

— От Сидора Карпыча Савина срочное письмо его высокородию, — вежливо, но громко сказал Константин вышедшей в переднюю кухарке.

— Веди его, Матреша, ко мне в кабинет, — послышался голос Плюхина.

Матрена провела Вавилова в большую, ярко освещенную газовой лампой комнату, заставленную мягкой мебелью, с большим ковром на полу. Плюхин встал навстречу из-за стола, взял у Вавилова письмо и попутно повернул ключ в дверях. Потом небрежно бросил нераспечатанный конверт на стол, пригласил его сесть в кресло, сел сам на прежнее место и закурил.

— Вы курите? Прошу! — протянул он любезно коробку.

Вавилов непринужденно взял папиросу, все больше убеждаясь, что Плюхин похож на того следователя, с которым он дружно работал в своем городе.

Закуривая, незаметно разглядывал Плюхина. Тот, откинувшись на спинку кресла, пускал кольца дыма, но смотрел не на них, а на своего гостя.

— Итак, господин Верба, на этот раз мы можем с вами, не торопясь и не боясь лишних ушей, поговорить о вашей работе, — заговорил спокойно после паузы Плюхин.

— Я не хочу больше выполнять секретные задания, — перебил его Вавилов.

Помощник начальника областного жандармского управления неторопливо достал из стола папку и развернул ее так, чтобы Вавилов мог видеть свою фотографию к даже прочитать собственную подпись под обязательством.

— Я давал обязательство не вам и его полностью выполнил, — запротестовал Константин.

Плюхин рассмеялся.

— По-моему, это пустой разговор. Такого рода обязательства связывают на всю жизнь, — небрежно бросил он. — И потом… Почему вы не хотите? Это же выгодная работа. Надеюсь, вас не мучает совесть за то, что вы помогаете правительству бороться с бунтовщиками? — голос Плюхина построжел.

— Больше опасности, чем выгоды, ваше высокоблагородие, — ответил Вавилов, словно не расслышав последнюю фразу Плюхина.

— Когда мы с вами беседуем наедине, вы можете называть меня Александром Никоновичем. Платой мы вас не обидим, из характеристики в вашем деле видно, что вы опытный и старательный работник, а безопасность от разоблачения, если вы будете добросовестно работать на нас, гарантируем, — продолжал Плюхин, с интересом перелистывая папку. — Собственно, ваше «не хочу» сказано вами поздно. Одно дело вы для нас уже сделали… — Он в упор посмотрел на Вавилова, достал из ящика две четвертных и положил их перед ним. — Кстати сказать, девицы ужасно упрямы. Несмотря на все меры, твердили, будто нашли бумажки на улице и сами не знают, что в них написано. Пришлось отправить в ссылку, — добавил он небрежно.

В памяти Вавилова всплыли юные девичьи лица в синяках и ссадинах. Он знал, о каких мерах говорит Плюхин. Сколько раз говорил он с ними о революции! Измученные, истерзанные, но незапятнанные пошли в ссылку, на новые мученья. Какой-то остаток совести заговорил в растленной душе. Бледный, угрюмо потупив глаза, сидел он молча, не протягивая руки за деньгами — ценой их крови, ценой его предательства.

Плюхин внимательно посмотрел на него и презрительно скривил губы.

— Если узнают ваши дружки, что вы нам передали этих девчонок, они из вас котлету сделают, — безразлично кинул он.

Вавилов вздрогнул. Холодный пот от охватившего его животного ужаса заструился по спине. Он вдруг словно увидел перед собой лица Федулова, Алексея, Григория, Мезина… Да, если узнают про выдачу девушек, они растерзают, убьют его. Он поднял глаза и, взяв деньги, свернул и положил в боковой карман.

— Листовки вновь появились, — конфиденциальным тоном сообщил Плюхин, чуть улыбнувшись, когда Вавилов взял четвертные. Ему было понятно течение мыслей будущего помощника. «Не хочу» он больше не скажет. — Но сейчас главное не в этом. Не будем охотиться за «стрелочниками». Нам с вами следует заняться верхушкой. Чувствуется, что на днях вспыхнет забастовка. Омские железнодорожники уже включились сегодня. Можно сорвать у нас, не допуская начала?

— Нет, Александр Никонович, поздно. Все подготовлено. Можно другое — сорвать после начала. Аресты, кроме разоблачения меня, если я останусь на свободе, ничего не дадут, — ответил Вавилов. Он знал, что рабочие еще скорей бросят работу, если арестовать Федулова, Шохина и других.

— А что же вы предлагаете? — спросил Плюхин, и провокатор развернул перед ним план постепенного удушения рабочего движения в Петропавловске.

— Хорошо! Делайте все так. Я вам верю, — сказал он, когда «Верба» замолчал.

— Во мне вы, Александр Никонович, не ошибетесь, — заверил его Константин.

— Встречаться мы пока не станем. Будете передавать мне сведения письмами через Савина, задания получать тем же путем, — проговорил полицмейстер и на вопросительный взгляд Вавилова добавил с усмешкой: — Он немного знает, — и пересказал свой разговор с Савиным.

Оба рассмеялись.

— Теперь идите. Вот вам еще сто рублей, а в дальнейшем будете получать смотря по результатам.

Вавилов взял и эти деньги, сделал шаг к дверям и обернулся. Плюхин вопросительно взглянул на него.

— Я хочу вас спросить, Александр Никонович, — не совсем уверенно заговорил Вавилов: не сочтет ли за дерзость? — Несколько месяцев назад был сделан безрезультатный обыск в доме Хасана Сутюшева по Новомечетной. Кто-нибудь донес? Возможно, его следует использовать…

Плюхин пренебрежительно махнул рукой.

— Не подойдет! Сообщил нам о том, что будто бы брат Хасана привез какие-то подозрительные мешки, Егор Маслаков, подрядчик, он постоянно вертится среди возчиков-гатар со своими компаньонами. Дурак, пьяница, драчун… — Александр Никонович хотел показать полное доверие своему будущему помощнику.

Когда Вавилов вышел из кабинета, Плюхин долго сидел за столом, думая о нем. «Это несомненная удача, — решил он. — С его помощью я покажу, как надо работать. Он умен, для него главное — собственная персона. Таких совесть не мучает. Рабочих он боится и за это ненавидит их…»

А помощник царской охранки, оглянув с крыльца улицу и убедившись, что пусто, быстро перебежал на противоположную сторону и большими шагами пошел от опасного места. Пройдя два-три квартала, он замедлил шаги и даже стал потихоньку насвистывать. Пока все обернулось в его пользу, может, и дальше пойдет хорошо. Впереди деньги и свобода действий. Во время забастовки можно незаметно кое-кого убрать. Долго она не продлится. Он будет чист перед всеми. Если произойдет революция, он и тогда пойдет далеко. Папка здесь, у Плюхина. Ее можно постараться вовремя уничтожить, и тогда у него будет большой стаж подпольной революционной работы. «Живем один раз, и умный человек из жизни должен извлечь все полезное для себя», — цинично подумал Вавилов, подходя к своей квартире.

3

— Товарищи! Железнодорожная забастовка охватила всю страну, докатилась до Омска. Прекращают работу служащие почты и телеграфа. Это политическая забастовка. Она может поставить царское правительство на колени. Вы должны немедленно присоединиться к ней… — страстно бросал молодой человек в спецовке, стоя на высоком камне.

Ветер развевал его темные, волнистые волосы.

Шел митинг железнодорожников. Собрались на еврейском кладбище. Возле выступающего стояли группой Федулов, Шохин, Григорий, Мезин. Тут же находился и Вавилов. Оратор был приезжий, его Константин видел впервые и старался запомнить каждую черточку лица. «Наверно, это и есть „наш товарищ“», — думал он.

Когда выступающий кончил речь, все заволновались и зашумели. «Чего еще ждать?», «Не отстанем от Омска!», «Пора!» — выделялись отдельные возгласы.

— Товарищи! Забастовку объявим с завтрашнего дня, — заговорил Антоныч, сменяя приезжего. — Наши требования уже выработаны. Сейчас подберем дежурные пикеты. Никто не должен завтра идти на работу. Перронный пикет пропустит только воинский эшелон, возвращающийся с Дальнего Востока…

Рабочие шумно одобрили его предложение.

После Антоныча на камень вскочил Вавилов.

— Наша задача, товарищи, — добиться чтобы к нам присоединились городские рабочие, служащие, приказчики, чтобы замерла жизнь во всем городе. К несчастью, мы до сих пор очень мало обращали внимания на город. В этом и я виноват. Но сейчас ошибку надо срочно исправить: одним железнодорожникам трудно долго продержаться…

Выступление Вавилова вызвало нестройный гул. Часть рабочих с ним соглашалась, другие возмущались.

— За рабочих-татар я ручаюсь, — резко выделился голос Хатиза Сутюшева.

— К сожалению, я этого не могу сказать про рабочих и служащих моего хозяина. Хитер, сатана! С сегодняшнего дня всем прибавил плату. Грошовую надбавку, да дал сам. Попробуй теперь, поговори с ними! — отозвался Вавилов. В его тоне звучало искреннее огорчение.

Антоныч и приезжий переглянулись.

Приступили к отбору пикетчиков. Выбрали самых крепких ребят. Восемь пикетов, по шесть человек в каждом. Рабочие начали расходиться. Потапов, Семен и Мезин подошли к Вавилову.

— Пойдем быстрее, Костя! Надо нам сегодня же наметить программу действий на завтра по городу, — сказал Григорий. — Листовку составят без нас. До сада можно дойти вместе, а там пойдем разными улицами.

— Пошли, пошли! Время терять нечего. И так много потеряли, — энергично ответил Вавилов.

Простясь с приезжими, Антонычем и группой рабочих, стоявших возле них, все четверо быстро пошли к городу. Разговаривая со своими спутниками, Вавилов думал:

«Видно, „товарища“ сегодня отправят в Омск. Но кто он? В Омске я его не видел. Наверное, новенький. Он еще очень молод…»

Утром три пикета цепью отгородили депо и вокзал от города. Перед гудком к станции потянулись рабочие, не бывшие на вечернем митинге, и служащие железной дороги.

— Работы сегодня не будет. Объявлена всеобщая забастовка, — говорили пикетчики, и большинство молча уходили обратно.

Некоторые возражали:

— А по шапке за это не дадут?

— Всех уволят — кто работать будет? Что вы, против своих братьев рабочих идти хотите? — убеждал Мухин, возглавляющий пикетчиков, и начинал рассказывать о требованиях забастовщиков: восьмичасовой рабочий день, повышение платы, увольнение доносчика Никулыча…

Прибывающие поезда также встречал дежурный пикет.

— Гаси паровозы! Поездные бригады, по домам! Смены не будет. Всеобщая забастовка! — кричали пикетчики машинистам, проводникам.

Начальник станции и его помощник растерянно метались по перрону. Машинисты, отведя составы в тупики, на запасные пути, гасили топки и уходили домой. «Отдохнем, значит», — говорили они, весело подмигивая Мухину. Только один машинист Евнов, эсер, не подчинился команде, но когда вся поездная бригада покинула поезд, начальник сам велел ему отвести состав с главного пути и погасить топку. Следовать дальше было нельзя — ни одна станция впереди не отвечала на вызовы.

Когда мрачный Евнов проходил через наружный пикет, рабочие свистели ему вслед.

— Эй ты, божья коровка! И бастовать можешь только по указке начальства? Может, один дальше поедешь? — издевались они.

Ссутулившись, Евнов молча, быстрыми, мелкими шагами, уходил от пикета.

К концу дня непривычная тишина царила на петропавловской станции. Все пути были забиты поездами. Но железнодорожная администрация не пожелала разговаривать с делегацией забастовщиков.

Среди купечества забастовка железнодорожников вызвала большое волнение. Особенно волновались экспортеры: товары могут погибнуть. В кабинете Савина, озлобленного и раздраженного сегодня, битком набито посетителей, а двери, ежеминутно открываясь, впускали все новых. Пришли и представители иностранных фирм.

— Безобразие! Варварская страна, с ней торговать нельзя! — возмущенно кричал один из них.

— Потише, господин! — мрачно остановил его Савин. — Криком не поможешь. Думать надо, что делать, а не орать без толку.

К вечеру полетела телеграфом жалоба купечества в Омск, степному генерал-губернатору, и в Петербург, Столыпину: «Нарушение железнодорожного движения в корне подсекает торговлю Степного края. Товары, приготовленные к экспорту, гибнут. Просим принять меры против бунтовщиков…» — писало купечество, оно верило, что у царского правительства хватит сил подавить революцию.

На второй день забастовки к железнодорожникам присоединились работники почты и телеграфа, рабочие десятка заводов, менового двора, приказчики…

По требованию полицмейстера и знатных купцов, железнодорожная администрация приняла наконец делегатов бастующих. Ознакомясь с петицией, начальник узла сказал:

— Вопрос о продолжительности рабочего дня и повышении заработной платы мы не вправе решать сами. Нужно запросить высшее начальство. Но телеграф не работает. Приступайте к работе, а мы запросим. Ведь везде сейчас бастуют, вероятно, вопрос для всех одинаково решат. Что касается увольнения мастера, так это даже странно. Вы же солидарностью хвалитесь! Он не доносчик, а ворчун. Мы сделаем ему замечание, чтобы он к вам не придирался, а гнать старика… — начальник пожал плечами. — Остальные требования, записанные в петиции, чисто политические, ни вас, ни меня, по-моему, не касаются.

Потапов стал возражать, но с ним заспорил помощник машиниста Белоконь, и делегация ушла ни с чем.

Начавшийся раскол внутри забастовочного комитета отразился на настроении рабочих. Кто-то усиленно агитировал за то, чтобы немедленно приступить к работе, но работать только по восьми часов — явочным порядком. Члены железнодорожной организации большевики — Антоныч, Григорий, Алексей, Мухин — убеждали рабочих продолжать забастовку, не забывать ее политическую цель. Белоконь настаивал на прекращении, твердил, что политика не дело рабочих…

На третий лень забастовки Вавилов, прибежав вечером к Потапову, у которого сидело несколько человек рабочих, с возмущением сообщил о том, что генерал-губернатор вчера просил министра внутренних дел ввести в Петропавловске военное положение — Савин телеграмму получил.

— Если просьбу губернатора удовлетворят, беда будет, ребята! Полиция начнет арестовывать всех подряд, — говорил он, волнуясь. — Нарочно прибежал вас предупредить…

Рабочие помрачнели. Ведь у каждого была семья, дети. Все помнили, как бесследно исчезли из Петропавловска арестованные девушки…

— Еще не известно, что ответят на телеграмму и когда придет ответ… — заговорил бодро Григорий.

Но сидевший здесь же Белоконь перебил его:

— На работу надо завтра по гудку самим выйти, а после восьми часов уйти. Винить тогда нас не за что будет, и на своем поставим.

Он поднялся, за ним встали и остальные. Когда Вавилов и Григорий остались вдвоем, последний сказал с укором:

— Чего ради ты при всех ляпнул про телеграмму, Костя? Труса празднуешь или опять меньшевистские выкрутасы?

— Знаешь, Гриша, перепугался я. А с меньшевиками у меня ничего общего нет, — мягко, без обиды, ответил Вавилов. — Потом — я думал, что у тебя сидит актив… Что-то надо делать, спасать организацию от разгрома, если забастовка сорвется. Чтобы Антоныча, Алексея, тебя и других не захватили. Забастовкой дело не кончится…

— Я и Семин ходили предъявлять требования, — задумчиво произнес Григорий. Искренность Вавилова у него не возбуждала сомнения. — Нам в стороне не остаться. Антоныч с Алексеем — члены комитета, но их не выдадут рабочие.

— Надо их увидеть сейчас же, обязательно. Пусть Антоныч решает, как быть, — предложил Вавилов.

Григорий надел куртку, и они ушли.

…Наутро пикетчики стояли на своих местах, но возле привокзального сквера еще до гудка начали скопляться рабочие и служащие. Когда загудела сирена, толпа смяла пикет.

— Мы будем работать только восемь часов, — говорили рабочие. — Все равно по-нашему будет.

Тройку полицмейстера и две пролетки, набитые полицейскими, заметили, когда они подкатили вплотную.

— Идите со всеми в цех, — шепнул быстро Григорий Федулову и Шохину. — Мы с Мухиным их задержим. Нам все равно ареста не миновать. О будущем надо думать…

Полицейские, выскочив из пролеток, кинулись за уходящими по направлению к депо Антонычем и Алексеем.

— Куда, ваше благородие, спешите за покорными? — заступая вместе с Федотом им дорогу, насмешливо спросил Григорий. — Вишь, как спешат! — оглядываясь на скрывавшихся в депо товарищей, говорил он.

Полицейские замешкались. Подбежал рысцой Плюхин.

— Чего стоите? — прикрикнул он на полицейских.

— Они нам мешают на работу идти, — зубоскалил Григорий.

— Как ваша фамилия? — бросил отрывисто Плюхин.

— Потомственный слесарь Григорий Иванович Потапов, — с комической торжественностью отрекомендовался Григорий. Он хотел выиграть время, чтобы товарищи успели приступить к работе.

— Мухин, слесарь, — просто сообщил Федот. Он был готов к аресту, но сердце ныло: как-то жена с ребятами будет без него?

Плюхин сурово посмотрел на рабочих и, сказав «забрать», пошел к зданию вокзала. Полицейские окружили арестованных.

— Не бойтесь, ребята, не убежим. Раз начальство работать не велит, нам же лучше. А то мы с Федотом хотели было идти к тискам, спину гнуть! — шутил Григорий. — Вот скажите нам по совести, — обратился он к городовым, — чего вы нас караулите? Не украли мы, не убили, не хулиганили. Разве не могут рабочие отказаться от работы, если платят мало?

— Не могём знать. Это дело начальства, — ответил один из них.

— Да ведь крепостного права будто давно нет? Или его опять хотят восстановить? — с наивным видом продолжал Григорий.

Его охватило нервное оживление, требующее какой-то разрядки. Тут было и беспокойство за семью, хотя, прощаясь с женой, он и говорил, что, пожалуй, придется в кутузке ночевать, и страх за Антоныча и за судьбу партийной организации, и то, что вот он, Григорий, идет впервые в тюрьму за рабочее дело. Волновал его и расстроенный вид Федота.

— Арестованным разговаривать не дозволено! — прикрикнул на него старший полицейский.

— Да, ваше благородие, скажи, будь ласков, за что же меня арестовали-то. Не возьму я в толк…

Полицейский шагнул к Григорию, но, заметив вдалеке идущего Плюхина, застыл с вытянутыми по швам руками.

— Ты, ты и ты, — показывал пальцем полицмейстер, — пойдемте со мной.

Старший полицейский и еще двое двинулись вслед за ним к депо. Григорий и Федот переглянулись. «За кем пошли?» — с волнением думали оба.

— А скажи, пожалуйста, почему это вы бастовали? — тихо спросил Григория щуплый городовой с редким пушком над верхней губою.

Оглядев его, Григорий ответил:

— Во всей России бастует рабочий класс. Человеческой жизни хочет, а его собачьей заставляют жить.

Городовой поглядел на арестованного с сочувствием и задумался.

Минут через десять по дороге из депо показались полицейские и между ними Семин и токарь Иванчиков. Григорий вопросительно взглянул на Федота. «Чего это Иванчикова-то подцепили?» — говорил он взглядом. Федот тоже был удивлен. Иванчиков, уже не молодой, всегда молчаливый рабочий, один из первых сегодня кинулся на работу.

«Видно, с кем-то спутали, — подумал Григорий. — Вот, поди, перепугался. К счастью, ничего не знает, не наговорит лишнего. Ведь он, этот молчун, ни на одном собрании не был. Сколько лет работает в депо, а все мужиком остается».

Арестованных посадили на две пролетки по двое, и орава полицейских полетела в город вслед за тройкой начальника.

Глава шестнадцатая

1

— Черт! Совсем мокрый стал. Под ногами вода, сверху капает не переставая, — ворчал Иван Топорков, выйдя из забоя. — Быстрей пошли, а то обледенеем! — поторопил он Исхака.

— Знаешь, Ваня, нас чуть совсем не придавило, — сообщил Исхак, с трудом вылезая по крутым ступеням. — Давно предупреждал Кривого, плохой крепление, может треснуть — слушать не хочет. Сегодня бревно лопнул, меня по плечу стукнул. Думал, конец будет, — говорил казах, сверкая белками глаз словно из-под маски, — посыпавшаяся при обвале порода облепила его лицо.

Иван помрачнел.

— Пойдем, пойдем, — потянул он Исхака, — в бараке подумаем, что делать, а то еще простудимся.

Не спрашивая разрешения начальства, рабочие разделили перегородками огромный барак по числу окон. Крайние клетушки отдали семейным, а в средних ютились холостяки. В каждой загородке сложили каменные очажки с трубами из самодельного сырца. Узкая полоса в длину всего барака, со стороны входа, служила общим коридором, от которого семейные отделялись занавесками из одеял.

Сняв в коридорчике мокрую, грязную одежду, Топорков и Исхак вошли в свою «комнату», как говорил Иван. В ней с обеих сторон, в два этажа, громоздились нары на восьмерых, а посредине протянулся длинный на козлах стол. В очажке ярко пылал огонь, согревая и освещая помещение. Остальные жильцы уже лежали на нарах, отдыхая в ожидании запоздавших товарищей.

— Все целы? — спросил Иван.

— Целы! А что? — отозвался Андрей Лескин, поднимаясь на нарах.

— А то, что вот Исхака сегодня треснуло бревном по плечу так, что чуть навсегда в шахте не остался…

Кто-то из лежавших матерно выругался, кто-то крикнул:

— Сволочи! На грошах экономят, а нам головы разбивают!

Соскочив с нар, все окружили казаха и принялись снимать с него рубаху. Когда притронулись к левому плечу, Исхак застонал. Плечо распухло и было багрово-синее. Андрей, накинув полушубок, сказал, что пойдет за фельдшером.

— Не придет он вечером, Костенко-то, — отозвался один из рабочих.

— Пусть попробует отказаться! Я его, сукина сына, силой притащу! — откликнулся Андрей уже из коридора.

На шум начали приходить рабочие из других загородок.

— Что тут случилось у вас? — спрашивали вновь вошедшие, и шахтеры, указывая на плечо Исхака, сидевшего возле печурки, кляли администрацию рудника, рассказывая про обвал в забое из-за плохого крепления.

Иван сидел молча, обдумывая, как лучше использовать происшествие с Исхаком, чтобы ускорить забастовку, которую их подпольная группа готовила давно. Много еще есть отсталых, боязливых. С ними надо работать настойчиво, терпеливо, не торопя их… Перед глазами Топоркова всплывали события, ставшие вехами на его пути здесь, на руднике.

…После нескольких встреч со штейгером Топорниным Иван убедился, что с ним можно говорить обо всем. Ему первому и прочитал листовку, присланную из Петропавловска.

— У меня, Ваня, словно глаза открылись, — признался тот. — Дай-ка я сам почитаю! — И Топорнин дважды перечитал горячий призыв большевиков. — Жил я по совести, защищал, сколько мог, рабочих, не боясь гнева начальства, волновался, понимая, что мало помогаю, — промолвил он задумчиво, опустив руку с листовкой. — А вот о том, что дело не только в заводчиках, ни разу еще не подумал. Неоткуда было правду узнать… — Топорнин помолчал, еще раз прочитал листовку и вернул ему.

В октябре к ним в гости приехал Мамед. Он привез в подарок муки, баурсаков, баранью тушку. Рассказывал весело про свадьбу Аксюты Карповой, про неудачный обыск у Федора, про свой оседлый аул. Барана сварили в казахском бараке и мясо разделили на всех. Когда выпили шурпу[6], Мамед спел сородичам песню отца, добавив к ней немало и своего.

Все сосредоточенно слушали, даже не перебивая обычными восклицаниями, подбадривающими певца. Песня Мамеда подтверждала им слышанное от Исхака, от их русского друга Ивана…

— Твой Подор, наш Вана — одинаково, — задумчиво говорил старый казах.

Вспоминали и Топорнина: ласково разговаривает он с казахами, ругает Кривого, если тот ударит кого плетью: «Кривой собака, как толстый купса…»

Но Мамед привез не только подарки и песни, а и новую листовку, и номер «Новой жизни», и новости от далеких петропавловских друзей. В первый же день, оставшись вдвоем с Иваном, он сказал ему шепотом:

— Тебе письмо привез, — и, проворно отпоров подкладку малахая, передал тоненькие листки.

Работа в подпольной группе сразу оживилась. Копии листовок они послали на Спасский завод и в Караганду. На обратном пути Мамед отдал их верным жигитам, а те отвезли: для них сотни верст — верховая прогулка…

Иван так задумался, что не сразу услышал крики и ругань в коридоре. Только встав, он понял, что ругается фельдшер Костенко, проталкиваясь через толпу рабочих, плотно заполнивших коридор.

— Товарищи, посторонитесь, — попросил он и зажег коптилку.

Фельдшер, маленький, толстый, с одутловатым лицом, был очень рассержен и сразу закричал:

— Ну, кого здесь ночью холера забрала?

Стоявший сзади фельдшера высокий Андрей, через его голову насмешливо подмигнул Топоркову: смотри, мол, притащил-таки!

— Шахтеру Кокобаеву плечо бревном в забое расшибло, посмотрите, — Иван указал на раздетого Исхака.

Костенко, чуть глянув в сторону протянутой руки, обернулся и заорал на Андрея:

— Так ты из-за кыргызца меня ночью тащил?

Рабочие в коридоре возмущенно загудели.

— Киргиз такой же человек, как и вы. Его чуть не убило по вине хозяев. А по-вашему, господни фельдшер, мы должны были ждать утра? — строго, но сдержанно сказал Иван. — Окажите помощь и напишите справку…

— Ты что за начальник такой распоряжаться тут? — окрысился фельдшер на Ивана.

— Я не начальник, но Исхак наш товарищ, и мы требуем: окажите немедленно помощь. Несчастье случилось с ним по вине владельцев рудника…

— Да что ты с ним разговариваешь? Это ж англичанска палка, а не фельдшер! Мы с ним сейчас сами поговорим по-иностранному, а то он русский язык не понимает, шахтера за собаку считает, — послышался грозный голос из коридора.

Фельдшер сразу сник. У него мурашки по спине побежали от мысли, что, рассердившись, рабочие могут изувечить его. Сняв полушубок, он подошел к Исхаку и стал внимательно осматривать плечо, зная, что за ним следят десятки глаз. «Какая опухоль страшная! Неужели кость раздроблена?» — думал он. Тихонько поворачивая руку, отчего у Исхака, сдерживавшего стон, ручьем полился пот с лица, фельдшер прощупывал кость и сустав. Наконец, опустив руку, он мирно сообщил:

— Кость цела, и сустав на месте. Опухоль от ушиба, надо перевязку сделать, а я ничего не взял.

— Тут недалеко, мы проводим. Делай перевязку, — послышался тот же голос из коридора.

Костенко, уже не возражая, оделся и под конвоем рабочих сходил за бинтами и примочкой. Перевязав плечо Исхаку, он спросил:

— Ну, все, ребята, можно идти?

— Напишите справку, что с рукой и сколько дней нельзя выходить на работу, — вежливо попросил Иван.

— С недельку, не меньше, посидит дома, — говорил фельдшер, черкая что-то на листе бумаги, пододвинутом Топорковым.

— Ироды проклятые, калечат людей! — возмущались рабочие в коридоре. — Тут не неделей пахнет…

Выйдя из барака в сопровождении Лескина, фельдшер облегченно вздохнул. Будут его завтра ругать за эту справку, но от ругани ребра не затрещат. Интересно, кто это его англичанской палкой назвал? «Завтра надо сообщить управляющему, — думал он, идя рядом с провожатым. — Тот выяснит…»

Но когда, прощаясь у крыльца, Андрей с угрозой сказал ему: «Не вздумайте на рабочих жаловаться, начальство вас не убережет», — Костенко так испугался, что решил и не заикаться о ночном инциденте: он фельдшер и обязан помогать больным, рабочие позвали — и все.

А в бараке развертывались события, не предвиденные администрацией рудников.

— Товарищи! До каких пор будем терпеть издевательства? — сразу же после ухода фельдшера заговорил Топорков. — Нас обирают в лавке, платят гроши, мы мокнем в забоях. Из-за жадности хозяев крепи никудышные. Сегодня Исхаку руку искалечило, а завтра кто-нибудь голову оставит в забое. Наши товарищи зимой живут в землянках без стекол. Когда же станем требовать, чтобы и нас за людей считали? Вон и фельдшер только из-за страху перевязал плечо Кокобаеву…

— До тех пор будут издеваться, пока не начнем с ними разговаривать, как Иван с Кривым говорил, с киркой в руках, — яростно закричал коренастый шахтер, прорываясь вперед. Изношенная рубашка разорвалась на плече, он тяжело и шумно дышал.

— Давно пора забастовку объявлять, долго трусов слушаем! — раздались возбужденные голоса в коридоре.

Все торопились высказать накопившееся возмущение Самые робкие вдруг расхрабрились. Страшный вид вздувшегося плеча Исхака будоражил всех. Ведь с каждым из них может случиться такое…

— Сходи за Петром Михайловичем, — шепнул Топорков Андрею, когда тот вернулся.

Собрание затянулось до полуночи. Андрей, как настоящий связной, обежал все бараки и казахские землянки, вызывая шахтеров. Решили немедленно предъявить петицию от рабочих и служащих рудника и дать администрации срок пять дней для выполнения требований, а не согласятся — остановить рудник, объявить забастовку.

Петицию поручили составить Топорнину, Топоркову, Кокобаеву… всего десяти человекам, и сразу же отправить ее негласному директору, а копию — в столичные газеты.

Когда после собрания Иван пошел провожать штейгера, Петр Михайлович сказал ему:

— Вы с Исхаком не очень выпячивайте себя при разговорах с администрацией. Меня так и так уволят, а вам надо остаться здесь, продолжать работу. Рабочие сейчас загорелись как будто все, но стойких-то еще не очень много. Нельзя вам рудники оставлять…

Иван согласился. Они с Исхаком и при победе и при поражении все равно останутся.

2

Нельсон Фелль, негласный директор горных промыслов господина Карно, прибыл на Успенский рудник шестого декабря и заявил, что будет разговаривать с делегацией рабочих утром следующего дня.

Вечером делегаты собрались, чтобы еще раз обсудить, какие добавочные требования, кроме изложенных в петиции, предъявить ненавистному англичанину.

В петицию, подписанную всеми рабочими и служащими рудника, за исключением мастеров, прозванных рабочими «англичанскими палками», и фельдшера Костенко, были включены шесть пунктов: немедленно снизить цены в лавке, повысить заработную плату от пятнадцати до двадцати пяти процентов, снабдить непромокаемой одеждой и обувью работающих в мокрых забоях, улучшить казармы для рабочих-казахов, устроить постоянное трехклассное русско-киргизское училище и уволить мастера Кривого, зверски обращавшегося с казахами.

— По-моему, товарищи, — говорил Иван, — надо потребовать провести настоящее крепление в шахтах, а также оплатить Исхаку время болезни…

— Об этом обязательно скажем, — прервал его Топорнин, — не беспокойся. Я обо всем скажу, мне все равно. Меня вон, бухгалтер говорит, начальство уже намерилось уволить, да и остальные товарищи делегаты после окончания забастовки не останутся — все равно съедят. Давайте поговорим о другом. Возможно, этот тип завтра совсем не захочет добром говорить, а мне сразу объявит об увольнении — тогда что?

— Тогда немедленно начнем забастовку, — ответил Топорков.

— Придем все к конторе, заставим при нас снять штрафные и заплатить за месяц, если хочет, чтобы машины были целы, — поднимаясь, добавил Андрей Лескин. — Дадим продолжительный свисток паровой машиной…

На этом и порешили. Делегаты разошлись. Остались только члены подпольной группы, жившие вместе с Иваном и Исхаком в одной клетушке, да штейгер Топорнин.

— Главное, что удалось поднять всех рабочих и служащих, — говорил Иван. — Думаю, многого добьемся, и это запомнят. Второй раз будет легче поднять, да и революционная пропаганда пойдет лучше теперь. Сознательность рабочих растет…

— Верно, друг! Я еще вам не сказал: ведь на Спасском заводе и в Карагандинских копях тоже неспокойно, мне кучер Фелля сказывал, — вполголоса сообщил Топорнин. — А узнают ребята о наших событиях — он же и расскажет им, как вернется, — тогда и вовсе голову подымут.

Долго обсуждали будущую работу подпольщиков, вспоминали далеких товарищей, говорили о том, что сейчас творится в России.

— Куда, Петр Михайлович, отсюда? — спросил под конец Топорков.

— В Нижний Тагил, на родину. Там, Ваня, найдется такая же работа, как и здесь, — ответил штейгер, задумчиво глядя на пламя в очаге.

…Когда делегаты вошли, господин Фелль сидел за письменным столом. Не приглашая садиться, он смерил холодным взглядом делегатов, на мгновение задержался на штейгере и, презрительно цедя слова сквозь зубы, спросил:

— Что скажете?

— Наши требования мы изложили в петиции, она лежит перед вами, господин Фелль. К этому можем прибавить еще требование: крепить шахты лесом, а не гнилью. Один несчастный случай уже произошел у нас. Рабочему Кокобаеву разбило плечо, и он пять дней не работает и еще долго не сможет работать. Ему вы обязаны заплатить за все время болезни, — вежливо ответил Топорнин.

Фелль исподлобья глянул на него и принялся читать петицию.

— Почему мы должны прибавлять вам плату? — буркнул он себе под нос.

— Потому что у рабочих и служащих рудников очень низкий заработок.

— По работе и плата, — бросил заносчиво Фелль, продолжая читать.

— Если бы этого принципа придерживался господин Карно, хозяин рудника, то вам не платили бы шестьдесят тысяч, тогда как управляющему заводов господину Павловичу всего две с половиной платят, — с иронией произнес штейгер.

Фелль вскочил, побледнев от негодования.

— Вы молшайт! Я вас увольняйт немедленно! — закричал он в бешенстве.

— Не кричите, господин Фелль, не испугаете. Скажите нам: удовлетворите вы наши требования? — подчеркнуто спокойно спросил Топорнин.

— Я не желайт с вами говорил! Вы увольняйт! — от волнения Фелль коверкал русский язык, хотя обычно говорил без акцента. — Пиши приказ, — обернулся он к сидящему здесь же бухгалтеру.

Тот взглянул на Топорнина и, уловив его незаметный кивок, начал писать.

— Тогда ответьте мне, господин Фелль, но учтите, что к требованиям, изложенным в петиции и дополненным нашим товарищем здесь, мы добавим еще одно: восстановить уволенного вами штейгера Топорнина на работе, — вмешался заведующий алмазным бурением.

Англичанин от злости почти потерял дар речи. Он махнул рукой, указывая на дверь, и твердил одно слово: «Пошел, пошел…» Его, Фелля, равнять с каким-то Павловичем!..

Делегаты повернулись к дверям. Топорнин, проходя мимо бухгалтера, шепнул:

— Сейчас загудит, начнется забастовка. Вы пока сидите здесь, понадобитесь нам.

Бухгалтер наклонил голову, показывая, что понял.

Когда вышли из конторы, один из шахтеров побежал в машинное отделение. Через минуту раздался долгий, резкий гудок, потом все смолкло. Со всех сторон бежали группы людей. Скоро все рабочие и служащие окружили контору.

— Товарищи! Господин Фелль оскорбил и выгнал нас, ваших делегатов, меня уволил! — громко закричал Топорнин с крыльца, сначала по-русски, затем по-казахски.

Рабочие грозно зашумели. Негодование против англичан, пренебрежительно относившихся к русским и особенно к казахам, копилось давно и сейчас грозило вырваться наружу.

Лескин вскочил на крыльцо.

— Слушайте меня! — закричал он. — Мы научим его вежливости. Эй вы, господин хороший! Если не выйдете к нам, от машин останутся одни щепки! — оборачиваясь к окну конторы, громко прокричал Андрей.

После ухода делегатов Фелль, что-то бурча по-английски, прошелся по комнате, потом подошел к окну. Увидев огромную толпу, он испуганно отпрянул в глубь комнаты. Когда гул усилился, англичанин начал растерянно оглядываться вокруг. Полиции нет — кто защитит его? Угроза Андрея потрясла его. Что ответит он тогда лондонским хозяевам? Фелль беспомощно взглянул на спокойно сидящего бухгалтера.

— Выйдите, поговорите! — посоветовал тот в ответ на немой вопрос.

— А это не опасно? — спросил, заикаясь, Фелль.

— Там и здесь одинаково опасно. Лучше выслушайте их требования…

— Пойдемте со мной!

Выйдя на крыльцо, Фелль увидел раздраженные лица рабочих, и его охватил настоящий ужас.

— Что вы хотите? — с трудом выговорил он.

— Поскольку вы наших делегатов оскорбили и выгнали, то вот наш ультиматум, — задорно заговорил Андрей, щегольнув вычитанным в газете словцом. — Немедленно подпишите приказ о снятии с нас долгов по конторе и лавке, выплатите каждому за месяц вперед, и мы все тихо разойдемся по домам. Потом вы будете договариваться с делегацией об условиях окончания забастовки. Когда договоритесь, тогда встанем на работу. Если не выполните сию минуту это требование, не обижайтесь! — с угрозой закончил он.

Фелль невольно попятился.

— Правильно я сказал, товарищи? — спросил Андрей, оборачиваясь к молчаливой, выжидающей толпе.

В ответ раздались гневные возгласы, угрожающие выкрики.

— Я согласен! — испуганно произнес Фелль. — Денег хватит?

— Да, господин Фелль, — услужливо ответил бухгалтер.

Выборные рабочие пришли в помещение вместе с бухгалтером и Феллем. Толпа молча стояла вокруг конторы, пока бухгалтер, согласно приказу, подписанному негласным директором, погашал задолженность, затем составил ведомость и начал выплачивать всем бастующим месячный заработок. Фелль сидел тут же. Рабочие вежливо, но твердо дали понять, что ему пока незачем уходить. Когда бухгалтер, уже в сумерках, последним расписался в ведомости и отсчитал себе деньги, Лескин, подмигнув товарищам, поклонился Феллю и посоветовал ему не спеша обдумать, когда назначить встречу с делегатами и как с ними разговаривать. Машины будут целы, пар спустили. Ушли рабочие, за ними бухгалтер, а Фелль долго еще сидел один в конторе, размышляя над случившимся. «Дикари! Будут работать за гроши», — вспомнил он слова Джона Бутса и невесело усмехнулся. Непонятная страна, непонятный народ!

Что теперь делать? Советоваться не с кем. Карно ничего не понимает. Господин Павлович, наверное, в душе будет доволен, он завидует ему, ненавидит его. Требовать, чтобы Карно жаловался русским властям, признаться, что он, Нельсон Фелль, под угрозой выплатил деньги…

Его британское высокомерие запротестовало против этого. Будут говорить, будто он струсил. Потом — разве они признаются, что угрожали ему? Вон все мирно ушли. Они ничего не сломали, не разбили. Черт с ними, с деньгами! Не будет он жаловаться. Надо скорей кончать забастовку — каждый день даст большие потери. Но как? Не может он исполнить все их требования и, конечно, этого штейгера на работу не возьмет. Возможно, тот сам уедет. Плата киргизцу за прогул отпадает — уже уплатил. За стеклом и лесом можно сегодня послать: завалит забои — себе больше убытку. Главное — сделать так, чтобы никто не мог сказать, что он удовлетворил петицию. Нельзя давать дурной пример для рабочих на Спасском заводе и в Караганде.

Если он сам наведет порядок до разговора с делегатами, то можно сказать им, будто этот Топорнин, наглец, оскорбивший его, работал плохо. «Сейчас они довольны и легко пойдут на уступки», — решил он и пошел по поселку.

Из бараков неслись песни, рассыпались переливы гармошек, звучал смех.

«Русские опасны, когда их выведут из терпения, а так они очень добродушны и уступчивы. Их нельзя сравнить с твердыми, устойчивыми англичанами», — философствовал Фелль. Страх его прошел, и он по-прежнему относился с презрением к хозяевам страны.

Найдя правильный, как ему казалось, путь для укрощения рабочих, без ущерба для своего престижа, Фелль принялся энергично выполнять свой план. Через два дня привезли лес и стекло. Пока стеклили рамы в казахских бараках, мастера, не участвующие в забастовке, ставили новые крепи в шахтах, заведующий магазином пересматривал цены на товары.

Забастовщики, собравшись группами, горячо обсуждали происходящие перемены на руднике. Подпольщики ходили по баракам, вели беседы о том, как важны сплоченность и организованность, рассказывали про рабочие союзы в России, про стачки…

Исхак, плечо которого почти зажило, не выходил из землянок казахов.

— Рабочие, русские и казахи, как два родные брата, — говорил он. — Надо всегда идти вместе с русскими. Видите, теперь у вас светло: вы, как и все, получили деньги. Об этом позаботились ваши русские братья…

— Да, да! — говорили казахи, одобрительно прищелкивая языками. — Правду говоришь!

— Начнем работать — не позволяйте себя бить англичанским палкам камчой, — учил он. — Говорите: «Не будем работать, если будешь драться». Мне пожалуйтесь, Ване… Собака Кривой Фелль прогонит, требовать будем…

На третий день в лавке объявили новые цены, значительно сниженные, особенно на муку: вместо рубля за пуд она теперь стоила пятьдесят копеек, всего на десять копеек дороже, чем в Акмолинске.

— Хитер! Он хочет прежде ряд наших требований выполнить, а потом уже говорить с делегатами, — смеясь говорил Топорнин, собиравшийся уезжать. — Ты, Ваня, направляй, а сам к нему не ходи, чтобы, когда уездная власть нагрянет, тебя не зацапали. Я уеду, пусть на меня валит побольше. К Феллю направь Андрюшу Лескина. Видал, какой он мастер с начальством разговаривать?

…Делегатов Фелль пригласил на четвертый день и, когда те вошли в комнату, сразу же предложил им сесть. Шахтеры переглянулись и, скрывая улыбки, свободно расселись возле стола.

— Когда работать начнете? — спросил директор. — По-моему, вам не на что больше жаловаться. Беспорядки были по вине смотрителя, я его уволил, сам порядок навел…

— Спасибо, господин Фелль! Порядку действительно стало больше с вашей помощью, — дипломатично начал Андрей. — Но кое-что еще надо сделать, и мы тотчас же все станем на работу.

— Что еще вы требуете? — поинтересовался Фелль.

— Одежду непромокаемую и обувь тем, кто в мокрых забоях работает.

— Через неделю пришлю, даю слово. Опять вина смотрителя…

— Спасибо! Слову мы вашему верим. Потом — рабочие требуют уволить Кривого. Плохой мастер и грубиян.

— Пишите приказ, я подпишу, — немного подумав, приказал Фелль конторщику. «Черт с ним, с мастером! Хватит их. Рудники четыре дня стоят!..»

— Теперь только два пункта осталось — и все, — весело сказал Андрей. — Прибавьте плату и обещайте с будущего года школу открыть.

— Школу ваша власть должна открыть, а не горнозаводчик. Если надо будет помещение, предоставим. Прибавить настолько заработок я не могу.

— А сколько же вы предлагаете? — спросил Андрей.

— Не больше пяти процентов. И то я беру на себя большую ответственность перед господином Карно.

— Больше не можете? — с лукавой улыбкой переспросил Андрей. Рабочие знали, что Карно и не пикнет против Фелля.

— Нет! Я во всем вам шел навстречу…

— Хорошо, господин Фелль! Мы доложим о вашем предложении всем рабочим и завтра сообщим их решение.

Делегаты простились и ушли.

«Черт! Еще день пропадает! — злился Фелль. — Но этот рабочий разумный, — думал он про Лескина, плененный его тоном. — Захочет — уговорит этих…»

…Собрание рабочих проходило бурно, но в конце концов верх взяли желающие вернуться на работу, принять условия, предложенные Феллем.

— За месяц заплатил, обратно не просит, да еще пять процентов дает. Чего зря лодырничать? Мука вдвое стала дешевле. Не все сразу, — говорили они.

На следующий день делегаты сообщили, что рабочие согласны с тринадцатого приступить к работе на предложенных условиях, только господин Фелль должен запретить мастерам ходить с плеткой и давать волю рукам.

— Фу, безобразие! Немедленно запрещу! Я не знал про это, — сказал Фелль.

Он был рад, что забастовка кончилась. Соглашение оформили, делегаты ушли, и тогда Фелль сел писать докладную записку уездному о забастовке.

«…организатором забастовки был смотритель рудника Топорнин П. М., допустивший много беспорядков на руднике, за что был мной уволен и выехал с рудника двенадцатого декабря в Нижне-Тагильск. По устранении беспорядков рабочие приступили к работе совершенно спокойно…» — писал он.

Закончив сообщение, Фелль приложил к нему петицию рабочих и велел отправить начальнику Акмолинского уезда.

3

— Ничего не понимаю! — говорил Нехорошко своему помощнику, взволнованно шагая по кабинету взад и вперед. — Господин Фелль самым благодушным тоном сообщает, что у них на руднике была пять дней забастовка и закончилась, но ни слова не пишет о том, какие требования из изложенных в петиции администрация выполнила. «По устранении беспорядков рабочие приступили к работе…» — прочитал он вслух. — Не верится мне, что все так гладко обошлось в нынешнее беспокойное время. Однако Фелль уверяет, что забастовка на завод и копи не повлияла. Придется самому съездить проверить. Вы следите здесь повнимательнее за событиями. В случае чего не церемоньтесь — за шиворот и в кутузку. Военное положение введено, хотя его императорское величество и предоставил свободу слова, печати и неприкосновенность личности! — Он засмеялся визгливым смешком.

Помощник, сухопарый и белобрысый немец, откинувшись на спинку стула, захохотал.

В самом деле, семнадцатого октября царь, перепуганный всеобщей забастовкой, подписал манифест, гарантирующий народу «незыблемые основы гражданской свободы: действительную неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний, союзов».

Начальство Акмолинского уезда вначале тоже попалось в ловушку, приняло обещание царя к руководству. Нехорошко даже отозвал было из Родионовки посланного «человечка»: раз царь разрешает, пусть мужики о чем хотят говорят. Либерально настроенные местные интеллигенты торжествовали. Все ждали широкой политической амнистии. Богатые купцы, сторонники твердой царской власти, приуныли. «Теперь босота голову поднимет. Горлопаны наорут, — только слушай», — говорили они между собой. Особенно обозлило их то, что приказчики организовали свой союз и начали вырабатывать требования к хозяевам о повышении заработной платы и десятичасовом рабочем дне.

Когда до Акмолинска дошла весть о куцой амнистии двадцать первого октября, воротилы города с облегчением вздохнули. Начальство уезда и города тоже поняло, что «пишется по-одному, а выговаривается по-другому».

Однажды озорной Витька Осоков, слободский возчик и гармонист, попробовал, идя с друзьями по центру города, спеть:

Царь испугался, издал манифест:

Мертвым — свобода, живых под арест.

Полицейские всю компанию забрали в кутузку и продержали неделю «для вытрезвления». Если бы в это время не начались вооруженные восстания рабочих, не только в Москве, но и в ряде других городов, пожалуй, Виктор так легко не отделался бы.

Все окончательно стало ясным для руководителей огромного уезда, когда в ответ на ходатайство генерал-губернатора в период забастовки железнодорожников в Петропавловске, двадцать третьего декабря, телеграф принес сообщение о введении военного положения на всей территории Акмолинской области.

Можно было арестовать любого, не говоря причины, и держать под стражей сколько угодно или выслать «куда Макар телят не гоняет», никого не спрашивая.

Стачки в России, правда, продолжались, но в Акмолинске их не могло быть — город торговый, а не промышленный. Приказчицкий союз, не закончив составление петиции с требованием сокращения рабочего дня, распался.

Начальство беспокоилось только за горные промыслы господина Карно: кто-то там будоражил рабочих, да еще нельдинские киргизцы баловали, захватывая самовольно земли господина горнопромышленника.

Следовало всюду проявить твердость власти, а тут этот идиот Фелль пишет: «Рабочие мирно стали на работу, на Спасском заводе и Карагандинских угольных копях все спокойно». Уездный начальник с нескрываемым раздражением прочитал выдержку из доклада негласного директора горных промыслов и со злостью бросил лист на стол. Даже военному губернатору рапортовать нечего.

Нехорошко поехал на Успенский рудник: на месте виднее. По пути он прихватил «опытного человечка» и оставил его в соседней с Родионовной Ольгинке: в Родионовку сам доберется, даже лучше — совсем не будет подозрений. Василию Моисеевичу до смерти хотелось самолично открыть крамолу где-нибудь в уезде, использовать военное положение и выдвинуться в глазах губернатора своей распорядительностью. Он был не лишен честолюбия.

Вернулся с рудников начальник уезда, заглянув и на Спасский завод, недели через две и в плохом настроении.

— Господин Павлович меня информировал, что стачка вызвана этим чванливым иностранцем, негласным директором. Совсем зазнался англичанишка и знать никого не хочет, — сказал он своему помощнику.

Его глубоко обидел прием господина Фелля. Будучи на руднике, Нехорошко разговаривал со многими рабочими и мастерами. Рабочие отвечали начальству вежливо, объясняли, что причиной забастовки были тяжелые условия, созданные администрацией, не вдаваясь в излишние подробности. Но один из мастеров, не участвовавший в забастовке, рассказал ему, как забастовщики заставили Фелля — угрозой разгромить рудник — списать долги и заплатить за месяц, хотя бастовали только пять дней. Он показал на Андрея Лескина как главного бунтовщика.

Василий Моисеевич разлетелся к Феллю с выражением сочувствия, решив заняться бунтовщиками на обратном пути.

— Деньги, которые вырвали у вас бунтовщики, пользуясь вашим испугом, вы можете с них полностью удержать, — говорил он, сидя в кабинете директора.

— Кто вам сказал, что я испугался? — багровея больше обычного, спросил Фелль.

Не поняв настроения хозяина, начальник уезда назвал мастера и конфиденциально сообщил, что на обратном пути бунтовщика, угрожавшего ему, Андрея Лескина, он арестует.

— Надо было вам сразу же подробнее сообщить о бунте, я немедленно принял бы меры, — попенял он.

Фелль, уверивший себя, что он нисколько не был испуган и все сделал по собственной воле, как хороший хозяин, словами незваного гостя был дважды оскорблен: и тем, что его, подданного Великобритании, обвинили в трусости, и тем, что приезжий усомнился в его докладной, поверил какому-то мастеру.

— Мастер глюп, плохой работник, я его гнайт, — заговорил он, отдуваясь и, как всегда во время волнения, начиная говорить с акцентом. — Лескин хороший рабочий, я ставит его мастером. Я писал, так было…

Так и не договорившись друг с другом, они расстались, и Фелль даже не пригласил Василия Моисеевича на обед. Прием у управляющего Павловича и его любезное отношение несколько компенсировали обиду, но Павлович подтвердил, что во всем виноват Фелль, а рабочие их большие патриоты.

— Понимаете, Василий Моисеевич, их оскорбляет то, что Феллю платят в двадцать четыре раза больше, чем мне, русскому, — говорил управляющий горными промыслами. — Патриоты не могут быть бунтовщиками…

Отведя душу за богатым столом Павловича, начальник уезда, не заходя к иностранцам, проследовал обратно в Акмолинск. Теперь у него есть о чем писать военному губернатору — не о рабочих, а об этом надменном англичанине.

И в первый же день по возвращении он настрочил рапорт на трех страницах. Начальник уезда обвинял администрацию горных промыслов К. Э. Карно в том, что она грубым нарушением устава о промыслах, резким взвинчиванием цен в заводских лавках, чванливым отношением ко всему русскому толкнула на забастовку мирных рабочих и вызывает их волнение сейчас.

«Мною, по принятию лично всех необходимых мер к успокоению рабочих на горных промыслах К Э. Карно, будет выслан туда мой помощник, которому я предложу иметь неослабное наблюдение и настояние над администрацией этих горных промыслов о строгом и точном выполнении ею всего мною намеченного…» — писал он в рапорте. Пусть господин военный губернатор узнает, как заботливо следит он за политическим состоянием своего уезда, предупреждая возможность вспышки бунта. Это тоже для него хорошая характеристика.

Узнав, что через Акмолинск проезжают делегаты, ходившие к Феллю для переговоров, Нехорошко вызвал их и лично допросил, причем, к удивлению рабочих, ставил вопросы так, чтобы ярче подчеркнуть вину негласного директора. Разумеется, он получил желаемое. Протоколы допроса с собственными комментариями начальник уезда приложил к рапорту. Он покажет этому англичанину, как опасно раздражать его!

Глава семнадцатая

1

На деньги, полученные за извоз, молодые купили корову, во дворе закудахтали куры — подарок тещи, Аксютиных подруг, да десяток еще Аксюта заработала шитьем. Кирилл чувствовал себя совсем справным хозяином.

Но главное, что наливало силой и ловкостью руки, было то, что в хате, раньше пустой, а теперь похожей на уютное гнездышко, звенел голос и радостный смех Аксюты, его Аксюты!

Не умел раньше плотничать Кирилл, а сейчас сам перегородкой разделил хату на кухню и горницу. Вместо неуклюжих скамеек в горнице стоят табуретки и даже три стула — его работы.

Зимними вечерами Аксюта шьет или вышивает, а Кирилл, сидя за столом, покрытым камчатной скатертью, читает ей вслух одну из двух книжек, дорогой подарок друзей — поэму Некрасова или рассказы Толстого, — других книг пока нет. Чуть не наизусть выучил Кирилл, а все равно интересно. Каждую строчку обсуждают они, сравнивают с жизнью. Не всякую мысль вслух можно высказать — старая Евдоха тут же крутит веретенце, но они друг друга понимают с полуслова.

А то гости соберутся на огонек, тоже молодожены, сестры Кирилла забегут, иногда и с мужьями, запоют песни. Вместе со всеми поет Кирилл, но чутко прислушивается к одному голосу и с гордостью посматривает на своих «годков»: чей голос сравнится с голосом его Аксюты!

Не любит Кирюша Грицка Дубняка и Емельяна Коробченко, мужей сестер, но когда сидят они у него в гостях, поглядывая по сторонам, он доволен: пусть смотрят — у него получше, чем у них. Вышитые, с кружевами, повисли шторки на окнах, спряталась печь за белой занавеской, как невеста нарядна кровать, глиняный пол закрыт веселыми пестрыми половичками из цветных лоскутков. Все принесла Аксюта, ее руками сделано! Красивее, чем на богачах, вышитая рубаха на нем — таких вышивальщиц, как его жена, в селе больше не найти.

Весело, дружно жили молодожены. Часто вдвоем ходили на саратовский конец, к родным Аксюты. С высоко поднятой головой шел Кирилл по улице: никто теперь не назовет свинопасом, оборванцем, а жена у него такая, что у всех молодых мужиков зависть вызывает.

Искоса, смеющимися глазами, взглядывает он на Аксюту… Идет рядом с ним нарядная, пригожая, будто королевна из сказки. В лучистых глазах и ласка и лукавство. Понимает Аксюта, о чем думает ее молодой муж.

— Господи, посмотрю на вас — хоть порадуюсь, увижу, как добрые люди живут, — говорила Параська, забежав вечерком к брату.

Она была искренна. Ей по-прежнему жилось несладко. Что из того, что у свекра десять коров, полон двор быков и лошадей да три батрака! Когда тебя едят поедом, сладкий кусок кажется горьким.

Евдоха вначале тоже было попробовала, следуя обычаю, командовать снохой, но Кирилл сразу прекратил воркотню:

— Вот что, мама! Живи в спокое. В чем сможешь помочь Аксюте по дому, помоги, но чтобы ни одного худого слова я не слыхал!

Старая Железниха пожаловалась дочерям.

— Ой, мама! Да чего же тебе еще надо? Живешь как в раю. Аксюта и в доме работница и на стороне прирабатывает то шитьем, то вышиваньем. Тебе ли ее учить? — ответила возмущенно Параська. — Аль охота, чтобы и она высохла, как я?

Галька отнеслась к жалобам матери по-другому. Слушая, она скорбно поджала губы.

— Терпи, родненькая! — ласково говорила она, изображая любящую дочь. — Они же, Карповы, вон какие гордые, взять хоть и свата Федора. Хороших людей он ни во что ставит. И батя так говорит. А Аксюта вся в отца — и лицом и характером. Кирюше совсем голову заморочила. И в моленную-то раз в год по обещанию заходит, совсем бога забыл, где уж мать помнить…

После разговора со старшей дочерью Евдоха долго ходила надутая.

— И что это мамаша на меня сердится, слова не ответит добром? — спросила Аксюта мужа.

— А ты не обращай внимания. Это Галька надудела, — ответил Кирилл. — Вот я сделаю этой советчице от ворот поворот. Пусть у Дубняков порядок наводит, а мы и без ее ума обойдемся.

Когда следующий раз Галина принесла матери блинчиков, Кирилл завернул их обратно в тряпку и сказал сестре:

— Вот что, умная моя сестрица Галина Николаевна! Ты мать не расстраивай и подачек не носи. Покорми ими своего барбоса. Пять лет мы жили с матерью без коровы — ты, богачка, никогда крынки молока не принесла, наш двор крутом обходила. А теперь раздобрилась. То у тебя мать дурой была, а тут вдруг поумнела. На Аксюту ее травишь…

— Да чтой-то ты, Кирюша, на меня нападаешь? — расплакалась Галька. — Я с добром прихожу…

— Знаю я твое добро! За кулака вышла и сама кулачкой стала, — перебил ее брат. — Батрачек научилась поедом есть, забыла, как сама за кусок хлеба гнулась. Тебе ведь ни мать, ни меня не жаль.

Аксюта сидела молча. Брат лучше свою сестру знает. У нее тоже душа к Гальке не лежала. Молчала и Евдоха. Ведь и правда, Галька раньше к ним заходила только на пасху похристосоваться. Кое-что из слов сына дошло и до нее.

— Бог с вами, коли так! Могу и не заходить, коль уж я тут лишняя, — обидчиво молвила Галька, поднимаясь. — Видно, ты по дорожке тестя, Кирюшка, идти хочешь. Смотри, не занапасти свою головушку. Простите, Христа ради. Заходи, мамушка, к нам!

— Ты зря, Галя, моего отца цепляешь, — не выдержала Аксюта. — Я в ваши споры не вмешиваюсь. А отец мой никого не обидел, ни с кого кожу не дерет, как некоторые…

Кирилл засмеялся.

— За то он свекру моей сестрицы и не нравится, да и ей, видно. Кабы не Федор Палыч, быть бы мне батраком у них, а теперь я сам хозяином стал…

Рассерженная, Галина ушла.

Месяца два после этого свекровь дружила со снохой, напряла ей на чулки и варежки шерсти, помогала по дому, ласково встречала Машу, прибегавшую чуть не каждый день проведать сестру. Аксюта была довольна. «Мамынька, мамынька!» — щебетала она со свекровью.

Параська по-прежнему частенько забегала к брату. Она искренне привязалась к снохе. Ей даже легче стало жить. Емельян, бывавший у Железновых, нет-нет да и одернет мать, когда та начнет точить.

«Видно, на Кирюшу глядя!» — думала Параська. И у свекрови было меньше возможности попрекать сноху родней. Не скажет теперь, что брат оборванец да мать побирушка.

Раньше Евдоха охотно брала милостыню в моленной, Кирилл как-то не обращал внимания на то, что мать делает. По правде сказать, он и не спрашивал, откуда она крынку молока принесет: своей коровы не было. Аксюта быстро отучила свекровь от попрошайничанья.

— Мамынька, а ты возьми калачик с собой в моленную, милостыньку подашь добрым людям, — предложила она, когда свекровь впервые при ней собралась к вечерне.

И старая Железниха стала сама подавать милостыню.

Однажды вечером Параська пришла к брату с мужем и молодым, бедно, но чисто одетым парнем.

— Взяли с собой Бориску. Наш новый работник, — сказал Емельян. — Совсем парень заскучал в Родионовке. Знакомых нет.

Борису было лет двадцать пять — двадцать шесть. Светло-русый, светлоглазый, с чуть попорченным оспой лицом, с первого взгляда он казался пригожим парнем. Только, пристально разглядывая, можно было заметить, что у него косили глаза.

Кирилл встретил нового гостя приветливо. Молчалив парень, но ведь и его самого раньше молчуном дразнили. А тут еще и хозяин рядом, не больно разговоришься. Гости попили чаю, попели песни. Хорошо спелись Аксюта с Параськой.

Емельян шутил и смеялся.

— И моя Параська покрасивела, как ты, Кирюша, свою кралю домой привел. Ишь как заливаются! — говорил он, подмигивая на поющих женщин.

С этих пор новый батрак Коробченко зачастил к Железновым. Он ни о чем не спрашивал, но охотно рассказывал о своей печальной жизни. Десять лет в батраках ходит. Во всех селах поработал, а теперь вот в Родионовку попал…

— Как живется-то? — спрашивал Кирилл.

Борис молча качал головой.

— Все они, хозяева, на один лад, — говорил он. — Всю душу вымотают.

— Видно, боится про нашего свата говорить откровенно, — сказал как-то Кирюша жене.

— А не нравится он мне, — ответила Аксюта. — Никогда в глаза не глянет прямо. Хитрый он…

— Да ведь он раскосый. Видно, стесняется. Парень еще, — ответил Кирилл.

Перед севом мир в семье Железновых нарушился. Ссора между молодыми и старой Евдохой началась с пустяков, но зашла очень далеко.

В воскресенье, собираясь к своим, Аксюта наряжалась возле маленького зеркальца, висевшего в простенке.

— Кирюш, а что, если я заброшу этот повойник? — спросила она, уложив венцом вокруг головы толстые косы, и покрылась по-девичьи белым платочком.

Повернувшись к мужу лицом, Аксюта улыбнулась.

Свекровь, сидевшая на лавочке возле печки, недовольно посмотрела на нее.

— И выбрось эту дрянь совсем, — взяв повойник в руки и любуясь юным лицом жены, согласился Кирилл. — У тебя косы выше повойника. — Он неожиданно швырнул повойник под порог.

Евдоха затряслась от гнева и кинулась за повойником. Аксюта рассмеялась.

— Совсем басурманом стал, как эту басурманку привел в дом! — закричала мать. — На него венцы клали, а ты наземь швырнул. А та бесстыдница еще ржет… Известно, вся в отца пошла, а он совсем нехристем стал…

Кирилл нахмурился, а Аксюта побледнела. «Сколько ни ухаживай, ей все отец мешает», — подумала она с обидой.

— Твое дело, мама, десятое… — заговорил Кирилл, еле сдерживаясь.

Но мать перебила его:

— Рогачом из дома выжену распатланную! Без повойника — все одно что невенчанная!.. — кричала она.

— А как Наталья Мурашева и в церковь ходит без повойника, хоть свекор у ней в моленной кадилом махает, так ничего, — отозвалась Аксюта и тем подлила в огонь масла.

Евдоха еще пуще закричала и повернулась к кути, будто собираясь взять рогач. Кирилл, вскочив с места, вырвал у матери повойник, разодрал на клочки и бросил на пол.

— Не будет Аксюта носить его больше никогда, и тебе до того нет дела, не лезь в наши дела! — говорил он, задыхаясь от гнева.

Ему было понятно, откуда ветер дует. Вчера мать ходила к своему братцу, а там и Галька была, конечно. Евдоха завопила в голос:

— На шлюху мать меняешь? Гуляла, гуляла то с Колькой Горовым, то с Павлом Мурашевым, а потом тебе на шею кинулась! — причитала она.

Лицо Кирилла побледнело от бешенства. Перепуганная Аксюта кинулась к нему и повисла на его руках.

— Кирюша! Не надо! Ты знаешь, что ее научили, сама не придумала бы, — умоляла она мужа.

Евдоха, перепугавшись, быстро одевалась. Закрутив голову платком, она кинулась к дверям.

— Оставайся с Павловой гулёной, ноги моей больше здесь не будет. Найдутся добрые люди, дадут старухе угол, — несся ее голос из сеней, а потом с улицы.

Аксюта, отпустив руки мужа, упала на стул и, спрятав голову в стянутой со стола скатерти, безутешно рыдала. Вот какой грязью ее поливают! Не сама Евдоха это придумала…

— Аксюта, не плачь! Не стоят они одной твоей слезинки, — говорил Кирилл, целуя упавшие на плечи косы жены. — Не мать после этого она мне. Умные люди все поймут. Умойся, пойдем к нашим…

— Мать от нас ушла, — сообщил Кирилл, когда они пришли к Карповым. Прасковья, сразу же заметив заплаканные глаза дочери, всплеснула руками.

— Расскажи, что случилось, Кирюша, — попросил, став серьезным, Палыч.

Кирилл ничего не скрывал.

— На мать, дети, не очень гневайтесь, — заговорил Федор, выслушав Кирилла. — Не ее ума дело. Сваху науськали у Кондрата, воспользовались ее малоумием, а руку-то приложил Мурашев. Всю зиму молчал, около себя дружков крепил, а теперь и показал себя. Надо бы помириться вам…

Кирилл изумленно взглянул на тестя. Именно его-то мать больше всех хаяла — и он советует мириться?! Да и как? Она, поди, у дяди. Разве ее оттуда теперь пустят…

— Трудно, а придется, — ответил на его взгляд тесть. — Дело-то наше выше всего. Маша, сбегай к дяде Матвею, пусть с Матреной к нам идут. И к дяде Егору забеги, — приказал он младшей дочери.

Маша, одевшись, ушла.

— Через недельку сход соберется о земле говорить, — продолжал Федор. — Детишек прибавилось. Надо у богачей лишки взять — у Мурашева, Юрченко, Дубняка и других. Всех за собой должны мы вести, а тут разговоры пойдут, и вас и меня винить будут… Сестру твою Прасковью Николаевну попросить следует. Баба она хорошая, с вами дружит. А тебе, Аксюта, повойник-то придется надеть, шут с ним…

Три дня шла глухая борьба в Родионовке вокруг Евдохи Железновой. Матрена всем бабам рассказала, как сама Наталья Мурашева говорила ей о том, что Федор отказался выдать Аксюту за Павла. Николай Горов, разговаривая с молодыми мужиками, к месту вставил, какая строгая Аксюта в девках была и как горевал он, когда сватам отказали.

Аксюта подругам жаловалась, что наклеветали на нее свекровушке, а уж как она уважает ее, скучает об ней, и, перевязывая полушалок, показывала красивый, новый повойник.

— Я ведь пошутила, — говорила она. — Мало, что Наталья, как девка, покрывается, они вон Павла в городе у православного попа венчали, нам за ними идти нечего. Да мне и тятя не позволит простоволосой ходить…

Каким образом Параське удалось на третий день увести мать от дяди, никто не знал. Аксюта встретила свекровь ласково.

— Чтой-то ты, матушка, задержалась так? — говорила она. — Смотри-ка, какой повойник я сшила! Я уж ругала Кирюшу, что он изорвал тот. Сшила я его, — показала она, вынув из сундука кое-как стянутые куски, — пусть на смерть лежит, подвенечный-то. А про Колю и Павла зря тебе, мама, наплели. Оба ведь сватали меня, да не выдали. За Кирюшу хотел тятя отдать, любит он его, и я за него сама, мамынька, желала. Оба мы не богатые, как раз пара.

— Ты, мама, забыла, как тебя раньше Горпешка гнала? Теперь-то они ласковы, пока с сыном да снохой ссорят, а потом, как сына не будет, так и выгонят опять, — растолковывала Параська матери. — Ну, признайся: Горпина да Галька тебе наплели про Аксюту?

— Говорили, — прошептала Евдоха. — А куда ж Кирюшка денется? — спросила она. Мысль о том, что сына вдруг не станет, запала ей в голову и встревожила.

— А вот будешь худославить — возьмут да в город уедут. Кирюшка извозчиком станет работать, а Аксюта шить начнет. Вон она какая мастерица! — пугала Параська мать.

И Евдоха действительно испугалась. Ей ведь брат и так сказал: «Недельки две поживешь у нас, а там и вернешься». А как уедут, к кому вертаться-то?

— Хочешь добра, мама, — Кирюши да Аксюты держись. Галька от зависти да со зла плетет бог знает что, а ты ей не нужна, мне взять тебя некуда, а Горпешка выгонит живо, — говорила Параська. — Ведь раньше ты от нее, кроме «дура» да «полоумная», и слов других не слыхала…

И Евдоха, вспомнив все, поняла, что не на хорошее ее толкают, ссоря с единственным сыном-кормильцем да со снохой, от которой, кроме доброго, ничего не видела. В лохмотьях ведь раньше ходила… Горько расплакавшись, она поглядела на Аксюту, взглядом попросила прощения.

— Мы тебя, матушка, не обидим. Только не слушай ты наших лиходеев, — сказала Аксюта, обняв свекровь.

Евдоха осталась у сына. Целыми днями сидела она за веретенцем и думала о том, зачем же ей говорили плохое на сноху, но ничего придумать не могла.

— Палыч во всем справедливый человек, — рассуждали родионовцы, вспомнив о ссоре молодых с Евдохой.

* * *

Перед сходом к Карпову зачастили мужики со всех концов села. Только друзья Мурашева не показывались.

— Слышь, Палыч, наделы-то хотят меньшить, землю переделять, — тревожились мужики. — Что делать-то?

— Надо допрежь лишнюю у богачей забрать, поди, хватит на новые души, — отвечал Федор.

Наконец наступил день схода. Богачи и их подпевалы окружили старосту и Мурашевых — Петра Андреевича и Демьяна, остальные теснились ближе к Федору и его товарищам. На глаз было видно, что большинство тянется к Карпову.

— Вот что, мужички, я вам скажу, — начал староста, открыв сход. — За пять лет народилось у нас мужеска пола семьдесят душ. Придется с ними земелькой поделиться. Больше-то нам ведь не прирежут…

Мужики молча поглядывали на Федора.

— Дай-ко мне, Филимон Прокопьевич, словечко молвить, — попросил Карпов.

Староста взглянул на Петра Андреевича, потом разрешил:

— Говори, Федор Палыч, послушаем.

— Земли на новые души, конечно, дать надо, мужики. Без земли крестьянину жить нечем, — спокойно заговорил Федор. — Арендовать-то не всем по силам. Только, по-моему, следует, прежде лишние наделы снять, а тогда и увидим, придется ли прочие мельчить…

Мужики зашевелились, кое-кто заговорил было. Выждав, пока все успокоились, Карпов продолжал, глядя на листок, исписанный цифрами:

— Вот у моего зятя Кирилла Железнова лишний надел, можно взять его, у Петра Андреевича сразу было пять наделов лишних, да Павел выписался — стало шесть, у Никиты Степановича на внуков три надела, а внуки-то еще не родились, у Кондрата Пахомовича два лишних надела заблудились…

Он прочитал длинный список, и оказалось, что семьдесят пять наделов лишних имеются.

— Я так по справедливости считаю: нечего трогать всех, на новые души запаса хватит, — закончил он, свертывая запись. — За одним, мужики, надо и о лугах договориться. Ведь делили до сих пор по наделам. Кому землю прирежем, тому и лугов прибавим. А коли большим хозяевам покажется мало, так они в аренду у киргизов могут взять…

Минуту на сходе царила тишина, а затем начался отчаянный шум. Владельцы лишних наделов не хотели их отдавать, но против них стояли не только те, кому следовало добавить земли, а и все остальные мужики, у которых не было лишков. Кирилл в кучке молодых мужиков весело говорил:

— А что ж! Лишний — пусть берут. Правильно батя сказал. Родит жена сына, тогда и я попрошу прибавки.

Предложение забрать лишний надел у Кирюшки, из двух один, для противников Федора было неожиданным. Они считали, что это их козырь, а Федор с него начал.

— Мужики, зачем ругаться? Наше право, и никто его отнять не может, — сказал Федор, чуть повысив голос.

Ближайшие услышали и начали стихать.

— Филимон Прокопьевич, давай оформлять решение схода. Большинство хочет поступить по справедливости, — предложил Федор старосте. — Зря Кондрат Пахомович разоряется. Когда не нужно было, пахали они лишнее, мы молчали, а теперь должны отдать обчеству…

Староста поглядел на сход. Мужики стояли перед ним плечом к плечу, суровые, решительные. Ясно, что никто от себя не даст отрезать законное, коли у других незаконные лишки есть.

…Вечером Борис, сидя в хозяйской горнице, писал уездному начальнику: «Я подружился с зятем Карпова, но пока ничего особенного выявить не удалось. Сегодня на сходе за Карповым шло почти все село, отняли у видных хозяев лишние наделы, но тут он требовал по закону, ничего сделать было нельзя. За исключением богатых хозяев, Карпова в селе все любят. Попытка опозорить его потерпела крах. Он очень осторожен, поймать с поличным трудно. Буду стараться вступить в их узкий кружок. Такой есть. В него входят следующие: Кирилл Железнов, Родион Дедов, Матвей Фомин…»

2

Для Петра Андреевича прошедшая зима была, пожалуй, самой тяжелой в его жизни. При всей изворотливости он не мог придумать, как заставить сельчан забыть несчастную историю с обыском, забыть, что он ездил с доносом. Если бы Карпова забрали, было бы легче. Но присланный начальником «опытный человек» за месяц ничего не добился, а там и совсем рассчитался с Дубняком и уехал. За два следующих месяца Мурашев измучился, даже похудел, думая, что потерял доверие в глазах начальства. Ведь тогда исчезала надежда расплатиться с Федором.

После появления нового «опытного человечка», тайно передавшего ему записочку от Нехорошко, Петр Андреевич ожил. Бориса устроили у Коробченко и Емельяну поручили подружить его с Кирюшкой. Идею создать свой союз, поданную Мурашеву уездным начальником, он осуществил полностью. Десятка два богатых хозяев объединились вокруг Мурашева и его компаньонов. С ними он вел откровенные беседы о Карпове.

— Возьми хоть Матюшку, Родьку аль Кирюшку, любого из них — без Федора они ноль без палочки. Объединяет он всех да ими нас потом и бьет. Заорут на сходе — и куда ты денешься: их много, глотки здоровые. Царя-батюшку и то гольтепа манифест заставила написать, шутка ли! Смеются надо мной, что за начальством ездил, да ведь село от язвы освободить хотел. Плетет он сети, хозяевам вздохнуть не дает. Гуртом и нам надо действовать. Следить за ним не переставая, с умом только. От всех не скроется…

Была и другая забота у Петра Андреевича. Старая ведьма Еремеевна нет-нет да и явится и начнет вздыхать да про свою загубленную душу вспоминать, пока не сунет ей Мурашев пятерку, а то и целую десятку. Этакая ненасытная утроба!

Совесть у бывшего начетчика была покладистая, и не напоминай старая знахарка про отравление Ниловны, он бы о покойнице редко когда вспомнил. А после неприятной встречи Марфа вставала перед глазами. Ему казалось, что она смеется над ним. Ведь без толку со свету сжил.

Кружила его и страсть к Наталье, а сделать ничего нельзя было: сын Аким дома сидит. Если на недельку в аул уедет, что толку?

Долго ездил Аким в Петропавловск, большой выгоды добился: по дорогой цене скот продал, по дешевке товар взял и с первеющим петропавловским купцом познакомился. Казалось, отец должен быть доволен, а он сурово хмурится, слова добром вымолвить не хочет.

Хитер Аким, а тут не мог разгадать загадки и решил, что мучает отца насмешка Карпова, да и об умершей матери, видно, скучает.

Легче Мурашеву стало, когда сват Антон Афанасьевич предложил Акиму ехать старшим доверенным с его гуртами в Петропавловск, после весенней ярмарки. Теперь и богатая прибыль от поездки Акима радовала его.

«Через год-два с Акимом и Натальей в город можно перебраться, — думал он, шевеля вожжами. — Демьян будет вести хозяйство в селе. Но нельзя уезжать, пока с Карповым не разделаюсь, — мелькали мысли. — Коль уеду из Родионовки, кто сумеет уследить его? Не лыком шит Федор, грамотный, вон и зятя грамоте обучил. Старшая дочь читает, а теперь, Наталья сказывала, и младшую учить начал…»

Петр Андреевич ехал в Акмолинск, чтобы оформить договор с Самоновым на поездку Акима с гуртами в Петропавловск.

В степях поздняя весна — лучшее время года. Волнами струится теплый воздух — земля еще не потеряла весеннюю влагу и парит. Солнце, ласковое, как родная мать, щедро облучает все живое, не забывая ни одну былинку. И степь покрывается зеленым ковром, будто руками искусных вышивальщиц расшитым яркими цветами.

Полянки, густо покрытые золотыми одуванчиками, чередуются с россыпями розовеющей кашки, малиновой богородской травы. Грациозные, на тонких стеблях, лиловые и голубые колокольчики то сбегаются вместе и не переставая кланяются друг другу под слабым дыханием ветерка, то гордо возвышаются в одиночестве, как часовые на посту. Соцветия черноголовки, желтые, фиолетовые, почти белые, тянутся вверх из густой травы, словно боясь, что обитатели степных просторов не заметят их между нарядными собратиями…

А обитателей в степи много. Вот камнем упал с неба ястреб, и пискнул зазевавшийся суслик или тушканчик, а может быть и перепелка. Прожужжали шмели; с венчиков цветов взлетели с тяжелой ношей осы, пчелки; затрещал кузнечик, мелькнула крылатым цветком крупная бабочка; скользнула по траве тень степного коршуна; зазвенела трель жаворонка…

Степь живет, дышит, звучит. Но путник, едущий по узкой проселочной дороге, серой змейкой ползущей среди придорожной травы, скоро перестает слышать звуки степной жизни и даже смягченные пыльной подушкой стуки конских копыт, скрип колес своей телеги. Взор его жадно впитывает радушную красоту степи, душу охватывает умиротворяющая тишина, полный покой.

…Мурашев уронил вожжи и, не замечая окружающей красы, задумался.

Петр Андреевич пытался понять, почему умник Федор не о своем добре заботится, а на рожон лезет, с гольтепой да с киргизцами возится. «Неужто их верх когда-то будет? — задал он себе вопрос. — Вон царь манифест выпускал, думу собирал. С чего бы это? Неужто испугался?» Готовясь к будущей купеческой деятельности в городе, Мурашев при случае и газетки теперь стал почитывать. У свата Самонова и Павла встречался он с разными людьми и чутко прислушивался ко всем разговорам, а оставшись один, начинал рассуждать сам с собой о политике.

«Нет, такого быть не может, — ответил он на свой вопрос. — Поманил дураков, а коль о себе много вообразили, взял да и разогнал, — вот те и Государственная дума. Веками жизнь так идет, что бедные богатых слушать должны, власти покоряться, а кто забунтует, с тем живо справятся. Вон прошлый раз мне рассказывали: прислали из Омска поверенного Трифонова, и законник, а заумничал — живо ссыльным стал».

— Но, поторапливайтесь! — подбодрил он лошадей и первый раз окинул взглядом зеленую степную равнину.

Ни спереди, ни сзади никого не видать. А тихо-то как! «Благодать божья, покой, а люди мечутся», — подумал он со вздохом. Но мысли, горячие, волнующие, вновь хороводом закружились в голове, и желание покоя исчезло.

До чего же выгодно ехать Акиму в Петропавловск! И свой скот продаст, и хоть один процент, да получит со скота Самонова. А там многие тысячи голов. «Прижимист Павка, лишнего не передаст», — деловито думал Мурашев, стараясь заслонить главное, что радовало его при мысли об отъезде сына.

— Месяца три, как не больше, нам с Натальей придется торговать без Акима, а там и осенняя ярмарка подойдет, опять, видно, уедет, — вымолвил он вслух, будто жалуясь кому на тяжесть трудов, но глаза у него заблестели и в лицо словно кто жаром кинул.

Перед глазами мелькнула Наталья, какой навсегда он запомнил ее тогда, в пляске на свадьбе Павла. Хищно оскалив рот, он изо всей силы ожег кнутом лошадей, и хотя пара сразу же перешла на крупную рысь, Мурашев, страшный от возбуждения, продолжал хлестать длинным, плетеным бичом.

— И-их ты! — дико вскрикивал он. — Пождем-дождемся…

Опомнился Петр Андреевич, уже подлетев к белым могилам. Пена падала с железных удил на песчаную дорогу, бока лошадей ходили ходуном.

3

Когда Мурашев вернулся из города, родионовцы уже отсеялись и огороды посадили. Весна была ранняя, люди работали усердно, беднота помогала друг другу. Пример показали супряжники. Когда кончили пахать Карпову, Егору и Кириллу, Федор с Егором остались заканчивать бороньбу и сев, а Кирилл с плугом переехал на загон Парамона. Кошкины мучились с сохой, в которую впрягли быка.

— Давай, дядя Парамон, вспашем твой клин. Хозяйка, веди коней, я за плугом пойду, а Парамон Филимонович за нами боронить да сеять будет, — предложил он.

Парамон, разинув рот, стоял, ничего не понимая, но жена уже свела быка с борозды и повела лошадей.

— Да чем же платить-то… — начал было Кошкин.

— А мы в долг не даем, — засмеялся Кирилл, — и обратно не требуем. Коль надо будет, и нам в чем поможешь.

Так и пошло. Кто отпашется, соседям помогает. Только те, что побогаче, не участвовали в круговой помощи. Они сеяли себе на своей земле и на арендованной, а вечером, собравшись возле Мурашевых, о чем-то подолгу разговаривали.

— Слышь, Кирюша, наши богачи все никак в толк не возьмут, чего это вы все друг другу пашете, — со смехом сказал Кириллу Борис.

— А мы ж братья во Христе, вот и делаем по-христиански, — ответил Кирилл с лукавой усмешкой.

Присланный уездным начальником «опытный человечек» в Родионовке потерпел поражение — его разгадали подпольщики. Этому отчасти «помог» сам Емельян Коробченко.

Подозрение к «батраку» своего свата у Кирилла впервые появилось после того, как Аксюта узнала через баб об избиении Параськи — сама Параська к брату перестала ходить. Емельян избил жену до полусмерти за то, что она увела Евдоху от Кондрата.

«Выходит, Омелько как был нам врагом, так и остается, — размышлял Кирилл. — Прикинулся добрым, когда Бориса привел…»

Кирилл нашел случай встретиться с другими батраками Коробченко. Разговор с теми его окончательно убедил, что Борис у сватов находится на особом положении. «Дело нечисто», — решил он и поделился своими подозрениями с Аксютой.

— Идем сейчас же к нашим! Говорила я тебе, что не нравится мне этот Бориска, — заволновалась Аксюта.

Федор подробно расспросил зятя о его беседах с Борисом и посоветовал быть поосторожней.

Вскоре съездили в Ольгинку — ведь Борис говорил Кирюше, что там год в батраках жил. Когда Фомин вернулся, Палыч, выслушав его, коротко бросил:

— Шпика прислали!

Зятю он предложил виду не показывать и «дружить» по-прежнему с Борисом.

— Знаемый враг не опасен. Пусть Бориска крутится вокруг тебя: пока он здесь, другого не пришлют, — сказал Федор.

Кирилл умело выполнял указание тестя, и шпион, не догадываясь о разоблачении, все еще надеялся на успех.

Петр Андреевич приехал из города довольный и веселый. Поразило всех, что он укоротил бороду, чуть подбородок закрывала.

— Да ведь жарко больно летом-то от нее, а до зимы отрастет, — говорил он, отшучиваясь, когда ему кто-нибудь указывал на такое нарушение обычая.

— Ведь все бороды подравнивают, отец Гурьян, а на сколько равнять можно, того в писании не сказано. Главное, лишь бы лицо не было голым, — растолковывал он немного погодя отцу духовному.

И тот согласился: и впрямь не сказано.

Всем семейным Мурашев привез подарки, а себе купил две тройки.

— Нельзя ходить нам плохо. По одежке встречают, — весело говорил он сыновьям. — Ты, Акимушка, себе в Петропавловске купи, что надо. Поди, с купцом Савиным встретишься.

Акима проводили с гуртом дня через три после приезда отца. Вещи сложили на подводу, на ней по очереди должны были отдыхать батраки, взятые Акимом погонщиками скота. Сам он ехал верхом.

Наталья, прощаясь с мужем, зарыдала и повисла у него на шее. Сколько раз хотела сказать ему: «Не езди!» — но так и не решилась.

— Ты что, Наташа? — взволнованно спрашивал Аким. Никогда еще жена так не плакала.

— Без тебя больно скучать буду, — прошептала Наталья.

— Не плачь? Уж таких те гостинцев привезу! — целуя жену, говорил Аким.

Мурашев издали хмуро наблюдал эту сцену и, не выдержав, закричал:

— С богом, трогай!

Аким оторвался от жены и поехал вокруг стада. Наталья, сжав руки, с отчаянием смотрела ему вслед.

— Мамынька! Пойдем к нашим. Чего тебе скучать-то одной! — говорила ласково Аксюта свекрови, собираясь к своим.

Аксюта и в самом деле не сердилась на свекровь. Сбили старуху с толку, она и наговорила бог знает что. Теперь они с Кириллом старались не оставлять мать одну. Коль что, так отводили ее к Прасковье. Той никогда не надоедало разговаривать со свахой, да с ней и молчать можно было. Евдоха сама любила поговорить, а слушать ее не обязательно: она ведь быстро забывала сказанное, невпопад с ней не влетишь! Когда к Карповым собирались мужики поговорить о секретном, тогда Прасковья сама шла к свахе.

Аксюта часто сидела в одном платочке, повязанном сверх уложенных венцом кос, но Евдоха на это не обращала внимания. Галька к брату не ходила, а Параська зашла лишь недели через три. Черные тени вновь появились у ней под глазами.

— Опять грызут? — с жалостью спросила Аксюта.

Параська безнадежно махнула рукой.

— Черти всегда чертями останутся, — сказала она с горечью.

А когда Аксюта пошла провожать ее до ворот, Параська шепотом предупредила:

— Этого Борьку берегитесь. Больно ласково и долго с ним свекор разговаривает. Только не гоните, привечайте, а то опять меня бить будут. Из-за него и к вам-то пустили.

Аксюта обняла и поцеловала золовку.

— Не бойсь, не узнают, — шепнула она.

…На покосе Аксюта еще работала наравне со всеми, а во время жнитва ей уже стало трудно наклоняться. Но со стороны ничего не было заметно, сказать же хотя бы матери она стеснялась.

— Ох, и раздобрела Окся замужем! — судачили молодые бабы, подруги Аксюты. — Любо-дорого смотреть!

Когда увезли последние снопы к овину, Аксюта, корчась от боли, едва до дому дошла.

— Ты, дочечка ж моя милая, что ж это ты побелела вся, как мука? — растерянно говорила Евдоха, суетясь возле снохи, свалившейся на кровать. Никогда Аксюта не хворала, и свекровь не знала, на что и подумать.

Неожиданно забежала Параська. Глянув на Аксюту, она провела рукой по ее животу, выдавшемуся оттого, что Аксюта лежала, запрокинувшись, на спине.

— Уж не сглазили ли, помилуй бог? — сказала Евдоха дочери.

Параська положила ноги Аксюты на кровать, подсунула ей подушку под голову, бросив матери:

— Какой там сглаз! Родит она. Давно я догадывалась, да не знала, что так близко.

Евдоха совсем растерялась.

— Вода горячая в печке есть? Ставь самовар, — приказала Параська и кинулась к Аксюте.

— Кричи, не кусай губы, — учила она. — Кончится скоро. Что ж ты молчала доси?

Аксюта не отвечала. Невыносимая боль разрывала ей все внутренности. Из прокушенной губы струилась кровь. Параська что-то делала, склонившись над ее ногами, ей было стыдно, но мука заглушала чувство стыда. Наконец, когда она подумала, что, может, уже ее смерть пришла, сразу стало легко, и сейчас же послышался детский крик.

— Мама, дай нитку! — крикнула Параська, перевязала пуповину и поднесла к глазам Аксюты красненькое, сморщенное, громко кричавшее тельце.

— Ну вот и слава богу! Поздравляю, Аксюта, с дочкой, тебя, мама, со внучкой, а у меня теперь есть племянница, — промолвила взволнованно она. — Завернуть есть во что?

Евдоха кинулась было к своему сундуку, но Аксюта, через силу пошевелив губами, прошептала:

— Все есть! Сверху в сундуке.

Евдоха достала большой сверток, и Параська выхватила из него белую пеленку, ловко завернула крошечный красный комочек, передала матери. Когда пришел Кирилл, Аксюта, вымытая, лежала на чистой постели и глядела на него бездонными глазами, светящимися счастьем и нежностью молодой матери.

Евдоха, сидя возле печки, качала внучку на руках и что-то без слов мурлыкала. Параська встала брату навстречу.

— Ну, братуха, поздравляю с дочкой! Мне спасибо скажи, что повитухой невзначай стала…

Кирилл на мгновение остолбенел, потом кинулся к жене.

— Аксюта! Да как же ты? Зачем ты снопы-то седни таскала?

Параська рассмеялась.

— Таскала до тех пор, пока дочка на волю не попросилась, — пошутила она. — Дочь-то посмотри да за свахой сбегай.

Но Кирилл не слушал ее, глядя с испугом на жену. Его обуял страх. А вдруг Аксюте худо будет?

Аксюта улыбнулась мужу.

— Дай мне дочку и ступай за мамой, — попросила она.

Кирилл неловко взял ребенка, открыл простынку, взглянул на крошечное сморщенное личико и вдруг заволновался. Их дочка! Подойдя к кровати, он положил малютку рядом с женой. Ему хотелось поцеловать Аксюту, но он стеснялся сестры.

Параська догадалась.

— Ну, поцелуй Оксю да ступай. Я дождусь сваху, — сказала она.

Кирилл поцеловал жену, повернулся к сестре и схватил ее за руки.

— Спасибо, Парася! Век не забуду, — прошептал он и выскочил из комнаты.

Вернулся он с тещей и Машей.

— Эх, дочка! Ну и скрытная ты, матери и то ничего не сказала, — укорила Прасковья, нежно целуя дочь. — Спаси Христос сваху, а то наделала бы беды. Вылитая мамынька! Ту, бывало, рассказывала сама покойница, тоже до родов не замечал никто. Уж как хотите, а внучку назовем Танюшей, в честь мамыньки, прабабушки ее. Клятву я дала, что первую Татьяной назову, — говорила Прасковья, взяв ребенка у Евдохи.

— Что ж! Хорошее имя, — вперед всех ответила Евдоха. Кабы Прасковьей, так ей было бы обидно, а Танюшей можно.

— Танюшенька! Правда, Кирюша, хорошо? — спросила Аксюта.

Кирилл, широко и радостно улыбнувшись, кивнул.

— Таня, Танюша! — напевала Машенька, забрав племянницу у матери, но Евдоха сейчас же отняла внучку.

Аксюта ласково улыбнулась свекрови.

— Ну, я пошла. Поди, дома меня потеряли. Смотрите, кумой я буду, — предупредила Параська, идя к дверям.

Маленькая Танюша с первого мгновения своей жизни завоевала сердце бабушки. Были у Евдохи внуки, сыновья Гальки и Параськи, но она их почти не видела, и к ним старое сердце не привязалось. Танюшка родилась у нее на глазах, с первым криком взяла она ее на руки, и всю скрытую нежность старушка отдала внучке. Даже Аксюту она любила теперь больше, сознательнее. Евдоха стала рассудительнее, ухаживала за снохой, кричала на нее, если Аксюта хотела встать.

Когда через три дня появились гостьи с подарками к роженице, Евдоха выбрала самую нарядную распашонку, вышитую простынку и одеяльце для своей ненаглядной Танюшечки.

Галька пришла на шестой день с богатыми дарами. По своей ли охоте или по указке со стороны, но она решила помириться с братом и снохой.

— Крошечка ж ты моя! Глаза-то прямо Кирюшины! — говорила она, качая племянницу на руках.

И снохе и сватье она наговорила кучу ласковых слов, но во дворе, прощаясь с матерью, сказала:

— Замучили тебя, мама! А ты не больно трясись над ней, побереги руки-то…

Евдоха рассердилась на дочь.

— Ты что мне голову морочишь опять? — закричала она громко. — Тю на тебя! Да я только жизнь узнала, как Аксюта пришла. А Танечку никому и тронуть не дам, сама вынянчу…

— Да тише, мама! — испугалась Галька. — Коль тебе хорошо, так мне больше ничего и не надо. Девчушка славная, вся в нашу породу…

Евдоха смолкла, но раз и навсегда решила, что от Гальки Таню надо беречь — еще сглазит. Когда вечером, после ухода гостей, Кирилл спросил у матери, что ей говорила Галька, Евдоха ничего не скрыла и долго про себя бубнила, качая ребенка на руках:

— О то ж мне, злыдня!

— Ой, мама и избалует Танюшу! — говорила Аксюта мужу. — С рук не спускает.

Горячая любовь свекрови к Тане покорила Аксюту. В семье Железновых настал прочный мир.

…Не то было у Мурашевых. Сопротивление Натальи, молчаливое и мягкое, разжигало Петра Андреевича, а не отталкивало. Он считал, что только страх перед окружающими заставляет красивую сноху увертываться от него. Петр Андреевич стал груб, раздражителен с семейными, никто ему не мог угодить.

Наконец начетчик придумал как уломать упрямицу. С утра он начал ругать Демьяна за то, что будто бы долго возится тот с уборкой дальнего клина на арендованной земле. До него было верст десять.

— Сейчас поеду туда, батюшка, — ответил сын.

— Сам съезжу, — ответил отец. — Наталья, приготовь несколько кусков, попутно в аул заедем. Пора тебе привыкать к торговле с киргизцами. Акиму, да и мне времени нет, — приказал он старшей снохе, не глядя на нее.

Наталья стала белее стены. Даже Демьян заметил перемену в лице жены старшего брата и пристально посмотрел на отца.

«Чтой-то с ней? Уж нет ли худа?» — подумал он.

— Может, Илюшку возьмете? Пусть привыкает, — предложил Демьян отцу. Илюшке, старшему сыну Акима, шел одиннадцатый год.

— Рано еще привыкать-то ему. В городе вперед в школе учиться будет, а потом и к торговле приучим, — ответил отец и пошел из комнаты.

Наталья, пошатываясь, ушла к себе.

«Теперь конец! — думала она. — Либо отказаться ехать, значит прямо сказать ему все, погрозить Акимом — и прощай город. Может, еще женится свекор-то… — мелькнула у нее мысль. — Тогда и вовсе шиш достанется. Либо ехать и знать, зачем… Страшно и стыдно!»

Ничего не решив, Наталья пошла в лавку, отложила несколько цветастых кусков. «А может, я уговорю его, греха побоится», — размышляла она.

— Готово? — крикнул свекор, подъехав на пролетке к дверям лавки.

— Я уговорю его, — обманывая себя, шептала Наталья и, взяв куски сатина, пошла к двери.

…Вернулись домой вечером. Петр Андреевич, сидя за ужином, рассказывал сыну:

— Пробрал их хорошенько — сразу зашевелились. А вот, — он засмеялся, — с киргизцами-то наша Наталья Михайловна совсем торговать не умеет, учить придется…

Наталья только улыбалась, как будто в гостях сидела. «Сама поехала. Если узнает Аким, убьет обоих. Скрывать надо», — решила она дорогой.

«Чтой-то вдруг больно развеселился отец?» — недоумевал Демьян.

Глава восемнадцатая

1

В день ареста Григория, Федота и Семина рабочие депо, отработав восемь часов, ушли, не слушая уговоров цеховых мастеров. Они хотели таким образом установить восьмичасовой день — это было основным требованием забастовщиков.

На совещании, проведенном в тот же день вечером, Антоныч говорил, что такая половинчатая забастовка ничего не даст, разве что увеличит число арестованных, но Вавилов и Белоконь настаивали на ее продолжении.

После ухода Вавилова с городскими товарищами и Белоконя Федулов сказал:

— Боюсь, что это уловка одного и недомыслие других. Трех большевиков арестовали, но нас с Алешей товарищи закрыли собой. А Константин, по-моему, не против, чтобы мы с тобой, Алеша, оказались рядом с Григорием.

— Зачем ему? — спросил хмуро Степаныч.

— Ну, хотя бы затем, чтобы оменьшевичить всю подпольную организацию, а возможно и хуже.

— Ты, Антоныч, по-прежнему подозреваешь Константина? После того разговора я за ним все время наблюдаю — ничего не заметил, — возразил Алексей.

Федулов покачал головой.

— Враг может быть очень хитрым. Во всяком случае, завтра не спеши вперед других к выходу, — приказал он. — Будем настороже, и если нас заберут, то помни, Степаныч: это будет его дело.

Разошлись все хмурые. Забастовка явно потерпела поражение. Четверо сидят под арестом, а тут еще подозрение Антоныча… Вавилов последнее время работал активно, меньшевистских речей не повторял, но слишком велик был авторитет старого слесаря, и его слова взволновали и насторожили членов комитета.

Алексей прямо с совещания пошел к Кате Потаповой — узнать, как она там с ребятами.

В домике Потапова светился слабенький огонек коптилки. Когда Алексей вошел в кухню, Катя сидела с какой-то починкой в руках, а ребята лепились возле огонька с книгами — готовили уроки.

— Добрый вечер, Екатерина Максимовна! Здорово, богатыри! Как дела? — подходя к столу, бодро заговорил Шохин.

— Дядя Алеша! — кинулся к нему младший. — А папа скоро вернется?

У Алексея сразу заныло сердце. Что может ответить он малышу? Когда вернется и вернется ли Гриша, кто может из них знать! «Если провокатор не выдал их, то вернется», — неожиданно для себя подумал он. Миша, не спуская с него глаз, ждал ответа; искоса поглядывал и старший брат.

— Не знаю, Мишенька! — чистосердечно признался Алексей. — Мне ваш отец рассказывал, что вы знаете про то, как борются рабочие, и даже умеете об этом молчать. Так вот, я вам скажу, что папа ваш хороший борец, а сейчас попал в плен к врагам. Когда ему удастся освободиться из этого плена, неизвестно. Но вы ведь сильные ребята, плакать не будете?

— Нет! Нет! — сразу ответили Саша и Миша, но у Миши слезами заволокло глаза.

Мать поглядела на них и, подавляя вздох, улыбнулась.

— Они вон говорят, что как подрастут, так всех полицейских побьют, — сказала она.

— Что ж, до тех пор, когда они на наше место встанут, это будет правдой, а может быть, им уже и драться не с кем будет, до них врагов разобьем, — серьезно и задумчиво произнес Шохин. — Только помните ребята: об этом говорить никому нельзя.

Братья закивали головами.

— Вам, Екатерина Максимовна, может, чем помочь надо, пока Гриши нет?

— Спасибо, Алеша! Пока ни в чем нужды нет. А уж если… — Она не договорила, но Алексей понял ее. — Тогда работать начну, белье стирать буду, ребята большие, помогут мне. Вот Федотовой жене сейчас помочь надо, к ней сходите.

— К ней и к Семиной товарищи уже пошли, — сообщил Шохин.

Катя ласково посмотрела на него. «Хорошо, что товарищи про семьи арестованных не забывают», — говорил ее взгляд. Алексей посидел еще минут двадцать, послушал чтение Гришиных сыновей, задушевно поговорил с его женой и встал, собираясь уходить.

— Мы с Полей Мухиной завтра пойдем с передачей в полицию. Коль увидим их, так я вечерком забегу к вам, — пообещала Катя.

…На следующий день рабочие хотели уйти тоже после восьми часов работы, но у всех выходов оказались полицейские. Федулов и Алексей, ожидавшие с утра какой-нибудь провокации, вполголоса передали работавшим за ними:

— Ни с места! Оставайтесь у станков!

Из слесарей захватили трех человек, подошедших к дверям, а из соседних — токарного и кузнечного — восемь. Арестованных немедленно отправили в полицию, а выходы охранялись до гудка. Вооруженная охрана стояла на выходах из цехов еще три дня. Большевики разъяснили рабочим причины поражения забастовки и предложили отказаться от явочного установления восьмичасового дня, так как из этого ничего не выйдет. Работать под надзором полиции, давать возможность продолжать аресты не стоит, и рабочие прекратили свои попытки.

Восемнадцатого полицейские не явились, а девятнадцатого в Петропавловске был обнародован манифест царя. Вечером члены подпольной организации железнодорожной и городской собрались за монастырским кладбищем.

— А где же Костя? — спросил Белоконь.

— Его сегодня не удалось предупредить, — ответил Хатиз. — Он все время был у своего хозяина.

Федулов быстро взглянул на Хатиза, тот опустил глаза.

«Сутюшев подозревает по-прежнему Вавилова и, вероятно, просто не сообщил ему», — подумал он.

Открывая собрание, слесарь сказал:

— Товарищи! Царь обещает неприкосновенность личности, а пятнадцать наших товарищей томятся в тюрьме. Почему же полиция, вперед нас узнавшая о манифесте, до сих пор не выпустила их на свободу? Царь испугался стачек и поэтому щедр на посулы, но поверьте, это только уловка, попытка расколоть наши ряды, обмануть легковерных…

Активным противником его на этот раз оказался Белоконь.

— Тебе что-то, Антоныч, все в черном свете кажется. Победе радоваться надо! — кричал он. — Пойдем завтра все к полиции, потребуем — освободят…

После бурных споров решили немедленно организовать демонстрацию. Участники демонстрации должны были встретиться возле городского сада, дойти до полиции и потребовать освобождения арестованных товарищей, потом пройти до конца Вознесенского проспекта и возвратиться к железнодорожному вокзалу. Рабочих менового двора обещал привести Хатиз, городских и молодежь — Абдурашитов…

Лозунги железнодорожники написали крупными буквами на кумачовой полосе, прикрепленной с двух сторон к длинным древкам.

«Мы требуем действительной неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний и союзов», — можно было издалека прочитать на ярко-красной полосе. За исключением первых слов, остальные были взяты из царского манифеста, поэтому когда железнодорожные рабочие с этим лозунгом шли стройными рядами, полицейские косились на них издали, но близко не подходили. Возле городского сада железнодорожников уже ждала толпа городских рабочих, служащих, учащихся… Всего демонстрантов собралось около четырех тысяч человек. Длинная колонна, занявшая всю ширину мостовой, производила внушительное впечатление. На тротуарах возле домов толпились городские обыватели. Они громко читали лозунги, обменивались впечатлениями, немногие переходили на мостовую и присоединялись к демонстрантам. Против управления полиции колонна остановилась и повернулась лицом к зданию. Передние ряды начали громко повторять:

— Мы требуем действительной неприкосновенности личности…

Скоро вся четырехтысячная колонна грозно повторяла:

— Требуем действительной неприкосновенности личности…

Плюхин, сидевший в своем кабинете, явно нервничал. Что, собственно, он может сделать? Требуют то, что написано в царском манифесте, и хотя данные обещания несомненно не будут выполнены, но нельзя же сейчас об этом им сказать. Вызвав своего помощника, полицмейстер приказал ему:

— Выйдите через двор и немедленно предложите Маслакову организовать демонстрацию членов Союза Михаила Архангела с царским портретом. Пусть встретят этих у вокзала. Без подталкивания никогда сам не догадается, — брезгливым тоном добавил он, прислушиваясь к гулу, становившемуся с каждой минутой громче и грознее.

Выждав несколько минут после ухода помощника, Плюхин обдернул мундир и вышел на парадное крыльцо. Колонка смолкла.

— Что вы хотите, господа, от управления полиции? — громко спросил полицмейстер, заложив пальцы левой руки за отворот мундира.

— Полиция лишила свободы пятнадцать железнодорожных рабочих только за то, что они вместе с нами хотели улучшить свое положение, — раздался молодой голос из задних рядов.

Говорил Шохин, но полицмейстер не мог его разглядеть, так как несколько молчаливых рабочих стояли плотной стеной перед говорящим: так было условлено заранее.

— Рассмотрение дела закончено сегодня, и завтра их уже не будет в полиции, господа, — ответил полицмейстер.

— Вы точно выполните ваше обещание? — спросил тот же голос.

— Для всех нас манифест его императорского величества закон, — высокомерно ответил Плюхин, повернулся и ушел в здание.

Колонна двинулась по проспекту. Все так же присоединялись одиночки, но вдруг многие начали отставать. Когда демонстрация, возвращаясь, дошла до городского сада, число демонстрантов уменьшилось вдвое. Антоныч уловил сзади шепот: «Черносотенцы нападут на демонстрантов…» — и сразу понял, почему столько отсеялось по пути. Подозвав Хатиза Сутюшева, слесарь предложил ему свернуть с городскими рабочими и молодежью к меновому двору, а железнодорожников предупредил, чтобы не поддавались на провокацию, не вступали в драку и возле вокзала немедленно разошлись по домам.

Черносотенцев железнодорожники увидели, повернув к вокзалу. Это были самые подонки городского населения. Они несли портрет Николая Второго и нестройно ревели: «Боже, царя храни!» Впереди шел огромный, растрепанный Егор Маслаков, известный в Петропавловске драчун и пьяница, за ним — два его компаньона. Все трое занимались подрядами и жестоко грабили городских возчиков и грузчиков.

Маслаков вел своих головорезов так, чтобы столкнуться с железнодорожниками.

— Сверните направо, по другую сторону сквера, и расходитесь по домам, — скомандовал Антоныч, пробираясь в передние ряды.

— Шапки долой перед портретом его царского величества! — заревел Маслаков.

— Иди ты к дьяволу со своей черной сотней! — послышались голоса рабочих.

— А, ты так! — размахивая кулаками, заорал «полицейский архангел».

Его оттолкнули. Начиналась драка. Несколько городовых стояли у вокзала и равнодушно смотрели на происходящее.

— Товарищи, защищайтесь, отходя! Не поддавайтесь провокаторам! — кричал Алексей.

Железнодорожники, выставив заслоны из наиболее сильных, быстро уходили в разные стороны.

Неожиданно прогремел выстрел. Пуля пронзила портрет царя.

— Бунтовщики! Стреляют в портрет государя-императора! — завопил Маслаков.

Полицейские кинулись на его крик. Но железнодорожников уже не было. Выстрелил кто-то из черносотенцев.

— Дурачье! Ничего толком не могут сделать. Арестовать, конечно, кое-кого можно, но попробуй докажи! — ворчал Плюхин, выслушивая Маслакова. — Надо было избить несколько человек и потом сунуть кому-нибудь пистолет…

Маслаков чесал кудлатую голову. Уж очень они скоро все ушли, да и кулаки у некоторых из них покрепче его — слесари, кузнецы…

…Двенадцать железнодорожников пришли в депо на следующий день к обеду. Белоконь, забежав в слесарный цех, торжествующе закричал.

— Ну, что скажешь? Манифест-то правдой оказался…

— А где еще трое? — мрачно спросил Федулов.

Белоконь растерянно оглянулся: и верно, троих нет.

— Их тоже освободили, — сказал токарь Иванченков.

Но его перебил высокий рябой рабочий:

— Освободили, да не отпустили. В ссылку, в Вологду, отправляют сегодня.

Иванчиков густо покраснел. Обычно молчаливый токарь после пятидневного пребывания в арестантской почувствовал потребность общения, захотел говорить так же свободно, как и другие. Последние два дня его держали в одиночке и вывели к товарищам, когда те стояли во дворе. Там он увидел Григория, Федота и Семина, но говорить с ними не пришлось, потому что его выгнал полицейский. Считая всех освобожденными, Иванчиков быстро побежал домой, чтобы успокоить жену, а потом кинулся в депо. Услышав неожиданно, что тех ребят гонят в ссылку, токарь смутился.

Трое рабочих сразу же побежали к семьям ссыльных — надо помочь им увидеть на прощание близких. Другие кинулись подготовить необходимое на дорогу для товарищей.

— Видел, как господин полицмейстер нас вчера обманул? — говорил расстроенный Федулов Белоконю. — Их действительно не будет в полиции сегодня. Без суда и следствия гонят сразу же в ссылку.

— Д-да! — протянул Белоконь растерянно.

Катя Потапова со своими сыновьями, Мухина и Семина в сопровождении товарищей прибежали к полиции, когда там уже стояла подвода для отправки ссыльных на вокзал.

— Ваше благородие, дайте нам проститься со своими кормильцами и проводить их. В таком и убийцам не отказывают, — смело говорила Катя, ворвавшись в кабинет Плюхина.

— Ваши мужья — государственные преступники, это похуже убийства. А впрочем, разрешите поговорить им со ссыльными, и пусть проводят, — обернулся он помощнику, желая, чтобы о его гуманности знали в городе. — Бедные женщины не виновны…

— Ну, богатыри, помогайте матери, пока я вернусь! — весело наказывал Григорий своим сынкам, но глаза его были полны тоски.

Катя изо всех сил крепилась, чтобы не заплакать. Она гладила мужа по плечу, разбирала дрожащими пальцами его русые кудри. Увидятся ли они еще когда?

— Тебе, Катя, будут помогать товарищи, а ты — им. Верно?

И Катя взглядом подтвердила, что верно, вместе или врозь, но она всегда будет идти с ним по одной дороге.

Пелагея Мухина, пригорюнившись, молча стояла возле мужа: с троими ведь остается, как их воспитать без отца? Уже четвертый десяток к концу идет… Но она не упрекала мужа: добра хотел себе и всем.

— Полюшка, не горюй! Товарищи не оставят. А потом я стану помогать. Найдется, поди, и там работа, — шептал Федот жене. — Ты ребят-то на вокзал приведи, охота взглянуть на них…

Семин, еще молодой парень, обняв жену, стоял и молчал. Не ждал он, что, едва начав жить вместе, им придется расстаться. Жена беззвучно плакала. Слезы капали, она их не вытирала.

— Свидание кончилось, — сказал полицейский, подходя ближе. Ему впервые пришлось отправлять арестованных, разрывать семьи, и у него кошки скребли па сердце. В чем вина этих ребят, он не понимал. — Поскорей поезжайте на вокзал, там еще поговорите. Я не буду мешать, — шепнул он, проходя мимо Григория.

— Слыхали? Быстрей ступайте на вокзал, — сказал Григорий женщинам.

Послышались всхлипывания, поцелуи, и посетители кинулись из двора полиции. Наконец и подвода двинулась.

— Мы, ваше благородие, пешечком пройдем, посмотрим на родной город, — может, долго не увидим. Наш поезд не скоро пойдет, — попросил Григорий.

Городовой кивнул головой — Плюхин не узнает.

Железнодорожники приготовились к проводам своих товарищей. По одному просочились они на перрон, охраняемый отрядом полицейских. Там же были и семьи высылаемых. Проводнику вагона передали для ссыльных вещи, продукты, деньги, письмо. Это был первый случай, что из Петропавловска, города, избранного царским правительством для ссылки революционеров, высылали политических.

Когда на вокзал под конвоем прибыли трое железнодорожников, волнение рабочих усилилось. Полиция пыталась удалить их от поезда, но они разбегались по путям и вновь собирались у вагона. Григорий, Федот и Семин глядели на провожающих через стекло. Спокойнее других держал себя Потапов, хотя и его глаза с трудом отрывались от жены и детей, стоящих на перроне. Когда поезд тронулся, он закричал:

— Мы вернемся, товарищи!

А на следующий день администрация преподнесла рабочим депо новый сюрприз — за исключением Иванчикова, уволили всех бывших арестованных.

— Интересно, почему такое предпочтение оказано токарю Иванчикову? — спросил Федулова Алексей.

— Его и арестовали-то по ошибке, он ведь не из активных. Наверно, разобрались, — ответил Антоныч.

Через два дня полиция предложила уволенным немедленно выехать из Петропавловска.

— Да! Царская «милость» быстро начала проявляться. Как считаешь, Белоконь? — спросил Федулов.

Тот молчал. Одиннадцать железнодорожников выехали в ближайшие села, пока без семей. Надо еще устроиться на новом месте, найти способ добывать кусок хлеба…

2

— Видишь, Антоныч, хотя стачечная борьба и продолжается еще в центральных районах страны, но революция пошла на спад. Об этом пишет Владимир Ильич. Но отсюда не следует, что мы должны опускать руки: работа должна быть усилена, только формы ее следует изменить, — тихо говорил молодой человек в тужурке студента, наклоняясь к старому слесарю, сидевшему за столом. — Нужно углублять и расширять революционную работу, втягивать в кружки учащуюся молодежь, накапливать силы…

Собеседник Федулова, студент Максим Ружин, всего неделю назад прибыл в Петропавловск из омской партийной организации. После проезда карательного поезда генерала Меллер-Закомельского ряды большевиков на Петропавловской станции очень поредели. Многих арестовали, многим пришлось уйти на нелегальное положение. Из Петропавловска в числе других поехал в Вологду и Алексей Шохин. Антоныч избежал ареста только потому, что, предупрежденный Вавиловым, в последнюю минуту перед приходом жандармов ушел с квартиры.

Слушая Максима, Антоныч вновь и вновь раздумывал: кто же Вавилов? Сейчас, когда он уезжал, ему стало страшно при мысли о возможной ошибке. Он вспоминал события, предшествовавшие аресту Алексея. Его забрали в конце рабочего дня, совершенно неожиданно. Вызвали на допрос — и больше не вернулся. Перед ним вызывали токаря Иванчикова, и когда тот возвратился, сразу же увели Шохина.

Вавилов прибежал к Федулову ночью, взволнованный.

— Антоныч! — жарким шепотом заговорил он сразу. — Экспедитор хозяина — он все время толчется на вокзале, отправляет товары, — сказал мне, будто кто-то из железнодорожников выдал тебя и Алешу. Ему каратель рассказал. Вам с Алексеем нужно немедленно скрыться. Где Алеша?

Когда Федулов сообщил, что Алексея вызвали и он не вернулся, Константин даже застонал:

— Опоздал я! — И заторопил Антоныча: — Скорей уходи, мне тоже надо бежать…

Антоныч немедленно ушел с квартиры. И вовремя: ночью за ним приходили. Почему первого взяли Алексея? Федулов вспомнил, что в кружке, в который ходил токарь Иванчиков, вел работу Алексей. Если токарь предатель, то понятно. Одно несомненно: Вавилов с карателями связи не имел, а Иванчиков только после ареста начал интересоваться политическими вопросами…

Уже две недели Федулов был на нелегальном положении. Вавилов считал, что он уехал в Омск. Антоныч сообщил в Омский партийный комитет о разгроме — и вот прислали Максима. Ружин — революционер-профессионал, и за работу Антоныч не беспокоился. Всю неделю они встречаются с ним на разных квартирах, обо всем переговорили. Антоныч свел его с надежными товарищами и сразу предупредил о своих подозрениях.

— Значит, Вавилову о моем приезде говорить не нужно, — решил Максим. — Так легче будет проверить, и если ты прав, не будет опасности.

Сегодня они говорили последний раз перед отъездом Антоныча в Акмолинск. Документы готовы, есть и надежные попутчики и явка на новом месте. Туда несколько месяцев назад выслали из Омска одного большевика, присяжного поверенного Дмитрия Трифонова. Ссыльный уже легализирован там, можно с ним связаться и связать в свою очередь его с подпольщиками на рудниках, Палычем. Трифонов попал в ссылку из тюрьмы, явок у него нет.

Когда Ружин подробно объяснил, каких методов следует держаться сейчас в работе с крестьянами, как поддерживать связь с рудниками и Петропавловском, Федулов вновь заговорил о Вавилове.

Максим, подумав, ответил:

— Видишь, Антоныч… хотя ведь ты уже не Антоныч и не Федулов, — невесело усмехнулся он, — и жандармы и полиция любят пользоваться услугами провокаторов. Тактика их хитра. Вавилова мы проверим, не оскорбляя подозрением, а осторожность никогда не мешает.

На следующий день Антоныч уезжал с акмолинскими возчиками. Он вез с собой листовки и прокламации. Степаныч долго мудрил, подшивая ему сапоги «новыми подметками». Последнюю ночь Федулов провел у Мезина, и они проговорили до утра.

— Всех старых рассеяли, — с горечью говорил Степаныч, — теперь и ты уезжаешь…

— Такая наша работа, друг! — сказал Антоныч. — А голову ты напрасно вешаешь. Мы отступаем временно, чтобы с еще большей силой потом наступать. Говоришь «всех старых рассеяли», но ведь партийная-то организация у нас выросла за счет вновь вступивших, а не уменьшилась… — Он немного помолчал, задумчиво и ласково глядя на своего друга, и продолжал: — Максим опытный, развернет работу. Ему помогай и учись от него. Тебе сейчас можно открыто говорить с казаками о выборах во вторую думу. Из них многие имеют голос. Надо, чтобы от Акмолинской области прошел большевик. Не мириться с царем да с кадетами будут в думе большевики, а бороться.

— Буду, друг ты мой, сколь сил хватит робить. Придет позже революция, коль сейчас не вышло, — взволнованно ответил старый казак. — Есть среди наших казаков и такие, у которых глаза начали раскрываться. Палычу-то привет передавай от меня. Из старых дружков его один я остался. Эх, Гришу да Алешу жаль! Знал бы, кто их врагам предал, — горло бы перегрыз…

— Не забывайте семей Гриши и Федота. О жене Семина беспокоиться не приходится — успела уже замуж выйти, — напомнил Антоныч при прощании.

3

— Господа! Семнадцатое октября — историческая дата. Это рубеж, отделивший старую, варварскую Россию от новой, цивилизованной, — важно говорил высокий, изысканно одетый мужчина, в богатой гостиной госпожи Савиной. Рука его картинно была вытянута вперед, будто указывая слушателям на новую Россию.

Коломейцев недавно появился в петропавловском обществе, его прислали на пост директора реального училища. Он был недурен собою, элегантно одевался, отличался утонченными манерами и умел говорить с пафосом, не делая себя смешным. Эти достоинства и дворянское происхождение обеспечили ему прекрасный прием у Калерии Владимировны. Коломейцев сразу же приобрел репутацию высокообразованного человека. К его словам прислушивалась «золотая молодежь», купеческие сынки. Он с большой гордостью повторял: «Мы — октябристы». Он действительно мог похвастаться уже большим числом сторонников. Даже полковник Шмендорф, разговаривая с ним, не иронизировал и не становился в оппозицию.

— Его императорское величество по своему желанию отказался от абсолютизма и тем поставил Россию в один ряд с просвещенной Англией. Что такое Государственная дума? — продолжал Анатолий Михайлович, повернувшись лицом к хозяйке дома и немного рисуясь. — Я считаю думу аналогичной английскому парламенту. В ней соберутся представители всех слоев населения, разумеется, благомыслящие, понимающие всю глубину одобренного государем-императором мероприятия. Но, господа, это еще не все! Манифест семнадцатого октября дал нашему народу гражданские свободы… — Коломейцев обвел строгим взглядом гостей Савиной и эффектно замолк.

— Браво, браво, Анатолий Михайлович! — захлопала в ладоши Калерия Владимировна. — Признаюсь, я только теперь поняла всю важность события. — Она ласково поглядела на блистательного октябриста.

Ее поддержали другие дамы. Коломейцев делал вид, что смущен этим хором одобрений, и беспомощным жестом поднял руки, защищаясь от похвал и показывая тонкие, длинные пальцы с отточенными ногтями.

— Наш Анатолий Михайлович окончательно покорил прекрасный пол, — вполголоса сказал Плюхин сидящим с ним рядом хозяину дома и полковнику.

Шмендорф язвительно усмехнулся, а Савин лениво махнул рукой.

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, — бросил он, имея в виду свою Калечку.

До появления этого говоруна Сидор Карпыч ничем не мог развеселить жену. Калерия скучала и капризничала. Прошлый год летом он даже выполнил свое обещание, съездил с женой в гости к Джаманшалову. Сначала эта поездка Калерию развлекла. Она с интересом рассматривала роскошные белые юрты хозяина, освещенные вечером газовыми лампами — последняя новинка; сидела, поджав ножки, на шелковых одеялах и мягких подушках, накиданных сверх дорогих текинских ковров; даже попробовала одеться в костюм казахской девушки. Но скоро ей все надоело. Покатавшись на замечательном скакуне, которого подарил Джаманшалов, Калерия Владимировна заявила, что с нее хватит этой идиллии. Пришлось ускорить отъезд, сославшись на неожиданное заболевание жены.

— Хотел бы я знать, — вновь тихо заговорил Плюхин, — действительно ли верит этот дамский оратор тому, что так важно изрекает?

— Я считаю, что октябристы и их компаньоны кадеты думают лишь об одном: как бы, пользуясь удобным случаем, захватить себе кусочек пожирнее, — заметил Шмендорф.

Савин рассмеялся.

— Ваша проницательность делает вам, Ганс Вильгельмович, честь! По-моему тоже, неплохие дельцы. Это вам ответ, Александр Никонович! — вполголоса проговорил он, вставая, и смеющимися глазами посмотрел на Плюхина.

Хозяин решил послушать, о чем разговаривают купцы, сидящие в отдаленном углу возле Разгуляева, и направился к ним.

Пробираясь среди гостей, Савин заметил, что Серж сидит возле Даши Разгуляевой и глядит на нее замаслившимся взглядом. Сидор Карпыч чуть заметно усмехнулся.

«Кажется, Сережка только и умеет, что глядеть на баб бараньими глазами, на большее ума не хватает. Недаром надоел Калечке, больно глуп», — подумал он. Внезапно у него мелькнула забавная мысль, он еще раз оглянулся на парочку. «А что ж! Подсунуть такого зятька Семену Даниловичу неплохо. Придется только поучить дурня, а то и этого не сумеет сделать. А девица на выданьи и, кажется, тает», — повеселел Сидор Карпыч, подходя к гостям.

— Ну вот, Ганс Вильгельмович, больше вам не придется насмехаться. Всю верхушку убрали, — после ухода Савина сказал Плюхин своему собеседнику. — Один бежал в Омск, а остальные бесплатно поехали в Вологду.

Шмендорф внимательно посмотрел на него.

— А что же, бежавшего не могли взять? — спросил он.

Плюхин тонко улыбнулся.

— Так лучше! Зато рабочим движением будет теперь руководить наш человек. Получится по пословице, которую нам с вами только что хозяин дома привел. А с тем, надеюсь, в Омске справятся. Ведь он политический ссыльный, бежавший с места ссылки. Понимаете?

— Что ж, неплохо придумано, — с одобрением отозвался полковник.

Плюхин самодовольно рассмеялся.

— Я, кажется уйду по-английски, — сказал он и встал. — Пусть жена развлекается у любезной хозяйки, у меня сегодня есть кое-что поважнее.

Глава девятнадцатая

1

Когда Трифонов в сопровождении жандарма прибыл в Акмолинск и был сдан под надзор полиции, он сразу, как только устроился на квартире, пошел знакомиться с городом. Проходив до позднего вечера, он впал в отчаяние.

«Один, совсем один! — думал он. — Дело не в том, что попал сюда первым ссыльным, ведь не с кем и работу вести. Предприятий нет, до железной дороги пятьсот верст. Купцы, станичники, мещане, мелкие хозяйчики — вот население города. Беднота есть, но темная, неграмотная поголовно. Как к ним найти подход?»

Дмитрий Трифонов не был профессионалом-революционером и в партийной организации состоял всего один год. В Омске, работая частным поверенным, сблизился с революционно настроенной молодежью. Вскоре он познакомился с очень молодым большевиком, его звали все только по имени — Валерианом, — и пошел за ним. Потом Дмитрию поручили вести революционный кружок рабочих-железнодорожников…

Когда после забастовки на станции начались аресты, кто-то донес, и Дмитрия тоже арестовали. Три месяца сидел в тюрьме. Жандармы требовали чистосердечных признаний, но он не ответил им ни на один вопрос. Заявив при первом же допросе, что никого и ничего не знает, протестует против незаконного ареста, Дмитрий на следующих молчал. Убедившись, что никакими мерами упрямого юриста не заставишь говорить, его под конвоем отправили в Акмолинск.

«С чего начал бы Валерьян, если бы оказался на моем месте? — спрашивал себя Дмитрий, облокотившись на стол и глядя в одну точку. Вспоминая свои беседы с другом, он искал в них практической указки: — С чего же начинать здесь?» Даже по своей специальности у него еще мало опыта — два года работы, а революционный стаж и того меньше.

«Но ведь Валерьян моложе меня на семь лет», — вспомнил Дмитрий, и ему представилось лицо друга: высокий лоб под шапкой темно-русых волнистых волос, широко открытые серые глаза, часто улыбавшиеся смелой, обаятельной улыбкой, твердо сжатые, характерные губы.

— Валерьян сильнее меня, — прошептал он. — И потом давно член партии. Его в семнадцать лет избрали уже в комитет…

Дмитрию страстно захотелось хотя бы на несколько часов оказаться рядом с другом, как тогда, вечером, когда Валерьян рассказал ему о Вере, их горячей любви друг к другу. «Трудно поверить, что у избалованной девушки хватит силы порвать с родными, с привычной роскошью и пойти за Валерьяном», — сомневался Дмитрий. После долгих размышлений ссыльный решил, что прежде всего ему следует заняться профессиональной работой: нужны средства для жизни, и будет встречаться с беднотой, к адвокату бедняки обращаются чаще богатых — то заявление написать, то письмо, грамотных мало. А там видно будет…

Когда Дмитрию пришла посылка от родных — юридическая литература, он обратился к уездному начальнику с просьбой разрешить ему заниматься частной практикой, зарабатывать себе кусок хлеба.

«Его высокоблагородие» пришел к выводу, что политический ссыльный человек смирный и ни во что не вмешивается. Возможно, в этом сыграло благоприятную роль то, что в жандармерии, по-видимому, кроме доноса, уличающих материалов не было, а также молодость Трифонова.

— Что ж, работайте, молодой человек! Адвокат в городе нужен, — благосклонно ответил он.

Дмитрий познакомился с нотариусом, служащими переселенческого управления, и первые его клиенты были посланы ими. Через новых знакомых он узнал про забастовку на рудниках и сразу ожил. «Не такая уж здесь глухомань, есть, видно, товарищи», — думал он вечерами, меряя большими шагами свою комнатку по привычке, приобретенной в одиночной камере.

Дмитрий охотно принял приглашение пойти в купеческий клуб, где собиралась потанцевать так называемая интеллигентная молодежь. Круг знакомых ширился. Осторожно, но непрестанно прощупывал молодой революционер настроения окружающих, выделяя тех, кто иронически относится к царскому манифесту и с негодованием к местному союзу черносотенцев, систематически устраивающих шествия с иконами, царскими портретами и пением «Боже, царя храни».

К весне ему удалось организовать, с ведома полиции, литературный кружок. Собирались обычно в просторном доме нотариуса. Читали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова… Кружок был открыт для всех желающих, но в зависимости от пришедших Дмитрий читал те или иные вещи.

Однажды, когда Дмитрий прочитал стихотворение Пушкина «Деревня», дочка нотариуса Валя сказала:

— Мечта Пушкина теперь исполнилась — царь дал свободу. Правда, Дмитрий Нилыч?

Трифонов рассмеялся:

— Милая Валюша! Если царь дал свободу, то почему же я ссыльный и каждую неделю должен ходить в полицию на отметку?

Девушка покраснела. Молодежь принялась оживленно обсуждать вопрос о гражданской свободе, объявленной в манифесте.

— Нашего Витьку Осокова избили в полиции и неделю под арестом держали за песенку, — привела пример девушка из слободки.

— Вот вам еще доказательство: если кто-нибудь узнает про наш сегодняшний разговор, то посчитают, что у нас не литературный кружок, а политический, — смеясь сказал Дмитрий под конец. — И вам запретят со мной встречаться.

— Никто не узнает, — твердо заверила Валя и обернулась к своим товарищам.

Те закивали головами.

2

…Федулов, — а по документам Семен Гурьич Катков, — приехал в Акмолинск с обозом в конце апреля, по последней санной дороге. Ехали почти месяц. Возчики везли сборный груз для нескольких мелких торговцев. Большинство из них были не постоянные, решили разок съездить, до посева копейку заработать. У некоторых было по две подводы. С одним из таких и ехал бесплатно слесарь, помогая ухаживать за лошадьми. Он выдавал себя за мастерового, давно колесившего по свету в поисках заработка.

— Пробовал в Петропавловске устроиться, да там таких много, а к хозяевам поступать не хочу. Работают по двенадцать — пятнадцать часов, а зарабатывают гроши, — говорил он. — Какую ни есть свою мастерскую открою, хоть на хлеб с квасом заработаю, да кровь сосать никто не будет…

Вечерами, когда обоз останавливался на пикете, Антоныч рассказывал о том, как живут в России рабочие и крестьяне.

— Бывалый человек, всего посмотрел на своем веку, и послушать есть чего, — отмечали возчики.

Постепенно каждый из них поведал Федулову все про свою жизнь. Жаловались они на станичников: без стыда, без совести дерут по три-четыре рубля за аренду десятины, воз сена летом не накосишь даром…

За дорогу с их помощью Федулов познакомился с городом, в котором ему придется жить. Возчики рассказали и про частного поверенного Трифонова:

— До чего хороший парень! Приди к нему — все объяснит и, коль надо бумагу какую, без слова напишет. Сам платить станешь, так скажет: «Не стоит! Копейка-то тебе дорого достается», — восхищались они. — Вот тебе и ссыльный!

— А за что же его сослали к вам? — спросил Антоныч.

— Политический он. Против царя шел, — таинственно сообщил Митрофан Романов, хозяин подводы, на которой ехал слесарь.

— Да ведь они, политические-то, всегда за бедных стоят, говорили мне, — заметил Федулов и стал рассказывать про работу революционеров, как они глаза народу раскрывают, учат его свои интересы защищать, не боясь тюрьмы и петли…

Разговоры с возчиками Антоныч вел обычно при остановке на ночлег. Днями, когда подводы медленно двигались по бесконечной дороге, ему приходилось оставаться наедине со своими думами.

Давно у слесаря не было столько свободного времени, и как он ни старался заполнить долгие часы размышлениями о будущей работе, о товарищах, мысли, полные тоски об оставленной семье, овладели им. Всегда чуткий с товарищами, он охотно разговаривал с ними об их близких, но никогда не говорил про свою семью. Его боль и тоска — единственная свято оберегаемая тайна даже от самых любимых товарищей.

И себя обычно он заставлял забывать о ней. «Для революционера семья — рабочий класс», — часто говорил Антоныч. Но сейчас, глядя на ровный снежный покров степи, он вдруг ясно увидел свою Антонину, Тонечку, русоволосую, со светлыми бровками и ясным, задорным взглядом. Такой он запомнил Тоню с первой встречи на деревенской вечеринке.

День за днем проходила перед ним их жизнь в Питере. «Семь лет не видел семью», — думал он, покусывая обветренные губы. Детишки растут без него. Пожалуй, встретив на улице, не узнал бы. Митюшке одиннадцатый год, Анюте восемь. Тоня писала, что сынок уже ходит на завод, по дороге отца пошел, а Нюрочка помогает матери стирать…

Зажмурив крепко глаза, Антоныч вызвал в памяти лицо жены, каким он увидел его через решетку, прощаясь перед ссылкой. «О нас не беспокойся… В разлуке живем, а ближе стали. Поумнела я…» — говорила Тоня. Память сохранила мельчайшие подробности, даже прядку волос, выбившуюся из-под платка, которую Антонина несколько раз пыталась поправить рукой, но так и не поправила.

Гнев и обида перехватили дыхание. Забывшись, Антоныч застонал.

— Семен Гурьич, что с тобой? Не прихворнул ли? — спросил Романов, трогая его за плечо.

Возчик давно наблюдал за своим попутчиком. «Присмирел, ни разу за переезд с саней не спрыгнул. Чудно!» Подойдя к саням и увидев, что слесарь сидит с закрытыми глазами, привалившись к передку, он сначала подумал, что Семен спит.

От прикосновения руки возчика Антоныч вздрогнул, раскрыл глаза, потом соскочил с саней.

— Заснул, видно! — сказал, идя рядом с возчиком. — Во сне всякое пригрезится…

Голос его, как обычно, звучал спокойно. Только что перечувствованное отступило в глубину души. «Она ведь тоже велела помнить о главном», — вспомнил он еще раз жену, будто накладывая запор на свое глубоко личное.

На остановке, управившись с лошадьми, Федулов, сидя за столом, освещенным пятилинейной лампой, шутил с возчиками и рассказывал им о разных случаях.

Возчики за дорогу крепко подружились со своим попутчиком и наперебой приглашали его на первое время пожить у них, советовали, где лучше открыть слесарную мастерскую, как оформить…

— Ты, Семен Гурьич, беспременно сходи к этому Трифонову-то. Он тебе все разъяснит и бумагу напишет. Устроишься как следоват, а там, гляди, и хозяйку себе подыщешь. У нас работа тебе найдется. Мастерских в городе ни одной нет…

Антоныч поддакивал советчикам во всем, только в отношении женитьбы усомнился — немолод уж.

— Ничего! Вдовушку какую подберешь. У многих мужья с войны не вернулись. Конечно, с детной не стоит связываться, чужих детей кормить — штука нелегкая, — рассудительно говорил Романов.

С ним соглашались и другие.

Романов завез своего пассажира к себе домой.

— Всю дорогу робил — краше некуда! — сказал он жене.

Семья Романова немала: старуха — мать хозяина, младший братишка его, жена да пятеро детей. Низенький деревянный домишко делился на кухню и комнату. В кухне приходилось наклоняться, половина ее перекрывалась полатями, где спали младшие члены семьи. Бабушка редко когда слезала с печи, там и спала, постель брату была постлана на лежанке. В горнице стояла кровать супругов, там же постелили и Федулову.

Приезжий слесарь сразу расположил к себе хозяйку тем, что в первый же день починил все старые замки — немудрящий инструмент он привез с собой.

— Может, и дно в ведро вставите? — спросила она. — Кусочек железа у нас есть.

— Давайте и ведро, — засмеялся Федулов.

— Ну, ты, мать, и отдохнуть человеку с дороги не дашь! — проворчал хозяин.

— Да больно неловко с одним ведром на старицу ходить, — оправдывалась жена.

— Ничего, мне это недолго, — успокоил Антоныч, вставляя дно.

Наутро Романов повез сдавать груз и по пути подбросил слесаря в центр города.

— Вон в том домике живет поверенный-то. Зайди к нему, посоветуйся, Семен Гурьич! А ночевать к нам приходи, как домой. Живи пока, не помешаешь! — предложил он.

Трифонов снимал небольшую комнату у бездетной вдовы. Ход к нему был прямо из сенок. Когда Федулов зашел, Дмитрий сидел у стола перед окном и читал роман Чернышевского «Что делать?», готовясь к очередному занятию литературного кружка. Он собирался говорить о снах Веры Павловны.

На стук дверей Дмитрий оглянулся и, увидев незнакомца, встал навстречу, приветливо приглашая пройти к столу. Умное, серьезное лицо Федулова ему сразу понравилось. Тот тоже внимательно глядел на хозяина комнаты. «На Алешу походит», — подумал он и невольно вздохнул.

— Вы чем-то огорчены? Присаживайтесь. Расскажите, в чем дело. Может быть, я смогу вам помочь советом, — пригласил Трифонов, подвигая для гостя табуретку.

Слесарь, садясь, окинул взглядом комнату. Стол, кровать, несколько табуреток, на стене полка с книгами, беленькие занавески на окнах и половичок на полу — все убранство. Одежда висела возле дверей, покрытая простыней.

Составление договоров, купчих и запродажных местным купцам давало неплохой заработок, но Дмитрий берег деньги — могут всегда пригодиться для революционной работы. За квартиру и скромный стол он платил хозяйке пятнадцать рублей, этим ограничивая свои расходы.

— Вам привет от Валерьяна! — произнес Федулов, посмотрев пристально на хозяина.

Все, что он узнал о нем и его работе в Акмолинске от возчиков, располагало к доверию. Хорошо рекомендовал молодого революционера и Ружин, привезший Антонычу пароль. Большевистский комитет, получив сообщение о переходе Федулова на нелегальное положение, сразу же решил направить его в Акмолинск. Поддерживать связь с отдаленными местами Степного края при отсутствии железной дороги трудно; если же в Акмолинске будет два подпольных работника, то работа пойдет. Пользуясь «чумацким транспортом», они могут связаться со Спасским заводом и с Петропавловском.

Услышав эти слова, Дмитрий вскочил с табуретки, на которую было сел, собираясь слушать клиента. Он смотрел на Федулова потеплевшими глазами и не мог вымолвить ни слова.

— Вы не забыли его? — тихо спросил гость.

— Нет, не забыл и никогда не забуду! — вырвалось у взволнованного Дмитрия; схватив руку слесаря, он крепко сжал ее.

Они долго вполголоса разговаривали, склонясь над маленьким столом, оба взволнованные. У молодого революционера было такое ощущение, будто все это время был он один на необитаемом острове и вот появился рядом второй, и не просто человек, а старший друг. Не придется ему больше одному биться над решением сложных вопросов, так часто встающих перед ним здесь. Есть кому подсказать. Смелее можно действовать, возможна связь с друзьями. У Антоныча большой опыт конспиративной работы…

— Ну, мне надо идти. Нельзя так долго советоваться с частным поверенным, — наконец промолвил Антоныч.

Трифонов успел рассказать ему про группу молодежи, особенно много про Валю Соловьеву. В этом кружке хотел он, читая «Что делать?» и другие произведения Чернышевского, начать политическую работу. Слесарь одобрил план Дмитрия.

Федулов собирался немедленно подыскать жилье и место для слесарной мастерской, где-нибудь в районе постоялых дворов: это облегчит связь с Родионовкой и в будущем — с другими селами. Денег, переданных ему Трифоновым, хватит, чтобы приобрести небольшую избенку о собственность, что сразу поставит его в разряд людей, не вызывающих подозрения у полиции. Им будет легче встречаться.

— К тебе часто ходить нельзя, — говорил Антоныч, — за тобой следят. Ко мне же можешь запросто зайти, замок какой занести в починку, ведро, да и вообще я должен зарекомендовать себя в глазах полиции самым благонадежным хозяйчиком мастерской, буду «зашибать деньгу», а иногда и пьяненьким пройдусь.

Оба рассмеялись.

— Мне, пожалуй, и в села можно будет со своим инструментом летом выезжать, — сказал Федулов, прощаясь.

— Купите домик — заходите ко мне, я вам купчую составлю, — приглашал Трифонов, провожая «клиента» мимо хозяйки.

3

Саманная изба, которую купил «мастеровой Семен Катков», не была еще достроена, и Федулов неделю трудился, переделывая ее по своему вкусу. По плану бывшего хозяина избу следовало разделить на две части — комнату и кухню, — но Антоныч отделывал еще и третью — мастерскую, с выходом на улицу, переделав окно на дверь. Мастерская узенькой дверцей соединялась с жилой комнатой. Второй выход из кухни шел через сенки во двор.

Закончив работу, Федулов с довольным видом прошелся по своему дому. Настоящая конспиративная квартира — с двумя выходами! Из дворика можно через забор выпрыгнуть на зады, где кучками лепятся мазанки, образуя неожиданные закоулки, а дальше — русское кладбище и мельницы. Степная улица, куда выходил фасад избы, была крайней в городе.

Обзаведясь скромной мебелью и необходимой посудой, Федулов на куске фанеры написал: «Слесарная мастерская С. Г. Каткова» и водрузил вывеску над дверью, выходящей на улицу. Можно было приступать к работе.

Приятели возчики уже все перебывали у него. Они не жалели советов слесарю, — шутка ли, на новом месте жизнь устроить!

— Теперь дело за хозяйкой, и все у тебя, Семен Гурьич, пойдет ладом, — дружески убеждал Митрофан Саввич. — Работы хватит.

И действительно, с первого же дня натащили разного старья полную мастерскую.

Заглянул и страж порядка — городовой, круглолицый мордвин, с растрепанными усами и багровым носом. Антоныч поднес ему чарочку, и дружеские отношения были установлены.

— Запасливый ты хозяин, Семен Гурьич, — крякнув, одобрил незваный гость.

— Нашему брату без рюмки не прожить, — ответил Федулов.

Через недельку зашел с замком Трифонов.

— Знаешь, Гурьич, — говорил он, из осторожности называя Федулова по новому отчеству, — до чего же хорошая молодежь, и как интересуются всем! Мы больше беседуем, чем читаем.

— Смотри, осторожней, — предупредил его Антоныч, — чтобы нотариус не услышал. Он как, из благонадежных?

— Пока что заядлый октябрист. Только он дома редко бывает, у пристава за пулькой до утра просиживает. А мать Вали не интересуется нашими разговорами, чуть ли не с закатом солнца укладывается спать, — ответил Дмитрий. — Она довольна, что дочке не скучно дома.

— Мне все жениться советуют, — смеясь сообщил Антоныч. — Квартира для конспирации хороша, хозяйку подыскать бы неплохо, только не в жены, а своего человека. Но такую нужно еще искать да подготавливать…

Он тяжело вздохнул. На миг защемило сердце — вспомнил о своей «хозяйке». Обещали товарищи послать жене деньги, а вот как наладить переписку?

Поправляя замки, ведра, кастрюли, а иногда и охотничью двустволку, Антоныч присматривался к людям, вел осторожные разговоры с подходящими о разных неполадках в жизни. Иногда заходил в трактир Ачкаса при постоялом дворе. Там нередко сидели мужички из окрестных деревень. Мирно беседуя за кружкой пива, Антоныч расспрашивал про жизнь в селах, к слову рассказывал о крестьянских бунтах в России.

Привезенные прокламации они с Дмитрием тщательно изучили, приготовили копии, но пока не спешили с распространением. Надо дать в надежные руки.

Как-то в мастерскую вместе с Романовым зашел Виктор Осоков. Недельная отсидка в полиции и перенесенные там побои резко изменили парня. Про царя и манифест он пел из озорства, но издевательства озлобили его, заставили по-новому понять слова песни и все окружающее. Возчики из артели Романова рассказали ему про своего попутчика слесаря, и Виктору захотелось самому послушать его рассказы.

— Слышь, Семен Гурьич, Витька-то наш все никак не забудет, что ему в кутузке по зубам набили за песню про царя, — заговорил Митрофан Саввич, когда они, поздоровавшись с хозяином, уселись на скамейке.

— Расскажи ему, как рабочих расстреляли за то, что они с просьбой к царю пошли. Помнишь, нам говорил? Перестанет за зуботычины гневаться.

Парень сидел молча, но из-под черного чуба внимательно смотрел на слесаря. Антоныч тоже незаметно наблюдал за ним. На слова Романова он ответил после длинной паузы:

— Такое уж положение рабочего класса сейчас, Саввич! А говорить-то с оглядкой надо. Человек я у вас новый, услышит начальство про лишние разговоры — и живо полетишь. Витя по себе знает, какая свобода слова сейчас…

— Да что ты, Гурьич! — с обидой перебил его старый возчик. — Разве с кем не след мы про твои рассказы станем говорить! Витька свой парень, с малолетства знаем.

Осоков нетерпеливо откинул чуб, глянул прямо в глаза слесарю и неожиданно улыбнулся ласково и открыто, будто желая показать, что ему можно доверять.

— По своему опыту знаешь, Витя, что верить царю нельзя, — тихо заговорил Антоныч. — В манифесте написано «свобода слова», а тебя с товарищами за слово арестовали, забывая про «неприкосновенность личности», били…

Виктор вспыхнул и стиснул кулаки.

— В январе пятого года многие рабочие еще верили царю и потому пошли за пособником полиции, попом Гапоном… — продолжал слесарь.

Молодой возчик пристально смотрел на губы Антоныча, словно боясь, что не успеет поймать все слова, произносимые рассказчиком. Саввич, слушая, сокрушенно покачивал головой, время от времени восклицая:

— Нет правды на свете!

Гости сидели в маленькой мастерской, жадно расспрашивая хозяина о России, до тех пор, пока какая-то тетка не пришла с худым ведром. Виктор, прощаясь, крепко сжал руку Антоныча.

Через несколько дней он пришел один в мастерскую Каткова.

— Семен Гурьич, мне ребята рассказывали, как вы дорогой им говорили о таких людях, что за народ идут, — заговорил он, выждав, когда в мастерской, кроме них, никого не осталось. — А где бы их найти? У нас таких нет. Я тоже с ними пошел бы…

Лицо парня дышало искренностью и было взволнованно.

— Они, Витя, везде есть, только им таиться приходится сейчас, — ответил Антоныч и попросил рассказать о себе.

— Отец помер, когда я еще мальчишкой был. Живем мы вчетвером. Кроме матери, у меня есть сестра и младший братишка. При отце я начал в школу ходить. Кончил три класса, а там надо было о куске заботиться. Мать-то все руки стиркой искорежила. Что было от отца — прожили. Только лошадь и сберегла мать. Лет с пятнадцати стал с обозом Петра Петровича ездить. Кормимся понемногу. Даже гармошку себе купил. Из-за нее и в кутузку попал… — говорил отрывисто Виктор. — Сестра учится. Охота, чтобы до учительши доучилась, — легче жить будет…

— Выходит, что вы еще не так плохо живете? — спросил Федулов.

— В слободке нас состоятельными считают. Своя лошадь есть. Вот кончится ярмарка — повезем кладь от Самонова. Другим куда хуже, — ответил Виктор и вопросительно посмотрел на слесаря.

Антоныч, починяя замок, рассказывал про то, как рабочие борются за лучшую жизнь.

— А знаешь, Витя, если за такими пойдешь, которые за народ стоят, так ведь опять можешь в полицию попасть, — положив на полку починенный замок, как бы между прочим бросил он.

— За дело не обидно и сидеть, — задорно откликнулся парень.

— Заходи как-нибудь ко мне. Я тебе интересную книжку дам почитать, не запретную, но из нее узнаешь, как революционеры работают, — предложил Антоныч.

Через три дня Виктор зашел и получил «Мать» Горького. Достал Трифонов через своих юных друзей. Общественной библиотеки в городе не было, но у некоторых учителей имелись личные.

— Вот это книга! — говорил Виктор, придя через неделю. — Мы с Филькой читали. Коль таких, как Павел и его мать, будет много, недолго усидит Николашка…

— Только вот так со всяким говорить, Витя, нельзя, а то без толку в руки охранки попадешь, — заметил ему Антоныч.

— Я ведь с вами, Семен Гурьич, говорю. По-моему, вы к таким, как Павел, близки? — вопросительно произнес Виктор и взглянул на слесаря.

Тот усмехнулся. Парень толковый! С ним и его дружком Филей и начал революционную работу в Акмолинске Антоныч. Но послать весточку в Петропавловск с ребятами на первый раз он не решился — могут провалить по неопытности.

По окончании ярмарки возчики уехали, а Антоныч начал готовиться к поездке в Родионовку. Другого способа связаться с Палычем не было: писать опасно.

Глава двадцатая

1

Возвращение Андрея Полагутина с войны на деревяшке взволновало всю Родионовку. Какой он теперь работник! Попробуй попрыгай за сохой иль плугом… Мать плакала, не переставая: изуродовали сына навек!

Ногу Андрею отрезали по колено. Он уже привык передвигаться без костылей. Ковыляя по двору, брался за вилы, но отец, хмуря густые брови, сказал:

— Отдохни пока, не майся! Видно, к чему-то другому приучаться придется…

Татьяна встретила мужа радостно, не плакала. Все слезы выплакала, пока ждала.

— Не беда! Можно и без ноги прожить, — говорила, ласково улыбаясь, мужу. — Хорошо, что жив остался. Вон от Михайла Демьянова год нет писем, Машка как убивается! Теперь тебя уже никогда больше не возьмут…

— Главное дело — даром искалечили, вот что, Танюша, обидно. Мы-то, солдаты, жизни не жалели за матушку Россию, а генералы нас продали! — гневно отвечал Андрей.

Сидя у тестя в гостях, искалеченный солдат рассказывал обо всем, что пришлось ему передумать, лежа в порт-артурском госпитале.

— Винтовок не хватало, пуль, а нам иконы от царя в подарок привезли, — говорил он и, не сдержавшись, зло выругался.

Андрея ранило осколком снаряда еще до сдачи Порт-Артура японцам, но, лежа в госпитале, он много слыхал от вновь поступающих раненых.

Гости, слушая его рассказы, качали головами и поглядывали на Федора.

— Пули-то царю нужны, чтобы рабочих да нашего брата хрестьян расстреливать, вот на япошек-то и не хватило, — не удержавшись, вставил Матвей.

За ним заговорили и другие. Отец Андрея, смирный, набожный мужик, раньше не одобрял тех, кто против власти говорил, но сейчас, болея душой за сына, согласно кивал головой.

Андрей, до ухода в армию редко ходивший к тестю, — родители потихоньку от снохи говорили, что лучше подальше от Федора держаться, — теперь зачастил к Палычу. Ходил он и к свояку — Кириллу Железнову. Узнав об истории с обыском и доносе Мурашева, он, не стесняясь, ругал богача последними словами.

— Ишь, за царя-батюшку стоит крепко! А чего ему не стоять? Всех киргизцев ограбил — нажил капиталы, двух вон купцами сделал, а третий на батраках катается да на мельнице с дружками кожу со всех дерет. Ему царь и вправду батюшка! — горячился он, сидя с мужиками на завалинке возле своей избы.

— А ты потише, Андрей Денисович, — остановил его Пахом Кочетков. — Дойдет еще до кого не след, будут тягать…

— Хватит, потягали, без ноги оставили! — сердито перебил его Андрей. — Больно смирны вы тут, вот верхом и ездят на вас.

— Не больно удается. Пыхтеть пыхтят, а на сход придут — как Палыч скажет, так и выходит, — засмеявшись, вставил Егор Лаптев.

Мужики рассказывали, как богатеи злятся на тестя Андрея и на его напарников.

Как-то зять с тестем остались вдвоем.

— Тять, а об чем я хочу с тобой поговорить, — начал тихо Андрей.

Федор молча глядел на него.

— У нас поручик был такой, что с нами без начальства запросто разговаривал. «Вы, говорит, вернетесь домой, про винтовки не забывайте. Повернуть их надо в другую сторону. Прогнил царский строй, пора революции быть», — пояснял он нам. Про тебя бают, ты с политическими знаком. Не таись, коли что, от меня. Сердце у меня огнем горит, тятя! — шепотом закончил он.

— Верю тебе, сынок! Только неосторожен ты, — после короткого молчания ответил Федор. — Не вышло сейчас с революцией, второй раз силы копить надо, мужиков к будущему готовить, но только так, чтобы зря в петлю не лезть…

— Вот что, отец! Говорил я — горе срывал, — сказал Андрей. — А теперь зря болтать не буду. Учи меня вместе с Кирюшей. Будем тебе два сына. За себя я не боюсь, но ради дела осторожным стану.

— Побольше мужикам рассказывай про войну да службу. Про царя не поминай — сами поймут, от кого все идет. Жду я весточки, тогда, может, еще что тебе скажу. Есть такая партия, Андрюша, что за народ идет. Вон в думу-то выбрали по нашей области представителя большевика, это от нее. Большевики… — взволнованно продолжал Федор, но в сенях хлопнули дверью, и он смолк.

Вернулись Прасковья с Машенькой. Андрей простился и поковылял домой.

«Про большевиков ведь и поручик нам говорил, — думал он, стуча деревянной ногой по пыльной улице. — Везде они есть, с народом заодно…»

Мать и Татьяна сидели на завалинке, одна вязала чулок, другая шила. И с посевом и с огородами уже управились. Маленький Федя бегал возле них.

— Ну, сынок, полетать хочешь? — спросил Андрей, подхватывая сына на руки.

Он подкидывал и ловил Федюшку, а тот заливался радостным, тоненьким смехом. Татьяна, опустив шитье на колени, с улыбкой глядела на мужа.

«Ох, и переменился Андрюша! И слова-то у него какие-то другие. Красивее на лицо стал. Вот только ногу-то отрезали», — думала.

При взгляде на деревяшку у нее ныло сердце, но она ни разу мужу слова о том не сказала. Ему ведь и так больно, еще подумает, что теперь ей не дорог стал! Татьяна насмелилась как-то и свекрови сказала: пусть не плачет, не крушит Андрея, для нее муж еще милее стал. Свекровь поглядела на нее с нежностью и тихо прошептала:

— Спаси Христос, доченька, утешила ты меня. Умная у тебя головушка!

«Раньше жалела, зря не обижала, а сейчас словечка грубого не скажет, как что, так и отдохнуть велит», — размышляла Татьяна, переводя ясный взгляд с мужа на свекровь.

Наигравшись вдоволь с сынишкой, Андрей сел между матерью и женой.

— Уж не знаю, к какому делу приучаться, — грустно заговорил он. — Хрестьянство не по моей ноге, — Андрей покачал деревяшкой. — Сапожничать, что ль, начать? Да не люблю я больно…

— Отдохнул бы, сынок, — перебила мать. — Экую страсть перенес…

— Отдохнул уж. Надоело дома гостем ходить, — ответил Андрей.

2

— Тпру, приехали! — Денис Лукич остановил бойкую пегую лошадку у ворот своего двора.

Из второй телеги не спеша вылез среднего роста мужчина, одетый в зеленую телогрейку, измазанную машинным маслом, по виду мастеровой. Он вынул брезентовый мешок, в котором что-то загремело.

Ворота отворились, и к подводам, прихрамывая, подошел Андрей. Пока здоровался с отцом, приезжий, чуть прищурив темные с желтинкой глаза, внимательно смотрел на него.

— Вот, сынок, гостя к нам привез. Семен Гурьич, это Андрей, про которого я тебе дорогой рассказывал, — говорил старик Полагутин, обращаясь то к сыну, то к мастеровому.

Приезжий шагнул к Андрею и поздоровался с ним. Андрей, крепко встряхнув руку гостя, пригласил его в дом.

— Что у вас в мешке-то? Может, в сенцах положите?

— Можно и в сенцах. Тут мой инструмент. Слесарить к вам приехал…

Андрей остановился.

— Да ты что! — воскликнул он. — А я все думаю, к чему бы пристать. Вишь, ногу-то отрезали, какой из меня теперь хрестьянин! — Андрей крепко выругался. — Как считаешь, смогу слесарить?

— По-моему, работать слесарем тебе деревяшка не помешает, — ответил гость.

Они пошли во двор.

— А поучишь? — спросил Андрей, с надеждой взглянув на слесаря.

— Коль охотишься, могу, не жалко. Все равно хочу у вас поработать, — пообещал слесарь.

Когда они вошли в дом, Татьяна уже ставила самовар, а Аграфена Митревна собирала на стол. Гость поздоровался с хозяйками и, сев на скамью, взял на колени Федю, копошившегося на полу. Он дал ему сахару, и мальчик, подружившись, звонко смеялся в ответ на «козу-дерезу».

— Смотри-ко, Таня! Федюшка-то как быстро познакомился с гостем. Видно, добрый человек, — с удивлением произнесла Аграфена, глядя на внука.

— Семен Гурьич слесарить у нас, матушка, будет. Хочу и я слесарному рукомеслу у него поучиться. Это дело по мне будет, — сказал Андрей матери.

Митревна улыбнулась. Вот хорошо-то! И починка у них есть…

Скоро все сидели за столом. Аграфена не обратила внимания на то, что гость сел не молясь, но Андрей заметил и подумал: «Уж не из товарищей ли?» Он помнил, что его далекие друзья тоже не молились и называли религию отравой народа. «Надо будет Палычу сказать про него», — решил Андрей.

Вечер прошел за неторопливым разговором. Гость больше слушал, чем говорил. Денис Лукич, довольный тем, что слесарь согласен обучить сына, словоохотливо рассказывал ему про житье-бытье родионовцев.

— Видно, и мне теперь придется свата просить, чтобы в компаньоны принял. Все сына ждал, а теперь он вон слесарем работать станет, — сказал он.

— А у вашего свата сыновья есть? — спросил Антоныч.

— Сынов-то у Федора Палыча нет, а работает он с зятем своим Кирюшкой да с дружком Егором. Они уже четвертый год вместе сеют, — пояснил хозяин.

«Вот это повезло! — обрадованно подумал Антоныч. — К сватам Палыча попал на постой».

Лукич еще долго рассказывал про компаньонщиков и Федора.

— Федор Палыч человек справедливый, его мужики больно уважают. Богачи только наши злобятся на него, а особливо Петр Андреевич, — говорил он.

— А за что же? — перебил его вопросом Федулов.

— Да за справедливость и ненавидят, — ответил вместо отца Андрей.

— Горденек сват, первым не поклонится… — начала было Аграфена Митревна, но муж перебил ее:

— Да что ты, мать, пустяки баешь! Коли б не Палыч, так они на всех верхом ездили бы, за то и сердятся. Тот вон толстопузый в тюрьму его хотел упрятать. — И старик передал с прикрасами историю неудачного обыска у Карповых.

После того как стих общий смех, Аграфена сказала:

— А все ж сват от веры отпал. И киргизцы у них бывают, и молокане…

— Матушка! У Мурашевых киргизцев краше угощают, чем у наших. Только и разницы: Петр Андреевич привечает богатых, а тятяня бедных, — вмешалась в разговор Татьяна.

— Правильно, дочка, говоришь! — вздохнув, поддержал ее свекор. — Нынче уж мало разницы между людьми, да, может, это и к лучшему. А что деньги к деньгам льнут, так это всегда так было.

— Заговорились мы, спать уж пора, — молвила Аграфена, позевывая.

По совету хозяев, Антоныч решил с завтрашнего дня начать работать на базарной площади. Базар в Родионовке открыли два года назад, когда село волостью стало: Мурашев походатайствовал, у них торговля бойчее пошла с тех пор.

На площади есть навес и длинный стол — можно приспособить тиски, а пару табуреток из дому возьмут. Андрей решил с первого же дня за помощника быть — учиться.

— А ты, Танюша, с утречка сбегай к своим на конец, расскажешь бабам про Гурьича. Живо натащут всего в починку, — предложил снохе Денис Лукич.

— Скажешь отцу, что я новому рукомеслу учусь, пусть придет посмотрит, — добавил Андрей.

3

— Кому ведра, тазы поправлять, замки чинить? — покрикивал Андрей Полагутин, постукивая молотком по донышку ведра.

Они с Антонычем работали четвертый день на базарной площади. Сметливый солдат уже самостоятельно вставлял донышки и запаивал котелки. Слесарь поправлял замки и делал более сложные работы.

День был базарный, и вокруг них собралась толпа баб и мужиков.

— Ишь как ловко орудуют! К нам бы таких! — с завистью говорили приезжие из соседних сел. — Всяко старье в дело идет.

— А вот подучится мой ученик — и к вам могу приехать, коль попутчики найдутся, — весело ответил Антоныч. — Мое дело мастеровое, где копейку можно зашибить, туда и поеду.

— Так через недельку опять на базар приедем. Сам увезу, — обрадовался небольшой суетливый мужичонка. — До Ольгинки рукой подать. У меня и постоишь, коль что…

— Добро, приезжай, — засмеялся слесарь. — За неделю, Андрей Денисович, курс науки пройдешь?

— Мало-мало подучусь, а коль с чем не справлюсь, на обратном пути к нам завернешь, еще покажешь, — ответил Полагутин и, стукнув последний раз по донышку ведра, подал его стоящей рядом молодайке. — Бери. Лучше нового стало, — сказал он, ухмыльнувшись.

— Ловко у те получается, Андрей Денисович! — с одобрением заметил Никита Дубняк, стоящий поблизости от слесарей.

— У всякого свой талант, Никита Онуфрич! Ногу оторвало — за сохой не походишь, а торговать, вон как Петр Андреевич с сынками, не на что, да и не умею. «Не обманешь — не продашь» — старые люди говорят, а наша порода обманом жить не умеет, — задорно ответил Андрей, принимаясь за другое ведро.

В толпе раздался смех, веселые возгласы: «Ай да солдат! Ловко отбрил!»

Дубняк нахмурился. Он понял, что нелестно отозвался Андрей о купцах, но быстро сообразить, как следует ответить, не мог.

— Чай, Демьян Мурашев тоже крестьянством займается. Зря ты говоришь, — прохрипел он после минутного раздумья.

— Да так и я мог бы пахать, как Демьян, — подхватил с усмешкой Андрей. — Десять батраков спину не разгибают, а Демьян Петрович на них только покрикивает. Кричать-то мне деревяшка не помешала бы, да вот на батраков капиталу нет. Богатство горбом не наживешь. Тебя, Никита Онуфрич, тоже, поди, страда не больно утруждает: батраков, правда, всего пять имеешь, так ведь и сеешь поменьше…

— Чужими руками жар загребать — руки не спалишь, — вмешался мужик, пригласивший Антоныча в Ольгинку.

Стоявший рядом молодой парень, заложив два пальца в рот, неожиданно засвистел пронзительным свистом. Бабы с криком: «Ой, чтоб тебя!» отшатнулись от него, Дубняк, багрово-красный, пошел прочь, ничего не ответив Андрею.

— И откуда что берется у таких-то? Как пузыри дуются, — разводя руками, удивлялся седой старик.

— Откуда? А ты, дед, не знаешь, что всю волость грабят на своей мельнице, крупорушке да маслобойке? — спросил старика лихой свистун.

Начали вспоминать, как весной было по полтора фунта стали драть с пуда за помол. Хорошо, что умные люди посоветовали не везти зерно. Постояли две недели без помола и опять цену сбавили…

Антоныч работал молча, не вмешиваясь в разговоры. На второй день вечером он сходил с Кириллом к Палычу. За Железновым, по приказу мужа, сбегала Татьяна. Федулов на квартиру вернулся под утро. Федор рассказал про слежку за ним богачей, предупредил и о Борисе. А днем к слесарям прибежала Аксюта с ведром и показала Антонычу батрака Коробченко, у которого тоже нашлось дело — ключ к замочку сделать.

Мурашев сразу же прослышал о приезде в Родионовку городского слесаря. Ему и сам этот приезд показался подозрительным, а тут еще узнал, что мастеровой у зятя Карпова остановился, вместе с ним работает. С помощью друзей Петр Андреевич организовал беспрерывную слежку за приезжим — Дубняк, по его приказу, стоял возле слесарей. А Борис выехал с возом муки и такую цену просил, что до самого вечера не мог продать.

— Что больно дорого просишь, Боря? — спросил его Кирилл, ходивший меж возами.

— А ну его, старого черта! Таку цену назначил, что целый день проторчишь! — раздраженно ответил Борис, помянув забористым матерком всю родню Коробченко. — Во всей семье один человек как человек — твоя сестра Прасковья Николаевна. Вот ее и грызет старая грымза, — доверительно сказал он Кириллу.

Тот тяжело вздохнул. Загубили Параськин век! Был бы он, Кирилл, тогда таким, как сейчас, не попала бы Параська за Емельяна… Выждав еще немного возле Бориса, поставившего свой воз невдалеке от слесарей, Кирилл подошел к слесарям. Антонычу поклонился, как незнакомый. Дубняк, нарушив приказание Петра Андреевича, уже ушел: он должен был поддерживать разговор с Полагутиным и наблюдать за приезжим. Но едва Кирилл перекинулся несколькими словами с Андреем, как к ним подошел староста.

— Бог в помощь! — приветствовал он слесарей.

— К нам на помочь, — откликнулся Антоныч, — а то мы уж устали! Андрей Денисыч, кого бы за полбутылкой послать? Душа просит живительной влаги, а деньжат заработали.

— Нешто ты, Кирюш, сходишь? — обернулся Андрей к свояку.

Кирилл с готовностью согласился, и Антоныч протянул ему целковый. Толпа рассеялась. Филимон Прокопьевич не спеша расспрашивал приезжего о делах. Борис издали наблюдал за группой. Пока он не подметил ничего интересного. Над Мурашевыми и Дубняком насмехался один Андрей. Городской слесарь, не глядя на него, торопливо работал. И сейчас послал за водкой Кирюшку Полагутин. Черт его знает, может, и впрямь случайный мастеровой. Карпов не показывается…

Кирюша быстро вернулся с бутылкой горькой. Антоныч из кармана вынул узелок, в нем были завернуты большая луковица и стопка. Налив первую, он поднес старосте. Филимон Прокопьевич, покобенившись для приличия, одним махом опорожнил стаканчик и потянулся к нарезанному луку. Вторую слесарь протянул Андрею, но тот отстранился.

— Пей ты, Семен Гурьич, а я потом, — сказал он.

И под наблюдающим взглядом Бориса Антоныч также опрокинул стаканчик и закусил луком. Потом выпили Андрей с Кириллом. Когда бутылка опустела, староста ушел, а слесари продолжали работать.

…Всю неделю, до следующего базара, Антоныч по вечерам встречался с Федором. В пятницу они решили собрать всех кружковцев. Собрались в овине напарников — Родиона, Матвея и Анисима, — туда нельзя было подойти незаметно.

Родион с Матвеем пришли вместе еще засветло, остальные пробирались по одному задами села. Все знали, что с ними сегодня будет разговаривать политический, но кто он и откуда прибыл в Родионовку, — знали только трое — Федор и Аксюта с мужем.

Антоныч пришел с Андреем, когда уже заря потухала. В овине было совсем темно.

— Здравствуйте, товарищи! — негромко поздоровался он.

Ответило несколько приглушенных голосов.

— Вот, мужики, теперь про все можете спросить. Это один из товарищей большевиков, про которых я вам рассказывал, — тихо сказал Федор, сидевший у входа в овин.

Он пристально всматривался в улицу, ведущую от села. Никто не знает про их собрание, а все же смотреть надо в оба!

— А скажи нам, товарищ, зачем это в царскую думу большевика от нас выбирали? — первым спросил Матвей.

Началась дружеская беседа. Вопросы сыпались беспрерывно и самые разнообразные. Отвечая, Антоныч думал, что Федор не только сам вырос за эти годы, но и большой актив сколотил и что здесь, в Родионовке, затерявшейся в огромном степном краю, по существу имеется подпольная организация.

— А все же не пойму: почему говоришь, что скоро придет революция, когда эва сколько рабочих погибло, всех разогнали? — сказал Родион.

— Вместо одного погибшего или арестованного вступают в ряды борцов десятки, сотни, — ответил Антоныч. — Посмотрите на себя! Вы ведь уже боретесь за революцию, живете по-новому и за собой полсела ведете. Рабочий класс победит только вместе с крестьянами — говорит Ильич…

— А расскажи нам об нем, — попросил Егор Лаптев.

— Про землю-то, про землю что он сказывает? — настойчиво требовал Анисим.

Близко к полночи Карпов предложил расходиться.

— Своим примером показывайте беднякам, как можно жить, не кланяясь мироедам, раскрывайте глаза на правду, да не забывайте про киргизскую бедноту, — говорил мужикам Антоныч на прощание. — Готовьтесь к борьбе. Наша победа придет…

— Мы сумеем винтовки куда следует повернуть, — вставил Андрей Полагутин, вспомнив слова поручика, слышанные им еще в Порт-Артуре.

Расходились поодиночке, пошли парой только Железновы да Андрей с Антонычем. Коль кто ненароком встретит, слесари уговорились притвориться пьяными. Каждый день Татьяна бегала в лавку Мурашевых за шкаликом; говорила, что квартирант пьет много, как бы еще Андрея не втянул. Федор решил задержаться. Он не раз замечал, что Борька шляется возле его дома. Потому с Антонычем встречались все дни у Полагутиных или у Кирилла. К Карповым слесарь не заходил после первого посещения.

Подходя к дому, Железновы столкнулись с батраком Коробченко.

— Долгонько гулял, Борис! — со смехом кинул ему Кирилл, чтобы скрыть беспокойство, охватившее его при неожиданной встрече.

— Холостым до зари гулять положено, а вот вы где парочкой загулялись? — ответил тот.

— У Татьяны засиделись, Андрей про Дальний Восток интересно рассказывал, — отозвалась Аксюта.

— У них гость человек бывалый, поди, больше Андрея говорил? — шутливо допрашивал Борис.

— Куда там! — пренебрежительно махнул рукой Кирилл. — Четвертинку выхлебал и, чуть стемнело, завалился спать. Ему, вишь, некогда лясы точить — завтра работать.

Поболтав еще минут пять о пустяках, они разошлись.

«Не догадался я к Полагутиным заглянуть, — досадуя, думал Борис. — Может, там и Федор был».

Шпион целый вечер околачивался на задах у Карповых и ушел ни с чем. Никто не приходил, в избе темно, и собака не лаяла.

— Оксенька, ты утречком сбегай к сватам, предупреди Андрея, — сказал Кирилл, входя вслед за женой в сенцы.

4

Аким Мурашев вернулся из Петропавловска, когда односельцы уже с покосом управились. Отец встретил старшего сына ласково. Ни слова не сказал ему за то, что тот обрился.

— Да ведь с кем поведешься, от того и наберешься, — ответил Петр Андреевич отцу Гурьяну, когда тот упрекнул его, что Акима теперь от никонианца не отличишь: гололицый и крестится не истово.

— Ему в Петропавловске с наибольшими купцами дело приходится иметь, — вздыхая, говорил бывший начетчик. — Не согрешишь, батюшка, не покаешься. Помолись за грехи наши. А про дом божий мы всегда помним.

И Мурашев пожертвовал на убранство моленной к престольному празднику — покрову — пять «катеринок».

Негодование родионовского законоучителя сразу уменьшилось. Вместе с церковным советом отец Гурьян решил обновить сполна иконостас, отслужив предварительно молебен за щедрых дарителей и сказав с амвона прочувственное слово о Мурашевых — отце и сыновьях. Толки об Акимовом брадобритии сразу прекратились.

Аким Петрович не только о себе заботился в Петропавловске. Всем привез подарки, а больше всего — своей ненаглядной Натальюшке. Савин, желая окончательно очаровать доверенного Самонова и брата его компаньона, пригласил Акима к себе на обед. Дорофеев, собиравшийся осенью, после женитьбы, открыть свое дело, коль хозяин в компаньоны не примет, тоже ухаживал за Мурашевым, имея на него свои виды. Он и повел Акима в парикмахерскую, позаботился, чтобы представитель акмолинского миллионера явился в дом Савина не мужиком деревенским, а купцом.

Хитрый мужик ни в чем не перечил своему советчику. Коль так дело пойдет, недолго им в селе жить осталось. Пожалуй, они сравнялись уже капиталами с Павлом.

За столом у петропавловского богача Аким зорко присматривался ко всему и ни в чем себя не уронил. Не только двуперстным крестом, но и совсем не крестился он, следуя примеру хозяину. Вперед других в разговор не совался, а на вопросы отвечал поразмыслив. Хозяин смотрел на него благосклонно и толковал о выгоде для Самонова и лично его, Акима, коль вступят в компанию с ним по торговле скотом.

Больше всего глядел Аким на красавицу хозяйку, на ее наряд да на то, как сидела она за столом, будто царица.

«Одеть так Наталью да поучить немного, не хуже савинской будет, — думал он. — Поговорить-то тоже умеет».

С помощью Никиты Семеновича купил он для Натальи дорогие наряды. Купил и ожерелье из красных камушков, и гребенки, и шпильки. Не будет Наташа в платке ходить. Покраше оденется, чем Павлова Зинка, а уж по красоте с Натальей мало кто сравняется в Акмолах.

Наталья встретила мужа с лаской, говорила, что истосковалась без него. «И то, у бабы даже синяки под глазами появились», — думал Аким.

— Переедем в город, с собой в Петропавловск возьму, Наташенька! Не будешь скучать, — лаская жену, обещал он.

— Скорей бы, Акимушка! — шептала Наталья, жарко обнимая мужа. — Наряды-то мне вон какие привез, а здесь и надеть нельзя. Еще просмеют…

Когда Аким заговорил с отцом о переезде в город, Петр Андреевич благодушно ответил:

— Что ж, сынок! Дело доброе. Вот после осенней ярмарки съездишь еще в Петропавловск, и можно дом присматривать в городе. Зиму проживем тут, а по весне и переберемся. Откроем свое дело «Отец и сын Мурашевы» — неплохо выйдет. А может, в компанию к свату войдем: «Самонов и Мурашевы» — тоже хорошо.

Пока отец со старшим сыном обсуждали будущее дело, Демьян посматривал то на них, то на сидевшую тут же Наталью и сурово хмурился.

— Ты что, Дема? Аль тоже в город захотел? — спросил Петр Андреевич. — Тебе вон како хозяйство остается да половина доли в мельнице. Чать, не обижаем…

— Меня в город не тянет, — буркнул Демьян и, еще раз взглянув на Наталью, ушел из горницы.

Заподозрив недоброе, когда отец в первый раз поехал с Натальей в аул, Демьян с тех пор все время следил за старшей снохой и отцом. Как ни таились, Демьян скоро все понял. По характеру он был молчалив, но вовсе не глуп, каким считал его отец.

Узнав про страшное дело в своей семье, он окончательно ушел в себя. Говорить с отцом?.. Не его дело. Пусть старший брат себя защищает, а другим кому скажешь? Стыдно! С отцом Демьян стал говорить грубо, и, к удивлению Вари, Петр Андреевич не обрывал сына, все меньше вмешивался в хозяйственные дела. На Наталью деверь сейчас почти не глядел и вовсе с ней не разговаривал.

Слушая уговор отца с братом, Демьян думал: «Сказать Акиму иль нет про бесстыжих? В городе-то совсем разойдутся. Акима будет гонять по Петропавловскам…» Он плюнул от отвращения.

Придя в комнату, в которой они жили с Варварой, средний сын Мурашева ворчал, раздеваясь:

— Бесстыдная шкуреха! Мужу на шею вешается при всех, а сама…

— Про кого это ты, Дема, говоришь? — спросила с любопытством Варя, но Демьян отмахнулся от нее.

— Все вы хороши! — проворчал, ложась на высоко взбитую перину и отворачиваясь к стене. Он все еще не решил, говорить брату или нет. Страшно! Смертоубийство выйдет, все узнают, проходу по селу не будет. Скрытый грех — бог судит, а откроется — люди. Но гнев на отца и сноху, жалость к обманутому брату, души не чаявшему в жене, требовали каких-то действий, и Демьян злобился на всех, мучился, решая тяжелый вопрос, и никак не мог его решить.

Наталья первая почуяла, какая беда ей грозит, и замерла от ужаса. Хитрым бабьим умом искала она способ предотвратить беду и не находила. Оберегая мужа от Демьяна, вилась возле него, наряжалась в привезенные им обновки, ворковала не переставая о том, как ночи не спала, ожидая его. Свекру, встретившись с ним в лавке, сказала:

— Скорей надо уезжать. Догадался Демьян, скажет Акиму.

Тот побледнел и задумался. Нельзя допускать такого. По себе чувствовал Петр Андреевич, как страшна ревность. У него огнем душа горела, когда представлял себе Наталью с сыном наедине. А ведь Акиму Наталья по закону жена.

Прежде всего он услал среднего сына с батраками на Нуру — там у них пятьдесят десятин посеяно — к уборке готовиться. По возвращении Демьяна Петр Андреевич вместе с Акимом уехали в аулы скот набирать.

Наталья со своей стороны принимала меры. Ласкаясь к мужу, она жаловалась, что младшая сношельница завидует им, плетет мужу бог знает что на нее, а Демьян верит и косится…

— Потерпи, Наташа! Недолго осталось. Вернусь из Петропавловска, начнем в городе устраиваться. А на Варьку плюнь. Ей ли с тобой равняться? — утешал жену Аким.

До самой отправки Акима с гуртами в город Петр Андреевич и Наталья не давали братьям и на минуту остаться вдвоем. Аким этого не замечал, но Демьян все понял. «Боятся, следы заметают вместе», — думал он. И если вначале больше винил отца, помня бледность и растерянность Натальи, когда Петр Андреевич заставил ее ехать с ним в поле, но теперь пришел к выводу, что по своей воле живет старшая сноха со свекром. Когда Аким перед отъездом прощался с семейными, Демьян ему кинул: «Смотри, братуха, за прибылью далеко едешь, как бы дома убытка не понес», — и исподлобья метнул взглядом на отца и Наталью.

Аким вздрогнул, но жена с плачем повисла на шее, отец заторопил батраков трогать гурт, и он уехал, не вдумавшись в слова брата.

Глава двадцать первая

1

— Не убивайся понапрасну, Поля! Придет время, увидим мы наших ясных соколов, — говорила певуче Катя Потапова жене Мухина. Обе женщины сидели рядом возле кухонного стола. Когда гостья пришла, Катерина стирала. Две большие корчаги стояли возле корыта. Белье уже выпарилось за ночь, осталось отстирать и за полосканье приниматься, но помощники еще не вернулись из школы. Ребята носили матери воду из колодца и выливали остирки на улицу…

Тяжелое свое горе женщины переносили по-разному.

Катя Потапова спрятала боль и тоску, и о ее слезах, кроме подушки, никто не знал. Сыновья всегда видели мать бодрой и даже веселой. Она внушала им, что отец вернется из ссылки, поэтому должны они хорошо учиться, быть сильными, крепкими, как отец. От помощи, предложенной партийной организацией, Катя категорически отказалась.

— Да что, больна я или старуха? — говорила она Алексею, часто заходившему к Потаповым до ссылки. — Мне уж сынки помогать могут. Работу дайте. Сам знаешь, ничего Гриша от меня не скрывал, обо всех ваших делах известно мне…

Старший сын Григория, глядя на мать, тоже старался крепиться и если, вспомнив про отца, не мог справиться со слезами, то убегал из дому, чтобы никто не видел, как он плачет. Когда Саше пошел тринадцатый год, он стал считать себя взрослым, серьезно обсуждал все домашние дела, следил за порядком в доме, помогал матери в работе и часто покрикивал на младшего братишку, особенно если тот начинал плакать.

Миша, все такой же худенький и ловкий, пытался во всем подражать старшему брату.

— Мы — рабочий класс, — с забавной серьезностью, хмуря светлые бровки, совсем по-отцовски говорил он.

— Тоже мне! До рабочих тебе расти да расти, — усмехался старший брат.

Мать, слушая сыновей, улыбалась немного грустной улыбкой, чувствуя, как больно ноет сердце.

После ареста Алексея и ухода в подполье Антоныча Катя было затосковала. Ей показалось, что погибло все, за что боролся Гриша, и у нее было такое чувство, как будто вот теперь она уже потеряла мужа навсегда.

Склонясь над корытом, когда дети были в школе, Катя не удерживала слез.

Однако чувство безысходности у Кати длилось недолго.

Как-то вечером к ней зашел незнакомый человек. Он заботливо расспрашивал, как живет с ребятами, не надо ли в чем помочь…

— А вы кто будете? — спросила Катерина.

— Зовите просто Максимом. Меня Антоныч послал. От Григория письмо пришло, — ответил гость.

У Кати сердце забилось от радости, но пока незнакомец не показал ей письмо мужа, она была осторожна: ведь Федулова давно уже нет в городе. Потом они долго беседовали. Узнала Катя, что работа идет по-прежнему, обрадовалась, и тоска исчезла.

Катя высказала Максиму свое затаенное желание — работать с подпольщиками вместо Гриши.

— Что ж, Катерина Максимовна, мы вам верим, только надо поучиться немного. Приходите на занятие кружка, я веду его, — ответил Максим.

И Катя стала посещать кружок при станции.

На первомайской маевке железнодорожников она услышала выступление товарища, приехавшего из Омска. Катя крепко запомнила слова о том, как теперь надо рабочим бороться с царизмом, и с тех пор не давала покоя Максиму, требуя, чтобы ей поручили «настоящее дело».

Она все больше и больше втягивалась в работу подпольной организации, любое поручение выполняла с радостью, но товарищи берегли «Гришину жену», как звали Катерину все за глаза, и старались не подвергать опасности: ведь ей ребят надо воспитывать.

Чаще всех забегал к Кате Хатиз. Они вместе читали прокламации Омского партийного комитета, нелегальную литературу. От него Катя узнала об организации рабочей дружины, в которую вступали железнодорожные и городские рабочие, партийные и беспартийные. Но скоро Хатиза забрали в солдаты. Он прислал Кате письмо из Тюмени. «Своего города и друзей не забываю, но и здесь я нашел друзей», — писал он.

— Значит, и в армии есть революционеры. Правда, Максим? — передавая письмо руководителю кружка, спросила Катя.

— Правда, Катерина Максимовна! Революционное движение растет, как бы ни свирепствовали враги рабочего класса. По себе суди: сослали твоего мужа, а ты на его место встала, да еще двух борцов растишь, — ответил ей Ружин.

Хатиза в организации заменил его младший брат Карим, и он теперь приносил Кате книжки и листовки, сообщал о собраниях. Она настояла, чтобы ей поручили распространение прокламаций по городу.

— Все видят, как я каждый день тащусь через весь город с узлами грязного или чистого белья, хожу по купеческим домам. Никто и не подумает, что в узлах прокламации спрятаны, — убеждала Ружина Катя.

Собраний рабочих, на которых выступал «наш товарищ», Катя не пропустила не одного. Однажды после выступления он долго задушевно разговаривал с ней, расспрашивая, как живет с ребятами, как дети учатся…

— Пятерочники! — с гордостью сообщила Катя.

— В отца, значит, сыновья. Отлично свое дело делают, — похвалил приезжий революционер.

— За матерью пойдут — тоже хорошей сменой нам будут, — улыбаясь вставил Максим и рассказал, как заменяет Катя мужа.

— Это прекрасно, но будьте осторожны. Вы мать, и у детей больше никого нет, — серьезно предупредил сероглазый парень и крепко пожал ей руку.

У Кати будто силы прибавилось после этой встречи. Ведь о «нашем товарище» она много слышала еще от мужа.

Через год после ссылки Григория с товарищами Катю приняли в партию и поручили вести пропаганду среди женщин, живущих в железнодорожном поселке.

По-другому сложилась жизнь Пелагеи, жены Федота Мухина. Она сочувственно относилась к работе мужа, но мало в ней разбиралась. Жила весь век домашней хозяйкой, копалась по дому, но о куске хлеба ей не приходилось заботиться. И вдруг кормилец исчез… Здоровьем похвалиться Пелагея и раньше не могла, а убитая горем и совсем зачахла. Глядя па вагон, увозивший куда-то ее мужа, она думала с отчаянием:

«Кормить, одевать троих надо. Двое в школу ходят. Как же мы без него будем?..»

Вернувшись с вокзала, Пелагея сразу свалилась без памяти на пол, перепугав детей, а опомнясь, в голос завопила.

— Что ж делать-то теперь будем, сиротиночки мои?! — причитала она.

Дети вторили матери.

В этот момент зашла Катя со своими сынками.

— Да чтой-то ты выдумала — живых оплакиваешь, будто мертвых? — упрекнула она, обнимая хозяйку, — И ребят расстроила, Пелагеюшка! Вернутся наши муженьки, вот увидишь. Еще как жить-то будем…

Ласковая речь Катерины успокоила Мухину — одинаковое ведь у них горе. Ребята убежали на улицу, а матери вдвоем долго разговаривали о мужьях, о будущем. Так началась их дружба.

Товарищи не забывали Мухину, помогала ей и Катя, отрывая копейку от заработка, но главное было в том, что она поддерживала Пелагею своей неиссякаемой бодростью, подсказывала ей, как лучше с нуждой бороться: вместе они сажали огороды, готовили запасы на зиму… Мухина беспрекословно подчинялась подруге, часто прибегала к ней то за помощью, а то просто грусть развеять. Вместе они читали редкие письма мужей, а ответы писала одна Катя за обеих — Пелагея была неграмотна.

Сегодня Мухина пришла с большим горем: зима пришла, а среднему, Ванятке, обуть нечего, придется из школы взять.

— Где уж без отца учить! Гляди, по миру скоро пойдем, — говорила она, вытирая обильно льющиеся слезы.

— Слезами мы врагов будем радовать, а друзей печалить, — уговаривала Катя подругу, положив красную, распаренную руку ей на плечо. — Весь рабочий класс на борьбу поднимается, а мы с тобой разве не рабочие? Злости надо в себе больше копить, чтобы сильнее быть, бороться. Не будет того, чтобы кровопийцы век нашу кровь сосали! Добьемся своего! А Ванюшку из школы не бери. Мишуткины валенки возьмешь…

— А как же он-то будет? — перебила ее Пелагея.

— Недельку в Сашиных сапожках пробегает, крепкие еще и просторные. Портянки подмотает. А потом поклонюсь своей барыне, чтоб за работу вперед дала. Пусть пока тешится моими поклонами.

Пелагея поглядела на подругу полными слез глазами: что Григорий, что Катя — в беде никогда не оставят.

— Гладить да катать белье я приду помогать тебе, — пообещала она, поднимаясь.

— Приходи хоть завтра. Есть сухое. А валенки Сашутка вечером тебе принесет, — сказала Катя, провожая Мухину до дверей.

2

Ни в чем не оправдались надежды Плюхина: и Федулова в Омске не поймали, и Вавилову не удалось после разгрома деповской организации заставить рабочих идти за собой.

Уже месяца через три полицейские стали находить вновь прокламации — явно большевистские, и чем дальше, тем больше. Шпики донесли, что второго мая железнодорожники собирались за станцией и кто-то выступал с речью. Близко подойти не удалось — кругом стояли пикетчики.

А через две недели стало известно, что девятого возле озера Пестрого прошло собрание, на котором присутствовало четыреста человек и приезжий из Омска говорил дерзостные речи против правительства. Об этом рассказал один из участников собрания втершемуся в доверие шпику.

Потом начались неприятности на вокзале. Несколько раз при проходе поездов с политзаключенными Плюхин заранее посылал наряд полиции. Не помогало! Один раз полковник Шмендорф роту солдат выслал, четырех рабочих застрелили, а через неделю, под предлогом аварии, железнодорожники выкинули новый номер: машинист остановил поезд против депо, не дотянув до вокзала, где стоял отряд полицейских. Состав оказался между паровозами, стоящими на соседних путях. Когда охранники кинулись к вагонам заключенных, возле которых сгрудилась толпа железнодорожников, успевших что-то передать в вагон, машинисты с двух сторон пустили пар, прямо завесу устроили. Никого не удалось захватить. А слесари-пролазчики заявили, что буксы загорелись, потому поезд стоит. Докажи, что не так…

Что-то творилось и в самом депо. Как назло, глаза и уши администрации — старый мастер Никулыч — уже не работал там. Администрация его не уволила, но рабочие сами от него освободились. Они вывезли шпиона на тачке и выбросили в мусорную яму, главное — сделали так хитро, что и виновных не нашли. Плюхин сам допрашивал плачущего старика.

— Шел я по двору. Вдруг кто-то сзади накинул мешок на голову. Схватили меня, стукнули по зубам, скрутили руки, заткнули рот, — рассказывал Никулыч, — кинули на тачку и повезли. Потом вытряхнули на мусор и ушли. Пока выпутался я из мешка да вылез из ямы, никого в депо не осталось — работа-то ведь кончилась. Не пойду больше к проклятым бунтовщикам…

Безусловно, после этого ему там и делать нечего. Со стороны послать — не выйдет! После арестов рабочие насторожились. Надо из работающих кого-нибудь подкупить. Вавилов советует завербовать Белоконя, но как? А вдруг он не согласится, да еще расскажет? «Верба» сам не может с ним говорить…

От забот и неприятностей Александр Никонович похудел и давно не появлялся на четвергах у Савиной. Не до развлечений! Военное положение действовало в крае по-прежнему. Можно было, не стесняясь, арестовывать и высылать рабочих. Но толку-то в этом мало. Скольких уже выслали и, кажется, главарей всех разгромили, а кто-то вновь орудует, и до сих пор не выяснено, кто именно.

Передавая Вавилову очередное письмо через хозяина, Плюхин решил вызвать его для откровенной беседы.

Константин пришел на тайную квартиру поздно ночью. На осторожный условный стук дверь отворил сам Плюхин.

Вавилов был одет в какой-то кожух, лицо наполовину закрыл меховым треухом. Даже шеф не узнал его в первое мгновение. Войдя в маленькую комнатку с плотно закрытыми ставнями, Константин сбросил треух и кожух и вопросительно взглянул на начальника.

— Садитесь, Константин Ефимович! — пригласил Плюхин. — Надо нам с вами вместе разобраться толком в том, что происходит. Что мешает вам выполнять наш план? Плохо дело!

— Да, дела невеселые, Александр Никонович, — подтвердил «Верба», понуро опуская голову. Вид у него был удрученный, и он избегал взгляда Плюхина.

— Вот послушайте, какой рапорт представил мне господин уездный начальник, — предложил Плюхин.

Вынув из папки исписанный лист и пробегая его глазами, он прочитывал вслух отдельные строки:

— «Господину помощнику начальника Омского жандармского управления по городу Петропавловску. Полицейский урядник двенадцатого участка мне донес… учитель Воскресенского сельского училища Алексей Николаевич Климов… сидя у урядника, выразился: „Сколько государь ни упирался, но наконец собаку палка заставила, и против воли он объявил свободу… царь наш не из умных… управление царское — не сегодня-завтра не будет, а будет управление народное…“»

Кинув лист обратно в папку, Плюхин сказал:

— Такой рапорт он направил военному губернатору области. Вы понимаете, что это значит?

Вавилов смотрел на него, не отвечая.

— Это значит, что агитация большевиков вышла за пределы города и распространяется по селам, захватывает сельскую интеллигенцию, — произнес жестко жандарм, расхаживая по комнате.

Он говорил таким тоном, как будто винил в этом Вавилова, и тот невольно втянул голову в плечи. «Бьют со всех сторон».

— Голову вешать не следует! — подчеркнуто бодрым тоном заговорил Плюхин. — Бороться надо. Это их последние усилия, скоро будет конец…

Константин распрямился и, жадно слушая утешительные слова, поднял глаза на Плюхина.

— Рассказывайте подробно, что происходит у железнодорожников и кто сейчас там смутьянит, — приказал Плюхин.

— Только недавно мне удалось установить, что Федулов не сразу бежал из города, а две недели, тайно от меня, сколачивал новую группу вокруг приехавшего из Омска большевика, — с готовностью начал рапортовать «Верба». — Куда уехал слесарь, пока узнать нельзя, и кто этот большевик — тоже. Новых людей в депо много, и который именно он, неизвестно. Связь поддерживается по цепочке. Наездами из Омска бывает здесь некий Ястребов…

Он внезапно замолчал и тяжело вздохнул: как разгромил его этот «некий»!

Сгорбив плечи, Константин сидел, упершись глазами в щелеватый пол. «Словно подбитый коршун», — думал Плюхин.

А перед Константином проходили лица рабочих. Среди них выделилось лицо Ястребова… «Впрочем, это ведь только кличка», — подумал Вавилов. Этого ясноглазого, невысокого парня с шапкой темных волос он помнил по прошлому году. Тогда его называли «наш товарищ».

До собрания Константин ничего не знал о приезде Ястребова и был глубоко уверен в успехе задуманного. Из бывших руководителей в Петропавловске остался один Мезин, а может ли тот быть серьезным оппонентом ему, Вавилову? Подготовив двух единомышленников, Константин открыто выступил с меньшевистской программой, звал рабочих к мирной работе, говорил о царской конституции. После него выступили его ученики, они совсем распоясались…

Рабочие слушали молча, и вдруг из задних рядов вышел вперед Ястребов.

Почти забыв про Плюхина, молча, с иронической усмешкой, наблюдавшего за своим раскисшим помощником, Константин непроизвольно шепнул:

— Дурак!

Потерял нюх, ослеп, оглох, его обвели вокруг пальца. Значит, кто-то опытный давно руководил подпольщиками, а он воображал, что все нити держит в руках… Увидев приезжего, Вавилов понял, что ему не доверяют, и весь сжался от ужаса. Мелькнула мысль о возможности разоблачения.

«Товарищи! Мы бьемся с царской властью не в шутку, не за куцую царскую конституцию, а за настоящую свободу, за светлое будущее наших детей, — не громко, но горячо заговорил Ястребов. — А куда вас зовут представители меньшевиков? Скова в ярмо царя и капиталистов. Они говорили вам о свободе, дарованной царем, а забыли про ваших товарищей, „свободно“ уехавших в ссылку! — Голос Ястребова уже гремел гневом, возмущением и силой. — Большевики не скрывают от рабочих ничего. На первом этапе борьбы мы потерпели временную неудачу. Так неужели это настолько напугало нас, что мы свернем по меньшевистской дорожке в кусты?» — спросил он, с насмешливой улыбкой взглянув на него, Вавилова.

Раздался оглушительный хохот рабочих, звучащий и сейчас в ушах. Он тогда же понял: авторитет потерян.

А потом Ястребов камня на камне не оставил от их выступлений. По его предложению объединили городскую и железнодорожную организации, и в комитет Вавилов не попал.

«Провал полный!» — думал Константин, все ниже опуская голову.

— Долго мы будем играть в молчанку? — резко спросил Плюхин.

Услышав раздраженный голос Плюхина, провокатор вздрогнул и сразу опомнился. Что с ним происходит?

«Раскис! Нельзя, чтобы Плюхин знал про мой провал», — мелькнула мысль. Он заставил себя бодро и уверенно взглянуть на своего шефа.

— Думал я, Александр Никонович, как выловить этого Ястребова или Коршунова, черт знает, как его настоящая фамилия. Ястребов провалил наши планы, и пока его не уберем, канитель не прекратится, — заговорил он медленно, стараясь выиграть время и успокоиться.

— И что же, придумали? — мягче спросил Плюхин.

— Прежде всего, любой ценой, надо завести своего человека в депо…

Плюхин насмешливо присвистнул.

— А я думал по вашему глубокомысленному виду, что вы Америку откроете. Об этом мне давно известно…

— Вы не дослушали, Александр Никонович! — почтительно перебил его Вавилов. — Агент у меня там есть — Клинц, вы о нем знаете. Но для моего плана требуется совсем особый, свой человек, пользующийся полным доверием у большевиков, чтобы через него установить, где скрывается Федулов и кто его заменил. Потом самому мне придется…

Беседа затянулась надолго. Плюхин уже не насмешничал, а слушал «Вербу» с прежним вниманием и удовлетворением. Вавилов под конец даже сознался ему, что меньшевики потерпели поражение, но тут же пояснил, как думает вернуть себе доверие. Придется немало потерять времени, но успех гарантирован.

— Остроумно придумано, Константин Ефимович, — сказал Плюхин, одобрительно похлопав «Вербу» по плечу.

«Придется слезы раскаяния пролить прежде всего перед Степанычем. Он ведь не забыл, что я спас Федулова от ареста, — размышлял Константин, шагая в темноте по грязной улице. — Скажу, что растерялся, струсил без такого руководителя, как Антоныч, и скатился было на меньшевистскую дорожку, хотя по существу остался большевиком. — Язвительная усмешка скривила тонкие губы Вавилова при последней мысли. Как он горячо ненавидел их сейчас, этих большевиков! — Не за страх, а за совесть буду теперь с ними бороться, — подумал он и опять усмехнулся. — Совесть!» Что для него совесть?..

3

Савин никогда не забывал про задуманное. Мысль выдать Дашу Разгуляеву за Сержа, подсунуть побежденному в делах сопернику никуда не годного зятя он тоже не забыл.

Дня через два после «четверга» Сидор Карпыч велел вызвать Сергея к себе в кабинет. Тот пришел испуганный. Чего хочет хозяин? В последнее время, потеряв окончательно расположение Калерии Владимировны — его заменил Коломийцев, — он жил в постоянном страхе: а вдруг Савин выгонит? Торговыми талантами Сергей не обладал, это он сам понимал.

Не умел Серж и копейку копить на черный день. Много дарила ему Калерия, а куда все девалось? Пропито, потрачено на костюмы, дорогие безделушки. Сейчас доживает остатки, а там одно жалованье… Плохо! Но еще хуже, если и того не будет.

Войдя в богатый кабинет хозяина, Серж робко поклонился и остановился у двери.

— Проходи, Сергей Ефремович, присаживайся, — благосклонно кивнув головой в ответ на низкий поклон, сказал приветливо Савин.

Серж, удивленный тем, что хозяин назвал его по имени и отчеству, подошел и сел на стул. Кажется, хозяин в хорошем настроении.

— Да не прибедняйся, в кресло садись. Не гоже зятю миллионера на стуле лепиться, — благодушно сказал Сидор Карпыч, глядя на Сержа смеющимися глазами.

От последних слов хозяина Серж привскочил, как ужаленный. За что насмехается?

— Садись, поговорим о твоих делах. А то ведь ты по глупости еще проворонишь свое счастье, — серьезно заговорил Савин. — Видел я, как Дашка возле тебя тает…

— Да разве Семен Данилович согласится? — вырвалось у Сергея.

Жениться на дочке миллионера — от такого счастья можно было голову потерять.

— Вот и дурак! «Семен Данилович согласится»! — передразнил его Савин. — Тебе надо, чтобы вареники сами в рот прыгали? Нет, ты потрудись, руки к ним протяни, а не сиди рядом, разинув рот!

Ошеломленный Серж молчал, перед ним плыли нескончаемой каруселью радужные кредитки.

— Коль девка любит, так на все пойдет, а там не добром, так уводом можно зятем стать. Других-то детей у Разгуляевых нет, — поучающим тоном произнес Савин. — Я тебе это промежду прочим сказал. Ученого учить — только портить. Вишь, бабы-то как к тебе льнут! — тут же добавил он.

Поговорив еще минут пять о делах, Савин дал своему служащему пустячное поручение и отпустил.

Когда Сергей уже подходил к двери, он неожиданно крикнул:

— Постой! На тыщонку! Без денег ухаживать за невестой трудно. Потребуется на дело — еще дам. После сочтемся. — И протянул ему пачку сторублевок.

Бессвязно поблагодарив, Сергей выскочил из кабинета. Голова у него закружилась…

«А может быть, и выйдет, — думал он взволнованно. — Ведь Даше я нравлюсь…»

С этого дня Серж повел настоящую атаку на сердце Даши. Встречались они у Калерии Владимировны.

Сообщил ли о своих намерениях ей муж или она сама захотела помочь отставному любовнику, но Калерия Владимировна с явной благосклонностью взирала на его роман с Дашей: чаще приглашала на чашку чая Секлетею Наумовну с дочкой, под благовидным предлогом уводила мамашу из гостиной, оставляя Сержа с Дашей наедине…

Сергей стал солиднее держать себя, особенно при Разгуляеве. Иногда вступал в купеческий разговор, причем, чтобы не ошибиться, говорил только то, о чем слышал от Савина. Тот умело помогал ему.

Не забывал Серж и о будущей теще, всячески угождая и льстя ей. Секлетея не без удовольствия принимала непривычные для нее знаки уважения от красивого молодого человека и не замечала, как смотрит на него дочка.

На масленой неделе Калерия Владимировна чуть не каждый день брала Дашу кататься с собой и обязательно вместе с Сержем.

— Вы уж не сердитесь, Секлетея Наумовна, что я вашу дочку забираю, — говорила она купчихе. — Умница она у вас, с ней так приятно поговорить!

Разгуляева таяла от удовольствия и не возражала.

Накануне прощеного воскресенья у Савиных был бал и ужин. Среди гостей находилось и все семейство Разгуляевых. Савин сам угощал Семена Даниловича и не отходил от него ни на шаг.

— Мы с тобой на весь Степной край только и есть два настоящих купца, — говорил он, наливая уже неизвестно какой по счету стакан коньяку.

Когда гости достаточно опьянели, Калерия заявила, что хочет покататься на тройках. Идея всем понравилась. Через полчаса десятки кошевок стояли у подъезда.

— Садись на мои! — подтолкнул Сергея Савин, когда тот, ведя Дашу под руку, вышел на крыльцо. — Лошади — птицы. А замерзнет Даша, вези погреться, — сказал он.

Сержу показалось, что хозяин при этом многозначительно мигнул.

Чуть не на руках снес Сергей девушку, и рысаки птицами полетели по Вознесенскому проспекту.

Пьяные гости орали песни, яростно спорили, не понимая о чем… Никто не заметил, как скрылась молодая пара.

Падающую от опьянения Секлетею Калерия Владимировна усадила с собой. Та было вспомнила на мгновение про дочь.

— А где Даша? — спросила она заплетающимся языком.

— Не иголка, не пропадет. С девушками осталась, — ответила со смехом Савина и принялась без умолку болтать, отвлекая гостью от беспокойства за дочь.

К Семену Даниловичу в сани ввалился Савин. Выхватив вожжи у кучера, он гикнул и погнал коней через площадь под гору.

Сергей со своей добычей в несколько минут долетел до городского сада. Оглянувшись, он увидел, что за ними никто не едет. Лучшего момента для исполнения плана, подсказанного Савиным, быть не могло.

— Дашенька, свет мой ясный! Любишь ли меня? — зашептал он, обнимая девушку.

Опьяневшая Даша отвечала утвердительно и не отворачивалась от горячих поцелуев спутника. Не помнила она и того, как очутилась в его комнате.

— Погреемся, любушка! — шептал Серж, лихорадочно дрожащими руками раздевая девушку…

Когда немного спустя Даша горько плакала, сидя на кровати, Сергей стоял перед ней па коленях и утешал:

— Не плачь, Дашенька! Вот увидишь, отдаст тебя отец за меня замуж. Только сейчас ничего не говори никому. А уж как я тебя любить буду! Лучше Калерии Савиной наряжаться будешь, в Москву поедем…

Постепенно Даша успокоилась. Что случилось, не поправишь, а выйти замуж за Сергея ей очень хотелось.

Серж ловко одел девушку, припудрил заплаканное лицо и отвез домой. Супруги Разгуляевы еще не вернулись. Гульба продолжалась до утра в купеческом клубе.

В чистый понедельник Сержа опять позвали к хозяину.

— Ну как? Будем на пасху на твоей свадьбе гулять? — спросил его Сидор Карпыч.

Сергей улыбнулся.

— Как сказать? Невеста не сможет… — начал было он.

Но Савин перебил:

— Ну ладно! Я до чужих секретов не охотник. Давай поговорим о делах. Поди, не будешь со мной воевать, как тесть воюет? Учись теперь получше торговым делам. Постом за бабами гоняться не след.

О несчастье с дочкой Секлетея Наумовна узнала в страстной четверг, когда ту начала мучить рвота, и обомлела от ужаса.

— Ах ты, подлая! — дергая Дашу за косу, опомнившись, завопила она. — Да как же ты смела опозорить нашу семью?!

Оттаскав дочь за волосы, Секлетея потребовала, чтобы Даша сказала, с кем согрешила.

— С Сережей, — прошептала плачущая Даша.

Секлетея Наумовна задумалась. Этот не откажется от опозоренной. Парень ласковый, уважительный. Гол как сокол, правда, да ведь своего добра девать некуда. В дом можно принять — за сына будет. Но что скажет отец?

У нее зубы застучали при воспоминании о муже. «Тяжел в гневе на руку Семен Данилович, изувечить может, — думала она. — А скрывать далее нельзя. Надо позор от людей спрятать, грех венцом прикрыть».

До вечера Даша не выходила из своей комнаты. При мысли о гневе отца девушку охватывал ужас. Мать узнала, скажет ему… Но, вспомнив слова Сергея, она улыбалась. Верно! Должны отдать ее за него. Постом Даша видела Сержа только в церкви, издали, ни разу поговорить не удалось. Но ласковый взгляд любимых глаз успокаивал Дашу без слов, и она ждала пасху, ничего не говоря даже матери: так велел Сережа!

«Неужели будет бить?» — думала Даша, прислушиваясь, не раздаются ли тяжелые отцовские шаги, но никто не шел к ней.

Измученная ожиданием девушка уже хотела скорее увидеть отца. Будь что будет… Лишь за полчаса до вечернего благовеста зашла мать.

— Собирайся к вечерне, бесстыдница! Поедешь с Авдотьей. Да если увидишь, скажи, пусть утром зайдет ко мне, — приказала дочери Секлетея.

Даша благодарным взглядом посмотрела на мать. Она все поняла.

Секлетея Наумовна целый день обдумывала, как лучше сообщить мужу о страшном горе. Сергея ли в женихи ждал Семен Данилович для единственной дочери-наследницы?!

За деньги могут и с таким приданым взять, да кто?.. А Даше всю жизнь мука. Будет муж глаза колоть чужим ребенком. Лучше уж этот. Сами виноваты, недоглядели… Наконец она решила отправить дочь из дома, пока первый гнев отца пройдет. Пусть на ней горе сорвет, ей к побоям не привыкать, а с Даши пушинку сдували, перенесет ли она?

Когда дочь с приживалкой уехали в подгорный храм, Секлетея, помолившись перед иконами, освещенными трепетным огоньком лампады, пошла к мужу.

— Семен Данилович, батюшка! Беда у нас в доме, — заговорила она, войдя в комнату мужа, служившую ему кабинетом и приемной для гостей-мужчин.

Разгуляев лежал на диване с евангелием в руках — нынче страсти господни, в клуб не поедешь.

Услышав слова жены, он, лениво поднявшись, отложил книгу в сторону и только потом спросил:

— Что там стряслось?

— Такое, батюшка, что и сказать страшно…

— Да не тяни ты! Придумала, поди, пустяк какой! — прикрикнул на жену купец, вставая с дивана.

— С Дашей беда! Понесла ведь она, — прошептала Секлетея.

— Чего? Чего? — переспросил Семен Данилович.

Секлетея рассказала обо всем слышанном от дочери.

Отец мешком свалился на стул, потом вскочил и, черный от гнева, рыча что-то непонятное, бросился к дверям.

— Нету ее дома, нету, Данилыч! К вечерне с Дунькой уехала! — крикнула Секлетея, кинувшись навстречу мужу.

Он тяжелым ударом откинул ее в сторону, но она уцепилась ему за ноги.

— Опомнись! День-то какой! Ты читал, поди, кто седни и кого избивал! — причитала Секлетея, цепко держась за мужа, хотя град ударов сыпался на нее. — Себя пожалей, не стыди… Скрыть позор надо.

Сорвав гнев, Разгуляев начал понимать, что жена права. Опустившись на кресло, он глухо зарыдал.

— Его рук дело! Сережка сам бы не решился! То-то ко мне и липнул весь вечер, как мед, — вырвались у него слова, полные ненависти.

Секлетея, охая, поднялась с полу, оправила растрепанные косы, сбившуюся кружевную файженку и подошла к мужу.

— А ты полно убиваться-то, Данилыч! Враг хотел нам худа, а, бог даст, все к лучшему получится. Ведь у парня никого нет на свете, поучишь уму-разуму — глядишь, сыном станет, и дочь с нами останется, капитал в чужие руки не попадет… — говорила она шепотом.

Семен Данилович, немного успокоившись, прислушался.

— Только сделать все надо с умом, — продолжала Секлетея, обрадованная вниманием мужа.

Даша уже вернулась от всенощной, а ее родители все еще тихо разговаривали на половине отца. Семен Данилович под влиянием жены примирился с нечаянным-негаданным зятем и обдумывал, каким образом сделать так, будто сам захотел осчастливить парня да сына себе приобрести, вместо того чтобы дочь чужим отдавать, как избежать насмешек Савина…

— Дашка пусть на глаза не кажется, пока сам не позову, а то еще зашибу под горячую руку, — бросил он жене, когда та пошла из комнаты. И добавил: — Умная ты у меня!

Сергей явился к будущей теще часов в десять утра, как велела ему Даша. Он остановился с виноватым видом у двери. Секлетея посмотрела на него молча, укоризненно качая головой, потом сказала:

— Подходи ближе! Скажи: как это у тебя совести хватило на такое дело?

Он, по заранее обдуманному плану, бросился перед ней на колени, но Секлетея строго приказала:

— Встань! Не барыня я, чтобы передо мной на коленях елозить. Скажи по совести: за Дашей-то хоть немного гонишься иль только за приданым?

В первый раз в жизни Сергей почувствовал настоящий, человеческий стыд. Ему вдруг захотелось рассказать матери опозоренной им девушки всю правду о прошлом и уверить ее, что отныне он будет другим.

Красный от смущения, с глазами, полными слез, несвязно рассказывал Сергей, как семнадцатилетним юнцом попал к Савиным, стал игрушкой Калерии. Ни делу, ни чему хорошему не научился он в семье первейшего богача, всему ему надо учиться еще. И только о связи с Калерией язык не повернулся сказать.

— Богом клянусь, Секлетея Наумовна, буду хорошим мужем Даше, а вам и Семену Даниловичу покорным сыном! — горячо произнес Сергей под конец. Сейчас он был глубоко уверен, что любит Дашу и впредь будет честным человеком.

Взгляд Секлетеи смягчился.

— Верю, сынок! — просто ответила она. — А теперь пойди к отцу.

О чем говорили между собой будущие тесть и зять, никто не знал. Когда Сергей ушел, Семен Данилович приказал жене:

— Готовься к свадьбе. На пасху сваты приедут, а на красную горку обвенчаем их. Вашу половину готовь для молодых, сама перейдешь в мою. Денег не жалей, чтобы все было краше, чем у Савиных. Такую свадьбу справлю, что все купцы рот разинут. Дашку пошли ко мне, поговорить с ней хочу!

Глава двадцать вторая

1

Царскому правительству пришлось сделать вид, что оно забыло предательскую роль Англии в русско-японской войне. В тысяча девятьсот седьмом году подставной хозяин господин Карно «уступил» свои права на Спасский завод, Успенский рудник и угольную Караганду английскому акционерному обществу спасских медных руд и, получив солидный дивиденд, отбыл в Париж.

Господин Фелль стал главным директором и занял на Спасском заводе дом, в котором прежде жил «владелец» Клод-Эрнест Карно. Ни в чем другом не сказалась смена владельцев. Как и прежде, Фелль был озабочен одним — побольше выкачать прибыли для лондонских хозяев.

Куцый устав по горным работам и разъяснение к нему государственного департамента в части охраны прав рабочих систематически не выполнялись. Особенно угнетали рабочих из коренного населения на копях и заводе.

Несколько легче жилось рабочим Успенского рудника. Страх, пережитый Феллем на руднике в забастовку тысяча девятьсот пятого года, по-видимому, внушил ему должное уважение к горнякам.

Сказывалось и то, что под влиянием подпольной организации там укрепилась дружба между русскими и казахами. Топорков и Исхак неустанно расширяли влияние партийной подпольной организации на всех рабочих, в ней уже насчитывалось больше двадцати членов партии.

Ивана огорчало только то, что за последнее время его первый друг на руднике Андрей Лескин все дальше и дальше уходил от рабочих.

Тогда, сразу после забастовки, Фелль выполнил свое намерение — назначил Лескина мастером вместо уволенного Кривого. Сначала на Андрея перемена положения, казалось, не влияла, по-прежнему он дружески шутил с товарищами.

— Берегись! Начальство идет! — басил, входя в барак, и так забавно подмигивал, что все катились со смеху.

Защищал новый мастер шахтеров и от «англичанских палок». Авторитет его среди рабочих все больше возрастал. Но и Феллю Андрей также умел угождать — «дипломатическим разговором и обхождением», как, смеясь, говорил он Топоркову.

Когда Лескин перешел из барака в квартиру, предоставленную администрацией, он начал, под предлогом занятости, реже являться на собрания подпольной организации.

— Мастер-то я скороспелый, — объяснил он Ивану, — всему учиться надо. Больше буду знать — больше пользы сделать смогу для рабочего класса…

Против этого возразить было нечего, но Иван чувствовал, что его друг на другую дорожку свернул.

Андрей стал щеголевато одеваться. Вечера он проводил у фельдшера Костенко, которого накануне забастовки угрозами заставил прийти в барак к Исхаку. Его частенько видели с дочерью фельдшера, Ольгой, чинно гуляющими по центру рудничного поселка.

Ольга, девица лет девятнадцати, хорошенькая и веселая, висела на его руке и поминутно смеялась. Один раз, идя вслед за парочкой, Топорков услышал, как она сказала:

— Ой, Андрюша! Пойдем назад. Здесь эти вонючие живут, не передохнешь.

И молодой мастер беспрекословно повернул в сторону.

Постепенно Андрей перестал вмешиваться, когда кто-нибудь из старых мастеров попусту орал на рабочих, и когда ему жаловались на неправильный штраф, вздыхая, говорил:

— Что с ними сделаешь? Ну, скажу я, а он мне ответит: «Не лезь не в свое дело», — и все. Был бы смотрителем — другое дело. Сам-то я уж никого зря не обижу, видите, поди?

Шахтеры соглашались с ним. И верно, Андрей не обижает, а если когда и покричит, так ведь теперь такое его дело. Пока что Лескина считали своим, но многие, разговаривая с ним, начали снимать шапки, и он делал вид, что не замечает этого.

Иван пробовал вызвать друга на откровенный разговор, но Андрей уклонялся, отделывался шутками, а припертый к стене, говорил с обиженным видом:

— Не понимаю, Ваня! В чем ты меня винишь? Разве я обижаю ребят? Или партийным нельзя работать мастерами? Так почему ты этого не сказал, когда меня Фелль только назначил? Ведь Петр Михайлович смотрителем даже был!

— А так ли он себя вел с администрацией? — спросил Топорков.

— Мне с ним равняться рано. Я мастер без году неделя, — вспыхнув, ответил Лескин и под предлогом неотложного дела прервал разговор и ушел.

Однажды, придя к Топоркову необычно важный и разнаряженный, Андрей пригласил его на свою свадьбу.

— Женюсь на Ольге Костенковой, — сообщил он, широко улыбаясь.

— Ну, желаю счастья. Тебе виднее, — ответил Иван. — А Исхака тоже позовешь?

Лескин замялся и покраснел до корней волос.

— Неловко ему будет среди администрации… — наконец выдавил он смущенно.

— Ну, коли так, гуляй, парень, со своими без меня, — жестко проговорил Топорков и, не удержавшись, добавил: — Партию ты сменял на Ольгу. Я слышал сам, как она называла киргизов вонючими, а ты не возражал. Иди гуляй, мастер. О твоем поведении поговорим после свадьбы.

Опустив голову, Лескин молча пошел из барака.

Когда невеста спросила, будет ли на свадьбе его друг, Андрей хмуро ответил:

— Не хочет один идти…

На душе у него было невесело. Резкие слова Топоркова задели что-то глубоко спрятанное, но еще живое. Глядя прищуренными глазами на Ольгу, он словно оценивал: выгодна ли мена? Ольга, бойкая, задорная, всегда нарядная, ему нравилась, и, вдобавок… лестно было жениться на барышне.

«Значит, прав Иван! Изменил я партии, хочу откреститься от рабочих», — думал он.

Стало нестерпимо стыдно, жаль до слез того времени, когда не начальником был для рабочих, а своим, и они шли за ним не задумываясь. Теперь не пойдут — не туда он позвал бы их, куда звал раньше. На мгновение мелькнуло желание — убежать сейчас же к ним в барак, вернуть прошлое.

«Как же я оставлю Олю?» — подумал он, погладив пушистую головку невесты, прижавшуюся к его плечу, бессознательно лицемеря с собой.

Не хотел Андрей снова по двенадцати часов работать в шахте, ютиться в грязном бараке. Было бы лучше, если бы все его товарищи жили, как он, но всем так нельзя, а только немногим, лучшим! К ним начальство отнесло и его, Андрея, ему виднее. Вздохнув, он наклонился к Ольге и поцеловал в губы.

«Поздно! Я не могу обидеть Олю. Она меня любит…»

— Не огорчайся, Андрюша! Оно и лучше, что не пошел. Пора тебе забывать старое, ты же мастер, а потом смотрителем станешь. Господин Фелль тебя любит, — щебетала Ольга, глядя с обожанием на жениха. — Ты совсем им не пара!

И Андрей, сам втайне считавший себя выше других рабочих, развеселился.

Свадьба прошла, и молодые поселились в уютном гнездышке. Не один год мать копила приданое для своей Оленьки, было чем убрать маленькие комнатки.

— Надо прямо смотреть правде в глаза, — сурово говорил Иван Кокобаеву перед заседанием руководящей группы подпольной организации. — Лескин стал чужим. Он согласен платить членские взносы, но и только. А что про таких сказал Ильич? Только тот, кто готов, если потребуется, и жизнь отдать за дело партии, достоин быть в ее рядах. Из таких, как Андрей, меньшевики вырастают. Я тебе рассказывал — они вон зовут мириться с царем, тепленьких мест ищут для себя, чтобы потом нам на шею сесть…

Мастер пришел, когда уже все были в сборе. Собирались по-прежнему там, где жили Исхак с Топорковым, а раньше и Лескин.

— Андрей, ты знаешь, зачем тебя вызвали? — спросил Иван. — Сам-то давно не являешься, хоть медовый месяц и прошел.

Лескин взглянул на него. Левое веко задергалось. Идя сюда, он хотел сказать просто: «Не могу я сейчас работать в партии, не хочу лгать жене, а правду ей говорить нельзя».

А вот сейчас, чувствуя на себе суровые взгляды Друзей, Андрей понял, как трудно объяснить им свое поведение. Его, конечно, исключат. Значит, станет отщепенцем. «Одно остается — просить начальство, чтобы перевели отсюда. Но какая же причина? Правду сказать — станешь предателем», — думал он, низко опустив кудрявую голову.

— Что ж молчишь? Иль не хочешь разговаривать с нами? — жестко проговорил Иван.

— Не остановили вы меня, когда я в болото лез, а теперь потонул в нем по маковку, сами видите, — глухо произнес Андрей, не глядя на товарищей. — Исключайте, того достоин. Только верьте: предателем не буду, не бойтесь. И помехой большой не стану, а работать, как нужно члену партии, теперь не могу. О себе больше думаю.

Андрей смолк. Молчали и все. В искренности его никто не сомневался, и не гнев, а глубокое сожаление вызывал этот кудрявый богатырь, бессильно поникший сейчас.

«Не поддержал парня вовремя, допустил ошибку. Андрей прав», — с болью думал Иван.

Быстро вынесли решение и разошлись, не глядя друг на друга. Андрей ушел первым. Дома он не ответил на вопрос жены: «Где так долго задержался?», подошел к буфету, вынул графин с водкой и выпил подряд два чайных стакана.

— Да что с тобой, Андрюшенька? Иль беда какая случилась? — спрашивала Ольга, испуганно глядя на мужа.

— Беда? — переспросил Андрей. — Беда не велика! Совесть, свою рабочую совесть, в болоте утопил. Что ж, без нее легче жить, богатеть теперь с тобой будем, женушка! — пьяно пробормотал он и свалился на кровать.

Встревоженная Ольга осторожно разула его.

2

Давно убран урожай с полей, и на токах не слышно стука цепов. Но солнце, к удивлению людей, с восхода до заката слепит яркими лучами, небесная синь не закрывается осенними хмарами. Лишь желто-бурая трава за околицей да багряные листья на осинах напоминают вязовцам об осенней поре.

В теплые, тихие вечера и стар и млад спешат из душных изб на улицу: девушки с парнями — за селом хороводы водить, а кто постарше — на завалинках посидеть, ясным закатом полюбоваться, словом перемолвиться.

Еще хозяйки звонко выкликают: «Пестравка! Лысуха! Чернявка!», встречая стадо коров, а мужики уже группками расселись возле белых хат, ведут неторопливые разговоры между собой.

В центре Вязовки хаты большие, под стать им и хозяева — дородные, в новых рубахах, иные в пиджаках или жилетках. Они разговаривают негромко, медленно, важно.

Ближе к краю — хаты ниже, с одним-двумя крошечными оконцами. Возле них собираются посидеть мужики сухощавые, сгорбившиеся. Ни пиджаков, ни картузов с твердыми, блестящими козырьками здесь не видно. Говорят они не стесняясь. То громко засмеются над складной прибауткой, то крепко выругаются, обсуждая свои горькие дела и перенесенные за день обиды.

Возле крайней хатенки, у самой околицы села, группа человек в десять. В середине на завалинке сидел пожилой, судя по одежде — мастеровой. Возле него расположились мужики — кто на завалинке, кто присел на корточки, а один, с льняной непокрытой головой, в рубашке, испещренной многочисленными заплатами настолько, что и не разберешь, из какой материи рубашка когда-то шилась, прилег на траву и, опершись на согнутый локоть, испытующе смотрел очень светлыми глазами, глубоко ушедшими под сильно развитые надбровные дуги, на горожанина.

— Вот ты, Семен Гурьич, сказываешь, что рабочему человеку трудно жить в городе, дескать, выпили всю кровь заводчики да фабриканты, — заговорил он. — А думаешь, в селе лучше? У нас свои живоглоты есть, не хуже городских…

— Робишь на них лето целое с рассвета до темной ноченьки, часов не считаешь, а зима придет — клади зубы на полку, — перебил его тщедушный мужичонка, придвигаясь ближе к завалинке.

— Только и то, что хозяевами считаемся, — произнес со вздохом пожилой мужик, сидящий рядом с Антонычем. — Земли куцый надел, во дворе дохлая лошаденка, похозяйствуй тут! Собрал я нынче большим свалом семь мешков, а у меня и ртов семь. Хоть и девчонки, а кормить надо. Поневоле пойдешь толстопузым кланяться, — в голосе мужика прозвучала тоска.

Одни сочувственно вздохнули, а кто-то забористо выругался.

— Что правда, то правда! Поглядел я, ездючи с молотком да зубилом по селам, и понял: не легче нашего иным мужикам, — тихо сказал Антоныч. — Мне вот в одном селе служивый листок дал, складно в нем написано про нашу горькую жизнь. Почитал бы вам, да только смотрите, чтоб кто из богачей не узнал иль начальство, — беды не оберешься…

— Читай, читай, Гурьич! Никто не узнает, — раздалось сразу несколько голосов.

Все придвинулись ближе к нему. Лежавший на траве поднялся и сел, подогнув ноги.

— «…Помещикам царь обеспечивает все права, сохранность имущества, нажитого потом, кровью батраков, работников, арендаторов, на защиту их он посылает войско и полицию, — голодным крестьянам он грозит смертью и тюрьмой. Каждого манифеста крестьяне ждут с трепетом и волнением: не будет ли чего насчет прирезки земли, насчет сбавки аренды, уравнения прав крестьян с другими сословиями? И каждый раз они обманываются в своих ожиданиях», — читал медленно Антоныч.

— Наши пузаны не хуже помещиков, — угрюмо, сквозь зубы, выдавил светлоглазый мужик.

— Помалкивай, слушай! — толкнул его в бок отец пятерых дочерей.

— «…царский манифест от времени до времени возвещал крестьянам одну милость — сложение недоимок, когда скотина недоимщиков была продана, хлеба не осталось, сколько ни секи, сколько ни сажай в холодную — от этого денег не добудешь…» — прочитал Антоныч и остановился.

— Эх, мать честная! Ну, будто про нас писано! — вскочив на ноги, вскрикнул тщедушный мужичонка и хлопнул шапку о землю.

— Да что вы мешаете читать? — недовольно заворчал другой, широкоплечий, чернявый.

— Темно стало, не вижу ничего, а тут еще много написано, — проговорил слесарь, складывая листок.

— Отдай мне! — быстро проговорил светлоглазый. — Грамотный я, без тебя мужикам прочитаю, — и широкой ладонью накрыл листовку вместе с рукой слесаря.

— И то, Гурьич! Ты ж утром уедешь, на что тебе листок-то? Про хрестьян там правда сказана, — заговорили мужики.

— Да мне что, могу оставить. Только как бы беды не нажить: узнают, что я дал, — еще с кутузкой познакомишься…

— Христос с тобой! Пошто такое про нас думаешь? Никто из лиходеев не увидит и не услышит. А коль и дойдет, присягу примем: нашли на базаре — и весь сказ! — поднявшись с завалинки, сказал пожилой мужик, хозяин землянки. У него слесарь жил всю неделю на постое.

Антоныч выпустил листовку, и образованный мужик немедленно спрятал ее за пазуху.

— Ты, Филат, приходи ужо вечерком, почитаем да обмозгуем, что к чему, — предложил ему хозяин дома.

…Федулов выехал из Родионовки в Ольгинку и, проработав там две недели, перебрался оттуда в Борисовку, потом — в Андреевку и так до самой осени бродил по селам, изучая обстановку, осторожно беседуя с мужиками, которые победнее, а где было удобно, оставлял при уходе и листовки.

Наутро, после завтрака, тронулись из Вязовки и к закату были в Родионовке. По старому знакомству, Антоныч заехал прямо к Полагутиным, к своему ученику.

Андрей за лето стал настоящим слесарем. Мастерскую он устроил у себя в сарае — про то знало все село, и работу несли к ним на дом. Случалось, что некоторые заезжали и из окрестных сел со старыми ведрами да поломанными замками. Работы хватало.

— Уж до чего кстати приехал, Семен Гурьич! — радостно говорил Полагутин гостю. — Андрей ведь завтра именинник. Погуляешь с нами. На ноги парня поставил. Начал молотком стучать — так всю тоску с него как рукой сняло. Тебе за то великая благодарность!

Хозяйки готовили угощение. Им помогали сестры Татьяны — Аксюта и Машенька. Аксюта, поздоровавшись с гостем, блеснула глазами и заявила, что надо идти Танюшку кормить, но, выйдя от сватов, побежала к Карповым.

Федор строгал за верстаком, делая грабли. Услышав новость, он быстро убрал инструмент и, зайдя на минутку в избу, тотчас же ушел, сказав дочери:

— А ты, Аксюта, немного посиди у нас, потом пойдешь.

Летние и осенние работы в селе были окончены, и Прасковья сидела за кроснами. Лен не удалось вырастить в Родионовке, но конопля росла. Грубоват холст из конопли, а на полотенца и скатерти годится. Ведь третья невеста подрастает, Машеньке десятый год идет, уж книжки читает, грамотейка.

Склонившись над бердами, мать с дочерью рассматривали полотно. Когда Федор вышел, Прасковья спросила дочь:

— Куда пошел отец, не знаешь? Ты, что ль, какую новость принесла?

Аксюта улыбнулась матери. Она верила теперь ей, но отец запретил кому бы то ни было говорить правду об Антоныче.

— К сватам приехал тот слесарь, что учил Андрея работать. Я сказала тятеньке, — ответила она матери.

— Дай ему бог здоровья! — с ласковой улыбкой промолвила Прасковья. — Кабы не он, так не знай, что бы Андрей и делал. Он, поди, скоро не уедет? Больно хочу увидеть его…

— А как же! Сват ни за что не пустит… Ну, я побегу, мама! Танюшка давно, наверно, кричит.

Аксюта направилась к дверям. Мать проводила ее до ворот.

Вернувшись, Прасковья села за стан, но долго не притрагивалась к бердам, задумчиво глядя на нити основы.

— Из-за своей дурости два года мучилась не знай как, — произнесла она вслух и покачала головой.

«Уж как же сейчас хорошо живем с Федором, душа в душу! И тот ирод будто отстал, — подумала Прасковья и засмеялась. — Как его тогда одурачили! Бог дал и дочкам счастливую долю, поглядишь — сердце радуется. Пострадал Андрюша, да и то сказать — с одной ногой трех двуногих стоит. Кабы дождаться, чтобы и третью дочку определить так же…»

Мечтая о будущем, она забыла про тканье, но вдруг спохватилась:

— Ой, да что ж это я сижу сложа руки! — и проворно застучала бердами, засновала челноком.

«Скорей бы пришло то время, о каком отец говорит! Тогда бы и вовсе ни о чем душой не болел…» — вились, как уток, мысли.

Федор, доверяя жене, все же говорил ей мало о том, что считал для себя главным, — не хотел волновать. Еще, может, придется горя вдоволь хлебнуть за него в будущем. Зачем же сейчас беспокоить? Его радовало, что жена последний год не мучилась от удушья, посвежела.

Сам он был все время настороже. Чувствовал, что чем больше мужиков узнавало правду, тем опаснее становилось: росла к нему вражда не только Мурашева, ко и всех его дружков.

Говорил ему Антоныч, чтобы шпиков остерегался, а как их узнать? Во всякие обличья рядятся. А будешь чересчур беречься — как же правду людям расскажешь…

Идя к Полагутиным, Федор подытоживал сделанное за лето. Рассказать Антонычу надо и спросить, что дальше делать. Приезжал к нему летом Мамед два раза. От Ивана первый раз весточку привез радостную. Федор тогда еще передал на рудник, что самый большой друг к ним из Петропавловска приехал. Топорков поймет, о ком идет речь. А вот неделю назад опять был Мамед с запиской от Ивана. Просят, чтобы друг к ним приехал, в помощи нуждаются, неприятности какие-то начались. Хорошо сделал Антоныч, что заехал. Они с Кирюшей думали, что Федулов давно в городе.

— Здорово живете! — сказал Федор, входя к сватам. — Ой, да у вас гость! Здравствуй, Семен Гурьич! — Он крепко сдавил руку слесаря.

— Уж до чего обрадовал! Прямо к именинам подоспел! — отозвался весело Денис Лукич.

— Семен Гурьич, тятя, идемте в мою мастерскую, покажу вам, что удумал. Не будем хозяйкам мешать, — позвал гостя и тестя Андрей.

Втроем они вышли из комнаты. Отец Андрея остался в избе, продолжая возиться с хомутом. Аграфена Митревна, распрямившись возле печи, улыбчиво посмотрела вслед уходящим. Она гордилась сыном: «Не долго учил слесарь, а он все делает не хуже его, да, вишь, свое еще удумал…»

3

— Долго ты ездил, Гурьич! Я уже беспокоиться начал, — взволнованно говорил Дмитрий, сидя в слесарной мастерской «Каткова С. Г.».

Антоныч, возвратившись из Родионовки, сразу же открыл мастерскую. Увидев на улице знакомого городового, он зазвал его к себе и напоил так, что тот еле-еле на ногах держался.

— Чего мне не пить! — бахвалился слесарь. — Поездил, копейку зашиб.

Городовой опрокидывал стакан за стаканом и поддакивал хозяину.

— Я завсегда тебя, Гурьич, поддержу, — говорил он. — Ты человек смирный, не то что некоторые. Я так и его благородию господину приставу говорил и еще скажу. Меня не проведешь…

К Трифонову Антоныч сам не пошел. На другое утро после гулянки с городовым он, притворяясь пьяненьким, прошел мимо окон его квартиры, распевая во все горло: «Ой, да ты калинушка!..» А на следующий день пришел Дмитрий со сломанным замком.

— У меня много новостей, — рассказывал он торопливо, вертя в руках замок. — В кружке теперь мы читаем «Мать» Горького. Ребята горят желанием работать, как Павел. Приходится сдерживать и самому заставлять ходить на вечера время от времени, чтобы не догадались родители Вали. Приходил ко мне из слободки Виктор Осоков, просил книжечку: «Дай вроде той, что мне Семен Гурьич давал». Возчики сейчас уехали в Петропавловск, и знаешь, Михаил Антоныч, — забывшись, Трифонов назвал слесаря настоящим именем и, густо покраснев, оглянулся на входную дверь, — я дал ему прокламации. Парень он надежный. Просил очень! «Мы теперь возле сел останавливаемся, незаметно оставим там, мужички прочитают. Ведь Семен Гурьич в другую сторону поехал, на него не подумают, да и на вас тоже. В Алексеевке и далее. От Акмолов далеко», — говорил он.

Дмитрий смолк и тревожно посмотрел на Федулова. Правильно ли поступил?

— Ну что же. Палыч вон говорит: «Коль рисковать не будем, как до мужиков правда дойдет?» Правильно говорит! — отвечая на вопросительный взгляд Дмитрия, задумчиво промолвил Антоныч.

— Главную новость я приберег под конец, Гурьич, — продолжал успокоенный Дмитрий. — Из Иркутска вернулся здешний старожил Мокотин Трофим. Член партии и большевик! — голос Дмитрия зазвенел радостью. — Нашего полку прибыло!

— Ты где с ним встречаешься? — быстро спросил Антоныч.

— У одного служащего переселенческого управления, члена нашего кружка.

— Поосторожнее будьте! За Мокотиным, наверное, хвост таскается. Мне тоже следует с ним увидеться. Придумать надо, как. У меня нельзя. Будем эту явку беречь от подозрений, — сказал Антоныч и смолк, задумавшись.

Молчал и Трифонов.

— Знаешь, что? — оживившись, заговорил слесарь. — Скажи ему, пусть в пятницу к вечеру зайдет к возчику Романову в слободку. Можно сказать, что ищет дольщика к весне на пахоту. Я там буду. Поговорим о делах. На рудники ехать нужно кому-то. Ему, пожалуй, легче всех, а может, и тебе придется. Наделал ошибок Иван, все развалится, если не помочь вовремя…

4

«…За последнее время в городе появился бывший акмолинский казак, сосланный в Иркутскую губернию, Мокотин Трофим Данилович, прибывший, по агентурным сведениям, в Акмолы по поручению революционных организаций в Иркутске с целью агитации в Акмолинском уезде и в Акмолинске. Сошелся с проживающим здесь частным поверенным Трифоновым, административно высланным из Омска. Лица эти вошли в сношения со служащими переселенческого управления. Первого февраля Мокотин выехал на Спасский завод, завтра туда же едет Трифонов.

Цель поездки — поднять и подготовить рабочих ввиду предстоящих будто бы в будущем мае каких-то важных событий…

Прошу ускорить назначение на завод пристава. Обстоятельства могут осложниться. Присутствие на заводе ответственного полицейского чиновника является необходимым.

Подробное донесение представляется почтой.

4. II. — 1907 г.

Уездный начальник Нехорошко».

Подписав телеграмму и передав ее своему помощнику для отправки в Омск, Нехорошко, откинувшись на спинку стула, забарабанил пальцами по столу.

«Черт его знает, что творится в уезде, — раздраженно думал он. — Из центра сообщают, будто революционные организации везде разгромлены, а у нас в захолустье поднимают голову…»

Протянув руку, он взял лист, исписанный печатными буквами, и начал читать, то хмурясь, то кусая губы.

«…Пусть же голодный, бесправный, борющийся деревенский бедняк пристанет к борьбе городского пролетариата. Пусть скорее осознает все крестьянство, что царское правительство мешает добиться ему лучшей доли, что только всенародное восстание освободит угнетенный народ, что судьба народа должна быть в руках народа. Пусть же крепнет и растет связь деревенской бедноты с борющимся рабочим классом, пусть общей будет борьба, общим путь к недалекой победе…»

Нехорошко швырнул листок на стол.

«Прокламации обнаружены в Алексеевке и в Борисовке, на разных концах от города. Писали, конечно, городские. „Пролетариев“ в селах не знают. Но кто же разбрасывает листовки?

Эти двое в села еще не ездили. Значит, есть у них помощники. В Борисовку могли прокламации попасть из Родионовки — там шайка Карпова действует. А в Алексеевку как? Зятек Карпова летом в Петропавловск не ездил.

Надо выявить крамолу, а то сам за них сядешь. Вон как смело пишут, подлецы!»

Уездный вновь потянул к себе прокламацию.

— «…Ни одного рекрута, ни одной копейки налогов, никаких повинностей…», — прочитал он с раздражением вслух.

Его помощник удивленно на него оглянулся.

— К бунту, сволочи, призывают крестьян, — пояснил ему Нехорошко.

Тот сочувственно посмотрел на своего начальника: «Кто-то безобразничает, а вам беспокойство!» — говорил его заискивающий взгляд.

— Пора с этим Карповым кончать, да и его дружков бы надо прихватить, особенно зятька, — заговорил опять уездный начальник, то ли обращаясь к помощнику, то ли рассуждая сам с собой. — Мурашев не дурак, правильно подметил сразу — вся Родионовка стала роем разозленных ос. Хозяевам рот раскрыть мужики не дают. А всему голова этот Палыч со своими дружками. Всем понятно, и Бориска об этом рапортует, а с поличным поймать не могут…

Нехорошко быстро заходил по кабинету, нервно похрустывая суставами пальцев.

«Несомненно, по ближним от Родионовки селам прокламации идут через Карпова, — размышлял он. — Значит, они у него есть. Но как поймать? Давно живет Борис у Коробченко, будто дружит с ним Кирюшка Железнов, зять Карпова, а до сих пор ни одним словом не проболтался. Видно, раскусили, в чем дело. Хитер бестия этот Федор! Грамотей, книжки читает…»

Внезапно он круто остановился и с просветлевшим лицом вновь взял в руки прокламацию. Порылся в ящике стола и нашел еще несколько листовок, свернул их аккуратно и перевязал бечевкой. Посмотрев на сверток, он весело, раскатисто захохотал.

— Эврика! Решил задачу. — Сказал и лукаво подмигнул помощнику. — Пара месяцев терпения — и будут все в мышеловке! — Быстрым движением рук он показал, как прихлопнет мышеловка родионовских бунтарей.

Еще не поняв замысла, помощник подобострастно засмеялся, глядя с восхищением на своего шефа.

— Вернется со Спасского Николка — сразу же позовите ко мне. Он это дело обтяпает в два счета. Карманники на такие штучки большие мастера, — распорядился Нехорошко и, простившись с помощником, вышел из кабинета.

В успехе задуманного был уверен, можно и к приставу на пульку пойти.

Глава двадцать третья

1

Странные отношения установились в семье Мурашевых с того времени, как уехал Аким осенью второй раз с гуртами в Петропавловск. Уже не Петр Андреевич верховодил по-старому всеми, а Демьян; его звали домашние Петровичем и обо всех делах спрашивали; не Наталья распоряжалась в доме, а Варя, жена среднего сына. И старый начетчик без возражения подчинялся новому порядку.

— Привыкай, Демьян, хозяйничать сам, мы с Акимом уже отрезанный ломоть, — добродушно говорил он за столом. — Весной переберемся в город. Пора купцам Мурашевым в Акмолах твердой ногой стать. А ты тут нашу фамилию не роняй.

Демьян слушал отца молча, лишь иногда хмуро и непонятно бросал:

— Я-то не уроню. Другие бы в грязь не затоптали.

Отец добродушно смеялся и быстро направлял разговор на другое, делая вид, что не замечает угрюмого взгляда сына. Наталья бледнела и торопилась встать из-за стола.

В доме она жила как чужая, занимаясь только лавкой и сыновьями, и никогда не вступала в пререкания с женой среднего деверя.

«Ишь, все у них заодно, — думал Демьян. — Уедут в город, сживут братуху со свету, а сами будут царствовать». Молчаливый по характеру, Демьян подолгу обдумывал то, что поразило его, вспоминая все мелочи, подтверждающие его выводы, на которые прежде, казалось, будто и не обращал внимания.

Мысль, что отец завладел женой старшего брата и ненавидит теперь Акима, заставила вспомнить Демьяна, как нежданно-негаданно заболела мать, сразу же после возвращения отца с Акимом и Натальей со свадьбы Павла, и то, как тогда уже бесстыже смотрел отец на Наталью.

«Да не свел ли он мать в могилу каким зельем?» — подумал однажды с ужасом Демьян. Перед его взором воскресла сцена между отцом и Акимом, когда Аким хотел везти мать к городским докторам. Но Демьян испугался своих мыслей. Не первый его отец, оставшись вдовым, связался со снохой, но обвинить отца в убийстве…

Вечером Демьян долго молился, отсчитывал земные поклоны по длинной лестовке. Но молитва не приносила успокоения. По-прежнему память подсказывала ему то одно, то другое, заставляла возвращаться к ужасной догадке. Если бы можно было с кем поговорить, легче бы стало. Но разве о таком говорят?

Демьян начал больше прислушиваться к сплетням, передаваемым Варей.

— Бабы судачат, что Еремеевна живет прямо барыней с тех пор, как за нашей маманькой ухаживала. До сего времени тятянька ее добро помнит, то пятишницу, то десятку ей даст, — рассказала однажды Варя мужу.

У Демьяна забилось сердце. «Ой, не стал бы отец такие деньги зря давать старухе! Ей и так после похорон воз добра отвезли. Не за уход, а за отраву он платит ей», — бесповоротно решил Демьян. Зубы его застучали от ужаса.

— Чтой-то ты дрожишь весь? — спросила жена.

— Лихоманка привязалась, видно, — отворачиваясь от жены, глухо буркнул он.

— Беда-то какая! Тятяньке сказать надо, а может, Еремеевну позвать, — обеспокоенно заметалась Варя.

— Цыц! Я вот те так скажу, что голова на сторону свернется! — грозно прошипел Демьян на жену.

Варя окаменела от удивления. Никогда муж не то что не бил ее, но даже по-настоящему не ругал. «Уж не без памяти ли он?» — думала она, глядя на мужа испуганными глазами.

Демьян уже пришел в себя. Усмехаясь через силу, он сказал:

— Ну, чего стоишь столбом? И пошутить нельзя! Я сам к Еремеевне загляну, отцу баить незачем. Поди, видишь, он нас за чужих уже считает.

Успокоив жену и запретив ей говорить о его болезни кому бы то ни было, Демьян отправился к знахарке. Любой ценой решил узнать правду.

Еремеевна жила на украинском конце села в небольшой избушке. Одинокая старуха хозяйства не имела и кормилась приношениями баб, щедро вознаграждавших ее за лечение. К ней частенько приходили и поздно ночью, особенно бабенки, согрешившие и почувствовавшие, что грех скоро станет заметен для всех. Она «помогала» и, получив мзду, отправляла грешниц домой. Все было шито-крыто.

Когда Демьян, задами пробравшийся в темноте к ее хатке, постучал в окошко, старуха тотчас же откликнулась и, засветив каганец, отперла дверь в сенцы. Но, увидев необычного гостя, с испугом отпрянула.

Мурашев шагнул за ней, обернулся, ощупью нашел засов, запер сени и сказал:

— Отца моего не пугалась, так меня что ж пугаешься?

— Что ты, что ты, батюшка, Демьян Петрович! Пошто мне пугаться? — скороговоркой зачастила Еремеевна, открывая перед гостем дверь в комнату. — Обеспокоилась я: уж не беда ли кака, помилуй бог, случилась у вас, моих благодетелей, что ты сам пришел? — продолжала она, обмахнув табуретку и подставляя ее гостю.

— Тебя к нам отец позвал, когда беду надо было сделать — мать отравить, — произнес Демьян мрачно и впился глазами в лицо старухи.

Даже при свете каганца заметил он, как мертвенно побледнела Еремеевна, качнувшись от него назад.

— Хочешь жить — не отпирайся, расскажи всю правду! — загремел он, не помня себя от гнева, откидывая ногой табуретку. Он был сейчас страшен. Черные глаза сверкали дико, губы побелели.

— Ох, батюшка, не губи! Мой грех, послушалась твово отца, — упав на колени, шептала помертвевшая старуха. — Все скажу, не убивай только!

Боялась она одного — не пришиб бы в гневе. Начальству не выдаст, отца пожалеет, себя стыдить не захочет…

— Говори, проклятая! Не доводи до греха! А убить-то тебя, змея подколодная, вовсе не грех! — простонал Демьян.

Все рушилось вокруг него. Мать отравлена, а отец — и отравитель и снохач! «И бог это терпит. В алтаре расхаживает злодей, а он будто спит, ничего не замечает», — неслись в дикой пляске мысли у него в голове.

Заливаясь слезами, знахарка рассказывала, как угрозами и посулами уговорил Петр Андреевич дать отраву Марфе, как торопил, чтоб не тянула с ней…

Скрипя зубами от ярости и горя, слушал Демьян рассказ Еремеевны.

— Не моги близко к нашему двору подходить, увижу — убью! — пригрозил, когда старуха смолкла, и, толкнув ее, выскочил.

Почти до рассвета бродил Демьян по снежным сугробам, богохульствуя от гнева. Вернувшись домой, он знал, что сейчас с отцом ему встречаться нельзя, не выдержит, знал и то, что отец не постесняется извести сына, так же как жену, если тот станет мешать. А скоро наступит весна, они переедут в город. Дурак Аким ничего не понимает, хоть и считает себя умным, — намекал ведь ему.

Сказать брату? Если поверит — убийство произойдет. За что с детьми стыд нести будут? Ведь у них с Акимом шестеро ребят. Молчать? Пожалуй, сживут и Акима. Зачем же он доискивался правды? Вроде пособника станет…

А может, Аким еще и не поверит. Больно неласков стал с ним, с Демьяном, как вернулся из Петропавловска. Видно, и отец и Наталья зудят ему в уши, что он, Демьян, завидует старшему брату.

Нет у него зависти. Хватит для него богатства, которое останется, а в городе жить ни за что бы он не согласился, хотя бы и звали.

Да и будь оно проклято, это богатство! Жили на Волге — в куске не бедствовали, и в глаза людям не стыдно было глядеть, а теперь…

Демьян так и замер, стоя в сенях, измученный и отупевший.

«Надо к Павлу ехать, ему все рассказать», — неожиданно явилась мысль, и Демьян понял, что это единственный выход: ехать немедленно, не встречаясь с отцом и Акимом.

Разбудив батрака Яшку, он велел запрягать коней в санки, а сам пошел к жене, в спальню.

— Варь, а Варь, проснись! — тормошил жену.

Когда та поднялась, он почти спокойно сказал ей:

— Дай одеться почище, в город сейчас поеду. И впрямь лихоманка замучила. Полечусь у городских лекарей — скорей выздоровлю. Им утром скажешь, куда и зачем поехал…

Варя, закутавшись в теплый платок, вышла вместе с мужем, не понимая, чего это ему приспичило скакать к лекарю за восемьдесят верст.

— Не все им, Варюша, раскатываться, надо и нам, коли дело есть, привыкать в город ездить, — ласково сказал Демьян. — Иди досыпай! Скоро вернусь, гостинцев привезу!

Пара вороных рванула с места рысью.

2

Самым тяжелым для Павла Мурашева был первый год семейной жизни. Он тосковал об Аксюте, с отвращением смотрел на жену и в то же время понимал, как важно не дать понять его действительного отношения к ней.

Когда осенью до него дошла весть о женитьбе Кирюшки Железнова, к прежней муке добавились ревность и ненависть к Кириллу.

Но о его чувствах никто не знал. С женой Павел обращался с той приказчицкой любезностью, с какой раньше уговаривал какую-нибудь молодайку купить завалящий ситец. Недалекая Зина эту приторную любезность принимала за любовь… Она хвалилась своим счастьем матери, сестрам, подругам…

Дом молодых был полной чашей. Зинаида Антоновна, раздобревшая в замужестве, в кружевном халатике, с утра гоняла горничных и кухарку, требуя, чтобы в доме была абсолютная чистота, чтобы Павел Петрович не гневался за стол.

На втором году Зина подарила мужу сынка, названного в честь деда Петром, и в доме появилась красивая девушка в русском сарафане, с кокошником — няня Петечки.

Павел, до этого проводивший почти все вечера в купеческом клубе под предлогом деловых свиданий, стал чаще задерживаться дома.

Сначала вместе с женой, потом и один, он часто заходил в детскую — поиграть с сынком, а иногда приказывал горничной:

— Пусть Фекла принесет Петечку ко мне в кабинет, соскучился.

Зина была в восторге.

— Уж до чего же Павлуша любит меня и Петечку! — говорила она матери. — Спасибо папаше, что хорошего жениха выбрал!

Ненила Карповна передавала речи дочери отцу, и тот все больше привязывался к зятю. «Помощник он золотой!» — восхищался Антон Афанасьич и, не жалея, отчислял проценты в пай зятя. На третий год у Павла было триста тысяч собственного капитала. Немало перепадало и его отцу с братом, ставшим главным доверенным фирмы «Самонов и Кº» — по оптовым операциям с Савиным.

Красивая Феклуша прожила в доме Павла Мурашева полтора года, пока, по примеру жены начальника гарнизона, Зина не вздумала для сына взять ученую няню — рыжую уродливую немку. Павел Петрович против замены не возражал, и Зина не догадалась ни о чем. По совету мужа, она щедро наградила няньку и отпустила ее с миром.

Павел сам перед этим ломал голову, как все устроить без скандала: Феклуша призналась, что четвертый месяц беременна. Когда жена рассчитала ее, Павел договорился с местным фельдшером-акушером, чтобы тот подержал девушку у себя и принял должные меры. Через месяц Феклуша уехала к себе в село, на прощание получив от купца пять «катеринок».

— С таким капиталом тебя любой возьмет и ни про что спрашивать не будет, — уверял Павел плачущую девушку.

К жене он больше не испытывал неприязни. Хорошая хозяйка, сына ему растит, гостей принять умеет, ну, а при деньгах утеху всегда найти можно, только не дома — еще разговоры пойдут. Хорошо, что с Феклой все без греха обошлось.

И утехи нашлись — в отдельных кабинетах ачкасовского трактира. Хозяин подбирал для своих клиентов хорошеньких и не строгих девчонок. Об этом знал весь город, и не один Павел проводил там вечера. За порядком следил сам хозяин, и не было таких случаев, чтобы в кабинет, где развлекался важный гость, вошел кто-нибудь непрошенный или сплетни пошли по городу. Заведение Ачкаса процветало под скромной вывеской «Трактир», рядом с постоялым двором, где ютились крестьяне, приезжавшие в город из ближних сел.

…Павел Петрович только было прилег в кабинете отдохнуть после позднего обеда, как пришла Зина.

— Павлуша! Твой брат приехал к нам. Я еще его никогда не видела. Такой, с длинной бородою… — говорила она немного испуганно.

Павел поспешил вслед за женой в переднюю. Демьян, сбросив тулуп, стоял в поддевке из тонкого черного сукна и недовольно оглядывал зеркала, стулья, ковер. Глаза у него покраснели и чуть припухли от бессонной ночи и морозного ветра. Ехал он быстро, не жалел лошадей.

— Дема! — кинулся Павел к брату. Они не виделись почти три года.

— Это мой старший брат Демьян Петрович, — обернулся Павел к жене. — Он у нас крестьянством занимается, торговля его не привлекает.

Пока Зина здоровалась с деверем, Павел распорядился, чтобы прибрали коней.

— Ну, мы пойдем в кабинет, а ты позаботься о закуске, — сказал он жене и повел за собой Демьяна.

По виду брата Павел сразу понял, что дома случилась какая-то неурядица, поэтому при Зине у него ничего не спросил: еще по деревенской простоте ляпнет что не следует…

— Наконец-то ты решился нас навестить… Ну, рассказывай, что у вас нового, — усадив брата в глубокое кресло, предложил он.

Демьян, уронив голову на подлокотник, глухо застонал. Ужас и горе последних месяцев прорвались в этом стоне, немного облегчив его душу. Наконец-то не нужно было ничего скрывать!

Павел вскочил с дивана, где было небрежно развалился. Поспешно подойдя к дверям, он дважды повернул ключ и только тогда, став перед братом, настойчиво потребовал:

— Говори, что случилось.

— Ты, поди, думаешь, мать сама умерла! Отравила ее Еремеевна, отец заставил… — глухо заговорил Демьян.

Павел, побледнев, молча слушал рассказ брата.

— Он сгубит и Акима, коль ему не помешать. Ни стыда, ни совести у него нет. За эту шкуреху на любой грех пойдет, — сказал с гневом Демьян, кончая страшный рассказ. — С твоей свадьбы задумал он все и вот… сделал. Может, Наталья сначала и противилась, а теперь у них одна чашка-ложка. Что делать?

Ошеломленный Павел стоял неподвижно. Знал, что отец хитер и зол, но такого от него ожидать не мог. Растерянно глядя на голову брата, он вдруг заметил седую прядь среди черных волос.

«Вот что перенес Дема и никому, кроме меня, не сказал», — вздрогнув, подумал Павел. Эта белая прядка лучше слов убедила его, что брат ни в чем не ошибся, все правда.

Как ни умел Павел Мурашев таить в душе свои чувства, а здесь не выдержал.

— Убийца, лгун! И мне тогда все подстроил! — багровея, сказал он и непроизвольно потянулся к брату. — Мать погибла, а этот не отец, — прошептал он и впервые, думая о матери, о болезни и смерти которой ему вовремя не сообщили, заплакал скупыми мужскими слезами.

— Павлуша! Пожалуйте с Демьяном Петровичем в столовую! — послышался голос Зины за дверью.

Переломив себя, Павел ответил почти спокойно:

— Подожди, Зина! Три года не видались, еще не наговорились.

— Что ж делать-то? — повторил Демьян, когда смолкли шаги Зины.

— Об этом никто не должен знать, брательник! Сами осудим и… накажем, — жестко проговорил Павел. — Нести за него стыд мы не должны. Пусть переезжает сюда: там последишь ты, да и не станет он до отъезда ничего делать, а Акиму я все здесь открою. С Натальей — его дело, а за мать мы рассчитаемся.

С никогда ранее не испытанной нежностью Павел погладил старшего брата по плечу и, достав из верхнего кармана пиджака расческу, старательно причесал темные волосы Демьяна, стараясь прикрыть резко выделявшуюся белую прядь.

— Теперь, братуха, умойся, и пойдем за стол. Долго терпел, потерпи еще. Надо, чтобы Зина не догадалась о беде.

3

— Понимаешь, Семен Гурьич, Нехорошко мне оказал большую честь: со дня выезда и до возвращения в Акмолинск меня «охранял» специально посланный им шпик, хотя и не из первоклассных, — говорил Дмитрий, сидя с Антонычем в горнице возчика Романова, и, не выдержав, расхохотался.

Федулов, глядя на него, тоже улыбнулся.

— Нет, верно! — продолжал Трифонов. — Перед отъездом я заходил к нему. Говорю: «Хочу съездить на рудник, а то здесь малы стали заработки, мне ведь сейчас предоставлено право ездить по Акмолинскому уезду».

Почтенный Василий Моисеевич благосклонно промолвил: «Что ж, поезжайте, молодой человек! Вы ведете себя благоразумно, не имею возражений против вашей поездки». И представь себе — я поверил! Поэтому, когда ко мне попутчиком попросился какой-то невзрачный тип, сказав, что хочет попытать счастья, поторговать на рудниках «товарцем», у меня не появилось никаких подозрений. Если бы он был не такой дурак, этот шпик, я мог бы попасться…

Антоныч покачал головой. Митя иногда бывает очень неосторожен.

— Рассказывай, что там у них случилось, — предложил он своему другу. — Скоро хозяйка вернется.

…Трифонов на рудниках пробыл почти два месяца и только неделю назад вернулся домой, но увиделись они с Антонычем сегодня впервые. Встревоженный преследованием надоедливого «хвоста», «торговавшего» в Успенском поселке, пока там был Дмитрий, и сразу же забывшего о торговле, как только присяжный поверенный собрался уезжать, Дмитрий не пошел в мастерскую: еще туда его с собой приведешь…

Чтобы известить Антоныча о своем приезде, он сломал чайник и уговорил хозяйку пойти в мастерскую — исправить за его счет. Как и рассчитывал, она, ругая квартиранта за неосторожность, рассказала слесарю о приезде Дмитрия. Наконец они встретились в квартире возчика Романова, будто случайно, и, ожидая возвращения хозяина, убедили хозяйку не стесняться — пойти на базар, люди ведь свои.

— Все неприятности там начались с исключения из партии Андрея Лескина, бывшего рабочего, возведенного Феллем в звание мастера, — рассказывал Дмитрий. — После исключения Андрей начал пить, бить жену. На рудниках ходил мрачный, ни с кем не разговаривал, а напившись, бахвалился, кричал. Попытки Топоркова поговорить с ним успеха не имели. А до этого Лескин пользовался большой популярностью среди рабочих. Глядя на него, подпольщики вспоминали, что при исключении Лескин сказал: «Не остановили вы меня, когда я в болото лез», — и винили Топоркова в случившемся…

Однажды, бродя пьяный за поселком, Андрей встретился с Исхаком, растрепанный, с мешками под глазами.

— Жалеешь, Исхак? Может, не постыдишься со старым товарищем поговорить по душам? Или постыдишься? Андрей Лескин пьяницей стал, — пьяно говорил он, покачиваясь перед Исхаком.

— Давай сядем, Андрюша, говорить будем, — предложил ему Кокобаев.

— Сядем давай. Ты добрее Ивана. Он меня выгнал из партии. Впрочем… тогда он был прав. За сытой жизнью погнался Андрей, в начальство полез, на барышне женился… — частил Лескин, будто спеша выговориться, пока не перебили.

Исхак смотрел на него теплым взглядом и молча слушал.

— Понимаешь, Исхак, я сам хотел уйти — двум богам нельзя молиться, — но Иван нож в сердце воткнул. Как он сказал: «Партию на Ольгу сменял»… Не нужна мне Ольга! Хочу быть прежним Андреем! Выгнали, как паршивого пса. Всем чужой! — говорил Андрей, плача пьяными слезами. — Погиб я, брат Исхак! Пью и пить буду, а ее выгоню! Ольга сказала: «Киргизы вонючие!» Я не позвал тебя на свадьбу, свинья был. Иван прав, не пошел…

— Пить не надо, Андрей! Жену бить стыдно! Заслужишь — снова в партию примем. Зачем плакать? — утешал его Кокобаев.

Андрей то соглашался с ним, то упрямо твердил, что таким, как он, нет места среди рабочего класса. Наконец, протрезвясь немного, ушел. Исхак, вернувшись в барак, рассказал об этой встрече. На Топоркова посыпалось еще больше обвинений.

— Воспитал! — говорили шахтеры. — Какой был парень Андрей, а теперь гибнет…

Топорков снова пытался поговорить с Андреем, но тот, увидав старого друга, сейчас же скрывался. Однако пить он бросил.

— Я устроился на квартиру у тестя Лескина, — продолжал Дмитрий, — фельдшера Костенко, и это оказалось удобно во всех отношениях. Хозяйка чуть не в первый же день начала рассказывать про зятя, плачась на горькую судьбу дочери. «Может, поговорить с ним?» — предложил я. «Голубчик мой! Поговорите, вас-то наверное послушает», — ухватилась она с радостью за мое предложение.

С Топорковым мы уже связались, и всю историю я знал. Исхак на работе шепнул Андрею обо мне и передал, что хочу с ним говорить. К адвокату приходили все, кто хотел: служащие, рабочие, даже «торговец», мой спутник, находил заделье. Приход мастера никого не удивил, а Домна Филатовна, пока мы говорили, близко никого не пускала.

Путаная голова у Лескина, но рабочая закалка есть. Новое положение мастера вскружило ему голову, обывательщина начала затягивать, и Иван хотя вначале допустил ошибку, просмотрел парня, но вопрос об исключении правильно поставил. Резкий удар по самолюбию разбудил у Андрея прежнюю, хорошую рабочую гордость. Но прийти к товарищам, признать свою вину — характер не позволял. Оттого и запил и жену возненавидел, считал, что из-за нее стал отщепенцем…

Дмитрий смолк, задумавшись об Андрее.

— Ну, и чем кончилось? — поторопил его вопросом Антоныч.

— Приняли Андрея перед моим отъездом обратно в подпольную организацию. Стал снова энергичным, веселым. По-прежнему защищает рабочих от несправедливых штрафов, издевательств других мастеров. С женой ласков, не пьянствует… Костенко не нарадуются на зятя. За мной, как за своим, ухаживали: мне ведь пришлось раза три разговаривать с Андреем, помогая ему разобраться в душевной путанице.

Дмитрий засмеялся:

— Фельдшер всем говорил про меня: «образованный, благонамеренный человек».

— А как теперь подпольная работа идет у них? — спросил Антоныч.

— Хорошо! Авторитет Топоркова восстановлен.

— Ну, а где Мокотин, знаешь?

— Трофим перешел на нелегальное положение, сюда не вернется. Увидеться с ним мне из-за этого прохвоста, что увязался со мной, не удалось, но Трофим присылал записку с младшим братом его старого друга Сатая Уразбаева, Бостаном. Был Мокотин на Спасском, в Караганде, теперь связан с Иваном. Жить он остался в каркаралинских степях, среди киргизов. Друзей у него много. Связь с нами Мокотин будет поддерживать через Бостана, — ответил Дмитрий.

— Значит, все хорошо. Можно тебе по-прежнему литературным кружком заниматься. Встречаться будем здесь. Романов свой человек, — сказал Антоныч. — А теперь уходи, я дождусь хозяина.

Дмитрий простился и ушел.

Глава двадцать четвертая

1

— И вовсе я плачу не о том, что наши мужья где-то в Вологде, Полюшка, — стараясь сдержать слезы, говорила Катерина Потапова Мухиной. — Обидно мне, что какая-то сволочь крутится меж нас… выходит, даром мы мучаемся с детьми, а те там страдают понапрасну… — Катерина дала волю слезам. — Ты б только посмотрела вчера… Позор-то какой на нашу голову! — вырвалось у ней бессвязно.

Со дня ареста мужа Катя прятала от всех свою тоску о нем, билась как рыба об лед, непосильно тяжелым трудом зарабатывая кусок хлеба для себя и детей, даже помогала подруге и никому, никогда не показывала, как ей тяжело: приучила себя сдерживаться, улыбаться, когда хотелось плакать, причитать по-женски. А сейчас накопленные за годы слезы вырвались на свободу и, будто осенний дождь, лились не переставая.

Пелагея, испуганная, обняла подругу и тихо шептала:

— Катеринушка, Катенька! Да скажи ж: что такое случилось, кака новая беда свалилась на наши головы? Ребятишки ведь скоро придут, глянь, солнце-то куда закатилось… — От испуга она даже плакать не могла. Не видала ведь еще Катю такой.

Напоминание о детях сразу подействовало. Катерина, всхлипнув в последний раз, глубоко, прерывисто вздохнула и, потянув со стола полотенце, вытерла заплаканное лицо. И то! Чего она так распустилась? «Подпольщица! С врагами борются не слезами», — мысленно укорила она себя. Ей не хотелось сознаться в том, что вчерашнее было лишь последней каплей.

Взглянув в висевшее над столом маленькое зеркальце, Катя покачала головой. Эк ведь исплакалась! Сашутка сразу заметит.

Она ушла за занавеску в угол. Зазвенел рукомойник. Через несколько минут Катя с натертым докрасна лицом села возле подруги.

— Сорвали забастовку. Ведь в депо чуть не все новенькие, сама знаешь, вот и попались на провокацию. «Мы за омских бастуем, а они на работу стали!» — кричали, толкая пикетчиков, — заговорила она почти спокойно. — Вечерком я бегала к Максиму узнать, в чем дело. Слух кто-то пустил, что купцы Столыпину телеграмму послали и будут всех, кто не выйдет на работу, как наших, ссылать, а омские-де уж работают…

Катерина смолкла, сурово сдвинув брови. Молчала и Пелагея, подавленная, растерянная.

С помощью Катерины Мухина постепенно поняла, за что угнали Григория и ее Федота в ссылку, и для нее надежда на возвращение мужа связалась с победой рабочих. «А рабочие вон все отступают. Когда ж вернутся наши-то?» — думала Пелагея с тоской, теребя дрожащими пальцами бахрому скатерти.

Слухи, сорвавшие забастовку, были пущены Вавиловым, но так умело, что об этом партийная организация узнать не могла.

После встречи с Плюхиным провокатор явился к Мезину. Он со слезами каялся в ошибках, в том, что испугался не за себя, а за рабочих, и старый казак поверил, свел его с Максимом. Только про Антоныча и про подпольную работу вне Петропавловска ничего не сказал Мезин, помня наказ Федулова. С той поры Константин из кожи лез, чтобы показать, какой он настоящий большевик.

На собрании деповчан, когда представитель Омского комитета призывал петропавловцев провести забастовку солидарности, Вавилов выступил со страстным призывом поддержать омских товарищей. Максим, слушая его, пришел к окончательному выводу, что подозрения Антоныча неосновательны. Но забастовка должна была начаться со следующего дня, а уж вечером о ней знали помощник начальника управления жандармов Плюхин и купец Савин.

Еще до официального сообщения железнодорожной администрации о забастовке Савин созвал членов биржевого комитета, и была послана телеграмма купечества Столыпину.

Министр внутренних дел проявил на этот раз большую оперативность — на второй же день пришел ответ, с выговором генерал-губернатору края.

«…Если бы вы хотели навести порядок, то могли бы это сделать беспрепятственно. Военное положение в Степном крае не отменено», — телеграфировал Столыпин губернатору.

Вавилов со своей стороны решил принять меры к ликвидации забастовки. За последнее время ему удалось подружиться с Александром Белоконь, членом комитета. Через него он и решил действовать — ведь кадры железнодорожников уже были не те, что раньше.

Поздно вечером Вавилов пробрался незаметно на квартиру к Белоконю.

— Саша, друг! Что делать? Пойти к Максиму — опять еще в меньшевики попаду! — говорил он взволнованно. — Душа болит у меня за рабочих. Ведь купчины наши телеграмму Столыпину послали, и ответ получен. Распояшется теперь реакция. Последние старые кадры потеряем. Может, омские уже стали на работу, ничего ведь не известно. Вся гроза на нас упадет…

Белоконь и раньше был паникером и легко поддавался меньшевистскому влиянию. Слова Вавилова быстро вывели его из равновесия.

— Ружин за старые кадры душой не болеет, — говорил он, расхаживая по комнате. — Вишь, омичи прекратили забастовку, а наши бастуй! Сейчас же своих ребят соберу. Пойдем завтра по квартирам, разъясним…

— Только обо мне не поминай, — горько усмехаясь, попросил Константин. — И так меня задергали совсем.

— Будь покоен, не подведу. Мы с тобой не гастролеры. На таких, как мы, подполье держится, — ответил Белоконь.

С прежними предосторожностями, ни с кем не встретившись, Вавилов вернулся домой.

Белоконь выполнил обещание. Не поставив ни о чем в известность комитет, он и его товарищи на следующий день пошли по квартирам железнодорожников, агитируя за прекращение забастовки. «Омичи стали уже на работу», — говорили они. Забастовка сорвалась.

Губернатор края действительно лично пожаловал в Петропавловск, и со дня его прибытия начались аресты среди железнодорожников. Военное положение использовали полностью.

Боясь, что его роль в срыве забастовки может быть разоблачена, Вавилов позаботился, чтобы одним из первых был арестован Белоконь, и через неделю Александра вместе с тринадцатью слесарями уже повезли в Вологду. После этого Константин спокойно возмущался тем, что кто-то спровоцировал срыв забастовки.

— Все равно репрессии на нас сыплются как из рога изобилия, — говорил он Ружину. — Если бы не провокация, то по крайней мере мы добились бы результата, а то и в глазах омских товарищей себя позором покрыли. Они своей цели достигли — всех уволенных приняли на работу. Кто-то связался, Максим, с охранкой, надо выявить его во что бы то ни стало…

Нет ничего тяжелее, как знать, что один из товарищей волк в овечьей шкуре. Комитетчики ходили хмурые. Возникшее подозрение мучило каждого. И, кроме того, из рядов организации одного за другим выхватывали сильнейших товарищей. Ружин, издерганный вконец, писал в Омский партийный комитет отчаянные письма, требуя помощи. Его мучило еще и то, что в последнее время за ним постоянно тянулись «хвосты». Меняя каждую ночь место ночлега, Максим все же не был убежден, что его не выследили.

Плюхин считал, что с руководителем подпольщиков будет покончено днями. При встрече с Вавиловым он сказал:

— Теперь нужно забрать без шума этого Ружина, и настанет покой.

«Верба» усмехнулся. Это не так легко. Всех квартир Максима он не знает. Сегодня вот назначена встреча у Мезина, но Степаныча Константин твердо решил не выдавать: если все же придет революция, Мезин будет живой свидетель его, Вавилова, революционной деятельности. Все надо предвидеть…

Пряча пачку кредиток, провокатор заверил шефа, что Ружина обязательно выследят.

2

Чтобы достойно почтить высокого гостя, Савины устроили у себя бал, с ужином после танцев. Съезд начался после девяти часов вечера. Калерия, сверкая бриллиантами, встречала гостей у входа в гостиную.

Первым, на правах друга дома, явился Виктор Михайлович Коломейцев.

— Вы чудное видение, — говорил он, целуя ручки хозяйки. — Наш гость будет ослеплен.

Калерия Владимировна подарила его ласковой улыбкой и незаметным движением спустила узкую бретельку платья — пусть ничто не скрывает ее точеных плеч.

Полковник Шмендорф вошел, как всегда, военной походкой впереди супруги. Окинув критическим взглядом воздушный наряд хозяйки и чуть дольше задержав его на бриллиантовом ожерелье, он небрежно поцеловал кончики тонких пальцев, сказав:

— Сегодня вы Афродита, выступающая из пены морской. Можно пожалеть, что пена слишком высоко захлестнула вас.

Хозяйка засмеялась и пошла приветствовать Эмилию Карловну и других гостей, беспрерывно появляющихся на пороге гостиной.

Молодые супруги Сонины приехали незадолго перед прибытием генерал-губернатора. Серж, ставший теперь Сергеем Ефремовичем, старался добросовестно выполнять обещание, данное родителям Даши перед свадьбой.

Одевался он по-прежнему изысканно, но уже, как подобает серьезному человеку, наследнику разгуляевских миллионов, говорил солидно, тоном подчеркивая значительность сказанного. Под руководством тестя Серж изучал торговое дело и кое в чем проявлял способности. С Дашей всегда был ласков, учил ее светским манерам, сам заказывал ей наряды.

Целуя руку своей бывшей любовницы, он окинул рассеянным взором ее туалет и украдкой сравнил обеих женщин.

«Даша, конечно, не так эффектна, как Савина, но очень мила», — подумал он.

Молодая мать в своем простого покроя платье из ярко-синего шелка, выгодно оттенявшего темно-русые волосы и румянец на смуглых щеках, выглядела стройной и юной. Она скромно улыбалась на комплименты хозяйки. Муж подал ей руку и повел в глубину зала.

— Чудесная пара! — говорила Калерия Владимировна гостям. — В наш прозаический, денежный век — и такая романтика! За одно то, что Семен Данилович благосклонно отнесся к любви этих детей, он достоин всяческого уважения…

…Не удалось Сидору Карповичу посмеяться над Разгуляевым, навязав ему Сержа в зятья. Семен Данилович заставил Савина самого приехать сватом, угрожая открыть его подлость, причем пригласил к себе перед этим всех важных купцов города.

— Что ж, Сидор Карпович! Я своей дочери не враг. Была бы настоящая любовь, я за деньгами не гонюсь. Парень сирота, у тебя в доме воспитывался, худому ты, поди, не научил. Будет Сергей мне за сына, раз они с Дашей полюбили друг друга, — ответил он Савину на сватовство и вместе с женой торжественно благословил молодую пару.

— Преждевременно роды произошли, — объяснял всем солидный врач, — оттого, что Даша оступилась.

— Молоденькая, беречься еще не научилась, — сочувственно вздыхали купчихи. — Хорошо, что сынок-то выжил. В вате, говорят, месяц держали. А уж Секлетея Наумовна на внука не нарадуется…

Кроме доктора, которого опасаться было нечего, правду знали только супруги Савины, но им и заикнуться о ней было нельзя: тогда неприглядная роль Савина в этом деле стала бы всем известна.

Неожиданное замужество Даши не опозорило отца, а, наоборот, даже возвысило в общественном мнении. Разгуляев это скоро понял и окончательно помирился с дочерью и зятем…

…Супруги Разгуляевы подошли к Калерии Владимировне при ее лестных словах о Семене Даниловиче. Хозяйка расцеловалась со «свахой».

— Все цветешь, сватья! Косы-то еще золотистей стали, — благодушно проговорил Семен Данилович и пошел к группе купцов.

Секлетея Максимовна заговорила о чем-то с купчихой Черемухиной. В эту минуту швейцар громко провозгласил:

— Возок его превосходительства!

Савин, а за ним Шмендорф, Плюхин и другие мужчины кинулись через приемную на крыльцо. Калерия Владимировна осталась у дверей гостиной. Серж подвел к ней Дашу и тоже вышел в переднюю.

Генерал-губернатор, маленький и толстенький, сияя регалиями и лысиной, быстрой походкой вошел в гостиную.

— Меня встречают Венера и Психея вместе, — бросив мимолетный взгляд на Сонину, грассируя, сказал он, наклоняясь к руке хозяйки.

Калерия Владимировна представила ему Дашу и, поискав глазами, подозвала Сержа.

— А вот и Амур, для которого год назад раскрылась душа сей юной Психеи, — в тон гостю произнесла она, улыбаясь, и познакомила Сержа с губернатором.

Скоро губернатору рассказали историю любви молодых супругов Сониных, именуемую в петропавловском обществе романтической. Знал губернатор и решение купца Разгуляева.

— Похвально, похвально, что среди уважаемого купечества есть люди со столь чуткими сердцами, — одобрил он и выразил желание познакомиться с родителями Даши.

Когда Семен Данилович после беседы с высокопоставленным гостем проходил мимо Савина, он не удержался от насмешливого взгляда. Сидор Карпович ответил дружеской улыбкой, думая: «На этот раз просчитался и невзначай осчастливил Данилыча».

Сергей с нежностью следил за успехами жены, совсем не обращая внимания на хозяйку. Это задело Калерию Владимировну, ей вновь захотелось видеть его, теперь миллионера, у своих ног.

«Этой благонравной супружеской любви надолго вряд ли хватит у Сержа», — подумала она насмешливо.

Когда генерал-губернатор на первый танец пригласил Дашу, говоря, что следует оказать честь местным Ромео и Джульетте, Калерия Владимировна с удовольствием подала руку Сергею, голубые глаза ее блеснули призывом и обещанием.

Но Сонин держал себя любезно-холодно и, отведя даму на место, немедленно подошел к жене. На лице Савиной мелькнула досада, сразу же скрытая очаровательной улыбкой.

«Ого! Калечка, кажется, понесла поражение, — подумал Сидор Карпович, издали незаметно наблюдавший за женой. — Теперь она пойдет в атаку на Дашино счастье. А ведь Сергей-то вовсе не дурак, живо приспособился к обстоятельствам», — Савин почувствовал уважение к разгуляевскому зятю.

За ужин сели часа в два, и не все, а только наиболее уважаемые гости. Крепкие вина скоро развязали языки, исчезло смущение перед важным гостем. Начался оживленный разговор о последних событиях в городе.

— Господа! Я хочу предложить тост за здоровье его высокопревосходительства генерал-губернатора огромного Степного края, — поднимаясь с бокалом в руках, сказал хозяин дома.

Все смолкли. Изощряясь в тонкой лести, Савин превозносил прозорливость своего гостя, не отступившего перед крайними мерами, чтобы унять бунтовщиков и тем самым создать условия для процветания и благоденствия всех благомыслящих людей города. Закончил он свой тост возгласом «ура». Гости подхватили.

Когда бокалы были выпиты и водворилось спокойствие, губернатор важно изрек:

— Я надеюсь, господа, что на этот раз бунтовщики окончательно усмирены, не будут мешать процветанию торговли и промышленности в городе и крае…

Ужин длился почти до утра. Губернатор оценил по достоинству любезность хозяев и качество вин.

3

Жестокие репрессии не испугали железнодорожников, а озлобили, вызвали страстное желание усилить борьбу. Получилось обратное тому, на что рассчитывал губернатор, уже отбывший в Омск.

Еще с середины прошлого года в Петропавловске существовала боевая дружина, в которой состояли рабочие, главным образом из депо. После репрессий количество членов дружины удвоилось за счет городских рабочих и учащейся молодежи. Не хватало оружия.

— Будем у нас делать бомбы, — предложил литейщик Котлицын.

Он сам отливал корпуса, а токарь Рогожин точил крышки. Заряжали самодельные бомбы слесари, они же выносили и готовые из депо — в корзиночках для продуктов. Наладившееся было производство сорвалось из-за непредвиденного несчастного случая. У одного из слесарей бомба нечаянно взорвалась в инструментальном ящике. Особых последствий это не имело. Пока администрация вызвала полицию, рабочие уничтожили все следы, но обыски продолжались еще долго, и от производства бомб в депо пришлось отказаться.

— Мы этих дурней отучим лазить по ящикам, — сказал Котлицын. — Приносите, ребята, картошку покрупнее. Испечь можно у литейщиков, будут им горячие бомбы.

Рабочие долго хохотали над затеей и действительно не раз ловили полицейских на такой немудрый трюк.

Положив горячую картошку в инструментальный ящик, хозяин громко кричал:

— Ой, никак бомба!

Полицейский, дежуривший у входа, кидался на крик, не разобравшись, хватал горячую картошку и тут же ронял ее на пол. Рабочие, изображая крайнюю степень испуга, кидались к выходу с криком:

— Сейчас взорвется!

После нескольких таких комедий посты сняли. Но против дальнейшего производства бомб в депо решительно возражал Ружин. Как раз в это время рабочие выследили провокатора, подсунутого с вновь принятыми на место высланных.

Рябой, нескладный парень, видно, еще не имел опыта и уже на второй день в темном уголке принялся нашептывать полицейскому. Его выжили немедленно: накинув мешок на голову, вывезли на тачке и выкинули в помойку, как Никулыча. Больше он в депо не явился.

— Поймите, товарищи, этого дурака, может быть, нарочно послали на провал, чтобы вы больше не опасались, а настоящий провокатор, возможно, остался в каком-нибудь цехе, — говорил Максим на заседании комитета, когда Котлицын предложил снова делать бомбы. — Надо беречь кадры, чтобы не ослаблять революционную работу, это сейчас главное.

С ним согласились. Решили другое: возобновить в Кривозерном печатание прокламаций и листовок, там есть свои люди — высланные слесари.

— Революционное движение временно пошло на спад. Но здесь, в нашей глуши… Как бы вам объяснить… — Ружин помолчал, задумавшись. — Вот, скажем, так: когда на море бушует буря, — заговорил он медленно, словно подыскивая слова, — то всегда затихает сначала в центре шторма, а по краям еще долго колышутся мелкие волны. Так и у нас еще ощущаются отзвуки революционного подъема, как запоздалое волнение в отдаленных краях моря. Понимаете?

Котлицын утвердительно кивнул.

— Число сочувствующих нам растет, и мы должны это использовать, чтобы ко времени нового подъема не отстать, вовремя включиться, — продолжал уже уверенно Ружин. — Нужно расширять разъяснительную работу и в первую очередь найти дорогу к солдатам Петропавловского гарнизона — ведь целый полк! В Тюмени вон, сообщает Хатиз, среди солдат пропаганда поставлена хорошо…

Недели через две из села привезли в мешках с картошкой первые листовки, отпечатанные на гектографе. «Картошку» купили Потапова с Мухиной, а распространяли и реалисты и гимназистки.

Среди листовок была одна, содержащая обращение к солдатам:

«Товарищи солдаты! Царь и его правительство, издав амнистию, обманули народ и вас. В этой амнистии говорилось, что они дали свободу слова, печати и т. д. Где эти обещания? За что вы воевали на фронтах, оставили своих братьев убитыми, искалеченными? Тысячи вдов, сирот — вот вам результат войны, „свободы“.

Не забывайте прошлое, товарищи солдаты, будьте наготове, крепко держите в руках винтовки и больше не доверяйте царю, генералам, офицерам.

Скоро наступит время — и сам народ пойдет вместе с вами в бой против всех обманщиков, царя и его правительства.

Подпольный комитет РСДРП(б)»

Распространить листовки среди солдат Петропавловского гарнизона взял на себя брат Хатиза — Карим.

— У меня там есть дружок, — пояснил он Ружину. — Серьезный паренек давно зарекомендовал себя дисциплинированностью и ловкостью.

Этой зимой самым тяжелым ударом для подпольщиков явилось убийство члена партии учительницы Раисы Бенцон.

Среди учителей города прогрессивно настроенных было немало. Многие из них сочувственно относились к революционерам и даже оказывали помощь в виде предоставления квартиры или хранения литературы, запрещенной цензурой. Но Рая первая вступила в подпольную революционную организацию. Ввел ее Вавилов, с которым она вначале очень дружила, но после разгрома меньшевиков Ястребовым Рая выступила на собрании и заявила открыто, что отныне она большевичка. Дружба ее с Константином порвалась.

Убийство было совершено уже перед самой весной. Труп девушки обнаружили утром в железнодорожном рабочем поселке. Негодяи удушили Раю, по-видимому подкравшись сзади и накинув веревку на шею.

Всем было понятно, от чьих рук погибла Рая, да черносотенцы и не скрывали, что это дело их рук.

— Пусть еще какая сунется в большаки! — умышленно коверкая слово «большевики», говорили они. — Веревок для всех хватит…

Но по распоряжению Плюхина полиция два месяца таскала на допрос жителей поселка, железнодорожников, якобы разыскивая убийц молодой учительницы.

Постепенно суживался круг возле Максима Ружина. Ему уже нельзя было совсем показываться в районе станции. Один раз чуть не захватили и в подгорной квартире. Об аресте предупредил один из городовых. Он подошел на базаре к Мезину и, не глядя на него, прошептал:

— Сегодня вечером придем с обыском на Канатную, восемь. — И, не оглядываясь, ушел.

Степаныч сначала остолбенел: полицейский предупреждает об аресте! Но, опомнившись, немедленно послал за «сапожником» — так числился Ружин на Канатной.

— Что ж это делается? — говорил казак удивленно Максиму, когда тот вместе с посланным пришел к нему. — Городовой революционеров предупреждает…

— Это значит, что революционная правда приводит к нам самых неожиданных людей. Потом — среди городовых есть и такие, которых загнала нужда, — ответил Максим. — Ты вот скажи, где же мне ночевать. У тебя не сцапают? Ведь неспроста подошел к тебе, — видно, поговаривают…

— Ночуй здесь! Коль что, через забор к соседям переправим. Там тоже свой человек живет. Может, еще и сбрехал тот…

Но городовой не обманул. Ночью в доме номер восемь перевернули все сверху донизу, но безрезультатно.

— Надо уезжать тебе, Максим! Больно пристально охотятся за тобой, — сказал утром Степаныч Ружину.

— Вот прибудет смена, тогда уеду, — ответил Ружин.

И сменщик явился. Встретились они у Мезина.

— Да неужто ты у нас теперь будешь? — радостно стиснув руку приезжего, спрашивал Степаныч. — Где ж ты был?

— Тсс! Где был, теперь там меня нет, и, надеюсь, не скоро буду, — ответил, прищурив большие серые глаза, приезжий. — Зови меня Валерьяном Касаткиным, Степаныч. До этого ты меня никогда не видел. Понимаешь? — Взмахнув гривой пышных волос, Касаткин звучно рассмеялся.

Мезин покачал головой. «Ведь говорили, что его сослали в Каинск. Ну, теперь работа пойдет, — думал он. — Максим, конечно, неплохой руководитель, а все же с „нашим товарищем“ ему не сравняться».

Дня через три Ружин уехал в Омск.

4

Полуденное солнце яркими лучами заливало зеленую лужайку, окаймленную с двух сторон кустиками красного ракитника. Среди густой травы виднелись светлые и темные головы, в стороне поблескивали белым металлом альты, тромбоны, кларнеты.

Музыканты духового оркестра железнодорожников, пользуясь воскресным днем, решили провести сыгровку на открытом воздухе, убить двух зайцев — и отдохнуть и порепетировать.

Оркестр второй год выступал в городском саду, на концертах любителей, в купеческом клубе и пользовался большой известностью в городе.

Была и еще одна причина у молодых музыкантов уйти со своими трубами к озеру Пестрому.

Все они работали в депо, состояли в боевой дружине и посещали революционный кружок, руководимый Касаткиным, — ребята знали его только как студента Валериана. В последнее время среди музыкантов началось недовольство. «Почему нам не поручают никаких революционных заданий? — ворчали они на своего дирижера Володю. — Товарищи борются, а мы песенки играем. А еще дружинники!» Сегодня им руководитель кружка обещал дать задание.

Валериан лежал вместе со всеми на траве и, приподнявшись на локтях, смеющимися глазами смотрел на негодующего Володю: тот, горячась, размахивал руками, словно дирижируя оркестром. Остальные музыканты молча наблюдали за ними.

— А вот и неправильно, Володя! — сказал студент, когда раскрасневшийся дирижер смолк. — Играя в оркестре, можно проводить большую революционную работу в массах, большую, чем это возможно сейчас другими средствами. Надо только получше соображать…

Володя пристально поглядел на него: не шутит ли Валериан? Подумал и обиженно упрекнул:

— А если можно, то чего давно не сказал? Говори, как….

— Считал, что сами догадаетесь, — перебил Валериан, взглянув на придвинувшихся к ним музыкантов. — Вы попурри играете?

— Играем. И что же? — насупившись, бросил Володя.

— А что будет, если, выступая на сцене, вы в попурри вставите такой кусочек… — Валериан легко, пружинисто приподнялся, откинул голову назад и молодым, неокрепшим баском запел:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут…

Молодые рабочие, вскочившие одновременно с ним, начали подтягивать. Володя, сидя на траве, озабоченно морщил лоб, что-то обдумывая.

— Мы в попурри вставим отрывки революционных песен. Это тоже будет революционная работа? — привставая, спросил он. — Так?

— Так, Володечка, так, мой друг! — весело закричал Валериан, обрывая пение.

Он шутя толкнул дирижера. Тот не остался в долгу. В их борьбу включились и остальные.

— Мала куча! — шумели они.

Володя вырвался пунцовый, с растрепанными волосами.

— Хватит баловаться! Берите инструменты, будем репетировать, — строго предложил он. — Сегодня исполним со сцены обычный репертуар и вставим кусочек.

— Увидите, с каким успехом пройдет ваше выступление, — ободрил Валериан, прощаясь, и быстрыми шагами пошел к виднеющимся домикам железнодорожного поселка.

…Вечером в саду шло гулянье. Оркестр играл на маленькой открытой сцене в виде раковины, охваченной сверху полукуполом.

Сначала он исполнял марши, танцевальную музыку, потом заиграл попурри. Публика со всех аллей стала подтягиваться к голубой раковине. Неожиданно на переходе от одной мелодии к другой прозвучало несколько тактов «Марсельезы», но сейчас же снова полилась народная песня.

Теперь к оркестру бежали все. Скоро перед маленькой сценой стояло несколько сот человек.

После перехода оркестр исполнил отрывок из «Марсельезы» и оборвал игру.

Раздались аплодисменты, крики: «Браво! Бис!..» К сцене спешил, пробираясь через толпу, пристав, но его, будто невзначай, отталкивали все дальше и дальше, а со сцены уже неслись звуки вальса «На сопках Маньчжурии». Пристав, махнув рукой, пошел к «горке», в которой помещался кабачок…

Шестого июня газета «Степная жизнь» напечатала статью, полную сарказма по адресу царского правительства, разогнавшего третьего июня Государственную думу и арестовавшего всю социалистическую фракцию, в том числе и представителя Акмолинской области.

«Что скажут теперь господа октябристы, утверждавшие, что Россия по мановению царя стала страной свободы, приравнивавшие думу к палатам парламента? Где же сословное управление, когда единственный представитель нашей области, защитник наших интересов, по воле царского правительства сидит за тюремной решеткой?» — грозно спрашивал неизвестный автор.

Плюхин помчался в редакцию, собираясь немедленно конфисковать крамольный номер, но весь тираж уже разошелся. Газету закрыли в тот же день.

Статью о третьеиюньском перевороте читали все. Не только рабочие, но и либерально настроенная интеллигенция и часть купечества, из мелких, горячо возмущались тем, что царь сам нарушил свое слово и арестовал депутатов.

Калерия Владимировна Савина язвительно сказала своему поклоннику, октябристу Коломейцеву:

— Надеюсь, Виктор Михайлович, вы не будете возражать против того, что от октябрьского манифеста сейчас и следа не осталось?

Коломейцев молча потупился и беспомощно развел руками, предоставляя каждому понимать этот жест по-своему: директору реального училища нельзя рисковать, играя в либерализм, у него нет савинских миллионов.

…К монастырскому кладбищу рабочие со станции и городских предприятий начали стекаться сразу же после гудка. Члены комитета подпольной организации, подходя по одному, собрались, когда было не менее тысячи человек.

Валериан Касаткин пришел вместе со Степанычем. Они подошли к группе, в которой стоял Вавилов. Взглянув на Касаткина, тот с огромным трудом скрыл свое изумление.

«Опять Ястребов! Да ведь его же сослали в Каинск, — думал он. — Бежал, значит, и скрывается в Петропавловске. У кого же он ночует? Вот бы кого прихлопнуть! Но как выследить?»

После долгого размышления провокатор решил не показывать виду, что узнал в студенте мастерового Ястребова, если он сам не признает его, Вавилова. Потом можно будет попытаться выяснить все у Мезина, после окончания собрания.

Первым, как ожидал Константин, выступил студент. Он начал с сообщения об аресте представителя области, затем перешел к убийству Раисы Бенцон, бессмысленным арестам, ссылке участников забастовки.

— …Издыхающий зверь кидается особенно яростно. Реакция свирепствует, товарищи, но мы противопоставим слепому бешенству стойкость, выдержку, организованность. И мы победим! Победа близка, мы это знаем, и никакой разгул реакции нас не испугает. На место каждого выбывшего бойца пусть станут десятки, сотни новых борцов за свободу. Рабочий класс должен сплотить вокруг себя всех тружеников, и тогда придет час гибели угнетателей, час нашей победы! — с подъемом, горячо закончил он.

Вавилов, внимательно слушавший выступление, переводил взгляд с одной группы рабочих на другую и всюду видел горящие глаза, взволнованные лица, крепко сжатые кулаки.

«Что, если он прав? — думал Вавилов, чувствуя неприятный холодок во всем теле. — Надо найти Клинца и направить его по следам Ястребова. А потом придется выступить», — решил он и, обернувшись к стоящему рядом с ним железнодорожнику, спросил:

— Ты будешь выступать?

— Нет, сейчас Котлицын будет говорить о работе профсоюза, — ответил тот.

— А я хочу сказать несколько слов. Понимаешь, душа горит! Как он говорил, а! — восторженно бросил Вавилов и начал продвигаться вперед, но, замешкавшись в толпе, проворно пошел на левый край, где должен был ждать Клинц, в последний год ставший его «правой рукой» по шпионской работе не только в депо.

— Ты знаешь первого оратора? — строго спросил он.

— Касаткин, из Омска.

— Проберись к нему, потом проследи, куда пойдет, и зайди ко мне, — шепотом распорядился «Верба» и, оглянувшись, двинулся к центральной группе.

— Степаныч, я тоже хочу выступить. Столько напутал прошлый раз, хочется в этом признаться всем, — взволнованно сказал он Мезину. — Пусть все знают: для меня, как и для всех, одна дорога — та, о какой говорил… — Он оглянулся на стоящего сбоку Валериана.

— Касаткин, хочешь сказать? — чуть заметно улыбаясь, подсказал тот.

— Я не знал твою фамилию, товарищ Касаткин, но понял все, что ты сказал, — скромно отозвался Вавилов.

— Что ж, выступи! Ты ведь уже отказался от меньшевистских взглядов, но, возможно, некоторые из городских рабочих еще не знают об этом, — согласился Валериан.

И Вавилов выступил. Говорил он с огоньком, беспощадно раскритиковал свои прошлые выступления, призывал всех быть готовыми по зову большевиков с оружием в руках добывать свободу. Пробираясь среди рабочих, он чувствовал, что их настроение изменилось в его пользу. «Я еще верну себе былой авторитет… увы, под маской большевика», — подумал Константин иронически. Пока главное сделано, доверие возвращено, и Клинц, он видел, вертится кругом Касаткина. Поимка такой птицы обрадует шефа и сделает его щедрым.

Глава двадцать пятая

1

Пасха была ранняя, а весна запоздала, и весенний праздник родионовцы не могли отпраздновать по-обычному. Правда, молодежь все же сделала качели, но веселые, цветастые платья девушек, спрятанные под теплой одеждой, при взлетах доски не раскидывались яркими веерами. На площади села, наполовину покрытой талым снегом, ребятишки не катали крашенок, не сходились мужики на кулачки. Гуляли по хатам, домам и домишкам. Ели свяченые куличи, пили горькую, а потом начинали обсуждать предстоящий передел земли.

— Им что? Плевать им на наделы. По полсотне и боле десятин на киргизской земле сеют, — говорили про богачей мужики победнее. — А мы-то что будем делать? Ехали на вольные земли — она, матушка, здесь, верно, вольная, да не для нас. Казна себе всю забрала…

Сход был назначен сразу после красной горки, и село в годовой праздник гудело не по-праздничному, а озабоченно, зло.

— Хорошо, кому какую ни на есть надбавку на сынов дадут, а каково тем, у кого уменьшат обжитый клин за то, что бог дочек дал, а не сынов… — вздыхали бабы.

Возле избы Карповых вечерами толпились мужики, будто ждали, что Федор опять что-то придумает. Но лишних наделов ни у кого больше не было, кроме участков, купленных некоторыми хозяевами у казахов. Мельчить наделы приходилось обязательно.

— Всем земли хватило бы, кабы закон был справедливый, — говорил Федор, — не надо бы и сюда переезжать. Да ведь сами знаете, власть тыщи десятин дает тем, у кого деньги большие. У них и машин и батраков много. Ехали мы с родной стороны, от помещиков подальше, ан их и здесь начали разводить: поди, видели, какое поместье отгрохал господин Луков по пути к Акмолам? Всю вокруг землю заграбастал новый помещик…

— Это, что под Бабатаем? — спросил один.

— Вот-вот! Там еще сейчас большой кусок канавой обнесли, сад насаживают, — пояснил другой, недавно ездивший в город.

— Есть вон и возле нас свободные угодья, да казенные, хоть казна не сеет, не пашет. Дадут после каким-нибудь Луковым, что нас же за гроши в батраки будут наймовать, — вставил Егор Лаптев. — Наши наделы скоро такие станут, что до рождества хлеба хватать не будет.

— Наделы для нас сразу дают половинные, — снова заговорил Федор. — Почему на девчонок не дают? Дескать, замуж выйдет — на мужа земля дана. Выходит, что один клин на двух отрезан, да ведь и до свадьбы тоже каждую кормить надо…

Мужики почесывали затылки.

— Нет правды для хрестьян! Неужели так и всегда будет?

— От самих зависит, — сказал Матвей. — Вон в России хрестьяне показали свой порядок.

— А надолго ли? Пошлют солдат, так получишь земли три аршина, — ответил кто-то.

— А солдаты-то кто? Мужики да рабочие. Ума только еще не хватает, не туда винтовки поворачивают, — живо откликнулся Андрей Полагутин.

— Слышь, борисовский один сказывал — листок они нашли. Так там прямо написано: долой царское правительство пусть хрестьянские комитеты правят, а землю чтоб захватить… — зашептал рябой мужичонка, недавно нанявшийся в батраки к богатому беспоповцу, живущему в соседях с Лаптевым. Его еще мало кто знал в селе.

Федор молча взглянул на мужиков, и никто не поддержал разговора, затеянного Николкой — так звали рябого.

На сход собрались и мужики и бабы. Евдоха Железнова пришла с внучкой, Машенька Карпова прибежала с подружками…

Аксюта стояла с бабами у ворот. Тут же была Прасковья со своей кумой Матреной. К ним подошла и Параська Коробченко. Ее сестра, Галька Дубнячка, поздоровавшись со снохой и сватьей, прошла вперед и о чем-то живо разговаривала с Аннушкой Юрченко и Варей Мурашевой.

Мужики сбились группами в центре двора и, поглядывая на двери волостного правления, раздраженно гудели. Большая часть мужиков теснилась возле Федора Карпова и его компаньонов. Среди них толкался и Николка. «Настоящие хозяева» сгруппировались вокруг Петра Андреевича и Демьяна Мурашевых, стоявших на другом конце широкого раскрытого двора. Волостной старшина и староста почему-то задерживались в помещении, хотя народ уже давно ждал их. Наконец двери распахнулись, и показался староста Филимон Прокопьевич.

— Сейчас почнем, мужики! Тут вот начальство из города прибыло, вопросик один вперед хотят разрешить, — сказал он, направляясь к Карпову.

За старостой, как по команде, двинулись дюжий Никита Дубняк, Павел Коробченко, Кондрат Юрченко. Мурашевы шли за ними, чуть приотстав.

— Ой! Это что же будет? — раздался женский крик у ворот.

Все оглянулись и увидели, что в воротах стояли двое полицейских, а трое, расталкивая толпу, шли прямо к старосте. Толпа оцепенела. Федор, взглянув на зятя и Матвея, стоявших рядом с ним, наклонил голову.

«Не иначе, как за мной», — мелькнула догадка. Но тут же он успокоил себя: в доме ни прокламаций, ни листовок нет, а мужики не выдадут.

Когда староста и полицейские были уже возле Карпова, из избы вышли волостной и уездный начальник.

«Когда же он приехал?» — подумал Федор.

— Господа мужики! До нас дошло, что в вашем селе свили гнездо бунтовщики и безбожники, — громко и значительно заговорил Нехорошко. — В последнее время главный из них, потеряв совесть, начал подстрекать народ к бунту, разбрасывая безбожные листовки…

Федор, взглянув на побледневшую жену, шагнул вперед. Мгновенно схватив его за руку, полицейский грозно рявкнул:

— Не шевелись!

— Взять и обыскать! — распорядился уездный, услышав голос полицейского.

К Карпову кинулись еще двое полицейских с одной стороны и Кирилл с Матвеем — с другой.

— Вы что, за бунтовщика стоите? — закричал на них Нехорошко и бросился к образовавшейся группе.

— Не вмешивайтесь! Пусть ищут. У меня ничего нет, — сказал Федор.

— А, ты еще разговаривать! — прорычал городовой, завертывая Федору руки назад.

Мужики зароптали. Послышались выкрики:

— И чего крутишь?

— Ты ищи вперед. Может, и нет ничего!

Уездный приказал отпустить руки Федора и спросил:

— Может, добром отдашь сам и скажешь, кто тебе дал листки? Легче будет.

— У меня никаких листков нет, — уверенно ответил Федор.

«Опять что-то наплели ему», — подумал он и спокойно поднял руки вверх.

Нехорошко сам сунул руку сначала в один, потом в другой карман и, к удивлению Федора и его друзей, на виду у всех вынул из левого кармана сверток листовок, перевязанных веревочкой.

«Подсунули, видно, в толпе…» Федор понял, что его сейчас заберут.

— Это что у тебя здесь? — мягко осведомился уездный.

Взглянув в сторону Мурашева, Федор заметил торжествующий вид Петра Андреевича. «Его дело», — подумал и спокойно ответил:

— Что мне сунули в карман, спроси вон у купца. Я ничего не клал.

Нехорошко деланно расхохотался.

— Интересно! Про твой карман должен знать другой! — промолвил он иронически и спросил: — А подходил к нему Мурашев, мужики?

Все молчали, угрюмо наблюдая за городским начальником.

— Ну что ж! Не хочешь говорить, что это, посмотрим сами, — явно издеваясь, продолжал уездный, развязывая бечевочку. — «Долой царское правительство! Да здравствует всенародное восстание!» — раздельно прочитал он и побагровел. — Ах ты, сукин сын! Так вот ты к чему мужиков зовешь! — заорал уездный.

Карпов хотел что-то сказать, но стоявший с ним рядом полицейский, размахнувшись, изо всей силы ударил его, разбив в кровь губы.

— За что бьешь? Не было у него такого в кармане! — закричал Кирилл и, не помня себя от гнева, наотмашь стукнул в зубы полицейского.

Тот отлетел в сторону, но двое других схватили Железнова за руки. Матвей с криком: «За тебя, живоглот, бьют Палыча!» — прыгнул вперед и со страшной силой ударил Мурашева пинком в живот. Тот, ойкнув, свалился. Кондрат и Никита кинулись на Матвея, но их с двух сторон начали бить Родион и Егор Лаптев. Бабы истошно кричали. Аксюта рвалась к отцу и мужу, но Матрена схватила ее за руки и не пускала. Нехорошко выстрелил вверх из револьвера и, пользуясь мгновением тишины, крикнул:

— Господа мужики! Прекратите драку! Никто Карпова бить не будет. Разберемся по закону и, если не виноват, отпустим.

Видя, что хотя драка и прекратилась, но мужики кипят от гнева, он продолжал:

— Чтобы вы убедились в справедливом отношении власти, пошлем сейчас понятых к Карпову, пусть обыщут без меня, да заодно и к Железнову.

Повернувшись к волостному, уездный приказал:

— Господин волостной! Возьмите с собой ну хоть этих, — он указал пальцем на трех мужиков, победнее одетых, и в том числе на рябого Николку. — Ступайте с полицейскими, обыщите оба двора. Поезжайте на моей пролетке. Если Карпову здесь, как он говорит, кто-то подсунул, то уж дома наверное ничего не найдете.

Нехорошко, довольный тем, что его выдумка удалась, был в ударе и хотел разыграть роль справедливого начальника.

Волостной, полицейский и трое мужиков уехали. Прасковья было двинулась за ними, но Аксюта остановила ее: из двора полицейский никого не выпускал, унесли только Петра Андреевича. Демьян, не вмешивавшийся в драку, остался во дворе. Он стоял, угрюмо потупившись, и думал: «Неужели отец все подстроил против Палыча?»

Кирилла поставили рядом с тестем, караулили их трое полицейских. Староста вынес для уездного стул. Нехорошко сидя разглагольствовал перед мужиками, какой вред приносят бунтовщики. Толпа молча слушала, поглядывая на ворота.

Те, кто знали о листовках, с ужасом думали: «А вдруг найдут? Эти кто-то подсунул. Он сам с таким на сход не пойдет. А если в доме листки найдут, тогда поверят всему…»

Матвей переводил взгляд с арестованных на полицейских и обратно, словно спрашивая Федора: «Скрутить этих?» Федор еле заметно отрицательно качнул головой. Он размышлял о том, кто ж мог подсунуть ему листовки. Мурашев? Но откуда он их взял бы? И вдруг понял: это сделал сам уездный, к нему ведь в руки попадают прокламации. Но через кого? Мысленно перебирая всех, кто стоял возле него, Федор вспомнил рябого мужика и опустил голову. «Теперь поймали. Эго их человек. То-то весел начальник, послав понятых: Николка найдет, чего и нет. — Он с беспокойством взглянул на зятя. — Значит, и у него „найдут“, хотя у Кирилла в доме никогда ни одной листовки не было. Его тоже заберут. А вдруг и Аксюту? — На лбу у Федора выступил холодный пот. Давно был готов к аресту, но за детей сердце больно заныло. — Что будет делать Параня с Машенькой да со внучкой? Андрей не бросит. А если и его?.. Этот гад может всех запутать. Надо предупредить, что это за батрак, — думал он, волнуясь. — Только как?»

У ворот послышался шум. Вернулись понятые. Мужики зашевелились.

— Ну как? — вставая навстречу волостному, спросил уездный.

— Вот это нашли у Карпова в сенях под застрехой, а это у Кирюхи в сарае под сеном, — сообщил волостной, подавая два свертка листовок.

— Та-ак! — протянул Нехорошко и с издевательской ухмылкой спросил Федора: — Что ж, и дома вам с зятем Мурашев бунтовщические листовки подсунул? А?

Федор, взглянув на стоявших впереди мужиков, Аксюту, бледную, с горящими глазами, и заплаканную Прасковью, на всех своих друзей, выпрямился и заговорил громко, властно:

— Мужики, заставьте их выслушать правду! Вас много, и они вас боятся… — Он решил, что другого способа предупредить о шпионе нет.

Уездный шагнул к арестованным, но Аксюта вскрикнула, и Матвей, Родион, Андрей и десяток дюжих мужиков кинулись вперед, окружили арестованных и Нехорошко, готовые пустить в ход кулаки. Волостной, староста и кучка богачей испуганно отпрянули. Только Демьян Мурашев остался на прежнем месте.

Василий Моисеевич остановился. «Сомнут, и ружья не помогут», — подумал он.

— А мы только и хотим знать правду о твоем преступлении. Говори!

Уездный сел снова на стул и приказал полицейскому отодвинуться от арестованного. Его душило бешенство: хотел опозорить Федора перед сельчанами, за то и арестовал на сходе, а теперь сам попал в глупое положение…

— Кирюшку впутали зря, из злобы на меня. Он никогда не видал листовок, не было их у него, да этих, — Федор махнул рукой на стол, где лежали свертки, — и у меня не было. Дядя Фаддей, Лука Минаич, вы ходили понятыми, скажите правду: вы ль нашли листки иль вон тот, рябой, вам их показал?

— Он нашел!

— Он показал! — сразу раздалось два голоса.

Николка, побледнев, шмыгнул за волостного.

— За то начальник и послал обыск проводить без хозяев, — продолжал Федор. — Но не хочу скрывать от вас правды, такие листовки я читал. По ним и вам правду рассказывал. Их пишут большевики, партия, которая идет за народ, хочет освободить его от живоглотов. К ним и я пришел думками своими, но о том никому не говорил. Кирюша молодой парень, ничего не знает, ему листовки подкинул Николка по указке Мурашева и начальства.

Шесть лет учил я вас справедливости, помогал чем мог, чтобы меньше пили из вас кровь Мурашевы, Дубняки, Коробченко… Помните, как ездил с доносом Петр Андреевич? Ловили меня давно, но не за что было арестовать, увезти от вас, — голос Федора окреп. — Так прислали они иуду-предателя этого, что трется возле начальства. Он нам сам на днях сказывал про листовки, мы смолчали. А седни Николка подсунул мне листки в карман, а потом, без нас с Кириллом, «нашел» их и дома у нас…

Николка стоял ни живой ни мертвый. Убежать некуда. Волостной и староста со страхом отодвинулись от него. Матвей, черный от гнева, двинулся к предателю, за ним Полагутин, Лаптев, Родион, целая толпа мужиков…

Уездный растерялся. Вскочив со стула, он поднял было руку, но поглядел на толпу и молча опустил ее. Полицейские, побледнев, вопросительно глядели на начальство.

— Други мои, стойте! Стойте! — властно и требовательно загремел Федор. — Не марайте рук об эту скотину! Заберут его и так теперь от вас. Не затем сказал я вам правду. Слушайте дале…

Мужики, повернувшись к Федору, остановились.

— Коль дорогой до Акмолов не убьют нас, мы к вам вернемся… — продолжал Федор.

Но его перебил Демьян Мурашев:

— Прости, Христа ради, Палыч, меня за отца. Он погубил тебя из-за лютой злобы. Все понял я. Перед миром клянусь: сколь можно, заглажу вину. Не все Мурашевы одинаковы. О семье не беспокойся. А повезут на моих лошадях — сам поеду, пальцем не тронут. Дорогу к большому начальству я найду, и Павло поможет.

Неожиданная речь Демьяна поразила всех. По двору пошел гул. Нехорошко злобно глянул на него. «Совсем некстати такой фокус, но Павел Мурашев воротила, с ним не больно поспоришь. Придется стерпеть. Черт с этим Карповым, отдам жандармам, вряд ли вернется», — решил он.

У него было двойственное отношение к Федору — бешеная злоба и, пожалуй, благодарность. Не мог он не понять, что только арестованный спас его от расправы.

— Спасибо за честные слова, Демьян Петрович! — ответил Федор, опомнившись от удивления. — Твоя правда, с отцом тебя нельзя равнять. И я не забуду твоих слов.

Демьян поклонился в пояс арестованным и, сказав Нехорошко: «Подводы сейчас будут, ваше благородие», пошел через толпу к воротам. За ним шла испуганная Варя. Хоть и привыкла она к тому, что муж своего отца в грош не ставит последнее время, но такого не ждала. Стыд-то какой!

Мужики расступались перед ними охотно и глядели на Демьяна ласково. Только в группе богачей слышалось:

— Ай да сынок у Петра Андреевича! За кого отца в грязь лицом бросил?

Дубняк с ненавистью смотрел в спины уходящим.

После ухода Демьяна, видя, что обстановка несколько разрядилась, начальник уезда решил, что можно прекратить разговор Федора с мужиками.

— Ну, господин большевик, помитинговал — и хватит. Прощайся с семьей, а то твой новый доброжелатель сейчас подкатит, — сказал он и кивнул полицейскому, чтобы тот шел за подводами.

Аксюта, Прасковья с Машей, Евдоха с внучкой кинулись к арестованным.

— Аксюта! Дочка! — шептал Кирилл, обнимал жену и протягивая руку к матери с дочкой.

— Кирюша! Тебя отпустят, ты ничего не знаешь, — говорила взволнованно Аксюта. — Мы с дочкой тебя дождемся, маму я не брошу. — Она поцеловала мужа, выхватила у свекрови Танюшку, передала ему и потянулась к отцу.

Прасковья сорвала с головы платок и вытирала им окровавленное лицо мужа. Маша плакала, уцепившись за руку отца. Через толпу пробирались Татьяна Полагутина и Параська Коробченко. У обеих в руках были узлы. За ними шел Андрей.

— Чего это? — задерживая узлы, спросил полицейский.

— А, что? Дорогой убить собираетесь, еды не надо? — с яростью закричал Андрей, сразу побелевший от гнева.

— Осмотрите и примите продукты и вещи, — распорядился Нехорошко.

Он уже успокоился: никто не узнает в городе, что здесь происходило. Только злоба на Демьяна еще не прошла. «Из хорошей семьи, а уродом оказался. Еще братом грозит… Впрочем, черт его знает, тот ведь, говорят, был раньше влюблен в эту красавицу», — глядя на Аксюту, целующую то мужа, то отца и что-то шептавшую сквозь слезы, думал уездный.

Параська, не оглядываясь на мужа и свекра, держала руку брата и заливалась горькими слезами.

— Вместе с Аксютой будем бедовать, братуха, да ждать от вас со сватом весточку. Что в тюрьму за правду идешь, то не позор, а честь, — говорила она.

Галька, стоящая рядом с мужем, глядела издали на брата. Ей хотелось подойти, но боялась рассердить свекра, проклинающего бунтовщиков.

— Гриша, пойдем простимся с Кирюшкой. Он ведь за Федора страдает, — попросила она шепотом мужа.

Тот пошел к арестованным. Галька опередила его.

— Эх, Кирюша, Кирюша! Занапастил-таки свою голову! — причитала она со слезами, обнимая брата. — Говорила я тебе — не слушал…

Кирилл, сначала обрадовавшийся приходу старшей сестры, резко оттолкнул ее.

— Иди к своим, мне ты чужая, — жестко сказал он и отвернулся к Аксюте и матери.

Грицко потянул жену за кофту, и Галька пошла за ним.

— Лошади поданы! — крикнул от ворот полицейский.

— Берите вещи и ведите арестованных, — приказал уездный. — Господин волостной, акты обыска подписаны?

Тот молча подал ему два листка и пачку прокламаций. Николка, все время стоявший за волостным, кинулся к своему шефу.

— Увезите меня, а то все равно убьют! — шептал он с мольбой.

Нехорошко нахмурился. «Болван. Сам себя выдает…»

— Иди! Сядешь с полицейскими, — бросил он сердито.

У ворот стояло четверо дрожек, запряженных парами, — две из них пригнал Демьян Мурашев. Одетый по-дорожному, он сидел за кучера на одной; другой парой правил Яшка, крупный, широкоплечий парень.

…Вернувшись домой из волостного управления, Демьян распорядился готовить все к выезду и пошел к отцу.

Петр Андреевич, бледный, с ввалившимися глазами, лежал на кровати. Возле него суетились Аким с Натальей.

— Я в город сейчас еду, — сказал Демьян, ни на кого не глядя.

— Так, может, и папаньку увезешь? Справку надо взять, посадить этого сукина сына, да и врачи помогут, — предложил Аким.

О сходе он еще не знал всего. Аким Петрович уже считал себя в Родионовке чужим: дом в городе куплен, каменная лавка в рядах арендована, недели через две уедут, задерживались, распродавая остатки товаров. Демьян наотрез отказался от торговли.

Расстроенный случившимся с отцом, Аким и не подумал, зачем это брат вдруг собрался в город.

— Его Еремеевна и здесь вылечит, всем помогает, кому не смерть, — промолвил Демьян, глядя на отца пронизывающим взглядом. — А сажать-то незачем. Хватит, поди, ему, двух и так посадил, — добавил он, не отрывая взгляда от отцовского лица.

Петр Андреевич, перестав стонать, с ужасом смотрел на сына.

«И об этом знает Демьян, — мелькнула страшная догадка. — Только бы не сказал сейчас всего…»

— Никакой справки не надо. Матвей-то не в себе был, — прохрипел он через силу. — Заживет и так. Никуда я не поеду.

— Да ты в уме, Демьян, так с отцом разговариваешь? — начал было гневно Аким.

Но брат перебил его:

— Может, еще сам за Матвея молебен отслужишь, — загадочно произнес он и пошел из комнаты.

— Ой, да не ругайтесь вы! — простонал Петр Андреевич. — Разъедетесь скоро… Не тронь его, Аким!

В дверях гостиной стояла Наталья, по-видимому поджидая деверя. Проворно заперев дверь на крючок, она кинулась перед ним на колени.

— Демьян Петрович! Знаю, что известен тебе мой грех, но горе-то мое, видно, неведомо, — уцепившись за его руку, зашептала Наталья сквозь слезы. — Еще мамынька была жива, приставал он ко мне, а потом проходу и вовсе не давал. Тебе сказать — стыдно было, Акиму — убил бы он его. Силой принудил он меня, богом клянусь… — Красивое лицо Натальи исказилось мукой.

Демьян почувствовал к ней жалость.

— Пожалей ты нас с Акимом, трое ведь у нас! — молила Наталья, почувствовав, что деверь смягчился. — Грешно такое думать, а умри он сейчас — обрадовалась бы. Ненавижу я его, насильника, скрываю все, Акима с детьми жалеючи! — говорила она, задыхаясь от слез.

— Ладно, Наталья! Я слова про то Акиму не скажу, но и ты нас ссорить перестань. Горя и без того хватает. А пока пусти, идти мне надо, — сказал Демьян и быстро вышел из комнаты.

Сидя на козлах в ожидании вывода арестованных, Демьян перебирал в памяти слова старшей снохи. «Могло и так быть, — думал. — Вот как она убивалась на похоронах мамыньки. За себя плакала, видно: защиту потеряла, а муж-то в Петропавловске был, деньгу наживал…»

— Ко мне пусть их сажают, ваше благородие! И полицейскому место найдется! — закричал он, увидев выходивших Федора и Кирилла под конвоем двух полицейских.

За ними шли родные, а потом толпой повалили мужики и бабы.

— Сажайте! — коротко бросил Нехорошко, направляясь к своей пролетке.

С ним сели двое полицейских — один с арестованными, а двое с Николкой заняли третью подводу.

— Аксинья Федоровна! Андрей Денисович! Садитесь с Яшкой, проводите сами в город, — предложил Демьян.

— Мамынька, я поеду! Танюшку пора отнимать, — обрадовалась Аксюта.

Татьяна сняла с себя большой платок и накинула ей на плечи. Андрей уже влезал на дрожки.

— Трогай! — закричал уездный, и его пролетка выскочила вперед.

Полицейский, сидящий с арестованными, дотронулся до спины Демьяна. Тот дернул вожжи, и хорошие кони сразу взяли рысью. Яков поехал вслед за ними. Замыкающей оказалась пролетка с полицейскими и Николкой.

— К Семену Гурьичу заезжайте! — выделился из причитаний и рыданий голос Дениса Полагутина, отца Андрея.

Через минуту подводы скрылись за завесой пыли.

— Пойдемте, Прасковья Петровна, Авдотья Васильевна! — позвал Егор Лаптев, взяв за руки рыдающих женщин. — Матвей, Родион, Анисим! Айдате все к Карповым…

Татьяна Полагутина приостановилась с Параськой.

— Мам! Пойдем, батя кличет, — подбежал к Параське ее старший сынишка Ганька.

Она с горечью взглянула на Татьяну и, не вытирая слез, пошла за сыном. Толпа медленно расходилась от волостного управления.

— Съедят теперь нас без Палыча, — выделились чьи-то слова.

— Подавятся! Сами не маленьки! Чему он учил, не забудем! — откликнулось сразу несколько голосов.

Дородный Никита Дубняк шел молча. Галька, обняв плачущую сестру, что-то тихо говорила ей.

— Да, учудил Демка! — протянул Павло Коробченко. — Отец чуть не при смерти, говорят, а он кого повез…

— Они, Мурашевы, хитрые! Отец-то с Акимом уедут, а Демьяну тут жить, — заговорил Кондрат Юрченко. — На нас вон все зверями смотрят, хоть не мы сажали этих, а он-то теперь в добрые вышел…

Такое объяснение поведения Демьяна Мурашева заинтересовало его компаньонов. Послышалось:

— Ишь ты! Ну и хитрюга! Вот те и молчун. Да уж Мурашевы не просчитаются!

Все сразу поверили в хитрость Демьяна. Коробченко сказал сыну:

— Ты того… Параську не тронь, что с братом прощалась. Я скажу матери, чтоб не дудела…

Грицко, глянув в хитро прищуренные глаза отца, молча кивнул головой.

Возле волостного управления осталось только сельское начальство.

— Неловко получилось с этим Николкой: прямо с полицией поехал, — заметил волостной.

— А ты видел, откуда он брал эти листки-то, Никифор Степанович? — спросил староста.

— То-то, что нет! Николка с полицейскими вперед шли, а потом закричали: «Вот они!», а листки-то у этого, рябого, в руках были, как мы подошли, — ответил волостной, угрюмо глядя в землю.

2

По дороге в город остановились только один раз — покормить лошадей. Уездный начальник стал строг и важен. Аксюте и Андрею к арестованным близко подходить не разрешал. Косился он и на Демьяна Мурашева, но смолчал, когда тот принес Федору и Кириллу богатый обед.

— Ешьте хорошенько, а то ведь там не покормят как следует, — угощал Демьян.

Яков, по его приказанию, потчевал начальника и полицейских. Кирюша не притрагивался к еде, он не спускал глаз с стоявшей невдалеке жены. Аксюта взглядом старалась ободрить мужа, даже пыталась улыбнуться ему, скрывая охватившее ее отчаяние.

— Ешь, Кирюша! С этих пор начинать голодовку рано, — значительно сказал Федор зятю. — Там за то, что тебя напрасно взяли, может, и нужно будет от еды отказаться…

— Не разговаривать! — заорал полицейский и поднял было руку, чтобы ударить Федора.

— Ваше благородие! — крикнул Демьян. — Это что же? И при свидетелях будут избивать?..

— Не трогать! — сердито приказал Нехорошко, трудясь над окороком.

Аксюта, кинувшаяся было вперед, застыла на месте, бросив на Демьяна взгляд, полный благодарности. Андрей стоял возле дрожек, судорожно вцепившись в короб. «Придет революция — за сегодняшнее много простим Мурашеву Демьяну, хоть он и сын выродка», — думал он.

В город влетели на взмыленных конях уже вечером. По приказу уездного, арестованных подвезли прямо к канцелярии уездного жандармского управления. «Пусть там разбираются, для рапорта материала довольно, ссориться с братьями Мурашевыми не стоит», — решил Василий Моисеевич.

Спустившись с пролетки, он направился в помещение.

— Ваше благородие! Дозволь проститься родным с арестованными, — попросил Демьян, заступая ему дорогу.

— Пусть прощаются, — кинул Нехорошко и пошел дальше, мельком взглянув на Аксюту.

Аксюта с Андреем и Демьяном подошли к арестованным. Карпов, обнимая и целуя Андрея, шепнул:

— Гурьича во всем слушай.

Аксюта замерла на груди мужа. Слезы градом катились по щекам.

— Сколько б ни пришлось ждать, о тебе только думать буду, дождусь вас с тятяней, заодно ведь стоять будете, — шептала она.

Кирилл, чтобы не заплакать, хмурился. Гладя жену по голове, он ответил:

— Каким был, таким и навсегда останусь. Расти дочку, не покидай маму и не забывай ничего…

Ему не хватало воздуха, трудно было дышать, но он крепился. Самое страшное уже случилось — разлучили с ней, — а остальное все можно вынести.

Когда на крыльце показались жандармы, Федору протянул руку Демьян.

— До свиданья, Федор Палыч! О жене не беспокойся. Меня прости, что поздно поумнел, — сказал, пристально смотря Карпову в глаза.

Федор обнял его, и Демьян, всхлипнув как-то по-детски, трижды поцеловался с ним. Потом так же простился с Кириллом.

— Хватит! Пошли, пошли! — скомандовал жандарм и ловко защелкнул на руках арестованных кандалы.

Аксюта прокусила губу, и струйка крови потекла у ней по подбородку. Уже с крыльца арестованные на миг оглянулись.

— Аксюта! Мы вернемся! — крикнул Кирилл, но его подтолкнули и дверь за ним закрылась.

— Может, к нашим поедете? — нерешительно предложил Демьян.

Аксюта отрицательно мотнула головой, говорить не могла.

— Спасибо на добром слове, Демьян Петрович! У нас есть где остановиться. У учителя-то моего, — ответил Андрей.

Взяв из дрожек платок Аксюты и узел, он пошел от дома, где остались закованные друзья. Аксюта молча двинулась за ним.

— Яшка, поехали! — крикнул Демьян, влезая на козлы.

Когда Андрей часов в одиннадцать вечера постучал в окно, Антоныч проснулся мгновенно, но, подойдя к окну, не сразу отозвался, разглядывая через стекло посетителей. Увидев, что за окном стоят мужчина и женщина, вышел во двор и спросил:

— Кто там?

— Я, Андрей, да Аксюта со мной, — отозвался Полагутин охрипшим голосом.

Антоныч кинулся к дверям. «Беда случилась!»

Аксюта вошла, шатаясь, упала на стоявший у дверей топчан и зарыдала: теперь не надо было крепиться, не враги, а товарищи кругом. Андрей выпустил из рук узел и тяжело опустился на табурет.

Антоныч зажег лампешку и, взглянув при ее свете на друзей, понял все без слов. Не унимая Аксюту: выплачется — легче станет, — он попросил:

— Рассказывай, Андрей Денисович, все. Палыча взяли?

— И Кирюшку с ним. Оба в оковах сидят сейчас в арестантской…

Андрей подробно рассказал о случившемся. Антоныч, плотно закрыв окна, сел рядом с ним и, слушая внимательно печальный рассказ, поглядывал на Аксюту. Она перестала рыдать и сидела закаменевшая от горя.

— Что теперь делать нам? — спросил Андрей, кончив рассказ. — Не должны они понапрасну страдать…

— А разве то, о чем ты рассказал, не говорит тебе, что они уже много сделали? — ответил ему вопросом Антоныч и, встав, взволнованно заходил по маленькой кухне. — Полсела вступилось за Палыча, даже один из сыновей Мурашева пошел против отца. Это значит, что до народа правда уже дошла, — говорил он. — Царское правительство думает, что кровью зальет революционный пожар, но оно жестоко ошибается. Да, жестоко ошибается! — почти крикнул слесарь, остановившись посередине комнатки. — Пламя где горит, где тлеет, но пройдет несколько лет — и оно запылает.

Аксюта, опираясь о топчан, приподнялась и смотрела на него широко открытыми глазами, в которых отражался отблеск маленького пламени лампы.

— Так и Палыч сказал на прощание народу! — воскликнул Андрей. — Учи, Гурьич, как нам дальше правду нести. Богачи увидят, что и без Палыча будем жить по его слову: за двух, что заковали, двадцать будет.

— Ложитесь, отдохните! Обо всем поговорим завтра. Кто хочет бороться, тот должен силы беречь, — сказал Антоныч.

— А папане с Кирюшей помочь нельзя? — тихо спросила Аксюта.

Слесарь вздохнул.

— Завтра пойдем к Дмитрию, наш он и законы хорошо знает. Только вряд ли их судить будут. Военное положение: сошлют, — проговорил грустно.

Демьян, приехав к брату, сразу рассказал, как Нехорошко и их отец потопили Палыча с Кириллом, и о том, что их заковали.

— Братуха, помоги им! Стыд на нашу голову, — говорил он, просительно глядя на Павла.

Тот долго молчал, что-то обдумывая. Потом заговорил, медленно, видимо взвешивая каждое слово:

— Что отвез сам и не дал бить, то хорошо сделал. Тебе в селе жить — не будут волками глядеть дружки Федора, а то еще и красного петуха могли пустить. Матвея трогать не будем — за все дела отцу отплатил, забудет теперь про Наталью думать… А им помочь… как поможешь? Дело политическое, Демьян! Сам говоришь, что Палыч сознался — думками с большевиками был. Хоть сейчас и подсунул листовки Николка, да, видно, раньше-то они у него были…

— Ну и что ж? Пускай были, да ведь плохому Федор не учил, значит и листки правильные, — перебил его Демьян.

— Пусть начальство разбирается. Большевики — они ведь против богатых идут, против нас, значит, — твердо закончил Павел и другим тоном осведомился: — А Аксинья Федоровна не приехала?

— Приехала, — буркнул Демьян, не поднимая головы.

Опять у него зашевелились новые, пока непонятные мысли. Обидным ему показалось отношение брата не только к арестованным, а и к нему самому: не из расчета кланялся Федору, а брат вишь как повернул, будто он хитрил.

«Вот кабы в город Аксюта переехала, — думал Павел, не сознаваясь, зачем это ему надо. — Устрою ей свидание, да пусть их раскуют и… поскорей отправят подальше. Денег не пожалею», — внезапно решил он.

— Ну ладно, Демьян, попытаюсь завтра помочь, чем сумею. Может, и свидание устрою. Только где она?

Демьян обрадованно взглянул на брата.

— Они с Андреем пошли ночевать к слесарю, что учил Андрея, где-то возле постоялых дворов.

Павел, постоянно ездивший к Ачкасу, сразу вспомнил маленькую избенку с вывеской «С. Г. Катков — слесарная мастерская». Найти нетрудно.

— Пойдем, братуха, ужинать, Зина давно дожидается, — предложил он весело.

…На следующий день судьбой арестованных занимались двое — присяжный поверенный Трифонов и купец Павел Мурашев. Аксюта и Андрей после разговора с Дмитрием пошли в жандармерию, сами не зная зачем. Хотелось быть ближе к дорогим людям. Полагутин сел на камень, а Аксюта, прислонившись к забору, с тоской глядела на двери, за которыми сидят закованные отец и ее Кирюша.

Они не заметили, как подкатила к крыльцу коляска Мурашева, запряженная парой чистокровных рысаков. Зато Павел еще издали увидел молодую женщину и вздрогнул.

У Аксюты развязался платок и почти свалился с обвитых дважды вокруг головы кос, на бледном лице глаза, блестевшие от слез, казались огромными, и Павлу Аксюта показалась в десять раз краше, чем была раньше.

Соскочив с коляски, он с видом глубокого сочувствия подошел к ней.

— Аксинья Федоровна, Андрей Денисович, здравствуйте! Горе-то какое! — говорил мягко, соболезнующе Павел, напоминая тоном своего отца. — Пойду сейчас к начальнику. Может, чем помогу Федору Палычу и Кирюше…

Аксюта при последних словах Павла встрепенулась, в глазах ее мелькнула мольба. Полагутин смотрел недоверчиво, но подумал: «Поди, Демьян упросил».

— Вы не уходите, может, еще свидание выпрошу.

Павел быстро направился к крыльцу. Больше он не мог стоять возле Аксюты: еще заметит его волнение, а это сейчас некстати — оттолкнешь сразу.

— Что это вы так побледнели, Павел Петрович? — приветливо спросил его начальник жандармерии, вставая навстречу.

Павел выхватил из кармана толстую пачку радужных и бросил на стол.

— Раскуйте сейчас эту сволочь, дайте сегодня да завтра свидание ей с ними, а потом на тройках в Омск, за мой счет. Пусть из Омска напишут, как хорошо с ними обращались, а там загонят к чертям на кулички навсегда!

Хозяин кабинета бумагой закрыл кредитки, потом, улыбаясь, поглядел на гостя.

— Что это вы, господин Мурашев, о большевиках очень беспокоитесь? — спросил он насмешливо, хотя сразу понял, в чем дело. Проходя мимо Аксюты, он сам залюбовался заплаканным лицом жены большевика.

— Моя прежняя любовь! Деньгами ее не укупишь, — через силу вымолвил Павел, еще больше бледнея.

— Не волнуйтесь, Павел Петрович! Все сейчас же сделаем, как вы просите. Выпейте воды, успокойтесь и идите порадовать красотку. Обоих к ней выводить?

— Да! Отец и муж, — шепотом выдавил из себя Павел. — Иначе нельзя!

Вскоре арестованные были в приемной.

— Будете присутствовать при свидании. Передачу осмотрите, говорить не мешайте, но слушайте внимательно. Только рядом не торчите, — приказал начальник жандарму.

Тот отошел.

— Дайте свидание и зятю Карпова, чтобы не догадались, — сказал Павел. Он немного успокоился. — Снеди я пришлю.

Выйдя из помещения, младший Мурашев с сияющим лицом направился к Аксюте и Андрею.

— Кое-чего добился: цепи сняли и вам свидание разрешили до отправки. Следствие будут в Омске вести, — сообщил он.

— Спасибо, Павел Петрович! — опуская длинные ресницы, промолвила Аксюта.

— Эй, там, идите на свидание! — послышался голос жандарма.

— Передайте от меня поклон Федору Палычу и Кириллу. Не разрешили мне зайти. Сейчас привезут передачу. Все, что можно, сделаю для облегчения, — сердечно проговорил Павел и, поклонившись землякам, пошел к коляске.

Аксюта с Андреем кинулись к крыльцу. Когда их ввели в комнату со скамьей посредине и табуреткой в углу, Федор и Кирилл сидели на скамье. У обоих на запястьях краснели полосы от кандальных колец.

Увидев входящих, они вскочили — не ожидали такой радости.

— Можете сесть с арестованными, — разрешил жандарм и, отойдя в угол, уселся на табуретку.

Аксюта целовала то мужа, то отца.

— Любушка моя! Радость-то какая мне! Еще хоть погляжу на тебя! — шептал Кирилл.

— Не знаешь, чего раздобрились, расковали нас? — шепнул Федор Андрею.

— Говорите громче! — скомандовал жандарм.

— За вас просил Павел Петрович, видно, Демьяна уважил, — громко ответил Полагутин.

Жандарм успокоился. Об этом пусть говорят.

То громко, то шепотом они разговаривали с полчаса, и Аксюта успела уже рассказать, что вчера говорил Антоныч, когда двери открылись и жандармы внесли огромный узел и деревянный стол.

— Передача вам от купца Мурашева. Можете пообедать с родными, — сообщил один из них.

В узле была и посуда. Аксюта расставила все на столе.

— Спасибо Павлу Петровичу, — сказала она. — Может, не скоро придется вот так, вместе…

— Завтра приходите еще, а послезавтра увезут, — шепнул жандарм, стоявший у стола. Ему жаль было эту молодую пару: больно красивы!

После обеда арестованным еще дали немного побыть с родными. Жандарм, охранявший арестованных, получив добрую половину богатой передачи, не запрещал им шептаться.

— Пусть Антоныч скажет через вас, с кем можно связаться в Омске. Может, пароль какой надо, — наказывал Федор дочери.

Кирилл ни о чем не мог сейчас думать, кроме того, что вот еще завтра увидит Аксюту, а потом… может, и никогда!

Вечером встретились у Трифонова. Родным арестованных к кому идти, как не к адвокату? Можно было заходить не таясь.

— Да, увезут! Военное положение не отменено, а тут налицо акт обыска, можно им не канителиться, — говорил Дмитрий, взволнованно ходя по комнате.

Ему было жаль товарищей, которых он не видел, но еще сильнее болела душа за молодую женщину. Редкая красота Аксюты словно обожгла его. У него мелькнула догадка, что неспроста зять миллионера проявил заботу об арестованных большевиках, а когда, расспрашивая Аксюту, узнал о прежнем отношении Павла к ней, Дмитрий почти все понял. Горячее возмущение, похожее на ревность, загорелось в его душе, но он ничего не сказал: нельзя ее волновать, пусть не будет отравлена горькая радость — последнее свидание перед долгой разлукой.

Андрей и Аксюта заучили адреса явок, пароли — могут понадобиться арестованным в Омске, завтра перескажут. И это удалось сделать — свидание дали. Но утром на третий день им сообщили, что арестованных еще до рассвета увезли. И хотя этого ждали, но улица вдруг поплыла перед Аксютой и она упала, как подрубленная.

— Окся! Что ты? Очнись! Перед кем горе показываешь? — тормошил ее Андрей.

Когда до сознания молодой женщины дошли слова Андрея, цепляясь за него, Аксюта поднялась, и они побрели обратно в мастерскую Антоныча.

Днем приехал Демьян Мурашев, уже готовый к отъезду. Его провожал на своих рысаках Павел.

— Домой поедете? — спросил Демьян.

— А как же! Теперь здесь делать нечего, — с грустной усмешкой ответила Аксюта.

Павел изобразил на лице сочувствие.

— Коль тяжело будет, Аксинья Федоровна, перебирайтесь в город со свекровью и дочкой. Вы ведь шить мастерица, а за работу здесь платят лучше, чем в селе, — говорил он просто и дружески. В разговоре кстати помянул свою жену и сынишку.

Глава двадцать шестая

1

— Моя дорогая! Молодой женщине нельзя запираться в четырех стенах, — поучала Калерия Владимировна Дашу Сонину, сидя у нее в гостиной.

Как всегда безукоризненно одетая, Савина сегодня была необычно причесана: золотистые волосы заплетены в две косы и уложены на голове венцом; только один локон, будто случайно выбившийся из косы, падал на крутой лоб, придавая особую прелесть ее капризному лицу. Она заявила молодой хозяйке, что заехала к ней запросто, полюбоваться на маленького Сенечку — Даша своего сынка в честь деда назвала Семеном.

Желание вновь завладеть бывшим любовником, появившееся у Калерии Владимировны на балу в честь губернатора, не исчезло. Сразу же после бала она подвергла явной опале Коломейцева. Не стесняясь в выражениях, Калерия развенчивала своего недавнего идола.

— Нет, господа, Виктор Михайлович при всем его красноречии недалекий человек, — говорила она насмешливо. — Помните, как он утверждал, что Государственная дума — тот же парламент?

Савина звонко хохотала. Посетители «четвергов» ей охотно вторили.

Вторая дума была разогнана, царь, вопреки собственному манифесту, издал новый закон о выборах в Третью думу. Столыпинский закон о выделении богатых крестьян на хутора и отруба и в Акмолинской области, как и по всей России, проводился в жизнь. Вокруг Петропавловска уже появились богатые хутора — Медведка, Михайловка… Крестьяне-бедняки продавали хуторянам свои разрозненные куски, что разрешалось по новому закону, и шли толпами в город в поисках заработка. Рабочих рук хватало. Столыпин покрывал всю страну виселицами — «столыпинскими галстуками», как их называли рабочие.

Но до всего этого ни златокудрой барыне, ни ее гостям дела не было. События служили модной темой для разговоров и болтовни в гостиных.

Богатое купечество, вырастающие в Степном крае крупные землевладельцы, верхушка так называемой интеллигенции вроде Коломейцева, чиновничество и высший командный состав казачьего войска — все испытывали чувство радостного успокоения оттого, что восстанавливается старое положение, твердая царская власть.

Даже те, которые раньше охотно играли роль свободолюбивых, теперь спешно меняли либеральные наряды на верноподданнические, безоговорочно одобряя проводимую политику.

Одна Савина, уверенная в силе миллионов мужа, из кокетства позволяла себе иногда вольнодумничать. Муж выслушивал ее с насмешливой улыбкой.

Он видел и атаку жены на Сергея Сонина и даже с интересом наблюдал за всеми перипетиями борьбы, уверенный в том, что Калечка, как всегда, только развлекается. Но он ошибался. Холодность Сергея, не поддававшегося ее чарам, злила Калерию, она прилагала все усилия, чтобы отнять у Даши мужа.

Калерия Владимировна сначала роскошными нарядами и кокетством соперничала с Дашей, одевавшейся, по совету мужа, просто, но с большим вкусом. Убедившись, что Сергей предпочитает скромное изящество жены, Калерия изменила тактику. Она стала одеваться и причесываться по-дашиному, умея находить способ какой-нибудь мелочью подчеркнуть свою особенную, яркую красоту, оттенить разницу между собой и женой Сергея.

Встречаясь с Дашей Савина в присутствии Сержа обязательно сажала молодую женщину рядом с собой. Или, ласково обняв ее за талию, прогуливалась с ней по гостиной, подчеркивая, что стройностью фигуры она не уступает Даше.

Наивная Даша принимала хитрость соперницы за выражение искренней дружбы, привязалась к ней и часто, разговаривая с мужем, восторгалась своей покровительницей.

Сергей насквозь понимал тактику бывшей любовницы, но не охлаждал восторгов жены. Пусть побольше научится от Савиной верховодить и умению быть всегда обаятельной. Придет время, когда они с тестем обгонят капиталами Савина, тогда не Калерия, а его Даша будет первой в петропавловском обществе.

Он постепенно проникался спесью своего тестя и не в шутку хотел в будущем схватиться с Савиным. Семен Данилович был доволен своим зятем и будущим наследником.

Разгуляеву с зятем уже два раза удалось перейти дорогу сопернику. Помогло то, что Дорофеев уже не был больше управляющим у Савина.

Дорофеев прошлой осенью женился на дочери Никонова, средней руки купчика, получив за своей Марьей сто тысяч приданого, да своих вдвое более того прикопил. С таким пустяковым капиталом он вздумал стать компаньоном своего хозяина.

— Да ты что, Никита? Белены объелся или как? — ответил ему взбешенный Савин.

Тот немедленно попросил расчет. Он-то и сговорил доверенного Самонова Акима Мурашева перейти к Разгуляеву. Куртаж за то взял немалый, но помог заключить форменный договор с акмолинским миллионером. Пришлось и Акиму Петровичу за то кое-что подкинуть, но не жаль: тысячные отары овец да гурты скота каждый раз сдает, а сколько красного товара забирает! Но главное — то дорого обиженному Разгуляеву, что Савин, узнав про измену Акима, прямо взбесился от злости.

Семен Данилович первый в семье понял цель «фокусов» Калерии Владимировны.

Запершись в кабинете один на один с зятем, он строго спросил:

— Чего это тебе Калерия глазки строит? Аль раньше что было?

Тот понял, что надо отвечать правду, коль не хочет доверие тестя потерять.

— Она ведь гулёна! И со мной, пока у них жил, было, и с Коломейцевым трепалась, а теперь опять на меня глаза пялит, — ответил он нарочито грубо, не опуская взгляда перед тестем.

— Та-ак! — протянул Семен Данилович и вдруг оглушающе захохотал. — Учил тебя, как ко мне в зятья попасть… а того, что сам давно рогатым быком разгуливает, того и не знает! — бросал он между взрывами хохота. — Ай да Сидор Карпыч!.. Нет, купчихи так не делают, — торжествующе произнес он, успокаиваясь, и вспомнил, как низко ставил перед Калерией Владимировной свою Секлетею. Его жена честная, да и неглупа, умнее многих повела себя, когда горе с Дашей произошло. Вон как все ладно вышло с Сергеем, а ее ума дело. Он нарубил бы тогда дров, кабы не жена. «А парень правдивый».

— А чего ты Даше не скажешь, зачем эта барыня трется возле нее? — спросил он вдруг подозрительно.

— Зачем Дашу беспокоить, папаша? Я так считаю: пусть Даша учится господским манерам да обхождению, пока сама не поймет эту птицу…

Семен Данилович молча выслушал, потом, видимо поверив, улыбнулся и хлопнул зятя по плечу.

— Молодец, Серега! Будто и впрямь мой сын!

Как-то Секлетея Наумовна спросила мужа:

— Отец, ты ничего не замечаешь? — и повела глазами на Савину, сидящую в переднем углу.

Калерия нашла себе дело у Разгуляевых — учила Дашу петь. Сейчас шел урок. Сергей стоял, опершись на черную глянцевитую крышку рояля, и с довольной улыбкой смотрел на поющую жену.

— Давно заметил. И с Сергеем о том говорил, — шепотом ответил Семен Данилович. — Не подавай виду. Умен парень! Хотел над нами посмеяться Сидор Карпович — не вышло, а мы уж посмеемся, так посмеемся: краля его весь город смешит!

Секлетея Наумовна несколько времени наблюдала за группой у рояля и, по-видимому успокоившись, облегченно вздохнула и вышла из гостиной.

2

В Петропавловске было много купеческих кожевенных заводов, их породила меновая торговля с кочевниками-скотоводами. Заводы начинались верстах в трех от подгорной части города и тянулись далеко вдоль Ишима.

Условия работы на купеческих предприятиях были вообще тяжелые, но особенно «каторжные» на кожевенных. На таких заводиках рабочий день длился зимой и летом по четырнадцать — пятнадцать часов; сухой кусок хлеба кожевники ели урывками возле грязных, вонючих чанов — установленного перерыва на обед не полагалось.

Только горькая, беспросветная нужда загоняла людей к скаредным купчишкам, вытягивающим все жилы у рабочих. К ним приходили неграмотные, темные, забитые крестьяне — переселенцы из России, не нашедшие ни земли, ни воли в Степном крае. Растеряв последнее, они превратились здесь в нищих, ютились в солдатской слободе, по нескольку семей в одной землянке. Дети их просили «кусочек христа ради», жены стирали по четвертаку в день и еще радовались, когда находился такой заработок.

Отупев от тяжелой работы и от бесконечных забот о куске хлеба, кожевники не участвовали ни в забастовках, ни в демонстрациях. О них-то и шел разговор между членами комитета подпольной организации, собравшимися в квартире Хасана Сутюшева.

— Кожевники на заводиках Зеленкова и его двух соседей находятся в таких кошмарных условиях, что теряют человеческий облик, — говорил Валериан Касаткин.

— Я там десять лет работал, без ног остался. Зимой и летом в воде стоял, — поддержал его Хасан, приподнимаясь на локтях, и жестоко закашлялся.

— Мы должны помочь кожевникам вырвать у купцов хотя бы мало-мальски человеческие условия, — взглянув с тревогой на Хасана, продолжал Касаткин. — Но дело не только в этом. Реакция совсем обнаглела. Нас считают похороненными. Многие из рабочих так напуганы беспрерывными арестами, что потеряли надежду на лучшее. Вы понимаете, какое впечатление произведет забастовка кожевников, самых забитых, робких, особенно когда бастующие добьются победы.

— Я так считаю, что кожевники должны начать забастовку в августе, подгадать к ярмарке. Тогда купцы будут сговорчивее, — заговорил Мезин.

— Верно, Степаныч! — оживленно подхватил возчик Володя Белов, самый молодой член комитета. — Во время ярмарки мы не переставая возим сырые шкуры на заводы. Держать их не обработанными нельзя — пропадут. А новичков взять — ничего не выйдет, учить их надо.

— Правильно! — отозвался Валериан. — До августа у нас еще два месяца, за это время можно подготовить кожевников. Только следует кого-то специально прикрепить к этим заводам для пропагандистской работы. Вавилов слишком мало там бывает. Я думаю, лучше всех подойдет Володя — он ведь каждый день туда ездит с грузом. Как считаете, товарищи?

Все согласились, что так будет лучше всего.

— …В кружок теперь приходят и с заводов Кускова и Втулкина. Заинтересовались кожевники. В воскресенье мы решили собраться в балочке за заводом, будто погулять. Хочу почитать им прокламацию, — через месяц после совещания комитета сообщил Володя Касаткину.

— Правильно, Володя! Я к вам подойду, — ответил Валериан.

Белов пришел на условленное место первым, за ним подошли человек десять зеленковцев. Они принесли узелки с едой, несколько бутылок из-под водки, — непочатую бутылку принес сам Владимир.

— Наших еще с десяток придет, — сказал один из них.

— Подождем, день весь наш, придут! — успокоил его Белов.

Вскоре набралось до сорока человек.

Теплый, солнечный день и зеленая мягкая трава, на которой сидели и лежали группками кожевники, развеселили всех. Слышались шутки, смех.

— Я сегодня, товарищи, хочу прочитать один листок. Помните, рассказывал вам про то, как царь, испугавшись забастовок и крестьянских бунтов, обещался без представителей народа законы не издавать? — начал Володя.

— Помним, помним! — оживленно откликнулись кожевники.

— А ведь царь-то обманщиком оказался! Нашего представителя в думе уже нет, и новый закон издал сам царь…

Все зашевелились, подтягиваясь ближе. Некоторые испуганно привстали: их испугало то, что Володя царя обманщиком назвал.

— Вот послушайте, что сделал царь с народными представителями и как он выполняет свои обещания, — продолжал Володя, будто не замечая испуганных лиц, и достал из кармана тонкий листок с печатным текстом.

Сдвинувшись вокруг Белова, все внимательно смотрели то на него, то на листок.

До сих пор Володя был для них свой парень, возчик, правда знающий пропасть интересных историй, но он, оказывается, и в грамоте и в политике разбирается!

— «Третьего июня царское правительство дало пощечину народному представительству. Царь разогнал Вторую государственную думу. Всех шестьдесят пять депутатов социал-демократов, защищавших народные интересы, арестовали, некоторых судили, других без суда сослали в ссылку в Сибирь. В числе их осужден и сослан представитель нашей области… — медленно читал Володя. — Царь нарушил свое обещание: без представителей народа издал новый выборный закон. По этому закону в Третью думу попали: черносотенцев — сто семьдесят один, октябристов — сто тринадцать, кадетов — сто один, — все они злейшие враги рабочих и крестьян. Только восемнадцать человек из четырехсот сорока двух депутатов новой думы — социал-демократы, единственные защитники народа, его требований… Таков новый закон, изданный царем, закон, загородивший дорогу в Думу представителям народа, лишивший народ права выбирать…»

— Чужой идет! — шепнул кто-то испуганно.

Белов мгновенно изорвал прокламацию на мелкие клочки и, скомкав с землей, бросил в ложбинку. Только тогда он оглянулся, увидел приближающегося Валериана и смутился.

— Товарищи, это свой идет, а я листок-то порвал, — заявил он смущенно.

Испуг прошел, и все громко засмеялись над Володей.

— Здравствуйте, товарищи! Разрешите и мне с вами повеселиться? — улыбаясь, сказал подошедший Валериан. — Над чем это вы так смеетесь?

Все наперебой начали рассказывать ему о случившемся, приглашали садиться.

Касаткин опустился на траву.

— Ничего, Володя, что ты не дочитал, я доскажу. Согласны? — спросил он.

— Согласны! Говори! — раздались возгласы.

Валериану скоро удалось втянуть в разговор всех присутствующих. Посыпались жалобы на худую жизнь, тяжелую работу.

— В этом, пожалуй, и сами виноваты. Едут на вас хозяйчики верхом, а вы хрипите да молча тянете, — подзадоривая, вставил Володя.

— А куда б ты делся, коли дети хлеба просют? — гневно обрушился на него бородатый, сутулый рабочий. — У тебя вон лошадь есть, возишь шкуры, знамо, сам себя хозяин. А у нас в кармане, — он демонстративно вывернул карман, — вошь на аркане!

Кое-кто угрюмо хохотнул. Наступило молчание. Взоры всех потянулись к Валериану — ждали, что он скажет.

— Хозяев ваших только забастовкой можно заставить и рабочий день укоротить и платить больше, — произнес решительно Валериан. — Володя вам рассказывал про забастовки? Не только в России, но и у нас в Петропавловске…

— Да, мил человек, а жить-то чем в забастовку будем? — перебил его один из кожевников, до того исхудалый и желтый, что казалось, будто он только что с больничной койки поднялся. — У меня их пятеро, а жена ног не таскает…

— Думаю, что для таких соберем деньжат среди рабочих депо, — что-то обдумывая, медленно промолвил Валериан. — Помогут, вероятно, и возчики, — он взглянул на Белова.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Но, сами понимаете, помощь будет временной и главного — как улучшить вашу жизнь — это не решит. Жена, говоришь, ног не таскает, а сам намного лучше ее? — в упор спросил Валериан рабочего, перебившего его.

Ответа не последовало.

— Забастовку начать можно во время ярмарки, хозяевам долго упрямиться будет нельзя — кожи сгниют, — сказал Володя.

Все оглянулись на него.

— И верно! Самый подходящий момент, — сразу откликнулось несколько голосов.

— А чего потребуем?

Началось обсуждение требований. Остановились на трех пунктах: десятичасовой рабочий день, часовой перерыв на обед и надбавка к плате — двадцать пять процентов. Собственная смелость — забастовку объявят! — приободрила людей, никто уже не боялся голодных дней.

Выбрали стачечные комитеты, по три человека на завод, шумно обсуждая каждого, «чтобы не дрейфил перед хозяином», и пошли группами, оживленно беседуя о будущей забастовке и о том, что «жить станет легче потом…»

…Забастовка началась через месяц, в один день на всех трех заводах. Хозяева забегали: кожи подбрасывают беспрерывно, еще тепло, долго ли пропасть добру! Однако, по купеческой привычке, не сразу приняли требования, первый день только ругались, на второй начали рядиться, надеясь, что голод не тетка!

Но кожевники проявили большую стойкость. Собравшись возле заводов, они спокойно полеживали на травке, перебрасывались шутками и на все речи купцов отвечали одно: «Говори с комитетом».

На пятый день владельцы заводиков сдались, приняли условия рабочих.

— Хо! Видал? Наша взяла! — подмигивая, говорили кожевники Володе Белову, когда он привозил кожи. — Подожди, мы теперь от других не отстанем, придет время — запляшут наши хозяева…

— А что ж, вы хуже других? Рабочий класс заодно всегда должен стоять, — бросал молодой возчик, добавляя какую-нибудь ядреную шутку.

Неожиданно для всех, не дожидаясь забастовки, ввел десятичасовой рабочий день и прибавил плату на десять процентов своим кожевникам Савин. У него работали по двенадцать часов, и плата была выше, чем у других. Никто не знал, что это было сделано по совету Вавилова, испугавшегося, что Касаткин и там организует забастовку.

Но после этого Валериана начали преследовать беспрестанно шпики, и он был вынужден уехать из Петропавловска. Через несколько дней после его отъезда без видимой причины полиция забрала двух членов комитета — токаря Рогожина и литейщика Котлицына. Их немедленно отправили в ссылку.

Но особенно тяжелое впечатление произвело на всех сообщение Вавилова об арестах в Омске.

— Товарищи, я узнал страшную новость, — сообщил он на заседании комитета. — Жандармы схватили Валерьяна Касаткина в Омске. Партийный комитет разгромлен, и большинство членов арестовано. Я подслушал, как об этом Плюхин рассказывал моему хозяину…

Глава двадцать седьмая

1

Как довели ее до дому, после того когда скрылись из глаз четыре подводы, Прасковья никак не могла вспомнить. Жестокий приступ удушья начался еще дорогой.

Опомнилась она уже на постели. Около кровати стояли плачущие Татьяна и Машутка, были и мужики, близкие друзья Федора. Еще не открывая глаз, Прасковья услышала голос Матвея:

— Видно, ноги с горя ослабели. Не сдох старый дьявол. Как вспомню Палыча, так душа огнем горит, а тут и Прасковья лежит чуть жива…

— Ничего мне не сдеется, — отозвалась слабым голосом Прасковья. — Его-то, моего голубчика, утопили враги! — через силу проговорила она и зарыдала, запричитала в голос.

— Маманюшка, не плачь! Опять тебе худо будет, — подбитым цыпленком упав на грудь матери, просила Маша.

Татьяна молчала, только крупные слезы, стекая по щекам, мочили платок, завязанный узлом под подбородком.

«Не знаешь, кого более жалеть, отца ли, Аксюту ли, оставшуюся ни вдовой, ни замужней женой и, может, навек, или мать… Раньше удушье мучило, а теперь с горя вон чуть отдышала, надолго ли — неизвестно. Отец сам сказал, что с теми заодно был, а Кирюшу-то за что взяли?» — думала она.

Причитания Прасковьи вновь взвинтили Матвея, и он опять рванулся к дверям, страшный от гнева.

— Погодь, остынь! — схватил его за плечи Родион. — Иль хочешь, чтоб всех забрали? Палыч нас выгородил, на себя одного взял, Николку-злодея раскрыл, верит он нам…

К нему кинулись на помощь Егор с Анисимом. Наконец Фомин остыл, и его усадили в угол под святые.

— Пождем, мужики, пока Окся с Андреем вернутся, может, какую вестку привезут, а потом и за дело возьмемся. Пусть не радуются живоглоты, — сказал Егор Лаптев и пристально посмотрел на всех. — А ты, Матвей Силыч, не дури зря, дуростью-то врагам поможешь.

— Вот тут огнем печет! — ударил себя кулаком в грудь Матвей. — Сколько он всем добра сделал…

— А думаешь, у нас не печет? До последней минуты за всех думал, да и там, поди, о бедноте душой болеть будет, — тихо произнес Егор.

Родион подошел к женщинам.

— А ты, кума, брось убиваться, береги себя, у те вон еще несмышленышка есть, — погладив плачущую Машу по головке, ласково говорил он. — С пашней-то поможем. А Палыч с Кирюшкой не пропадут. Придет наше время — вернутся домой…

Прасковья поднялась с постели и в пояс поклонилась мужикам.

— Спаси Христос, что Палыча забывать не хочете.

— Мы не забудем, а врагам напомним, — ответил, вставая, Егор. — Пошли, мужики, ко мне. Потолкуем о наших делах, — и все, попрощавшись с Прасковьей, вышли из избы.

На другой день волостной и староста провели сход, убавили наделы. Мужики молчали, все еще ошеломленные происшествием, заробев от того, что их некому теперь поддержать.

От Мурашевых никто на сход не пришел. Петр Андреевич лежал, у него болело что-то внутри. От услуг Еремеевны он наотрез отказался. Сильнее боли мучили тоска и страх перед Демьяном.

«А что, как Демьян братьям расскажет?» — с ужасом думал бывший начетчик.

За два дня он неузнаваемо переменился и выглядел теперь дряхлым стариком. Наталью он не желал видеть, хотя и не знал, что она во всем призналась Демьяну.

«Яко Иродиада, пляской прельстила мя, — по вдруг проснувшейся привычке размышлял он текстами из священного писания. — Не она, так ничего бы и не было. Жила бы Марфа, хлопотала сейчас возле меня…»

Ему вдруг показалось, что рядом стоит гроб, Марфа с синими пятнами на лице укоризненно смотрит на него, шевелит губами, будто хочет что-то сказать. Трясясь от ужаса, он отодвинулся к стенке, бормоча: «Живые помощи бога небесного…» — но страшное видение не исчезало… И Петр Андреевич дико закричал.

Первым прибежал в спальню Аким.

— Что, что с тобой, папаня? Может, отца Гурьяна покликать?

— Не надо! Приблазнилось во сне что-то! — сквозь стиснутые зубы отвечал Петр Андреевич. «Разве можно каяться в таком?» — Посиди со мной. Товару-то много осталось? — Видение исчезло, и он хотел огородить себя от кошмара разговором о делах.

— Да немного. Только покупатели-то не идут совсем, — сказал Аким, вглядываясь в лицо отца.

— Ну, и хватит возиться! Отдай остатки Варе, чтоб на нас не обижались, да собирайтесь переезжать. Завтра позови старосту — разделю вас с Демьяном. Мой пай с твоим вместе пойдет, — приказал отец.

На следующий день, в присутствии Никиты Дубняка, Кондрата Юрченко и Павла Коробченко, был составлен раздельный акт.

— Пиши, — говорил Петр Андреевич писарю. — Все хозяйство, дом, постройки, часть в мельнице оставляю сыну Демьяну в собственность. Никто из братьев к тому касаться не должен вечно. Как хочет Демьян, так всем и распорядится.

Потом подозвал сноху Варю и, вынув из-под подушки пачку денег, сказал:

— Вот вам еще десять тысяч деньгами. Будете полными хозяевами. Остальной капитал нам с Акимом остается, Павел свое получил, в нашем теперь не нуждается.

Варя неуверенно взяла протянутую пачку кредиток и, не считая, сунула за пазуху. Ее удивило, что свекор не дождался Демьяна из города. Разделом она была довольна. Всего вдосталь, а в город Варю не тянуло.

После короткого молчания Петр Андреевич спросил Акима:

— Ты, Аким, доволен?

Старший сын поклонился отцу в пояс.

— Правильно, папаня, делаешь. Кто чего заработал, тому то и отдаешь. — Он знал, что у них с отцом остается чистых триста тысяч, а дом-то уже куплен и аренда за лавку уплачена за пять лет вперед.

— А ты, Варя, что скажешь? — торжественно спросил Петр Андреевич.

— Спаси Христос, тятенька! На наш век добра хватит, — ответила сноха и низко-низко поклонилась свекру.

— Подписывайте все! — распорядился Мурашев.

Акт подписали староста и писарь, потом сам Петр Андреевич и Аким, научившийся расписываться уже давно. Понятые за неграмотностью приложили намазанные чернилами пальцы. Писарь снял копию и, заверив печатью, подал Варе, подлинный взял староста. Петр Андреевич, облегченно вздохнув, повалился на подушки.

Демьяну век жить в Родионовке, они с Акимом уедут. Не станет же Демьян позорить себя с детьми, раскрывая грех отца. Только бы остальные двое ничего не узнали.

«В город переедем, доктора подлечат. С Натальей больше путаться не буду, еще поживу, глядишь. А Марфе царствие небесное, закажу сорокоуст — перестанет мерещиться. Ей там лучше», — думал он, почти успокоившись.

2

Демьян вместе с Полагутиным и Аксютой вернулся на следующий день после раздела.

Аксюта соскочила с повозки в начале Саратовской улицы — хотела прежде всего забежать к матери, — а Андрея Мурашев подвез к дому.

— Ну, Демьян Петрович! Стал ты у нас теперь первый хозяин: подписал тебе вчера отец все хозяйство, мельницу и денег отвалил десять тыщ, — сказал Денис Лукич, здороваясь.

— Ишь как торопится! И меня не дождался, — нахмурился Демьян и ничего не ответил Полагутину.

Андрей, войдя в дом, сразу стал рассказывать о всех событиях в городе. Когда он сообщил, что Федора с Кириллом увезли в Омск, Татьяна отчаянно зарыдала.

— Не плачь, Таня! Отец плакать не велел. Когда-нибудь вернется вместе с хорошей жизней, — подойдя к жене, ласково говорил Андрей. — Матери мы поможем…

— Хворает больно она. Удушье замучило, — перебив мужа, прошептала Татьяна.

Андрей изменился в лице.

«И эту, подлецы, убили. Не дождется, видно, Прасковья Палыча. Мы им за всех отплатим и сейчас и после…»

Наскоро пообедав, он сказал:

— Схожу к Егору. Надо мужикам привет от Палыча с Кирюхой передать.

Аксюта, поплакав с матерью и с младшей сестренкой, поспешила домой. Встречавшиеся по дороге бабы, низко кланялись ей, но не пытались заговаривать. Такой измученный у Окси вид, что без слов все понятно.

Дома ее встретила Евдоха с Танюшкой на руках. Свекровь, подавая Аксюте девчушку, взглядом спрашивала о сыне.

— Отправили их в Омск, матушка! Долго не увидимся, — сообщила Аксюта и прильнула к дочке.

Танюша, смугленькая, большеглазая, напоминала ей мужа, и, целуя дочку, она улыбалась ей сквозь слезы.

— Как же мы жить-то будем? — спрашивала Евдоха. Все эти дни у ней не просыхали глаза.

Тоскуя, Евдоха пошла было к брату, но Горпина повернулась к ней спиной, прошипев:

— Еще эта тут шляется, да с выплодком арестанта…

Параська заскочила разок вечерком, поплакала вместе с матерью и быстро убежала: не велит ей муж ходить в дом арестованного брата. Галька и вовсе глаз не показывала. Сходила к свахе, но та лежит сама чуть живая, и старуха с внучкой провели все дни в одиночестве.

— Спасибо свахе Таньке — прибегала проведать и корову подоить, а то с ума бы можно сойти, — плача, рассказывала Евдоха Аксюте.

— Ничего, мама, не пропадем! — утешала ее Аксюта, укладывая дочурку в зыбку. — Сколько б ни ждали, а дождемся и тятю и Кирюшу, — говорила она бодро, стараясь побороть собственную тоску.

— А как же с посевом? — спросила Евдоха, покачивая зыбку.

— Буду сеять с дядей Егором вместе. По домашности ты сама управишься. Не уйдешь ведь от меня?

— Куда идти-то? — вырвалось у старухи.

Ее все время мучил страх: а вдруг и Аксюта бросит, уйдет к матери, не иначе, как Христа ради придется побираться. «Видно, и правда любит Кирюшу, вот и от матери его не отказывается», — думала она, благодарно глядя на сноху.

Аксюта, проходя мимо свекрови, обняла одной рукой ее, а другую положила на одеяльце, закрывавшее дочку, и, наклонясь над зыбкой, сказала:

— Будем до возвращения Кирюши жить втроем, а может и четвертый появится.

Евдоха откачнулась от нее.

— Это кто ж четвертый-то? — чуть слышно спросила она.

— Мама! Да не то ты подумала, — засмеялась Аксюта. — Ведь я уже два месяца в тягости. Рожу сына — будет и четвертый.

— Ох, дочечка ж моя родная! Да как же с двумя без него, соколика, жить-то будем? — запричитала Евдоха.

— Ничего, матушка! Кирюша будет радоваться, что у него тут сын с дочерью растут. Давай поснедаем, да надо к дяде Егору сбегать, узнать, когда пахать начнем…

Но пахать Аксюте не пришлось. Батраки Демьяна Мурашева вспахали и засеяли поля Федора и Кирилла.

— Уедут отец с Акимом — пойди, дочка, поблагодари Демьяна Петровича, — говорила Прасковья, еле передвигаясь по кухне. Она вся опухла и часто надсадно кашляла. Десятилетняя Маша старалась сама сделать все по дому.

Аксюта ничего не ответила матери. К Демьяну у ней было двойственное отношение: со дня ареста отца и мужа видела от Демьяна только добро и была очень благодарна ему, но ведь он Мурашев, сын врага… В поселке одни Демьяна хвалили, другие в чем-то сомневались, третьи открыто порицали: отец так богато наградил, а он супротив идет…

Аксюте некогда было прислушиваться к разговорам, и, кроме посева, дел много весной. Одну лошадь отца она отдала Лаптеву: ведь у него четыре надела, сыновья растут. Пока Егор управлялся с посевом, Аксюта на своей и второй лошади отца вспахала огороды и себе, и матери, и Лаптевым. Сажали они вместе с Акулиной Лаптевой, да сестренка Маша помогала.

Работа и Танюшка спасали Аксюту от тоски. Исчезли черные круги под глазами, на загорелых щеках появился румянец, незаметная пока беременность округлила стан, и, покрытая по-девичьи платком, Аксюта снова зацвела. Вечерами она часто бегала к Полагутиным. Там теперь собирались мужики.

— Гляди, бабы, Кирюшкина-то Окся вновь заневестилась, — сказала своим товаркам Аннушка Юрченко, увидев быстро идущую по улице Аксюту.

Скоро по селу поползли слухи, что Окся Железнова с женатыми мужиками погуливает.

Когда разговоры дошли до саратовского конца, где жила беднота, Надежда Родионова подняла шум.

— Сами шлюхи поганые, а хотят чистую замарать! Молодая бабенка работает за мужика, мужа-то съели, живоглоты проклятые! — кричала она, остановившись с подругами возле Кондратова двора. — По себе, видно, судят об Оксе…

— Не прикусят языков, так мы им косы-то по своему расчешем! — грозили другие.

Бабы неспроста шумели у богатого двора Юрченко: пусть Горпешка со своей сношенькой послушают, да и другим скажут. Все село знало, что задиристые саратовки коль за кого возьмутся, так спуску не дадут и старались не связываться с ними. И теперь богачки живо языки прикусили. На время сплетни замолкли.

3

Нежданный-негаданный приезд в Родионовку богатого городского купца Павла Петровича Мурашева всполошил и заинтересовал все село.

— Ведь ни разу после женитьбы не приезжал Павка к отцу, даже на похоронах матери не был и вдруг прикатил на тройке, — говорили родионовцы. — Ой, неспроста побеспокоился!

— Как Демьян устроится, хочу посмотреть, да и папашу на своих конях увезу. Болеет ведь он, — говорил Павел односельчанам.

Держался он важно, мало кто к нему и лез с разговорами. В гостях побывал только у напарников брата по мельнице, но те всю богатую родню собрали на торжество в честь дорогого гостя.

Возвращаясь с гулянки, все охотно рассказывали, что Павел Петрович, кроме сладкого вина, в рот ничего не брал, да как он богато, по-господски одет. Но о новостях, привезенных купцами, ничего не сообщали.

Из Мурашевых, кроме Павла, никто на гулянках не был: Аким сборами занят, Демьян на полях — сев-то не кончен, — а сам Петр Андреевич совсем разнемогся.

С приездом младшего сына главе Мурашевых стало намного хуже. Он совсем не вставал с кровати, на глазах таял.

В первое мгновение встреча с Павлом обрадовала Петра Андреевича. Сын заботливо расспрашивал его о здоровье, говорил, что скорей надо ему переезжать в город — врачи будут помогать, и Петр Андреевич, слушая его, счастливо улыбался. Но когда Аким вышел, Павел тем же тоном добавил:

— Еремеевна ведь может помочь, когда кого на тот свет требуется отправить, вон как маму. — И глянул отцу в глаза. У Петра Андреевича на лбу выступил холодный пот. А Павел, будто ничего не замечая, продолжал: — Конечно, папаша, тебе виднее! Может, телом страдая, душе облегчение ищешь, но, по-моему, все же для тебя с Акимом легче будет, чем с Демьяном…

«Знает и Павка все. Сказал Демка, — бились мысли в голове старика. — Видно, Акиму пока не сказали, жалеют его…»

Он поглядел на сына глазами затравленного зверя и чуть слышно прошептал:

— Увези к Акиму!

— Хорошо, папаша! Вот поговорю с хозяевами да с Демьяном о новом законе, и поедем.

Павел ушел от отца. До отъезда он к нему больше и не заглянул, ссылаясь на то, что дел много.

Сначала Демьяну, а потом и другим богачам Павел советовал скорей проситься на хутора: лучшие земли им выделят, цельными участками. К ним потом прикупить можно, казна справным хозяевам и добавляет и продает, а хлеб и скот — пожалуйста, они с тестем будут забирать без слова. Демьян ничего не ответил брату.

«Думать будет. Он такой, не поторопится. Отец еще его мучает. Акиму и впрямь пока можно не говорить, а там видно будет, коль понадобится… Впрочем, отцова песенка спета, видно, отбил ему печенки Матвей, да и страх терзает. Сам за мамашей не за долгим пойдет», — размышлял Павел, направляясь к Никите Дубняку.

Было у него еще одно дело, но он о нем никому не говорил. Мысли об Аксюте не покидали его ни днем, ни ночью. Надо, чтобы она в город переехала.

…Желание стать свободными хуторянами полностью овладело Юрченко, Дубняком и Коробченко. Они собирались поехать вслед за Павлом в город — походатайствовать перед начальством обещал Павел Петрович.

— Только племя Карпова, Аксинью Федоровну, хорошо бы вам в город сплавить. Горяча больно и умна. Как бы за ней другие не пошли, — между прочим бросил Павел. — Покою вам и на хуторе могут не дать. Да и делать без мужа ей здесь нечего. Нынче Демьян вспахал, а в будущем-то что станет делать? — рассуждал он, задумчиво чертя сапогом. — В женских руках и кони дохнут…

Никита мрачно глядел на Павла. «Намекает, а лучше бы прямо сказать…» Но более смекалистый Кондрат толкнул его в бок и ласково запел:

— Конечно, дело бабье, где уж ей с хозяйством справиться! А тут мать на ладан дышит. Недолго, видать, Прасковья-то протянет. Да ведь и надел-то должны отобрать: нет у них мужеска пола. Так, по доброте общества, сразу не взяли…

Павел быстро взглянул на Юрченко, довольно улыбнулся и перевел разговор на отруба.

От Дубняка Павел пошел мимо хаты Железновых. Аксюта возвращалась от матери.

— Здравствуйте, Аксинья Федоровна! — снял шляпу Павел.

Той пришлось остановиться. Как-никак, а по его просьбе дали им два раза побыть с арестованными…

— Не получили еще весточки от своих? — заботливо спросил Мурашев.

— Ничего нет пока, Павел Петрович, — ответила Аксюта, первый раз взглянув на купца.

— Я уж ругал отца, что не в свое дело вмешался, — доверительно говорил тот. — Вы нас с Демьяном врагами не считайте. Кабы можно было спасти, ничего б не пожалел, да время сейчас такое… Живется-то как?

— Спасибо! Пока ничего. Мама только очень плоха, — ответила Аксюта и заспешила: — Прощайте, Павел Петрович! Корову доить пора, да и дочка, поди, кричит.

— Может, когда еще и встретимся, Аксинья Федоровна! Тяжело будет — переезжайте в город. С работой всегда помогу вам.

Поклонившись, Павел пошел дальше.

«Бывает же так, что дети совсем не в отца родятся. И Демьян и Павел не то, что Аким. Тот мимо идет — зверем смотрит», — думала Аксюта, направляясь к воротам.

…За лето Аксюта много раз уговаривала мать поехать в город к докторам, по Прасковья осталась непреклонна.

— Доктора другую душу не вставят, — говорила она. — Кабы был со мной ваш отец, не было бы горюшка непереносного, я бы и так жила. Пойдешь, да в чужой избе и умрешь, и детей не повидишь.

Прослышав, что на Сарабе какой-то знахарь настойкой людям помогает, Аксюта продала лошадь и съездила за лекарством. Выпила Прасковья четверть настойки, но лучше не стало.

…Прасковья умерла перед самой уборкой хлебов. От вызова отца Гурьяна с дарами она отказалась.

— Дары в грязных руках душе не помога, — говорила она старшим дочерям. — Врагам помогал он, меня хотел доносчицей сделать. Хоронить — пусть хоронит, а исповедоваться мне ему не в чем. — Она задохнулась в мучительном приступе. Отдышавшись, продолжала чуть слышно: — Один грех на моей душе, что завидовала на богатство Мурашева, тебя, Аксюта, прочила за Павла, отца грызла. Он меня простил, прости и ты, дочка!

Аксюта с плачем припала к рукам матери. Та хотела поднять руку, погладить дочь по голове и не могла.

— Отцу скажите: помнила его до последнего дыхания и одобряла, — шептала Прасковья. — Таня! Машу возьми, Андрей и сваты не откажут, Аксюте самой до себя.

Страшный приступ астмы потряс все тело. Умирающая вздрогнула, вытянулась, и веки плотно прикрыли глаза. Прасковьи не стало.

…Татьяна побежала домой, Машу Аксюта послала к Лаптевым, Родиону, Матвею, а сама принялась одевать в последний раз мать.

Когда люди сошлись, Прасковья лежала в переднем углу, помолодевшая и красивая, а Аксюта читала псалтырь. Скорбные слова псалмов передавали боль души.

— Не успели и батюшку позвать, — говорила Татьяна. — Часто ведь мучило ее удушье. Думали, пройдет.

Мужики сурово молчали, глядя на бледное спокойное лицо Прасковьи, и думали о Палыче. Бабы плакали, суетились у печки, приготовляя поминальный обед. Аксюта читала, окаменев от горя. Маша не спускала глаз с матери.

— Как же я буду теперь? Нет тятяни, и ты ушла, — шептала с отчаянием девочка.

Хоронить Прасковью собралось полсела. На расходы продали последнюю лошадь. Да и на что Маше конь? Старшие сестры себе из отцовского добра ничего не взяли.

После похорон Полагутины забрали к себе Машу. К ним перевели корову, всю живность, перевезли вещи, а сиротскую избу забили. О Федоре не было ни слуху ни духу, но добровольные опекуны верили, что Палыч вернется. Пусть хоть угол будет цел, коль надел отняли.

Ходатайство трех богачей было удовлетворено. По столыпинскому закону нарезали им хутора за рекой. Наделы Карпова, Лаптева и Железнова достались Дубнякам. Егору выделили в другом месте, а Аксюте и Маше не положено, сказал староста.

Никита хотел было и урожай убрать с арестантских наделов, но Демьян Мурашев на него цыкнул.

— Я сеял, я и убирать буду, — заявил он на сходе. — Близко не подходи, пока там хлеб растет.

Демьян не пожелал выделиться на хутор.

— Мне с людьми не тесно и лишней казенной земли не надо. На арендованной сею, хватит с меня, — сказал он.

Когда начали поспевать хлеба, Мурашев пустил две лобогрейки на Аксютин клин. Тут же молотили и веяли, а потом весь хлеб свезли к Железновым. Он же убрал хлеб и с надела Федора и весь до зернышка отвез к Полагутиным, Маше.

— На зиму и весну, матушка, мы хлебом обеспечены, а там посмотрим, что делать, — успокаивала Аксюта свекровь, хотя у самой кошки скребли на сердце. «Землю отняли. Может, сынок родится…»

На своей лошади она помогла убрать хлеб Лаптеву.

— Как на весну-то будешь, дядя Егор? — спросила она. — Плуг возьми себе, а лобогрейка общая. Я теперь вам не компаньон.

— А мы с весны с Денисом Лукичом и Парамоном Кошкиным вместе пахать будем. Он, Кошкин-то, поумнел малость, а жена и всегда умной была, да и ребята подросли — помощники. Вот и плуг сгодится, а лобогрейки на всех хватит — и на нас и на Матвея с напарниками. Как было при Палыче да при твоем мужике, так и будет, — ответил Егор.

Аксюта обрадовалась. Пусть все видят, что отцово дело без него не распалось! Но мужики не только этим сохраняли память о своем вожаке. Андрей Полагутин за лето чуть не во всех селах побывал со слесарным инструментом. И везде, где он работал, после его отъезда обязательно собирались тайком группки мужиков.

Что возил с собой Андрей, Аксюта знала: ведь Антоныч им тогда вместе передал листки. Но одно дело друзья Палыча решили без ее ведома.

— И так ей горя вдосталь со свекровью да с девчушкой, потом еще ребенка ждет, — говорил Матвей Родиону и Егору. — А только не будут царствовать лиходеи ни в жисть. Тот, старый пес, поди, подохнет скоро, Акима не достанешь, Демьяна обижать и Палыч не велел, ну, а этим покоя не дадим. Одна чашка-ложка у них с Петром Андреевичем была.

Хуторяне за лето полностью построились на новых участках. У каждого с добавкой было до ста десятин. Есть где развернуться. Хлеб не успели обмолотить, сложили ометами. Тут же высились и огромные стога сена.

Хутора были расположены недалеко друг от друга, посредине пути между Родионовкой и Ольгинкой. Назвали их владельцы по собственному усмотрению — Дубки, Кондратовка и Павловка. Они подсмеивались над Демьяном Мурашевым, из упрямства отказавшимся от этакой благодати. Уж ему-то брат разве так постарался бы!

И вдруг в конце сентября ночью вспыхнули на всех трех хуторах ометы хлеба. Ночь была бурная, ветреная. Огонь перекинулся на сено, горящие клочья летели на постройки. Перепуганные хозяева успели выгнать только скот, вывезти машины и домашние вещи. Тушить было некому и нечем: речка далеко, из колодца воды не натаскаешь.

Наутро погорельцы вернулись в село. Родионовцы, возненавидевшие хуторян за то, что те захватили лучшие земли, притаились. Многие видели огромное пламя, но никто не побежал на помощь.

Первые, кто встретили обоз погорельцев, с невинным видом спрашивали, что случилось.

— Сожгли, сукины сыны! — брызгая слюной, кричал Никита Дубняк.

Люди сочувственно качали головами и пробовали усомниться:

— Да кому поджечь-то? Может, батрак какой цигарку кинул, а ветер-то был ой-ой-ой! Курят ведь все.

— Что ж, на всех хуторах сразу цигарки покидали? — хмуро буркнул Кондрат Юрченко.

В Родионовку выезжали следователь, уездный начальник. Что пожар начался с поджога, они в том не сомневались. Но как найти виновных?

Когда именно загорелось, хозяева не могли сказать точно. Проснулись, кругом все пылало. Можно было предположить, что подожгли уже ночью, в темноте, подскочили верхами. Следов по отаве не останется, да и своих коней, обезумевших от страха, хуторянам пришлось гонять кругом. «В такой ветер брось спичку — и запластает», — говорили сельчане.

Таскали на допрос супряжников, друзей Федора. Но все подтверждали, что те поздно ночью были дома или сидели у соседей, сумерничая.

— А может, это из Ольгинки кто? — высказывали предположение свидетели. — До Павловки тем ближе. А всего скорей курильщики беды наделали. Набрали никонианцев, а теперь виновных ищут…

Самое тяжелое для хуторян было то, что никто из них не догадался застраховать имущество.

Пришлось владельцам хуторов зимовать в старых родионовских хатах, наскоро поправив дворы. Сено закупали в окрестных селах и у казахов. Зерно тоже почти все сгорело, а какое осталось, то почернело, продымилось…

Про Демьяна Мурашева пострадавшие, собравшись у кого из своих, говорили со злостью:

— Хитер, сукин сын, весь в отца! Тот, старый черт, разозлил обормотов, посадил Федора с Кирюшкой, а сам смылся. А Демьян выдобрился перед ними. Вишь, его не трогают. За то, видно, и на хутор не пошел. Линию свою ведет.

— Эту змею подколодную, отродье Карпово, надо выжить из села. Она вместо отца ими верховодит, — говорил Кондрат. — Павло Мурашев нам подсказывал тогда.

Вновь по селу поползли грязные слухи про Аксюту:

— Догулялась! Мужа нет, а пузо на нос лезет, — повторяли бабы слова Гальки Дубнячки.

— Тю, одурели! А откуда вы знаете, что не от Кирюшки? — одернула их Параська. За это муж ее так избил, что места живого не осталось.

— Сколько лет наш кусок ешь, а все к оборванцам тянешься! Тебе ничего, что Аксютка со своими дружками спалила нас? — пилила ее свекровь.

Параська молчала. Куда денешься…

На покров Аксюте вымазали ворота дегтем, а в середине ноября она родила сына. Евдоха назвала внука Алексеем, в честь своего деда, единственного человека, от которого видела добро. Аксюта не возражала. Таня и Алеша — ее радость и горе. Вырастить надо, а тут травят со всех сторон. «Может, теперь перестанут, все видят, что сынок от мужа, и надел должны вернуть…» — думала она.

Бабы, словно искупая свою вину, со всего села потянулись с подарками к молодой матери. Из богатых пришла Варя Мурашева. Она принесла кусок ситцу, пирог, масло, сахар, конфет…

— Вот подлюки! Чего болтали? А все золовушка твоя, Дубнячка, — говорили бабы.

— О то ж, злыдня! — сердито ворчала Евдоха.

Маленькая, сухонькая, она металась по избе, ухаживала за снохой, внучатами и гостьями.

Матрена с Надеждой Родионовной как-то подкараулили Гальку и за все отплатили. Прибежала та домой, распатланная, с синяками под глазами и шишкой на голове. Месяц не выходила из дома от стыда.

Но Аксюту и после этого не оставили в покое.

На рождество сноха со свекровью ушли из дому, забрав с собой Танюшку и Алешу, на весь день к Полагутиным. Случаев воровства в Родионовке никогда не было, и поэтому они не беспокоились.

Но, вернувшись вечером, они нашли настежь открытые ворота, сломанный замок на амбаре, пустой сусек и во дворе только корову — лошадь кто-то увел.

Первый раз после ареста отца и Кирилла Аксюта пришла в отчаяние и не могла найти ни одного слова утешения Евдохе, громко, с причитаниями, вопившей.

Аксюта не плакала, сидела молча, думая тяжелую думу. Выживают из села те же, что ворота мазали, что позорили грязными сплетнями. Что делать? Ехать в город? Но сумеет ли она прокормить иглой четырех…

Так просидела за столом до утра, а утром побежала к сестрам.

Скоро возле хаты Железновых толпился народ. Санных следов не нашли, а лошадиные, с одной потерянной подковой, привели за село, и там нашли лошадь… убитую топором. Все было ясно. Матвей рвал и метал.

— А ты потише! — предупредил его Родион. — Аксюте поможем, а на след не наводи.

Перед вечером зашел Демьян Мурашев. Поздоровавшись, он не сразу сообщил, зачем пришел. Потолковав о том, о сем, наконец решился:

— Аксинья Федоровна! Ты веришь мне, что я искренне за твово отца вступился? — спросил напрямик.

— Верю, Демьян Петрович, хоть и не совсем понимаю, как это вышло, — после минутного молчания ответила Аксюта…

Демьян явно обрадовался и продолжал смелее:

— Перво-наперво, узнал я, до чего докатился отец из-за богатства… и сказать нельзя. Вот с чего и начались у меня думки о правде, про которую Федор Палыч людям говорил: только поздно хватился, когда уж отец погубил Палыча, — говорил он торопливо, будто боясь, что его не выслушают до конца. — Отец мне большое богатство оставил. Подумал я и не отказался. Время такое, без денег никому не поможешь, самому на шею сядут. И понял: не в богатстве дело, а в жадности, а у меня ее нет. Придет время, про какое Палыч говорил, надо будет — все отдам и сейчас зря к себе тянуть не стану, людям помогать буду. Справедливо так? — спросил он, упершись в Аксюту немного диковатым взглядом черных глаз.

— Справедливо, Демьян Петрович, — подтвердила Аксюта и посмотрела на него с нескрываемым любопытством. «Что это он, будто кается?»

— Тебя не воры обокрали, а пакостники наши, только доказать нельзя. Из села выжить хотят. Думают, ты мужиков учишь заместо отца. Что взяли — пустое, могу дать тебе, только другое придумают, а у тебя дети. Уезжай лучше в город, Аксинья Федоровна! Там люди, поди, тоже дело найдется.

Аксюта молчала.

— А мужики и сами покоя им не дадут, знаю, — уверенно произнес Демьян. — Сделать надо так. Куплю я у тебя избу и корову. Яшка жениться будет — ему. За сколько — кому дело?

Он вынул пачку кредиток и положил на стол.

— Здесь триста рублей. Купишь себе там избу и корову, да и на первое время останется. Отвезет, поди, Андрей. А через неделю Яков обоз муки в город погонит, вам воз завезет, ну и еще каких продуктов…

— Демьян Петрович! — перебила его Аксюта.

— А ты помолчи! — почти сердито приказал он. — Мужу твоему помогаю. Двое вон у тебя его, да Палычу слово держу. Сама сказала — справедливо. Оно тебе и Павка бы помог, да уж лучше я. Не любит он этих, большевиков-то… — Демьян смутился, потом, оправившись, продолжал: — Мать Кирюхи еще с тобой. Деваться ей некуда. Потом сама найдешь работу. Из общества я тебя выпишу и документ справлю. Так, что ли?

Слушая Мурашева, Аксюта обо всем подумала. Иного выхода нет. Предлагает от чистого сердца, и, кто знает, может, правда заодно с ними пойдет. Он ведь не в отца.

— Так, Демьян Петрович! Спасибо тебе. Друг ты нашей семье. — И, поколебавшись, добавила: — И делу нашему.

Демьян повеселел и сразу заторопился.

— Так я ноне же скажу старосте, что купил у те все, и начну действовать. Поезжай с богом, — сказал он у порога.

Через два дня Андрей с Матвеем повезли Железновых в Акмолинск на двух подводах. Провожали все друзья. Прибежала и Параська, будто только с матерью проститься. Обняв Аксюту, она захлебывалась от рыданий.

Глава двадцать восьмая

1

Осоков с первых дней знакомства покорил Антоныча своей горячей, искренней преданностью «делу революции», как говорил молодой парень. Он настойчиво требовал поручений.

— За рабочее дело мне не страшно и пострадать! — убеждал Виктор слесаря, бледнея от волнения.

— Пострадать, Витя, это проще всего. Надо осторожности учиться тебе, — останавливал его Антоныч. — Мы, революционеры, сейчас как бы внутри крепости врага находимся, за нами следят со всех сторон, и наша обязанность — обмануть соглядатаев и… подготовить взрыв, освободить народ из царской тюрьмы. Понимаешь?

Подобные разговоры между ними велись не один раз, и постепенно Осоков научился сдерживать себя. Когда обоз подготовился к очередной поездке в Петропавловск, уже по санному пути, Антоныч дал Виктору явку к Степанычу, уверенный, что молодой парень не подведет его. Наладить связь с петропавловцами было крайне необходимо.

Виктор вернулся перед новым годом и привез печальные вести. Петропавловская подпольная организация почти совсем разгромлена, остались на свободе всего несколько человек из старых подпольщиков и два-три новых. Руководителем — сам Степаныч. В депо у выходов стоят полицейские, железнодорожники работают как арестанты, писал Мезин.

«Самое тяжелое — потеряны связи с Омским комитетом, Валерьян в далекой ссылке. Как теперь наладить связь с центром? Все шло через Омск», — думал Антоныч, склонившись над верстаком.

Несколько дней слесарь не выходил из мастерской, переживая чувство растерянности и проснувшуюся острую тоску о семье. Появилась мысль — пробраться самому в Питер, узнать, что делается там, и… увидеть семью. Ведь так изменился за эти годы, что никто не узнает, паспорт у него надежный…

Он обдумывал варианты далекого путешествия, убеждая себя, что хочет покинуть Акмолинск, куда его направил партийный комитет, только в интересах дела, а перед глазами стояла как живая Тоня, его Тонечка!

Прервала мысли слесаря худенькая, оборванная женщина, принесшая ведро в починку. Заказчица с первого взгляда чем-то напомнила Антонычу жену — то ли русыми волосами, выбившимися из-под старенького платка, то ли карими глазами, блестевшими от слез.

Женщина жаловалась на тяжелую жизнь. С тех пор как муж простудился в извозе и умер, нищета одолела. Детишек трое, кормить надо. А много ли она может заработать, когда за целый день купчихи платят по тридцать копеек? Темная она, ремесла не знает…

Вставляя новое дно в ведерко под монотонные жалобы вдовы, Антоныч по-другому расценил свое намерение ехать в Петербург. Когда женщина ушла, он сказал себе сурово:

«Будет киснуть! Дезертировать захотел, к семье потянуло, на отдых… Перед кем лукавишь? „Темная я“, — говорит. Подобных ей, темных, здесь сотни тысяч. В Питере таких нет, и там есть кому работать. Партия меня сюда послала, как же я могу самовольно все бросить и уехать? Пусть революционеров-профессионалов на весь край небольшая кучка — я, Дмитрий, Мокотин… А Иван, Исхак?» — размышлял слесарь, копаясь над сложным затвором.

Забрали из Родионовки Палыча с Кириллом, но остались его товарищи. Ему вспомнились Аксюта, Андрей, мужики родионовские, вязовские… А здесь разве нет революционно настроенных? Виктор, Романов…

Его обязанность объединить товарищей, направить их усилия по правильному пути. Не могли всех забрать в Омске. Товарищи, законспирировавшись, будут вести работу, свяжутся с центром и с ними. Он должен сейчас нести ответственность за сохранение революционных кадров и здесь, и в Петропавловске.

Да, революция временно разбита, но пятый год не забудет никто! Что сейчас делать? Во-первых, еще строже законспирироваться, предупредить товарищей на Успенском руднике, Мокотина. Что Трофим скрылся в Каркаралах, очень хорошо: будет вести работу среди киргизов. Дмитрий работает с молодежью легально, следует полнее использовать это…

Антоныч внезапно распрямился, швырнул молоток и начал развязывать лямки холщового фартука. «Да, свежим воздухом подует на людей, увидят, что мы не испугались», — прошептал он и, одевшись, вышел из мастерской.

…Бал-маскарад состоялся в здании купеческого клуба. Вход в маскарадных костюмах был открыт для всех.

Важные купцы, вроде Самонова, братьев Мурашевых Павла и Акима, представители администрации города, военные были без масок, дамы их — в костюмах и полумасках.

Наталья Мурашева, успокоившись — Демьян не выдаст, а свекор вот-вот умрет, — опять похорошела и с жадностью накинулась на городские развлечения. Обе они с Зиной оделись в костюмы боярышень. Статной и длиннокосой Наталье очень шел этот костюм, и многие оглядывались на нее.

Аким до сих пор ничего не узнал о семейной драме, гордился женой, был счастлив, и тревожило его только то, что с каждым днем отцу становилось хуже. Хоть и пообтерся за эти годы старший сын Мурашева, общаясь с петропавловскими купцами, но помощь отца ему была очень нужна…

Если бы отец был здоров, по-прежнему мог бы набирать гурты и сопровождать в Петропавловск свои и Самонова. А сейчас на кого оставишь все? Наталья разве за приказчиками уследит? Она вон хочет по-купечески жить, не хуже Павкиной Зинки, да и свои заботы у нее есть. Надо учиться, как по-городскому дом вести, чтоб люди не смеялись; сыновья в школу ходят. «Все ей внове, — думал Аким, поглядывая на танцующую Наталью. — Вишь, по-городски научилась плясать, как пава выступает».

Эх, натворил дел отец! Ведь этот обормот саданул его за Федора. И посадить Матвея не захотел почему-то… Палыча за политику угробил, от нее им ни жарко, ни холодно, а этот за смертоубийство не отвечает.

Как привезли отца в город, Павел о докторе позаботился. Каждый день ездит, а толку мало. Платит ему Павка, сам Аким сует четвертные, только пользы нет…

Аким не мог догадаться о разговоре, который произошел между Павлом и врачом в первую же встречу.

— Папане, конечно, помочь нельзя, да и отжил он свой век сполна. Все же наведывайтесь каждодневно: с врачом и умирать легче, — с добродушным смешком сказал Павел.

Не столько по словам, сколько по тону, понял многоопытный врач, что в его обязанности входит не мешать естественному ходу болезни. Навещая ежедневно Петра Андреевича, он не утруждал ни его, ни себя осмотрами. Давал морфий, если старик стонал от боли, а то и просто что-нибудь приятное на вкус. Ему было видно, как постепенно слабеет больной, но он успокаивал свою совесть легко: вреда не делает, а что касается помощи, то сыну виднее.

Не было известно Акиму, почему после каждого посещения Павла, заезжавшего почти ежедневно, хуже становилось Петру Андреевичу.

А Павел каждый раз намекал отцу на его преступления.

— Аким-то, бедняга, убивается о тебе, а кабы знал… — вставлял он в разговор.

Или, расспрашивая отца о лечении, вдруг говорил:

— А бедную мамашу та ведьма травила понемногу каждый день. Скажи: и тебе не жалко было глядеть на ее муки?

Он довел старика до того, что тот, услышав его шаги, начинал дрожать, но сказать «не ходи» не мог. А вдруг Павел тогда расскажет все Акиму? Ведь только старший сын искренне жалел его. Наталью, считая ее виновницей своих страданий, Петр Андреевич остро ненавидел, чем удивлял Акима. Да она и сама, с тех пор как переехали в город, не заходила к свекру.

Петр Андреевич дошел до такого состояния, что иногда хотел поскорей умереть, но ему представлялась неизбежная встреча с женой, и муки его усиливались. Он пытался умолять Марфу о прощении, доказывать ей, что за короткую грешную радость расплачивается долгой мукой. Попробовал читать евангелие, но сразу же натолкнулся на заповедь: «Не прелюбы сотвори». А что сделал он? Сотворил — и с кем? С женой сына… «Не убий» — читал дальше Петр Андреевич и застонал: а он убил жену, сочетавшуюся с ним в одну плоть… И тогда старый начетчик возмутился. Как же мог всеведущий допустить до этого слабого человека? Ведь там, на Волге, он не был злодеем. В тупом отчаянии, отшвырнув книгу, старик ждал смерти.

…А общее веселье все разгоралось. Почтенные гости частенько приходили в буфет и возвращались оттуда все более оживленными. Пристав, в полной форме и белых перчатках ходивший по залу, наблюдая за порядком, тоже не удержался от соблазна пропустить один-два стаканчика для утоления жажды.

Неожиданно танцующие пары начали останавливаться у входных дверей залы. Там все больше скоплялось публики, слышались удивленные и восхищенные возгласы. Окруженные густой толпой, к центру двигались три маски, только что явившиеся.

В середине шел сгорбленный старик крестьянин с белой, седой бородой, с вязанкой дров на плечах и кандалами на запястьях рук. В скованных руках он держал картонную кружку. На остроконечной шляпе из белой бумаги выделялся огромный вопросительный знак, а немного ниже надпись: «Давно стою на очереди, еще не разрешен».

Костюм маски пестрел рисунками и надписями. Танцы прекратились. Публика шла за маской, некоторые читали вслух, громко комментируя прочитанное.

На концах бревешек, сделанных из свертков бумаги, читалось — на одном: «Ох, невмоготу, братцы… не выдержат мои плечики!», а на другом: «Вот уж сколько лет ношу эту тяжесть, а лучше все нет. Ох… хо… хо-нюшки!»

По верхнему краю кружки — ее «крестьянин» все время поворачивал в руках — вилась надпись: «Какой мерой мерите вы, такой отмерится вам». Ниже: «Чаша человеческого терпения», а под ней рисунки: мертвая голова, часть тюрьмы, кандалы, плети, штык, по самой чаше: «переполнилась», а на донышке кружки: «Раньше была бездонна, а теперича, с 1905 года, все какое ни на есть да донышко».

На спине маски были нарисованы два флага, а по ним написано красным и синим: «Давно говорят, что я соль земли, а у меня все ни соли, ни земли». На рукавах рубахи: «Раззудись, плечо, размахнись, рука. Освежи, взволнуй степь просторную».

Маску поворачивали в разные стороны, читая надписи, бурно аплодировали. Рядом с первой терялись две маски, пришедшие одновременно с «Крестьянским вопросом», — «Политическая смерть» и «Мыльный пузырь», с текстом манифеста от семнадцатого октября.

Шум в зале наконец достиг ушей пристава, третий раз освежающегося в буфете. Сразу он не мог разобрать, в чем дело, а потом, подойдя к крамольной маске, долго читал вслух, чем развеселил публику. Обнаружив на груди маски картонное сердце с надписью: «Земля и воля», пристав громогласно заявил:

— Вы должны покинуть зал!

— Господа! Личность маски на маскараде неприкосновенна. Какое имеет право господин пристав удалять меня с бала-маскарада? — обратился «крестьянин» к присутствующим звонким, юношеским голосом.

— Господин пристав! Каждый имеет право одеваться как хочет! — раздались голоса.

— Вы не имеете права! — солидно заметил почтмейстер. — Или действительно манифест мыльный пузырь? — показал он на тоненькую грациозную женскую фигурку с прозрачным пузырем сверх золотой короны.

— Господин почтмейстер! Здесь дело политическое, — отвечал пристав, увлекая маску к дверям.

Раздалось улюлюканье и свист. Танцы не возобновились, бал сорвался. Совет старшин клуба первый приз присудил маске «крестьянский вопрос». Публика устроила овацию. Аплодировали даже купцы.

А «старика крестьянина» — Гену Голубева, члена кружка Дмитрия, — допрашивал сам Нехорошко. На вопрос, кто ему помогал делать маску и откуда он взял тексты, Гена отвечал:

— Я сам умею рисовать. А надписи взял из разговоров переселенцев. Сколько лет работаю в переселенческом управлении!

Ему пришлось переночевать в полиции. Обыск на его квартире ничего не дал. Первый приз и шумные разговоры о маске по городу вынудили уездного начальника ограничиться административными мерами: Голубева уволили, а его непосредственного начальника понизили в должности «как не донесшего о поступке подчиненного и тем обнаружившего неспособность стоять во главе учреждения».

Простившись с друзьями, Геннадий дня через три уехал из Акмолинска.

— Где остановлюсь, напишу, — сказал он на прощание Дмитрию.

2

Петр Андреевич Мурашев умер в конце апреля. Последние недели он был почти невменяем, но за два-три часа до смерти пришел в себя.

— Ну, Павел, — сказал он младшему сыну, — кажись, твоему развлечению пришел конец.

Аким удивленно взглянул на брата.

— Бредит папаня! — вздохнул Павел.

— Нет, сынок, не брежу. В полном уме сейчас. Злой я был, а ты ведь злее меня. Делал я людям горе, да когда горел огнем, а ты исподтишка, с расчетом, не горячась. Убьешь — и рук не замараешь. — Голос умирающего звучал ясно, но кисти рук, похожие на кости скелета, беспокойно двигались по одеялу.

— Облегчите же его страданья. Не видите, в горячке говорит! — с раздражением бросил Павел доктору, стоящему в глубине комнаты. Тот было шагнул к столику, заставленному лекарством, но Петр Андреевич, повысив голос, властно приказал:

— Хватит! Полечил — и буде! Ступай отсель, с сынами хочу поговорить, мало времени осталось. — В его тоне прозвучала явная насмешка, и врач, не выдержав, быстро вышел из комнаты. — Коль беда придет, к Демьяну голову приклони, — продолжал старик, глядя потеплевшими глазами на Акима. — Справедливый мужик. На похороны его не зови, пусть сеет. Потом скажешь — простит, поди. Помучил меня Павел, авось на том свете муки меньше будет. Скажи о том Демьяну, он поймет все.

Умирающий задохнулся, губы начали синеть. Аким смотрел на него с жалостью и недоумением: «О чем он говорит?»

Отдохнув, Мурашев продолжал:

— Павла бойся! Жалости в нем нет. Коль ему потребуется, по миру пустит, последней радости лишит…

Павел слушал отца с безразличной улыбкой, всем видом показывая, что ничего не понимает.

Аким, вглядываясь в бледное лицо, вспомнил, сколько раз после ухода брата он замечал, как отец дрожит весь в поту и с отчаянием смотрит на него, словно желая что-то сказать, и понял, что умирающий говорит правду.

«Один остаюсь. На брата надеяться нельзя: съест с потрохами, а тут еще Наталья с его Зинаидой не поладили», — мелькнуло в голове, и он неожиданно заплакал. Петр Андреевич благодарно взглянул на Акима и устало закрыл глаза.

Похороны Мурашева-старшего были событием в городе. Хоронили его по-православному. Сыновья и снохи надели траур, поминальный обед длился целые сутки, у церкви и на кладбище раздавали булки, деньги, отрезы ситца… К девятому дню на могиле, огороженной металлической решеткой, стоял мраморный памятник.

Отправив девятины, Аким съездил на два дня в Родионовку, сделал большой вклад в моленную, заказал сорокоуст, но главное — ему хотелось поговорить с братом о последних словах отца. Он точно передал их Демьяну. Тот, задумавшись, долго молчал.

— Из-за богатства и жадности злым стал отец. Потом с жиру люди часто бесятся, но он умный был, и ты его слова помни. А за грехи свои он сам ответчик, не будем о них вспоминать, — сказал наконец Демьян, не глядя на брата.

Аким вернулся в город еще больше обеспокоенный. Молчальник брат намекнул ему о том же, о чем говорил отец перед смертью. Что бы это значило?

Павел уже предложил Акиму войти с ним в компанию.

— Чего тебе одному вертеться? Будешь вести торг с Петропавловском, а мы тут. Всем выгода будет. — И небрежно спросил: — Сколько тебе от отца-то осталось?

— Да какой наш капитал… — неопределенно ответил старший брат.

«Положу папенькины деньги на долгосрочный кредит в банк. Пусть проценты растут. А со своими пристану к ним. От разгуляевских кушей отказываться тоже не резон — пойдут в мою пользу, а не в общую, — решил он наконец. — Про полтораста тысяч Павел и не узнает. Коль дойдет до него случаем, скажу, отец внукам завещал, не могу его волю нарушить…»

А Павел Петрович последнее время злился на всю свою родню, хотя внешне это ничем не показывал.

Акимова шлюха, как про себя звал Павел Наталью, перешла дорогу в акмолинском обществе его жене. От Зинаиды же научилась она вести себя по-купечески, а потом быстро оставила младшую сношельницу в тени. Зине это не понравилось, и она часто жаловалась мужу на жену Акима. А что мог сделать Павел? Рассказать об ее грехе со свекром брату? Но такой козырь надо было поберечь на случай, если придется самого Акима стукнуть.

Но еще больше рассердился он на Демьяна. Молчальник устроил ему неожиданный подвох. Добиваясь переезда Аксюты в город, Павел рассчитывал, что явится добрым гением перед измученной нуждой женщиной с двумя детьми и старухой. Сначала добьется ее благодарности, а потом… «Аксюта молода, муж неизвестно где, да и любила же она меня когда-то», — думал он самонадеянно.

И вот Аксюта в городе, но по милости братца в нем совсем не нуждается и, встречаясь, лишь кивает в ответ на поклон. А она ему нужна как воздух. Тысячу бы не пожалел на нее… И о документах позаботился, старатель!

Аксюту с детьми и Евдохой привезли к Антонычу за два дня до нового года.

— Ну что ж, Аксюта, в городе тоже люди нужны, а от Демьяна помощь ты правильно приняла, — сказал ей слесарь.

Через несколько дней для Железновых подыскали избушку на той же Степной улице, дома через три от слесарной. Саманная изба делилась ка комнату и кухню, были и сенцы и теплый двор с сараем. Договор купли-продажи оформил Трифонов, даже себе не сознавшийся, как его обрадовал переезд Аксюты в город.

Купили ей корову, сена, топлива, и еще остались деньги. А дня через три, по хозяйскому приказу, Яков привез два воза муки и продуктов. Теперь зима была обеспечена полностью, и угол свой есть. Можно было не спеша оглядеться, найти подходящую работу.

Маленькая Танюшка лепетала и, забавно переваливаясь, топталась по избе. Аксюта, подхватив дочку на руки, часто вглядывалась в маленькое личико, открывая все большее сходство с Кириллом.

— Матушка, посмотри! Ну вылитый отец, — говорила она свекрови.

— Краше было б в вашу породу, а то як та цыганушечка. Внучек Алеша увесь в свата, такой же беленький, — отвечала Евдоха.

Но, расхаивая внучку, старушка крепко целовала ее смуглые, румяные щечки. Аксюта смеялась. Она понимала наивную хитрость свекрови, и ей было приятно, что та хочет вспомнить об ее отце.

Дмитрий познакомил Аксюту с девушками, членами литературного кружка, и скоро она была завалена работой — вышивала белой и цветной гладью. Дорогу в ее избушку узнали и богатые дамы. Чистота и опрятность маленькой квартирки, скромные манеры и красота Аксюты — все нравилось заказчицам.

Дочка нотариуса Валя Соловьева и ее подруги, знавшие, что муж и отец Аксюты сосланы за политику, относились к ней восторженно.

— Она как Вера Павловна, да? — приставала Валя к Дмитрию.

— Может быть, и лучше! — вырвалось у него.

Девушка сразу смолкла и посмотрела на него широко открытыми глазами. Больше она с ним об Аксюте не говорила и вообще стала сдержанней.

Успокоившись за будущее — работы хватало, прокормятся, — Аксюта при встрече с Антонычем спросила:

— А когда же вы мне дадите настоящее дело?

— Подожди, Аксюта! Сейчас не время. Расти детей. Вот тебе книжки — читай понемногу и жди. Придет черед, — ответил слесарь.

Глава двадцать девятая

1

Великолепное августовское утро только что началось; солнце, уже осветив все вокруг, продолжало еще скрываться за густым разнолесьем Борков.

Прозрачная синева неба, куполом опрокинувшегося над лесом и полями, сулила хороший летний день.

Август — лучший месяц в Степном крае. Еще не задули пронзительные ветры, не посыпались осенние холодные слезы с небес, но уже не мучает июльский сухой зной, дышится легко.

Березы и трепетные осинки в бору разукрасились золотыми, рубиновыми блестками и тихо колышут густой листвой. В тени деревьев желтизна не коснулась высокой травы, расцвеченной алыми ягодами костяники. Кое-где горделиво возвышаются пестрые шапки мухоморов, затмевая своей бесплодной красой скромные волменки, подосинники, рыжики…

Народ зовет август бабьим летом, и природа сейчас действительно похожа на красавицу в тридцать лет: юность прошла, но кто, взглянув на нее, не скажет: «Ах, хороша!»

Все, у кого имелась возможность отдохнуть на лоне природы, в эти дни с раннего утра выезжали из пыльного Петропавловска в Борки — самое живописное место в окрестностях города.

И сейчас к лесу подъезжала длинная вереница колясок. Веселые, нарядные женщины восторженно вскрикивали при виде каждого цветка, мужчины снисходительно усмехались.

Молодцы и горничные проворно расстелили на лужайке ковер и выставили батареи бутылок. Купечество без обильной выпивки не умело любоваться природой.

— Маша, расставляй посуду, а ты, Марфа, неси закуски, — распоряжалась Калерия Владимировна. Она предложила эту прогулку и сейчас очень мило хозяйничала.

Сидор Карпыч, растянувшись на краю ковра, молча наблюдал за женой. Шмендорф и Плюхин о чем-то мирно беседовали, стоя в стороне. Молодежь с шумом и смехом рассыпалась по полянкам, в поисках осенних цветов и ягод. Даша с мужем одновременно наклонились над кустиком костяники, стукнулись лбами и весело засмеялись.

— Дашенька, мой свет! Иди сюда. Вы слишком много с Сергеем ухаживаете друг за другом в обществе. Люди подумают, что дома ссоритесь! — будто в шутку крикнула Савина.

— Сейчас придем, Калерия Владимировна! — откликнулась Даша и лукаво стрельнула глазами на мужа.

О страсти Калерии Владимировны к Сергею говорило все общество. Нашлись «любящие» подруги, которые с удовольствием указали Даше на то, как Калерия Владимировна старается притянуть к себе ее мужа, и даже намекнули на возможный успех.

Ядовитые стрелы попали в цель, и молодая женщина погрустнела.

Как и с тестем, Сергей поговорил с женой откровенно, надеясь на ее ум и любовь к нему.

— Она ведь меня раньше за человека не считала, а за игрушку, не то что ты, моя радость! — говорил он взволнованно. — А сейчас увидела барыня, что твоей любовью да добротой папаши и мамаши стал человеком, вот и пришла ей блажь из меня снова ручную собачку сделать. Только не выйдет. Тебя одну люблю…

Даша поверила мужу. Снова ее счастье стало безоблачным.

С Калерией Владимировной она обращалась по-прежнему почтительно, хотя зорко наблюдала за ней, все больше убеждаясь, что муж говорил правду. Подругам Даша, когда они, завидуя ей, пытались вновь сплетничать под видом сочувствия, отрезала: «Я сама не без глаз. Пусть она унижается, а Сергей на нее и не смотрит».

Но Сонин был не совсем прав.

Калерия прожила до тридцати лет, никого не любя, праздная, бездетная, в жизни она видела одну цель — веселье, стремилась во всем быть первой. Натолкнувшись на неожиданное сопротивление Сергея, Калерия Владимировна сначала просто рассердилась: «Мальчишка, зазнался!» О том, что препятствием может служить скромная Даша, ей и в голову не приходило; семейный долг в ее понятии — сохранение приличий.

Сначала, изощряясь в кокетстве, Калерия только добивалась покорности: «Я ему потом покажу!» Но, выискивая способ подчинить упрямца, она много думала о Сергее и неожиданно пришла к выводу, что он не такой, как другие, лучший, захотелось, чтобы Сергей полюбил ее. Поздно проснувшееся желание быть любимой и любить самой быстро росло и крепло. Она страстно ревновала Дашу к Сергею и совсем не могла выносить близости Сидора Карпыча.

Оставаясь одна, Калерия часто запиралась в спальне и часами плакала, сидя перед зеркалом. Ведь она все еще очень хороша! Разве может равняться с ней эта купчиха! «Он все же из дворянской семьи, мой троюродный брат. Неужели его не отталкивает купеческая вульгарность?» — думала она.

Но от ревности Савина несправедливо унижала соперницу. С помощью мужа и глядя на Калерию Даша приобрела светские манеры; кроме того, в ней было много задора и ловкости — удачно сочетался отцовский темперамент с рассудительностью матери.

Организуя поездку в Борки, Калерия решила откровенно поговорить с Сергеем. Зачем он ее так мучает? Ведь любил же раньше. Может быть, ревнует к Коломейцеву? Эта мысль несколько утешила ее. Надо прямо объясниться, поступиться гордостью. А Коломейцев? «Пусть только Сережа слово скажет — и его вообще не будет в Петропавловске. Стоит шепнуть Александру Никоновичу да отцу благочинному…» — размышляла она, распоряжаясь приготовлением завтрака.

Ей не терпелось остаться наедине с Сергеем, но прежде следовало всех споить и в том числе — Сидора Карпыча.

Даша, вернувшись, начала помогать Калерии Владимировне хозяйничать, а Сергей опустился рядом с Сидором Карпычем, и они завели разговор о торговых делах. Скоро и все собрались у ковра. Начался завтрак. По знаку Калерии молодцы подносили новые и новые бутылки. Разговоры делались все оживленней, громче.

— Теперь вы не будете меня поддразнивать, а? — приставал пьяный Плюхин к Шмендорфу. — Чисто! — делая широкий жест рукой, гордо говорил он.

— Везде теперь утихли, вот и у нас, — не сдавался полковник. — Его превосходительству Столыпину — вот кому надо в ножки поклониться…

— А что нам было делать? Одних выловим — другие приедут. Нет, мы многого добились. Эх, и парень есть у меня, но молчу, молчу…

— Ловок твой тесть, да и ты маху не даешь, — ударяя Сергея по плечу так, что тот ежился, говорил Сидор Карпыч, и нельзя было понять, хвалит он его за ловкость или укоряет в чем.

Когда все «угостились» так, что некоторые и с места подняться не могли, Калерия Владимировна, притворяясь тоже опьяневшей, позвала за груздями. Несколько женщин встали.

— А молодые люди разве нас не проводят? — с вызовом говорила Савина, опираясь на плечо Сергея, сидящего рядом с ее мужем. — Дашенька, позволь похитить твоего мужа.

Сонина, улыбаясь, сказала:

— Сережа! Проводи Калерию Владимировну.

Но когда они пошли, беспокойно поглядела им вслед. «Савина так бесстыдно вешается на шею…»

— Наша златокудрая Венера пошла ва-банк! — шепнул Плюхин полковнику.

Тот взглянул на мелькавшее вдали светлое платье Калерии и пожал плечами.

— Слишком долго не сдается сей прекрасный Иосиф, — бросил он с иронической усмешкой.

— У него жена настоящая Психея! Посмотрите на нее, — ответил Александр Никонович.

Даша, что-то рассказывая подругам, звучно смеялась. Только яркий румянец, выступивший на щеках, говорил о ее волнении. Изредка она бросала взгляды в сторону Сидора Карпыча.

Уверенность в том, что жена, атакуя Сергея, только развлекается, у Савина в последнее время начала исчезать — до него дошли сплетни, — и он зорко наблюдал за ее поведением.

Савин еще не верил, что случилось самое худшее, но зачем Калерия ведет себя так, что про нее болтать начали?

Уход жены с Сергеем Сидора Карпыча раздражал донельзя, но он смолчал. Если вмешаться, языки заработают вовсю. Послушав немного купца Черемухина, нашептывающего ему про захватничество Семена Даниловича на рынке, он поднялся, намереваясь пойти вслед за женой.

Даша, не выпускавшая его из виду, сразу забеспокоилась. «А вдруг Сидор Карпыч не разберется! Изувечить может», — промелькнула у нее мысль, и она, улыбаясь, позвала:

— Сидор Карпыч, просим к нам!

Савин подошел. Даша любезно освободила ему место рядом с собой:

— Посидите с нами, расскажите, как киргизцы на стойбище живут. Вы с Калерией Владимировной ездили…

Савин начал описывать стойбище Джаманшалова, косяки его скакунов, думая про себя: «Видно, пустое болтают. Не сидела бы так спокойно Сергеева жена…»

Калерия увлекла Сергея в сторону, противоположную той, куда направились все.

— Сядем, Сережа! — предложила она, указывая на сваленное дерево. — Нам надо поговорить откровенно…

Сергей сел, чуть отодвинулся и вопросительно взглянул на нее. До последней секунды Калерия надеялась, что он заговорит первым, пощадит ее гордость, но он молчал. Вцепляясь отточенными коготками в мякоть ладоней, Калерия сделала последнюю попытку, прошептав:

— Нужно ли говорить?

— Я не знаю, о чем вы хотите со мной говорить, — подчеркнуто сухо ответил Сергей.

Он попытался встать. Но Калерия Владимировна словно обезумела. Она кинулась перед ним на колени, обхватила руками.

— Сережа, я люблю тебя, не могу жить без тебя…

Золотистые волосы рассыпались, глаза на побледневшем лице горели.

Сергей почувствовал, что еще мгновение — и уступит. Грубо отбросив тонкие руки, он встал.

— В вас не любовь, а каприз говорит. Вы никого не любите, кроме себя. Я вам не нужен был, пока зависел от вас. Теперь, когда Даша дала мне счастье, вы хотите все разрушить, — говорил он отрывисто, больше для себя, чем для нее, медленно отступая.

Калерия продолжала стоять на коленях, прижимая к груди руки и откинув голову, слушала его молча, не спуская с него глаз, полных мольбы.

— Не приставайте больше ко мне! — кинул Сергей и, резко повернувшись, пошел, чувствуя, что какая-то сила тянет его назад, к оскорбленной им женщине…

— А где же Калерию Владимировну потеряли? — спрашивали дамы со скрытым ехидством.

— Ищет грибы, а меня прогнали: говорят, что я только мешаю им. — И Сергей включился в непринужденный разговор.

Калерия Владимировна вернулась последней и принесла… огромный мухомор. Во время обеда гости подшучивали над неудачливой сборщицей. Калерия была бледна, но насмешки отражала с обычным для нее остроумием.

«Актриса! А я чуть не поверил…» — подумал Сергей.

Но он ошибался. Калерия собрала все силы, чтобы скрыть отчаяние.

Когда возвращались домой, Сидор Карпыч спросил:

— Что ты сегодня такая бледная?

— Не знаю! Голова немного болит. Возможно, от лесного воздуха, я ведь редко бываю в лесу, — спокойно ответила она и добавила: — А вообще было весело! Ты не находишь?

Сидор Карпыч смолчал. Ему теперь нигде веселья нет. Этому надо положить конец, он любой ценой узнает всю правду.

«С Сергеем у ней сейчас ничего не выходит, тот сам не хочет, — Савин горько усмехнулся. — Сейчас? А что раньше было? А с Коломейцевым? Может, на меня уже давно пальцами показывают, когда по городу проезжаю…»

— Что с тобой? — спросила жена.

— Ничего. С непривычки голова болит, — саркастически протянул Сидор Карпыч.

Калерия уже его не слушала. Она вновь и вновь переживала сцену в лесу.

Супруги молча доехали до дому и разошлись по своим половинам.

Запершись в кабинете, Сидор Карпыч пил в одиночестве коньяк, мрачнея с каждой стопкой. Кому поручить выяснение — правду ли болтают люди?

Десять лет прожил он с женой, любил ее и верил ей. Калерия умела придать блеск их дому, и муж гордился ею.

Он видел, что мужчины, посещающие их дом, ухаживают за его женой, но считал, что Калечка лишь развлекается общим поклонением…

Сережку она взяла в дом, когда ему было семнадцать лет, и сразу обратила в забаву. Тот, подрастая, старался угождать ей, помнил, что идти некуда. Сам он считал Сергея балбесом, поэтому и в зятья к Разгуляеву сунул, а вон что из него вышло.

«Видно, не глуп, хитер этот прощелыга, льнет к нему Калерия, а он отталкивает, перед тестем добрится. А когда у него в доме жил, тогда что было? Харя-то — хоть портреты пиши! — Сидор Карпыч скрипел зубами, все более хмелея. Иногда он думал: — А может, дурит? Может, ничего нет и не было». Но вспоминались взгляды жены на Сергея, ее бледность после прогулки, и рука сама тянулась к бутылке с коньяком, а сквозь стиснутые зубы вырывались нелестные эпитеты по собственному адресу:

— Дурак! Олух царя небесного! Колпак!

Свалившись на широкий диван, Сидор Карпыч бормотал:

— Всю подноготную узнаю! От меня не скроешься!

2

— Мне, мама, уже четырнадцать стукнуло. Четыре года я проучился, пора самому хлеб зарабатывать да тебе помогать, — стараясь басить, говорил Катерине старший сын Александр.

Не по годам рослый, широкоплечий, он отрастил себе чуб, какой носил отец, и казался не мальчиком, а юношей. Мать, вытирая руки фартуком, смотрела на него с задумчивой улыбкой.

— Тебе от этой проклятой стирки все руки покорежило, — продолжал Саша. — Станем двое работать, одного Мишку легко прокормим. Его и дальше учить можно.

— Ну, и где же ты работать собираешься? Ноне не так легко устроиться, а уж на кожзаводы я тебя не пущу, — сказала решительно Катя.

— Я сам туда не пойду. Буду, как папа, слесарем в депо…

Мать хотела перебить его, но он скороговоркой закончил:

— Дядя Иван учеником берет. Через год подручным стану, а там и мастером.

Потапова глубоко задумалась. Не того они с Гришей хотели своим сыновьям… Она тяжело вздохнула, вспомнив прошлое.

Как радовалась она тогда, думала — вот-вот и революция придет, по-другому развернется жизнь… Даже без мужа первые годы Катя верила этому, старалась заменить его, а сейчас… Придавили всех, слово сказать нельзя, женщины даже обегают ее.

А Гриша с Федотом в вологодской глухомани мучаются. Разогнали их по разным местам. И Алеша ведь там, а увидеться не могут…

— Подожди! А Стенька как же? Им еще труднее. Нельзя товарища забывать, — быстро заговорила Катерина, будто проснувшись от тяжелого сна.

Пухлые губы Сашки растянула улыбка, взгляд серых глаз стал хитрым. Раз про Стеньку спросила, значит согласна.

— Поди, мы с ним кореши, — солидно произнес он. — У дяди Савелия будет учиться Стенька, и тиски наши рядом. А ты как думала?

Младший, Мишка, худенький, вытянувшийся, как тростинка, вертелся тут же, прислушиваясь к разговору старшего брата с матерью. Он понял, что Сашка теперь станет спешить, как когда-то отец, по гудку в депо, а ему придется одному ходить в школу и терпеть насмешки мальчишек за чиненые брюки, невзрачный кожушок. При Сашке не больно лезли — он как двинет! И Стеньки Мухина не будет, а Ванятка малыш, за него самого надо заступаться…

Мысль, что он, Мишка, теперь опора Ванюшки Мухина, мальчика неожиданно развеселила. «Ну и пускай, они будут в депо учиться, а мы с Ванькой в школе. „Рабочие не сдаются“», — подумал он отцовскими словами и с независимым видом пошел к столику, где лежали книги и тетради. Теперь Сашке они не нужны. Он будет по ним учиться, — и Миша начал укладывать все книги, свои и брата, в аккуратные стопки.

Сашка проводил брата взглядом и стал ревниво следить за его руками. Хотел крикнуть, чтобы он не трогал его книг, но, вспомнив, что теперь не школьник, а рабочий, солидно, петушиным баском, сказал:

— Береги, они и на будущий год тебе годятся, — за них ведь деньги плачены.

Мишка не удостоил его ответом. У него всегда книги как новенькие. Вон и Ванюшка по ним учится. Это сам Сашка рвал да чернилами пачкал, а теперь еще ему наставление читает…

Но когда днем мать убежала к Пелагее Мухиной — надо все подготовить для молодых рабочих, завтра в депо пойдут, — братья забились за печку и, забыв об утренних обидах, делились задушевными мыслями.

— Помнишь, папаня тогда сказал: «Помогайте, сыны, матери»? — говорил Саша, обняв брата за худенькие плечи. — Она, мамка, у нас, знаешь, какая. Падать будет, а не пожалуется. Я чуток крепше тебя, да и на два года постарше, мне и надо скорей на работу. Месяца через три дядя Иван по трешке обещает давать. А ты, Миш, по дому помогать будешь, вот мамке и легче станет. Верно?

— Верно, Саша! Только я еще подрасту и тоже работать пойду…

— Чудак ты, браток! Дело покажет. Ты не смотри, что рабочие молчат сейчас: они силы копят да потом как двинут…

У Миши задергались узенькие плечики, и он, уткнув голову в поднятые колени брата, откровенно заплакал, прошептав:

— О папане соскучился…

— Малыш ты у меня, — поглаживая мягкие волосенки, тоном взрослого говорил Сашка, но губы у него кривились и предательская соленая влага заволокла глаза.

Мать, вернувшись к вечеру, нашла своих сыновей спящими за печкой, тесно прижавшихся друг к другу.

…Петропавловская подпольная организация почти полностью была разгромлена. Оставшиеся в городе несколько старых подпольщиков почти не встречались. Были и такие, которые совершенно пали духом и ни о чем слушать не хотели.

Но кожевники не забыли Валериана и, встречаясь с возчиком Володькой, вполголоса спрашивали:

— А где он? Вернется к нам?

Или говорили:

— Скажи, ведь не всегда так будет?

Условия труда после забастовки стали более человеческими, но главное — они поверили, что не только хозяева могут требовать свое, что без них не обойтись богачам…

Только самым надежным отвечал Владимир: не робейте, наше все впереди.

Не раз вздыхали старые слесари, поглядывая на верстак, с которого перед ними выступал Касаткин, «наш товарищ», как они любовно звали его. Вспоминали Антоныча, Шохина, Гришу Потапова, Федота, но каждый про себя, не делясь сокровенным даже с близкими товарищами. По депо шныряли новенькие, кто их знает, может, шпики? Лучше до поры до времени молчать.

Степаныч засел у себя в подгорье. Что ему делать? Никто не скажет, не поучит. И Константин перестал теперь заглядывать к нему. Встретил на днях в городе. Таким фертом вырядился, с барышней на пролетке едет… Прищурил один глаз: узнал, мол, тебя, а поздороваться не захотел.

В один из августовских теплых вечеров, когда Мезин сидел на лавочке перед домом, к нему подошел то ли мастеровой, то ли мелкий торгаш.

— Здорово, Степаныч! Как живешь-можешь? — сказал он, присаживаясь на скамейку.

Мезин с удивлением оглядел его. Прошло то время, когда вот так появлялись незнакомые, потом говорили пароль и сразу становились родными.

Незнакомец с чуть заметной улыбкой понаблюдал за ним, потом, наклонившись, шепнул:

— Касаткина помнишь?

Степаныч медлил с ответом. Так и шпион мог сказать. Может, ловят его.

— Почерк знаешь? — спросил неизвестный, видимо поняв ход его мыслей. — Письмецо от него привез.

Мезин встал и, не отвечая на первый вопрос, позвал неожиданного гостя в дом. Тот охотно пошел за ним.

Когда вошли в угловую комнату, Степаныч недоверчивым тоном потребовал:

— А ну, покажь, что за письмо?

Гость, не обращая внимания на суровость хозяина, сел прямо на пол, стащил сапог, складным ножом оттянул каблук, вытащил мелко исписанный листок бумаги и, не вставая, подал Степанычу.

Взглянув на первую строчку, Степаныч просветлел: он, Валериан, писал!

— Помню, помню, дорогой! Да откуда ж ты явился-то к нам? — заговорил он обрадованно, наклоняясь к гостю.

Тот деловито постучал по каблуку ручкой ножа, осаживая поднятые слои кожи, надел сапог на ногу и ловко вскочил.

— Эк вас здесь столыпинские ищейки перепугали, — улыбнулся он.

— Феона! Феона! Чай готовь! — закричал Степаныч в другую комнату, чтобы скрыть смущение.

— О чае не беспокойся! Сматываться сейчас же надо, чтобы и действительно шпиков к тебе не привлечь, — остановил его гость. — Лучше пусть хозяйка на дорогу хлеба положит, будто на базаре купила, да десятку дай, если есть, обезденежил совсем.

Степаныч вышел из комнаты. Поговорив с женой, он быстро вернулся, достал четыре пятишницы из кармана и протянул гостю.

— Пробираюсь в Россию. Думаю, скоро дела будут улучшаться. Вы на рожон зря не лезьте, но готовьтесь! Валерьян там вам пишет, только поосторожнее с письмом, — предупредил незнакомый товарищ.

Феона Семеновна, чуть приоткрыв дверь, подала что-то завернутое в новый коленкоровый лоскут. Он, взглянув, одобрительно кивнул головой.

— Теперь, браток, выйди на улицу, глянь — никто там не болтается? Пару кварталов пройду, тогда докажи, где был, — быстро и весело говорил он.

Они троекратно поцеловались.

— Ну, голову не вешать! В пятом году была репетиция, а скоро и спектакль поставим. — Гость похлопал Степаныча по плечу и вышел.

Степаныч, бодрый, словно помолодевший, вернулся в комнату. Заперев изнутри ставни, он принялся читать драгоценный листок.

— Здорово, Максимовна! А я за тобой пришел. Хозяйка взялась за генеральную уборку, так просит прийти хоть на полдня, помочь ей, — говорил Степаныч, войдя к Потаповым утром.

По тому, как он лукаво щурил глаза, Катя сразу поняла, что дело не в уборке — случилось что-то хорошее, не терпится Мезину сообщить ей поскорей.

Саша уже ушел в депо; Мишка, посматривая на гостя, складывал в самодельный ранец книги.

— Вот сынка в школу отправлю, да и пойду к вам, — сказала Катя и добавила, обернувшись к сыну: — Придешь, без меня поешь, а к приходу Саши я вернусь.

— Знаю, не впервые, — буркнул Мишка и пошел из комнаты.

«Не походит на тех, что за матерью приезжали, а зовет убирать, — думал мальчик. — Кто ж это? Сашка бы живо догадался…»

Степаныч, простясь, вышел вслед за ним. Негоже задерживаться: бабы глупости сплетут на Катю, а то и шпик какой пронюхает.

Прибрав наскоро постели, Катя завязалась платком и, чуть не бегом, отправилась к Мезиным. Встретил ее у ворот сам Степаныч. Радостно возбужденный, он сразу сообщил:

— «Наш товарищ» письмо прислал, Катенька! Зря мы головы повесили…

— Покажь, скорей покажь! — говорила Катя требовательно, словно сомневаясь в сказанном, торопливо стаскивая с головы шаль.

Спустив с цепи барбоса, Степаныч завел ее в сенцы и принес письмо, бережно завернутое в чистую тряпицу.

— Читай тут, в окна еще заметят. А потом для прилику покопаешься с Семеновной, — сказал он, подавая листок.

«Дорогие товарищи! Настал тяжелый период, трудно вам сейчас работать, знаю, — читала Катя, с трудом разбирая мелкий почерк. — Случайные попутчики отсеются, а настоящие большевики закалятся. Создавайте закаленные кадры, осторожно, по одному человеку, ищите наших людей, сами больше учитесь. Находите пути для укрепления связи с массами. Ильич говорит, что в период подъема революции мы учились наступать, теперь — в период реакции — надо учиться отступать, перейти в подполье, сохранить партийную организацию. За темной ночью наступит светлый день, как бы ни была длинна ночь. Готовьте его наступление…» — писал Валериан.

Дочитав письмо, Катя вдруг заплакала и тут же засмеялась:

— А мы-то и крылышки опустили, по своим углам попрятались, меж собой и то связь ослабили…

Договорились через неделю собрать всех уцелевших у Хасана, познакомить с письмом Касаткина и поговорить о работе.

— Кариму скажу, он всех известит, — говорила деловито Потапова.

— К Константину пусть не ходит. Совсем барином стал, — хмуро произнес Степаныч.

— Ну и не надо! — согласилась Катя.

Она пробыла у Мезиных до обеда, выбелила с хозяйкой кухню и, пообедав вместе со всей семьей, пошла домой. Семеновна заставила ее взять большой узлище с продуктами.

А Вавилов в это время был занят выполнением щекотливого поручения хозяина.

На следующий день после прогулки в Борки Савин вызвал его к себе в кабинет.

— Садись, Константин Ефимович… — указывая на стул, угрюмо бросил купец. — Долгий у нас с тобой разговор будет. Ты ведь шпиком у Плюхина работаешь…

Вавилова всего передернуло, и он побледнел. Вот кто при случае может его провалить.

— Это ничего! Государству на помощь поработал, кое-кого из товарищей за решетку посадил… — Савин заметил, как изменился в лице его служащий, и понял, какую пользу можно извлечь из его тайны. — Я тебе открою свой секрет, но чтоб здесь и умерло.

Сидор Карпович рассказал подробно о своих подозрениях насчет жены, такого стесняться нечего, и поручил Вавилову все досконально проверить.

— Только, если виновата, так чтобы не одни слухи. Сплетни, поди, слыхал?

Вавилов кивнул головой: еще бы, все служащие судачат.

— Найди доказательства, — поучал Сидор Карпыч, — и дай мне. Вот тебе пока тысяча за труды, кончишь — еще дам, а здесь две — на расходы. Оденься приглядней, может, кого одарить иль напоить надо. Тебя учить незачем: на том собаку съел. Ступай!

Идя вечером домой, провокатор размышлял, как лучше для него — обелить в глазах мужа Калерию или найти доказательства. С нее можно бы больше содрать за молчание…

«Савин слишком много про меня знает. Лучше пусть уедет отсюда. Работа без него найдется, — решил он наконец. — Узнает правду — не захочет позор нести, мужик гордый!»

Выполняя поручение, Константин оделся у лучшего портного, начал заходить в кабачок, в купеческий клуб, встречаться с девицами. Как раз в это время его и встретил Мезин.

Что Калерия все время наставляла мужу рога, Константин не сомневался, но как достать доказательства?

Как ищейка бегая по следам, он разыскал двух бывших горничных Калерии и через них узнал, что есть у той потайной ящичек, в котором она прячет всякие писульки. Это уже было что-то!

С большим трудом удалось ему завязать знакомство с личной горничной Савиной.

Через несколько встреч Константину удалось уговорить ее похитить письма из стола хозяйки. Молодая девушка была из соседнего села, в городе ей все не нравилось, и хозяйку, гордую, капризную, она ненавидела.

— Получишь пять «катеринок» и сразу уедешь в село, — убеждал ее Вавилов. — Самой богатой невестой будешь.

Воспользовавшись выездом хозяйки на прогулку, она вытащила все бумаги и заперла пустой ящик — ключик по восковому слепку сделал ей Константин.

Когда Калерия Владимировна, вернувшаяся в дурном настроении, дала ей пощечину, девушка закричала:

— Что вы, барыня, рукам волю даете? Мне деньги за работу платите, а не за побои…

Савина побледнела от неслыханной дерзости. Выхватив несколько рублей, она швырнула их горничной и приказала:

— Вон, сию же минуту вон из моего дома!

Подобрав деньги, девушка кинулась в свою комнатушку, связала в узел вещички и ушла из купеческого особняка.

С Вавиловым встретилась возле постоялого двора.

— Давайте деньги. Принесла все, — сказала она.

Чуть поколебавшись, Вавилов отсчитал обещанную сумму и подал своей сообщнице, а она передала ему узелок с письмами. Не прощаясь, они расстались — девушка пошла искать попутчиков до своего села, а Вавилов к себе на квартиру.

Разбирая письма, Вавилов неожиданно обнаружил тоненькую тетрадочку. Открыв, он вскрикнул:

— Вот это удача! Ее дневник!

«Виктор удовлетворил потребности моей души, а не только утолил жажду ласки. Он умен, ярок, настоящий представитель родной мне среды…» — прочитал Константин и остановился.

— Этого одного бы хватило! — сказал он перелистывая душистые страницы. — Но барынька еще откровеннее высказывается…

Письма Коломейцева он бросил в печь, тот был осторожен и ни в одном не называл свою возлюбленную по имени. Это не доказательство. «Выходит, что она сама на себя донесла мужу», — засмеялся Константин. Какая идиотская привычка писать дневник…

Когда утром Вавилов без зова вошел к хозяину в кабинет, тот, взглянув на него, сразу побледнел и сквозь зубы бросил коротко:

— Ну!

Вавилов вынул дневник, развернул и, положив перед Савиным, молча указал на подчеркнутые места. Сидор Карпыч, читая, заскрипел зубами. До последней секунды он все еще надеялся, что, может, ничего и не было. Теперь всё! Он с ненавистью посмотрел на доносчика.

— Господин Вавилов, вы большой специалист, — криво усмехнулся купец. Отодвинув ящик стола, он вытащил пачку кредитных билетов и подал Вавилову. — За труды. Столько вам еще не платили. Сейчас сядете в коляску, возьмете свои вещи — и на любой поезд, вас молодцы мои проводят. О делах с Плюхиным не беспокойтесь — улажу, а охранка ведь в каждом городе есть…

Вавилов хотел что-то сказать, но Савин встал разъяренный, и он невольно попятился от стола.

— Стой! Рук об тебя марать не стану, но если ты когда-нибудь покажешь сюда нос, то железнодорожники будут немедленно знать, кто выдал тех, что сосланы, и они тебя в клочья разнесут! — заорал Савин.

Ужас исказил до неузнаваемости черты лица предателя.

— Я поеду, немедленно поеду… — бормотал он, озираясь по сторонам.

Савин хлопнул в ладоши и появившемуся Митьке, указывая пальцем на Вавилова, приказал:

— С Ванюшкой отвезите этого на вокзал. По дороге возьмите вещи с квартиры и проводите на поезд.

Митька тронул растерянного Константина за плечо и кивнул на дверь. Тот двинулся, как автомат.

Когда за ним закрылась дверь, Савин упал боком в кресло и первый раз в жизни заплакал.

Глава тридцатая

1

С некоторых пор Аксюта начала явственно ощущать вокруг себя какую-то пустоту. В течение года городской жизни она привыкла, что к ней то приходят, то приезжают заказчицы, иные приглашают заходить домой. И вдруг никого…

Когда, закончив вышивку, она относила вещи заказчицам, их при ней же небрежно швыряли и на вопрос, нет ли еще работы, отвечали, что нет и больше вообще не будет.

Наконец все набранное раньше было закончено, и впереди ничего не предвиделось. Правда, хлеб был. Андрей Полагутин два воза осенью привез, подарок от всех напарников, кормом корова обеспечена — два месяца Аксюта работала на покосе у богатых казаков за сено, но ведь хлеб и молоко не все. Огород у них малюсенький, много ли с него собрали. Все с базара, на все копейка нужна.

«Неужто ни у кого нет? — размышляла Аксюта. — Быть того не может. Город большой, щеголих много».

Однажды соседка ей сообщила, что купчиха Кубрина ищет вышивальщицу. Одевшись почище, Аксюта сейчас же побежала к Кубриным с образцами своей работы.

Хозяйка велела позвать в гостиную — там сидели несколько дам.

— Ах, это вы! Напрасно беспокоились! — сказала она, увидев входящую Аксюту. Кубрина была из «благородных» и щеголяла вежливым обращением.

— А мне говорили, что вам нужна вышивальщица, — растерянно произнесла Аксюта.

— Да, нужна, но не вы! — отрезала мадам.

И тогда Аксюта возмутилась. В чем дело? В чем ее вина? Многие из сидевших купчих в прошлом году были ее заказчицами, восторгались работой, а теперь молча и ехидно улыбаются. Устремив гневный взгляд прямо в лицо хозяйки, она спросила:

— Может, вы мне скажете, почему моя работа стала не нужна? Плохо ли вышиваю или нитки ворую?

— Видали? — повернувшись к гостям, бросила Кубрина. — Как она разговаривает и сверкает глазами! Теперь понимаете, что говорят правду…

— Какую правду? — запальчиво перебила ее Аксюта. — Мне кусок хлеба надо заработать, двоих детей да старуху-мать кормлю…

— У ней, может, еще трое без мужа народятся, а мы с вами за то отвечать будем, — с издевательской усмешкой продолжала Кубрина, обращаясь не к Аксюте, а к гостьям.

От обиды у Аксюты потемнело в глазах. «И здесь грязнят…» Сделав шаг вперед и не сдерживая льющихся слез, не помня себя от гнева, она говорила, уже обращаясь ко всем:

— Вы бывали у меня? Видели ли хоть какого-нибудь мужчину близко? Дети мои от законного мужа, да вот отца-то их съел старый кровопийца Мурашев неизвестно за что… И сам зато подох прошлый год, проклятый. Спросите мать моего мужа, свекровь мою, забываю ли я ее сына хоть на минуту…

Опомнившись, Аксюта внезапно смолкла. Перед кем говорит, у кого ищет справедливости?

— Может быть, и так, милая! — презрительно процедила хозяйка. — А отец-то твой кто? Сам признался. Вся семейка у вас ой-ой-ой! Честным людям от таких надо подальше держаться.

Взглянув с ненавистью на Кубрину и ее гостей, Аксюта выскочила из комнаты. Теперь все понятно. И здесь кто-то занялся ею. Но кто?

Валя с подругами перестала забегать, когда почувствовала, что Дмитрий больше думает об Аксюте, чем о ней. Бедная девочка ревновала. Аксюта и сама поняла, что не только по-товарищески относится к ней Дмитрий. Она запретила ему заходить, «в целях конспирации», и Антоныч ее поддержал. Но Валя все же не простила Аксюте первого девичьего горя.

Приток богатых заказчиц начал уменьшаться еще месяцев пять тому назад. «Что ж тогда произошло?» — задала себе вопрос Аксюта и вдруг вспомнила.

Как-то вечером к ним постучали. Думая, что это Антоныч, Аксюта спокойно пошла открывать, но это был Павел Мурашев.

— Вы, Павел Петрович? — удивленно спросила она. — Что это вы так поздно и пешком?

— Да был тут неподалеку, Аксинья Федоровна, и решил зайти, вас весточкой обрадовать, — сказал Павел, идя вслед за хозяйкой в дом.

У Аксюты забилось сердце. Неужели от них?

— В Омске они оба, — наклоняясь к ней и дыша винным перегаром, прошептал Павел. — Им там неплохо, только о доме скучают, письмеца ждут, случайно узнал. Пиши, я сумею отослать…

Если бы не его жадный взгляд и не запах перегара, может быть, Аксюта написала бы.

— Я подумаю, Павел Петрович, потом напишу, а теперь идите. Поздно уж, а мы люди семейные, лучше вечером не заходите. За заботу спасибо! — ответила она Мурашеву.

На другой день с утра побежала к Антонычу и сообщила о позднем посещении.

— Писать не следует, Аксюта! В другие руки может попасть. Павел лютый враг для нас, его берегись! Без расчета он шагу не сделает. И тестя и старшего брата к ногтю гнет, — сказал слесарь, с тревогой взглянув на нее.

Перед вечером Павел подъехал на коляске. Аксюта, поджидавшая его, метнулась на улицу, даже не дав Мурашеву сойти.

— Спасибо, Павел Петрович, за заботу. А только раз по закону писать нельзя, так лучше не буду.

— Что ж, тебе виднее, Аксинья Федоровна! — благодушно промолвил Павел и заботливо осведомился: — Как живешь с детишками? Может, помочь надо? Я ведь старое не забыл…

Аксюта отступила от коляски.

— На добром слове спасибо, а в помощи я не нуждаюсь. Руки, ноги здоровы, голова на плечах, — ответила с вызовом и, поклонившись, пошла в хату, не приглашая гостя.

Вспоминая все по порядку, Аксюта поняла, что после этого разговора и начали уменьшаться заказы. «Значит, его усилиями травят, чтобы за помощью пришла: на все, мол, согласна, Павел Петрович, только корми!» — думала, негодуя, Аксюта.

«Да ведь и в Родионовке невозможно стало жить, как он побывал», — вдруг вспомнилось ей. Возмущение и страх охватили Аксюту. Вот он, настоящий враг.

Не заходя домой, она прямо прошла в соседнюю мастерскую. Там, кроме хозяина, никого не было. Взглянув на молодую женщину, слесарь запер дверь мастерской и провел ее в комнату.

— Ну, рассказывай, Аксюта, какая беда стряслась, — предложил он, садясь напротив.

Антоныч слушал не перебивая взволнованный рассказ молодой женщины, а когда Аксюта смолкла, встал и несколько раз прошелся по комнате.

— Не мытьем, так катаньем хочет своего добиться. Потому тогда свидание устроил и их так быстро отправили дальше. Дмитрий все правильно понял, — произнес он, остановившись перед Аксютой. — Только не выйдет у него, детей Кирюши мы без помощи не оставим. Помогут и мужики хлебом. А ты больше к этим барыням не ходи. Весной найдется другая работа…

— У меня еще немного денег есть. Ваши деньги с Дмитрием на другое нужны, — перебила его Аксюта. — Стирать буду, убирать. Кабы Виктор что новое привез… О том душа изболелась…

— Подождем! Пока не горюй. Придет пора, отольются волку овечьи слезы, говорит народ. А мы не овцы, не ждем, а сами подготовляем эту пору, Аксюта! Оторваны мы сейчас, не знаем, что делается в России, но быть того не может, чтоб большевики сдались, — задумчиво говорил Антоныч, и Аксюта, слушая его, постепенно успокоилась.

Когда она вернулась, Евдоха, прявшая на веретешке, спросила:

— Работы, знать, нема?

— Нет, мамынька! Всем все перевышивала. Отдохну немного, ребятам и нам чулки повяжу, потом за другую работу примусь, — весело ответила Аксюта, поймала сынишку и начала подкидывать его под потолок.

Мальчонка радостно вскрикивал.

— А меня? Меня? — дергала за материну юбку кареглазая, кудрявая Танюшка.

— И тебя, моя цыганушечка, покидаю, — пообещала, смеясь, мать.

Пустив сынка — он сразу направился к бабушке, — Аксюта подхватила дочку, но кинуть не смогла.

— Тяжелая ты, Танюшка! Большая стала.

— Не сглазь смотри! — добродушно проворчала Евдоха. — Обедать пора, а то уж куски таскать начали…

Аксюта, не слушая, шептала что-то на ушко дочке, целуя крутые каштановые завитки. Совсем как у отца, только светлее.

Евдоха посмотрела ласковым взглядом на сноху и внучку и, покачав седой головой, начала накрывать на стол. Скоро маленькая семья, сидя за столом, дружно хлебала борщ, забеленный сметаной.

…Невольный отдых Аксюты продолжался недели две. Однажды, когда Аксюта сидела хмурая, думая, что же дальше делать, — деньги кончились, как ни берегли каждую копейку — к их дому подъехала нарядная кошевка, запряженная парой вороных.

«Неужто опять он? Ну, уж выскажу я ему все напрямик», — подумала она. Но в дверь вошла полная пожилая женщина в богатой шубе.

— Помогите вылезть, закутали, будто на север поехала, — промолвила добродушно вошедшая.

Раздев гостью, Аксюта узнала ее: она сидела тогда молча у Кубриной. Может, с добром приехала.

— Проходите в нашу горенку, — пригласила Аксюта.

— Постой, тут посижу, погляжу. У вас в кухне-то как в горнице чисто, — говорила гостья, усевшись на сундук и осматривая все вокруг умными светлыми глазами.

— Это твои ребятки, а бабушка, видно, свекровь? — спросила она.

— Да! — ответила Аксюта.

— Красивые, как игрушки! — восторгалась гостья. — Идите-ка ко мне! — позвала, вынув большой сверток из муфты.

Танюшка подошла смело, за ней потянулся и братишка.

— Нате-ка вам, — гостья дала детям две шоколадки и печенье. — Остальное, дочка, матери неси, пусть чаем нас угостит…

Аксюта кинулась ставить самовар, а Евдоха помогла Танюшке донести тяжелый пакет до стола.

— Скучаете по сыну-то, поди? — спросила старушку толстуха.

— Да кабы не Аксюта, и голову некуда было бы приклонить на старости, — пожаловалась Евдоха.

Аксюта, чтобы не мешать их разговору, взяла ведро и пошла из избы.

Старая Железниха рассказала гостье, как они в селе жили, да вот Оксю обижать стали зря — пришлось уехать, как сноха о муже скучает, за то и свекровь почитает, будто родную мать. Вспомнила и свата Федора, справедливый был.

— Съел его Петр Андреевич, мешал он ему, — говорила Евдоха.

— Все они, видно, Мурашевы, злобные люди, — отозвалась гостья.

— О то ж, только Демьян и человек у них, — подтвердила Евдоха.

После чаю гостья сказала Аксюте:

— Никитины мы. Анастасья Миновна зови. Слыхала про нас?

— Как же, слыхала! Большой купец Никитин, — ответила Аксюта.

— Старинные мы купцы, с капиталом сюда приехали. Нам грабить незачем, вон как зятю Самонова, — продолжала купчиха с гордостью. — На тебя зря болтают, а за что — сама пойми, не маленькая.

Аксюта опустила голову. «Все и так поняла». Анастасия Миновна посмотрела на нее цепким взглядом.

— Вижу, все понимаешь и покоряться, честь терять не хочешь. Никитиным перед Мурашевым плясать не к чему. Помогу тебе работой до лета, а там вон салотопню Липатов открывать хочет, пойдешь к нему, копейку заработаешь. Вышивать мне пока ничего не надо. По субботам приходи дом убирать. Горничным поможешь. Раз в месяц, дня по три, стирать будешь, платой не обижу. Согласна?

— Спасибо, Анастасия Миновна! Приду в субботу, — ответила Аксюта и поклонилась купчихе: приехала, все сама проверила и по-своему хочет помочь…

— Ну, то-то! А на сплетки внимания не обращай, не суши себя. Вишь, краля какая! — говорила Никитина, одеваясь с помощью Аксюты. — Кое-каким дурам я глаза открою на все. — Она вытащила сверток и подала Аксюте. — Детям пошей! Больно красивы они у тебя. Видно, отец-то их тоже красив, как ты?

— Вот его портрет, — Аксюта показала рукой на Танюшку.

— Ишь ты! Дочь в отца, сын в мать — счастливые будут, — заметила купчиха и долгим взглядом посмотрела на большеглазую, румяную девчушку.

— Прощай, бабушка! О сыне больше не горюй, сноха-то у тебя золото, а потом и внуки подрастут. В обиду вас не дадим, — сказала Никитина, прощаясь с Евдохой.

Аксюта проводила гостью за ворота.

2

Все тесно сдвинулись вокруг Антоныча, при свете слабого огонька лампешки читавшего письмо.

— «Друг ты мой закадычный! Не вешай головы. Не так плохи дела, как вам кажется. Оно ведь так: прихлопнет беда, как темная ночь, и человеку со страху кажется, что солнца больше не увидит, а оно обязательно выглянет», — читал медленно слесарь, вдумываясь в иносказания Степаныча.

Виктор Осоков только что вернулся из Петропавловска и привез весточку от Мезина. Тот, передавая поклоны всех друзей и знакомых, перечислял по именам уцелевших старых подпольщиков и сообщал, что у многих дети народились.

— «…А племяш Мишка далеко от нас уехал, недавно письмецо прислал: пишет — работать надо не покладая рук, детей учить, к будущему готовить, тогда дела пойдут. Вишь, его какой-то дядя Владимир учил, а он и нас учит», — прочитал Антоныч и засмеялся: ну и навострился Мезин!

Аксюта, Дмитрий и Витя вопросительно поглядели на слесаря.

— Михаил — это первое имя Валерьяна, а дядя — это Владимир Ильич, — расшифровал тот.

Все заволновались, особенно Трифонов.

Дальше в письме, все так же пользуясь иносказаниями, Степаныч сообщал, что партийная организация, хотя и маленькая, в Петропавловске сейчас есть, только она поглубже запряталась в подполье. Ищут пути в депо, надеются что Сашка, Гришин сын, поможет связаться со слесарями. Саша работает учеником у Ивана Жукова, а Савелий Коньков взял под свое начало Федотова сынишку Стеньку. У Карима есть крепкий дружок в казармах, Володька держит связь с кожевниками…

«Попади такое письмо к жандармам, пожалуй, все же заподозрили бы неладное, а там и расшифровали бы некоторых», — подумал Антоныч, окончив читать. Сложив листок в трубочку, он зажег его, и все молча смотрели на вспыхнувшее яркое пламя.

«Так и письмо это осветило для нас реакционные потемки», — подумал Дмитрий и взглянул на сидящую против него Аксюту.

Колеблющиеся отблески отражались в глазах молодой женщины, беспрерывно меняя их выражение. Задумавшись, она свела в одну линию тонкие черные брови, не закругляющиеся к вискам, а раскинувшиеся, как крылья ласточки в быстром полете.

— Для нас с вами указания «дяди Владимира» так же обязательны, как и «племянника» для Степаныча, — чуть улыбнувшись, заговорил Антоныч. — Наша задача — накопление сил, чтобы в нужный момент здесь было на кого опереться. А силы наши растут. Вот сегодня двое наших товарищей, — продолжал он торжественно, окинув ласковым взглядом Аксюту и Виктора, — вступят в члены нашей партии, ряды большевиков пополняются.

Аксюта мгновенно откинулась к стене, в тень. В расширенных глазах промелькнуло выражение счастья, а затем что-то похожее на робость, будто у нее вдруг возникло опасение: достойна ли она того, о чем говорит ее постоянный руководитель? Повернув голову к Виктору, Аксюта вопросительно посмотрела на него, словно потребовала подтверждения, что оба они оправдают надежду Антоныча — всегда и во всем быть настоящими большевиками. Виктор мягко и уверенно улыбнулся.

«Как волнуется Аксюта!» — думал Дмитрий, глядя с нежностью на правильный профиль Аксюты, заалевшую раковинку маленького ушка, трепетавшие уголки губ, и тут же осудил себя за то, что любуется Аксютиной красотой, а не думает о том, чем полны мысли его товарищей.

«Когда пришла она ко мне первый раз, плачущая о муже, закованном в кандалы, я полюбил не товарища, а прекрасную женщину, — укорил он себя. — Но я не хотел того, не думал о том, чувство захватило нежданно, — пытался оправдаться перед собой Дмитрий. Однако тут же сурово прервал оправдания: — А сейчас?..»

Он заметил, что Аксюта, прикусив нижнюю губу, с страстным волнением слушает слова Антоныча об обязанностях члена партии.

— Если потребуется отдать и жизнь за дело партии, настоящий большевик не поколеблется… — донеслись как будто издали до него слова Антоныча.

«Жизни и я не пожалею, но личное чувство берет у меня верх над общественным», — подумал Дмитрий и смущенно опустил голову.

— Мы не будем заставлять тебя, Аксюта, рассказывать о себе — знаем почти с детства. Скажи одно: не пугает ли тебя огромная ответственность, хватит ли сил на постоянный подвиг? — спросил Антоныч.

Аксюта встала.

— Все силы отдам на борьбу с врагами, ничего не испугаюсь — ни тюрьмы, ни ссылки, ни смерти, — сказала она, задыхаясь от волнения.

Хотела еще что-то добавить, но не смогла больше вымолвить ни слова, только взглянула на всех своими глубокими темно-серыми глазами, полными искренней радостью и чем-то таким, что трудно передать словами: тут была и жажда подвига, и вера в свои силы, и еще многое другое…

Когда товарищи поздравили Аксюту и Виктора с вступлением в ряды РСДРП, Антоныч предупредил:

— Только запомните: соблюдать осторожность — обязанность каждого! Сейчас провалиться, попасть в руки врагов не геройство, а предательство…

Простившись, все разошлись разными путями. Антоныч, как обычно в последнее время, проводил Аксюту и подождал, пока вслед за стуком калитки хлопнули одна за другой две двери. Слесарь опасался, как бы Павел Мурашев, почти ежевечерне кутивший в трактире Ачкаса, не сделал какой-нибудь подлости против Аксюты — тут ведь почти рядом.

Аксюте Антоныч ничего не говорил — не хотел пугать, — но сам все время, пока не закрывались ачкасовские кабинеты, был настороже, охранял избушку Железновых.

* * *

Если бы Анастасия Миновна вздумала попросить мужа защитить поденщицу от грязных приставаний Павла Мурашева лет десять назад, то Терентий Егорович рявкнул бы на нее зверем: «Не приставай с глупостями!» Да и вряд ли она тогда решилась бы обратиться к нему с подобной просьбой.

Но с приближением старости характер купца явно для окружающих начал меняться, он стал как будто добрее.

О том, что доброта Никитина — ханжество и страх перед беднотой, страх, зародившийся в матером купчине после событий девятьсот пятого года, никто не догадывался. С течением времени Никитин и сам уверовал в свою добродетель; он часто говаривал с благочестивым видом:

— Сам господь бог завещал нам жалеть сирых и убогих. Деньги дать что! Это легче всего сделать. А ты словом обогрей, от несправедливости защити…

Мурашева он презирал, не считал настоящим купцом. Поэтому, слушая жену, Никитин сморщился. «Как смеет прохвост Павка приставать к моей работнице? Значит, мне, хозяину, уважения не оказывает», — подумал сердито. Но жене ответил с привычной ласковостью:

— Ладно, посмотрю, что за бабенка. Коль и впрямь из честных, одерну подлеца.

Анастасия Миновна немедленно послала Аксюту в кабинет хозяина — протирать мелом окна.

Купец, развалясь в кресле за столом, внимательно рассматривал поденщицу и поразился ее строгой красоте и тому, с каким чувством достоинства держит себя молодая женщина.

«Что бы моей белобрысой Анке хоть половину такой красы! А за миллионы-то возьмет замуж какой-нибудь лоботряс вроде Павки Мурашева», — размышлял с завистью купец и искренне захотел защитить свою поденщицу. — «Ее бы золотом осыпали, пойди на плохую дорогу, а она тяжелую, грязную работу за гроши делает. Пусть и не знает ни о чем: еще и меня забоится — пуганая ведь. Люди о том через других услышат. А уж Павка озлится…» — подумал злорадно Никитин.

— А ну-ка, пойдем, потолкуем с тобой, предложил Терентий Егорович Павлу, встретившись с ним в клубе.

Тот не возразил: с Никитиным спорить рано, хоть Павел и мечтал со временем опередить его в торговых делах.

— Садись и слушай! Ты что же это беззащитной женщине пакости строишь? Покойник, не тем будь помянут, детишек отца лишил, а ты мать хочешь в петлю загнать… — Никитин уже вошел в привычную роль защитника обиженных.

— О ком вы, Терентий Егорович, в толк не возьму? — прикинулся Павел.

— Ты мне не финти! — зашумел Никитин. — Была девкой в вашем селе — женился бы на ней, коль пошла бы. А ты с отцом за ста тыщами погнался, так теперь не тронь. «Хороша Маша, да не наша» — слыхал пословицу? Живет баба честно, детишек и старуху свекровь кормит, а ты на нее везде грязь льешь, работы лишаешь…

— Да, собственно, вам-то какое дело? — не вытерпел Павел.

— Молчи, щенок! — заорал Терентий Егорович. — Она у меня вон полы моет, моя работница. Понять должен. Кто ее заденет аль обидит, я на тебя думать буду, понял? А хочешь, я сейчас, при всех честных купцах, про твои художества скажу? Грабишь тестя и брата — твое дело, грабь! Пусть глаза на затылке не держат. А сироту не тронь, хватит для твоей погани очкасовских б… — разошелся купец.

Павел сидел красный, как вареный рак. Что ему сделаешь? Никитин его в один карман положит. Обещая себе в душе расплатиться с непрошеным защитником Аксюты, он униженно уговаривал:

— Да стану я из-за бабы вас в гнев вводить! По глупости, можно сказать, хотел ее сам всем обеспечить — все равно ни девка, ни баба живет. А теперь близко не подойду, сам позабочусь, чтобы какие озорники не задумали обидеть, — говорил он скороговоркой, боясь, что бас Никитина услышат во всех залах.

— То-то же! Я такой человек: не могу видеть, чтоб детей да женщин обижали, всегда вступлюсь, — закончил своим любимым присловием Терентий Егорович и стих.

Знал, что завтра жена всем подругам расскажет, по всему городу молва о его доброте пойдет, и был доволен. Радовало и то, что этому молокососу ножку подставил. «Губа не дура! Ишь какая бабенка, краля!» — думал он, выходя с Павлом из кабинета.

Павел, мирно толкуя о торговых делах, бешено злился на Никитина и его жену, не зная о том, что и без них все его планы в отношении Аксюты рухнули бы — ее охраняли друзья.

«Кабы не старая ведьма Никитиха, так Аксюта от голодухи сдалась бы, — думал он с яростью. — Куда бы с детьми да со старухой делась? А теперь еще этот боров не в свое дело полез. Придется не трогать…»

Буйствуя в пьяных оргиях, Мурашев решился было похитить Аксюту и уже начал подготовлять все для своей подлой затеи.

После стычки в клубе Павел решился с помощью капитала тестя на открытую войну с Никитиным: где только можно, старался вредить недругу в торговле со степью, перехватывая скот, расстраивая сделки доверенных Никитина…

Но не знал он, какого зверя разбудил.

Почувствовав конкуренцию, опытный купец, потерявший было вкус к борьбе — миллионов много, а дочь одна, — показал былую хватку.

Задолго до весенней ярмарки его доверенные закупили огромное количество первосортных товаров прямо на фабриках — чай у фирмы «Высоцкий и Кузнецов», ситца у Морозова… Открыв две новые лавки в каменных рядах, Никитин увеличил число приказчиков, причем нескольких, самых опытных, сманил у компании «Самонов — Мурашевы», дав вдвое больше жалованья…

Купечество притихло, почуяв начинающуюся драку. Более опытные разгадали план Никитина и к ярмарке решили не добавлять товаров, но Павел делал наоборот: все свободные средства загнал он в товар, послав с этой целью Акима в Петропавловск, к Разгуляеву. Тесть, положившись на ловкость зятя, тоже нюх утерял. Аким в погоне за дешевкой скупил всю заваль, заработав тайно десяток тысяч для себя.

Ярмарка в этом году обещала быть удачной. Казахов съехалось видимо-невидимо. Большой подвоз был хлеба и из русских сел.

Никитин чуть не за месяц вперед арендовал лучшие места и в первый же день ярмарки открыл восемь летних лавок.

— В лавках купца Терентия Егоровича все покупатели получат лучший товар, по самой дешевой цене, оптовикам особая скидка! Берем плату деньгами, скотом, салом, шерстью, кожами, хлебом! — кричали везде никитинские глашатаи по-русски и по-казахски.

Желая раздавить конкурентов, Никитин от прибыли отказался, набавив к стоимости лишь действительные расходы. Прибыль будет после — от сдачи скота и продуктов.

Купцы, услышав цены, затрепетали. По таким отдавать — себе в убыток. Они ведь брали товар не у фабрикантов. А кто же станет покупать по дорогой цене, когда есть дешевле, да и товары у Никитина загляденье, первый сорт!

Компания Самонов — Мурашевы сначала бодрилась:

— На всех у него не хватит; распустит Никитин свою дешевку, тогда у нас по дорогой возьмут, — говорили они, сидя в лавках без покупателей и наблюдая давку возле никитинских.

— Что он с нами, старый подлец, делает, Терентий-то Егорович! — ворчали другие купцы.

— Молчите! Прицел не на нас, вон на кого, — говорил Кубрин, указывая на лавки компаньонов. — Нас, может, и рикошетит, но по-пустяковому, а те — хоть бы штаны унесли.

Купцы похаживали по ярмарке, одни посмеиваясь, другие поругиваясь, а Никитин торговал. Его приемщики отгоняли отары овец, гурты рогатого скота, табуны коней. Другие принимали и паковали шерсть и кожи, отсылали на салотопню Липатова подводы сала. Третьи вели обозами крестьянские телеги с зерном на ветряки, насыпали там закрома на размол, а через день мука уже продавалась на ярмарке — весной ветряные мельницы машут крыльями без отдыха.

За скот и хлеб покупатели брали «красный» товар в лавках. До вечера выберут вчистую, а утром вновь все полки завалены.

Уже через неделю Павел понял, что прогорел, и начал принимать меры, чтобы спастись за счет тестя и брата, изымая наличность из городских лавок и не сдавая деньги в общую кассу.

Когда на третью неделю основные покупатели разъехались по селам, откочевали в степи, развозя вести про щедрого купца Никитина, Терентий Егорович сразу ушел с ярмарки.

— По любой цене надо продавать! Лучше убыток, чем совсем разориться, — говорил Павел компаньонам.

Антон Афанасьевич молчал. «Оборотных капиталов не осталось, а в городских магазинах кто такую заваль возьмет?»

Началась распродажа уже только за деньги, по бросовым ценам. Двадцать, где и сорок процентов убытку несли. Когда все было кончено и подсчитали результат, общий убыток составил около полмиллиона.

— Что сделаешь, брат, — говорил Павел Акиму, — в торговле раз на раз не приходится, не знаешь, где найдешь, где потеряешь. В селе спокойнее. Сам видишь, на нас с папашей сколько падает. Твоих всего сто пятьдесят тысяч пропало.

— Да ведь это весь капитал! — вскипел Аким. — Правду папанька говорил, что ты разуешь, разденешь и по миру пустишь — не пожалеешь…

Павел пожал плечами. «Не в себе человек, говорит что попало».

— Выхожу я из вашей компании. С тобой по миру пойдешь, — заявил Аким.

Младший Мурашев поспешил оформить его желание. «Коли и наворовал что в Петропавловске, так гроши, на что теперь мне он нужен! Пусть вон деревянный ларек откроет на базаре. Пожалуй, теперь Наталья не будет вперед моей жены лезть, да купчихи стоящие и принимать не будут», — думал Павел.

Разговаривая об убытке с тестем, он занял другую позицию:

— По-божески делить надо убыток, папаша, по капиталу. У меня да брата без Зининого приданого — не будете же вы приданое обратно брать — всего было триста тысяч, а у вас миллион. На нас падает тридцать процентов, а остальное на вас. Правильно?

— Правильно! — подтвердил Антон Афанасьевич, глядя во все глаза на зятя.

— Значит, сто восемьдесят. Нате вам тридцать наличными, да Аким свои сто пятьдесят тысяч оставил, наше дело братское, а с вами я в расчете-с! Мой капитал останется в целости.

— Братское! — не выдержав, загремел Самонов. — По миру его пустил бы, кабы он дедовский капитал на внуков не положил. Братское! Сам я виноват, что дочь тебе всучил. Останется у меня еще полмиллиона, буду торговать не заносясь, — продолжал с горечью Антон Афанасьевич, — а ты бери свой капитал товарами, часть деньгами и торгуй один. У меня еще две дочери да сын, о них надо думать.

Павел прикусил язык. Не больно выгодно, но все же у него триста тысяч будет. Спорить нельзя, а то, пожалуй, Акиму сто тысяч придется возвратить, коль до суда дойдет, да и тестю за сто тысяч еще тридцать отдать. Там не посмотрят, чей капитал, Зины иль его, абы в деле был. С видом невинно обиженного человека он сказал:

— Ваша воля, папаша! Я перечить не могу.

Договор компаньонов окончательно распался, каждый начал торговать самостоятельно. Многие из купцов восхищались, как ловко Павел Мурашев обтяпал дело с братом и тестем, сухим из воды вылез, но поверить теперь его слову никто бы не согласился.

— Прощелыга! — презрительно говорил про Павла Никитин. — Родного брата по миру было послал.

И в пику Павлу предложил Акиму взять у него по оптовой цене товар, половину за наличные, а половину под закладную. Тот с благодарностью воспользовался его предложением. Магазин Акима заполнился, и Наталья не вылетела из перворазрядных купчих.

Почему-то это обстоятельство особенно раздосадовало Павла. Внешне у них с Акимом отношения остались родственными, хотя Аким, узнав про расчет младшего брата с тестем, понял, как Павел обокрал его. Сказалась деревенская привычка — из избы сору не выносить. Друг у друга они не бывали, но при людях говорили мирно.

Сойдясь как-то с братом в клубе, Павел бросил насмешливо:

— А тебя папаша во всем жалел!

— Чегой-то ты хочешь сказать? — бледнея, спросил Аким.

— А ты Наталью свою попытай, а еще лучше Демьяна. За это и мать раньше времени к богу ушла. Вот и знай, почему меня отец невзлюбил.

Выговорив все залпом, Павел захохотал, напомнив этим Акиму отца, и пошел прочь.

Вернувшись домой мрачнее тучи, Аким позвал жену в угловую и запер за собой дверь.

— Сказывай, что у тебя с отцом было, коль жива хочешь быть! — трясясь от бешенства, закричал он на Наталью.

Наталья помертвела от ужаса. Сказать — убьет. «Видно, Павел уел его», — мелькнуло в голове, и это сразу подсказало ей спасительный план.

— Да что ты, Акимушка! Ну, сердился на меня папаня, а в чем моя вина, видит бог, не знаю, — говорила она, плача.

Увидев слезы любимой жены, Аким немного опомнился.

— Не о том речь… — уж мягче сказал он.

Но Наталья захватила инициативу и не хотела ее упускать:

— Да чего ж тебе наговорили? И кто это мертвого в гробу тревожит?

— Павка сказал, что из-за тебя и маманя не своей смертью умерла, — мрачно сообщил он. — Демьяна велел поспрошать…

Наталья ахнула. Такого про свекра она не думала. А может, и правда залечила ее старуха Еремеевна?

— Спроси, спроси Демьяна! Он знает, сколько горя я приняла, ему жалилась. А неужто и маманюшка от него с Еремеевной погибла? — бормотала Наталья, содрогаясь от рыданий. — Мамушку мне жаль, коль то правда, а я перед тобой чиста. Поезжай, узнай все у Демьяна, он душу не загубит ложью, не то что ворог наш Павка. Обидно ему, что мы по миру не пошли! — причитала она, свалившись на кресло.

То, что Наталья сама посылала его к Демьяну, которому Аким верил, хотя и считал чудаком, больше всего успокоило Акима. Он поднял голову жены и заговорил ласково:

— Ну, будя! Исплакалась вся… Может, тот и впрямь брехнул со зла. Поеду сейчас и узнаю все.

Наталья встала и, все еще всхлипывая, пошла было из комнаты, но вдруг круто повернулась к мужу.

— Скажи Демьяну, что Павка здесь Аксюту Кирюхину чуть в мот не загнал. Кабы Никитиха не вступилась, куда б ей и деваться было, бедной… Ему ведь Никитин пригрозил: коль тронет кто Оксю — работает она у них, — так он его в порошок сотрет. Племянница Миновны мне сказывала, от тетки она узнала.

И Наталья рассказала мужу, как очернил Павел Аксюту и купчихи перестали ей вышивку давать… «Демьян за Палыча с дочерью стоит, огневается на Павла», — думала она.

— Расскажи Демушке, правда все истинная, иконой в том поклянусь, детьми нашими, душой своей, — задыхаясь, шептала Наталья, близкая к обмороку. — Пусть не верит варнаку, хоть и брат он вам. Расскажи вперед, а потом спроси, Демьян душу не загубит…

С последними словами она упала на ковер. Аким поднял ее.

— Натальюшка, очнись, милая!

Он испугался: «А вдруг умерла от разрыва сердца».

Наталья выскользнула из его рук и, сказав: «Соберу сейчас, поезжай, Акимушка!» — выбежала. Аким до ее возвращения стоял не двигаясь, тупо глядя на ковер.

«В кого такой выродок? Ой, узнаю у Демьяна все, тогда, Павка, забуду, что одна нас мать родила», — думал он.

— Все готово, поезжай со Христом, — сказала, войдя, Наталья.

Машинально дойдя до повозки, Аким сел, сгорбясь и опустив низко голову.

В Родионовку он приехал поздней ночью. Варя заторопилась собирать на стол, но Аким попросил:

— Пойдем, Дема! Говорить с тобой хочу…

Демьян повел его в комнату отца с матерью — там никто не жил.

— Скажи мне, Дема… — начал Аким, остановился и провел рукой по лбу. — Подожди! — вспомнил он. — Наталья молила рассказать тебе, душой, детьми клялась, что правда… — И пересказал все слышанное от жены об Аксюте и Павле.

— Правду Наталья говорила, — подтвердил побледневший Демьян. — Здесь он Кондрата подзудил против Окси, за то травили ее. Теперь и там принялся…

— Заступа ей нашлась, я ничего до этого не знал, все ездил… — И Аким рассказал историю борьбы с Никитиным и как Павел его и тестя ограбил.

— Ну и дела! — ужаснулся Демьян.

— Теперь вот что скажи, брат… правда ль, что отец маманю сжил со свету из-за Натальи? Павел мне сказал сегодня, — задал наконец главный вопрос Аким и впился глазами в лицо брата. Казалось, вся жизнь его перелилась в расширенные, горевшие безумием зрачки.

Демьян с жалостью покачал головой. Как быть? Лгать он не умел, а сказать правду — убить!

Наталья, проводив мужа, заметалась по комнатам. Ведь, убеждая мужа ехать к Демьяну, она помнила его обещание — ничего не говорить Акиму. А вот сейчас ей пришла мысль: он сам не скажет, а когда брат станет спрашивать… согласится ли деверь солгать?

Страшное сомнение, запав в душу, уже не умирало. Кинувшись в спальне перед старинным киотом на колени, она молилась жарко, просила об одном — чтоб Демьян сжалился над ними, сказал на этот раз неправду. Наталья давала тысячу обещаний, каялась в грехах…

— Почему я не заступилась за Аксюту? — плакала она в раскаянии. — Ведь знала, что лгут на нее по Павкиному наущению. Согрешила я, проклятая, по своей волюшке, не то, что тогда… — сквозь рыдания говорила она.

Сожительство со свекром Наталья за свой грех не считала — насильно заставил; не винила она себя и за обман мужа — ведь его да детей берегла. И отчасти поэтому в расстроенном ее воображении попустительство клевете ненавистного деверя на Аксюту выросло в страшный смертный грех, лишающий веры в милосердное заступничество богородицы.

— Пресвятая богородица, если Демьян пожалеет нас, я всем расскажу, какая она честная, какой негодяй Павел, как бегал он за ней еще холостым. Выпрошу у Аксюты прощение, другом ее буду, душой в том клянусь… — горько плача, клялась Наталья перед иконою.

Когда сыновья пришли из школы, мать встретила их с опухшими от слез глазами. Старший Илья, только взглянув на нее, нахмурил черные брови.

— Опять, что ль, прогорели? — спросил он.

— Нет, сынок! Только и хуже может быть. От дяди Демьяна все зависит, — ответила мать.

— От дяди Демьяна? — недоуменно протянул мальчик.

Наталья вдруг сорвалась, забыла, что нельзя детям этого говорить…

— Оболгал меня изверг Павел. Не зовите его дядей, не кланяйтесь ему, переходите на другую сторону, коль заметите проклятого. Не заступится Демьян — убьет меня отец, сам пропадет, а вы останетесь сиротами! — причитала Наталья.

Ошарашенные дети молчали.

— А где папаня? — спросил наконец старший сын Илюша.

— Уехал к дяде. Помолимся богу, чтоб дядя Демьян спас всех нас! — упав вновь на колени перед иконами, горячо зашептала Наталья.

— Спаси, господи, дядю Демьяна и покарай изверга Павла! — молился Илюша. В сердце мальчика зародилось чувство острой ненависти к младшему брату отца.

Глава тридцать первая

1

Когда, возвращаясь из города, Бостан поехал по Нуре, разыскивая аул Мамеда из рода калкенцев, он еще не знал, какие чудеса найдет там. Макота велел передать несколько слов Мамеду, Бостан так и сделал, но почему старший брат не сказал ему о том, что он там увидит? Хитрый, как лис, храбрый, как барс, Макота!

Бостан потянул повод и ткнул Каурого загнутым носком мягкого сапожка. Жеребец чуть прибавил шаг, но хозяин его опять задумался о том, что показывал ему Мамед, и больше не беспокоил коня.

Они не кочуют, сеют бидай сами, и хотя у них очень мало скота, еды хватает всем. Калкенбай на них сердится: совсем ему не работают. Ой-бай, разве это не чудо? Бостан расскажет об этом всем, кого увидит в степи. Их учил, помогал им Подор, о нем пел песню старый Джаксыбай…

«Почему Подора русский царь посадил в тюрьму? Он не любит казахов, а также и русских, которые помогают казахам…»

— Эй, джок! Куандыкбая и Калкенбая царь любит, — воскликнул вдруг Бостан. — Он им деньги платит, земли много дает…

Макота сказал: «Царь всех бедных не любит». В городе уста[7] тот, у которого ак-шаш[8], ему Бостан отдал письмо Макоты, говорил, что бедняки русские и казахи — братья, они вместе будут бороться за хорошую жизнь…

Юноша с хитрой усмешкой потрогал чекмень на груди. Про то, что здесь спрятано, он никому не скажет. Тут важная бумага, Бостан получил ее от Акшаша и отдаст другу бедняков — Макоте!

«Ах, какая хорошая сестра у Мамеда!» — неожиданно вспомнил молодой казах, и перед его взором как наяву встала Шолпан. Черные глаза девушки улыбались ему, она повернула голову, и зазвенели монеты на длинных тоненьких косах. Девушка прекрасней дочерей Куандыкбая, ей следует украсить шапочку перьями…

— Я, охотник Бостан, поймаю для тебя живого филина, Шолпан, звезда души моей, — запел юноша. Песня о прекрасной девушке незаметно для него стала песней о любимой степи.

— Как самая богатая кошма, расстелился мягкий ковыль по тебе, — пел Бостан. — Кто так красиво расшил тебя цветами? Кузнечик стрекочет, прыгая по серебряному ковру, суслик застыл у норки, любуясь тобой, жаворонок в поднебесье славит твою красоту. Ты полна жизни днем, когда греет солнце, и ночью, когда светит луна…

Бостан оборвал песню на самой высокой ноте и взмахом плетки послал своего неказистого с виду жеребчика в галоп. Нужно спешить — Макота ждет бумагу.

Слившись с конем, крылатой птицей летит степной всадник, так что воздух свистит вокруг сердитым ветром. Но зоркие глаза, подобно глазам беркута, не пропустят встречного путника на просторе степи. Одним движением повода остановит он бег коня, подъедет к путнику, обменяется приветствиями и новостями. Таков неписаный закон степей.

Бостан внезапно, рывком осадил Каурого и поехал шагом: вдали, на развилке дорог — на Нельды и Караганды, стоит повозка, запряженная парой, возле нее ходят двое русских, один — начальник, горят светлые пуговицы, другой — в сером плаще. Все эти подробности степной охотник рассмотрел на таком расстоянии, что те двое, вероятно, принимали его еще за темное пятно.

Страшно подъезжать с той бумагой на груди к русскому начальнику, но Макота велел Бостану везде соблюдать казахские обычаи, чтобы никто не догадался, зачем он ездил, и потом… надо же узнать, куда и зачем едет начальник! Бостан толкнул под бок жеребчика и затрусил по направлению к незнакомцам. Не должны знать они про быстроту Каурого и еще про то, что Бостан говорит по-русски.

Подъезжая, он внимательно осмотрел путников: есть ли ружья, пистолеты? Ничего не видно, но, может, спрятано, кто знает…

— Аманба! Ниге турсын?[9] — спросил он, подъехав к повозке.

Проезжие обрадовались ему. Человек в плаще спросил:

— Скажи, какая дорога на Нельды?

— Нимене? Урусча белмеймын[10], — ответил Бостан и стал наивно глазеть на дрожки и путников.

— Одного дурака встретили, и тот немтырь, — со злостью сказал начальник. — Стоим два часа, а тот субчик опять скроется, и ищи-свищи между вот такими олухами, — кивнул он на Бостана.

Бостану не все его слова понятны: «субчик», «олух»… Но главное он понял: «Эти двое едут в Нельды ловить кого-то, может, друга казахов Макоту, чтобы и его сажать в тюрьму, как Подора? Нужно их обмануть, послать в Караганды. Там кочевок нет. Два по три дней потеряют они, пока вернутся сюда, но как?» — думал юноша.

«По-русски, сказал, не понимаю, теперь обратно говорить нельзя…»

— Постойте-ка! Мы с этим свиным ухом на пальцах столкуемся, — сказал тот, что в сером, рябой и невзрачный собой, и пошел к повозке.

Вся кровь вскипела в степном джигите от оскорбления, самого унизительного для казаха, но он сдержался, только черные глаза полыхнули гневом.

Рябой вернулся с плеткой. Растянув ее по Нельдинской дороге, он крикнул: «Эй!» — обращая внимание всадника на плеть. Когда тот посмотрел на дорогу, проезжий заорал ему, словно глухому:

— Нельды?

— Джок, джок![11] — Бостан отрицательно замотал головой и, будто только сейчас догадавшись, чего от него хотят, радостно закричал: — Караганды джол![12] Караганды!

— Ишь обрадовался, лопоухий, что раскумекал, — проворчал рябой.

— Спроси про другую дорогу, — приказал ему начальник.

Тот послушно перенес плеть на Карагандинскую дорогу и опять заорал:

— Нельды?

— Ие, ие, Нельды![13] — с огромной радостью подтвердил Бостан. Враги обмануты, он был хитрый, как лис!

— Радуется, дурень, а не знает, что, может, к своему дружку указал… — начал было рябой.

Но начальник, как верно определил Бостан, ибо это был господин Нехорошко со своим верным слугой Миколкой, на него прикрикнул:

— Придержи язык! Степь имеет уши. Садись, поехали.

Грозный начальник был в прескверном настроении. Столько времени ловит этого Мокотина, наконец Николка установил, в каком роде скрывается бунтовщик и что аул стоит возле Нельды, и такая глупость! Понадеялся, что знает дорогу, ездил везде ведь, но зимой, а летние дороги совсем другие. Этот рябой болван тоже стал на развилке и не знает, куда ехать…

Уже сев в дрожки, уездный оглянулся на казаха. Тот, оскалив улыбкой белые зубы, закивал головой, крича:

— Кош! Аманбол! Джолын болсын![14]

— Чему радуется дурак? До чего глупы эти «дети природы»! А Мокотин хочет из них революционеров сделать! — бросил с усмешкой уездный.

Николка захохотал: начальник пришел в хорошее настроение, надо поддержать…

Но тонкий слух охотника уловил отдельные слова из сказанного и главное: «Макота». Он все понял. Пусть ищут в Караганде Макоту!

Сдерживая нетерпение, Бостан ехал трусцой, пока долетал стук колес, потом пустил повода, наклонился к луке и тихо свистнул. Каурый взвился и наконец показал, чего он стоит. Подобно стреле, пущенной из лука, конь летел прямиком по степи к родному аулу, широко раздувая ноздри. Хозяин время от времени подбадривал его свистом: через три часа друг Макота получит бумагу, все услышит и будет хвалить его, умного и хитрого жигита. «Тот, Акшаш, Макота, Вана казахов любят, не скажут „глупые дети“», — думал радостно Бостан.

* * *

На закате Каурый донес своего хозяина до жайляу рода Куандык, к которому принадлежал и Бостан. Солнце уже наполовину скрылось за линией горизонта, но огненные пучки лучей еще захватывали полнеба. В летнем ауле шумно кипела жизнь. Возле юрт, под котлами, горели огни, пока неяркие, малозаметные. Женщины доили коров и коз, звеня струйками молока о ведра. Кобылиц уже подоили.

Общий шум увеличивали дети. Смуглые, будто вылитые из бронзы, мальчики боролись в обхват, перетягивали друг друга на палках; некоторые бегали, ловили жеребят, провожая косяк кобылиц на ночевку, с криком, радостным визгом, а иногда и с громким плачем.

Только возле богатой белой юрты, стоящей на самом берегу озерца, они не осмеливались носиться под ногами взрослых. Там на кошмах, расшитых орнаментом, сидели важные аксакалы, и шла чинная беседа, запиваемая пьянящим кумысом.

И Бостан тоже не поехал в ту сторону. К становищу он подъехал шагом, замешавшись в табуне кобылиц, не привлекая ничьего внимания. Соскочив с коня у крайней юрты, жигит снял седло и, потрепав по шее жеребца, отпустил его в степь, потом осторожно оглянулся вокруг.

— Апа! Тамыр кайда?[15] — спросил он пожилую женщину, хлопотавшую возле костра.

Она показала рукой на ближайшую юрту.

Низко нагнувшись у входа, Бостан пролез внутрь юрты. Возле низенького круглого столика, полулежа на раскинутой серой кошме, двое мужчин играли в шашки. При входе Бостана один из них, одетый, как и его партнер, по-казахски, но с синими глазами и пышными рыжеватыми усами, радостно вскочил, рассыпав костяшки.

— Бостан! Где задержался? Второй день ждем тебя, — живо говорил он, пожимая обе руки юноши. Был он среднего роста, широкоплеч, и в его быстрых, четких движениях чувствовалась военная выправка.

— Макота, друг! Вот письмо от Акшаша… — начал Бостан, вытаскивая из-за пазухи серый конверт.

Но Мокотин перебил его.

— От кого, от кого? — смеясь, спрашивал он. — Акшаш! Неплохо! Значит… мой приятель получил уже казахское прозвище. Ну ладно! Давай письмо от Акшаша…

Бостан, смутившийся от неожиданного смеха друга, подал письмо.

— Только читать потом, вперед слушай, — предложил он и рассказал о своей встрече в степи.

Мокотин и третий собеседник, Сатай, старший брат Бостана, слушали его с серьезным вниманием, иногда переглядываясь. Но когда Бостан, образно описав путников, дословно передал их разговор между собой и с ним и то, как они, спеша в Нельды, покатили в Караганды, Мокотин с хохотом повалился на кошму. Оба брата также засмеялись.

— Та-ак! Знакомые лица, друзья! Это же сам господин уездный начальник, а рябой — мой старый знакомый Николка, шпик, провокатор, карманный воришка и к тому же дурак, — перестав смеяться, сказал Мокотин. — Ты, Бостан, умный жигит! Ты очень хорошо обманул их, — продолжал он, будто не замечая, как краснеет от удовольствия юноша. — Но, может, они случайно встретят какого-нибудь глупого муллу, вроде того, что сидит сейчас у белой юрты, и вернутся сюда…

— Что следует делать, акем[16]? — спросил Сатай.

— Придется нам с тобой скорей уехать к вашим друзьям, а Бостан пусть съездит к Исхаку и Ивану, потом присоединится к нам. Кстати, гости вашего бая мне не нравятся, потому в юрте и сидим. Не надо и тебе, Бостан, на глаза им попадаться: вдруг тот начальник тебя узнает, когда сюда приедет…

Сатай встал — надо готовиться в путь…

— Скажи приятелю твоему Бейсену по секрету, что мы с тобой уедем на Кара-Нуру, а Бостан до сих пор не вернулся от имантайцев, — приказал ему Мокотин.

Все трое засмеялись: болтливость Бейсена давно вошла в поговорку среди куандыкцев. Сатай ушел.

— А где я буду вас искать? — спросил Бостан.

— У сармантайцев, — коротко ответил Мокотин. — Кушай, отдыхай, а я почитаю письмо и напишу Ивану…

Через час из юрты незаметно вышел Бостан. Оседлав Каурого, легко вскочил на жеребца, и тот рысцой подался в степь.

Его брат Сатай и русский друг выехали из аула позднее. Жамиля, жена Сатая, до отъезда накормила их бесбармаком[17], привязала к седлам по турсушку кумыса и мешочки с баурсаками[18].

Бейсен уже успел всем «по секрету» сообщить, что Сатай с русским гостем едут на Кару-Нуру. К юрте братьев собралось множество людей. Они желали отъезжающим благополучного пути, приглашали Мокотина:

— Еще приезжай к нам, друг! Почему уезжаешь?..

Многие говорили, что Бостан, вернувшись, будет жалеть — без него уехал Макота.

Трофим шутя отвечал, что едет поискать себе жену. Казахским языком он владел в совершенстве.

Выехав из аула, путники трусцой двинулись по дороге на Кара-Нуру, но когда юрты затерялись в степи, залитой мягким светом полной луны, они резко повернули на юго-запад, к Каркаралинским степям, и пустили своих скакунов бешеным галопом.

2

— Андрюша! Знаешь, что мне хочется? — ласкаясь к мужу, говорила Ольга.

Был воскресный день, они только что закончили неторопливый праздничный завтрак.

— Если скажешь, обязательно узнаю, — смеясь, ответил Андрей.

Он лежал на диване, согнув левую руку, правой ощупывал крепкий комок мускулов и, отвечая, не обернулся к жене. Ольгу его смех обрадовал, но она с деланно рассерженным видом принялась трепать русые кудри мужа, приговаривая:

— Вот тебе, вот тебе, невежа! И взглянуть на меня не хочешь…

— А, ты так! — Андрей быстро вскочил и, подхватив жену на руки, высоко поднял ее.

— Андрюша, уронишь! — закричала Ольга, притворяясь испуганной.

— Проси прощения, а то целый день будешь висеть под потолком, — пугал жену Андрей, но тут же сел на стул и, не выпуская ее из рук, спросил: — Так чего же моя Олечка хочет?

— Пойдем гулять на поляну… Может, мы там твоих друзей встретим. Я хочу познакомиться с ними, и… зайдем в киргизские бараки, — прошептала Ольга, спрятав лицо на груди мужа.

…Нелегко и не сразу Олечка Костенко пришла к решению познакомиться с друзьями мужа — простыми шахтерами и даже… казахами. Многое ей пришлось пережить, по-новому осмыслить.

На Успенский рудник родители привезли Олю, когда ей исполнилось четырнадцать лет. В родном городе она успела окончить только трехклассную приходскую школу. На новом месте учиться дальше было негде. Первое время отец еще пытался заставлять девочку читать, но интересных книг ни у кого из рудничных не нашлось, да и сам он был не из начитанных, а про мать и говорить нечего.

Мать считала, что грамоты дочери за глаза хватит, и заботилась лишь о том, чтобы Оля к хозяйству приучалась, да готовила для нее приданое.

— Не успеем оглянуться, как невестой станет. Только бог жениха хорошего послал бы! — вздыхая, говорила она мужу. Женихов-то пока и не предвиделось подходящих.

В шестнадцать лет Ольга и сама начала смотреть на молодых людей как на будущих женихов, научилась несложному кокетству, наряжалась — в общем стала барышней.

Следуя примеру родителей и окружающих, Ольга считала за людей лишь тех, кто дослужился хотя бы до мастера, встречаясь с шахтерами, гордо отворачивалась, а рабочих-казахов называла презрительной кличкой, как делало и большинство привилегированных жителей поселка.

Прошло еще два года — девушке исполнилось восемнадцать лет, пора замуж выходить, а женихов нет. Ольга заскучала. В это время она и встретилась впервые с шахтером Андреем Лескиным, когда тот заставил ее отца ночью идти в рабочий барак.

Красавец шахтер, смелый, веселый, произвел на нее двойственное впечатление: она возмутилась его отношением к отцу и любовалась им. Таких Ольга еще не встречала.

Когда после забастовки Лескина, по распоряжению Фелля, назначили мастером, фельдшер сказал:

— Этот далеко пойдет, я сразу заметил. Надо только, чтоб от прежних товарищей держался подальше.

Ольга решила, что именно она поможет новому мастеру выйти в люди, и стала искать встреч с Андреем. Молодой мастер стал своим человеком в доме Костенко, а вскоре — и мужем Ольги.

Первые месяцы после свадьбы молодые жили дружно. Андрей все ближе сходился с кругом, излюбленным Костенко, почти перестал заходить в бараки… Идеал мещанского счастья Ольги, казалось, был близок к осуществлению.

И вдруг все рушилось. Андрей стал пить, буянил и оскорблял жену, даже бил, а трезвый ходил мрачный, чем-то удрученный.

Сначала Ольга старалась скрыть от родителей нелады с мужем: она успела его по-настоящему полюбить. Но пьяные дебоши Лескина стали известны всем, о них заговорили в поселке.

Мать Ольги заливалась слезами, горюя о загубленной жизни дочери, сам Костенко клял «хама, ворвавшегося в приличную семью», но только за глаза: он по-прежнему боялся Андрея.

Все попытки Ольги узнать, что случилось, разбивались о неприязнь, с какой к ней теперь относился муж. К тестю и другим мастерам он перестал ходить, хотя и к прежним друзьям тоже не шел; пил один, мрачный, раздраженный. Жена молчала и много думала, пытаясь понять, что же разбило их счастье.

Тяжелая полоса в жизни послужила молодой женщине первой настоящей школой.

Ольга научилась размышлять, наблюдать, сравнивать. Сидела она дома одна — Андрей был на работе или бродил за поселком пьяный, подруги про нее забыли.

«Идти к родным — опять слезы матери, ворчанье отца. К знакомым — услышать ядовитые намеки по адресу мужа… Куда, к кому и зачем идти? — думала Ольга. — Никто за другого не заступится, не поможет в беде, а еще толкнет, как нас сейчас с Андреем уже толкают, топят…»

«А ведь у рабочих не так», — размышляла Ольга, вспомнив, как грозно требовал Андрей, чтобы ее отец шел в барак помочь ушибленному казаху. Потом пришел на память бывший штейгер Петр Михайлович — она еще одно время мечтала выйти за него замуж, — Топорнин с рабочими пошел во время забастовки, к нему тогда и еще мастера присоединились…

«Почему же у нас считают, что водить знакомство с рабочими стыдно? Может быть, Андрей был бы прежним, если бы его друзья, которых он хотел тогда пригласить на свадьбу, бывали у нас?» — в тяжелом раздумье спрашивала себя Ольга.

Один раз она попыталась поговорить о своих мыслях с мужем, но пьяный Андрей оттолкнул ее.

— Пошла к черту! Через тебя пропадаю! — кричал он.

Когда Ольга заплакала, ударил ее и ушел на всю ночь.

Выплакавшись, она вдруг подумала: «А может, Андрюша и прав? От старых друзей я его оторвала, с ними ведь он не пил, а новых — кого дала? Они вон только насмехаются над ним, а помочь никто не подумал».

«Если б я знала кого из рабочих, сама бы сходила к ним», — с горьким ощущением собственной беспомощности думала Ольга.

Все, что было хорошего в ее характере, проявилось в эти тяжелые месяцы, но сделать что-нибудь полезное для любимого мужа, все более опускавшегося, она не могла.

Когда Андрей плакал, разговаривая с Исхаком в поле, Ольга видела, хотя и не могла слышать их разговор. В последнее время молодая женщина часто ходила следом за пьяным мужем, не показываясь ему на глаза: вдруг где свалится?

Сразу же после встречи с казахом Андрей перестал пить, кричать на нее, хотя по-прежнему был угрюмым и хмурым.

Не умом, а любящим сердцем поняла Ольга связь этой встречи мужа с тем, что он перестал пить:

— Андрюша, голубчик! Иди к своим товарищам, я больше слова не скажу против, сама пойду с тобой, — шептала она, оставаясь одна.

Но мужу ничего не говорила — боялась рассердить. Вдруг опять запьет?

После отъезда Трифонова Андрей вновь стал веселым и ласковым, совсем бросил пить, но по вечерам начал куда-то уходить. Ольга не спрашивала, где он бывает, она знала — у товарищей. Ей только непонятно было, почему идет украдкой. Но спрашивать ни у него, ни у кого другого не хотела.

Она бывала у родных, говорила, что живут с мужем опять хорошо, но не требовала, как раньше, чтобы и муж ходил с ней. Ольга старалась быть сдержанной, ничем не надоедать мужу и чувствовала, что делает правильно. Иногда она замечала устремленный на нее взгляд мужа, полный удивления и нежности, и это бесконечно радовало ее: заметил Андрей, что не прежняя пустышка, считавшая себя по глупости лучше других, перед ним.

Несколько дней назад Ольга наконец поняла все до конца. Забежав в дом отца, она приостановилась в передней, вытирая пыль с туфель, и вдруг услышала:

— А ведь постоялец-то наш, мать, был политик, за то и Андрей его послушал, — говорил отец. — Мне сегодня рассказали про него в конторе…

— Ну и пускай! Нам-то что за дело? Спасибо, что зятя на путь наставил, — перебила его мать. — Оленька опять порозовела, а то была хоть в гроб клади…

— Какое дело? А если он и Андрея туда же втянул? За политику нынче по головке не гладят. Опять Андрей стал за шахтеров с мастерами ругаться. Может, еще и у нас тут есть свои политики. Помнишь, как тогда Фелля прикрутили? И теперь тот, как к нам явится, так гонор в карман прячет, боится рабочих. Уж тут без политиков не обошлось. Да вон пристав, что приезжал со Спасского завода, бухгалтеру нашему говорил, будто сам уездный выехал ловить политического, какого-то Мокотина, возле нас здесь крутится…

— Упаси боже от греха! — со страхом воскликнула мать. — Да Андрей никуда не ходит, Олечка сказывала. А что за рабочих вступается, так ведь и сам недавно рабочим был. Да иные мастера и ворчат без дела…

— Так-то оно так! Только надо Ольге сказать, поглядывала бы за мужем, чтобы поменьше он разговаривал с этими…

— И что ты, отец! — перебила жена. — Какая беда, коли с прежними товарищами поговорит! Рабочие-то — ведь они разные.

— Есть там у них один в бараке, еще мной командовал тогда. Уж не к нему ли жилец наш приезжал? Узнать бы. С ним чтоб Андрей не путался, — опять заговорил отец.

Но Ольга не стала больше слушать. Тихонько приоткрыла дверь на улицу и убежала домой, не показываясь родителям.

«Надо скорей познакомиться с друзьями Андрея, а потом сказать, чтоб береглись. Говорил отец, наверное, про Топоркова Ивана. Это первый друг мужа, ведь Андрей ходил звать его на свадьбу», — думала она.

Но сказать прямо о своем намерении Ольга все еще не решалась и избрала обходный путь.

…Андрей, услышав слова жены, просветлел. «И откуда что в ней берется? Такую можно и к друзьям повести», — подумал он.

Прижав к груди голову жены, Андрей сказал:

— Эх, Олюшенька! Золото ты мое! Кабы ты знала, как я теперь тебя люблю, больше, чем до свадьбы. — И тихо прошептал: — А за то прости! Дурак был!

…Сразу за поселком узкой полосой рос ракитник, по большому замкнутому кругу, внутри которого все лето не желтела трава. Эта поляна была любимым местом шахтеров в праздничные летние дни.

Солнце и зелень шахтеры любили страстно: ведь в шахты спускались с рассветом, а вылезали из них на закате солнца.

На веселую полянку, ярко освещенную солнцем, шахтеры приходили целыми семьями, с женами и детьми.

Рабочие-казахи раньше только издали, от своих землянок, смотрели, как веселятся русские. Сейчас и они были здесь. В живописных группах женщин рядом с яркими платочками виднелись белые джаулуки матерей-казашек, девичьи шапочки, из-под которых рассыпались черные длинные косички…

Женщины кипятили чай, варили в казанах пищу, пели песни. Шахтеры лежали группами на мягкой траве, подставляя лица солнцу, спорили, шутили, смеялись. Самые молодые затевали танцы, боролись между собой.

Когда подошли Лескины, все, сдвинувшись к середине поляны, наблюдали за борьбой двух молодых казахов. Для удобства борцы сбросили рубашки, и, обхватив друг друга, каждый старался уложить противника на лопатки, но силы были равны; борющиеся, обнявшись, ходили по кругу, будто играя, хотя все видели, как вздулись крутые бугры мышц под бронзовой кожей.

Зрители на двух языках подбадривали борцов.

— Смотри, Оля! Вот тот, у которого пошире плечи, мой друг Исхак, а второго я не знаю, наверно, гость приехал к кому-то, — сказал Андрей жене.

Ольга, взглянув, сразу узнала того казаха, возле которого тогда плакал Андрей. Ей захотелось, чтобы победил Исхак, друг ее мужа, хотя второй тоже симпатичный парень и совсем молодой.

— Вот это да! Молодец! — вдруг закричали со всех сторон.

В какое-то мгновение положение борцов изменилось. Исхак оторвал своего противника от земли и почти свалил его на зеленую мураву, но юноша уперся руками в землю и, прочно поставив ступни ног, выгнул гибкое тело мостом, так что плечи его не доставали до земли.

— Оба молодцы! Хватит! Довольно, Исхак! Вы равны! — кричали со всех сторон шахтеры.

— Я согласен! — улыбнулся Исхак, отпуская противника.

Тот, как развернувшаяся пружина, мгновенно оказался на ногах, рядом с Исхаком, и весело поглядывал на шахтеров.

Теперь шахтеры заметили Андрея с женой. На Ольгу смотрели с нескрываемым любопытством. До сих пор мало кому пришлось видеть жену Андрея вблизи.

Топорков, издали заметивший пару, шел через поляну к ним.

«Ее прямо не узнать сейчас», — подумал он. Гладкая прическа подчеркивала правильный овал лица, глаза смотрели мягко и вдумчиво. Исчезли вертлявость и дешевое кокетство, Ольга стала женственнее и проще.

— Ну, друзья! Моя женка просила познакомить ее с вами, — говорил весело Андрей подошедшим товарищам. — Знакомьтесь!

Шахтеры здоровались за руку с Ольгой. Она, порозовев от смущения, приветливо улыбалась.

— Вы очень удачно пришли сегодня к нам, — сказал Топорков. — К нашим товарищам киргизам приехали интересные гости. Одного, борца, вы уже видели, а другой, акын, споет нам после обеда. Бостан, Мамед! — закричал он. — Исхак! Приведи гостей, познакомим их с Андреем и Ольгой… как по батюшке? — спросил он.

— Зовите меня просто Ольга.

— Что ж, по-нашему, по-рабочему. Мы друг друга не величаем, — засмеялся Иван и взглянул на Андрея.

Тот довольно, с гордостью за жену, улыбнулся.

Все передуманное за время горя помогло Ольге найти верный тон в разговоре с шахтерами. Скоро она уже сидела среди женщин и девушек, запросто разговаривая с ними о житейских мелочах, и те приняли ее как свою. Подошли и казашки, подбегали детишки…

Топорков, улучив свободную минуту, рассказал Андрею печальные новости, привезенные жигитами, об аресте Палыча и Кирилла, о том, что уездный рыщет в поисках Мокотина и вообще «крамолы».

— Но есть и радостные вести. Борьба продолжается, — добавил он. — Завтра, Андрюша, приходи к нам попозднее, обо всем потолкуем. А за жену молодец!

— Пожалуй, я тут ни при чем, — покраснев, ответил Андрей. — И сам не пойму, как…

— Кушать идите! — закричали издали, прерывая беседу друзей.

Когда после обеда женщины убрали посуду, Мамед, усевшись на кошме, настроил домбру и запел песню. Пел он по-казахски, но большинство шахтеров казахский язык знало.

Сначала голос певца звучал эпически спокойно.

— Будто о чем-то рассказывает, — шепнула Ольга мужу.

— Верно поняла, Олюша! Про жизнь своего аула поет, — шепотом ответил ей Андрей.

Под конец певец уже стонал от горя и гнева и закончил песню на высокой ноте, угрозой и вызовом.

Слушатели переживали все чувства певца и своими восклицаниями как бы вторили ему.

— Хорошо он поет. Ты дома мне переведешь его песню? — тихонько спросила Ольга, когда певец смолк.

Андрей кивнул головой.

Когда солнце коснулось алым краем земли, и старые и молодые потянулись к поселку; заиграли гармони, женские голоса тонко выводили старинные напевы…

Ольга, прощаясь возле бараков с Топорковым, Исхаком и другими товарищами Андрея, просила:

— Вы заходите к нам почаще, мы с Андрюшей всегда будем рады.

Женщины, разбредаясь по своим клетушкам, говорили:

— Славная какая жена-то у Лескина. Простая…

— Ну, Олюша, как тебе понравились наши шахтеры и их жены? Не скучала ты с ними? — спросил Андрей жену, когда они вернулись домой.

— Хорошие они! — убежденно ответила Ольга.

Андрей засмеялся.

— Всяко бывает. Напьются — так всего можно наслышаться и навидаться. А все же ты права: большинство хорошие, только жизнь-то у них тяжелая, трудно им…

— За это политические и хотят бунтовать, чтобы всем хорошо было жить? — наивно спросила Ольга.

— А ты откуда про политиков узнала? — удивленно спросил Андрей.

Ольга рассказала про подслушанный ею разговор родителей.

— Отец ведь про Топоркова толковал. Его надо предупредить, чтобы осторожнее был, — озабоченно говорила она. Андрей нахмурился.

«Ай да тестюшка! — подумал он гневно и тут же тепло усмехнулся. — А Ольга-то какова…»

Глава тридцать вторая

1

Когда Митька, вернувшись с вокзала, доложил хозяину, что Вавилова проводили в Россию, Савин махнул ему рукой, высылая прочь из кабинета.

За несколько часов Сидор Карпыч вновь пережил свою жизнь с Калечкой, начиная с первой встречи. Голубоглазая красавица, она показалась ему сказочным цветком, и он сразу решил ничего не жалеть, лишь бы назвать девушку своей женой.

Давая полицейскому шпику задание выяснить, правдивы ли слухи, купец в глубине души был уверен, что Вавилов докажет ему вздорность сплетен, Калерия по-прежнему любит только его. Он помнил, как охотно целовалась она невестой. «Не из расчета, а по любви идет замуж», — считал он тогда.

«Каля самолюбива, ей хочется поставить на своем, — узнав про сплетни, утешал себя Савин. — Придется поговорить, чтобы была поосторожнее…»

И вдруг эти строчки, написанные рукой жены… Ошеломленный неожиданным ударом, он в первое мгновение понял только одно: мерзавец шпик знает про его позор и может сказать об этом другим… Присущая Сидору Карпычу сметливость подсказала, как можно освободиться от врага.

Когда Вавилов с провожатым исчез из кабинета, страшная боль словно раздавила Савина, он заплакал. Но скоро смолк. Слезы облегчают страдания слабых натур, ему стало от них тяжелее, но слепое бешенство прошло. Гнев стал холодным, расчетливым.

Нахмурившись, читал он дневник жены, на его скулах все время перекатывались желваки.

— Значит, продалась за деньги, совершила выгодную сделку, — злобно выдавил он сквозь зубы, отодвигая прочитанную тетрадку, и встал. — Трехкопеечная дворянка, в моем золоте купалась, моими бриллиантами сверкала и меня же презирала, — со сдержанным бешенством шептал купец, шагая по огромному кабинету. — Что с ней сделать? Выкинуть, дрянь, в одном платьишке? — задал он себе вопрос, опускаясь на диван.

И сейчас же перед ним встало торжествующее лицо Разгуляева, послышался злорадный смех соперников…

«Придется ликвидировать все дела в Петропавловске и немедленно уехать», — подумал было Савин — обиженный муж, но против такого решения восстал Савин — опытный удачливый делец. Отъезд из Степного края — потеря миллионов, без боя Разгуляев с зятем получат их. Савин вскочил и отшвырнул с грохотом стул. Ни за что! Он не уступит им дороги, не позволит смеяться над собой…

«Значит, простить?» Но против этого восстала ревность. Коломейцева он, с помощью Плюхина, тоже вышвырнет из города. Но для нее это не наказание. Калерии нужен Сергей.

Савин не мог ясно определить свое отношение к Сонину. Ненависть смешалась с благодарностью. За то, что Сергей не смеялся над ним, пренебрегал подлой обманщицей, Савин чувствовал к нему благодарность, но понимал — не Коломейцев его соперник, а именно Сонин. Сейчас, страдая от пренебрежения Сергея, она всеми силами избегает встреч с ним и после поездки в Борки, притворяясь больной, совсем не выходит со своей половины.

Долго сидел за столом Сидор Карпыч, решая тяжелый вопрос. Потом встал и, криво усмехаясь больной, вымученной усмешкой, произнес:

— С дорогой покупки хороший купец должен большой барыш взять. Смеяться над собой не позволю, а любовь и на стороне найти можно, мне чужие объедки не нужны…

Выйдя из-за стола, вызвал Митьку и приказал подать рысаков. Из клуба он вернулся домой только к утру, пьяный и по-прежнему раздраженный и злой.

…Калерия Владимировна, побледневшая за неделю затворничества, сидела у туалетного стола в небрежно накинутом кружевном пеньюаре, с распущенными по спине косами. Как и все эти дни, она думала о Сергее. За что же он отшвырнул ее с презрением?..

На стук дверей она не обратила внимания. Зайти без разрешения могла только новенькая горничная Настя. Мужа Калерия с первых же дней замужества приучила без стука к ней не входить.

Но вошел Сидор Карпыч. В пунцовой шелковой рубашке, перетянутой черным крученым поясом, красный от гнева и выпитого коньяка, он выглядел сегодня совсем необычно. Подойдя сзади к жене, он слегка потянул ее за косы. Калерия стремительно оглянулась и вскочила. И приход и вид мужа ее изумили, но еще более рассердили: она вовсе не желала видеть сейчас этого «оперного рязанца».

— Ты что, пьян? — презрительно бросила и отвернулась.

— Ха-ха-ха! Барыня, кажется, изволят гневаться? — с издевательской ухмылкой протянул Сидор Карпыч.

Калерия Владимировна стремительно обернулась к мужу. Так с ней он никогда не смел разговаривать: «Напился, как мужик», — мелькнула мысль.

— Подите отсюда вон! — указывая на дверь, высокомерно предложила она. — Вы забываетесь!

— Я в своем доме, где хочу, там и буду сидеть, — тем же издевательским тоном продолжал Савин, усаживаясь в креслице и чувствуя, что бешенство душит его: здесь, на этой постели, в спальне, куда он не мог входить без стука, валялась она с тем краснобаем…

Калерия протянула руку к колокольчику, чтоб позвонить горничной, но он перехватил колокольчик и швырнул его на постель.

— Давай, любящая моя женушка, поговорим вдвоем. Ты вон, тоскуя о Сережке, который плевать на тебя хочет, не ешь, не пьешь, а я с горя бутылку коньячку раздавил, — заговорил Сидор Карпыч, вставая перед женой.

Бледная как мел, Калерия молча глядела на него широко открытыми глазами. Больнее всего ее хлестнули слова мужа о том, что Сергей «плевать на нее хочет». Неужели Сергею мало было ее унижения и он мужу сказал о том?..

Молчание жены лишило Савина последней выдержки.

— Шлюха! Всю жизнь обманывала…

Вдруг, размахнувшись, он ударил ее ладонью по щеке, и когда Калерия, мертвенно бледная, качнулась, с наслаждением начал хлестать по щекам, не давая упасть, потом, схватив ее за косы, швырнул себе под ноги.

Калерия тихо стонала, не произнося ни слова, почти потеряв рассудок от ужаса и отвращения к себе. Мучила не боль, а чувство перенесенного унижения там, в Борках, и здесь. Будто отрешившись от себя, Калерия видела валявшуюся на полу женщину, до странности похожую на нее, но знала, что такой она быть не может. «После этого жить нельзя», — мелькнула ясная мысль, и она уцепилась за нее.

Савин пришел в себя. Уже не с гневом, а с жалостью смотрел он на жену. Как он любил раньше Калерию! Ему стало больно за себя и за нее. Он поднял и усадил жену в кресло.

— Читай сама, как ты меня убила. — Вытащив из кармана смятый дневник, Сидор Карпыч положил его перед женой. — Как жить-то теперь будем? — спросил он тоскливо.

Поставив возле Калерии колокольчик, Сидор Карпыч пошел из спальни, чувствуя, что ему жаль ее и что, несмотря ни на что, он любит…

Калерия взглянула на тетрадь, машинально открыла и прочитала подчеркнутые строчки, потом с отвращением оттолкнула дневник, равнодушно подумав:

«Видно, Марфушка украла и потом нарочно нагрубила».

Проведя ладонями по покрасневшим щекам, она прошептала:

— Как горничную, бил по щекам, мужик! «Как жить-то теперь будем?» — спросил потом. А после этого разве можно жить?

Калерия несколько мгновений бездумно смотрела на себя в зеркало. Внезапно перед ее глазами воскресла сцена в Борках, она видела уходящего Сергея, слышала его слова: «Не приставайте больше ко мне!»

Да, она не будет приставать… Он презирает, и правильно. Даже этот купец считает ее ниже себя: избил, назвал шлюхой…

— Разве я хочу жить презираемой, не первой, а последней? — громко спросила Калерия и покачала головой.

Смерть снимет грязь, оскорбление. Сергей не забудет ее никогда. Она отплатит своему мужу…

С лихорадочной быстротой принялась раскрывать ящики стола и в самом дальнем нашла маленькую капсулу.

— Вот! Глоток воды и покой. Будет больно им, а не мне…

Ей показалось, что мешают волосы. Схватила гребень, блестевший бриллиантами, торопливо сколола их, потом позвонила.

— Настя, принеси мне воды, — кинула небрежно, услышав шаги горничной.

— Сейчас, барыня! — звонко ответила девушка и скрипнула дверью.

«Надо ей что-нибудь оставить на память, она не Марфа», — неожиданно подумала Калерия и, придвинув к себе шкатулку с драгоценностями, выбрала медальон, браслет, кольцо, прошептав: «А это Федосеевне», отложила кораллы.

Когда Настя подала ей стакан с водой, Калерия Владимировна позвала к себе девушку, сама накинула ей на шею медальон, защелкнула браслет и надела на палец кольцо. Девушка, обомлев от изумления, молчала.

— А это отдай Федосеевне от меня на память, — сказала Калерия и строго добавила — Ступай!

Настя выскочила из спальни, не помня себя от радости.

— Федосеевна! Вам барыня послала, а мне она сама надела на память! — закричала девушка, вбегая в кухню.

— Что? Что? На память?.. — проговорила стряпуха. И вдруг испуганно крикнула: — Бежи к ней, а я к хозяину! Беда ведь!

Настя побледнела и помчалась обратно. Федосеевна кинулась в кабинет.

— Сидор Карпыч! Скорей ступай к жене! Беда случилась, чует мое сердце, — отчаянно закричала она.

Савин сидел у стола, уронив голову на руки. Услышав крик стряпухи, он вскочил и бросился к дверям. У спальни увидел Настюшку, пытающуюся открыть дверь и вопившую:

— Барыня, милая барыня! Откройте!

Оттолкнув горничную, Савин нажал плечом на дверь и ворвался в комнату. Калерия полулежала в кресле, запрокинув голову. У ног ее валялся стакан, на ковре виднелось мокрое пятно от разлившейся воды и маленькая капсула. Он сразу все понял.

С усилием сдержав себя, Сидор Карпыч выслал женщин из комнаты — за врачом, принести спирту из буфета… Потом схватил капсульку и дневник, спрятал в карман, приподнял жену и положил на кровать.

— Калечка! Не вынесла горя и обиды, гордая моя! — шептал он, прижимаясь ухом к груди жены, словно надеясь услышать биение сердца.

Когда вошел врач, тело уже застыло, но Сидор Карпыч посмотрел с надеждой на врача: вдруг он ошибся, не то выпила Каля, может быть, ее можно спасти?..

Осмотрев умершую, доктор, глядя в глаза хозяину, значительно спросил:

— Вы знаете, отчего скончалась ваша супруга?

«Видно, меня подозревает, — мелькнула мысль у Савина. — Убил, может, и я, но не ядом…»

— Пока не знаю. Выслушайте горничную Калерии, с ней последней говорила жена, — ответил он, выдержав взгляд врача.

Врач повернулся к Насте.

— И как это дверь за мной захлопнулась, когда я в кухню к Федосеевне побежала, подарок передать, сама не знаю, — говорила Настя, плача. — Хозяин пришел с Федосеевной, сломал замок, а барыня мертвая. И воду не выпила, что я ей принесла, вон стакан валяется…

Выслушав Настю, а затем и Федосеевну, врач с горячим сочувствием взглянул на Савина.

— Ничем не поможешь. Моментальный разрыв сердца. У Калерии Владимировны сердце всегда было слабое, я могу это подтвердить, — сказал он.

Врач был уверен, что именно такого заключения ждет миллионер. «Раз она сама отравилась, — а из рассказов служанок это ясно, — то… почему же не помочь умершей и живому?» — подумал он.

Женщины, громко причитая, выскочили из спальни.

— Спасибо, друг! Похороним ее по-христиански, а уж тебя поблагодарю, как не ожидаешь, — ответил Савин.

…Неожиданная смерть Калерии Владимировны помогла Никите Семеновичу Дорофееву стать компаньоном своего бывшего патрона.

Услышав о несчастье, Никита Семенович решил, что настал подходящий момент помириться с прежним хозяином, и немедленно направился к Савину с выражением сочувствия.

Сидора Карпыча он нашел возле гроба. Весь в черном, поникший и сгорбившийся, Савин не спускал глаз с застывшего лица жены. Взглянув с благодарностью на Дорофеева, он сказал:

— Семеныч, будь другом! Надо так схоронить, чтобы душа ее порадовалась, ничего не жалей, — и больше ни во что не вмешивался.

Дорофеев выполнил его просьбу и действительно по-хозяйски распоряжался на богатых похоронах госпожи Савиной.

— Коль не передумал, Никита Семенович, компаньоном моим быть, так пиши договор, — предложил ему Савин после похорон. — В горе моем другом ты мне был. Себя не забудешь, но и меня разорять не станешь, верю. Управляй всем, мне отдохнуть надо.

Скрывая радость, Дорофеев с сочувствием посмотрел на Савина. И то — отдых Сидору Карпычу нужен, даже седина в волосах показалась…

В тот же день, оформив компанейский договор, Никита Семенович важно воссел за дубовый стол хозяина, и по его зову влетел Митька с полным подносом…

А Сидор Карпыч, приготовляясь к отъезду, решил закончить два дела.

Первое было несложным — поблагодарить врача за то, что спас Калерию от посмертного позора. Савин сам съездил к нему на квартиру.

— Хорошо платила Калерия Владимировна за визиты, пока жила, а теперь обеспечила нас на всю жизнь, — сказал врач жене после его отъезда.

Второе дело для Сидора Карпыча было посложнее.

Стоя у гроба Калерии, он думал, кто же виновник ее безвременной, насильственной смерти. Вначале он винил себя и мучительно страдал от этого, но постепенно убедил себя, что убийца — Вавилов. Разве не мог понять этот пройдоха и плут, что ему, Савину, приятнее было быть обманутым, чем узнать горькую истину? Предатель из каких-то своих подлых расчетов сообщил ему правду и довел Калерию до самоубийства…

Савин загорелся желанием мести, жестокой, кровавой… Но как узнать, где сейчас мерзавец, как найти его?

— Своими руками дал подлецу деньги, обеспечил и отправил в вольный свет! — шептал Сидор Карпыч побелевшими от ярости губами.

Решение мучительного вопроса Савин нашел неожиданно, вспомнив, как исказилось лицо шпиона при его угрозе сообщить правду железнодорожникам.

«От них не скроется, — злорадно думал он. — Доказательства можно представить, за деньгами дело не станет тоже…»

Савин поехал на квартиру к Плюхину. Тот все еще злился на «Вербу», сбежавшего из Петропавловска без предупреждения.

Сначала Александр Никонович даже подумал, не убили ли его. Но потом ему доложили, что Вавилов сел в поезд и уехал. С Савиным о своем помощнике не удалось поговорить — помешала неожиданная смерть Калерии Владимировны.

— Александр Никонович! Я человек деловой, прямо скажу, зачем пришел, — заговорил Савин, садясь в кресло против хозяина.

— Говорите, Сидор Карпыч. Рад вас послушать, — настораживаясь, ответил Плюхин.

— У вас есть дело на Вавилова, ну, то, в котором он обязался шпиком быть, — уверенно продолжал купец, не обращая внимания на изумленное лицо хозяина. — Скажи, тебе пятьдесят тысяч хватит за то, чтобы ты отдал его мне и навсегда забыл про него?

Жандарм был ошеломлен сначала тем, что Савин так много знает, а затем названной суммой.

— А на что вам? — пробормотал он невнятно.

— Удружил он мне, так хочу отплатить, — небрежно протянул Савин. — Только уж по-честному: сам про него забудь и никому не пиши. Деньги — вот они. Об этом будем знать ты да я, — добавил миллионер и выложил пачки на стол.

За несколько мгновений Плюхин пережил больше, чем за всю прошлую жизнь.

Вначале его охватил гнев. Как смеет купец ему говорить «ты» и вообще разговаривать таким тоном?! Но обещание пятидесяти тысяч прозвучало ангельским пением, и гнев исчез. Потом мелькнула мысль о том, может ли он отказаться от такого сотрудника, как «Верба», но тут же память услужливо напомнила, что тот куда-то уехал, не пишет, его еще нужно разыскивать.

Подумал он и о том, что расписку от «Вербы» можно вновь получить, но, взглянув на Савина, тотчас же отказался от этой мысли: с таким свяжись — не рад будешь!

«Черт с ним! Из Клинца тоже неплохой провокатор вырабатывается. Сейчас спокойно, можно не спешить», — решил он наконец, вынул заветную папку из стола и молча подал ее Савину. Увидев фотографию с надписью «Вавилов-Верба», тот вздрогнул, быстро закрыл папку и подвинул пачку денег к Плюхину.

— Я у вас не был, ни о чем мы не говорили, а этого прохвоста никогда и в глаза не видали, — произнес он, вставая, и спрятал дело «Вербы» во внутренний карман.

Плюхин в знак согласия молча наклонил голову. Действительно, «Верба» для него оказался золотым, думал он, жадно глядя на свалившееся богатство.

— Ступай завтра на выселки и выясни, кого из железнодорожников первым арестовали в тысяча девятьсот пятом году. У него жена бойкая осталась, кажись, с двумя мальчонками. Узнай фамилию, адрес и чем она занимается, а вечером мне скажешь. Понял? — приказал Савин своему верному Митьке на следующий день.

Тот немедленно ушел.

В ожидании посланного Сидор Карпыч места себе не находил.

«Хотя эти революционеры и враги богатых, а молодцы. Вся власть против них, а они не сдаются», — размышлял, нетерпеливо расхаживая по кабинету. Сейчас его радовала сила революционеров, он верил, что они отплатят кровью предателю за себя, а значит и за его горе.

Митька вернулся поздно вечером.

— Выслали Потапова, Мухина и Семина. У первого баба бойкая и два мальчонки, старший в депо работает, сама на купцов стирает, — доложил он, подавая записку с подробным адресом.

— Молодец! — похвалил хозяин и протянул ему четвертную. — Поди погуляй!

2

Ученики Сашка Потапов и Стенька Мухин восхищали учителей прилежанием и серьезностью. Уже на третий месяц старые слесари, пошептавшись между собой, вручили ученикам по трешнице. Те от радости как на крыльях полетели домой.

Сын Григория по натуре был чрезвычайно подвижным мальчонкой, и ему иногда с трудом удавалось удержаться от какой-нибудь шаловливой выходки. Стенька, смуглый, высокий и худенький, в противоположность товарищу, был молчалив и застенчив. Только наедине с Сашкой он высказывал свои затаенные мысли.

По-разному проявляли друзья и свою радость. Сашка, выйдя из депо, неожиданно прошелся колесом, потом схватил друга за плечи, предлагая бороться.

— Ну тебя! — отбивался Стенька.

— Эх ты! Знаешь, как мамка обрадуется! — звонким тенорком говорил Саша, забыв про свою привычку басить. — Мишке обязательно куплю сапожки — давно каши просят…

— Я мамке отдам. Она сама знает, чего надо, — рассудительно проговорил Стенька.

— А я сам, что ль, побегу за покупкой? — сдался Александр.

Вечером все собрались у Потаповых. Пелагея, утирая радостные слезы, говорила:

— Вот и помощи дождались мы с тобой, Катенька! Отцов-то надо весточкой порадовать. По их дорожке старшие сыновья пошли.

Катя с невыразимой лаской, молча смотрела на Сашу. «Пойдет по дороге отца, поучить только надо», — думала она. Не стыдно ей будет при встрече взглянуть мужу в глаза.

Миша и Ванюшка вились возле старших братьев, откровенно завидуя им, а те сидели важно, всеми силами стараясь походить на старых, опытных слесарей. Сестренка Стеньки издали посматривала на ребят: никому на свете не призналась бы она, что русоволосый, румяный Сашка ей нравился больше родного брата.

Через несколько дней Екатерина Максимовна, услав младшего сынишку к Мухиным, завела со старшим разговор о слесарях, которые учили его и Стеньку. Она пыталась незаметно для Сашки выяснить их настроение. Ответив на несколько вопросов, Сашка, хитро прищурив серые глаза, выпалил:

— И чего ты, мама, секретничаешь со мной? Иван Данилович и Савелий Миныч постоянно вздыхают, когда вспомнят про папу, дядю Федота или про Антоныча. Они тоже подпольщики.

Катя улыбнулась. Востер сынок, все понимает, видно, учить-то надо только осторожности.

— Вы со Стенькой позовите их на воскресенье к нам. Громко говорите, что матери, мол, бутылочку поставят за вашу науку, а тихонько шепни дяде Ивану, что я им про Антоныча кое-что скажу.

Сашка приосанился: подпольщица мать доверяет ему тайну! О том, что она подпольщица — так мысленно звал он мать, — Александр знал давно.

Когда отца увезли в Вологду, Сашка начал внимательно следить за матерью. Он всегда любил мать, но не ровнял ее с отцом и даже относился к ней как-то снисходительно: известное дело, женщина, где ей идти за отцом! Вот они с Мишкой подрастут, так будут бороться, как отец и дядя Алеша, думал он, всячески ухитряясь, чтобы подслушать разговоры Григория с Алексеем Шохиным.

Видя мать бодрой, веселой, поддерживающей Пелагею Мухину, Саша научился по-настоящему уважать ее.

Не удалось Кате скрыть от старшего сына и свою революционную работу. Мальчик, страстно тоскующий об отце и боготворивший его, заметил, что мать, уложив их, частенько уходит куда-то вечерами, и заволновался. Он стал ревниво наблюдать за каждым шагом матери и приходящими к ним в дом мужчинами.

Катя не подозревала о том, что старший сын, начинавший храпеть вперед Мишки, вскакивал, как только слышал стук входной двери. По веревочной лесенке, прикрепленной к потолочной перекладине, подтягивался Саша к крыше сеней, ловко вылезал через прорезанный четырехугольник наружу и по стене спускался вниз. Еще с крыши он определял, по какому направлению пошла мать, и, прячась возле стен, неотступно следовал за ней.

С большим трудом ухитрялся добровольный разведчик незаметно заглянуть в окно какой-либо землянки и убеждался, что мать сидит и разговаривает с тетеньками, но подслушать разговор было невозможно.

«Бабские разговоры!» — презрительно решал Сашка и, не сознаваясь себе в том, чего боялся, спешил вперед матери домой: надо было закрыть лаз и спрятать лестницу.

Так он долго следил, удивляясь, что мать ходит в разные дома, но не умея определить цель этих хождений. «Она так устает от стирки, неужто идет только затем, чтобы попусту язык чесать?» — иногда думал он, но спросить не решался: вдруг осерчает?

Как-то, выйдя вслед за матерью в сени, мальчик заметил, что дверь снаружи не заперта. Он выскользнул на улицу, и ему послышался шепот. Оглядевшись, Саша заметил, что возле яблоньки с каким-то мужчиной сидит мать, они о чем-то тихо разговаривают. Бесшумно обогнув избу, мальчик подполз и замер. Теперь его отделяла от собеседников только штакетная изгородь, и он слышал каждое слово.

— Я рассказала им, Максим, про пятый год и про то, за что теперь рабочие борются, хоть и трудно им, — тихо говорила мать.

Она неторопливо передавала тому, кого называла Максимом, содержание своих бесед с железнодорожницами, их вопросы, а потом начала спрашивать о чем-то, чего Сашка и понять не мог, но одно ему было ясно: говорили про то, за что сослали отца. У него потекли слезы от стыда: так плохо думал о матери, а она папанькино дело продолжает. Максим, видно, такой же, как дядя Алеша…

Не дождавшись конца беседы, Сашка так же осторожно вернулся в избу. Теперь он все знал.

Если раньше Кате приходилось иногда повторять какое-нибудь приказание дважды, то с этих пор Сашка бросался выполнять все с первого слова и старался сам угадать, чем бы можно еще помочь матери. Без нее он покрикивал на младшего брата, если тот с ленцой прибирал квартиру.

— Ты знаешь, какая у нас маменька! Золото! Ей во всем помогать надо, у ней дел-то невпроворот. — И, чувствуя, что чуть не проговорился, добавлял презрительно: — Да что такой молокосос понимать может!

Мишка обидчиво огрызался, но начинал быстрее шевелить веником. Видно, Сашка что-то знает, только ни за что не скажет, задается, потому что на два года старше. «Вот подожди, подрасту, и тебе ничего не буду говорить!» — мысленно грозил он старшему брату.

Не перечил больше Сашка, если мать усылала их с Мишкой поиграть на улице, когда приходил тоненький, кареглазый татарчонок. Он знал, о чем они будут говорить, — о тайной работе, — и, борясь с братишкой, зорко посматривал: не идет ли кто к их дому? Тогда бы побежал предупредить мать и сознался бы ей во всем.

Когда после арестов и почти полного разгрома подпольной организации Катя перестала уходить по вечерам и Сашка, возвратившись из школы, стал замечать у нее красные глаза, он почти правильно угадал, почему плачет мать, и сам загрустил. Но грусть свою он выражал действиями.

Саша прямо свирепствовал в школе. Он без конца нарывался на драку с богато одетыми мальчишками и бил их с недетской злобой. Когда вызвали мать и предупредили, что если не уймет сына, то его выгонят, несмотря на круглые пятерки, и Катя поговорила с ним, Сашка буркнул:

— Ладно! Не буду бить.

Драки прекратились. Но, пользуясь своим влиянием на большинство школьников, обожавших его за силу и ловкость, он стал неистощим на самые злые каверзы против «врагов», причем все проделывал так, что к нему нельзя было придраться.

Увидев мать вновь веселой, мальчик тоже повеселел и прекратил «войну». «Взрослые рабочие начали бороться, не стоит возиться с сопляками», — решил он. Кончит класс — вместе со Стенькой пойдут в депо, будут слесарями, как отцы. Тогда мать перестанет от него скрывать свою работу, он тоже станет подпольщиком, часто мечтал Сашка.

…Услышав вопросы матери о настроении слесарей, он больше не мог скрывать свой секрет. «Ну что ж, что еще только ученик, мне уже платят деньги», — подумал он и решил показать матери, что «понимает ее насквозь».

«Секретное» поручение матери наполнило душу Саши гордостью, и он рассказывал ей о том, что давно знает, как она работает вместо отца, но никому никогда слова не шепнул…

— Ты, мама, не бойся! Я все сделаю, и ни один шпик меня не поймает. Они ведь за мальчишку считают, мне их ловко обманывать, — серьезно говорил он, блестя глазами. — Ты и другим своим товарищам скажи: коли что надо подсмотреть в цехе иль передать, всегда смогу…

Катя притянула к себе сына и ласково растрепала чуб. «Вот и новые борцы подрастают», — думала она. Поцеловав крутой лоб Сашки, сказала:

— Что ж, сыночек, будешь помогать старшим, только помни: ничего без моей указки делать нельзя, и никому об нашем с тобой секрете даже намекнуть не полагается. Это будет предательство. Понимаешь?

Саша взглянул на мать и склонил голову.

3

Слесари охотно приняли предложение Кати, переданное им громогласно в цехе Сашкой, — первый заработок учеников обмыть с учителями. Улучив минуту, когда возле Ивана Даниловича никого не было, Саша шепнул ему слова матери об Антоныче. Тот вздрогнул, внимательно посмотрел на Сашку и вдруг бодро начал насвистывать про гордого «Варяга».

В воскресенье слесари, принарядившись, пошли к Потаповым. Матери их учеников приготовили полбутылку и кое-что закусить. Пока сидели за столом, разговор шел о будущем молодых слесарей, сидевших тут же. Когда ушла Пелагея и Сашка со Стенькой, захватив младших братьев, убежали на улицу, Иван сказал:

— Ну, Катерина Максимовна, рассказывай все, не таись от нас. Видно, зря мы приуныли…

Говорили долго и горячо. Вечером Жуков и Коньков шли в обнимку по поселку и пели «Варяга», притворяясь пьяными.

— Вот нас и восьмеро, да и Полюшку с Семеновной считать можно, — говорила Катя Мезину при очередной встрече.

— Их-то считать можно. Хоть и не больно прытки, да верны, — ответил он. — А Костя-то совсем откачнулся, глаз не кажет. Видно, испугался, заячья душа!

О том, что Вавилова давно нет в Петропавловске, они еще не знали. Сторожиться приходилось — черносотенцы совсем распоясались. Каждый из подпольщиков потихоньку искал своих людей, но только среди тех, с кем был связан по работе или соседству.

Узнали об его отъезде случайно.

Как-то вечером к Кате, сидевшей на завалинке с вязаньем, подошел сосед, старый проводник Колышкин. Разговаривая о том, о сем, он, оглянувшись по сторонам, тихо сказал:

— Даром ребята страдают в ссылке, да и вы с Пелагеей мучаетесь. Все пропало! — И, тяжело вздохнув, опустил голову.

Колышкин часто бывал у Потаповых при Григории. В подпольную организацию он никогда не входил, но и после ссылки слесарей не пропускал ни одного собрания рабочих, его считали революционно настроенным и надежным.

Посмотрев на железнодорожника, Катя почти шепотом, но убежденно ответила:

— Нет, Фома Афанасьевич, не даром! За нашу рабочую правду страдают они. Головы вешать не следует…

— Эх, Максимовна! И я так раньше считал. Что враги нас били, так то одна статья, а вот как те, что за собой вели, отвернулись от нас, то уже сил лишило, — с горечью произнес Колышкин. — Сколько раз слушал я его на собраниях, звонил он языком: «Товарищи, товарищи», — а теперь и взглянуть не захотел…

— Да кто же это? — вскрикнула Катя.

— А Константин-то. Подошел к нему в вагоне, а он и рыло в сторону. Барином едет в Москву. Я еще на вокзале заметил: два холуя его провожали… — с обидой рассказывал проводник.

«Как же так? — оцепенев, думала Катя. — Неужто не мог сообщить, куда едет?» Ей вспомнилось, как задушевно разговаривал у них в доме Вавилов с Гришей.

— По нему не суди, Афанасьич! Всегда он меньшевиком был, да многие верили ему, говорил — как маслом обволакивал. Меньшевики с рабочими шли, пока через них себе места потеплее хотели захватить, а пришло тяжелое время — они в кусты. Есть у рабочих своя партия — большевистская. Большевики и теперь с народом идут — победу ему помогают ковать, с большевиками идти надо, — горячо заговорила она. — Не боюсь тебя, дядя Фома, ты не предашь, откровенно говорю…

— Спасибо, Максимовна, за доверие. На душе посветлело, будто на велик день, — с чувством произнес он, когда Катя смолкла. — Кое-кому своим скажу, унынье разгоню, но тебя поминать не буду, — вставая с завалинки, говорил с волнением старый железнодорожник.

После ухода Колышкина Катя пошла кормить сыновей. Спать надо им ложиться, рано ведь встают.

За ужином Сашка часто поглядывал на мать значительным взглядом, но та, уйдя в свои думы, не замечала этого.

Когда Мишка, простясь с матерью, ушел за печку, Саша шепнул:

— Дядя Ваня велел тебе сказать: «Нашего полку еще прибыло», — она, мол, поймет.

Улыбнувшись сыну и погладив его вихрастую голову, Катя тихо проговорила:

— Хорошо, сынок! Ложись, а я посижу немного. Чулки к зиме всем понадобятся.

Скоро братья крепко спали, а мать их вязала у коптилки и размышляла об услышанной новости.

«Отнесу с утречка белье купчихе Носовой да сбегаю под гору. Сказать надо Степанычу», — решила она и хотела уже гасить коптилку — за день намоталась, — но в это время кто-то осторожно постучал в окно. Затенив свет рукой, Катя поглядела на улицу. Видно было, что стоит высокий, широкоплечий мужчина в черной поддевке. Стараясь не стукнуть дверью, она вышла в сени.

— Откройте, Катерина Максимовна, не бойтесь! Большую новость вам о вашем муже Григории Ивановиче привез, — тихо сказал за дверями незнакомый голос.

Услышав о Грише, Катя, не раздумывая, выдернула засов и впустила позднего гостя.

— Нас никто не услышит? — спросил он.

Катя молча прошла в горницу, пригласив его кивком головы.

Не снимая низко надвинутого картуза, из-за чего при крошечном огоньке коптилки нельзя было рассмотреть лица — виднелись только пышные рыжие усы, незнакомец достал из внутреннего кармана черной бекеши папку и молча протянул хозяйке.

Катя машинально открыла первый лист и увидела лицо Константина, хотя и более молодое, чем то, которое знала. «Вавилов-Верба», — прочитала она, еще не понимая, что это значит, но вся сжавшись от тяжелого предчувствия.

— Читай дальше, — сказал гость.

Все более бледнея, она прочитала расписку и характеристику провокатора и почти упала на скамью.

— Предатель! — шептали ее помертвевшие губы.

— Всех, кого здесь арестовали, начиная с вашего мужа, выдал жандармам он. Я не ваш, обманывать не буду, но этот негодяй и мне сделал зло. Куда бы он ни приехал, везде будет предавать ваших товарищей охранке, — говорил каким-то мертвым голосом странный посетитель. — Это дело я купил у жандарма, Вавилова-«Вербы» здесь нет. Вы по своим тайным связям можете найти его.

Он замолк, потом вынул из кармана сверток и положил на стол.

— Шпик всегда предупреждал о ваших забастовках, помогал их срывать, — после короткой паузы снова заговорил он. — Ищите подлеца! Эти деньги я оставлю вам — с деньгами скорее разыщете. — В голосе его звучали ненависть и глубокое страдание.

Катя встала и хотела о чем-то спросить.

— О нашем разговоре никому не следует знать. Я отчета не потребую: от ваших мерзавец нигде не скроется, — быстро проговорил незнакомец и пошел к дверям.

Катя, почти ничего не сознавая, молча последовала за ним.

— Прощайте! — коротко бросил он, выйдя из сеней. — Закрывайтесь. — И постоял у дверей, пока она задвинула засов.

Вернувшись, Катя с отвращением и гневом посмотрела на фотографию предателя: «Губил всех и дело, а ему верили, — думала, чувствуя, как от невыносимой тоски кружится голова, все тело становится будто свинцом налитое. — Может, еще кто есть такой… Как же угадать иуду, как уберечься от него? — И вдруг вспомнила про свет: — А если кто подсматривал?»

Катя унесла все в кухню, плотно прикрыла дверь в горницу, вынув кирпичи, спрятала в потайной уголок папку и сверток с деньгами, погасила свет и потом дала волю слезам.

— Гришенька, Гришенька мой, вот кто разлучил нас! — беззвучно рыдая, шептала она.

— Сколько раз говорил нам Антоныч, что предатель он, не верили мы! — стонал Мезин, мечась перед Катей по сеням. — Я, старый дурак, повел его к Максиму, когда последний раз пришел этот «Верба» — каяться за меньшевистское выступление. Все меньшевики предатели…

— Думать надо, как других упредить, — тихо произнесла Катя. — В Москву уехал. Видно, много денег за рабочую кровь получил. Связи-то у нас ни с кем сейчас нет…

— Ждать придется, Максимовна! Хорошо, что про Антоныча я не проболтался извергу, он ведь тогда предупредил об аресте, видно, думал, что в Омске схватят, да чтоб нам глаза замазать. Понял теперь я, — ответил Мезин. — Пойдут дела лучше, найдем змея, на клочья растерзаем.

Немного успокоившись, Мезин присел на опрокинутую в сенях кадушку.

— Я так считаю: Данилыча с Савелием надо предупредить, чтоб с дружками этого «Вербы» не разговаривали. Есть у него там Клинц, сам мне Константин сказывал. Пусть выживут его из депо. Антонычу я сообщу, наверно, тот возчик явится. — Он повернулся к Кате. — Кто ж это был у тебя? Должно быть, богач. Плюхин дешево своего шпика не продал бы. Потом — пять тыщ оставил. Кто такими деньгами раскидываться может запросто?

— Не рассмотрела я… Да и не до того было. В глазах туман стоял, — ответила Катя. — Усы только заметила — большие, рыжие…

— Ой, да не хозяин ли Вавилова? — вскочил Мезин. — Ростом-то, станом каков?

— На тебя похож.

— Ну, так и есть! — Степаныч посмотрел внимательно на Катю. — А ты не убивайся, сочтемся со всеми врагами, придет время, верь!

— Верю, Степаныч!

— Деньги я спрячу, а вот это возьми, своих ребят и Мухиных одень. Передохните малость. Остальные на дела будем тратить и учет вести. Через недельку у Хасана соберемся, все обсудим. Ивана-то Даниловича и Савелия Миныча через Сашку позови. Мужики надежные, — предложил он.

Катя согласилась и взяла предложенные деньги. Зима надвигается, Пелагея хворает, а у нее руки, ноги отнялись от горя.

— Им можно все сказать, они душой к партии тянутся, работу ведут. Вон Сашка передал: «Нашего полку прибыло». Так мы с ними уговорились, — сказала она.

— Ну вот! Ты учи их! Максим ведь многому тебя обучил…

От Степаныча Катя пошла, немного успокоившись. «Со всеми рассчитаемся, придет время, а чтобы он, „Верба“, других не продавал, Антоныч уж как-нибудь сумеет сообщить своим товарищам, а тем до Москвы близко. Может, еще кого пошлют, деньги на то есть, — думала она. — Теперь за другими следует лучше следить. Завтра же Сашка скажет, чтобы Иван Данилович зашел. Про Клинца надо рассказать ему и про все дела…»

Глава тридцать третья

1

Затянувшуюся тяжелую паузу прервал Аким.

— Значит, Павка правду сказал? — простонал он и вскочил.

— Сядь, Аким. Правду, да не во всем. Кое-чего он не знает, и я поздно узнал, — остановил его Демьян, надавив тяжелой рукой ему на плечо. — Молчу потому, что думаю: зачем Павел сейчас тебе такое сказал, когда раньше молчал?

Аким упал обратно на скамью и, тяжело дыша, слушал брата.

— Знать, верно о нем отец сказал, что он злее его, — медленно, будто раздумывая, говорил Демьян. Подойдя к киоту, он вынул медное распятие и, вернувшись, потребовал: — Поклянись, что Наталью не обидишь, слова ей не скажешь. Нет ее вины, а твоя найдется… — Голос его звучал торжественно, и диковатые глаза смотрели строго.

— Клянусь, — шепотом ответил Аким, прикладывая губы к холодному распятию.

Демьян сейчас казался ему грозным судьей, а слова: «Нет ее вины, а твоя найдется» — прозвучали страшным приговором. Память, будто обрадовавшись, сразу выбросила перед ним сотни случаев, когда он учил жену во всем подчиняться отцу, ни в чем не перечить, повторяя: «Мы от его воли зависим». Холодные капли пота покатились с висков; почти задыхаясь, он хрипло попросил:

— Говори все сразу, нет моей моготы…

— Правда, что Еремеевна порошками стравила маманю по воле отца, сама мне призналась, но муки он принял много, сам знаешь, — заговорил Демьян. — Бог ему теперь судья. Наталья о том не знала. Убивалась она больно об маманьке, да не понял тогда я, что защиту свою оплакивала, — тихо, задумчиво рассказывал Демьян брату, спрятавшему голову в широких ладонях. — За тебя, братуха, боялся я, когда к Павке поехал с таким, верил ему, совета искал. Потому и сказал тебе, что за Матвея молебен отслужишь, — грустно глядя на брата, продолжал он. — А как кинулась Наталья в ноги да рассказала про муку свою, про то, что тебя и детей бережет, горе свое от тебя скрывая, так и пошли у меня другие думки. Вспомнил я, как побелела Наталья, когда в степь он ее повез, и понял: силком грешить заставил покойник. Вспомни-ка, как плакала она, когда он тебя с гуртами Самонова отправлял. И его и тебя боялась, да, видно, и от богатства отказаться страшно было…

Каждое слово брата жгло, разрывало грудь Акиму, но он молчал. Бешеная злоба к отцу-насильнику и отравительнице, гнев на себя терзали его, подавляя ревность. То, что Демьян оправдывал Наталью, не обижало, даже радовало: обманывала, о нем заботилась — значит одного его любила…

— Вот ведь оно как, богатство-то, портит людей, совесть отнимает, — не глядя на брата и почти забыв про его присутствие, рассуждал вслух Демьян. — Любил ведь Павка Аксюту-то парнем, а теперь травит ее, в грязь толкнуть хочет, ровно бы покойный отец. Тебя разорить хотел — не вышло, взял да укусил. Видно, в досаду ему стало, что ты с ним равняешься богатством, а жена-то твоя краше, чем его.

Аким при последних словах поднял голову и помутневшими глазами посмотрел на брата. Верно! Последнюю радость захотел отнять, детей осиротить хотел. Много зла всем и ему отец наделал, а все же, видно, жалел его, умирая предупреждал. И вдруг среди растерянных мыслей всплыла одна ясная: не согласись эта ведьма отравить мать, ничего бы этого не случилось.

Покачиваясь, он встал и направился к дверям.

— Куда ты, Аким? — всполошился Демьян.

— Муторно мне! Пойду пройдусь, темень — не увидят. Друг ты мой единый, брат! Павел — враг злой, хоть и правду будто сказал. Отца сказнил за мать, а меня из зависти…

Демьяну вспомнилась ночь, когда после посещения знахарки метался он по снежному полю. «Пусть прохладится, легче ему станет», — подумал и не стал удерживать брата. Опустившись на скамью, Демьян задумался о Павле, которого раньше любил больше, чем старшего. Сейчас он чувствовал к нему отвращение. «Хуже отца стал», — думал он.

Аким пошел в конец села, где жила старая Еремеевна, еще не зная зачем. Подойдя к землянке знахарки, он постучал в окошко.

— Кабы не она, кабы не она… — шептал, направляясь к калитке.

Еремеевна после испуга долгое время вечерами никому не открывала, но постепенно страх проходил, надо было зарабатывать на жизнь, а платили больше вечерние посетительницы, и снова на легкий стук в окно она начала гостеприимно открывать двери сеней.

Услышав стук, старуха и на этот раз вышла во двор.

— Кто там? — окликнула она дребезжащим голосом.

Аким метнулся к ней.

Он заговорил с знахаркой глухим, но спокойным голосом:

— Дельце к тебе, Еремеевна, маленькое есть. Признала, поди?

Еремеевна открыла рот, но ничего не отвечала. Аким легонько втолкнул ее в сенцы и задвинул засов. Старуха, двигаясь, как лунатик, молча пошла вперед, и только когда вошли в избу, она наконец ответила, словно проснувшись:

— Признаю, батюшка Аким Петрович, признаю. А когда ж ты приехал-то?

— Вечером. И к тебе сразу с поклоном пришел, — как-то чересчур весело ответил Аким. Теперь он уже знал, что старуха утра не увидит…

— Да чем же я, батюшка, помогу тебе? В городе-то, поди, доктора лечат, — совсем оправившись от испуга, заговорила старуха.

Аким перебил ее:

— Доктора лечат, а мне тех порошков надо, коими ты маманьку стравила. Дай столько, чтоб хватило, да скажи, как давать. Я похлеще отца расплачусь.

Еремеевна оцепенела. «И этот знает!..»

— Нет у меня, не хочу душу губить, за тот грех не отмолилась, — заговорила она, отступая к выходу.

— А ты не притворяйся, коль беды не хочешь, — сказал Аким и, обогнав старуху, толкнул ее на середину избы. — Отцу давала, не моги и сыну отказать. Маманя святая душа была, и то ты не пожалела, а мне для злодейской нужно. Не дашь — сейчас к начальству увезу, на каторгу пойдешь. Отец-то ведь помер, мне жалеть некого…

Еремеевна запричитала:

— Ой, да будь он проклят, твой отец! До каких же пор меня будут мучить за него?..

— За него? — перебил ее Аким. — А ты не могла нам, сыновьям, сказать тогда? Трое ведь нас. Деньгами соблазнилась, да? — встряхнув за плечи, грозно спросил он.

Сразу обмякнув от страха, старуха горестно призналась:

— Ох, соблазнилась!

— Так вот, последний раз говорю: дай без обмана — и никто к тебе из нас больше не придет.

Еремеевна медленно двинулась в куть. Достав мешок с травами, она вытащила из него узелок, развязала и положила на стол.

«Ишь, опять для кого-то припасла, — думал Аким, глядя на сероватый мелко толченный порошок. — Избавить от нее село — доброе дело сделать».

Последний затаенный страх перед убийством исчез.

— Хватит тут? — спросил он.

— Коль все дать, сразу помрет. Надо понемногу, незаметно будет, — с профессиональной деловитостью объяснила Еремеевна и принялась распределять порошок на дольки, увеличивая постепенно каждую следующую кучку.

Аким затрясся.

— Дай водички попить! — хрипло крикнул он.

Шаркая черевиками по земляному полу, Еремеевна пошла в угол и вернулась с полной кружкой. Аким хотел отпить, но мысль об отраве удержала, и он просто вылил две трети на пол, потом подтянул к себе тряпицу, смешав вместе отделенные знахаркой кучки, высыпал все в кружку и начал разбалтывать.

Старуха наконец поняла его замысел. Глаза у нее расширились, она хотела закричать и не могла — пересохшая гортань не издавала ни звука. Кинулась было к окну, но запнулась о подставленную Акимом ногу, упала и, дернувшись несколько раз, замерла.

— Я тебя сейчас угощу! — бормотал Аким, поднимаясь с табуретки.

Он наклонился с кружкой, но, увидев остекленевшие глаза и застывший, искривленный рот, отскочил назад и уронил кружку.

— Сама подохла! — изумленно произнес он.

Потом толкнул раз-другой труп ногой и начал озираться вокруг.

— Сдохла ведьма, не успел, — пробормотал мрачно.

Он поднял и положил мертвую на кровать, закрыл одеялом, подтянул табуретку, на нее поставил кружку, бросил мешок с травами. Потом, оглянувшись, схватил серый лоскут со стола, потушил коптилку и выскочил из избы. Выйдя из сеней, он привязал тряпку к внутреннему засову, несколько раз дернул, закрывая снаружи, и пошел прочь от темной хибарки.

Пробирался задами, качаясь, как пьяный. Подойдя к дому брата, увидел свет в комнате родителей и направился прямо в нее.

— Ну, успокоился, братуха? — поднялся навстречу Демьян.

— Я ее хотел вылечить тем лекарством, каким маманю травила, а она от страха сама подохла, — глухо сообщил Аким.

Демьян смотрел на него застывшими глазами.

— Не бойся, никто не догадается, что я там был. Двух злодеев нет, Наталью я прощаю, сам виноват, а Павке его добро попомню, — будто очнувшись от сна, твердо заговорил Аким и неожиданно поклонился брату в ноги. — У тебя одного из всех нас совесть есть. Спасибо за все…

Аким гостил у брата три дня. В темных волосах его пробилась седина, но держался он ровно и спокойно. Когда на другой день Варя рассказала, что умерла Еремеевна, — видно, залечилась, — он и бровью не повел, только сказал:

— Два века никто не проживет.

Похоронили старуху быстро, плакальщиков не было. На найденные в ее сундуке деньги справили поминальный обед.

Через день Аким уехал домой.

* * *

Первые три дня после отъезда мужа Наталья металась по дому, не находя себе места, но на четвертый стала спокойнее.

«Если бы Демьян подтвердил брату Павкины слова, Аким сразу вернулся бы, — думала сна. — Видно, пожалел Дема…»

На пятый день, совсем успокоившись за себя, Наталья позаботилась о встрече мужа: кухарку заставила приготовить его любимые блюда, поучила сыновей, как следует встретить отца. Сама принарядилась к лицу.

«О маменьке, коль то правда, Дема обязательно рассказал, — размышляла она, — может, и о том, как проклятый приставал ко мне. Акимушка приедет расстроенный, успокоить надо».

Первым увидел отца старший сын, Илюша.

— Папаня приехал! — закричал он и кинулся во двор; вслед за ним побежали младшие — Афоня и Борька. Они окружили отца, хвастались пятерками, спрашивали про дядю Демьяна, двоюродных братишек…

Аким чувствовал, как потеплело у него на душе. Передавая сыновьям деревенские гостинцы, думал:

«Прав Демьян! Не обманывала, а муку терпела Наташа, скрывая все, меня и сынов жалела. Сказала бы — убил бы я его, и пропала бы вся семья».

Если дорогой при воспоминании о жене он должен был перебарывать ярость — клятву ведь дал смолчать, — то сейчас у него появилась жалость к ней.

«Измучилась, поди, вся, меня ожидая? Верила доброте Демьяна, да ведь и то не забывала, что солгать ему — меня с ножом на Павла послать», — мелькали мысли, когда шел в дом.

Наталья встретила мужа с детьми в передней. Бледность не портила ее, а от синих кругов глаза стали еще больше и ярче.

— Как съездилось, Акимушка? Здоровы ли Демьян Петрович с Варей и детками? — спрашивала она ласково, приближаясь к мужу, готовая кинуться на шею, но не зная, как он ответит на ее ласку.

Взглянув на жену, — она показалась ему красивее прежнего, — Аким мертвенно побледнел: рядом возникло лицо отца. Сделав над собою усилие, он шагнул к ней, обнял и поцеловал в губы.

Илюша потихоньку потянул братьев за собой. «Дядя Демьян спас маму!» — обрадовался мальчик.

«Сказал Демьян правду, но меня не обвиноватил, — думала Наталья, идя рядом с мужем. — Век его добра не забуду…»

Когда вошли в спальню, Аким запер дверь на ключ и, потянув жену к дивану, присел возле нее.

— Все рассказал мне Дема. Погибла маманя от их рук, но он умер здесь, а его помощница Еремеевна — там, — заговорил он тихо.

У Натальи покатились слезы из глаз. Ей казалось сейчас, что свекровь она любила, как родную мать. Взглянув на жену, Аким продолжал:

— Твоей вины тут нет, и во всем прочем он всему причина, да и я тоже. Хватила ты, бедная, горя! Демьян все понял и мне растолковал. Умнее всех нас он, только на другой лад: ему бы сыном Палыча быть, а не нашего. Видно, в маманю родился. Она тоже неправды да зла не любила…

Наталья слушала мужа затаив дыхание. Так вот как сделал деверь! Ни в чем не солгал, но сумел увидеть и муку ее и слабость, да и старшего брата заставил по-своему на все посмотреть.

«Вот кому мне сразу надо было правду сказать, — с запоздалым раскаянием подумала она. — И мамынька была бы жива, и ничего не случилось бы…»

— Павел не лгал, хоть многого и не понял. Но враг он мне отныне, а не брат, — продолжал Аким. — Сказал не ко времени и не с добра, а из злобы и зависти. Демьян говорил — добра нам желал, защищал детей наших, а Павел к убийству толкал меня, детей к сиротству…

Наталья, прижавшись к мужу, рыдала, полная благодарности к Демьяну.

— Не плачь, Наташа! Про то забудем. Дема крест меня заставил целовать, что не обижу тебя. Отца на земле покарал Павел, а знахарку наказал я. С Павлом сочтемся после. С тобой же давай уговоримся — всегда правду говорить друг другу и про дружбу Демьяна никогда не забывать…

Аким за дорогу продумал предстоящий разговор с женой и сейчас говорил как по-писаному.

— Акимушка, ничего никогда больше не потаю от тебя. Демьяна Петровича и детям закажу каждый день в молитвах поминать, а у Аксюты за все прощения попрошу: знала ведь, как лиходей наш травил ее, силком в грязь тащил, — говорила Наталья, высказывая все перечувствованное за время поездки мужа.

— Да, Натальюшка, к Оксе сходи. Дема уважает и жалеет ее. Все одно, что ему уважение сделать. Да и Никитин с женой узнают — одобрят тебя, — ответил озабоченно Аким.

У него уже появились думки, как бы с помощью Никитина обогнать Павла: тут и месть и выгода. Наталья ловкая, она сумеет подкатиться к кому надо с добром.

2

Свою салотопню Липатов выстроил верстах в пяти от города, на Ишиме, недалеко от кубринской дачи. Там перетопляли сало, чистили и мыли кишки, и липатинское предприятие звали чаще кишечной, чем салотопней, а в слободке за Липатовым закрепилась кличка «кишочник».

Вдоль берега были разбросаны мостки для чистильщиц кишок, под открытыми навесами на длинных столах резали сало и ссыпали в огромные котлы.

Только возле котлов работали мужчины — подтаскивали топливо, сливали в бочонки кипящий жир. Все остальные работы выполняли женщины и девушки, набранные Липатовым с мельниц, из слободки и со Степной улицы.

Аксюта поступила на салотопню с первой же группой резчиц. Скоро ей удалось познакомиться со всеми работницами и сдружиться с ними.

Она быстро выполняла дневную норму, а потом помогала соседкам, не справлявшимся с работой.

— Ты что, Окся, на других работаешь? За это хозяин платить тебе не станет, — сказала ей бойкая, похожая на цыганку, Марийка.

Аксюта хитро посмотрела на нее.

— Покажи хозяину, что скоро кончаешь, — он живо урок прибавит. Себе не поможешь, а других подведешь. Лучше уж подругам помочь, чем ему.

— А ведь и правда, девки! С него станется. Будешь спину гнуть без отдыха и без толку, — поддержала ее худенькая Филатовна, распрямляясь над столом.

— Правда-то правда! Так и надо делать. Только помалкивайте. Вон идет его наушник, — перебила соседка Марийки, показывая глазами на подходившего старшего рабочего — бабы всегда смеялись над ним, называя «Мочалом» за цвет растрепанных волос.

Аксюта проворно отодвинула нарезанное сало и перетянула себе два стяга от соседки. То же сделала и Марийка. Брызнул веселый смех работниц. Мочало, покосившись, прошел мимо, решив, что они скалят зубы на его счет.

Вслед за Аксютой и Марийкой и другие стали так же делать. Мочало пробовал было намекнуть, что «может, кому надо прибавить», но на него дружно закричали:

— Куда там! С этим уроком и то едва-едва справляемся…

Особенно высоко оценили резчицы сметку Аксюты, когда мойщицам увеличили дневной урок наполовину без добавки оплаты. Получали все работницы одинаково по четвертаку в день.

Любили работницы и песни Аксюты. Когда она запевала, то и рабочие старались задерживаться возле резчиц. Даже Мочало никого не подгонял, а, стоя возле столба, поддерживающего навес, слушал, не спуская глаз с певуньи.

На обед Аксюта тащила своих подруг к Ишиму, поближе к мойщицам. Работницы усаживались кружком, ели хлеб, запивая водой, потом пели печальные и раздольные русские песни, а то разговаривали о своих невеселых делах. Кто бы захотел мерить ежедневно десять верст да работать день за четвертак, коли б не нужда горькая…

Скоро все знали друг о друге все. Мойщицы сердились и ссорились. Из-за выскочек, как они говорили, хозяин большую работу навалил. К вечеру ни рук, ни ног не чувствуешь, спину не разогнешь, а в расчет по двадцать копеек получаешь.

— А вы полно-ка свариться, делайте как мы, вот и легче будет, — сказала один раз Марийка, крепко подружившаяся с Аксютой.

— А как? Как? — загалдели бабы.

— Спросите нашу Оксю, она научит, — засмеялась Марийка.

Мойщицы окружили Аксюту.

— Как мы сделали, у вас уже не выйдет, но можно по-другому, — тихо заговорила Аксюта. — Только, чур, не проболтайтесь. Съедят тогда, а у меня дети, свекровь, кормить надо.

— Ой, что ты! Никто и не узнает. Разве не понимаем! — уверяли мойщицы.

— Вы вот сегодня работайте абы как, чтоб никто половины не сделал, и завтра так же, потом скажите хозяину, что урок больно велик, а за двенадцать копеек ходить сюда резону нет, — учила Аксюта. — К нему сейчас много кишек и сала привезут, резку и по домам давать будут. Обязательно прежний урок восстановит, а вы вперед умнее будьте, не выдабривайтесь, лучше друг другу помогайте, как мы…

Обед шел дольше обычного — работницы сговаривались меж собой, как лучше выполнить совет Аксюты.

Когда дня через три Липатов согласился платить мойщицам за дневную норму по сорок копеек, а за половину двадцать — кишки могли погнить, — авторитет Аксюты среди работниц поднялся.

— Молода головушка, а ума палата! — с уважением говорили про нее пожилые работницы.

Кроме Марийки, к Аксюте часто стали забегать товарки с мельниц и из слободки.

— А как бы и нам надбавки, Аксюта, добиться? — говорили они. — Ведь мойщицам теперь за старую выработку платят по тридцать.

— Ему место надо освободить, новых набрать, так давайте завтра скажем, семейные которые, что работу домой возьмем. За работу на дому он хочет платить по пятнадцать, да выжарки остаются. А мы потребуем двадцать пять копеек, кроме выжарок, ему их девать все ровно некуда. Вот и девчатам, что сюда ходить будут, можно просить тридцать пять за урок, — сказала Аксюта. — Только надо вперед хорошенько сговориться, чтоб никто не уступал. Никитин столько сала возит, что хозяину придется разворачиваться.

Работая в салотопне, Аксюта по-прежнему ходила убирать и стирать к Никитиным. Там и узнала обо всем.

— Завтра же со всеми сговоримся. Я останусь на кишечной, — подмигнув Аксюте, сказала Марийка. — Не больно многие к нему пойдут — на уборку хлебов уехали. А тебе, Аксюта, с детьми лучше дома работать, ишь какие куклята!

Девушка растрепала Танюшкины кудри. Большеглазая девчушка совсем не дичилась чужих.

И эта маленькая битва с хозяином кончилась успехом. До зарезу нужны были ему работницы. Он даже упрашивал, чтобы приходили пораньше да уходили попоздней — перерабатывали дневной урок; платы ему не жалко…

Вместо семейных, которым развозили сало по домам, забирая топленое, Марийка набрала девчат, и они не меньше сорока копеек зарабатывали в день.

Марийка уже знала, что Аксютиного отца и мужа сослали за политику, много и еще нового для себя услышала она и теперь обещала Аксюте заменить ее на салотопне — поддерживать дружбу между работницами, чтоб не уступали хозяину.

— А которые девчата поумнее, к тебе приведу, сама с ними потолкуешь, — добавила она, лукаво прищуривая свои цыганские глаза.

Работать Аксюте дома было выгоднее и сподручнее. Она просила, чтоб ей привозили сала сразу больше, и с помощью свекрови в один день кончала два урока, освобождая себе следующий. Надо было готовиться к зиме.

В свободные вечера она забегала к Антонычу, советовалась, спрашивала новости о друзьях.

Дмитрий по-прежнему вел работу среди интеллигентной молодежи города. Ему удалось связаться с некоторыми учителями и школьниками Мариинской женской школы и мужской высше-начальной. С учителем Красновым они организовали драматический кружок и изредка ставили спектакли. В городе, не имевшем ни кинематографа, ни театра, постановки любителей шли с аншлагом. Но главное было в другом — на репетициях говорили не только о пьесах и ролях.

Дочка нотариуса Валя Соловьева исполняла роли главных героинь и пользовалась успехом у зрителей, чем отец очень гордился. Собирались в его доме. Андрей Александрович, отец Вали, был известен своей благонадежностью, поэтому уездное начальство почти не интересовалось деятельностью Трифонова в кружках, считая, что у Соловьева крамольных разговоров быть не может. Так бы и было, если бы господин нотариус не увлекался преферансом.

Шумный успех выпал на долю любителей артистов, когда, после развала компании «Самонов — Мурашевы», они сыграли комедию Островского «Свои люди — сочтемся». Пришлось спектакль повторить три раза.

— Хо-хо-хо! — не стесняясь, грохотал Никитин, сидя рядом с Самоновым в первом ряду. — Тебе все ж, Антон Афанасьевич, повезло! Зять-то в долговую яму не отправил…

Самонов побледнел, но смолчал. Братья Мурашевы со своими женами тоже приехали на спектакль. Сидели они врозь, во втором ряду.

— Ой, до чего же Липочка на нашу Зинаиду походит! — негромко сказала Наталья своей соседке, вызвав смех окружающих.

Младшая сноха бросила на нее возмущенный взгляд; впрочем, у Натальи эти слова вырвались непреднамеренно.

Действительно, гример постарался, сделал Валю похожей на Зинаиду Антоновну. Дмитрий играл роль приказчика-жениха и был загримирован под Павла Мурашева. Скопировать в спектакле зятя Самонова с женой была его идея. Много часов провел он в купеческом клубе, изучая мимику, повадки, интонации и жесты Павла.

В результате на сцене жил, мошенничал Павел Мурашев. Слова Никитина и Натальи Мурашевой быстро стали известны всем зрителям, и каждая реплика жениха с невестой, а затем супругов вызывала неудержимый хохот в зале в первую очередь именно этой схожестью.

Павел пытался принять скучающий вид, но багровое лицо выдавало его ярость. Зина едва сдерживалась, чтоб не заплакать, а Аким и Наталья вместе со всеми аплодировали молодым артистам.

Если и до спектакля Павел понял, какая большая разница торговать с тестем или одному, то после публичного осмеяния ему на каждом шагу пришлось ощущать это еще сильнее. Каждый чуть не в глаза называл мошенником. Он чувствовал себя затравленным зверем и бешено злился на всех, особенно на братьев.

То, что Аким не сделал скандала, он объяснил себе влиянием Демьяна и возненавидел его. Второй раз молчун перешел дорогу… Но еще большую ненависть питал Павел к Акиму, хотя тот перед ним не был виноват.

Павел, по существу, уже стал второразрядным купцом и не имел другого кредита, как только в банке. Аким, с помощью Никитина, стал выше его.

Запершись в кабинете, Павел сидел часами молча за столом, не откликаясь на зов жены: свое пренебрежение к Зине он теперь не скрывал. Что делать дальше? Он перебрал десятки вариантов, тотчас же отвергая каждый.

Первая мысль у него была — кинуть Зинаиду, захватить весь капитал, взять Аксюту и скрыться навсегда отсюда. «С ней бы нажил большие капиталы в любом месте. Но у нее двое детей от Кирюшки», — думал он, стараясь забыть главное: что никогда она на это не согласится, Аксюта при встрече с ним отворачивалась. «Да ведь и у меня есть сын», — мелькнуло под конец.

Как ни желанен был подобный выход, Павел скоро перестал о нем думать и с тех пор почувствовал к Аксюте ненависть. «Она обманывала меня еще в девках», — убеждал он себя, стараясь побороть страсть.

В конце концов он пришел к выводу, что в его положении есть только два пути: помириться с тестем и вновь стать его компаньоном или немедленно уехать в Петропавловск, а лучше куда подальше — в Петропавловске может вредить Аким.

Облокотившись на письменный стол и сдавливая виски, Павел старался спокойно и холодно решить, какой же из них лучше.

Мириться с тестем — придется признать себя виновным, вернуть Акиму сто тысяч, предложить тестю тридцать, тогда останется двести с хвостиком, но будет возможность быстро наживать и пользоваться прежним почетом. «Но возвращать капитал Акиму…» Павла передернуло от ненависти.

Уехать… но куда? Убытки при переезде понесет большие, и где, кроме Акмолинска и Петропавловска, найдешь такие бешеные барыши. Потом — везде есть свои богатые купцы, разве они дадут дорогу новичку…

* * *

Витя Осоков уже не состоял в артели Мохова. По совету Антоныча, он сам организовал артель возчиков в тридцать подвод, подобрал людей, которых в будущем надеялся вовлечь в революционную работу. Никаких процентов за ручательство он не брал, и возить они стали медь со Спасского завода в Петропавловск, захватывая на обратном пути груз для мелких торговцев.

В артель вошел и Митрофан Саввич Романов. Возчики доверяли друг другу и, будучи однолошадниками, обычно делили работу: один рейс на всех лошадях ехала половина хозяев, другой — вторая, а заработок делили поровну. Такой порядок давал людям отдых и возможность справиться с домашними делами. Возглавляли по очереди Романов и Виктор. Они же были связными между подпольными организациями Петропавловска, Акмолинска и Успенского рудника.

Топоркову и по-прежнему неуловимому Трофиму Мокотину удалось организовать небольшие подпольные организации на Спасском заводе и в Караганде. Связными между новыми организациями и старой — на Успенском руднике — были Бостан, Сатай и Мамед. Они же были пропагандистами среди казахской бедноты. Русские, те, у которых земли, денег мало, друзья казахов, убеждали где словом, где песней: «Наши баи, купцы, заводчики, барагер[19] — нам враги…»

Говорить приходилось осторожно. Вековечная косность, бытовые предрассудки крепко держали в своих цепях казахов, но брешь в родовом строе хоть и медленно, все же росла.

Из оседлого аула Мамеда частенько ездили гости к напарникам Карпова в Родионовку. Те помогли землепашцам купить старенький двухлемешный плуг, Андрей Полагутин отремонтировал его, а Егор Лаптев весной научил пахать им.

Песня старого Джаксыбая включила новое событие и пошла летать по степям до самых Каркаралов. Она была неуловимым действенным оружием в борьбе со старым, косным.

— Друзья мои! Мы оторваны от центра, но число революционеров растет, и когда партия прикажет, у нас здесь встанут сотни, тысячи готовых бойцов, — взволнованно говорил Антоныч подпольщикам, прочитав письма от Мокотина и Ивана — привез Виктор из очередной поездки на Спасский завод. — Постарайся узнать новости от Степаныча, Витя! Может быть, они связались с центром или Омском. Третий год мы не имеем весточки…

3

В осенние дни приходилось сало топить до позднего вечера. Когда Аксюта вытаскивала из печи последний горшок, кто-то негромко постучал в окно.

— Мамынька, открой дверь! Поди, Марийка, забежала.

Евдоха сидела с внучатами на лежанке; отодвинув от края Алешу, она, кряхтя, спустилась на пол, поправила темный платок на серебряных волосах и вышла в сенцы.

Любила старуха сноху с внучатами, не знала особых лишений, но тоска о сыне и Параське с каждым годом подрывала ее силы. Она по-прежнему копошилась по дому, пряла на веретенце, но на глазах старилась, даже зрение сильно ослабло.

Открыв дверь, Евдоха увидела женщину в зеленом пальто и шляпе с пером. Рядом с ней стоял мужик в поддевке, с большим ящиком в руках.

— Поставь в сенцах, Мокей, и жди меня, — приказала ему гостья. — Здорово живете, Евдокия Васильевна! Где тут у вас дверь-то? — И она вошла в сени вслед за Мокеем.

Аксюта, сливавшая кипящий жир, сразу же узнала Наталью Мурашеву и от изумления едва не выронила горшок.

…Наталья несколько дней обдумывала, как говорить с Аксютой Железновой. На ласковый прием она не рассчитывала, но клятву, данную в отсутствие Акима, хотела во что бы то ни стало выполнить.

Кроме страха перед богородицей, Наталью толкало и то, что Павел им обеим враг: ей хотелось помочь Аксюте, назло деверю.

Не пропал даром и намек мужа: помощь Аксюте — отплата за добро деверю Демьяну, теперь по-настоящему уважаемому Натальей, а также способ возвыситься в глазах Никитиной, а значит еще больше восстановить Терентия Егоровича против Павла, своего лютого врага.

Благодарность, расчет и чувство мести толкали купчиху на восстановление дружеских отношений с Аксютой, но не вернется ли она от порога Кирюхиной жены ни с чем?

После долгих размышлений Наталья решилась рассказать о муке, перенесенной ею от свекра, о том, что Аким, подстрекаемый Павлом, чуть не убил ее, разжалобить бабьим горем, признать и за собой вину, которую нельзя скрыть…

«Главное, чтобы сразу не выгнала, слушать стала», — думала Наталья и решила начать с упоминания имени Демьяна: его уважают дружки Федора и Кирюхи, значит и Аксюта, об этом говорил Аким.

— Здравствуйте, Аксинья Федоровна! — поклонилась Мурашева, будто не замечая взгляда хозяйки. — Не удивляйтесь моему приходу. Богом прошу, поговори со мной по тайности, хоть ради Демьяна Петровича: друг он тебе и мне. — От волнения Наталья побледнела, и на глазах у нее выступили слезы.

Аксюта невольно замялась. Первым желанием было выгнать вон жену и сноху предателей, хитро обманывавшую ее мать. Но имя Демьяна, измученный вид и слезы Натальи заставили сдержаться. Пусть скажет, зачем явилась, — указать порог всегда можно.

— Раздевайся, Наталья Михайловна, заходи в горницу, хоть и не знаю, о чем нам говорить, — холодно ответила она.

Войдя за Аксютой в горницу, Мурашева прикрыла за собой дверь. Достоинство, с каким держала себя Аксюта, покорило Наталью, и сейчас ей было стыдно, что не помешала она травле Аксюты Павлом, не возражала сплетням. Упав на колени перед иконами, Наталья заговорила сквозь слезы:

— Богородицей клянусь, Аксюта, хоть и выполняла я приказание свекра, но ничего не знала о том, как удумал он зло Палычу и мужу твоему! В том зле не виновата я перед тобой. Пришла к тебе с добром, за другую свою вину прощение выпросить. Не гони меня, выслушай…

Аксюта хорошо знала хитрость и лживость старшей снохи Мурашева, но сейчас в голосе той звучало такое искреннее горе, что она ответила мягко:

— Расскажи, Наталья Михайловна, послушаю.

Наталья поднялась с колеи и, привалившись к стене, рассказала, как надругался над ней свекор после смерти Марфы Ниловны, как Павел было подвел ее под топор мужа и только Демьян спас.

— Три дня, три ночи молила богородицу, все грехи свои вспоминала и клятву дала, что искуплю их, коль жива буду, — говорила она, плача. — Самый большой мой грех — что не вступилась я, когда Павлова Зинка на тебя грязь лила. Он ведь что-то поганое замышлял, да Никитин вступился, цыкнул на него…

Аксюта вздрогнула: какую еще гнусность придумал негодяй?

При словах Натальи о заступничестве купца Никитина она удивилась. Ведь Терентий Егорович с ней слова никогда не сказал.

«Видно, Анастасия Миновна просила его, детей да старуху жалеючи», — подумала она.

— Не обвинил меня Демьян Петрович, хоть и всю правду сказал, спас меня с детьми, и хочу я клятву свою выполнить. Прости меня, подлую, свою вину заглажу перед тобой, все сделаю для тебя, Оксенька! — говорила Наталья и как подкошенная упала к ногам Аксюты, рыдая во весь голос. Ей казалось, что если Аксюта ее не простит, то она нарушит свою клятву и лишится навсегда счастья.

Слушая Мурашеву, Аксюта вспомнила слова отца о том, что богатство, нажитое нечестным путем, всегда развращает. «Вот и Наталья из-за боязни потерять богатство не выдержала, пала. Может, и правда, если не оттолкнуть, и лучше станет, коль не из совести, так из страха, меньше зла будет делать», — думала она. В том, что свекор и муж не рассказывали Наталье свои тайны, Аксюта не сомневалась.

— Встань, Наталья Михайловна! Верю, в горе моем ты меньше всех виновата. И коль тебе так хочется, прощаю за то, что своим молчанием помогла ты Павлу травить меня, — сказала она.

Наталья покраснела.

— Грязь, что лили на тебя враги наши, с тебя смыть, жизнь облегчить должна я, и хочу того, — тихо заговорила она. — Никитиной слово веско, но и мое чего-нибудь стоит. Берись-ка ты, Аксинья Федоровна, за шитье, швейную машину я тебе дам, руки у тебя золотые, не губи здоровья…

— Подарков мне от тебя не надо, — прервала Аксюта, вставая.

— Пусть не в подарок будет. Сошьешь мне три платья — в расчете будем. А потом другим шить станешь. Коль, правду, простила, от этого не откажешься.

Аксюта задумалась. Взять взаймы можно, раз не считает ее виноватой в аресте отца и мужа. Пожалуй, этим она Наталье одолжение сделает, а не Наталья ей. Потом — зима близко, на салотопке работа кончится до следующей весны, а кормить четырех. Свекровь слабенькая стала. Легко ли ей целый день с детьми да с коровой возиться, если придется днями пропадать на уборке да стирке? Кроме того, это будет мешать и в главном, думала она. И решилась:

— Хорошо, Наталья Михайловна, возьму я у тебя машину, привози и работу.

Наталья оживилась:

— В сенках машина стоит! Пойдем заберем!

Скоро зингеровская швейная машина с ножным и ручным приводом стояла у окна в горнице.

— В долг, мамынька, беру. Шитьем отработаю. Шитье-то ведь не только богатые понесут, работа всегда будет, — сказала Аксюта свекрови.

— Евдокия Васильевна! Не равняй меня с вашими лиходеями. От них и я немало горя перенесла, Оксенька все теперь знает, — говорила Наталья Евдохе, сурово смотревшей на нее. — А этот сверток возьмите, — махнула рукой в сторону сундука. — Демьян Петрович кое-что просил вам отвезти. До свидания. Сыновья-то меня заждались, поди, — попрощалась она с хозяйками.

Аксюта, накинув платок, проводила купчиху и сразу же побежала в мастерскую к Антонычу. Ей хотелось скорей услышать от него, правильно ли она поступила.

Выслушав рассказ Аксюты, Антоныч сказал:

— Что машину взяла, сделала хорошо. Шитье — специальность, оно всегда обеспечит тебя заработком, и времени больше свободного будешь иметь. Потом, мне кажется, Наталья в этом случае была искрення…

* * *

Дня через три после посещения Натальи Мурашевой к Аксюте заехала Анастасия Миновна. Ей первой похвасталась, умело и к слову, Наталья своей добротой.

— Удивляюсь я своей сношельнице: как это она не может понять, что ее от горя честность Аксюты спасает? Ведь если бы Аксюта пожелала, Павел ей весь капитал под ноги кинул бы, — сказала она. — Повторяет по глупости везде мужнины сплетни…

— Шить Аксюта большая мастерица. Я собираюсь ей отвезти заранее все, чтоб к новому году пошила, а то завалят работой и не попадешь, — говорила Наталья в другом доме своим приятельницам. — А уже честна, ниткой чужой не польстится…

Впечатление от постановки, в которой так гласно высмеяли Павла Мурашева с женой, было еще свежо в памяти всех, и поэтому любая хитрая фраза Натальи, порочащая его, попадала в цель. Многие дамы, отвернувшиеся от Аксюты из-за сплетен, вдруг сразу пожелали снова видеть красивую и скромную вышивальщицу и, оказывается, еще и опытную швею. Но каждая выжидала, чтобы кто-нибудь первый поехал к ней.

Никитина, узнав от Натальи, что Аксюта умеет шить, никого не стала ждать. Она привезла ей несколько платьев для горничных, для себя и для восьмилетней дочки Анночки.

— Вон ведь ты какая скромная! Сказала бы, что шьешь, я бы тебе сразу машинку дала и заказы, — попеняла она Аксюте. — Неча у корыта гнуться да полы мыть. Принимайся за шитье. Скоро тебе навезут работы, не придется и на салотопню ходить, — говорила купчиха, усевшись на сундук, как и в первый раз.

Приказав Анке играть с ребятами и угощать их конфетами, Анастасия Миновна разговорилась с Евдохой.

Анка, белобрысая, длиннолицая, с бесцветными глазами, характером, видно, была не в мать. Сунув конфеты Танюшке и маленькому Алеше, она стояла, свысока поглядывая на бедно одетых ребятишек.

Танюшка, всегда живая, веселая, прижавшись к лежанке, глядела исподлобья на чужую неласковую девочку. Двухлетний Алеша, держась одной рукой за платье сестренки, вертел в другой конфетку.

Когда Аксюта сняла мерки с матери и дочери — для платьев горничным Никитина привезла готовый образец, — купчиха сказала:

— Убирать и стирать к нам больше не ходи, а платья, как сметаешь, не поленись, приди сама померить, время зачту.

Вслед за Никитиной появились и другие заказчицы. Привезла и Наталья.

— А ты, Аксинья Федоровна, с моими не спеши. Абы к новому году. Других приучай, — говорила она.

Отказавшись от резки сала, Аксюта дружбы с работницами салотопни не потеряла. Марийка с подругами забегали к ней поговорить. Аксюта помогла им сшить платья к новому году.

Зашла наконец и Валя Соловьева, принесла шить платье. Оставшись наедине с Аксютой, девушка неожиданно заплакала.

— Простите меня! Я была глупой…

— Не плачь, Валюша! — Аксюта обняла и поцеловала ее. — Все будет хорошо, и ты будешь счастлива с тем, кого любишь. Мой любимый в далекой ссылке, но всегда со мной! — сказала она ласково.

Глава тридцать четвертая

1

Зима тысяча девятьсот одиннадцатого года в Петропавловске была снежной и морозной. Все избушки на выселках чуть не до крыш засыпало снегом.

Чистить дорожки и раскапывать сугробы возле Потаповых и Мухиных взялись младшие сыновья — четырнадцатилетний Мишка и тринадцатилетний Ванятка. Работали вместе, очищая снег по очереди, то около одной, то около другой избы. Иногда помогала и Маня, Ваняткина сестра. Ее помощь они принимали с удовольствием, а вот старшим братьям не позволили совсем вмешиваться.

— Без вас обойдется! Вам своей работы хватит! — твердо заявил Мишка, признанный товарищами за командира.

— Ишь ты шиш какой! — снисходительно смеялся Сашка. — Еще командует!

Миша было обиделся: «Никакой не шиш…»

Старший брат ласково схватил его в охапку, и они забарахтались в снегу. Обида прошла.

— Стенька, давай горку делать, все будем кататься. Тут уж Мишка нас не погонит, — сказал Саша и запустил снежком в Манечку.

Маня ответила, и началась общая баталия.

Возле Потаповых сделали высокую гору, наморозили ледянок, и ребята в свободные часы с криком и визгом летали на ледянках до самой улицы. В праздничные дни вокруг снежной горки собиралась молодежь чуть не со всех выселков. Приходили и матери посмотреть на детей да поговорить с Максимовной; иногда и отцы заглядывали.

В одно из воскресений, когда темнота разогнала молодых и старых и сыновья заснули, Катя, не зажигая огня, села у окна, разрисованного морозом фантастическими узорами. Хотелось не спеша многое обдумать. Неожиданно стекло потемнело, и раздался тихий, дробный стук. Она испуганно вскочила и прильнула к стеклу. Барабанная дробь продолжалась.

«Да ведь так только Гриша выстукивал», — вдруг вспомнилось ей, и, не помня себя от волнения, Катя кинулась в сени.

— Кто там?

— Я, Катерина Максимовна. Тише! — послышался за дверью голос Колышкина.

— Ты, Фома Афанасьич? — удивленно и разочарованно протянула Катя. — Чего это ночью…

— С радостью к тебе, — перебил ее старый проводник. — Тише только! Гриша твой сейчас придет, упредить пришел…

Катя выдернула засов и распахнула дверь.

— Где, где он? — громким шепотом требовала она, готовая немедленно куда-то бежать, искать…

Колышкин чуть отступил и оглянулся назад, поманив рукой, и через минуту перед Катей оказался Григорий. Она почти без памяти повисла у него на шее.

— Ты, Гриша, не торопись, побудь до света дома-то, мы покараулим, — шепнул Колышкин Григорию, кивнув головой в сторону забора. — Никого близко нет, мы все осмотрели. А коль сунется… — он жестом показал, что шпиону не сдобровать.

Григорий поднял жену и с ней вместе вошел в сени. Прижимая ее к себе одной рукой, он другой закрыл дверь, запер засов, в темноте нашел губы жены и жадно прильнул к ним.

— Радость моя, счастье, как же долго я не видел тебя! — шептал он.

—. Ну, пойдем в избу, пойдем! Замерз, поди, голодный? — торопила Катя, прижимаясь к мужу и не давая ему идти вперед.

Григорий рассмеялся.

— Сама же не пускаешь!

Катя ответила радостным смехом. Она еще не успела подумать о том, как явился Гриша домой, почему надо тише говорить. Радость горячей волной захлестнула сознание.

— Поди, Катюша, закрой плотнее окна, зажги свет, тогда и я войду, — шепотом говорил Григорий, по-прежнему не разжимая рук.

— Сейчас! Пусти только! — прошептала Катя. — Ты убёгом? — вдруг поняв все, спросила она.

— Да, разрешения у начальства не спрашивал…

Катя кинулась в кухню, завесила окна и зажгла свет. Григорий, войдя в комнату, пристально огляделся вокруг. Пять лет не был, а ничего не изменилось.

С лежанки свешивались ноги сыновей. Он было кинулся к ним, но сразу остановился. Надо прежде обо всем договориться с Катей. Катя хлопотливо собирала на стол. Потом налила воды в умывальник и с полотенцем, вынутым из сундука, подошла к мужу.

— Умойся, Гришенька, да сядем, поедим и поговорим обо всем, а потом их разбудим. Да ты еще и не разделся?

— Сейчас, Катенька!

Григорий снял армяк из грубошерстного сукна. Под ним оказалась серая крестьянская рубаха, подпоясанная шнурком, и бумажные темные порты. Он долго гремел рукомойником, смывая с наслаждением застарелую грязь. Затем, сев за стол, сказал:

— Убежали мы с Алешей. Он подался в Россию, а я — сюда. С Федотом не могли связаться, далеко его загнали…

— А ты ешь вперед, потом расскажешь, — перебила Катя, подвигая ему тарелки.

— Признаться, последние дни, кроме сухого хлеба, ничего не видел. Опасался, что не удастся до вас добраться. Жить-то мне вряд ли придется здесь, а повидать больно хотелось… Ну, как жила, как дела у вас?

— Ешь, а я буду рассказывать, — просила погрустневшая Катя.

Григорий не заставил себя просить.

Катя рассказала мужу обо всем, что пережили они с того момента, как тронулся поезд со станции, увозивший его с Федотом и Семиным, но старалась смягчить особо тяжелое: Грише-то ведь не легче было. Григорий смеялся, слушая о похождениях старшего сына.

— Вот, стервец! Отцовскую честь берег крепко! — проговорил он, с любовью взглянув на торчавшие ноги Саши.

— Саша-то уж подручным вместе со Стенькой Мухиным в депо работает. Связной наш! — с гордостью сообщила Катя.

На губах Григория промелькнула прежняя задорная усмешка: много печального услышал, а вот то, что жена и сынишка все время с ним заодно шли, что Антоныч на свободе, хоть и далеко отсюда, крепко обрадовало. Наевшись досыта, он отодвинул тарелки и потянулся к жене.

— Пожди, Гришуня, самое тяжелое еще не сказала, — остановила Катя. — Прав был Антоныч, Вавилов-то предатель в охранке работал, «Вербой» звался, — сказала она.

— Как узнали? Убили ирода? — яростно вскрикнул Григорий.

— То-то, что нет! В Москву уехал, — ответила Катя и подробно рассказала о ночном посещении Савина. — Первыми он продал Нюру с Надей, потом тебя, Федота и Семина, а затем Алешу и других…

— Не скроется, подлец, везде найдем! Алеша дал один адрес, туда сообщим, — уверенно бросил Григорий. — Ну, а купец-то чего ради нам помогать вздумал?

— Говорил он, что и ему злодей большое горе причинил и что верит — мы найдем и расплатимся. Жена у него перед этим неожиданно умерла, поговаривали, что отравилась, и в этом виновен был «Верба». «Вам, говорил, я чужой, а в то, что отплатите подлецу, верю».

— Правду, значит, сказал, — протянул Григорий.

— А ты сколько у нас пробудешь? — задрожавшим голосом спросила Катя.

— Часа через три уйду к Хасану. Дома-то ночевать нельзя. Вечером завтра встретимся у Степаныча, пошли к нему Мишу известить, там обо всем посоветуемся, — задумчиво ответил Григорий и попросил: — Побуди ребят. Да чтоб не закричали.

Катя пошла за печку.

— Сашенька, Миша! Проснитесь! Радость у нас… Да только потише.

Саша открыл глаза, взглянул на мать и сразу скользнул из-за печи.

— Тише, чтоб кто не услышал! — задерживая его за руку, шепнула мать.

Увидев отца, Саша кинулся к нему на грудь; рядом с отцом он тонкий, как молодое деревцо, но почти ровный с ним ростом.

— Папаня! Я знал, что ты к нам приедешь, — шептал он, весь дрожа от волнения.

— Пока, сынок, ненадолго, а после и совсем вместе будем. Хороший мой, товарищ! — целуя русую голову сына, тихо говорил Григорий.

В слово «товарищ» он вложил все: и что знает о работе сына, одобряет его, гордится им. И Саша понял. Он спрятал на груди отца покрасневшее от счастья лицо.

— Папанюшка! А я во сне видел тебя, и ты пришел, — зашептал Миша, кидаясь к отцу, беленький, вихрастый, разгоревшийся от сна и радости.

Григорий выпустил из объятий старшего сына и, как когда-то давно, подхватив Мишу, поднял его. Миша счастливо засмеялся и сейчас же ладошкой прикрыл рот: нельзя!

Погасив свет, все вместе сидели на теплой лежанке и шептались. Миша не выпускал руки отца. Сейчас он чувствовал себя равным со всеми: хоть и маленький, а тоже революционер. Теперь он может сказать и про себя: «Рабочие не сдаются». Пусть его разрежут на кусочки, но тайны он никому не выдаст.

2

К появлению в Петропавловске Потапова в подпольной организации было шестнадцать человек. Организация выросла исключительно за счет рабочих железнодорожного депо, и все товарищи считались надежными. Клинца уже не было. После разоблачения Вавилова рабочие быстро выжили его.

Ему подсунули записку: «Если завтра не смоешься вслед за своим начальником, считай себя мертвым». Тот не стал ждать вторичного предупреждения.

Однако, по указанию Антоныча, соблюдалась строжайшая конспирация. Поручения передавались по цепочке, каждый знал только двух-трех товарищей. Всех знали Степаныч, Катя и Карим — комитет партийной организации.

На следующий день, как только стемнело, Григорий пошел к Мезину. За пять лет он изменился. Короткие волосы уже не вились кудрями, верхняя губа закрылась усами, плечи расширились, слесарь постарел, но прежние друзья могли легко узнать — следовало беречься.

О возвращении Потапова Степанычу сообщил утром Миша, гордый тем, что ему доверили важную тайну.

Услышав неожиданную весть, Степаныч далеко отшвырнул грабли — он убирал в сеннике, — схватил мальчика за плечи и закружил вокруг себя, восклицая: «Ай, молодец! Вот уж молодец!» — и Мише было непонятно, кого хвалит высокий дяденька — его или отца.

Степаныч, не утерпев, поделился своей бурной радостью с Феоной Семеновной и дочкой Дуняшей; им можно сказать — не подведут, но больше кому скажешь? А волнение требовало выхода, до вечера далеко, и он, бодрый, возбужденный, крутился по дому, не находя себе места. Ведь только после встречи с Григорием нашел свою дорогу! Антоныча, Шохина, Катю Степаныч уважал, а Григория Потапова по-настоящему любил.

После обеда он заперся в угловой комнате — надо подумать, о чем рассказать сразу же Грише, посоветоваться…

До сих пор он чувствовал на себе всю ответственность за подпольную организацию. Ведь весточку от Антоныча можно было получить только раз в месяц, а положение требовало иногда решить вопрос немедленно. Помощница одна — Катя, сам-то он не больно грамотен.

Когда стемнело, Степаныч не выдержал, вышел на улицу, закрыл ставни на болты и остался сидеть на скамейке.

Григория он узнал издали, по походке, и, оглядев улицу, пусто ли, еле заметно кивнул другу и скрылся за калиткой, оставив ее полуоткрытой. Григорий вошел вслед за ним. Задвинув засов, Степаныч сжал друга в объятиях.

— Гриша, друг мой! Уж как кстати ты вернулся! — взволнованно шептал казак.

Спустив с цепи барбоса, он повел гостя в дом.

После первых коротких, торопливых вопросов, на которые не всегда можно было сразу ответить, друзья немного успокоились и, сев рядом, было заговорили связно. Но залаял барбос, и Степаныч выскочил во двор. Пришли Катя, Володя Белов и Карим.

— Да ты Хатиза уже перерос, — смеялся Григорий, похлопывая Карима по плечу. Тот поднял на него карие узкие глаза: «Товарищ Григорий помнил еще мальчишкой…»

— Ну, Григорий Иванович, рассказывай, что нового на свете, — попросил Степаныч, когда уселись вокруг стола.

— Может, и не много расскажу, товарищи, — заговорил Григорий. — Но одним могу порадовать вас: рабочий класс начал распрямляться, поднимать голову. В центре опять начались забастовки. Алексей, как доберется до места, пришлет тебе, Степаныч, письмо от «племянника» со всеми новостями. Расскажет и про «дядю Володю». Мы, в нашем захолустье, слышали, что Владимир Ильич воюет с меньшевиками и всеми их прихвостнями…

Рассказав о политических новостях, дошедших до ссыльных иль услышанных во время пути, Григорий, по просьбе друзей, подробно поведал о годах ссылки.

— Полиция всех разогнала по болотам, да мы находили способ сообщаться, мужички помогали, — с прежней задорной усмешкой говорил он. — Мужики теперь другие, даже в вологодской глухомани…

В юмористических тонах рассказывал Григорий о том, как сумели они соединиться с Алешей Шохиным и одновременно бежать. Только при воспоминании о Федоте Мухине он сурово нахмурился и вздохнул: жаль товарища, загнали его в недоступные дебри…

Потом Григорию подпольщики рассказывали о событиях в Петропавловске. Память о прошлом лучше сохраняет хорошее, чем плохое, и в комнате часто слышался смех. Наконец Степаныч спросил, что им сейчас делать. Вон из Кривозерного допытываются, когда же опять листовки печатать начнут…

— Нужно хорошенько все продумать, Егор Степанович, — ответил Григорий. — Главное указал вам в своем письме «наш товарищ», вы, пожалуй, чересчур робко выполняете его советы. По-моему, надо быть смелее: растить борцов не только на железной дороге, но и в городе, нельзя забывать и о мелких ремесленниках, и о крестьянах. Над прокламациями мы вместе поработаем, в Кривозерном печатать можно. Но долго мне под носом господина Илюхина не следует болтаться. Как считаете, товарищи?

Григорий оглянул сидящих и прищурился.

— А что, если мне уехать в Акмолинск? Возможно, там я займу место Антоныча, а он нелегально вернется сюда… — вопросительно произнес он.

Степаныч оживился, Катя пристально смотрела на мужа, о чем-то думая.

— Коль его тут, в Петропавловске и поймают, так ведь выйдет, что он на месте ссылки живет, — сказала она.

— А меня там никто не знает. Липа надежная, — подхватил Григорий.

— Неплохо придумал, — отозвался Мезин. — Недельки через две жду оттуда своего паренька, с ним и уедешь. А пока больше будешь у меня или у Хасана и нам поможешь. О твоем возвращении никто, кроме нас, знать пока не должен. Может, сам в Кривозерное съездишь.

Все приняли предложенный план и разошлись. Григорий шел вслед за женой, но к ней не подходил. Если схватят, она пойдет вперед, не оглядываясь. Документы у него были надежные. Вышлют Клима Галкина, а Катерина Потапова будет ни при чем. Добрались благополучно. Сыновья с волнением ожидали родителей. Маленькие рабочие были готовы ко всему…

Зато как сияли лица ребят, когда мать, а затем отец появились в доме! Быстро поужинав, потушили свет, и опять вся семья собралась вместе на лежанке. Столько хотелось рассказать друг другу!

3

Через несколько дней после встречи с Григорием, выехавшим в Кривозерное, чтобы на месте наладить печатание листовок, к Степанычу днем зашел незнакомый человек. С первого взгляда он не понравился старому казаку. Невысокий, но широкоплечий, по виду лет около тридцати, с плутовато щурившимися карими глазами, в одежде явно с чужого плеча, незнакомец показался жуликом. Увидев Степаныча, вышедшего к калитке на громкий стук, и услышав бешеный лай барбоса, он сказал:

— Ишь пес-то у вас какой, незваным не войдешь, — и подмигнул левым глазом.

— Что надо? — неласково спросил Мезин.

Неизвестный значительно мигнул и спросил:

— Вас зовут Егор Степанович Мезин?

— Будто так, — внимательно всматриваясь, ответил Степаныч.

— Дружка своего Палыча с его зятем Кириллом не забыли?

— А вы отколь их знаете? — неожиданно для себя спросил Мезин, сразу заволновавшись.

Не походил гость на товарищей, но, услышав имена друзей, Степаныч забыл про осторожность. Два года от них не было весточки.

— В одном доме жили, — щуря правый глаз, ответил незнакомец и, сунув руки в карманы истрепанного пальто, принял надменную позу. — Видно, Кирюшка ошибся. Не больно ты мне обрадовался, у ворот держишь, — сказал он, делая вид, что хочет уйти.

— Что ты, что ты! — тоже перейдя на «ты», горячо заговорил Степаныч, схватив его за рукав. — Айда в дом! «Видно, с Палычем и Кирюшкой в тюрьме одной сидел, уголовник, поди», — подумал он.

Когда вошли в кухню, гость, поздоровавшись с хозяйкой, сразу же снял пальто и бросился к печке.

— Ой, и замерз! От Омска на тендере ехал, а шуба моя рыбьим мехом подбита, — сказал он добродушно.

Феона Семеновна кинулась ставить самовар.

— Звать-то как тебя? — спросил Степаныч.

— Васька Кулагин! К вашим услугам! — с дурашливой важностью крикнул гость, прильнув к печи.

— Может, Вася, с дороги щец поешь, чай-то потом? — предложила хозяйка.

По-женски наблюдательная, Феона Семеновна прежде мужа заметила, какой у гостя истощенный вид. «Оголодал, видно, да и замерз», — думала она с жалостью, быстро накрывая на стол.

— Садись кушай, — пригласил и Степаныч. — У тебя от них ничего нет?

— Как же! Кирюшка неделю писал, сколь бумаги я ему собирал по камерам, а от Палыча одна записочка.

Кулагин, оторвавшись от горячей печки, схватил пальто.

Семеновна уже поставила на стол миску с дымящимися щами. Василий, вытаскивая из разных мест исписанные клочки бумаги, потянул носом вкусный запах.

На первом клочке Мезин увидел почерк Карпова и чуть не вырывал каждую писульку. Передав хозяину восьмой листок, Кулагин сказал: «Все!» — и жадно поглядел на стол.

— Садись, Вася, друг ты мой любезный, подкрепляйся, — ласково предложил ему Степаныч. — Мать, корми вкусней, а я пойду почитаю. Да стопочку с дорожки поднеси гостю дорогому!

— Нет, Кирюша не обманул меня, вижу, — плутовски подмигнул Кулагин, садясь за стол.

Казак поспешно ушел в соседнюю комнату. Хотелось скорей прочитать письма друзей. «Душа изболелась. Увезли жандармы — и как в воду канули. Если бы с Омском связь не порвалась, давно бы знали про них», — думал он, стараясь разобрать местами стертые слова.

«Дорогой друг! Мне писать трудно, следят очень. Кирюше легче. Скоро мы будем с ним вместе. Посланному верь! Хоть в воровстве его обвинили, а парень добрый…» — прочитал он наспех нацарапанные строчки на грязном обрывке бумаги. Ни его, ни своего имени Федор не писал.

«Знает, что почерк его не забуду, — взволнованно подумал Мезин, перечитав несколько раз записочку и бережно свертывая. — Аксюте надо переслать — пусть своими глазами прочитает отцовы слова…»

Из семи записок Кирилла пять предназначались Аксюте. Прочитав на маленьком листочке первые слова: «Любушка моя, солнышко ясное», Степаныч бережно откладывал его в сторону, понимая, кого так называет молодой друг.

В двух последних, адресованных друзьям, Кирилл сообщал, что после двухлетнего терзания в тюрьме их осудили на ссылку в Нарым и с первым этапом отправят. Он просил не беспокоиться о них: закалились и в тюрьме тоже нашли друзей, с некоторыми вместе и в далекий край пойдут.

«От нас добивались, кто из Петропавловска посылал нам прокламацию. Многое вам расскажет В. Нужда загнала его в тюрьму. Поддержите парня, человеком станет…» — писал Кирилл.

Не один раз прочитал Степаныч скупые слова записок, стараясь понять сказанное между строк, пока Кулагин пришел к нему из кухни, разомлевший от сытного обеда и тепла. Он начал было рассказывать про Федора и Кирилла, но глаза у него помимо воли закрывались.

— Вот что, паря! Ложись-ка, поспи малость. Устал, видно, а потом поговорим, — сказал Степаныч, заметив его состояние.

— Как вышел, не спал еще. Боялся с письмами попасть к легавым в руки, — совсем засыпая, прошептал Кулагин.

Семеновна раскрыла постель, и, поддерживаемый хозяином, Василий, дойдя до кровати, свалился, как сноп. Мезин заботливо снял с него дырявые валенки и прикрыл теплым одеялом.

Кулагин проспал мертвым сном подряд четырнадцать часов.

Утром следующего дня Степаныч подошел и тронул его за плечо. Вася мгновенно вскочил со словами: «Сейчас, сейчас, ваше благородие, все будет сделано!» — и, уже стоя, открыл глаза, взглянул на Степаныча и рассмеялся.

— Фу, черт! Приснилось, что опять в тюрьме и надзиратель будит, — говорил он, заразительно смеясь. — Пять лет ведь оттрубил…

Мезин добродушно улыбался, глядя на него. «Чего это он мне вчера жуликом показался? — думал. — Человек как человек».

Василий сейчас не кривлялся и почти не подмигивал. На щеках пробивался слабый румянец, губы из синих стали бледно-розовыми. Хороший обед и спокойный сон подкрепили парня, и выглядел он теперь значительно моложе, чем вчера.

— А лет-то тебе сколько? — спросил Степаныч.

— Недавно двадцать пять стукнуло. Как раз двадцать лет исполнилось, когда прокурор в тюрьму засунул… — Лицо его омрачилось, вспомнил, как без вины в воры попал.

Нужда из родного села мальчонкой выгнала сироту. Чего он не перенес до двадцати лет. А потом эта беда случилась: вор из кармана толстопузого кошелек потащил, а он, Васька, стоял смотрел, разинув рот от изумления. Поднялся крик, городовой подбежал, воришка вырвался, толкнул его к городовому и сам закричал:

— Вот этот по карманам лазит…

Схватили его, избили до полусмерти, как нашли в кармане кошелек, тот, видно, пихнул незаметно. Пять лет дали, и в тюрьму…

— Ну, ступай умойся, позавтракай, а потом говорить будем. Баньку к вечеру Семеновна истопит, — сказал Степаныч, выслушав его короткий и немного сбивчивый рассказ о давних годах.

— Как привезли их из Акмолинска, так поначалу в нашу камеру сунули, а нас там было пятнадцать, почти все за воровство, — говорил Василий, часто вскидывая живой взгляд на Мезина. — Я уже «стариком» считался, три года отдежурил, новенькие все меня слушались. Ну, как водится, начали спрашивать, за что попали. «Живоглотам на шею себе садиться не давали», — сказал младший, Кирилл то есть. А старший, Палыч, добавил: «Сколь могли, и других от того берегли». И так на всех ласково взглянул, что все сразу утихомирились, а Санька Нож — это его прозвище, фамилию он никому не говорил — закричал: «Что ж это к нам политиков засунули?» Мне они сразу понравились оба, особенно Кирилка. Я и гаркнул на Саньку: «Прикуси язык, коль не хочешь, чтобы голова заболела!» Никто их не обижал у нас. Через неделю обоих из нашей камеры забрали и в одиночки для политических посадили. И на прогулку выводили их врозь. А я с надзирателями дружил: коль что сделать им надо — без отказа, а то и развеселю когда…

Васька неожиданно состроил такую рожу, что как ни взволнован был Степаныч, все же не мог сдержать улыбки.

— По двору и коридорам я ходил свободно и вот, когда кого из них выводили, обязательно себе дело во дворе находил. Переглядывались мы, глазами разговаривали, — с простодушным хвастовством продолжал Кулагин. — Месяца через три разрешили мне у них в камерах убирать, тут мы с Кирюшкой и вовсе дружками стали…

Василий рассказал, что его вызывали к начальнику тюрьмы, Синькову, — «ух, и зверюга!..» Там следователь учил его, как выспросить у Кирилла секреты.

— Я для виду согласился, чтобы подольше с дружком в камере быть. Через него и Палыча любить стал. Рассказал я Кирюше о хитростях следователишки… — Васька лукаво прищурил карие глаза и забавно сморщил вздернутый слегка нос.

За тысячи, полученные от Павла Мурашева, начальник Акмолинского уездного жандармского управления охарактеризовал арестантов как «важных и опасных для государства преступников», направляя с ними дело «Об организации бунта в селе Родионовке». Рапорт подкреплялся актами, состряпанными Нехорошко, и вещественными доказательствами — изъятыми прокламациями. Следователь, ознакомившись с делом, решил, что карьера его обеспечена. Раскрыв бунтовщиков по всей Акмолинской области — ведь не сами же эти мужики печатали прокламации, — он имел основания рассчитывать на выдвижение.

Вначале все внимание жандарм сосредоточил на Федоре. Тот сам признался, что большевик. Но Федор на первом же допросе ответил:

— Листки я на базаре нашел, да не эти, эти мне подсунули. Прочитал и думками стал с большевиками, но до ареста о том ни с кем не говорил. Больше ничего не знаю. Зятя взяли совсем зря…

К этому показанию он до конца следствия ничего не добавил. Большей частью на допросах Федор молчал. Лишь изредка, когда его беспощадно избивали, говорил:

— Я вам давно все сказал. Делайте что хотите!

Карцер, побои, лишение прогулок на месяцы — ничто не помогало. Бледный, худой, Карпов по-прежнему держался твердо. Его на время оставили в покое и принялись за Кирилла.

К молодому парню следователь сначала применял более тонкие методы.

— Пойми: у тебя вся жизнь впереди — стоит ли за чужие грехи отвечать? Расскажи откровенно все, что знаешь про бунтовщиков, и вернешься к жене, к матери, — участливо говорил он Кириллу. Тот молчал.

— Ну, иди, подумай, потом вызову, — сдерживая злость, приказывал следователь, не теряя надежды выжать из этого парня все, что надо. Ему хотелось установить связь обвиняемых с петропавловскими революционерами. Там все еще что-то есть!

Другим методом была подсылка к Кириллу Василия, который считался уголовником. Но и тут палач просчитался. Дружба Кулагина и Железнова возрастала с каждой встречей. Задушевные беседы с молодым революционером разбудили в Кулагине все лучшие чувства; кроме того, обманывать ненавистного «легавого» доставляло ему большое удовольствие.

Убирая в одиночках, Василий передавал весточки от Кирилла Палычу и обратно. Потом ему удалось сообщить о них политическим, сидящим в левом крыле, в общих камерах. Время от времени Василия вызывали к начальнику тюрьмы, и он рассказывал следователю о своих разговорах с Кириллом — о доме, об Аксютке, дочке, матери… Так он договорился с Палычем и Кирюшей.

Потеряв надежду сломить добром упрямство Кирилла Железнова, следователь перешел к крутым мерам и по отношению к нему. Его, как и Федора, обрили под каторжника, неделями держали в карцере на воде и хлебе.

Василий сообщил об этом политическим. Началась общая голодовка. Через неделю вмешался прокурор, и Федора с Кириллом перевели на режим, общий для всех политических, но книг и бумаги не давали по-прежнему. Василий передавал им незаметно клочки, но вынести письмо за ограду тюрьмы не удавалось, надзор был строг. Потому-то до сих пор они не присылали о себе известий.

Два месяца назад их приговорили к ссылке в Нарым на семь лет. Скоро, видно, отправят…

Про Степаныча Федор рассказал Василию незадолго до его освобождения и тогда же написал записку.

— Палыч говорил мне на прощание: «Скажи ему, нас не сломили, мы вернемся еще более крепкими. Из ссылки напишем, тогда пусть сообщает обо всем и о семье». Кирюша просил доставить его письма жене. Верят они, что придет революция, по-другому станут жить люди, — сказал Василий, заканчивая свой рассказ.

Феона Семеновна дважды уже заглядывала в комнату, хотела позвать обедать, но муж ей молча махал рукой и она закрывала дверь.

Степаныч, слушая о страданиях друзей, сильно волновался.

«Революцию ждут, а мы здесь копаемся, а не робим, — думал он с тоской. — Надо смелее людям правду говорить. Товарищи в руках у катов и то не боятся…»

* * *

…Дорога в Кривозерное и обратно у Григория отняла шестеро суток, поэтому на месте он пробыл только два дня.

Небольшое село раскинулось на берегу длинного, загнутого в конце озера. С двух сторон его обступил густой лес, березы и клены — с одной, могучие сосны — с другой. Жители сеяли пашни, рубили лес, заготовляли на продажу срубы, выжигали древесный уголь.

Двое железнодорожников переехали в село пять лет назад, когда их после забастовки выслали из Петропавловска. Они построили небольшую кузницу, и скоро в Кривозерное изо всех окружных сел стали приезжать мужики — лошадей подковать, колеса перетянуть, лемеха поправить, а то и со слесарной работой: один из ссыльных был кузнецом, другой — слесарем.

Уголь для своей кузницы они выжигали сами, у них в лесу и избушка была. Вот в этой избушке и устроили «типографию», когда к ним привезли гектограф. Место было удобное — в самой глуши.

Задняя стена «типографии» повисла над узким, глубоким оврагом, поверху заросшим кустарником, переплетенным колючей ежевикой, малиной… Овраг, петляя, уходил в глубину бора. Подпольщики устроили в полу лаз и вырыли ступени до дна оврага. «Коль кто непрошеный явится, с гектографом в лаз — и ищи в поле ветер», — говорили они Григорию.

— Да вас здесь до самой революции никто не потревожит, — смеялся Григорий, осматривая «типографию». Тут же составили коротенькое обращение и напечатали его.

За пять лет высланные деповчане ни разу не были в родном городе, не видели никого из товарищей. Приезду Григория они горячо обрадовались: вместе первую забастовку организовывали в депо и почти одновременно в ссылку попали. До рассвета рассказывали Потапову о своей жизни в Кривозерном.

— Теперь у нас тут много дружков завелось, а посмотрел бы ты, Гриша, как нас вначале встретили! — говорил кузнец.

— Не привирай! — остановил его слесарь, любивший во всем точность. — Это староста сказал: «Земли у нас мало, поезжайте с богом в другое село…»

— А как наш возчик с мужиками пришел да нажали на него, он и в кусты, — перебил товарища кузнец, который по живости характера был не в силах оставаться слушателем, и рассказал Григорию подробно о возчике.

Поликарп кормил большую семью тяжелым трудом углежога, своего хлеба не хватало. Он возил уголь продавать в Петропавловск и попутно привез в село высланных железнодорожников. Еще за дорогу друзья поняли, что возчик им попался очень удачный, и подружились с ним.

Вскоре Поликарп стал для них связным с петропавловскими подпольщиками и окрестными бедняками. Он привел к кузнецам в подручные семнадцатилетнего пастуха, мирского выкормыша; теперь тот один из самых активных в их подпольной организации, во все села Кокчетавского уезда листовки разносит…

— Слыхал? Наши мужички подати-то не больно охотно платят, — подмигнул кузнец Григорию.

Пропаганда ширилась с каждым месяцем, и вдруг печатать стало нечего, связь порвалась.

— Вот когда мы, друг, заскучали по-настоящему, — задумчиво произнес слесарь.

Товарищ подтвердил вздохом его слова.

Поликарп, возвращаясь из Петропавловска, сообщил, что никто к нему на свидание не вышел, на базаре рассказывали о новых арестах в депо, генерал какой-то приехал…

Совсем недавно удалось связаться им с Мезиным — послали с Поликарпом своего подручного и дали адрес старого казака.

На другой день в «типографии» Григорий рассказал друзьям все новости, вместе наметили план работы для кривозерских подпольщиков на будущее. Договорились, что угольщик будет у Кати получать тексты и ей же привозить «уголь»: прачке угля надо много.

Условившись о пароле, Григорий с попутчиками уехал, так и не выбрав себе сруб для постройки дома, ради чего он будто бы приезжал в Кривозерное.

…Когда Григорий вернулся и выслушал рассказ Степаныча про Федора и Кирилла, он сказал:

— Не только они, но и «наш товарищ» и тысяча других надеются, что мы здесь продолжаем их дело, за которое они терпят муки. В России рабочие поднимаются, мы не должны от них отставать. Надо провести собрание. Довольно друг от друга прятаться. Скоро придет письмо от Алеши. Листовки теперь будут печатать, ребята надежно все устроили…

По адресу, полученному от Шохина, Григорий послал письмо с сообщением о провокаторе. Ему очень хотелось получить ответ, но Степаныч говорил, что скоро приедет Осоков, с которым он должен уехать в Акмолинск.

На собрание пришло десять товарищей, самые надежные и выдержанные. Большинство из них не знали, что Потапов в Петропавловске. Они приветствовали его радостными восклицаниями.

— Я ненадолго, друзья! Скоро придется скрыться, чтобы всевидящие очи господина Плюхина не приметили, — говорил Григорий, здороваясь со старыми приятелями. — Надо быстрей революцию готовить, тогда не придется прятаться…

— Готовим помаленьку, — подмигивая, бросил слесарь Жуков — учитель Саши. — Все за то взялись: и старые, и малые…

— Можно и прибавить прыти, Иван Данилович! В России рабочие бастовать начинают, — отозвался Григорий. Он рассказал о том, что уже сообщил комитетчикам.

Все оживленно заговорили.

— Слышь, Гриша! А «наш товарищ» скоро к нам вернется? — спросил Савелий Коньков, учитель Стеньки Мухина.

— Революционеры работают, Савелий Миныч, там, куда их партия направит. Может, и не приедет он сюда, другие будут. Поди, не забыл, чему учил?

— Еще бы забыть! — послышалось со всех сторон. — Он ведь без тебя, Гриша, часто был у нас, Касаткиным Валерьяном прозывался.

— Да и из ссылки письмо присылал, — выделился голос Володи Белова.

— Сами давайте думать, как лучше среди своих рабочих правду распространять, — сказал Степаныч.

— Нельзя забывать и городских товарищей! — добавил Григорий. — Про осторожность, конечно, надо всегда помнить. Прежде чем заговорить откровенно, человека изучить следует, и на первое время пусть он знает только одного. Берегитесь провокаторов и шпиков, но из-за конспирации своих людей не отталкивайте…

Григорий еще долго рассказывал товарищам, как надо теперь вести работу. В полночь разошлись бодрые, оживленные.

Виктор Осоков приехал с возчиками через неделю после собрания подпольщиков. Сдав груз, он зашел к Степанычу с письмом Федулова.

— Витя! С вами поедет к Антонычу наш человек. С тобой народ надежный?

— Все свои, Егор Степанович! Товарищ поедет возчиком на свободной подводе, будто с нами приехал из Акмолинска, — ответил Осоков.

— Пусть готовится. Я через день зайду за ним.

За три года Виктор возмужал, изменился и внутренне и теперь мало походил на того разудалого гармониста, каким был в пятом году.

— В Акмолинске сразу отведешь его к Антонычу, лучше вечерком, — предупредил Степаныч.

Через день обоз, нагруженный товарами для купцов, тронулся из Петропавловска по накатанной снежной дороге. Потапов, одетый одинаково с товарищами, правил крепкой каурой лошадкой Романова. Он вез с собой записки Федора и Кирилла. Из семьи его никто не провожал, простились дома.

— Папа, ты будешь к нам приезжать? — спрашивал младший сынишка, едва сдерживая слезы.

— Обязательно, сынок! — целуя его, обещался Григорий. — Ты же у меня рабочий, а рабочие не плачут…

— Я не плачу, это, наверное, ячмень, — смущаясь, оправдывался Мишутка.

Старший сын держался бодро, стараясь казаться взрослым. Катя, глядя на мужа и сыновей, ласково улыбалась. Сейчас ей было легче расставаться с мужем, чем в пятом году: знала, что он будет на свободе, чаще можно получать весточки, и главное — Гриша вместе с ними будет делать общее дело…

Глава тридцать пятая

1

Получив записки мужа в мастерской Антоныча, Аксюта, не помня себя от радости, прибежала домой.

— Мамынька! Живы и тятя и Кирюша! — задыхаясь шептала она, целуя бессчетно раз худенькое лицо свекрови. — Письмо прислали. Только никому не сказывай, секрет это.

Евдоха уронила из рук веретенце и гребень. Слезы ручьем полились по морщинистым щекам.

— Покажь мне, Оксенька, — тоже шепотом просила она.

Аксюта протянула свекрови пачку листков. Ей хотелось скорей читать, но не могла она не выполнить просьбу матери мужа.

Евдоха перебирала дрожащими пальцами неровные листки, подносила к глазам и отдаляла, что-то шепча про себя, потом прижала их к губам, будто это были сыновьи руки. Взглянув просветленными глазами на сноху, она протянула ей листки.

— Читай, дочка, потом мне расскажешь, где ж они…

— Мама, я уже знаю, — перебила ее Аксюта. — Тятенька с Кирюшей в ссылку пошли, лучше им теперь стало. Через семь лет вернутся домой. Кирюша товарищам написал. Мы будем от них весточки получать, — быстро говорила она, забирая письма.

Евдоха перекрестилась.

— Коль бог даст, дождемся. Ступай в горницу, читай, Аксютушка, а я помолюсь за них.

Взглянув на спящих детей, Аксюта скрылась в горнице. Зажгла лампу, завесила окна и, присев у стола, начала читать.

«Любушка моя! В одиночке нет окон, темно и холодно, но вспомню о тебе — посветлеет, самое тяжелое легче переносится. Закрою глаза и вижу тебя, слышу твой голос, радостный смех, и мне становится веселее, как будто мы опять вместе с тобой. Помнишь, как мы вечером ходили по берегу Березники…» — прочитала Аксюта, глаза у нее повлажнели.

Еще бы не помнить! Но тут же вздохнула. Улетел-то он ясным соколом далеко-далеко, а теперь за правду, за народ еще дальше увезут. Она вот здесь осталась, не может взлететь. «Нет, не одна — с дочкой и сынком, про него отец еще и не знает», — думала Аксюта.

Впервые за два года ей захотелось бросить все, что считала для себя главным в жизни, и оказаться там, в Нарыме, рядом с Кирюшей. Тоска о любимом сжала сердце. Еще семь лет ждать, пройдет вся молодость в одиночестве. «Живет ни девка, ни вдова», — говорят люди. Крупными градинами катились слезы по щекам.

Защищаясь от нахлынувшей вдруг тоски, Аксюта старалась вызвать в памяти минуты счастья, пережитые в прошлом с Кирюшей.

…День праздничный, свекровь ушла к утрене в моленную. Она прибрала в избе и стоит перед зеркальцем, заплетая косы. Чуть слышно приоткрылась дверь. В зеркальце ей видно лицо мужа, разрумяненное морозом, с задорно блестевшими глазами. «До чего же красив Кирюша», — думает она, но не оглядывается, словно ничего не слышит.

С тысячью предосторожностей он проскальзывает в избу, чуть слышно прикрывает дверь и, не дыша, подкрадывается к ней. Но только протянул руки, чтоб схватить, она обернулась к нему и засмеялась.

— Ах ты, обманщица! А я думал, что в самом деле не слышишь! — весело закричал Кирюша и, подхватив на руки, закружился с ней по комнате.

— Пусти, мамынька скоро вернется, — смеясь, отбивалась она, но он такой сильный, не вырвешься.

— Целуй крепче, а то не пущу, — говорил Кирилл, прижимая ее к себе.

И она целовала…

Аксюта провела рукой по глазам, смахивая слезы. Не скоро поцелует Кирюша, но ничьим губам не прильнуть к ее губам, кроме его, сколько бы ни пришлось ждать…

«Вот уж тятяня никогда не увидит маму», — вздохнув, подумала она и склонилась над листком:

«Он думал, что, заперев меня на месяц в карцере, сломает тоской. Дурак! Со мной были все вы, мог ли я страдать от одиночества? За сотни верст, через каменные стены тюрьмы, я видел, как мама крутит веретенце, возле нее бегает наша кареглазая дочка, щебечет что-то ласковое, ведь Танюше четвертый годик пошел; тут же играет — кто, не знаю, маленький сынок или дочка. А ты или сидишь возле них, шьешь, вышиваешь кому или хлопочешь по дому, моя дорогая хозяюшка. Вы тоже вспоминаете меня, вот и получается, что мы разговариваем. Верно?»…

— Верно, все верно, Кирюша! Любимый мой, товарищ… — задыхаясь от душивших слез — сколько муки они перенесли, — вслух произнесла Аксюта.

— Чего ты, Оксенька, сказала? — спросила Евдоха, приоткрыв дверь. Она стояла перед иконами, но мыслями была все время возле снохи, читающей письма ее сына.

— О нас пишет Кирюша, послушай, мамынька!

Выпустив слова о карцере, Аксюта прочитала отрывок. Евдоха прикрыла дверь.

«Помнит сынок, знает, что живем мы вместе с Аксютой и детками его», — думала она, опускаясь на колени с жаркой мольбой о нем, о себе, чтоб хватило сил дожить до радостной встречи.

«…О тебе мои мысли всегда радостны, ненаглядная моя женушка. Знаю, что любишь меня по-прежнему…» — прочитала Аксюта на третьем листке.

— Ошибаешься! Больше прежнего люблю тебя сейчас! — зашептала она страстно. — То была любовь девичья, а теперь я поняла тебя по-настоящему, изменилась и любовь моя к тебе…

Аксюта вспомнила, как Кирилл говорил ей: «Краше тебя на свете нет» и каким светом сияли его глаза. Разве теперь она бы так ему ответила, как тогда? Столько горячей любви к нему сейчас у нее в сердце, что словами пересказать нельзя…

«…Ты, прощаясь, сказала: „Никогда не забуду, дождусь тебя, коль по одной дороге с тятяней будешь идти“. Одна у нас дорога, Оксенька, — та, которой повел нас с тобой отец. По ней идем и дойдем до счастья, до общей радости. С нами тыщи идут, а скоро и миллионы пойдут. Правда, Аксюта?»

— Правда, Кирюша! Жизни не пожалею, никуда не сверну. Одной дорогой идем с тобой, с тятяней… — Аксюте казалось, что она разговаривает с мужем.

Чуть не до рассвета просидела над дорогими листочками. Легла на часок после того, как свекровь сказала:

— Ложись, Аксютушка! Работать ведь тебе с утра-то.

Едва коснулась Аксюта головой подушки, сразу радостные видения окружили роем. Ей снилось: по площади большого города стройными рядами двигались веселые, нарядные люди. В переднем ряду мелькала фигура отца, а они с Кирюшей шли, взявшись за руки, и он ей шептал: «Пой, Оксенька! Пришло наше время, наше счастье, больше не расстанемся», и она пела вместе со всеми никогда не слышанную раньше песню, такую прекрасную, что слезы выступали на глазах от радости.

Потом ей снилось, что они с Кирюшей плясали там, в Родионовке, и пошли с вечерки вдвоем.

Снежок похрустывал под ногами, мороз холодил щеки, Кирюша держал ее за руки, а она глядела на небо, усеянное звездами.

«Читала я у Савиной сказку про ковер-самолет, — говорила она мечтательно. — Вот бы нам такой достать! Везде бы полетали — и к звездам, и к ясному месяцу, узнали бы, есть рай или нет».

Кирилл притянул ее к себе и, заглядывая в глаза, сказал:

«Придет время, будут летать люди, а рай-то на земле сделают». Он уже был совсем не такой, как в пляске, старше стал, но Аксюте казалось, что он еще более красив, чем был до этого. Когда он, обняв ее за плечи, крепко поцеловал, она не застеснялась, не вырвалась. Томительно сладкое чувство охватило ее всю, и Аксюта проснулась.

В комнате было светло.

— Ух, как я заспалась! — поднимаясь с кровати, сказала Аксюта.

— Сколько ты там спала? Ложилась-то на рассвете, — ответила ей Евдоха, расчесывая кудри внучке.

— Сны какие хорошие мне снились! Все время с Кирюшей была и тятяню видела. Просыпаться не хотелось.

Старушка ласково взглянула на нее. От радостной надежды увидеть сына Евдоха, не спавшая всю ночь, чувствовала себя бодрой. Слова снохи тоже повеселили ее сердце: любит Аксютушка Кирюшу крепко.

«Молода, красива, тяжело жить одной в такие годы, а как красная девушка бережет себя, — думала Евдоха, с нежностью глядя на сноху. — То-то радости будет Кирюше, как увидит жену и родных детушек…»

2

— Поезжай, Аксюта! Заодно с сестрами увидишься, мужикам от Кирюши и отца привет передашь, расскажешь о них, — говорил Антоныч.

Кроме них, в комнатушке слесаря сидел Григорий Потапов. Он уже два месяца жил в Акмолинске. Федулов познакомил его со всеми подпольщиками и даже с «приятелем» городовым.

…— Взял себе подручного. Кажется, ничего парень, толковый. Подучится малость, в села можно послать, а когда и здесь меня заменит. Все какая копейка и мне от его работы останется, — говорил он городовому, будто советуясь, когда тот зашел выпить.

— Верно, Гурьич! От работника хозяину всегда польза остается, — опрокинув стакан, важно произнес страж порядка. — Парень, видать, смирный, под стать тебе будет. Я сразу приметил, меня не проведешь…

Григорий, слушая их через полуоткрытую дверь, едва сдерживался от смеха: правду говорит краснорожий, только сам не знает, какую…

Антоныч согласился с петропавловскими большевиками: нелегально вернуться в Петропавловск, а Григория оставить в Акмолинске.

— Надо только тебя, Гриша, вперед со всеми познакомить и надежно законспирировать, да и самому себе подготовить причину для отъезда, — ответил он Потапову сразу же, как тот ему рассказал об их плане.

Они решили, что до отъезда Антоныча Григорию следует съездить в Родионовку, а оттуда добраться до Топоркова под видом бродячего слесаря. Иван с Исхаком его знают, а с родионовцами познакомит Аксюта.

— Свекровь-то без тебя управится с внучатами и хозяйством? — спросил Григорий Аксюту.

— Марийка поживет у меня. На салотопне работы нет сейчас, — ответила та.

Через три дня Аксюта с Григорием — Климом Галкиным — уехали с попутчиками в Родионовку. Слесарь вез с собой необходимый простенький инструмент и буру для паяния, а Аксюта — скромные подарки сестрам.

Приехали в село поздно вечером, а пока добрались до Полагутиных, ночь настала. На стук в окошко отозвался Андрей.

— Я, Андрюша, с гостем к вам приехала, — ответила Аксюта.

Андрей, накинув полушубок, первый выскочил к воротам.

— Товарищ наш, от Антоныча, — шепнула она ему, а вслух сказала: — Подручный Гурьича, по селам поедет слесарить.

Полагутин крепко пожал руку Григория. Из дома выбежали Татьяна и Машенька. Обнимая сестру и плача, они говорили, перебивая одна другую:

— Оксенька, радость-то какая! Как это ты надумала? — И под руки повели ее в дом.

За ними вслед пошли мужчины. Митревна уже зажгла свет в кухне. Когда Аксюта разделась, она, оглядев ее со всех сторон, сказала:

— Смотри-ка, еще краше стала сваха!

— Да ведь только два года прошло, состариться будто рано, — засмеялась Аксюта. — Таня старше меня на четыре года, а вон как у вас цветет!

Аграфена Митревна довольно улыбнулась. Ее снохе грех жаловаться на жизнь. И работать теперь легче стало: Машутка во всем помогает, хорошая девка растет. Она шутливо погрозила Аксюте пальцем:

— Мотри, не сглазь старшу сестру.

Все рассмеялись. Аксюта повернулась к Маше.

Четырнадцатилетняя Маша уже зацвела девичьей красой. Белая, румяная, с живыми, веселыми глазами, темно-русой длинной косою, она казалась хорошенькой; даже вздернутый носик и немного широковатые скулы не портили ее. Стоя в сторонке, Маша смущенно смотрела на городскую сестру.

— Машенька, какая же ты большая! Оглянуться не успели — невестой стала. Читать-то не разучилась? — подходя к младшей сестре, спросила Аксюта.

— Мы с Машей почти каждый вечер читаем, — откликнулся Андрей.

Маша, краснея, прижалась к сестре и шепнула:

— Я теперь хорошо читаю. И писать научилась маненько.

— Вот за это умница! Тятя обрадуется, когда узнает, — сказала Аксюта.

Все встрепенулись. Татьяна застыла с самоваром в руках, Митревна, резавшая хлеб, как подняла нож, так и стояла не опуская его, Денис Лукич, копавшийся у поставца, обернулся к Аксюте и открыл рот, чтобы спросить что-то, но его опередил Андрей, со стуком вскочивший с лавки.

— Аль что получили от них? Говори, не томи! — вскричал он.

— Письмецо получили. Отправили их в Нарым, через семь лет вернутся домой, — сказала Аксюта и взглядом попросила Андрея: «Не спрашивай больше сейчас».

Андрей понял.

— Вот и радость! Семь лет — не век, увидимся, значит. Приедут тятя и Кирюша — много новостей найдут в селе. Сейчас и то есть, и неплохие, — сказал он.

Маша, ткнувшись в плечо сестры, вдруг громко зарыдала.

— Что ты, что ты, Машенька? — сразу заговорили все.

— Приедет тятенька, а мамушки уж давно нету, — прошептала девушка.

Все помрачнели.

— Ничего, Маша, не сделаешь. А только плакать-то отец не велел, вспомни! — строго произнес Андрей.

— Не надо, Машенька, плакать, — шептала Аксюта сестренке.

Постепенно та успокоилась.

— А нам он пришлет письмо?

— Доедут до места — напишут. Ты сама ему ответишь.

Когда хозяева и гости сидели за столом, Денис Лукич, усмехаясь и разглаживая бороду, сообщил:

— Хуторян-то, сваха, у нас больше нет.

— А куда ж они делись? — удивилась Аксюта.

— Пожары да разные беды замучили, — посмеиваясь, ответил Андрей. — Прошлый год у Павла Коробченко киргизцы всех коней угнали и как в воду канули — сколько ни искал, и следа не нашел. Дубняки и Кондрат опять погорели, только на этот раз, не в одно время, а порознь… — Он смолк, поглядывая на всех с лукавой усмешкой.

— Ну, и где они теперь? — поторопила его Аксюта.

— Коробченки в обчество вернулись. Часть свою в мельнице Демьяну продали да четырех лошадей купили. Боле двух батраков уже не держат, — сказал Денис Лукич.

— А Дубняки и Юрченко совсем уехали из села. Где-то на новом месте хутора получили. И не пишут никому, — подхватил Андрей. — Демьян теперь один хозяин мельницы. По полфунту с пуда мелет. «Дешевле, мужики, нельзя — убыток будет. Прогорю, а други опять будут шкуру с вас драть», — сказал на сходе. Обвеса да обмера народ тоже не замечает.

— У нас теперь новы богачи распыхались — Нехотины да Герасимовы. Егор — помнишь, Аксюта, тебя сватал? — к Демьяну в компаньоны на мельницу просился, да тот отказал, — сказала Татьяна.

— Демьян живет богато, а народ на него не обижается. Яшка отходил, в твоей, Аксютка, избе живет, как хозяин лошадь и корову дал, да изба за так пошла. Первую весну вспахали ему, а уж свадьбу какую сделали! — вставила Аграфена Митревна.

Григорий внимательно слушал, не вступая в разговор. «Пожалуй, этот добрый богач, сам того не желая, может препятствием в революционной работе стать», — размышлял он. Аксюта задумчиво мяла в руках кусочек хлеба, слушая рассказ. Ей тоже не очень нравились похвалы Демьяну Мурашеву, хотя и получалось так, что слово, данное отцу, он выполнял.

…На следующий день родионовские подпольщики собрались вечером в избе у Дедовых. Надежда еще засветло ушла к Матрене Фоминой, забрав с собой младших ребят, а старшие убежали на посиделки, — мешать было некому.

Аксюта пришла вместе с Андреем и Григорием. Назойливых соглядатаев сейчас в селе не было, очень сторожиться не приходилось.

К изумлению Аксюты, среди мужиков сидели Акулина Лаптева и Лизавета Кошкина, хотя самого Парамона не было. Андрей заметил ее недоуменный взгляд.

— Ты, Аксютушка, не удивляйся. Акуля да Лизавета — наши лучшие помощницы. Они с бабами толковать умеют и мужикам половчей нас листовочку подсунут. Ну, а насчет тайности — будь спокойна: наши товарищи не подведут, — сказал он значительно.

Аксюта смутилась. Что ж это она удивляется? Сама ведь женщина. За два года мужики здесь поработали, видно, больше, чем она в городе, вырастили помощниц. Поздоровавшись со всеми, Аксюта сказала:

— Помните, при тятеньке приезжал товарищ, с вами в овине беседу вел? Так вот, теперь он вместо себя прислал его, — и указала на Григория.

Матвей придирчиво оглядел Потапова с ног до головы и, видно, остался доволен, широко улыбнулся слесарю. Другие тоже незаметно наблюдали за Григорием.

— Здравствуйте, товарищи, — весело сказал Григорий. — Я думаю, пусть нам Аксинья Федоровна расскажет о Палыче и о муже, а потом мы обо всем поговорим, познакомимся, — присаживаясь на лавку рядом с Андреем, предложил он.

Услышав о Карпове, все кинулись к Аксюте.

— Ой, да неужто от них известие есть? — крикнул Матвей Фомин, щеки его покрылись темным румянцем.

— Есть, дядя Матвей! Пока прислали по секрету, а потом, как догонят до места, письмо, поди, и вам пришлют, — ответила Аксюта, тоже краснея. Радость Матвея глубоко взволновала ее. «Помнят крепко тятю с Кирюшей», — подумала.

Не пропуская ничего, передала она рассказ Кулагина. Мужики, слушая, побледнели, а у женщин показались слезы на глазах.

— Отец сказал, — писать-то не давали ему, изверги, — «нас не сломали, мы вернемся еще более крепкими», — говорила Аксюта. — А Кирюша вот что пишет… — Она достала спрятанный на груди листок и прочитала — «У нас одна дорога, та, по которой повел нас отец. По ней идем и дойдем до счастья, до общей радости. С нами тыщи идут, а скоро и миллионы пойдут».

Взволнованная Аксюта опустилась на лавку посреди женщин. Акулина глядела на нее с горячим сочувствием, а Лизавета с нежностью погладила по бессильно лежавшей на коленях руке. И от женского сочувствия Аксюте сразу стало легче.

— Такими зверствами царская власть хочет запугать тех, кто против нее идет, — заговорил Григорий. — Но видите? Они все перенесли и не испугались, потому что знают — не напрасно мучаются, миллионы пойдут за ними, прав Кирюша. Если бы учесть всех, кто, как вы, борются за победу, то можно было бы сказать — не пойдут, а уже идут…

Все внимательно слушали.

— Говорит-то как! За душу берет, — шепнула Лизавета Аксюте. Акулина укоризненно взглянула на нее: не мешай, мол, слушать!

Потом Григорий начал расспрашивать о делах в Родионовке, с какими селами есть связь…

Мужики отвечали непринужденно; чувствовалось, что приезжий стал для них своим, близким человеком. Закончилась беседа, когда вернулись Надежда с ребятами.

— Боритесь за рост революционно настроенных, понимающих, что с богачами им не по пути, даже с такими, как Демьян Мурашев, — говорил Григорий Андрею, когда они втроем возвращались от Дедовых. — Человек он, видимо, хороший, но… как бы тебе сказать?.. Все-таки чужой. Даже независимо от собственной воли защищает в глазах мужиков свой класс — добротой! Многие, пожалуй, начнут думать, глядя на него, что не со всеми богачами надо бороться. Обижать его, равнять с кровопийцами не следует, но разъяснять… — Потапов на минуту смолк, подыскивая подходящее выражение. — Разъяснять, что он белая ворона среди богачей, если и впредь Мурашев так себя будет вести, следует.

Андрей и Аксюта молчали, задумавшись над его словами.

В воскресенье Потапов уехал из Родионовки с Лаптевым. Егор должен был увезти его в аул Мамеда, а тот поможет добраться на Успенский рудник — через Нельды. У куандыкцев они могли узнать, где Мокотин, и, возможно, встретиться с ним.

Проводив Григория, вся семья Полагутиных после праздничного обеда собралась около Аксюты. Разговаривали о Палыче и Кирюше, о жизни в городе. Шестилетний Федюшка, подружившийся с теткой, забрался к ней на колени.

— Ай-ай-ай! Такой большой, а на коленях сидишь! — сказал ему укоризненно отец, подшучивая над малышом. — Скоро маленькую сестренку купим, ее нянчить должен, а ты сам на колени лезешь…

Федя посматривал исподлобья черными глазенками на отца, но от Аксюты не уходил. Женщины, глядя на Федюшку, смеялись.

За смехом и не слыхали, как стукнула дверь в сенях, и когда в избу вошла Варя Мурашева, все удивились ее неожиданному появлению.

— Здорово живете! — сказала гостья, помолившись на передний угол.

— Спаси Христос! Проходи, садись, — отозвалась Аграфена Митревна и кивнула снохе, предлагая поставить самовар.

Татьяна встала, но Варя горячо запротестовала:

— И не беспокойся, Татьяна Федоровна, попусту! Некогда мне сидеть. На минуту забежала. Больно просит мой Петрович, чтоб зашла Аксинья Федоровна к нам, — говорила она, садясь на скамью возле Аксюты.

Та невольно взглянула на Андрея, но сейчас же опустила глаза. Она вспомнила слова Григория про Демьяна, идти не хотелось, но отказаться от приглашения без причины неудобно. Как быть?

— А ты посиди у нас, успеете, пойдете еще, — радушно говорила Митревна гостье, но та торопила Аксюту.

— Демьяна Петровича всегда рада видеть, — заговорила наконец Аксюта, — да уж не знаю, как и быть. Завтра ведь поеду домой, а еще Парасю надо увидеть. Ждет ведь мать о ней весточку…

— А я за ней Омельку или Ваську пошлю, — с готовностью отозвалась Мурашева. — Коробчиха ее только к нам и пускает. Павло с Емельяном все обхаживают Демьяна, чтоб в долю на мельницу принял, — добавила она со смехом.

Аксюта пошла в соседнюю комнату одеваться. Если так, идти обязательно следует.

Мысль о золовке Аксюту все время беспокоила. Вернуться к свекрови, не повидав ее, — тяжело огорчить старушку, да и сама она любила Параську. А как увидеть? К Коробченко не пойдешь!

Когда Аксюта вышла в кухню, Андрей одобрительно кивнул. Он тоже считал, что отказываться от приглашения нельзя.

Пока дошли до Мурашевых, Варя все деревенские новости успела рассказать.

Демьян, увидев в окно женщин, вышел к ним навстречу. Аксюта сразу заметила, что он похудел.

— Здравствуйте, Аксинья Федоровна! Уж так хотелось поговорить с тобой, что послал Варю, — сказал он, подходя к ним.

Аксюта ласково поздоровалась.

Когда вошли в горницу, Демьян сказал жене:

— Ты пока готовь тут, а мы пойдем в угловую, поговорим с Аксиньей Федоровной. Дело у меня к ней есть. Да не зови, сами придем.

— А я хотела за Параськой Коробченко Васютку послать. Аксюта с ней хочет повидаться, — сказала Варя.

— Немного погодя пошли, — глянув на Аксюту, приказал Демьян.

Аксюта молча слушала разговор супругов. Демьян вызвал у нее чувство острого любопытства еще тогда, когда они разговаривали первый раз, перед ее переездом в город. Она с интересом ждала, что он скажет ей сейчас, и охотно пошла за ним.

— О Палыче и Кирюше известия имеешь? — спросил Демьян, как только они сели возле маленького стола.

— Первый раз получила…

— Я так и подумал, что затем и в Родионовну приехала, — прошептал Демьян и поспешно добавил: — Поди, скажешь мне правду, где они, что с ними делали эти два года.

— Скажу, Демьян Петрович! Два года их в Омской тюрьме терзали, все хотели иудами сделать, заставить товарищей на муки предать, да не вышло, — гневно произнесла Аксюта: правды хочет — пусть слушает! — И Павел Петрович руку к тому приложил, — добавила она, хотя об этом Антоныч и Дмитрий говорили только предположительно.

Демьян побледнел как полотно и опустил голову.

— Теперь самые тяжелые муки для них уже кончились, — мягче продолжала Аксюта, почувствовав жалость к странному мужику. — На семь лет сослали в Нарымский край, куда-то за Томск. Наверно, скоро напишут, в тюрьме-то писать не давали…

— И зачем меня мать на такой позор родила? Что отец, что брат… — чуть слышно шептал Демьян, с невыразимым отчаянием.

Аксюта замолчала. Мурашев, закрыв лицо ладонью, покачивался, будто мучась от зубной боли.

«Чем он виноват, что в семье Мурашевых родился? По характеру совсем на них не походит», — думала Аксюта. Постепенно сострадание взяло верх над впечатлением от слов Григория.

— Не горюй, Демьян Петрович, за чужие поступки ты не ответчик. А о тебе, кроме хорошего, я ничего не слыхала, — заговорила она дружески.

Демьян медленно поднял голову.

— Хорошее, говоришь, слыхала? А пошто дружки Палыча от меня хоронятся, своим признать не хотят? Не верят, значит, что по их дороге хочу идти. Беда моя — не знаю, как. Кручусь в своих темных мыслях, что к чему, не могу разобраться, а помочь никто не хочет, — говорил он, одновременно жалуясь и обвиняя. Диковатые глаза его вспыхнули огнем.

Аксюта верила в искренность Демьяна, но не знала, как поступить, что ответить ему. А он продолжал говорить с болью, обидой:

— Я же спросил тогда: «Правильно будет, коль богатство во зло не употреблять, а в людскую пользу?» Ты сказала: «Правильно!» Я поверил, что вашему делу помощник стал, а чего же они меня чураются? Все их дела знаю, не следил за ними, как покойник отец, а знаю! Слова Палыча год обдумывал и уразумел. Поди, мне бы удобней было и листки куда надо отвезти и у начальства все выпытать…

— Демьян Петрович, послушай меня спокойно, поймешь — и обида твоя пройдет, — перебила его Аксюта, решив быть откровенной. — Верим мы тебе, своим считаем, а дружбу открыто с тобой вести тем, о ком ты сейчас говорил, нельзя по двум причинам: поверит начальство, что ты с ними заодно, на тебя обрушится не меньше, чем на моего отца. Как же ты тогда поможешь нам? Вторая причина в том… — И Аксюта коротко передала то, что говорил Григорий.

— Значит, мне с вами дороги нет? — с тоской спросил Демьян.

У Аксюты заныло сердце.

— Неверно говоришь, есть дорога! Можешь с нами идти и помощь оказать, а придет время, совсем рядом с нами пойдешь, — убежденно промолвила она.

Демьян придвинулся к ней и потребовал:

— Скажи, что делать…

— Делай как делал до сих пор, но сам мужикам, что победнее, при случае говори: «По мне о богатых не судите, так, случайно, не там родился, где надо». Это одно. Другое — если надо будет что по тайности надежно спрятать, тебе отдадут. Коль что узнаешь опасное, скажи…

Не кончив фразы, Аксюта задумалась. Как же он скажет, если не будет встречаться с ними? Молчал и Демьян, ожидая дальнейших указаний от дочки Палыча. Он был уверен, что та идет дорогой отца. А Аксюта думала о том: почему бы Демьяну Мурашеву не стать для них Мезиным? Степаныч живет ненамного беднее Демьяна, а ведь стал настоящим революционером. Можно послать к Демьяну своего человека, будто в батраки, как отец жил у Степаныча, он будет учить Демьяна и служить связным…

— Вот что, Демьян Петрович. Я сама не решу, но думаю, со мной согласятся. Пришлем мы к тебе человека, будет он у тебя — для людей батраком служить, а тебе товарищем. С ним можешь по секрету обо всем говорить, что непонятно — спрашивать. Через него и передашь, что надо, и тебе передадут. Так всего лучше. Ты же и поможешь, если ему куда съездить потребуется…

Демьян медленно поднялся, взял руку Аксюты и молча, долго тряс ее.

— Вот теперь и вздохнул я. А то от одного берега сам откачнулся, к другому не принимают. Чувствую, что ко дну иду, — сказал он взволнованно.

— Только помни, Демьян Петрович! У нас так: скажут: делай — значит надо делать, в беду попадешь, вон как тятя да Кирюша, — умри да ни о ком слова не скажи…

— Душой клянусь, хоть на огне пусть жгут, слова не вымолвлю, ничего для справедливого дела не пожалею, — торжественно произнес Демьян.

— Кто от нас придет к тебе, скажет: «Аксюта обо мне говорила». Ему верь! — предупредила Аксюта.

Демьян кивнул головой — понимаю, мол.

В горнице их встретили Варя с Параськой. Параська с плачем кинулась на шею Аксюте.

— Аксютушка, родненькая! Как же вы живете там? Как мамушка? А где Кирюша, сват?.. — спрашивала она, плача.

Аксюта целовала бледные щеки золовки, гладила ее по голове. У нее тоже выступили слезы.

— Успокойся, Парася, не плачь! — говорила она тихо. — Мама здорова, живем ничего, ребята растут, а Кирюша с тятей в ссылке, через семь лет вернутся. Тогда, поди, и твоя мука кончится, — добавила она чуть слышно.

Когда Параська немного успокоилась, Варя усадила их за стол.

— Только здесь я отдыхаю от воркотни, — говорила Параська, принимая от хозяйки чашку с чаем. — Чем старее, тем дурее становится моя свекруха. Сынок Ганька уж говорил мне, что у бабушки, видно, труба от граммофона в горло вставлена, никогда не замолкает. Раз десять в день Кирюшей да сватом попрекнет. За них, мол, все богатство на нет сошло, а на что ей то богатство — до гроба шаг остался, хватит, поди…

К Полагутиным Аксюта возвращалась уже вечером. Параська пошла ее провожать.

— Все равно грызет. Пусть хоть пластинку переменит, — сказала она, беспечно махнув рукой, когда Аксюта спросила, не будут ли ругать за опоздание.

— Ну, а Емельян как?

— Последний год бить перестал, хоть мать по-прежнему натравляет. Видно, ему самому надоело ее гырчанье. Злится он и на отца. С дури, мол, полез на хутор, половину добра потеряли. «За своими дружками тянулся, а они вон наплевали да и бросили», — часто говорит мне. Теперь все хочет к Демьяну Петровичу в компанию влезть. Сам меня к Варе посылает, — говорила Параська.

…Аксюта рассказала Андрею об уговоре с Демьяном Мурашевым.

— По-моему, твои думки правильны. Послушаем, что нам Антоныч скажет, — после размышления промолвил Андрей.

Наутро Аксюта, простившись с сестрами и сватами, поехала домой. Повез ее Андрей. Он уже знал, что Антоныча у них заменит Григорий, и ему хотелось последний раз поговорить со своим старым другом и заодно разрешить вопрос об отношении к Демьяну Мурашеву. Григорий ему, как и всем мужикам, понравился, но к нему еще надо привыкать, а Антоныч… такого второго трудно найти!

3

Долго мучился Павел Мурашев, ища лучший выход из невыносимого положения. Если бы не необходимость уступить ненавистному брату, он бы пошел на мировую с тестем. Павел даже начал было подготавливать почву: опять стал ласков с женой, часто говорил, как жалеет, что папенька рассердился на него. Может, и правда, он что не так сделал по глупости, да ведь еще молод, опыта нет…

Павел был уверен, что Зина перескажет его слова отцу. Расчет оправдался. Однажды, вернувшись от своих, жена сказала:

— Папа говорит, что всякую ошибку исправить можно, только начинать-то тебе надо с брата.

Павел промолчал.

Он давно понял: помирится с Акимом, если отдаст ему капитал обратно; тогда и Никитин перестанет фыркать…

Но перед глазами встало лицо брата, ненавидящее, Натальи — насмехающееся над ним и Зинаидой, и он заскрипел зубами.

Сто тысяч отдай, да еще покланяться заставят! Кабы не сказал он Акиму правды про его шкуреху, не звонила бы она везде языком, мешая его с грязью.

Вспомнив про Демьяна, Павел заметался в ярости по комнате.

Вот кто больше всех виноват. Сам тогда примчался, рассказал все, а теперь защитником бесстыдной шлюхи стал. Не схитрил бы молчун, все по-другому получилось бы…

На этом Павел обычно прерывал свои размышления. Сознаться даже себе, на что он рассчитывал, выдавая тайну Натальи мужу, он не мог.

Однажды, встретившись с Акимом в клубе, Павел пошел было к нему навстречу, решив попытаться поговорить по-хорошему, но Аким таким злобным взглядом окинул Павла, что тот мгновенно свернул в сторону.

«Вылитый папаша! Коль возненавидит, на все пойдет, — думал Павел про брата, возвращаясь домой. — Нет, с Акимом не помиришься. Еще стакнется с Никитиным, разорит совсем. Недаром Наталья вьется змеей возле Никитиных. Надо уезжать отсюда», — твердо решил он.

Была и другая причина для отъезда. Страсть к Аксюте не проходила, а надежды на достижение цели не было. Кирюшкина жена стала известной по городу швеей, в помощи ничьей не нуждалась. Вела Аксюта себя так, что о ней слова плохого никто не мог сказать. И это больше всего бесило Павла; он испытывал яростную ревность к Кириллу, страстно завидовал ему.

«Будем жить далеко отсюда, не стану встречать — забуду», — думал он, когда видел где-нибудь на улице Аксюту.

Решив уехать из Акмолинска, Павел начал исподволь готовиться, еще ничего не говоря жене. Товары продавались за деньги, все имущество Павел хотел обратить в капитал. Перед весной он сам поехал в Петропавловск с расчетом попутно заглянуть в Кокчетав. Городок, как говорили ему, маленький, но стоит между Акмолинском и Петропавловском почти посредине. Если там нет стоящих купцов, он скоро заберет торговлю в свои руки. Можно связаться с каким-нибудь петропавловским купцом, хоть с тем же Савиным. Дурак Аким перешел к Разгуляеву, хотя сам же говорил, что Савин богаче и враждует с тем. У Савина брат ему навредить не может, размышлял он, часами лежа на диване. Перед отъездом Павел намекнул Зине о своем намерении.

— Совсем заели нас с тобой здесь, Зинушка, твои и мои родственники. Нельзя никуда глаз показать. Видно, думают, свет клином сошелся на этом городишке, — обняв жену, говорил он.

Зина, обрадованная лаской мужа, не возражала.

Со своим доверенным Семеном Задириным, которого решил увезти с собой, Павел был откровеннее: он полностью посвятил его в свои планы.

— Пойдут дела хорошо на новом месте — и ты на собственные ноги встанешь, компаньоном моим в будущем можешь стать, — говорил он ему.

У Задирина голова закружилась от радости, собственное дело показалось совсем близким. С этой поры он стал преданным помощником хозяина, не за страх, а за совесть следил за продавцами, сберегая каждую копейку.

Уезжая, Павел поручил ему подыскать подходящего покупателя на дом и лавку, не возбуждая толков.

Кокчетавская казачья станица была основана в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. Около станицы выросло поселение из русских переселенцев, и через шестьдесят лет появился в Степном крае новый город — Кокчетав. Станичной частью его по-старому управлял атаман, подчинявшийся войсковому, а городской — управа.

Не являясь торговым центром и не имея промышленности, кроме мелких кустарных промыслов, город рос медленно.

…Мурашеву Павлу, заехавшему в Кокчетав по пути к Петропавловску, город понравился. Чистенький, уютный, весь заросший зеленью, с широкими, прямыми улицами, упиравшимися в сопки, густо поросшие лесом, с примыкавшим к городу с северо-восточной стороны длинным, глубоким озером, маленький Кокчетав был красивее Акмолинска и Петропавловска. В нем имелись три школы, две больницы, военный лазарет Сибирского казачьего войска, две церкви и народный дом, выстроенный в бытность в Кокчетавской станице воинского начальника Владимира Яковлевича Куйбышева. Купеческий магазин был один и то не из богатых.

Походив по городку, потолковав с местными жителями, Павел решил переехать в Кокчетав. Он подыскал подрядчика и поручил ему строить шестистенный дом с полуподвалом, магазин и склад.

— Лес, камень рядом, за деньгами остановки нет — через пару месяцев сможет переезжать на новоселье, ваше степенство, — говорил разбитной подрядчик, сверкая белыми зубами.

— Обратно поеду — загляну. Постараешься — за магарычом дело не станет, — важно ответил Павел. Здесь он будет первым…

В Петропавловске Мурашев сразу же отправился в контору купца Савина, Митька провел его в кабинет, где восседал сейчас Никита Семенович; Савин уехал сначала отдыхать к родным, а затем — в Москву и пока еще не назначил срока возвращения.

Узнав, что перед ним Павел Петрович Мурашев — компаньон миллионера Самонова, как он думал, Дорофеев принял гостя любезно и угостил не хуже Савина.

Никита Семенович, став компаньоном бывшего своего хозяина, не раз ругал себя, что подсунул Разгуляеву компанию «Самонов — Мурашевы».

Закончив традиционное в этом кабинете чаепитие с коньяком, собеседники начали прощупывать настроение друг друга.

— Сидор Карпыч, после своего несчастья, сам пригласил меня в компаньоны. Трудненько одному справляться, дело велико, — говорил Никита Семенович, а Павел понимал его слова так:

«Пока хозяин миллионов вернется — сам стану миллионщиком, тогда и отделиться можно», — и сам вслух говорил:

— Конечно, не легко за других работать: еще не угодишь и компания поломается, вон как у нас. Сколь лет все на себе тянул, а как Акиму Разгуляев дряни подсунул да убыток понесли, так я же и виноват стал. Вышел теперь из компании, хочу в Кокчетав переехать. Оттуда и до Петропавловска и до Акмолинска — рукой достать, можно выгодно большие дела вести, особенно коль здесь друзей найду.

«Видно, крепко хапнул, за то от тестя и брата отделяется, — размышлял Дорофеев. — То-то весной от них Семен Данилович гуртов не дождался. А сесть посредине — неглупо придумал, парень не промах. С таким можно и договор заключить: Семену Даниловичу в досаду, а моему Сидору Карпычу в удовольствие — за Акима реванш получит. С тестем-то, видно, капитал поделил!»

Павел, не называя цифры убытка, сумел ловко намекнуть, что оборот у тестя вдвое уменьшился, как он со своим капиталом отошел. Аким тоже теперь сам один торгует. Пусть не гонится компаньон Савина за Самоновым, его, Павла, привечает…

Придя к положительным для Павла выводам, Дорофеев заговорил подкупающе ласково:

— Как друзей, Павел Петрович, не найти! Можно и с нами договор заключить. Брательник-то ваш зря к Разгуляеву переметнулся… — Он забыл, что сам перетащил Акима к Семену Даниловичу.

Павел не возражал. В результате длительных маневров собеседники заключили форменный договор.

Компания «Савин и Кº» взяла на себя снабжение Павла всеми необходимыми для торговли товарами, с применением высшей оптовой скидки и предоставлением пятидесятипроцентного кредита, сроком от одного до другого набора товаров, а купец Мурашев обязался сдавать компаньонам весь приобретенный им скот и сельскохозяйственные продукты со скидкой одного процента против базарных цен. За нарушение договора виновная сторона должна была платить крупную неустойку.

Каждый из них полагал, что договор выгоден больше ему, чем другому.

Павел сосчитал, что предоставленным кредитом у него будет капитал не меньше, чем у тестя.

«Приручу Семена, можно под его началом посылать скупщиков в Каркаралы, скот там дешевый», — размышлял он.

Дорофеев рассчитывал получить постоянного оптового потребителя красных товаров и выгодного поставщика: он не сомневался, что, кроме торговли скотом, Мурашев заберет в свои руки и скупку масла в окрестных от Кокчетава селах, а там много богатых хозяев живет на хуторах.

Довольные друг другом, они вспрыснули сделку в купеческом клубе, где Павел впервые увидел игру в железку. У него глаза загорелись от алчности, когда увидел, как один из игроков загреб большой куш.

На следующий день Мурашев телеграфировал подрядчику, что за окончание строительных работ на полсрока вперед против договора прибавит десять процентов к договорной сумме, и на почтовых полетел в Акмолинск. Он уже не боялся переезда, чувствуя, что на новом месте легко обгонит не только брата, но и тестя. Следовало спешить с ликвидацией дел в Акмолинске. В весенней ярмарке Павел участвовать не хотел.

Пока хозяин ездил, Семен Лукич почти закончил торговлю и нашел покупателя на дом и магазин. Доверенный Павла выгодно срядился с покупателем: тот забирал дом вместе с обстановкой за десять тысяч и лавку за пять. Оставалось только подписать договор купли-продажи.

Выслушав доклад Задирина, Павел одобрил все сделанное им:

— Молодец, Семен Лукич! Далеко пойдешь. Вон Дорофеев, компаньон Савина, раньше тоже у хозяина доверенным был, а теперь вместе миллионами ворочают. Только уж бери во всем пример с него. За хозяйское дело он в огонь и в воду лез, себя не жалел, а уж честен был… — Павел покрутил головой. — И уважение хозяину умел оказывать. Сам рассказывал мне, за семь лет без разрешения Сидора Карпыча никогда в кабинете не присел…

Задирин было вскочил, но Павел добродушно сказал: «Сиди, сиди!» — и он опять опустился на стул.

Павел начал подготавливать себе преданного помощника. Он познакомил Семена Лукича с намеченными планами, договором с Дорофеевым, и тот пришел в восторг. Из приказчиков они решили взять с собой двоих: холостые ребята, хорошо владеют казахским языком — саудагеры неплохие получатся; для торговли в магазине на месте можно подобрать…

Теперь Павел ни от кого не скрывал своего намерения уехать из Акмолинска, подписал договор продажи дома и магазина, заканчивал все дела… Только встреч с Акимом избегал, не шел и к тестю, Зина одна ездила к родителям.

— Увезет дочь, и не увидишь потом. Сам хвалил его, Зину отдал по своей воле, а теперь Павел тебе плохим стал! — пилила мужа Ненила Карповна. — Эка невидаль, что купец свою выгоду блюл! За брата его вздумал заступаться, тот жулик-то похлеще Павла, а уж женушка его такая штучка, что куда хошь без мыла влезет. Помирись хоть перед отъездом…

— Не сам же я к нему на поклон идти должен, — угрюмо насупившись, буркнул в ответ на ворчание жены Антон Афанасьевич.

Та передала слова мужа дочери, а та — Павлу, и он вместе с женой немедленно явился к тестю.

— Оно, может, все к лучшему получилось, папаша! — умильно глядя на тестя, говорил Павел.

Мир с тестем его устраивал. Можно на себя взять продажу самоновских гуртов, да иметь свою руку в Акмолах не плохо. Оставшись наедине с тестем, он сказал с подкупающей искренностью в голосе:

— Зря вы на меня, папаша, разгневались тогда за то, что я сто пятьдесят тысяч Акимовых оставил себе. По справедливости они мне должны были и так принадлежать. Сами, поди, помните, что покойник отец мне всего пятнадцать тысяч дал, а Акиму — триста, хоть и вместе со мной наживал их? Наталья тому причина, — чуть слышно проговорил он и низко склонил голову, будто страдая от вынужденного тяжелого признания. Этот ловкий ход он придумал еще дорогой и пожалел, что раньше не догадался.

Самонов молчал, взвешивая услышанное. «Похоже, что Павел правду говорит, — думал он, глядя на опущенную голову зятя. — Видно, за то Аким и не спросил капитал. С меня-то не много лишнего Павлу ушло. Конечно, по его вине Никитин подкузьмил, да ведь и тут, видно, сношельница подстроила. Она вон что про своего деверя болтает. Беда не велика, что за красивой бабенкой погнался, цена-то ей грош», — размышлял старый купец, сам в молодости любивший погулять.

— Ну что ж, сынок, — сказал он, — оба мы с тобой обмишурились. Сразу надо было правду тебе сказать, вот и не было бы ссоры…

— Память отца щадил я, — прошептал Павел. — Хоть покойник по Натальиному наущенью разлюбил меня, несправедливым стал, а я его до последней минуты любил и уважал. Сейчас потому признался, что вы, мой второй отец, добра мне сделали больше первого… Не мог уехать, зная, что вы понапрасну в нечестности вините, гневаетесь на меня. — Он взглянул на тестя преданными глазами.

У Самонова что-то дрогнуло в душе. Вот он какой! Все сносил молча, терпел насмешки от всех и только из уважения к нему открыл позорную тайну… «Он мне сыном мог быть, а я оттолкнул», — подумал с раскаянием Антон Афанасьевич.

— Что было, забудем, Павел! Ошибся из-за твоего молчания. Переезжать переезжай, выгодные дела начинаешь, а скот-то и мой будешь сдавать. Издали станем помогать друг другу…

С этого дня тесть с зятем окончательно помирились, к радости Ненилы Карповны и Зины.

— Чужих дел не зная, легко невиноватого обвинить, — говорил, вздыхая, Самонов, когда кто из купцов по-старому намекал ему на жульничество Павла, и так значительно взглядывал на говорившего, что тот язык прикусывал.

Самоновские молодцы помогали готовить обоз Павлу для переезда в Кокчетав. Ненила Карповна не выходила из дома зятя. Остатки непроданного товара Павел передал тестю — на ярмарке спустит; наличный капитал у него оказался больше четырехсот тысяч…

О примирении тестя с зятем узнала первая Наталья, как и об отъезде деверя из Акмолинска.

— Улестил опять чем-то Павел Самонова, в добрые влез, — говорила она мужу.

— Хитрость-то у него змеиная. К кому хошь в душу влезет. А сват опять развесил уши. Он ему еще покажет! Один раз капитал ополовинил, другой — совсем по миру пошлет, — отвечал Аким. — Пусть катится отсюда: хоть бы и век не встречаться со змеем.

…Перед самым отъездом, уже отправив с доверенным обоз, — они с Зиной должны были ехать позднее на трех парах, — Павел решился овладеть насильно Аксютой. «Пусть потом ждет своего Кирюшку».

Сняв на одну ночь избушку у разбитной вдовы на краю города и отправив хозяйку ночевать к соседям, Павел предупредил жену, что едет на Бабатай договориться о поставках ему масла, и заранее расположился в квартире. Решив, на худой конец, связать да свое взять, он все же позаботился и об угощенье, и о подарках: а вдруг уговорить удастся? Тогда можно было бы и сюда наведываться, а то и в Кокчетав увезти.

За Аксютой он послал за час до полуночи двух головорезов на своих рысаках. Рот заткнут, свяжут и привезут к нему. Плевать ему теперь на Никитина, через день уедут, а в Кокчетаве не достанет.

Все было продумано, и Павел не сомневался в успехе своей затеи.

«Я скажу ей, что всю жизнь любил, что отец насильно заставил жениться на Зине, что жить не могу больше без нее», — думал он, расхаживая вокруг стола. Но время шло, а посланные не возвращались.

…Подъехав к избушке Железновой, один из бандитов соскочил с коляски и, подойдя к калитке, толкнул ее. Калитка открылась.

— Эй! — приглушенным шепотом позвал он. — Удача! Греметь не придется. Поставь коней и иди сюда.

Вдвоем они вошли во двор. Потрогали сенную дверь — закрыта. Тогда негромко постучали: может, выйдет к дверям, тут и схватить можно без лишнего шума.

— Платок готовь, сразу рот надо красотке закрыть, — распорядился первый, чутко прислушиваясь.

Стукнула дверь избы, послышались шаркающие старческие шаги.

— Не та! — сказал второй, но первый молча толкнул его и он смолк.

— Ты, Аксюта? — спросила Евдоха.

— Открывай скорее, — стараясь смягчить голос, произнес стоящий впереди. За дверями послышался скрип — вытаскивали засов.

Дверь приоткрылась, бандит быстро просунул ногу. Евдоха, разглядев мужчину, в ужасе отступила в глубь сеней. Она уже плохо слышала и думала, что открывает Аксюте.

— Не пугайся, мамаша! Нам Аксюту нужно видеть, — произнес тихо первый.

— Да дома ее нету, не вернулась еще, — отвечала растерянно старушка, не понимая, кто такие ночные гости.

— А вот мы посмотрим сами…

Чиркая спичками, он огляделся вокруг, потом шагнул через порог незакрытой двери в комнату. Так же осмотрел везде, заметил, что кровать стоит убранная по-дневному, заглянул под нее, за печь, где спали с бабушкой Танюшка и Алеша, и, чертыхаясь, вернулся в сени.

— Где ж она, бабка?

— К подруге пошла. Может, и до утра не вернется, — ответила Евдоха, постукивая зубами от испуга. Не могла она понять, кто ищет сноху. Может, хотят забрать, как Кирюшу со сватом взяли…

— Ну, спи, старуха! Сноха-то у тебя гулёна, — сказал добродушно второй. Ему смешно стало: ждет купец забаву, добром, вишь, уломать не мог, а ее и след простыл. — К подруге! Знаем мы этих «подруг» — с усами да в штанах!

Захохотав, он пошел со двора, его сообщник двинулся за ним. Прикрыв калитку, они подошли к коляске.

— Подождем часик-два. Может, явится. Тут и сцапаем, — предложил первый.

…Услышав стук копыт, Павел, выпивший от раздражения бутылку коньяка, встал и, покачиваясь, пошел к дверям.

— Сейчас мы с ней поговорим, — бормотал он.

Но в комнату вошли только посланные.

— А она где? — багровея, заревел Мурашев.

— Ушла к подруге, старуха сказала. Ждали два часа и уехали. Видно, не вернется до утра, — сказал один из них. Павел затрясся от ярости.

— Ах, сволочь, шлюха!.. — заорал он, но вдруг опомнился: нанятых надо спровадить. — Коней привязали? — спросил он.

— Да, господин купец.

— Возьмите за труды, — он сунул им по пятерке. Потом, схватив со стола две бутылки, тоже передал им, оглянулся, увидел кусок материи и швырнул первому. — Ступайте. И об этом никому ни слова.

— Будьте покойны! Могила!..

Павел выглянул на лошадей, закрыл дверь, подошел к столу, выпил еще залпом два стакана вина и дал полную волю своему гневу. Он порвал и поломал все приготовленные подарки, побил посуду, свалился на табуретку и заплакал пьяными слезами.

— Всех и всегда обманываешь, подлюга! — пьяно причитал он. — Кирюху позоришь, меня обманула — считал тебя чистой. Наталья всем звонит о твоей скромности, а ты к мужикам ночевать бегаешь, подлая!.. Будешь моей рано или поздно, а потом своими руками убью! — грозил он Аксюте.

Только на рассвете Павел опомнился, кое-как привел себя в порядок, погасил лампу и вышел на улицу. Голодные рысаки понеслись по пустынным еще улицам. На следующий день купец Павел Мурашев со своей семьей покинул Акмолинск.

Глава тридцать шестая

1

— Плохо одно, Клим! Грамотных-то среди нас больно мало, — говорил Егор, подгоняя свою гнедуху. — Один только Андрей кое-как читает да пишет, а остальные — все неграмотные. Пока Палыч был, так это мало примечали: все он объяснял и Кирюшку обучил… Но, заснула! — прикрикнул он на лошадь и продолжал: — Получили мы листовки, Андрей привез из города, прочитал он нам их по тайности, а, пожалуй, понять-то и не все поняли, да и он много объяснить не может. К примеру, так сказать: царя скинем, комитеты народные будут править, землю у казны заберем — хорошо! Ну, а дальше как? У меня одна лошадь, а у Сеньки, в батраках у Нехотиных живет, — ни одной нету, у хозяина же его — шесть. Земля-то у всех будет, да сеять-то не все поровну сумеем; вот опять богаты и бедны будут…

Глубокий снег, почти выровнявший холмистую местность, под первыми горячими лучами весеннего солнца местами осел, покрылся тонкой ноздреватой пленкой, слепящей глаза мириадами крошечных алмазов. Слабо наезженный дорожный наст под ногами лошади часто проваливался. Гнедуха шагала неторопливо, зигзагами, сама выбирая себе лучший путь.

Но возчик и седок так увлеклись разговорами, что не замечали проделок гнедухи и резкого блеска снега. Лаптев, опустив вожжи, повернулся лицом к слесарю и, с трудом развивая свою мысль, требовательно глядел на него. Григорий, слушая, глубоко задумался и не поднимал опущенных глаз.

Слесаря радовало, что такие крестьяне, как Егор и остальные товарищи Палыча, уже считают необходимым свержение царя и даже ломают головы над устройством справедливой жизни после революции. Вопросы Лаптева заинтересовали его глубоко, но сколько он ни думал, подходящего ответа не находилось.

«Других послали учить, а я сам еще очень мало знаю, — мелькали обидные мысли. — Небось „наш товарищ“ сразу бы ответил…»

— Главное сейчас, Егор, чтобы все крестьяне поняли, за кого стоит царская власть, — заговорил он, когда Егор замолк. — А станут управлять советы рабочих депутатов, какие были в тысяча девятьсот пятом году, да крестьянские комитеты, так разрешат и те вопросы, что беспокоят тебя. Потом не забывай: Ильич и партия большевиков готовят тружеников к победе над богачами, они же поведут народ и дальше… — с большей уверенностью продолжал Потапов, стараясь подобрать самые понятные слова. — Вот взять сейчас вас к примеру: работаете вы сколько лет втроем вместе, и получается, будто у каждого из вас по три лошади: и сеете вы вовремя, и убираете. Добавь вам земли — и с той бы управились, верно?

— Верно. Ну и…

— Так, может быть, и не только троим можно будет вместе работать. Вон лобогрейка и сеялка у вас на шестерых хозяев, да еще многим помогаете…

Егор, задумавшись, помолчал, потом спросил:

— А богачи как?

— А у них лишнее заберем для общей пользы, — ответил Григорий. Это ему казалось ясным.

— Ну, ты! Совсем стала, — вдруг бодро закричал Лаптев на лошадь. Над тем, что сказал ему слесарь, еще нужно было поразмыслить, но он уже почувствовал в его словах правду, прояснившую вопросы, над которыми они с Родионом и Матвеем давно голову ломают.

Вдали показался оседлый казахский аул.

«Вот всем аулом вместе сеют, и как еще добре получается», — подумал Егор.

В ауле теперь постоянно жило двадцать семей. Возле двориков виднелись полузанесенные снегом стожки сена, с одной стороны глубоко вытеребленные. Из труб поднимались прямые столбики дыма — погода была тихая, безветренная.

Гнедуха сама свернула к двору Мамеда — не первый раз ей приходилось привозить сюда своего хозяина. Две собачонки с громким лаем выскочили из ворот, но, признав лошадь, завиляли хвостами. Услышав лай, вышел Мамед в накинутом на плечи чекмене.

— А, Егор приехал! — обрадовался он и открыл ворота.

Егор въехал на широкий двор. С обеих сторон двора стояли две саманные мазанки; в одной из них жили родители Мамеда и Шолпан, а другой — Мамед с молодой женой. Его тесть, тоже бедняк, отдал дочь Мамеду, взяв за нее только одну корову, но попросил зятя сделать ему избу. Второй год родители Балжан жили в оседлом ауле «мамедовцев», так называли себя все жители аула.

— Мамед, это наш товарищ! — сказал Егор, соскочив с саней и показывая на Григория, постукивавшего нога об ногу.

— Здравствуй! Гость дорогой будешь, — говорил Мамед, пожимая Григорию руку, по казахскому обычаю, обеими руками. — Изба айда, замерз!

Из мазанки, с левой стороны, вышел старый Джаксыбай. Он радушно поздоровался с приезжими и повел их к себе. Мамед, поставив гнедуху к сену, пошел вслед за ними.

В очаге с прямой трубой, проходившей в немазанный потолок из лозняка, под широким котлом горел ярким пламенем курай. Старая Ирысжан, мать Мамеда, присевши на корточки, помешивала что-то в котле большим деревянным половником; Шолпан сидела на полу, застланном серой кошмой, и шила, позванивая при каждом движении серебряными украшениями на косах.

При входе гостей Ирысжан поправила свой жаулук, а Шолпан, бросив шить, быстро разостлала сверх кошмы, поближе к очагу, одеяло и, улыбнувшись Егору, убежала из избы.

Скоро гости и хозяева пили горячий, крепкий чай с баурсаками. Женщины готовили лапшу. Проворно раскатывая на круглом низком столике тесто, они с интересом прислушивались к разговору мужчин.

— Весной больше будем сеять. Плугом пахать хорошо, семена есть, людей много стало, — говорил Мамед. Джаксыбай одобрительно кивал головой.

После того как был съеден бесбармак, Мамед пригласил гостей к себе в дом, а его жена Балжан, по знаку мужа, осталась у свекра. Мамед понял, что, наверное, секретный разговор будет.

На другой день со двора выехали две запряжки. Егор поехал обратно в Родионовку, а Григорий и Мамед — в зимовье куандыкцев. Их провожала вся семья Мамеда. Ясноглазая Шолпан вилась возле брата. От снохи она узнала, куда едут Мамед с гостем.

— Бостану привет от тебя передать? — шепнул ей Мамед.

Шолпан, покраснев, ничего не ответила, но глаза ее говорили, что против привета куандыкцу она вовсе не возражает.

Бостан уже несколько раз приезжал в аул, и шапочка Шолпан была украшена перьями филина. Хороший жигит, хороший охотник Бостан!

…Дорогой Григорию не пришлось говорить с Мамедом, хотя незнание казахского языка и не мешало ему — Мамед теперь хорошо говорил по-русски. Помехой являлся способ езды.

Небольшие санки цеплялись длинными вожжами к оседланной лошади, и возчик правил, сидя верхом в седле, а пассажир, далеко от него, полулежал на мотавшихся из стороны в сторону санках. В аулах, где они останавливались на ночлег, с хозяевами говорил Мамед на родном языке. Потапову оставалось только прислушиваться к непонятной для него речи. Он твердо решил как можно скорее научиться казахскому языку. Некоторые слова уже запомнил: когда Мамед говорил «уста», он знал, что разговор идет о нем.

До зимовья Бостана с Сатаем добрались за четверо суток. Мокотин Трофим был у своих друзей. Выслушав Мамеда, он обернулся к Григорию.

— Руку, уста! — сказал он, смеясь. — Теперь так тебя будут звать по всем нашим степям. Любая кличка здесь прирастает накрепко к человеку, становится известна всем.

Жамиля, жена Сатая, уже хлопотала у котла, готовя кушанье для гостей. Сатай разговаривал с Мамедом, а Бостан черными как уголь глазами бесцеремонно разглядывал Григория.

«На Акшаша походит, только голова кудрявая, и белых волос совсем нет, глаза серые, острые», — думал он И неожиданно громко сказал:

— Откыркуз.

Все оглянулись на него, а Трофим звучно захохотал.

— Ай, Бостан! Ну и мастер ты клички придумывать! Знаешь, как он тебя назвал? «Острый глаз». Честное слово, хорошо! — смеясь, сказал Мокотин Григорию.

— Будем звать его «откыркуз». «Уста» — плохо, пристав догадается, — говорил уже серьезно Трофим. — А так лучше: пусть-ка господин Нехорошко догадается, кто это остроглазый.

— Лестная и удобная кличка! — отозвался Григорий, доброжелательно глядя на молодого казаха.

— А Акшаш больше нет? — спросил его Бостан, осмелевший от общих одобрений.

— Он скоро уедет. Я вместо него буду работать в той же мастерской. Ко мне будешь приезжать. По-русски говоришь, а там и я ваш язык выучу, — ответил ему Григорий.

Жамиля принесла таз и кувшин с водой — мыть руки, мясо сварилось. Окончив обед, Мамед с хозяином ушли к друзьям. Жамиля пошла во двор убирать скотину, гостей оставили наедине.

Трофим жадно слушал рассказ Григория о новостях в России, о работе подпольщиков в Петропавловске, Акмолинске, Родионовке… Потом сам рассказывал о казахах.

— Я еще до ссылки хорошо знал жителей степей. Они, бедняги, во многом настоящие дети: простодушные, искренние, гостеприимные. Сделай им добро — век не забудут, а вот зло легко исчезает из их памяти. Плохо то, что сознание сковано родовыми обычаями. Бай для большинства из них — старший родич, глава рода. А этот «родич» дерет с них три шкуры, не стесняется, — с живостью говорил казак. — И все же беднота начинает понимать свои интересы, — продолжал он убежденно. — Первые помощники революционеров среди них — это акыны, джерши. Акыны сами сочиняют свои песни. Есть один акын, Джамбулом зовут, — его по степям хорошо знают. Он уже стар, сам вырос в батраках, — хорошие песни складывает, их потом разносят по всем аулам, и песни многих заставляют понимать, что баи — их враги, а не родичи.

Мамед — джерши, он поет песни, сложенные его отцом, старым Джаксыбаем, кое-что добавляя от себя. Киргизы любят петь и слушать песни… Думаю, что и сегодня Мамеда заставят петь, я тебе переведу слова, и ты своими глазами увидишь действие песни на слушателей…

Григорий, лежа на кошме, с глубоким вниманием слушал рассказ Мокотина. «Замечательно знает быт населения края, потому и любят его киргизы», — думал он. Четвертый год не дают уездному начальнику напасть на след Трофима…

Вечером землянка братьев была до отказа набита народом. Мамед, сидя на почетном месте, под аккомпанемент домбры пел песню своего отца. Трофим, полулежавший около Григория, переводил ему слова песни. Внезапно он приподнялся, вслушиваясь.

— Понимаешь, Мамед поет о Карпове с Кирюшей, как они, подобно батырам, вынесли муки, но не рассказали тайны своих друзей, братьев — русских и казахов, — прошептал он взволновано Григорию. — Но слушай, слушай! — забыв, что, Григорий не понимает, вдруг горячо зашептал Трофим.

Потапов слышал, как вдруг зазвенел голос певца, и, глядя на взволнованные лица слушателей, не просил перевода. Горящие глаза, радостные вскрикивания говорили ему, что певец импровизирует о чем-то особенном.

Когда смолкли последние звуки песни и слушатели оживленно заговорили, Мокотин сказал Григорию:

— Сейчас родилась замечательная легенда о живых людях. Мамед пел в конце о том, что через семь лет сюда, вместе с Федором, придут русские батыры, освободят бедняков от баев и царских чиновников, и призвал всех готовиться к их встрече…

…От зимовки до рудников ехали всего двое суток. Возле казахских землянок Григорий слез, и «слесарь Клим Галкин» пошел с мешком по рудничному поселку искать временную квартиру, на ходу покрикивая: «Кому ведра, замки починять…»

Его окружили женщины и помогли устроиться на постой в саманной землянушке, недалеко от рабочих бараков. Бостан остановился у своих родичей в казахских землянках.

— Когда, милок, начнешь работать-то? — спрашивала Григория хозяйка квартиры. — У нас ни купить, ни починить ведро аль чугунок негде…

— Тебе хоть сейчас починю, коль кусок жести найдешь, а другим — завтра с утра. Чего время терять! — весело ответил Григорий и спросил: — Муж-то где работает?

— Шахтером, — ответила хозяйка и загоревала: — Где жести-то взять? Михей бы нашел, да вернется поздно…

— Ничего, хозяюшка! Починю утречком, а пока пойду посмотрю ваш поселок. Таких еще не видел, хоть много сел прошел, — сказал Потапов.

— Да голодный, поди…

— Вечером с хозяином чайку попью, может, и шкалик раздавим, — засмеялся Григорий, выходя из дома.

До гудка, возвестившего, что рабочий день шахтеров окончен, Потапов оглядел весь поселок, и когда шахтеры потянулись к своим квартирам, он оказался перед бараками русских рабочих.

Исхака и Топоркова Григорий заметил еще издали и, двинувшись им навстречу, затянул:

— Кому ведра, чайники чинить…

Иван, услышав его голос, вздрогнул и, что-то шепнув Исхаку, прибавил шагу. Того в это время позвали от казахских землянок:

— Исхак, гости ходи к нам, приятель приехал, — кричал пожилой казах. Кокобаев повернул на крик, а Иван, подойдя к Потапову, сказал:

— Заходи, друг, в барак. У наших хозяек жестянщику работы много найдется.

Они вместе вошли в широкие двери, и скоро Григорий сидел среди обитателей Ивановой комнаты, как звали все жители барака огороженный угол, в котором жили Топорков, Исхак и еще шестеро шахтеров, входивших также в подпольную организацию. Когда проходили по коридору, Григорий шепнул Топоркову:

— Меня зовут Климом Галкиным.

Тот понимающе кивнул головой.

— Товарища Клима я давно знаю, — сказал Топорков шахтерам. — Сейчас он нам скажет, надолго ли прибыл, и договоримся о следующей встрече. А ты, Александр, — предложил он молодому шахтеру, — пойди по бараку, объяви хозяйкам: приехал жестянщик, пусть готовят работу. Ты где стал? — спросил он Григория.

— В крайней избенке. Хозяин шахтер, зовут Михеем. Я еще его и не видел, — ответил Григорий.

Шахтеры, переглянувшись, нахмурились.

— Ох, и попал же ты! — сморщился Иван. — Пьянчуга, и ребята подозревают его в том, что он бегает с доносами. Уйти без причины теперь нельзя: еще учует, в чем дело…

Григорий почесал затылок и неожиданно для всех рассмеялся.

— Что поделаешь, конечно, такого не предвидел, но Антоныча охраняет «приятель» городовой, а мне придется приспособиться к шпику, — сказал он. — Шкалика на вечер ему хватит?

— Хватит, не сумлевайся! — проговорил высокий сутулый шахтер, вставая с нар. Выдвинув деревянный сундучок, он достал четвертинку и подал Григорию.

— Угости сегодня, да сам повеселее приди к нему — сразу подружитесь.

— Ладно, коли так, — согласился Иван. — Оно, может, и лучше. Кто подумает, что подпольщик у Михея стоит? У нас ведь здесь сейчас пристав живет, все нюхает, следы Трофима ищет. Встретимся мы завтра ночью у мастера Лескина. Слыхал про него?

Григорий утвердительно кивнул головой: Дмитрий рассказывал.

— Жена Андрея Ольга у пас пропагандист среди женщин. Завтра она придет перед вечером за тобой, позовет замок открыть, ключ потерян, — сказал Иван. — А сейчас вон к тебе заказчицы идут, — прислушиваясь, добавил он.

Из коридора послышались женские голоса, перебиваемые басом Александра.

— Для вас, хозяюшки, специально зазвали. Все барахло вам перечинит, — гудел он дружелюбно.

Григорий пошел к выходу.

— Здравствуйте, раскрасавицы! О, да вас тут не мало. Коль по ведру да по чайнику принесете — и то не даром ехал. Может, и замок у кого есть починить?

— Всего найдется! А где работать-то будешь? Железо на донышки к ведрам нести аль у тебя есть? — наперебой заговорили женщины.

— С утра завтра начну возле Михеевой избы. Жести несите, у меня магазин мал, всего торбочка, — балагурил Григорий. — Пусть мужья расстараются. Годятся и старые ведра…

Когда Григорий вернулся на квартиру, хозяин, угрюмый, рыжий мужичонка, сидел уже за столом.

— Здорово, хозяин! Против гостя не возражаешь? — заплетающимся языком заговорил слесарь, снимая шапку и вытаскивая из кармана шкалик.

Михей, увидев водку, сразу оживился; бесцветные, узкие глазки его явно повеселели…

— Пошто возражать? Садись, щец хозяйка плеснет.

— Можно! — плюхнувшись на скамью, согласился Григорий. — Выпить — выпил, а щец — можно, — и, придвинув к хозяину шкалик, предложил: — Приобщись, сердце греет!

Михей потянул к себе бутылочку. Хозяйка поставила перед Григорием миску щей и два стаканчика.

— Наливай, хозяин, себе и хозяйке, — принимаясь за щи, сказал Григорий.

— А сам-то? — наполняя стопки, спросил Михей.

— В плепорцию! Завтра работать. Копейку не зашибешь, и выпить будет не на что.

— Коль так, давай с тобой, Тимофеевна, выпьем за здоровье хорошего гостя, — подвигая стопку к жене, сказал Михей. — Сразу видать умного человека: выпил, а про дело не забывает.

Расспрашивая Григория, откуда и надолго ли приехал, Михей не забывал наливать свой стакан, и скоро шкалик опустел.

— Мне что! Где работа, там и я. Все поправил, не несут починку — тронул дальше, — говорил Григорий. — Главное — копейку зашибить…

— Верно, друг! — хлопая по плечу, вторил ему Михей. — Я так считаю, абы платили. За деньги что хошь сделаю. Копейка есть, с другом выпил — чего больше? Наше дело маленькое, начальству виднее, что к чему… — Он окончательно опьянел. — Живи у нас сколько хошь. Никто не тронет. Его благородие Михея уважает, — бормотал Михей.

Аграфена, подхватив под мышки, утащила мужа на постель. Через минуту он громко храпел.

— Выпить любит, а с пустяка хмелеет, — говорила Аграфена Тимофеевна, присев у стола. — А ты ешь, не стесняйся. Может, подлить?

— Спасибо, хозяюшка! Сыт по горло. Поспать бы теперь. В голове дюже шумит, хватил шкалик с устатку, ан, видно, переборщил, — пожаловался Григорий.

Хозяйка постелила ему на полу, и скоро в доме все спали.

…— Здравствуйте, кого не видала, — ласково сказала Ольга Лескина, подойдя к женщинам, собравшимся возле Григория; тот, вставляя донышко в старое ведро, весело зубоскалил с ними.

— О, и правда, слесарь? Вот мне удача, бабы! Замок не отопрете? — спросила она Григория и объяснила: — Ключ забыла в сундуке, замок-то без ключа запирается, а уж такой хороший, жаль ломать…

— Как красивой молодушке отказать! — засмеялся Григорий. — На шкалик не пожалеешь?

— За такой замок шкалика не жаль. Да, может, за одним кое-что запаяешь, чтоб сюда не носить. Коль запозднишься, то у нас и переночевать можно, — просительно говорила Ольга.

Григорий взялся за затылок, будто раздумывая, стоит ли тащиться с инструментом, но женщины закричали на него:

— Уважь, мил человек! Сходи уж! Платой не обидит. Это женка мастера нашего Лескина, хороший он парень…

— Ну ладно! Мы было хотели с хозяином червячка за компанию раздавить, — сказал Григорий, вытаскивая шкалик и подавая его тут же стоящей Аграфене. — Выпейте за мое здоровье, коли так. Если далеко идти, и в самом деле заночую там. — Он собрал свой несложный инструмент в мешок и привычным жестом закинул на плечо.

— Управитесь в том конце, вертайтесь к нам. Феоктистыч ждать тебя завтра будет, — приветливо говорила Аграфена, пряча шкалик под фартук: гость-то тароватый, да за день и не мало заработал, такого можно держать!

— А как же! — подмигивая, ответил Григорий. — От добра добро умные люди не ищут.

Женщины засмеялись, Ольга простилась с ними и вместе с Григорием пошла к центру поселка.

— Плохо, что к нам редко попадает подходящая литература, — говорил Иван, обращаясь к Григорию. — Все учиться хотят. От своих детей азбуке вон учатся — добились мы, открыли у нас школу. В этом нам надо помочь. Вот и Ольга, прямо замучила вопросами и мужа и меня: что, да как, да почему? А я и сам много ли знаю…

Они сидели вчетвером в ожидании остальных членов комитета.

— Ты прав, Ваня! Литература политическая нужна. Пока есть время учиться, надо учиться. Придет пора, начнутся бои, тогда не до ученья будет, — задумчиво ответил Григорий. — Я думаю, что скоро пришлют. Поедет Антоныч в Петропавловск, свяжутся с Омском — не может быть, чтобы там не было подпольной организации. Алеша тоже теперь уже, наверное, письмо прислал, а с Петропавловском и с вами связь у нас хорошая. Пришлем!

— Расскажи, что знаешь про российские события, — попросил Андрей.

— Еще с прошлого года забастовки опять начались. Просыпается народ. Понимать стали, что поражение в тысяча девятьсот пятом году временная неудача, — заговорил Григорий, но в это время кто-то застучал в дверь, и он смолк.

Андрей вышел и вернулся вместе с Исхаком.

— Друг! Давно мы с тобой не видались! — взволнованно говорил казах, сжимая руки Григория; каждая черточка его бронзового лица дышала радостью.

— Недавно вернулся оттуда, куда Макар телят не гоняет, — засмеялся Григорий. — Теперь ближе друг к другу будем. В Акмолинске останусь, вместо Антоныча…

Один за другим осторожно входили шахтеры, которых Григорий видел в день приезда в клетушке Ивана. Когда собралось человек пятнадцать, Топорков сказал:

— Вся наша головка здесь, Клим, можно начинать, а то долго задерживаться опасно!

Ольга взглянула на него, потом на закрытые плотными занавесками окна и, подойдя к столу, прикрутила лампу. Шахтеры придвинулись ближе к Григорию.

— А скажи, товарищ Клим, до каких пор Столыпин рабочих вешать будет, скоро ль уймут его? — спросил требовательно один из шахтеров, поднимая голову.

Красноватый лучик света упал на его лицо, обезображенное рубцом, рассекавшим крутой лоб и часть щеки.

— Пока царя не скинем, столыпинская свора с нашей шеи не слезет, не один, так другой будет, — ответил Григорий.

Наступила тишина, кто-то невидный в полумраке подавленно вздохнул, будто не надеясь, что такое время настанет.

— В Питере-то что делается, знаешь аль нет? — прерывая молчание, задал вопрос седоусый шахтер.

— Там не спят, дела идут, — заговорил уверенно Григорий. Он вполголоса, но живо рассказал шахтерам все, что сообщал у Мезина, про работу петропавловской организации, акмолинцев, родионовцев, слышанное от Мокотина…

Шахтеры зашевелились.

— А нам-то что сейчас делать надо? — послышалось со всех сторон.

— Нужно терпеливо разъяснять каждому — почему так тяжело живется рабочим, крестьянам, всей бедноте, русской и киргизской, готовить наш край к революции. Чтоб когда начнут в России и у нас тут подхватили, — ответил Григорий.

— Разъяснять-то мы разъясняем, — откликнулся шахтер со шрамом на лбу. — И киргизцы у нас с русскими крепко дружат. Только от того до революции еще, ой, как далеко…

Его перебили. Загорелся спор. Беседа затянулась далеко за полночь.

Отвечая на вопросы шахтеров, Григорий, как и дорогой, не однажды почувствовал, что ему не хватает политической подготовки. Это и печалило его, но и радовало: растут люди, думать научились!

Когда все, за исключением Топоркова и Исхака, ушли от Лескиных, он высказал друзьям свои мысли.

— И у нас в Степном крае народ поднимает голову, — задумчиво произнес Андрей. — Вон послушайте Оленьку, о чем жены рабочих начинают с ней говорить…

Ольга, смутившись, промолчала. Она ведь и так много рассказывала слесарю в ожидании мужа.

— Жены рабочих и крестьянки идут за мужьями, а некоторые и рядом с мужьями, как товарищ Ольга, есть и такие, что обогнали мужей, — сказал Потапов, вспомнив Лизавету Кошкину, жену Парамона.

Проработав еще три дня, починив все, что натащили женщины, Потапов выехал с Бостаном в Акмолинск. Теперь он может заменить Антоныча, а тот — наладить связь с Омском.

2

— Пей, ваше благородие! — говорил Антоныч, подливая водку в чайный стакан. — Нечаянная радость мне свалилась. Не думал от вас до конца жизни уезжать…

— Что ж, Семен Гурьич, рыба ищет где глубже, а человек — где лучше, — заплетающимся языком отвечал городовой.

Они сидели втроем в комнатке рядом с мастерской, за столом, уставленным дешевыми закусками. Бутылка водки на две трети уже опустела, и содержимое почти полностью попало гостю. Стаканчики с водкой стояли также перед Антонычем и Григорием, но хозяева только подносили их к губам, беспрерывно наполняя большой стакан гостя.

— Поддержи парня без меня, хороший из него хозяин выйдет: видишь, месяц поездил и на мастерскую заробил, — притворяясь опьяневшим, просил Антоныч городового. — Клим парень с умом. Кого надо уважить, завсегда сумеет. Меня навещал и про него не забывай…

Григорий, слушая старших, услужливо подвигал гостю то селедочку, то редьку.

— Как ходил к тебе, так и к нему ходить буду, — заверил городовой, опрокидывая очередной стакан, и залез всей пятерней в тарелку с закуской. — Пусть с тебя пример берет, в люди выйдет. Вон тебе какое счастье подвалило, дядя-то не даром наследство завещал…

Антоныч должен был на следующий день уехать с возчиками в Петропавловск. Дня три назад он похвастался городовому, что получил письмо из России — дядя дальний, очень богатый человек, детей не имел и перед смертью все имущество отказал ему. Тогда же они обмыли будущее богатство. Сегодня был прощальный пир, заодно и ввод «Клима» в права хозяина мастерской: ему «продал» мастерскую «Катков», с полного одобрения своего «покровителя». Блюститель порядка уже убедился, что с переменой хозяина шкалики не исчезнут.

…Потапов вернулся из своей поездки три недели назад. Через два дня после его приезда в мастерской чуть не до утра шло партийное собрание подпольщиков. На нем и была Аксюта Железнова, когда к ней в избушку ворвались посланцы Павла Мурашева.

Уже перед рассветом она подошла с Антонычем к дому и сразу же услышала плач и причитания Евдохи. Испугавшись, Аксюта позвала Антоныча с собой. Им пришлось долго убеждать перепуганную старуху, пока она открыла дверь.

Евдоха с плачем рассказала про ночных посетителей, о том, что те стояли у их ворот…

— Не иначе, как этого мерзавца Мурашева рук дело, — сказал Антоныч, взглянув на Аксюту.

Побелевшая, как стена, Аксюта не плакала, но от ужаса у нее закружилась голова.

— До утра я у тебя побуду, а с завтрашнего дня пусть Гриша у вас ночует, пока Мурашев не уедет из Акмолинска. Из Кокчетава не достанет, — говорил ей старый слесарь.

— Да кто ж таки были? — прислушавшись к словам Антоныча, спросила Евдоха.

— Видно, Павел послал обормотов, чтоб меня на поруганье увезти, — тихо сказала Аксюта.

— Да батюшки! Что ж теперь делать-то? — в испуге запричитала старушка. — Коли он, так еще приедут…

— Скоро уедет в Кокчетав навовсе, а пока нас Кирюшин друг покараулит, только о том не говори никому. Не плачь, мамынька! — успокаивала Аксюта свекровь.

До утра сидели Антоныч с Аксютой в кухоньке, разговаривая вполголоса.

— Пожалуй, не плохо будет для конспирации, если Гриша открыто станет заглядывать к тебе, — говорил слесарь Аксюте. — И тебе защита от разных проходимцев, и лишних разговоров не будет о том, почему молодой слесарь не женится…

Аксюта покраснела. «Пойдут про меня нехорошие разговоры», — подумала она. Антоныч догадался о беспокойстве молодой собеседницы.

— Товарищи будут знать правду. Кирюша, вернувшись, худого не подумает, — ласково сказал он. — Свекрови объясни, что Клим товарищ Кирилла, хоронится от врагов и что дома у него жена не хуже тебя. Евдоха Васильевна молодец, никому ничего лишнего не сболтнет. А что разные кумушки наплетут чепухи, так это не беда. Наши девушки революционерки, когда надо было, называли себя невестами совсем незнакомых товарищей…

Антоныч начал рассказывать Аксюте про работу подпольщиц в далекой России. Слушая его, она перестала беспокоиться о том, что соседки про нее будут сплетничать: удобнее договариваться с Гришей о делах…

— Неприятно только, что Никитиха перестанет уважать. Хоть и купчиха, а хороший человек, — сказала она.

— А ты подскажи свекрови: пусть она Никитиной расскажет, когда та приедет к вам, как тебя чуть не увезли бандиты, посланные Павлом. Если б, мол, чужой человек на крик не прибежал, тут ведь близко, так и не знай что и было бы. А к тому добавит: «Сама я просила, чтоб заходил он к нам. Человек смирный, Аксюта, кроме Кирюши, ни о ком не подумает, а от других защита нам будет». Поверит и, пожалуй, одобрит, — посоветовал Антоныч.

Уехать сразу после собрания Федулову было нельзя: Витя Осоков с обозом па Спасский завод за медью поехал, надо было ждать его возвращения. Федулов считал, что задержка даже полезна: за три недели можно Потапову в революционной работе помочь и придумать причину для своего отъезда из Акмолинска.

Письмо о «дядином наследстве» они сочинили с Дмитрием. Он же помог оформить в правах на мастерскую «Клима Галкина», с которым Дмитрий крепко подружился с первой же встречи. Трифонов очень любил Антоныча, но не чувствовал себя с ним равным, держался как ученик перед учителем. Григорий казался ему проще и чем-то напоминал Валериана. Возможно, серыми глазами, лукавой усмешкой, задором…

…Высушив до дна бутылку, городовой, качаясь, встал.

— Пора идти, дела не ждут, — икая, сказал он.

— И то, Фаддей Гордеич! Нешто мы не понимаем.

Григорий подхватил его под локоть: еще шлепнется, чего доброго. Городовой покровительственно поглядел на него.

— Ты-то не хуже Семена Гурьича… ик… понимаешь уважение к начальству… ик… А то есть и непонимающие, — с трудом проговорил он. Чувствуя, что ноги плохо держат, предложил: — Доведи, друг… ик… до дома.

Григорий подмигнул Антонычу, и когда совсем раскисший гость простился со слесарем, пожелав успеха в делах, повел его по улице.

…Вечером все друзья — Антоныч, Григорий, Дмитрий, Аксюта и Осоков, закрыв плотно окна, сидели в той же комнате. Аксюта хозяйничала за столом, наливала чай из большой красной кастрюли, угощала всех домашними булочками, испеченными ею Антонычу на дорогу. Не сговариваясь, все вспоминали только о хорошем, много шутили и смеялись.

— Поди, завидуете, — поддразнивал Потапов Дмитрия и Витю Осокова, — что Антоныч меня благословил ухаживать за нашей Аксютой?

Аксюта с Осоковым хохотали, Антоныч улыбался, а Дмитрий, пряча грусть, шутливо угрожал:

— Подожди, получишь нагоняй от жены…

Григорий, вытаращив глаза, с наигранным испугом спрашивал Антоныча:

— А неужто Кате скажешь? — Потом, почесывая затылок, раздумчиво процедил сквозь зубы: — А вдруг еще Кирюша, вернувшись, шею намылит… А? Вот те и поухаживаю на свою голову…

— Не бойся, Григорий Иванович, — сквозь смех успокаивала его Аксюта, — Кирюша бить не будет! Вон и мймынька против ничего не говорит.

— Спой нам тихонько что-нибудь, Аксюта! — попросил Антоныч.

Взглянув мельком на Дмитрия, Аксюта запела:

Жду я тебя непрестанно,

Сокол мой ясный, всегда…

Пела она вполголоса, задушевно и выразительно, глаза у нее потемнели, стали грустными. И слова и мелодию Аксюта придумала сама, про него — Кирюшу.

Дмитрий, опершись локтем о стол, не спускал с Аксюты взгляда, совсем забыв о товарищах. Ему было невыносимо больно, что поет она не для них, а для того, далекого. Всю нежность, любовь, богатство своей души отдала ему. «Да понимает ли „сокол ясный“, чем он владеет?» — размышлял с горечью Дмитрий. Мог ли бы Кирюша вот так любить, как любит он, Дмитрий, ничего не требуя? Скажи ему Аксюта: «Если бы первого встретила, полюбила бы тебя», — и он был бы счастлив. Но он для нее товарищ, такой же, как и все сидящие здесь…

«Она больше не избегает меня потому, что верит, будто увлечение мое прошло и я люблю Валю, — думал Дмитрий. — Бедная Валя, она, наверно, так же любит меня, как я Аксюту…»

Когда Аксюта замолчала, Дмитрий словно проснулся. Чтобы скрыть тяжелую душевную боль, он начал оживленно шутить. Антоныч пристально посмотрел на него и тотчас же отвернулся, но Дмитрий заметил взгляд слесаря. «От него не спрячешь душу. Только он один и понимает, что я переживаю», — подумал Дмитрий с неосознанной обидой на Аксюту. Но Аксюта еще во время пения тоже поняла, что с ним происходит, и, как ни упрашивали, петь больше не стала.

— Еще кто услышит, — говорила она.

— Скоро придет время, когда будем петь не таясь любые песни, — сказал Антоныч. — Сейчас поговорим с часок о будущем, и надо прощаться. Явку берегите от подозрений. Большая вам, товарищи, работа предстоит: ведь Акмолинский уезд по территории очень велик, среднее европейское государство можно разместить вполне. Я убежден, что как только мы с Витей приедем в Петропавловск, вскоре же свяжусь с Омским комитетом. В следующий раз вам с ним новости сообщу… — Старый слесарь заволновался и несколько мгновений молчал.

Молчали и все, пристально глядя на него, ожидая, что он им еще скажет.

— Всего несколько лет назад начали делать первые революционные шаги в глухом Степном крае. Нас была маленькая группка. А сколько теперь шагающих с нами рядом, — заговорил медленно, не скрывая волнения, Антоныч. — Вас как будто тоже не много остается здесь сейчас, но это не так. И в городе, и в селах, и в аулах — везде есть сочувствующие нашему делу. Некоторые даже из чужих нам идут с нами. Вон как Демьян Мурашев, Аксюта зовет его родионовским Степанычем. Мы послали к нему друга, он поможет ему понять умом нашу правду, и, не бойся, Гриша, — обернувшись к Потапову, добавил он, — не помехой нам будет Демьян, а помощником, так мне кажется. В отдельных случаях и среди враждебных нам классов встречаются люди с совестью. Некоторые из них становятся попутчиками революции.

Я знаю, вы будете работать, — продолжал старый большевик, — не ожидая награды. Но ваши дети, будущие поколения, не раз вспомнят о вас, скромных подпольщиках глухой окраины, в своем светлом будущем…

Антоныч говорил долго и горячо, а когда смолк, Аксюта обняла его и порывисто поцеловала.

— Придет письмо от них — скорей перешлите мне, — шепнула она.

— Не беспокойся, дочка! Об этом всегда буду помнить, — ответил тихо Антоныч.

Все товарищи, распростившись, вышли из домика. Крупные звезды мерцали на чистом небе, было тихо-тихо. Федулов и Аксюта пошли к ее двору, задушевно разговаривая.

…Утром обоз цепочкой потянулся по Петропавловской дороге. Одной из подвод правил Антоныч. Григорий проводил обоз до последней мельницы.

«Придется ли еще встретиться с Антонычем?» — думал он, грустно глядя вслед все уменьшающимся подводам и шагавшим рядом вслед человеческим фигуркам. Антонычу Григорий передал письмо для Кати и сыновей. В тот миг и почувствовал нестерпимую тоску. Так захотелось оказаться в родной семье, среди любимых…

«Может, и жену с сынишками не увижу, все может случиться», — медленно текли грустные мысли.

Перед глазами встала Катя, любимая жена, верный друг и товарищ, Сашутка, вихрастый, беленький Мишутка, считающий себя тоже революционером…

— Хватит киснуть! — оборвал себя вслух. Он должен нести всю ответственность за подпольную революционную работу в Акмолинском уезде. Товарищи признают его старшим руководителем…

Нахлобучив резким жестом шапку, Григорий повернулся к городу и твердыми шагами пошел по накатанной, скрипящей под ногами дороге.

— Первые шаги, почетные шаги, — вспомнил он слова Антоныча.

Глава тридцать седьмая

1

Праздничные дни братья Потаповы и Мухины проводили обычно вместе. С ними была и Манечка, по возрасту средняя между старшими — Сашей и Стенькой — и младшими — Мишей и Ваняткой. Беленькая, с длинной русой косой, кареглазая, Маня стала хорошенькой девушкой, и не один из выселковских парней охотно бы пошел провожать ее, но она не ходила еще на улицу, довольствуясь обществом братьев и их друзей. С младшими Маня по-прежнему любила повозиться, но стоило только подойти молодым слесарям, как она сразу же скромно садилась в сторонке.

— Эх ты! Как Сашка придет, так и скиснешь, — с досадой сказал ей однажды Мишка, когда Манечка, завидев подходивших старших ребят, оттолкнула его и села на завалинку.

Александр услышал слова младшего брата и по-новому, внимательно взглянул на Стенькину сестру. Ему польстило, что Маня принимает его за взрослого парня.

С этих пор его отношение к Манечке изменилось. Александр неожиданно для себя вдруг увидел, какие у Мани ясные, ласковые глаза, какая она ловкая, тоненькая. «Красивая, лучше всех девчонок в поселке», — думал Саша. Он с нетерпением ожидал вечерами прихода братьев и сестры Мухиных, но, увидав Маню, терялся: как теперь с ней разговаривать? Шаловливо толкнуть по-прежнему, крикнуть, что взбредет в голову, неловко — Маня уже девушка, а обращаться по-взрослому еще не умел. Молча сидели они рядом, смущенные зарождающимся чувством нежности, не замечая взглядов Стеньки и даже Мишутки. Детство для обоих кончилось. Иногда Саша подмечал, как заливается лицо Мани румянцем, когда они остаются вдвоем. В такие минуты Саша словно подрастал в собственных глазах. Ему хотелось сделать что-нибудь приятное для подруги…

Разговаривая с молодыми слесарями в депо, Саша выспрашивал у них, как они гуляют с девушками, куда ходят. Услышав, что черноглазый Ванька сказал товарищу: «А мы завтра с Дунькой в электротеатр пойдем», и ответ того: «Варька звала в народный дом поплясать», — Александр сразу решил, что в воскресенье пойдет с Маней смотреть картину; танцевать еще надо получше научиться, а то просмеют.

«А как же ей об этом сказать?» — думал Саша, шагая рядом со Стенькой, когда они в субботу возвращались из депо. Его обычная смелость исчезла. Стенька шел тоже молча. Степан хоть и был старшим, но, по-прежнему малоразговорчивый, всегда ждал, когда первым заговорит товарищ.

— Стенька! — сказал наконец Александр и опять замолчал. Степан поглядел на него.

— Чего ты? — после долгого ожидания спросил он Сашу, удивленный его странным настроением: то как колокольчик звенит, а сейчас — в молчанку играет.

— Пойдем завтра в электротеатр и Маню возьмем с собой, — прошептал Сашка, покраснев.

Стенька изумленно посмотрел на него. «Чего еще выдумал?» Деньги даром тратить они не привыкли и еще за плату никуда не ходили. Но, увидев краску на его лице. Стенька неожиданно широко улыбнулся. Он понял, в чем дело, недаром был на год старше. Кавалером Манькиным хочет Сашка стать. Это его обрадовало. Сестренка-то тоже ведь с Сашки глаз не спускает.

— Что ж, пойдем, — после размышления ответил он. — Не знаю только, даст мама денег или нет…

— А ты и не проси. Я на всех попрошу у матери, — обрадованно перебил Александр, довольный согласием товарища и тем, что тот не говорит о сестре. — Приходите к нам после обеда с Маней, — добавил он.

Больше до дома они ничего не сказали друг другу.

— Мам, ты дашь мне целковый на завтра? — мучительно краснея, спросил вечером Александр, когда младший братишка улегся спать.

— Дам! А на что тебе? — ответила Катя, глядя на сына. Он всегда отдавал ей весь свой заработок и попросил денег первый раз.

— Мы со Стенькой и Маней завтра сходим в электротеатр. Все товарищи пойдут, а у Мухиных с деньгами хуже, нам ведь папа теперь помогает, — торопливо пояснил Сашка.

— Ну и сходите. Большие ведь уж стали, сами деньги зарабатываете, — весело ответила Катерина и, вынув рубль, подала сыну. Он тотчас ушел за печь к брату.

«Не видела, как и вырос, кавалером стал, — улыбаясь думала мать. — Вишь, девушку в театр хочет вести». И она ушла в воспоминания о собственной молодости, о том, как первый раз пошли они с Гришей вдвоем с вечерки…

«Что ж, подружатся, а там и поженятся. Манюша девушка хорошая, — думала она. — Им, поди, не придется мучиться вот так, как нам. Чуть не всю молодость врозь живем, а там уже и старость придет, дети догоняют…»

Тоска о муже тяжелым камнем давила душу, но Катя боролась с ней.

«Гриша теперь близко, весточки часто присылает. Приедет Антоныч — будем робить, чтобы скорее вместе могли жить», — бодрясь, говорила ома себе, но скупые слезы смочили ресницы.

Во сне ей привиделся Григорий, но сколько Катя ни старалась догнать его, он уходил от нее все дальше и дальше. Потом послышались выстрелы, показалось зарево, муж скрылся, и она горько, навзрыд заплакала.

Проснувшись утром, Катя быстро перевернула подушку на другую сторону. «Видно, и впрямь плакала, всю наволочку смочила, — подумала она. — Экий несуразный сон привидится! Куда ночь, туда и сон…»

Но сердце упорно ныло.

— Мань, одевайся получше, пойдем, — сказал Стенька сестре, когда пообедали.

— Далеко ли? — спросила Пелагея.

Миша и Ванюшка посмотрели вопросительно на Стеньку: девчонку зовет, а их нет, — но Степан не удостоил их взглядом.

— С Сашей вместе тут недалечко сходим. Поди, мы не малыши уж…

Мать больше ничего не сказала. И то! Жених да невеста выросли. Пусть погуляют. Пока отцы придут, так, пожалуй, сыновья поженятся, дочь замуж выйдет…

Манечка быстро надела свое лучшее платье из веселенького ситца — недавно мать сшила, а то и в праздник было нечего надеть, — заплела ленту в косу и поглядела на себя в осколочек зеркальца.

«Ишь вертится перед зеркалом. Рада, что с Сашкой пойдет», — неприязненно думал Миша. Он кое-что давно заметил, раньше старшего брата. Сейчас ему было обидно, что брат из-за Маньки не берет его с собой: видно, заранее со Стенькой договорился, не зря его к Мухиным с утра выпроваживал…

Пелагея, оглядев дочь, радостно улыбнулась. Как цветок расцвела, даром, что без отца выросла.

«Кабы не Максимовна, пропала бы я с детьми, — благодарно подумала она. — Может, сам Александр и позвал Маню? — мелькнула догадка. — Вот бы хорошо! Мать с отцом у него такие люди — лучше и не найдешь, да и сам парень хороший».

— Ступайте, ступайте с богом! Чать, не век вам с малолетками играть. Их время впереди, не успеют оглянуться — и сами такие станут, — говорила Пелагея, провожая старших детей.

— Миш, а мы пойдем в бабки играть. Ну их! — заглядывая в глаза нахмурившегося друга, говорил Ванятка. — Там ребят много, а девчонок нам не надо. Пусть Манька и не лезет больше к нам…

…Картину смотрели все трое вместе, а когда выходили, Стенька как провалился куда. Искали, искали и не нашли.

— И без него дойдем, — рассердился Саша. — Видно, вперед с ребятами ушел.

— Пойдем, Сашенька, — ласково отозвалась Маня, и они не торопясь пошли Вознесенским проспектом. Собственно, она была даже довольна, что вдвоем идут: девчата уже над ней смеялись, что она от ребят сторонится, как маленькая. Пусть поглядят, с кем сейчас идет. Краше Александра у них и на выселках никого нет, многие девчонки о нем мечтают…

— Понравилась тебе картина, Маня? — спросил Саша, чувствуя, что разговор должен начать он.

— Все, Саня, понравилось мне. Только уж больно барыня ломалась, — простодушно ответила Маня: они смотрели картину с участием Веры Холодной.

Ответ Мани пришелся Александру по душе. Модную актрису он про себя сразу же назвал «ломакой», и то, что и ей она не понравилась, их сразу сблизило, а имя «Саня» ему показалось ласковым и красивым.

Они начали без умолку болтать, часто оглушая улицу молодым, радостным смехом. Когда проходили мимо городского сада, Саша сказал:

— Летом сюда с тобой вдвоем ходить будем, Маня. Хочешь? — И Маня чистосердечно созналась, что с ним она пойдет, куда бы он ни позвал.

Если бы молоденькая девушка имела понятие об изощренном кокетстве, она бы и тогда не сумела найти лучший способ завоевать расположение своего спутника.

«Маня тоже будет революционеркой, как мама, я научу ее», — решил Александр, когда они подходили к дому Мухиных.

— Заходи, Саня! Посидим у нас, может, и Стенька уже дома, — пригласила Маня. Ей не хотелось так скоро расстаться.

— Зайду завтра, Машенька! — тоже по-новому назвал подругу Саша и, увидев, что она огорчилась его отказом, прошептал: — Мне, Маня, надо подумать, я потом тебе скажу, о чем. — Маня обеими руками сжала его руку, покрытую твердыми мозолями, лицо ее приблизилось. Саша и сам после не мог понять, как он наклонился и неумело поцеловал горящую румянцем щеку.

Маня отступила, глянула на него счастливыми глазами и кинулась в сени.

— Машенька! — позвал он взволнованно, немного постоял, потом повернулся и быстро пошел к своему дому. Шагал он твердо, словно говоря всему свету, что отныне стал взрослым и любит беленькую девушку Маню и она его — тоже.

2

«…Дорогой дядюшка! Напрасно ты беспокоишься о здоровье нашей матери. Здоровье ее улучшается день ото дня. Говорил я с опытными врачами, они мне разъяснили, что теперь уже ухудшения бояться нечего, вреда ей нет — смелее ходить даже полезно…» — читал с волнением Антоныч, приблизив исписанный листок к лампе: зрение начало изменять старому слесарю.

…Акмолинский обоз прибыл в Петропавловск перед вечером. Федулов сразу же пошел в подгорье, к Мезину. Потом решат, где ему лучше жить, не привлекая внимания шпиков Плюхина, в последнее время не проявлявших особой активности, а первые несколько дней можно спокойно отдохнуть у Степаныча.

Сказывались ли годы или полная треволнений жизнь, но железное здоровье начало сдавать. После семнадцати дней езды по зимней дороге, Федулов чувствовал себя совершенно разбитым.

Радость Степаныча при встрече со старым другом была неописуема.

— Вместе, значит, опять?! — без конца восклицал он.

Но радость не помешала Мезину заметить, как плохо выглядит его друг, едва лицо Федулова отошло от мороза.

Седина почти сплошь посеребрила инеем густую шапку черных волос. Высокий лоб прорезали глубокие морщины, опустились уголки волевого рта, прежде живые глаза потускнели, на худых скулах выступал горячечный румянец. Антоныч часто глухо покашливал.

— Да ты, паря, случаем, не заболел дорогой? Март-то нынче, вишь, как лютует, — спросил с испугом старый казак и, не слушая ответа, закричал: — Феона! Пошли Дуняшу с Василием баню топить сей момент да проворней накрывай на стол.

Но Семеновна давно уже отправила дочь и Кулагина готовить баню, а сама несла горячий борщ. Пока пообедали, баня истопилась.

Степаныч сам принялся лечить дорогого гостя, как ни уверял Антоныч, что просто замерз и устал с дороги. Старый казак растер его перцовкой и начал парить березовым веником.

— Помилосердствуй, друг! Я от твоего лечения и в самом деле заболею, — не выдержал слесарь.

— Ничо, пар костей не ломит, — басил Мезин, продолжая поддавать на каменку полные ковши воды.

Когда после бани, разомлевшие от жары, они напились чаю с малиновым вареньем и липовым медом, Степаныч вспомнил про письмо Алексея Шохина.

— Давай скорей! — заторопил его Антоныч. — Про главное-то ты и забыл.

— Главное, чтобы ты был здоров, — заметил Степаныч. — Кашлять-то перестал, да и губы порозовели…

Слесарь засмеялся. После такой березовой каши поневоле весь порозовеешь, а не только губы. Но ему и в самом деле стало значительно лучше.

— Веселые новости пишет Алеша, — оторвав глаза от листка, промолвил Антоныч.

— Дальше читай! — торопил его Мезин. Он помнил письмо чуть не наизусть, читали они его и на собрании подпольщиков, но хотелось услышать, что скажет друг.

Антоныч, напрягая глаза, с трудом разбирал почерк Алексея.

— «…Не с кем-либо советовался, а с московским профессором. Для матушки мы средств не жалеем, сам к нему приехал. Очень он меня успокоил», — прочитал слесарь и улыбнулся.

— От тебя, видно, Алеша научился писать, — сказал он Мезину. Тот расплылся широкой улыбкой.

— «…А племянника твоего Константина повидать не удалось: не был, вишь, здесь. Дружкам наказал, чтоб лучше встретили, коль покажется», — читал дальше Федулов.

Мезин нахмурился и опустил голову.

«Не слушали Антоныча, говорил ведь нам, а теперь ищи-свищи», — огорченно подумал он.

— «…Поскольку о матери беспокоиться нечего, решил я проехать в Питер, — не ругай за то, дядя. Говорят, что город распрекрасный, посмотреть самому охота…»

— Ну и Алексей! Вот осмелел! Прямо в пасть сам лезет, — сказал Мезин.

— Там, пожалуй, лучше, искать не будут, — ответил ему Антоныч, кончив читать письмо. Шохин сообщал еще, что о Константине заботятся многие, всех запросили о нем, и посылал поклоны родственникам и знакомым.

Друзья долго еще разговаривали, пока Феона Семеновна не укорила мужа.

— Лечить взялся, а покоя больному не даешь! — укоризненно сказала она, приоткрыв дверь.

Степаныч сразу замолчал и на все вопросы Антоныча отвечал: «Спать, немедленно спать!»

На другой день Феона Семеновна с утра ушла к Кате Потаповой с письмом и деньгами, посланными Григорием. Вернулась она вместе с Потаповой после обеда.

— Антоныч! Приехал к нам! — Катя обняла и поцеловала слесаря. — Алеша-то что пишет, читал? — На утвердительный ответ она продолжала: — Поможешь нам по-настоящему за дело взяться, а то стыдно сказать — у нас всего тридцать человек в организации и с Омском не связались еще. А там-то дела идут, наверно, лучше, чем у нас…

— Покажи письмо-то, — прервала ее Феона Семеновна.

— Ой, бестолковая какая я стала! — воскликнула Катя. — От нарымских ведь…

Антоныч и Мезин одновременно воскликнули:

— Как же ты его получила?

— Железнодорожники привезли. В Томске передали машинисту. Нынче мне Колышкин принес, при Семеновне, — говорила Катя, вытаскивая пухлый пакет, глубоко запрятанный под одеждой.

Разорвав конверт, Антоныч вынул два письма. Первое было писано Карповым, и он начал читать его вслух:

— «Други мои! Не так давно прибыли мы в Нарым, а живем будто в родной семье. Встретили здесь много дорогих товарищей и даже того, которого звали вы всяко, но больше „наш товарищ“… — прочитал он и остановился, взглянув на всех загоревшимися глазами.

— Касаткин! Валерьян! — одновременно вскрикнули Степаныч и Катя.

— Теперь можно и настоящее имя его сказать вам: Валериан Владимирович Куйбышев. Далеко заслали его, не знаю, встретимся ли. Придет революция — кто дождется, запомните настоящее имя „нашего товарища“, с четвертого года помогал он нам. Звал себя у нас Михаилом Большим, Валерианом Ястребовым, Касаткиным, а рабочие лучше всех подобрали ему имя: „наш товарищ“! — медленно, растроганно произнес старый слесарь. — Назвал он мне свое настоящее имя, как первый раз заехал. Совсем еще юнцом был…

— Значит, Палыч и Кирюша многому в ссылке научатся: есть от кого, — сказал Мезин.

Антоныч склонился над письмом.

„…При его помощи наши с Кирюшей письма быстро попадут к вам, никем не читаны. Только писать-то надо поскорей, всего и не успею. Ой, много нас сюда приехало по чужой воле! Есть тут два дорогих человека, все сделали для нас. Хоть и живем в болоте, а голода не видим, еще местным солдаткам помогаем своим трудом. Но всего дороже для нас с Кирюшей — две школы есть, те двое организовали: учимся в одной грамоте, а в другой — тому, за что жизнь не жалко отдать…“ Федор кратко описывал, как идет жизнь политических в Нарыме, как пришлось тем, кого он называет „два дорогих человека“, бороться с меньшевиками. Чувствовалось, что теперь Карпов ясно разбирается в политических разногласиях.

„…Разбили их. Плохие людишки меньшевики-то, не пойдет за ними народ. Разве кого сначала обманут, а как разберутся, так сразу открестятся от них…“ — писал он.

Антоныч ласково улыбнулся. „Неплохо работал Федор в Родионовке, а каким вернется — и нас перегонит. Растет человек“, — подумал он.

Хоть и доверял Карпов тем, с кем пошло письмо, а имен не называл. Он спрашивал, как поживают напарники, сдержал ли слово его нечаянный защитник. Только жену и дочерей называл по именам.

— „…Как мы жили-поживали в Омске, вы, поди, знаете. Парня-то поддержите — хороший… — читал вслух Антоныч. — …Ответ не задерживайте. Изболелись мы с Кирюшей душой об наших семьях, всех друзьях, товарищах, о том, что там у вас деется. Пусть „кум“ мой напишет обо всем — поймем, и почта не задержит…“»

Степаныч растроганно улыбнулся. Помнит его дружок, хорошо помнит…

«…всем, всем, кого знали, и новым друзьям — низкий поклон от нас с Кирюшей передайте. Желаем успеха вам в главном; солнце у вас вперед восходит, чем здесь, дни длинные…»

— Видно, Кирюша только женке своей пишет, — вздохнув, проговорила Семеновна. Вспомнилось ей, как приезжал к ним Кирилл еще женихом Аксюты. Молоденькие, а в разлуке давно живут и не скоро еще встретятся…

Антоныч бегло просмотрел второй, мелко исписанный лист. Конец письма задержал его внимание. Он дважды прочитал последнюю строчку, потом загнул листок, аккуратно оторвал узенькую полоску и, свернув, спрятал во внутренний карман рабочей куртки.

— Пошлем с Виктором Аксюте. Все этим письмам обрадуются, а не только она. Письмо Алеши Витя наизусть выучит — посылать опасно, — сказал Антоныч.

Семеновна пригласила всех за стол, чайку попить. Кулагин, обычно зубоскаливший за столом, пил чай молча, поглядывая на Антоныча и Катю Потапову. «Видно, такие же, как Палыч и Кирюша», — думал он.

Василий в семье Мезиных чувствовал себя как дома. Феона Семеновна позаботилась об его одежде, и он ничем не походил теперь на того оборванца, каким пришел в прошлом году.

— Живи у нас, Вася, пока не надоест. Отдохни хорошенько, а там сам увидишь, что тебе делать, — сказал ему Степаныч.

Василий с благодарностью принял предложение. Веселый, расторопный, он вихрем носился по дому, помогал и хозяину и хозяйке с дочкой.

Но о революционной работе Степаныч с ним никогда не говорил, и Вася не спрашивал, хотя о многом догадывался.

«Может, не доверяет», — думал он.

А Мезину казалось, что Кулагина, парня хорошего, верного, эти вопросы не интересуют.

— Палыч и Кирюша тебе привет прислали, — сказал Антоныч, после того как некоторое время наблюдал за Кулагиным. — «Хороший парень, наш», — пишет о тебе Палыч. Верно, что наш ты, иль Палыч ошибается? — спросил он, глядя в упор на Василия.

Василий круто повернулся к старому слесарю, хотел что-то сказать, даже открыл рот, но вдруг сжал крепко губы и покраснел. Радость, тревога, неуверенность быстро сменяли друг друга на его подвижном, живом лице. Наконец с трудом преодолев нерешительность, он глухо заговорил:

— Я еще в тюрьме думал, чтоб по-Кирюшиному жить… Много мы с ним обо всем толковали. Только мне ведь воровство пришили, за то в тюрьме сидел… Поди, не поверят политические-то…

Кулагин неожиданно оборвал свою бессвязную речь и в упор посмотрел в глаза Антонычу. Он будто требовал взглядом, чтобы слесарь опроверг сказанное им, подтвердил, что политические поверят ему, Василию, признают своим.

Антоныч с укором взглянул на Мезина. Тот смущенно крякнул.

— Плохо же ты, Вася, понял слова Кирюши! — мягко произнес старый большевик. — Вспомни, что он сказал тебе при первой вашей встрече…

— «Потому в тюрьму попали, что живоглотам не кланялись», а Палыч добавил: «И других тому учили», — быстро, словно рапортуя, отчеканил Василий.

— Вот видишь! Живоглотами они богачей называли, тех, что готовы бедняков живьем проглотить, — продолжал Антоныч. — Значит, политические за счастье бедноты борются, вместе с бедняками одной дорогой идут. Тебе, говоришь, «воровство пришили», на пять лет в тюрьму загнали судьи, прокурор? Ведь это потому, что слову бедняка не поверили. Выходит, ты с ними политических сравнял, считал, что они тебе тоже не верят…

Василий вскочил.

— Да я… давно хотел… Пойду с вами куда хошь… — горячо выдохнул он и бросился из комнаты.

За столом царило молчание. Не только Степаныч, но и Катя чувствовала себя виноватой: какого пария просмотрели, не поняли! Мезин направился вслед за Васей.

— Много с ним сейчас не говори. Пусть успокоится, наболело у него, — предупредил Антоныч. — Приходи, займемся делами, а с Васей я после побеседую. Хороший парень!

Сидя втроем в угловой комнате, они обсуждали положение в петропавловской подпольной организации. Когда Степаныч и Катя рассказали о том, что делалось после отъезда Григория в Акмолинск, Антоныч сказал:

— Главное теперь — немедленно установить связь с Омским партийным комитетом. Там работа началась…

— А как это сделать? — спросил Степаныч.

— Проводим Осокова — сам поеду. Друзья пароль прислали, — ответил слесарь и спросил Катю: — Как твои да Мухиной ребята? Давно я их не видел. Большие, поди?

Катя засмеялась.

— Женихи и невесты без тебя выросли! Сашу в подпольную организацию недавно приняли. Сдерживать приходится — так и рвется в бой, — сказала она с гордостью.

Антоныч, подавив вздох — о своей семье вспомнилось, — тепло улыбнулся: растет смена!

3

Известие о Ленском расстреле дошло в Петропавловск уже во второй половине апреля, когда Антоныч вернулся из Омска, восстановив связь с подпольным партийным комитетом. Расстрел безоружных рабочих ошеломил всех, подавил.

— Что ж это? Рабочие шли мирно для переговоров с администрацией, и вот царский офицер, в угоду хозяевам — англичанам, заставил стрелять в безоружную толпу… Убито тысяча человек, ранено две тысячи… За что? Выходит, рабочий класс слова не может сказать совсем. Пусть из него жилы вытягивают непосильным трудом, издеваются, как хотят, не только свои капиталисты, но и чужие, а он должен молчать? — говорили между собой рабочие, закипая тяжелым гневом.

— У них в краю тоже англичане угнездились, вон на Спасском заводе, да и в Петропавловске их не мало… — слышалось в депо, на кожевенных заводах, на меновом дворе…

— Забыли про пятый год, когда сам царь с испугу манифесты писал, — кричал слесарь Жуков, забравшись на верстак.

— Чем мы тише, тем они сильнее зверствуют. Мы должны показать, что нас Столыпин не запугал: весь рабочий класс России встает на защиту своих братьев, мы ль будем отставать? Не выйдем Первого мая на работу, устроим демонстрацию по городу. Мы не трусы…

Подпольная организация готовила стачку на Первое мая рабочих всего города: Володя Белов все дни проводил на кожевенных заводах, в солдатской слободе. Абдурашитов вел беседы с рабочими менового двора. Карим каждую ночь встречался с друзьями из Двенадцатого полка: они должны были подготовить солдат на случай, если бы против демонстрантов начальство задумало бросить военную силу. Но такая опасность на этот раз не угрожала.

Жандармский помощник Плюхин, живший большим барином на савинские тысячи, потерял двух своих лучших провокаторов — Вербу и Клинца, ничего не знал о готовящейся стачке; он считал, что большевистская организация разгромлена, а без большевиков деповцы — что? — пошумят немного и замолчат.

В душе Плюхин убежден, что расстрел ленских рабочих — грубая работа. Зачем помогать большевикам, давая повод для усиления агитации? Можно было бы без шума выбрать зачинщиков, главарей, а остальные смирились бы сами, вот как он в Петропавловске сделал. Пять лет рабочие ведут себя спокойно. Правда, большевистские листовки все-таки появляются, не только в городе, но и в селах кто-то их распространяет; но с этим ничего не сделаешь, повсюду такое происходит…

А подпольщики писали лозунги, привезенные из Омска Максимом Ружиным, — его прислал Омский партийный комитет.

«Долой царское самодержавие!», «Да здравствует демократическая республика!», «Мы требуем восьмичасовой рабочий день…»

…На рассвете, Первого мая, тысячи петропавловских хозяек, выйдя на крыльцо или открывая ставни, находили белые печатные листки. По всему городу читали призывы — выйти на демонстрацию в знак протеста против зверских расстрелов на Ленских приисках.

Листовки заранее размножили в Кривозерном, а накануне Карим со своими друзьями разбросали их во всех частях города.

Первомайское утро в Петропавловске началось необычно рано. Багровый шар солнца только вынырнул из-за татарского кладбища, а возле городского сада уже бурлила толпа народа и к ней отовсюду бежали люди, одиночками и группами, размахивая белыми листками.

— Неужели правда? — кричали еще издали.

— Да, сукины они сыны — стреляли в детей, женщин! Которые на землю попадали, и тех подлецы расстреливали! За английских капиталистов царский офицер заставил солдат в рабочих стрелять! Видно, и теперь, как в пятом году, по царскому приказу действуют… — вырывались крики из общего гула.

Когда заревела деповская сирена, призывая на работу, со стороны вокзала показалась колонна железнодорожников, послышались торжественные звуки «Марсельезы». Под яркими лучами солнца сверкали трубы оркестра, горели алым пламенем высоко поднятые полотнища лозунгов, красные знамена. Толпа у сада зашевелилась, колыхнулась навстречу: лишь некоторые, более робкие, услышав «Марсельезу», начали отходить.

— Товарищи! Стройтесь в ряды, — звонко кричал Володя Белов. — Пойдем вслед за железнодорожниками на площадь!

Он и Карим привели к саду рабочих менового двора, кожевников, возчиков, учащуюся молодежь. Над рядами запылали огоньками кумачовые флажки.

Колонна железнодорожников прошла, за нею вслед двинулись демонстранты от сада. Шли домохозяйки, бежали ребятишки. Шли тысячи, заняв всю ширину Воскресенского бульвара, ряды протянулись на целый квартал.

По сторонам открывались ворота, калитки, люди выскакивали на улицу и замирали: такой демонстрации в Петропавловске еще никогда не видели.

Главное, отчего цепенели зрители, было не мощность демонстрации, не красные знамена, не гремящий оркестр, а то, что на высоко поднятом полотнище, крупными, легко читающимися издали буквами было написано: «Долой царское самодержавие!»

Демонстранты открыто, безбоязненно требовали — скинуть самодержца!

«А вдруг и скинут?» — думали одни с испугом, другие с волнующей, тревожной радостью. И по-новому, внимательно всматривались в суровые, решительные лица рабочих, твердо, уверенно идущих по центральному проспекту города.

Рядом со Степанычем, высоко подняв голову, вышагивал Василий Кулагин. Саша Потапов и друг его Степан Мухин гордо шли со слесарями депо, Катя, разрумянившаяся, с ярко сияющими глазами, — среди железнодорожниц. Мишутка и Ваня, окруженные сверстниками, бежали сбоку колонны, равняясь на старших братьев.

…Господин Плюхин проснулся, как обычно, поздно. Пока ему доложили об «оказии» и по его приказанию полицейские кинулись за демонстрантами, те уже вышли на Соборную площадь в конце Вознесенского проспекта. Не ломая рядов, демонстранты образовали сплоченный круг.

— Разойдись! — орали полицейские, но на них никто не оглядывался.

Люди, стоя плечом друг к другу, чувствовали свою силу.

— Может, как на Лене, стрелять будете? — кричали задорно из рядов молодые ребята.

Но стрелять в огромную толпу городовые не осмелились, а прорваться в круг сквозь плотные ряды они не могли, да и побаивались. При первой попытке их отшвырнули с такой ненавистью, что стражи порядка предпочитали держаться подальше от кулаков возмущенных рабочих. Оставаясь поневоле пассивными зрителями митинга, они наблюдали, как в недоступном для них центре круга, над толпой, на руках товарищей поднимаются ораторы, слушали долетавшие обрывки крамольных речей. Их начальник на площади не появился, а без него у полицейских храбрости на решительные действия не хватало.

Плюхин, получив извещение о первомайской демонстрации, сначала растерялся, потом отдал распоряжение: «Разогнать!» — и стал готовиться к выезду. Но, узнав, что демонстрантов несколько тысяч, сразу передумал. «Что могут сделать мои полицейские с такой массой? Просить Шмендорфа выслать войсковую часть? Может отказать? Скажет: „Почему заранее не предупредили?“» — размышлял он.

«И потом, устраивать в Петропавловске „Лену“ по меньшей мере глупо», — думал жандарм, не сознаваясь себе, что боится того, как бы солдаты не отказались стрелять в толпу, где идут не одни рабочие, а и женщины, дети.

«Черт с ними! Выйду в отставку и уеду. Здесь становится жарко», — решил Плюхин и, насвистывая для собственного ободрения марш, сел за письменный стол — писать рапорт с просьбой об увольнении.

А на площади шел митинг. Все новые и новые головы высоко поднимались над толпой, летели горячие, зажигающие слова…

— Товарищи! Наше молчание придало смелости царским палачам, они забыли урок пятого года! — загремел Антоныч, окидывая зорким взглядом ряды демонстрантов. — Сегодня мы впервые показали свою силу, и, видите, враги сейчас ничего не могут сделать с нами. Мы, рабочие, все труженики, должны крепить нашу солидарность, нашу мощь, и тогда не посмеют лить рекой рабочую кровь, как пролили ее палачи на Лене…

Голос старого слесаря с каждым мгновением становился звучней, долетел до самых крайних рядов. Товарищи, державшие Антоныча на руках, еще выше подняли его.

— Далек наш город от центра, затерялся в необъятных степях. Царское правительство еще не так давно ссылало сюда политических, считая, что здесь непробудная глушь. Теперь не шлет. С девятьсот пятого года оно стало высылать из нашего Степного края революционеров — ваших отцов, братьев, товарищей — в ссылку, на каторгу.

Степной край нашими, товарищи, усилиями перестал быть глухим, где раньше царские сатрапы безнаказанно терзали народ, помогая купцам наживать миллионные состояния… — неслись гневные слова старого большевика.

Десяток лет назад мы начали делать первые робкие революционные шаги. Теперь мы с вами один из отрядов великого рабочего класса, вставшего в революционные строй. Со всеми вместе мы пойдем вперед, к победе!

Пока говорил Антоныч, на огромной площади была тишина, но как только он смолк, все вокруг взорвалось грозными возгласами. Неожиданно в рядах запели молодые звонкие голоса:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнем в борьбе,

В царство свободы дорогу

Грудью проложим себе…

Под звуки песни и оркестра демонстранты двинулись обратно по Вознесенскому проспекту. Городовые перебегали вслед за ними по тротуарам. Они не пытались остановить демонстрантов или прекратить пение крамольной песни. Им только хотелось увидеть того, кто призывал к бунту.

Но на Антоныча сразу же, как он встал на землю, нахлобучили чей-то большой картуз, на плечи набросили чужой пиджак и спрятали его вместе с Ружиным Максимом в гуще рядов.

— Все же тебе, друг, надо скрыться отсюда. Заметили, пока говорил, — сказал Максим слесарю. — Документы в порядке, средства имеем, съезди в Питер, увидишь семью и привезешь нам кое-что. Явки у нас есть…

Антоныч согласился. Здесь сейчас работа оживилась, пойдет. Связь с центром крепко нужна. Потом — увидит Тоню, ребят… У него отчаянно забилось сердце, и он прибавил шагу.

А песня звала за собой, смелая, могучая, врывалась в окна домов, пугая одних, вызывая радостные улыбки на лицах других, опрометью выбегающих за калитки, чтобы увидеть поющих, присоединиться к колонне, четко печатающих шаг по булыжнику, в ритм грозному пению:

Свергнем могучей рукою

Гнет роковой навсегда

И водрузим над землею

Красное знамя труда…

1950–1957

Москва

Примечания

1

Нет.

2

Новости есть?

3

Тебеневка — зимние выпасы для скота.

4

Балуан — борец, силач.

5

Спасибо! Большое спасибо!

6

Шурпа — национальное блюдо казахов, вроде крепкого бульона.

7

Мастер по металлу, слесарь, кузнец.

8

Ак-шаш — белые (то есть седые) волосы.

9

Здравствуйте! Чего стоите?

10

Что? По-русски не знаю.

11

Нет, нет!

12

Дорога на Караганду!

13

Да, да, Нельды!

14

До свидания! Здоровым будь! Счастливого пути!

15

Друг где?

16

Акем — мой старший брат.

17

Бесбармак — национальное казахское блюдо из мяса.

18

Баурсаки — кусочки теста, обжаренные в кипящем жиру.

19

Барагер — одинаково, все равно.

Content

Назарова Татьяна Кирилловна Первые шаги

Татьяна Назарова Первые шаги

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Примечания