Транстремер Тумас

История шкипера

Контекст

Вот серое дерево. Небо течет

в землю по фибрам его —

в остатке ссохшиеся небеса,

а почва пьяна. Украденный мир

ввинчивается в жгуты корней,

сжатый до зелени. Краткий миг

свободы вихрем рвется из нас,

через кровь Парок и далее.

Sammanhang

Se det graa tradet. Himlen runnit

genom dess fibrer ned i jorden —

bara en skrumpen sky ar kvar nar

jorden druckit. Stulen rymd

vrides i flatverket av rotter, tvinnas

till gronska. — De korta ogonblicken

av frihet stiger ur oss, virvlar

genom parcernas blod och vidare.

Аллегро

Я играю Гайдна после тяжкого дня,

ощущая простое тепло в руках.

Клавиши вожделеют. Мягкие молоточки бьют.

Звук зеленый, наполненный постоянством жизни.

Звуки говорят, что свобода все-таки существует,

что некто все же не платит кесарю дань.

Я опускаю руки в мои гайдн-карманы,

притворяюсь человеком, смотрящим на мир легко.

Я поднимаю гайдн-флаг — это означает:

«Мы желаем мира, но не сдадимся!».

Музыка — это стеклянный дом на склоне,

по которому летят камни, катятся камни.

Камни катятся сквозь,

но каждая клетка остается

неизменной, неповрежденной.

Портрет с комментариями

Вот портрет моего знакомца

за столом. На столе — газета.

Глаза из-под очков смотрят спокойно.

Костюм отстиран до блеска хвойного леса.

Это лицо бледно и сделано как бы наполовину,

но внушает доверие. По этой причине

можно, не сомневаясь, находиться с ним рядом,

что от несчастного случая не спасает.

Богатство отца было естественным, как роса на рассвете,

но в доме никто не чувствовал себя безопасно.

Казалось, что странные мысли

ворвались сюда среди ночи…

Большая грязная бабочка — эта газета —

стул, стол и лицо расслаблены, отдыхают.

Жизнь как бы застыла в больших кристаллах.

Позволь ей там оставаться, пока не прикажут иначе.

Это — нечто, где я — отдыхаю.

Это есть. Но портрет не ощущает

ничего, и потому живет это и существует…

Что я такое? Лишь изредка и давно

я приближался на миг к тому, что я есть,

что я есть, что я есть.

Но в минуту догадки я вновь исчезал.

Появлялась дыра, сквозь которую я падал,

как Алиса сквозь кроличью нору.

История шкипера

Есть бесснежные дни, когда море сродни

гористой местности, скрывающейся в сером оперении,

лишь изредка — синева, чаще — волны, как бледная

рысь, тщетно пытаются удержаться в прибрежной гальке.

В такой день из глубин поднимаются затонувшие корабли и ищут

своих владельцев, рассевшихся среди городской суеты, и утонувшие

моряки дуют в сторону береговой полосы, синеющей тоньше, чем

дым из трубки.

На севере живет настоящая рысь, с заточенными когтями

и мечтательными глазами. На севере, где день

обитает в провале независимо от времени суток.

Там единственный выживший восседает

у печи северного сияния и слушает

эти замерзшие насмерть мелодии.

Романские арки

В сумраке громоздкой романской церкви

толпились туристы.

Арка за аркой — никакого обзора.

Дрожащее пламя нескольких свечей.

Безликий Ангел обнял меня

и прошептал через все тело:

«Не стыдись, что ты человек, гордись!

Внутри тебя открывается арка за аркой бесконечно.

Ты никогда не завершишься, так это есть и будет».

Я ослеп от слез

и меня вынесло на разогретую солнцем пьяццу

вместе с мистером и миссис Джонс, господином Танакой

и синьорой Саббатини

и внутри каждого из них открывалась арка за аркой, бесконечно.

Утренние птицы

Я бужу свой авто,

ветровое стекло которого припорошено пыльцой.

Надеваю солнцезащитные очки.

Затихает пение птиц.

В это же время некто другой покупает газету

в киоске у ЖД-вокзала,

рядом — большой товарный вагон,

весь красный от ржавчины,

стоит, мерцая на солнце.

Здесь не сыщешь пустого места…

Прямо сквозь весеннее тепло — холодный коридор,

по которому некто проходит, спеша,

рассказывая, как его оболгали

все, включая начальство.

Через заднюю дверь в пейзаж

влетает сорока

черно-белая, птица Хели.

И угольно-черный дрозд, который снует взад-вперед,

пока все вокруг

не превратится в рисунок углем,

все, кроме этой белой одежды на веревке с выстиранным бельем:

хор Палестрины.

Здесь не сыщешь пустого места…

Прекрасно чувствовать, как мое стихотворение расширяется,

в то время как сам я съеживаюсь.

Оно растет, оно занимает мое место.

Вытесняет меня.

Оно выталкивает меня из гнезда.

Стихотворение готово.

Медленная музыка

Здание закрыто. Солнце проникает через проемы окон

и нагревает столешницы письменных столов,

достаточно крепких, чтобы выдержать груз человеческих судеб.

В этот день мы гуляем на широком пологом склоне.

Многие одеты в темную одежду. Можно стоять на солнце, щуриться

и чувствовать медленное дуновение вперед.

Я слишком редко прихожу к воде. Но сейчас я здесь,

среди больших камней с мирными спинами.

Камней, медленно возвращающихся из волн.

Огненные каракули

В эти мрачные месяцы жизнь моя

вспыхивала только в минуты любви.

Так мигающий огонек светлячка

позволяет проследить его путь

в ночи посреди олив.

В эти мрачные месяцы душа моя

сидела сгорбленная

и безжизненная,

а тело шло прямиком к тебе.

Ночное небо мычало.

Мы воровски доили космос и выжили.

Eldklotter

Under de dystra manaderna gnistrade mitt liv till

bara nar jag alskade med dig.

Som eldflugan tands och slocknar, tands och slocknar

— glimtvis kan man folja dess vag

i nattmorket mellan olivtraden.

Under de dystra manaderna satt sjalen hopsjunken

och livlos

men kroppengick raka vagen till dig.

Natthimlen ramade.

Vi tjuvmjolkade kosmos och overlevde.

Content

Транстремер Тумас История шкипера

Контекст

Sammanhang

Аллегро

Портрет с комментариями

История шкипера

Романские арки

Утренние птицы

Здесь не сыщешь пустого места…

Медленная музыка

Огненные каракули

Eldklotter