Татьяна Веденская

Ежики, или Мужчины как дети

© Саенко Т., 2010

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Разве можно быть хоть в чем-то уверенным в наше сумасшедшее время? Разве что в том, что зарплату обязательно задержат.

Самообман – это единственный способ сосуществования с такой сомнительной личностью, как я сама.

«Неужели живой?» – подумал Павел, стоило ему на несколько секунд прийти в себя. Вернее, не совсем прийти, так как в себя он как раз не пришел. Он понятия не имел, что происходит с ним, то есть со всем тем, что он всегда считал собой, – с его руками, ногами, плечами и прочей телесной оболочкой. Ее он не ощущал совершенно, а от всего него, Павла, осталась только эта самая мысль: «Неужели живой?» Первая более-менее ясная мысль, образовавшаяся после серой пустоты, в которой он провисел неизвестно сколько времени. На большее у него сил не хватило, и даже от одной этой возникшей в мозгу мысли он сразу страшно устал. Конечно, слово «устал» тут тоже было не совсем точным. Устал – это звенящее напряжение мышц после нескольких партий в теннис, когда все тело ноет от сладкого изнеможения. Вот это – устал, а сейчас чему уставать? Мозгу? Может быть, может быть. Павел попытался вспомнить, когда он был на корте в последний раз, и не смог. Очень давно. Жена уже и звать его с собой перестала – чего с ним связываться, если его никогда нет дома. Это правда, никогда нет. И непонятно теперь, будет ли. Почему, кстати, он все-таки перестал играть с ней в теннис? Павел не успел додумать свою вторую мысль, как снова этот крошечный обломок сознания, в котором он оказался весь сосредоточен, поглотила серая тишина, в которой нет ни времени, ни пространства, ни ощущения самого себя.

Сколько времени прошло, сколько он пробыл в этом небытии, он не знал. Может быть, вечность, может – пару минут. Но как-то вдруг Павел смог открыть глаза и увидел перед собой красную пелену. Сквозь этот алый туман перед ним возникло из ниоткуда чье-то незнакомое женское лицо. Откуда оно взялось и чего хотело, было непонятно: женщина явственно пыталась что-то сказать, старательно шевелила губами и вообще активно меняла мимику, слышно Павлу ничего не было. Тишина вокруг стояла такая, как будто у всего мира кто-то взял и нажал кнопочку «Mute»[1] на пульте. Полнейшее безмолвие.

Павел мирно лежал и смотрел на лицо, пока оно не исчезло, отчего мужчина почувствовал легкую грусть. Ощущения тела у него по-прежнему не было, из всех чувств осталось только вот это красноватое зрение, но и оно было бесполезно, так как и сквозь него он видел только какую-то черноту, какие-то контуры. Что это такое, понять было невозможно. Павел попытался сосредоточиться, хотя в такой гребаной тишине это не так-то просто было сделать. Чернота пугала, но Павел почему-то почувствовал, что сейчас самое главное – понять, что это за контуры. Поймет это – поймет и все остальное: где он, что с ним и вообще, почему вокруг такая странная тишина.

Но изо всех воспоминаний в голове только навязчиво крутился анекдот про то, как встретились в лесу Красная Шапочка и Волк, и Волк останавливает, естественно, Красную Шапочку.

«У тебя, Красная Шапочка, есть только два варианта», – говорит волк.

Что там было дальше и в чем, собственно, состоял юмор, вспомнить не удалось. Зато вместе с анекдотом всплыла в памяти фамилия – Степанов. И смеющееся лицо этого самого Степанова. И почему-то ужас, холодный, леденящий душу и пугающий даже больше, чем чернота. Павлу стало страшно. Он попытался пошевелить… хоть чем-то пошевелить, но оказалось, что смотреть на размытые черные контуры – это все, на что он способен. Да и то, контур все больше мутнел и пропадал в тумане.

* * *

Дойдя до конца этой книги, вы, возможно,

сможете узнать что-то новое о себе.

Или, возможно, вы и так все это уже знали.

Оба варианта имеют свой смысл.

Утверждения оцениваются в баллах,

от нуля – категорически не согласен

до десяти – абсолютно согласен.

Утверждение 1

Мне часто недостает выдержки

(____баллов)

Если бы кто-то спросил Жанночку, что в ее жизни главное, она бы ни на секунду не задержалась с ответом – конечно же, любовь. Что может быть еще важнее в жизни, чем это? Жанна столько лет занималась этим вопросом, изучала его теоретически и практически, что стала, можно сказать, профессионалом сердечных дел. Психология личных отношений была исследована ею «от» и «до». От реального, официально зарегистрированного брака до легких, ни к чему не обязывающих интрижек. И то и другое ее разочаровало невероятно. Девушка стремилась к отношениям доверительным, заботливым, мечтала найти кого-то, с кем она могла бы построить по-настоящему близкие отношения. Кого-то, кто понимал бы и ценил ее прекрасные душевные качества. В том, что Жанночкины душевные качества были прекрасны, сомневаться не приходилось – она многократно доказывала это с убедительностью асфальтового катка. Впрочем, для объективности следует отметить, что Жанночка действительно верила в любовь и всей душой стремилась найти и осчастливить кого-нибудь, не столь уж важно, кого.

За все эти годы научно-популярных изысканий Жанна убедилась, что основная проблема заключается в измельчании и опошлении нынешних мужиков. Ее бывший супруг теперь работал слесарем в ДЕЗе и любил заниматься виртуальной любовью с нарисованными мультяшными женщинами, а ведь он был не самым худшим вариантом когда-то. Да, мужики ничего не хотели, кроме пива и чипсов, и эта проблема никак не поддавалась решению, однако Жанночка не опускала руки и продолжала строить любовь всем ветрам назло. С кем? Ну, уж с кем придется. Главное, чтобы отношения были правильными. Жанночка ратовала за чистоту отношений.

Ее нынешний Ёжик подавал определенные надежды в смысле душевности, однако не оставлял Жанну и без опасений. Любовники были вместе уже два месяца, несколько раз крепко поругались, один раз Ёжик даже собирал чемоданы, но… они так и не разошлись. Это был хороший признак. И еще, он делал отличный кофе по утрам, без просьб и уговоров, а исключительно по собственной инициативе, а это было важно, так как у самой Жанночки перед работой вечно не хватало времени заняться этим. Так что в определенном смысле Ёжик был совсем неплох. С другой стороны, у Ёжика был и один, но большой изъян, с которым надо было долго и методично бороться. Он не был амбициозен. Он ни к чему не стремился, даже к тому, чтобы найти себе приличную работу. Ёжик перекатывался с одного места на другое, то чем-то приторговывал, то что-то распространял, но денег от этого не было никаких, и Жанне по-прежнему приходилось разбираться с финансовыми проблемами самостоятельно. С третьей стороны, при определенных усилиях, при методичности и упорстве, разве не справится Жанна с этой, пустяковой в общем-то, проблемой, разве не найдет способа стимулировать его деловую активность? Ради любви-то! В общем, Жанна была в задумчивости.

Вообще-то барышня не была меркантильна. Она много времени потратила на психологию, на изучение разнообразных теорий о жизни и теперь могла смело утверждать, что знает о том, как устроен этот мир. Такие понятия, как гармония, космическое благо, и прочая эзотерическая терминология не были для нее пустым звуком. Так что Жанна понимала и про деньги, что они не более чем поток энергии, отражаемой нами же самими. И стоит нам только посильнее захотеть, как этот самый поток хлынет к нам, как шампанское из бутылки, которую взболтали. Так что об этом говорить? Деньги – это не тот момент, на котором стоит заострять внимание.

Да, все это так было для Жанны, но только не сегодня, пятого сентября, в пятницу, в десять утра, день солнечный, с легким юго-восточным ветром. Сегодня дамочка предпочла забыть о теории космического блага. Она стояла перед банкоматом на первом этаже своей родной конторы и с яростью взирала на табло.

– Что, не перевели? – грустно спросила Маша, коллега из эндокринологии, ординаторская которой была по соседству с отделением Жанны. – Нам тоже.

– Черт знает что! Как мне теперь выходные пережить?

– Они нашу зарплату крутят, а проценты себе в карман кладут, – поделилась подозрениями Маша. – Я читала статью в газете, у них есть даже какой-то овердрафт, кажется. Можно на три дня ссудить деньги другому банку и получить процент. Вот и крутят.

– В газете? Подкармливаешь желтую прессу? – усмехнулась Жанна. – Тебе не говорили, что газеты читать вредно, от них несварение желудка бывает. Еще Булгаков писал…

– А ты что-то плохо выглядишь, с дежурства, что ли? Домой? – перебила ее Маша.

– Ага, – печально кивнула Жанна, вытаскивая видавшую виды карточку из зловредного автомата. – Иду домой на верную смерть. У меня кран течет, в баночку, меняем ее раз в три часа, а денег нет, так что ничего хорошего меня дома не ждет.

– А Ёжик? – резонно уточнила Маша. Она, признаться, не была уверена, что Жанночкин Ёжик не сменился за то время, что они не виделись. Но какой-то же Ёжик у Жанны дома всегда находился.

– Ёжик щиплет травку. За мой счет. Нет, ну почему жизнь так несправедлива! – возмутилась Жанна. – Они не могли задержать зарплату в следующем месяце? У меня все ходы расписаны, а они сбивают с ритма. Что мне сказать соседям, когда у них польет с потолка? Что у нас деньги на овердрафте?

– Нет, я не понимаю тебя, – поделилась Маша, сопровождая Жанну на выход, к проходной. – Зачем нужно жить с мужчиной, если он не может даже крана починить?

– Ради чистой любви, – улыбнулась Жанна. – И ради здоровья тоже. А впрочем… ты права. Озадачу-ка я его, пожалуй. Не все же ему прохлаждаться.

– Это правильно, – одобрила Маша, проходя через турникет.

У них в больнице с охраной все было очень даже серьезно. Электронные пропуска, видеокамеры, строжайший контроль. Правда, пройти или даже проехать на территорию больницы и без пропуска не составляло никакого труда. Пятьдесят, ну максимум сто рублей – и ты паркуешься у входа в приемное отделение. Плюс улыбка от охранника бесплатно. Сервис! Но это только для посетителей и под строжайшим секретом (тсс!). А сотрудники, забывшие, к примеру, пропуск в другой сумочке, получали от стражей врат по полной программе. Жанну это бесило. Девушка мечтала что-то сделать с этим, а пока ей приходилось бросать машину за воротами, на общей парковке. Для постоянного пропуска на машину требовалось разрешение главврача, то есть читай – невозможно ни при каких раскладах. Иерархия. Или полтинник за въезд. А какой тут полтинник, когда вода из трубы в баночку капает.

– Тебя подвезти? – спросила Жанна Машу, кликая ключом сигнализации. Их больница располагалась в экологически тихом месте недалеко от МКАДа и очень далеко от любого метро. До «Речного вокзала» три дня на оленях, даже до «Планерной» из-за пробок добраться невозможно. Одно слово – Химки. В свое время именно это расположение стало причиной покупки автомобиля, настолько далекого от мечты, но столь приближенного к материальному положению Жанны. Старенькая «восьмерка» заводилась только после того, как трижды хлопнешь правой дверью, у машины не открывалось окно со стороны водителя, а в остальном, прекрасная маркиза…

– Ага, давай. Тебе куда? – поинтересовалась Маша.

– Домой, – вздохнула Жанна. Еще бы, с ее последним стольником в кошельке далеко не уедешь. Хорошо, хоть бензин есть, почти полный бак. А все-таки, какого черта? Жанна в который раз подумала, что все ее Ёжики – это какой-то эрзац, а не мужчины. Почему она должна так страдать? Почему нынешний Ёжик не может нормально работать? Этот вопрос возникал у нее не в первый раз, но сейчас он набрал громкость и силу, нужную для того, чтобы начать скандалить. Жанна еле сдерживала себя.

Подъезжая к дому, она попыталась немного сбавить обороты. «Неужели я так много прошу? – кричала ее израненная душа. – Неужели же в этом есть что-то плохое – помогать друг другу, быть ответственными?» – продолжала она. Но невозмутимый внутренний голос отвечал ей: «Ты, милочка моя, вспомни, чем скандал кончился в прошлый раз? Забыла? Или хочешь, чтобы Ёжик забрал свои вещички? Одна давно не была?» – «Но это же невозможно! – возмущалась Жанна. – Разве это отношения? Разве его чувства ко мне не должны его как-то подтолкнуть? Почему я вынуждена тянуть все сама». – «Не обязана. Только вот… потом не жалуйся, ладно?»

Жанне всегда было трудно договориться с самой собой в такие моменты. С одной стороны, кран и баночка, пустая кредитка и отсутствие денег на новые осенние сапожки, которые она видела в обувном напротив больницы. С другой стороны, на тот момент, когда на вечеринке познакомилась с Ёжиком, она почти полгода была совершенно одна (случайные свидания, закончившиеся ничем, не в счет). И быть одной Жанне не нравилось, совсем не нравилось. Она плохо засыпала по ночам, ей нужен был рядом какой-нибудь человек. Она чувствовала себя лучше всего, если знала, что ее кто-нибудь любит. Так что скандалить – это не выход. И Жанна попыталась сдержаться. Впереди были три выходных дня, и она решила не портить их себе.

– Я дома! – отрапортовала она, открывая дверь ключом.

– Жанна, это ты? – немедленно откликнулся Ёжик, сидящий в своем любимом кресле с компьютером на коленках и огромной чашкой чая на журнальном столике. Жанна увидела все это, заглянув из прихожей в комнату, она моментально отметила пустой пакет из-под печенья, море крошек в радиусе двух метров вокруг Ёжика, мокрые круги от кружки на журнальном столике, который она когда-то купила в ИКЕА.

– А ты что, кого-то еще ждешь? – холодно переспросила она, стирая всякую доброжелательность со своего лица. «Добрая женщина» пока подождет. Какого хрена?

– Жаннуся, ты представляешь, оказывается, на просторах Интернета можно сделать сайт совершенно бесплатно. Надо только покопаться, прикинуть, что к чему. Можно даже сделать сайт специалиста. Представляешь, как это будет здорово.

– Ёжик, я сколько раз просила не пить тут чай! – спокойно, но холодно одернула его Жанна.

– Ой, прости. Я так как-то взволновался. Я все уберу.

– Ёжик, это просто свинство. Почему ты слопал все печенье?

– Не заметил, – удивился он, действительно с очень достоверным удивлением оглядывая пустой пакет на столе. – Хочешь, я сбегаю и куплю еще.

– Сбегай и купи, – ехидно кивнула Жанна, прекрасно зная, что, чтобы купить, надо просить деньги у нее же, у Жанны.

– Жанночка, а ты чего такая? Что-то случилось? Что-то на работе? Опять охранник нагрубил? – ласково и взволнованно спросил Ёжик, гениально игнорируя острый угол. Вот что в нем было действительно здорово, так это то, что он умел вот так гениально уходить от удара и просто его не замечать. Но сегодня Жанна не собиралась спускать все на тормозах.

– Случилось, – еще холоднее кивнула она. – Нам задержали зарплату. А поскольку я единственная, кто в этом доме зарабатывает хоть какие-то деньги, получается, что теперь нам это самое печенье купить не на что. У меня осталось сто рублей.

– Надо же, какие сволочи, – моментально завелся Ёжик. Он нахмурился и забегал по комнате, спотыкаясь о мебель. – Да, ты права, я должен поменьше думать о себе и помогать тебе. Ты моя девочка, ты не должна все тянуть на себе.

– Это уж точно, – прищурилась Жанна.

В эту игру они с Ёжиком еще не играли. О чем это он?

– Я завтра же начну искать работу. Мне предложили тут сторожем подработать, наверное, придется согласиться. Я, правда, не хотел, там все-таки работа суточная и деньги не такие уж большие. Но… что делать. Выбора-то нет. Ладно, ты отдыхай. Пойди ванну прими. Мы что-нибудь придумаем.

– Ты серьезно? – удивилась Жанна. – Ты хочешь пойти работать сторожем?

– Да хоть грузчиком, лишь бы ты не злилась.

– Ладно, подумаем, – растерянно пробормотала Жанна, не зная, как отреагировать на такую сговорчивость. Грузчиком – это, конечно, хорошо, но это было совсем не то, что она ждала от своего Ёжика. Зачем ей грузчик, у нее уже был слесарь. Кстати, о слесарях, Жанна задумчиво потерла лоб, глядя на то, как мечется красивый, весьма красивый, хоть и не первой свежести Ёжик. Надо позвонить Бориске. Определенно, шансов на то, чтобы Ёжик самостоятельно справился с проблемой баночки и крана, немного. Значит, Бориске. Не хочется, а что делать. Три выходных дня до следующей смены можно и не дотерпеть.

– Как прошел рабочий день? – спросил Ёжик, когда Жанна выпила чаю и немного расслабилась.

– Все нормально. Только устала. Операция долгая. Лучше бы я уж кесаревы делала, ей-богу. Чик – и можно идти истории писать. А тут… – пробормотала она, подумывая, как бы ему получше обставить необходимость Борискиного визита. Все-таки это не самый приятный вариант – визит бывшего мужа.

– Хочешь, я приготовлю тебе макароны? Будешь макароны? – продолжал он. Жанну все еще удивляла эта приторная заботливость, которой он окружал ее вот уже два месяца. Кофе по утрам, макароны по вечерам. Высшее образование, факультет экономики. Умеет себя вести, умеет себя подать. Почему же он сидит на ее кухне в ее же тапках? Странно, странно. Ладно, разберемся.

– Нет, я ничего не хочу. А какие у тебя планы? На выходные, я имею в виду? Будешь дома?

– Да, а что, ты что-то хотела? Ты устало выглядишь, тебе надо больше отдыхать. Кто вообще придумал эти дежурства?! Чего ты наоперируешь, если до этого двадцать часов на ногах!

– Скажи это нашему главврачу. Вообще-то даже не ему, а министру здравоохранения. Слушай, когда мы будем кран-то чинить? Может, на выходных? – издалека осторожно зашла она.

– Ах ты, я забыл про этот кран. Мы так редко бываем просто вместе. Завалились бы на диван, отоспались бы, кино какое-нибудь посмотрели бы. Я тут скачал одно, про пришельцев.

– Я про пришельцев не люблю, – замотала головой Жанна.

В тепле и уюте малюсенькой двушки в Бусинове, накрытая пледом, Жанна смогла наконец расслабиться и отключиться ото всех этих мелких проблем, которые, как комары, зудели и зудели, зудели и зудели. А ведь она и вправду устала. Операция длилась шесть часов, хотя все понимали, что никакого от нее не будет толку. Все равно пациент помрет – травмы, несовместимые с жизнью. Каша, а не пациент, но шесть часов как с куста. Падала от изнеможения.

– Хочешь, посмотрим доктора Хауса? – предложил Ёжик, чем заставил Жанну вынырнуть из сонных мыслей и удивленно уставиться на него.

– Ты что, думаешь, мне этой ерунды на работе не хватает?

– Ну… мне нравится.

– А мне нет.

– Ладно. Пойду кран посмотрю, – буркнул Ёжик и отчалил в сторону ванной, чем вызвал Жаннино беспокойство.

– Сейчас?

– А когда? – вытаращился он. – Посмотрю, чего там надо прикупить. Наверное, крепеж потек.

– Может, я все же Бориске позвоню? – не сдержалась Жанна. Ёжик помрачнел. Глядя на него, Жанна суетливо добавила: – А то, если ты сломаешь там что-то, как я потом хозяйке это объясню. Я и так не представляю, как с ней буду договариваться о деньгах. Зарплату-то вообще неизвестно когда дадут. Может быть, ты сможешь за меня в этот раз заплатить?

– За квартиру? – нахмурился Ёжик. – А сколько?

– Тысячу долларов, – развела руками Жанна. – Я тебе потом компенсирую, ну, как зарплату дадут. Хотя ведь мы же тут вместе живем.

– Да, конечно. Но у меня же нет таких денег, – окончательно помрачнел Ёжик. Жанна с интересом наблюдала за его реакцией. Значит, о деньгах говорить не хотим. Да, возможно, сейчас был не самый лучший момент для «проверочки», но ведь зарплаты действительно нет. Пусть теперь пошевелит мозгой.

– Надо у кого-нибудь занять. Что же делать? Ладно, ты пока подумай, я тоже подумаю. Но кран-то все равно чинить надо, – сменила тему Жанна.

– Я не хочу, чтобы твой бывший сюда приходил. Мало мне того, что он у тебя деньги занимает?

– Вот и отработает, – подвела промежуточные итоги Жанна.

Весь этот треп был пустым ритуалом, потому что рано или поздно все делалось именно по-Жанкиному. Как и ожидалось, Ёжик сдался после непродолжительной, но бурной обиды, а также после нескольких пассов отверткой, после которых в баночку уже не капало, а лило. И Жанна с выражением высочайшего долготерпения на лице позвонила Бориске и прилюдно, чтобы Ёжик не сказал потом, что она там любезничала, объяснила Бориске, что долг платежом красен и чтоб комплект крепежей и вообще все, что нужно, он захватил с собой.

Утверждение 2

Если мои желания мешают мне, то я умею их подавлять

(______ баллов)

Александр Евгеньевич сидел в кафе, в маленьком, тесном зале для некурящих, и невыносимо мучился оттого, как сильно тут было накурено. Он никак не мог понять, зачем отделять дурацкой фальшивой стеной два зала, если в них все равно нет вентиляции. И весь дым из первого, просторного и удобного зала для курящих переползал в зал для некурящих, в котором не имелось никаких окон, и смог оставался там навсегда.

– Как же мерзко! – то и дело восклицал он. – Как мерзко. Надо же было такое придумать.

– Что-нибудь еще? – осведомилась официантка, решив, что его изъявление эмоций может быть как-то связано с заказом. На данный момент «неудобный» клиент просидел уже почти полчаса, а в чеке значился только чай с чабрецом.

– Нет уж, увольте, – фыркнул Александр Евгеньевич и взглянул так, чтобы просверлить своим презрением официантку насквозь.

– Вас рассчитать? – сделала она новую попытку.

– К сожалению, пока что мне еще придется тут у вас посидеть. В этом дыму, – развел руками он.

– Как скажете, – кивнула официантка, профессионально проигнорировав откровенный укол. Что с того, что в кафе дым стоит коромыслом, она-то тут при чем? Нет, в самом деле, как будто это именно она позабыла проложить в этом кафе систему вентиляции, самолично виновна и должна понести заслуженную кару. Должна? Нет уж, она тут ни при чем, значит, пошел бы он, этот респектабельный дядя, куда подальше.

– Придется потом все в химчистку сдавать, – расстроился Александр Евгеньевич.

Костюм был совершенно чистым и вполне мог послужить еще несколько раз, но представить, чтобы он, Александр Евгеньевич, надел пропахший табаком костюм, было невозможно. Он действительно уважал себя. А официантку эту – нет, не уважал. Но адвокат опаздывал, и в связи с этим стоило подумать, связываться ли с таким вот защитником, назначавшим встречу в подобной дыре. Так серьезные дела не делаются, а у Александра Евгеньевича все дела были серьезными. И сам он был весьма респектабельным и серьезным человеком, что замечали даже официантки.

– Прошу прощения за опоздание. Пробки, – бросил Александру Евгеньевичу невесть откуда взявшийся адвокат. Вот уж действительно, помяни черта. Пробки у него, понимаешь. А у Александра Евгеньевича, что – вертолет? Нет, нету вертолета. Он деньги зарабатывает, не ворует, так что вертолета у него нет и не предвидится. Однако вот он – сидит тут и злится, потому что на это самое «пробки» сказать нечего. Универсальная отмазка для несерьезных людей.

– Знаете, я не считаю это уважительной причиной, – пробормотал Александр Евгеньевич сквозь сжатые губы.

– О, я вас прекрасно понимаю, – расплылся в широчайшей улыбке адвокат. – Сам такое терпеть не могу. Иногда люди бывают так невыносимы, думают, что их будут ждать вечно. Это совершенно недопустимо, не по-деловому, верно?

– Это точно, – буркнул Александр Евгеньевич, с некоторым удивлением осознав, что, кажется, этот пройдоха озвучил его часть текста – гневную.

– С другой стороны, я сам опоздал, каюсь. И выгляжу как полный… идиот. Хотя реальный идиот врезался на Маросейке в трамвай и перегородил единственную полосу движения. Что же мне теперь делать? Неужели наше с вами дело будет страдать из-за какого-то дурака, врезавшегося в трамвай? Я, как адвокат, считаю, что в этом случае я должен потребовать с него компенсацию за упущенную выгоду.

– Ладно, садитесь, – бросил Александр Евгеньевич, чувствуя некоторое странное удовлетворение хотя бы от того факта, что ему порекомендовали действительно прекрасного болтуна. Дай-то бог, чтобы от него была какая-то польза. Во всяком случае, его посоветовали очень серьезные люди.

– Отлично. Вы уже ели? Есть хочется страшно. Вы не возражаете? – Адвокат спрашивал, но ответа не ждал, уже щелкал пальцами, подзывал к себе официантку, заказывал еду, не глядя в меню, из чего становилось понятно, что бывал он в этой дыре регулярно и меню знает. И в конце концов (видимо, такой уж это был день), этот гусь достал пачку сигарет и положил ее на стол.

Александр Евгеньевич закатил глаза:

– Я ошибаюсь или это зал для некурящих? – вежливо уточнил он.

Адвокат засмеялся:

– Да, и для непьющих. Ладно, извините. Я что-то зашутился. Потом покурю. Так в чем же претензия собственника? Чего он от вас хочет?

– Как чего? Выкинуть нас на улицу и заграбастать себе прекрасно оборудованное помещение, – фыркнул Александр Евгеньевич и стряхнул с рукава невидимую соринку. История эта возмущала его до глубины души. Что это за бизнес, если договора не выполняются, а грубо нарушаются! Согласно договору долгосрочной аренды на сорок девять лет, ему, вернее, его фирме «Магнолия», в пользование от городского фонда было передано помещение общей площадью сто девятнадцать метров квадратных нежилого назначения под элитный салон красоты.

– Это что? – уточнил адвокат. – Парикмахерская?

– Нет, не парикмахерская, – побледнел от возмущения Александр Евгеньевич. Его младший брат тоже постоянно дразнил «Магнолию» парикмахерской, специально, чтобы позлить старшенького. Он считал все потуги Алексашки (он его звал так с самого детства, хотя с самого детства Александр Евгеньевич требовал, чтобы тот прекратил) мутью, и Александра Евгеньевича это страшно бесило. Хотя непонятно почему. Почему для него мнение младшенького вообще должно что-то значить? Он что – эталон? Ветреный, занимается какими-то темными делишками, которые обязательно однажды доведут его до беды. Сколько времени Александр Евгеньевич потерял в попытках образумить брата, но тот только смеялся и отвечал, что если и он станет когда-то таким же старым и скучным, то обязательно заведет себе парикмахерскую. И тоже назовет ее каким-нибудь безвкусным именем типа «Магнолия». Будет продавать услуги педикюра.

– Хорошо, а в чем проблема? – спросил адвокат. Александр Евгеньевич вернулся в реальность. – Что случится, если вы потеряете это помещение?

– О, как вы можете о таком спрашивать? Мы получили его пять лет назад, по совершенно другим ценам. Сделали ремонт. Планировали впоследствии приватизировать это помещение. У нас стоит гидромассажная ванна, два солярия, устройство для аппаратной косметологии. – Александр Евгеньевич почувствовал, что начинает нервничать. От мыслей, что его «Магнолия» может быть попрана, ему всегда становилось плохо.

– Ладно, я понял, – кивнул адвокат и принялся вертеть в руке сигарету. Ему хотелось курить.

– Я рад. Скажите, есть ли шанс что-то сделать?

– По закону вам могут предложить альтернативное помещение и обязаны будут компенсировать затраты на ремонт.

– Но…

– Да, только те, что вы сможете подтвердить документально. И компенсировать они их вам будут до второго пришествия. У вас есть время ждать?

– Нет.

– Тогда, думаю, есть только один выход, – вздохнул адвокат с притворной грустью.

Александр Евгеньевич знал, о чем речь. Все эти проблемы были связаны с тем, что в городском фонде сменилось руководство. Чиновник, с которым пять лет назад взаимодействовала «Магнолия», и, надо сказать, весьма разорительно для себя взаимодействовала, испарился в дебрях госструктур. И на месте одного отрубленного от кормушки чиновника, как в случае с гидрой, немедленно возникло два других, жадных и голодных.

– Я бы хотел решить этот вопрос законным путем. Вы ведь говорите о взятке?

– Боже упаси, – чуть не подавился адвокат. – Разве я что-то подобное говорил? Впрочем, раз уж вы сами произнесли это страшное слово, то неужели хотите обойтись исключительно правовыми механизмами?

– А что, это для вас так удивительно? – нахохлился Александр Евгеньевич. В словах и в особенности в тоне, которым все это сказал адвокат, ему послышалась насмешка. Его брат, услышав о всей этой кутерьме, сразу сказал, чтобы Алексашка не был дундуком и спокойно «подмазал» кого надо, пока не началось. «Что ты как ребенок? – смеялся он. – На принцип идут только дураки».

– Нет, это нормально, – пожал плечами адвокат. – Не очень эффективно, но нормально. Правда, за результат тут трудно отвечать. Такое уж у нас правовое государство. Ладно, отсудим вам компенсацию.

– Это невозможно. У нас помещение на Покровке, зачем нам эта компенсация? Неужели же ничего нельзя сделать?

– Послушайте, я дам вам добрый совет. Вы ведь кажетесь мне серьезным человеком. Ну что вы упираетесь? Это может кончиться только одним.

– Чем?

– Вы потеряете больше. Они это знают, вы это знаете, только им все равно, что вы в итоге решите, а вам – нет. Хотите – я подам заявление, и вы переедете в Бутово, будете там прекрасно делать пилинг красивым девушкам за небольшие деньги. Тоже вариант. Но о Покровке можно забыть.

Совет был и вправду добрым, хотя и означал, что впереди у Александра Евгеньевича крайне непростые времена. «Магнолия» приносила прибыль, но ее едва хватало на жизнь, а между тем покупка оборудования, текущий ремонт и непредвиденные расходы постоянно образовывали брешь. Элитных салонов вокруг становилось все больше, дамы из «Мерседесов» – все капризнее, а последний кризис уменьшил их популяцию чуть ли не вдвое. Все это огорчало Александра Евгеньевича, и только большой офис на Покровке как-то примирял его с действительностью. Значит, получается, придется давать на лапу. И давать много, потому что он, Александр Евгеньевич, уже наделал глупостей, уже скандалил и грозил судом. Значит, придется искать специального человека со специальным подходом. Траты, траты.

Александр Евгеньевич вздохнул, глядя на счет, в который включили и адвокатов обед. Тот ласково пообещал разобраться, покарать и вообще всячески способствовать, а затем исчез, не обременив себя мыслями об оплате хлеба насущного. Вздохнул же Александр Евгеньевич потому, что получалось, что мерзавец брат с его криминальным взглядом на жизнь оказался прав, хотя и не должен был бы. И получалось, что если бы Алексашка послушался брата, то как минимум трети расходов можно было бы избежать. А еще вздохнул он оттого, что в этом весьма щекотливом деле не было лучше решения, как обратиться к этому самому пресловутому братцу за помощью. У него и связи, и нужные люди. И обставляет он такие дела мастерски. Однако от одной мысли о предстоящем разговоре Александра Евгеньевича передергивало.

«Что, отбирают парикмахерскую. Ах, негодяи! – наверняка скажет он. – Что же ты, сам не справишься? Конечно, как какое грязное дельце – это к Паше, да? А как премии на конкурсах получать – так сам, все сам».

«Ничего подобного», – будет оправдываться Алексашка, но на самом деле все так, именно так и даже еще хуже. Брат мешал Александру Евгеньевичу, он был для него неудобен, слишком уж открыто демонстрировал свой успех, слишком уж ярок был, везуч. Все, что хотел, творил. Никого не слушал, никогда. И всегда ему все с рук сходило. С самого детства, еще бы – младшенький. Везунчик, блин. Или, предположим, не будет он даже ничего этого говорить. Просто возьмет, да и поможет. А все равно обидно – почему Алексашка не может справиться сам. Ведь серьезный человек и поступает всегда правильно, как подобает. Не курит. Выпивает только по праздникам. Вот разве что с женой бывшей поступил не совсем хорошо… Это было. Но ведь не оставляет без помощи, без внимания. Не мог он с ней жить, не мог больше. А почему – до сих пор не понимал, вроде всем была хороша. А вот опротивела. Не вся и не совсем, а только в смысле… ну, в том самом смысле, из-за которого люди вообще женятся. Но до такой степени, что в комнату войти не мог, хотелось волком выть, когда ее зовущие глаза видел, пеньюары эти. А еще ужас – вдруг залетит, что с ней потом делать. Никогда уже не отделаешься. Как честный человек.

Александр Евгеньевич достал мобильник и долго в нерешительности наглаживал сенсорные кнопки. Мысли легко перескакивали на какую-то ерунду. На то, как все-таки нынче далеко техника пошла. Шагнула семимильными. Когда еще только появились эти мобильные телефоны, они были на кувалды похожи, с чемоданами в придачу. Тогда они были только у самых крутых – у бандитов преимущественно. Даже у Пашки такого не было. А потом завелся, кажется, «Сименс». Тоже лопата. И так далее. А теперь у Александра Евгеньевича в руке лежал и не мобильник вовсе – комбайн. И навигатор, и коммуникатор, и еще черт знает что, с Интернетом внутри. Только ковыряйся.

В трубке вместо гудка под гитару пели «Ваше благородие, госпожа удача», Александр Евгеньевич дослушал почти до конца третьего куплета, про «девять граммов в сердце», но братец, как всегда, брать трубку не спешил. Он всегда так делал, отчего Александр Евгеньевич злился страшно. Ему казалось, что это мерзко – таким вот способом показывать, что родной брат тебе по барабану. Все-таки как так можно? А может, он вообще уже давно нажал кнопку «сделать звонок беззвучным»? Почему-то Александр Евгеньевич был убежден, что братец так поступает достаточно часто, особенно с ним. У него вообще были свои, совершенно непонятные и невообразимые представления о вежливости и культуре.

– Нет, ну это все-таки ни в какие ворота, – фыркнул он, нажимая отбой. – Небось где-то лазит со своими дружками-бандитами. Наверняка опять нажрались и ни черта не слышат.

– Вас можно рассчитать? – приторно-ласковым тоном спросила официантка, чем окончательно развеяла сомнения Александра Евгеньевича относительно чаевых.

– Да, рассчитайте, – сухо кивнул он, демонстрируя недовольство качеством обслуживания.

– Всего хорошего, – сквозь зубы ответила официантка, устало сметая крошки с видавшей виды скатерти.

Александр Евгеньевич поднялся, поправил костюм, подосадовал на складки на брюках, потом вспомнил, что костюм все равно пропал, и махнул на все рукой. День определенно шел через пень-колоду, что было, в общем-то, и неудивительно. Пятница в Москве всегда была сумасшедшей, нервной. В пятницу ничего хорошего случиться просто не могло. Александр Евгеньевич снова набрал Пашкин номер, снова «насладился» пением в трубке, но требуемый результат достигнут не был. Почему он всегда заставляет себя искать и ждать? Демонстрирует эту свою вечную занятость «настоящими делами». Какие у него «настоящие» дела? Грабить родную страну? Спекулировать недрами? Доесть блинчик? Или доругаться с женой, с которой они вечно чуть ли не до первой крови скандалят. Этого Александр Евгеньевич никак не мог понять – зачем так вот вместе жить, если постоянно орать и бить тарелки о головы? Ведь ясно же, что Павел уже давно не любит эту языкастую тощую стерву – свою женушку. Впрочем, на этот вопрос имелся как раз очень простой ответ, от получения которого самого Александра Евгеньевича спасли собственное благоразумие и развод.

«На пузо поймала, – не без некоторого внутреннего удовлетворения констатировал он. – Определенно, если бы не беременность, летел бы Пашка от нее белым лебедем. Но, как честный человек и все такое… Хотя это-то как раз не про него. Честный человек – не смешите меня. Инстинкт!»

У братца росла дочка, Машенька (тоже мне имя, не мог ничего оригинальнее придумать), которая лучше любых якорей приковывала отца к семье. Именно она заставляла вечно пьяный, шальной папочкин корабль все-таки причаливать в родную гавань хотя бы через раз. Пашка дочку обожал, наряжал как куклу и баловал сверх всякой меры, явно планируя вырастить из нее стервочку под стать мамаше.

«Вот так сами себе могилу роем», – усмехнулся Александр Евгеньевич, аккуратно отъезжая с парковки около кафе. Чистый, ухоженный «Вольво», простой снаружи и благородный внутри, без вычурности и каких-то пошлых выкрутасов, идеально соответствовал такому человеку, как Александр Евгеньевич. За все сорок лет своей жизни он ни разу не сделал ничего такого, за что ему было бы стыдно или что вызывало бы запоздалые сожаления. Он всегда старался поступать правильно, и в основном это ему удавалось. Так почему же опять жизнь заставляет его идти на сделки с совестью! Почему же все у нас так? Через одно место. Поганая страна, поганая система.

«Ладно, обиды в сторону. Если Пашка сам не перезвонит, придется звонить ей». Хотя от мысли, что придется общаться с Павловой женушкой, его выворачивало наизнанку. От разговоров с ней он всегда сваливался в очень-очень сильный негатив.

Утверждение 3

Родители, как более взрослые люди, должны устраивать семейную жизнь своих детей

(____баллов)

– Слушай, сколько можно уже ехать? Ты на верблюде, что ли, добираешься? – иронизировала Ника от нечего делать. Ей было скучно сидеть и ждать, когда уже Маринка продерется сквозь московские пробки.

– На осле, – ответила Марина, косясь на водителя маршрутки. Она говорила вроде бы не слишком громко, но кто знает. Может быть, услышит. Хотелось бы. Этот джигит был на сто процентов убежден, что везет именно дрова.

– Понятно. И что? Когда будешь? У нас уже скоро все прогорит. И вообще, мы скоро с Лидкой так напьемся, что в баню идти будем не в состоянии, – веселилась Ника. – Застанешь наши пьяные трупы, замотанные в простыню.

– Новорига стоит, как Фудзияма, – вздохнула Марина. А что еще можно сказать про то, что тут творится в пятницу, особенно когда впереди ожидаются чудесные сентябрьские выходные, бархатные и теплые, с ласковым солнышком. Кто знает, когда потом еще удастся выбраться из мегаполиса, в котором серость, тусклость чуть ли не девять месяцев в году. Сентябрь для всех стал последним шансом, и московский народ стоически переносил пробки в мечте о глотке свежего воздуха.

– Нет, все-таки плохо, что ты живешь в городе, – заметила Ника так, словно это было Марининым решением – жить в городе или не жить.

– Да уж, плохо. Ладно, девчонки, может, вы начнете без меня? – без энтузиазма предложила Марина. – Этот стояк пока падать не собирается. – И с тоской посмотрела на пылящий впереди «КамАЗ». Она уже жалела, что вообще поехала. Как будто не знала, что поездка к Нике на общественном транспорте – настоящая пытка. Марина бы сейчас с гораздо большим интересом оказалась дома, в своей собственной уютной маленькой квартирке на Таганке, могла бы посидеть и посмотреть телевизор. Просто щелкать каналами без разбору, глядя на то, что зацепит внимание. Какой-нибудь дешевый сериал с плоским юмором и плоской жизнью, из которой заботливо вырезаны все страдания, страхи и сложности. Розовый пряничный мир.

– Ну, может, и начнем, если ты не появишься хоть через полчаса. Есть шанс? – спросила Ника, нимало не заботясь о том, что Марина ради этой встречи пропилила полгорода. Ника относилась к жизни по-простому, исходя исключительно из своей личной выгоды, но не утруждая себя анализом мотивов собственных поступков. Марина нужна была ей для компании, если бы подруг можно было заказывать по Интернету, возможно, Ника предпочла бы этот вариант. Но пока технология еще не шагнула так далеко, Ника снисходительно ждала.

– Шансов почти нет, но я буду стараться. Пойду пешком, – съязвила Марина. В конце концов, эта крашеная идиотка не понимает, что тут от Марины ничего не зависит? Крашеная идиотка не желала ничего понимать.

– Я оставлю ворота открытыми. Ты проходи тогда сама, а мы пошли. В крайнем случае мы потом тебе подкинем полешек, – «успокоила» она Марину и окончила разговор. Вот вам и «девичник» в потной маршрутке. Эти сытые козы даже не понимают, каково это – жить в Москве, жариться в транспорте, заталкивать себя в поезда, полные заразных людей. Они сидят в своих огороженных, офлажкованных и охраняемых домах и совершенно не представляют, что это такое – настоящая жизнь. Воистину у них там, за высокими заборами, совершенно другой мир. Солярии, массажи, маникюры. Марина бы и не согласилась с ними якшаться, но… эти две клушки могли что-то знать о нем. Как он живет, что он делает, что говорит, думает ли о ней, о Марине? И если да, то говорил ли что-то? Или, не дай бог, у него кто-то появился. Марине было необходимо знать все – каждую деталь, каждый жест, каждое слово мужчины, ради которого она была готова на все.

– Скоро мы поедем? – раздался громкий, весьма недовольный голос с заднего сиденья.

Марина, сидевшая впереди, рядом с водителем, оглянулась и увидела, что голос принадлежит толстенному кабанчику с красным лицом. Наверно, у него давление зашкаливало сидеть тут на жаре, но при этом он продолжал пить пиво, периодически капая пену на безразмерную клетчатую рубашку сомнительной расцветки. Марина сглотнула и отвернулась. Может быть, действительно следует уже забыть про страх и выучиться водить машину? Да, будешь точно так же стоять, но, по крайней мере, никто не будет потеть рядом с тобой и капать пиво. Бр-р-р-р! Но Марина точно знала, что машину ей покупать нельзя. Ведь тогда она лишится очень важного момента, условия. Сейчас она в любой момент могла позвонить своему бывшему мужу и сказать:

– Ты не занят завтра вечером? Не мог бы мне помочь ткани купить, а то я не дотащу сама на автобусе.

– Да, конечно, Мариш. Помогу, конечно, – обязательно отвечал он. И этот шанс, эта возможность были, безусловно, очень важны в ее стратегическом плане по их будущему. Совместному будущему. Их развод был не более чем ошибкой, она это понимает, он тоже это понимает, поэтому и ездит, поэтому и звонит, и в театры водит, и даже на лыжах кататься. Разве это развод? Просто… бывшему мужу надо больше времени, чтобы убедиться в том ясном и неоспоримом факте, что Марина для него – идеальный вариант. Лучше ее никого нет. А когда он поймет…

– Поехали, кажись. Стукнулись козлы какие-то, – добродушно, без тени негатива подметил водила маршрутки, пытаясь таким образом снять напряжение сидящих вокруг граждан. Марина вздрогнула и пришла в себя. Через десять минут Марина была на месте – в элитном подмосковном поселке «Французские озера», радующем своих обитателей райской тишиной, экологическими условиями и городскими удобствами. Не забесплатно, конечно, а за хорошие деньги возникала иллюзия, что вокруг поистине райский мир и покой. Впрочем, и тут не без идиотизма. Во-первых, почему вполне простые и ни к чему не обязывающие безымянные пруды, заключенные в периметр поселка, в одночасье стали французскими, да еще и озерами, никто не знал. Видимо, название, как и экстерьер, стали следствием весьма странных представлений о звучности, красоте и стиле со стороны создателей этого элитного поселка.

Взять хоть, к примеру, КПП. Проходная в поселке всегда напоминала Марине входной шлюз на секретном заводе или даже вход в местах лишения свободы, проще говоря, на зоне, где многие, без сомнений, из здешнего люда бывали. Кто-то работал, кто-то сидел. Но бывали многие. И теперь тут строители рая капиталистического пошиба воспроизводили лучшее из того мира, к которому привыкли.

Безопасность прежде всего – тут на ней были помешаны все. КПП, ворота, автоматчики с лицами, соответствующими зарплатам. Не подходи – убьет. Заборы вокруг поселка – три метра в три кирпича, пушкой не проломишь. Строили так, словно были уверены, что будут пытаться. Кроме того, колючая проволока. Сходство с родными северными краями идеальное. Когда Марина с мужем были здесь впервые, муж, пройдя по улицам поселка, с насмешкой сказал брату:

– Да, Паш, впечатляет. Только знаешь, чего-то не хватает. Не пойму никак, чего. А, нет – понял. Будок сторожевых по периметру, с автоматчиками. И еще, а тебе не хочется тут, когда гуляешь мимо этих французских луж, руки за спину заложить?

– Мне – нет, – смеялся Павел. – У меня такой привычки пока нет. Но ты знаешь, у Степанова такие позывы, думаю, бывают.

– О! – только и сказал Саша, услышав это.

Да, его брата трудно чем-то смутить. Его брат – бандит, ничего не боится. Никакого царя в голове! Доиграется когда-нибудь. Ладно, не в брате дело, подумала Марина, подходя к приоткрытым воротам Никиного дома.

– Ну, неужели! – воскликнула Ника, увидев уставшую Марину, пересекающую газон. – Случилось чудо? Ты поймала вертолет? А мы тебя уже и не ждали.

– Это заметно, – усмехнулась Марина, глядя, как Нику уже немножечко пошатывает. Они с Лидкой сидели во дворе, на солнышке, в шезлонгах, томные, распаренные.

– А что такого? – притворно возмутилась та. – Чуточку дринкнули, с кем не бывает. Сейчас и тебе нальем. Водочки?

– Ой, что-то я так прямо сразу не готова на водочку. Нет чего-то послабее?

– Дохляк ты, Маришка! – фыркнула Ника, вставая. – Господи, и пары минут не дадут полежать, обязательно заставят куда-то переться. Эх, жизнь моя – жестянка. Ну что, вина тебе, что ли?

– Вино, только вино! – вставила Лидка голосом Светличной. – А мне принеси-ка плюшку. Я сейчас пьяная, а пьяные калорий не ведают.

– Все худеешь? – спросила Марина, глядя на и без того тощую, нервную Лиду.

– А куда деваться. Может, если я стану на Кощея похожа, мне муж денег даст побольше? Чтобы я отъелась. Никеша, плюшек неси побольше! – Лидка без стеснения перемотала на себе простыню, демонстрируя всему огороженному элитному миру (кто вздумал бы подглядывать в этот момент за еще один забор) свои ухоженные, загорелые, тренированные бока. Лидия была с виду совершенно классической жительницей «Французских озер»: высокая, тощая, загорелая до уровня прожарки «Extrabold»[2] блондинка (если смотреть сразу после парикмахерской, то без темных корней) с хорошим маникюром и массой разговоров вокруг того, как трудно найти хорошего массажиста. Иногда у Марины создавалось впечатление, что Лидия (и такие, как Лидия) живет, воспринимая реальную Россию, как некую прослойку, абстрактное наполнение между поселком «Французские озера» и торговым центром «Европарк», в который она ездила спасаться от скуки.

– Жрать вредно, – мрачно напомнила Ника и плюхнула на стол блюдо с булочками. Булочки были тоже французскими (видимо, чтобы соответствовать месту своего употребления), покрытыми легким прозрачным желе с клубничками. Марина сглотнула. Она тоже пыталась худеть, но далеко не так успешно, как Лидия, поэтому вид булочек деморализовал ее окончательно. Красивая жизнь – мечта, которую так трудно ухватить за хвост.

– Ваше вино, мисс. Как там реальный мир? – спросила Лидка, протягивая бокал. – А то мы тут со Степановой совсем одичали, сидим в своем лесу, как дикие звери. Да, Степанова? – Она ткнула стоящую рядом Нику в бок. – Скоро завоем тут с ней, веришь?

– А то нет! – усмехнулась Марина. – Конечно, верю.

– Ладно, шутки в сторону, – посерьезнела Ника. Ты давай выпей – и в баню. А то мы уже хо-о-рошенькие, а ты ни в одном глазу. Приводи себя в эквивалентное нам состояние. Ну, ноги в руки! Потом будете тренировать любимую мышцу.

– Ты о чем? – удивилась Лидка.

– Как о чем? – вытаращилась Ника. – О языке, конечно. Или ты, дорогая, не знаешь, что язык – это тоже мышца?

– Тогда я готова тренироваться вечно! – крикнула Марина, открывая дверь в баню. Вообще-то она не очень любила баню, у нее после парной частенько начиналась сильнейшая мигрень. Но если уж тебя пригласили именно попариться – придется париться. Марина потихоньку переоделась, сполоснулась под душем, с наслаждением подставив лицо теплым струям, вспомнила, как однажды они с Сашей здесь, в этой самой степановской бане, занимались любовью. Сколько лет прошло? Пять? Около того. Тогда, кажется, только появилась эта новая Степанова. От воспоминаний Марину и без жара парной бросило в жар. Хорошо еще, что дрова действительно давно прогорели, а эти две клуши так и забыли подложить новых для Марины. В парной было уже не так уж и жарко.

Когда Марина вышла, уже начинало вечереть. Солнце еще стояло высоко, его было видно из-за стены большого степановского дома, но оно уже не так жарило, в воздухе появилась сентябрьская прохлада, сырая, зябкая. Девчонки все еще торчали на улице, но на простыни накинули куртки. Осенью перепады температур значительные, легко простудиться, подумала Марина.

– Надо бы перебираться в дом, – словно услышав ее мысли, сказала Ника. – Как баня, не совсем остыла?

– В самый раз. Ты знаешь, я не особенно люблю огонь.

– А мы с Лидкой – огнеупорные девушки, да? – усмехнулась Ника. – Так, стой, Лидка. Давай хватай чашки и тарелки. Я прислугу отпустила, так что сама, сама, сама. Как мой муж любит говорить.

– И мой, – засмеялась Лида. И на их лицах появилось то самое выражение, которое бывает у молодых замужних женщин, жизнь которых полна плотской любви. Они были любимы, их тела были любимы, и дамы не стеснялись демонстрировать это в открытую, вовсю наслаждаясь этим показом.

Марина залпом допила бокал, схватила пару тарелок и побежала в дом, чтобы ни в коем случае не показать своей слабости, своей грусти. Ника и Лидия, кажется, до сих пор в какой-то степени воспринимали Марину как одну из них, как жену брата Лидкиного мужа, хоть и временно имеющую с мужем определенные проблемы. Да-да, именно так: не находящуюся в разводе, который хоть и был, но считался чем-то вроде не очень удачной Сашиной шутки, а имеющую проблемы. У всех в семье бывают сложности, что ж теперь поделаешь. Все под богом ходим. Все наладится. И Марина делала возможное и невозможное, чтобы имидж замужней женщины сохранять. Хотя бы здесь, в «озерах».

– Так, девочки, что будем смотреть? Мы поставили новый домашний кинотеатр – это что-то. Но на нем надо смотреть только Blu-Ray Disk[3], это совершенно новый формат. Звук такой, что просто подскакиваешь. Только что же нам посмотреть?

– Может, чайку попьем? – робко вставила Марина. Она не затем сюда перлась, чтобы торчать у экрана, а потом аплодировать очередному бездарному приобретению Степанова. Ей надо было поговорить. О Саше, конечно. – Слушай, а ничего, что мы тут сидим полуголые. Степанов не придет сейчас? Как у него дела, кстати.

– Ой, какие у Степанова дела? – отмахнулась Ника, поддавшись, однако, на Маринину уловку и перескочив с темы кинотеатра на обсуждение мужчин. – Дела еще не завели, как говорится. Так что крутится, вертится. Сейчас собирается, кажется, какой-то ГОК[4] сливать. Ой, что бы я еще в этом понимала. Осознаю только, что времена все тяжелей, а денег мне дается все меньше. А сейчас Степанов где-то пьяный шатается, даже к телефону не подходит, подлец. Но если он застанет нас голыми, он будет только рад, поверь.

– Это понятно, – усмехнулась Маринка. – А как вообще дела?

– Сашку твоего тут недавно видела, – подлила информации Лидка, прикорнувшая на диване.

– Да ты что? И как он, кстати? Чего поделывает? – с усилием сдерживая эмоции, спросила Марина.

– Говорил, какие-то у него проблемы с салоном.

– Да? – нахмурилась Марина. Ей он ничего подобного не говорил, хотя она разговаривала с ним пару дней назад. Звонила спросить, какой нынче курс валют. Проговорили почти час, но ни слова о проблемах.

– Заезжал к Пашке на днях, они о чем-то там спорили. Чуть не поубивали друг друга. Ну, ты знаешь, как это у них бывает.

– Почему они так не выносят друг друга? – взмахнула руками Ника. – Ведь между ними такая разница.

– Ты о возрасте? Или о социальном статусе? – переспросила Марина. – Потому что это имеет значение. Ты знаешь, что Сашка всю жизнь опекал Пашу. И он никак не может пережить, что тот все делает наперекор.

– А Пашка всегда все делает наперекор. У него все всегда по-своему, – сказала Лида, наливая в свой бокал водки. Рюмки они все-таки забыли на улице, а идти куда-то было лень. – И мне в нем это нравится.

– Это верно, – кивнула Марина, не желая вдаваться в спор. То, как живет Павел (да и Лида, если быть честной), Марина считала глубоко аморальным. А Саша был порядочным человеком, имел какие-то моральные устои, границы. Павел же всегда считал себя умнее всех. Но сейчас дело было не в том, нравится Марине что-то или нет. Павел был Сашиным братом, и с этим приходилось считаться.

– А Сашка – дурак, потому что упустил тебя, – добавила Ника, добавила только потому, что знала, как сильно Марина хочет это услышать. – Ты знаешь, он, когда был у нас, долго стоял и смотрел на нашу фотографию. Помнишь, где мы в Австрии? Все вместе. Мне кажется, он по тебе скучает.

– Может быть, мы еще помиримся, – опустила глаза Марина. – Я готова его простить. Мне кажется, ему просто нужно время.

– Ему нужно поменьше херней страдать, – фыркнула Лида. – И тебе тоже. Нашла бы себе другого.

– Я его люблю, и я знаю, что ему нужна! – возмутилась Марина. Лида всегда такая – никакого в ней такта. Ведь что она знает о них с Сашей, о том, как он звонит ей, как они часами разговаривают, как он приезжает в любой час, только чтобы ей помочь. Это все не просто так, он просто запутался. Но Лидке этого не понять, в ее мире все просто. Еще бы, живет с бандитом. Впрочем, об этом здесь ни слова. Они обе – жены респектабельных бизнесменов, так сказать.

– Ладно, пусть мальчишки сами разбираются, – примирительно сказала Ника, поднимая бокал. – Давайте лучше выпьем за нас, таких молодых и красивых. Чтобы у нас все было, да, девчонки? Кроме возраста.

– О, за это я выпью, – кивнула Лидка.

– За нас, – повторила Маринка и уже отпила глоток, как зазвонил телефон. Не ее, хозяйский. Он зазвонил далеко, еле слышно, в каких-то других комнатах. Дом был хороший, большой. Комнат хватало.

– Кому не спится в ночь глухую? – возмутилась Ника, отставляя невыпитый бокал. – Не хочу никого слышать. Мне и так хорошо.

– Ладно, возьми, – замотала головой Лида. – А то они так и будут звенеть.

– Сейчас приду. Кто придумал эти телефоны, вроде бы созданы для удобства, а на деле – поводки. Честное слово, я с этими мобильниками себя как на поводке ощущаю. Хочется залаять даже. – Ника говорила по ходу движения, удаляясь в глубь дома. И голос удалялся вместе с ней. Через несколько секунд из дальней комнаты еле слышно донеслось ее «алло». Потом была тишина. Тишина длилась несколько минут. Внезапно тишина стала нарастать, и обе они, оставшиеся в гостиной, и Марина, и Лида, почувствовали какую-то тревогу. Тишина давила как-то слишком сильно.

– Степанова, ты там где? – крикнула Лида и, не получив никакого ответа, резко поднялась с дивана и поправила простыню.

– Пойдем? – спросила Марина, посмотрев в нерешительности в сторону коридора.

– Ника! – крикнула еще раз Лида и пошла вперед.

Ника сидела на диване в кабинете, держа в руках мобильный телефон, и смотрела прямо перед собой. Простыня съехала, и из-под нее выпала одна грудь, но Ника не обращала на это никакого внимания. Ее губы беззвучно шевелились.

– Что случилось? – прошептала Марина, но Ника ее даже не заметила.

– Да что с тобой? – крикнула Лида и толкнула Нику в плечо.

– А? – вздрогнула та. – Девчонки, мне только что позвонили… Степанов… Они сказали, Степанова нужно опознать. Что он… умер? Что это значит? Не понимаю.

Утверждение 4

Я иногда преувеличиваю свою роль в каких-либо событиях

(______ баллов)

Те чувства, которые испытала Ника, когда услышала равнодушный мужской голос в трубке своего телефона, смело можно было назвать смешанными. Конечно же, прежде всего другого это был шок. В первый момент она вообще не поняла, о чем идет речь. Степанов умер? Это какая-то глупость. Не может быть, чтобы Степанов умер, это ведь означает, что его больше нет. Не существует? Но Степанов был всегда, кто угодно другой мог исчезнуть, но Степанов? Мир перестал вертеться? Ника прожила с мужем больше пяти лет, пересекла двадцатипятилетний рубеж, плакала из-за любовниц, не очень-то скрывавшихся от жены, прикрытых степановским авторитетом. Тратила деньги, стараясь убедить себя в собственном успехе. Такие суммы бывают только у счастливых людей. Степанов был в этом мире главным. И то, что его может просто не быть, – казалось невозможным, было даже больше, чем шок.

Второе чувство, куда более острое, охватившее Нику, заставившее хватать воздух ртом и безмолвно таращить красивые серые глаза, – был страх. Страх не был порожден самой по себе смертью Степанова, хотя тот факт, что люди умирают, что люди смертны – все люди, даже очень богатые и сильные, – этот факт, безусловно, тоже пугал. Но Нику охватил панический ужас, не имеющий никакого логического объяснения. Ей вдруг показалось, что эта степановская смерть, нереальная и в то же время все-таки произошедшая в реальности, теперь неумолимым образом разрушит и ее саму, Нику. Развалит, сорвет с плеч красивые одежды, вырвет из ушей серьги с бриллиантами, вымажет в грязи и выкинет обратно, на обочину жизни, в деревню Рогожкино Тамбовской области, с ее ошеломительными просторами и сказочными, никому не нужными красотами, на завалинку, с которой Ника пыталась выбраться с самой школьной скамьи, маниакально, не пожалев ни своего юного тела, ни своей бессмертной души.

Именно оттуда железная рука Степанова перенесла когда-то юную красотку Веронику в поднебесный мир больших денег, сначала по тамбовским, а потом и по московским меркам. Именно туда Степанова боялась вернуться из «Французских озер». И смерть мужа породила целый рой страшных мыслей в Никиной голове, объединить которые можно было бы несколькими словами: «Что же теперь будет?!» Именно в этом состоянии ее и застали Лика и Марина, подруги, с которыми не обсудишь, однако, такие глупые мысли. Статус не позволяет, надо держать лицо. Однако держать его было сложно, выпитое мешало, да еще и эта простыня. Трудно соответствовать моменту в таком виде. От холода Нику била мелкая дрожь.

– Что случилось? – затараторили наперебой подруги.

– Они… они… – бормотала Ника, озираясь. – Звонили из морга.

– Из морга? – Марина ахнула и закрыла рот рукой. Потом она бросилась к Нике и обняла ее, как настоящая подруга, прижала к своему плечу, и они совместно зарыдали. Марина, правда, всхлипывала всухую, без слез. Ее муж Саша (ладно, бывший муж Саша!) сейчас был на работе, занимался делами, спасал от разорения свою парикмахерскую, которую он всегда гордо именовал салоном. И он был жив-здоров. Эта мысль согревала и заставляла прижимать к себе Нику еще сильней.

– Но почему? Почему он умер? – поинтересовалась Лида, отойдя к окну, и этот вопрос был, без сомнений, как более правильным, так и более интересным.

– Не знаю, – растерянно развела руками Ника, на секунду очнувшись.

– Убили? – предположила Лида. – Конкуренты?

– Что ты такое говоришь? – воскликнула Ника, вырвавшись из Марининых цепких объятий. Марина дернулась и вытаращилась на Лиду. Действительно, как она могла? За такие предположения могут и в самом деле убить. Ведь Лида говорит не о ком-то там, она это говорит о Степанове и кому – степановской жене! То есть вдове.

– Я просто уточняю детали. Ведь это важно – ты же тоже можешь быть в опасности. И я тоже, – спокойно возразила Лида, продолжая смотреть в окно. Ника вздохнула, потом как-то обмякла, осела обратно в Маринкины объятия и кивнула.

– Нет, девочки, это не то. Они сказали – авария.

– И что? Авария тоже может быть подстроена, – упиралась Лида. – Надо немедленно узнать, что именно произошло. И что делать дальше.

– А разве дальше надо что-то делать? – пробормотала Ника и автоматическим жестом поправила волосы.

– Конечно, надо. Обязательно надо что-то делать. Хотя бы для начала одеться, – сказала Лида и повернулась к девчонкам.

Маринино лицо было печальным, вид – подавленным, совершенно уместным и правильным в этих обстоятельствах. Ника, заплаканная, бледная от ужаса, со слипшимися волосами, уже не казалась такой ухоженной, такой красивой и благополучной, и это тоже соответствовало моменту. Лида же, напротив, оставалась спокойна. Это было странно, и в другой раз кто-то другой обязательно бы отметил это весьма странное в подобных обстоятельствах спокойствие. Но Марина была слишком занята проявлением сочувствия, а Ника не была наблюдательна от природы.

Кроме того, с Никой приключился казус – из-под жуткого и даже панического страха и мыслей «что же теперь будет» вдруг вылезла другая, коротенькая, ясная и очень простая мысль. Свободна. И эта мысль против воли поворачивала все остальные Никины чувства вспять. Женщина все еще вздрагивала и тряслась в руках Марины, но вдруг вспомнила, каким властным, категоричным и грубым был ее муж. Сколько Ника жила с ним, столько и боялась, и его смерть, при всем ужасе, означала, что бояться больше не надо. Как странно, он был уверен, что Ника никогда и никуда не денется от него, а теперь он мертв. Представить его мертвым, на холодном столе в морге она никак не могла. Такие не тонут.

– Ладно. Надо им позвонить. Узнать все поподробнее, – деловито засуетилась Лида, стараясь избегать прямых взглядов.

– Я… я не могу, – одними губами прошептала Ника и уткнулась в Маринино плечо. Главная новость, заключающаяся не в ее страхах и уж тем более не в ее свободе, а в том факте, что кто-то умер, видимо, все-таки достигла границ ее разума, она опустила лицо в ладони и принялась раскачиваться, тихонько подвывая. «Как же так, как же так, как же так?»

– Может, тебе принести попить? Тебе надо успокоиться. Ты должна попытаться успокоиться, – захлопотала Марина. Сейчас Нику было очень жалко, она была очень-очень несчастной, в этой дурацкой простыне, с грудью.

– Я позвоню сама, – заявила Лида после некоторого раздумья. – Наверное, номер морга в телефоне определился?

– Я не знаю, – испугалась Ника. – Вдруг нет? Как тогда?

– Сейчас проверим, – задумчиво потерла виски Лида и натянула платье на загорелое тело. Марина против воли засмотрелась на нее. Лидка все-таки красивая, стерва. Высокая, стройная, ухоженная. Интересно, она вшивала себе какие-нибудь золотые нити? Очень может быть, иначе как так – тридцать лет с гаком, а ни одной морщины, даже складочки. Роза. За деньги можно все. И наверняка регулярно делает все эти чистки, маски, массажи. Такая уж у нее работа. Работа телом.

– Алло! Это морг? Секундочку, плохо слышно. – Лида говорила очень громко.

– Да, это морг, – ответил ей чей-то сухой равнодушный голос.

– Вы нам звонили, что у вас там муж… находится, – с трудом объяснилась она. А как вообще об этом спрашивать, ситуация-то совершенно невозможная. Так и спросить – у вас наш труп или нет?

– Фамилия, – бросил голос в ответ.

– Степанов.

– Секундочку, сейчас посмотрю, – ответил голос и отключился. Лида пальцем показала, что ей нужна ручка. Марина дернулась, огляделась вокруг себя и дала ей карандаш. Она вдруг почувствовала, что за всеми этими простыми действиями вокруг нее разворачивается самое настоящее горе. Она видела настоящее горе только раз, когда умерла бабушка. И горе это было слезное, полное светлой грусти и нежности к женщине, которая прожила восемьдесят семь лет, похоронив мужа и вырастив внучку. Бабушка умерла во сне, прожив прекрасную и справедливую жизнь. А Степанову сколько? Сколько было? И что действительно теперь будет с Никой?

– Алло, Степанова? – снова появился голос в телефоне. Для удобства Лида переключила телефон на громкую связь.

– Нет-нет, что вы. Это не я.

– А вы кто? – удивился голос.

– Я – никто. Подруга.

– Ладно, – после секундной задержки согласился голос. – Ваш Степанов у нас.

– И что теперь? – растерялась Лида.

– Подъезжайте, – равнодушно бросил голос. – Завтра после восьми с паспортом.

– Зачем?

– На опознание. Сегодня мы уже закрыты.

– Опознание? Зачем? – опешила Лида, а Ника побледнела и почувствовала, что ей буквально физически становится очень-очень плохо.

– Тело идентифицировали по водительскому удостоверению. Все равно после аварии надо проводить опознание. Девушка, приезжайте. Я занят, – раздраженно прошелестел голос, но Лида вцепилась в собеседника на другом конце провода мертвой хваткой. Слово «авария» снова породило массу вопросов.

– Простите. Мы ничего не знаем. Что случилось? Поймите, мы же ужасно нервничаем. Как это произошло?

– Не знаю. Надо смотреть протокол. Вам потом в милиции все расскажут.

– Но это был несчастный случай?

– Ладно, – вздохнул голос. – Сейчас узнаю.

– Спасибо, – тепло ответила Лида и, пока было тихо в трубке, повернулась к Нике и спросила: – Где его паспорт?

– Я не знаю, – замотала головой Ника и снова принялась рыдать. Лида дернула плечами и вернулась к разговору.

– Да, несчастный случай. Вы не жена? – на всякий случай уточнил голос.

Лида повернулась, посмотрела на Нику и переключилась обратно на тихую связь.

– Я не жена. Что случилось?

– Степанов ваш был сильно пьян, – ответил он, понижая голос.

Лида отвернулась от Ники и тихо переспросила:

– Насколько сильно?

– Выше крыши. В зюзю. Никакой. Так что все понятно. Они гнали почти двести километров на МКАДе. Они задели грузовик, грузовик перевернулся, их отбросило на отбойник[5], покрутило. Такая скорость, понимаете. Они ударились о столб, он умер от удара. Мгновенно. Мне очень жаль.

– Спасибо, – грустно кивнула Лида, подумав про себя, что, по крайней мере, это все объясняет. И это означает, что никто не пытался Степанова убить. Уже хорошо. Умер, потому что напился и погнал по дороге. Это лучше, чем если бы его «заказали». Значит, все не так уж плохо. Он просто мертв, просто случился несчастный случай, и Степанов умер. А то, что Степанов умер, – в этом Лида не видела ничего плохого. Скорее наоборот.

– Не за что. Приезжайте, – устало ответил голос.

– Что с собой иметь? – спросила Лида и старательно записала все карандашом. Она договорилась о месте, времени, заказала пропуск. Марина с удивлением смотрела на то, как спокойна и деловита она была. На Маринин взгляд, Лида должна была бы точно так же сидеть и причитать, воздевая руки к небу и накачиваясь водкой или снотворным, чтобы как-то «пережить» весь этот кошмар. Они же с Никой настоящие женщины, слабенькие, как пушинки, а это было не женское дело – договариваться в морге. А у Лиды это прекрасно получается.

Подруга повесила трубку и обернулась, заранее надев на лицо соответствующее выражение – понимания, сочувствия, мужества.

– Что? – сощурилась Ника.

– Авария. Они были на большой скорости. Мне очень жаль. По крайней мере, он не мучился, – уже от себя добавила Лида, вспомнив эту фразу откуда-то.

– Спасибо, – кивнула Ника, уронив лицо в ладони. – Спасибо за все.

– Не за что.

– Мне надо выпить, – глухо пробормотала Ника. – Марин, принесешь мне из кухни бутылку бренди?

– Конечно, – кивнула Марина и выполнила эту уместную, в общем-то, просьбу. Она и сама была не прочь выпить.

– Ты останешься на ночь? – спросила Лида у Маринки.

– Не знаю. А ты справишься сама? Ника же никакая, – спросила Марина, посмотрев на Нику. Та сидела в простыне, держа в руках бутылку бренди. Марина вздохнула и подумала, что, пожалуй, надо все-таки остаться. Нехорошо будет уехать, хотя, признаться, от всего происшедшего Марина внезапно почувствовала себя ужасно усталой. Ей хотелось забраться под одеяло, позвонить Саше, услышать его спокойный, рассудительный голос, услышать, что Степанова, конечно, жаль, но он сам виноват, доигрался. Никин муж часто выпивал и нередко ездил пьяным. Это не было событием из ряда вон. Потому что какой же пьяный не любит быстрой езды! Да еще на хорошем представительском BMW. Доигрался.

– Поезжай, – отмахнулась Лида. – Мы справимся.

– Не уверена, – замотала головой Марина, хотя уехать хотелось страшно. Она не хотела себе признаваться, но уже вообще жалела, что приехала. Выходные насмарку.

– Давай езжай домой. Ты тут ни при чем. Я сейчас все равно буду Пашку ждать, нам надо будет похороны организовывать. Мне от этого же все равно не отвертеться. А Нику я сейчас спать уложу.

– Ладно, я остаюсь, – решилась Марина. – Мы же не чужие люди.

– Да уж, – горько усмехнулась Лида. Как же Маринке хочется быть тут своей. А тут даже ее бывший муж Саша не свой. И слава богу, и не нужно это ему. Тут все были одним миром мазаны, не лучшим миром. А Маринка просто крутится, чтобы Сашку вернуть. Ну, если ей охота – пожалуйста. Будь Лидка на ее месте, она бы уехала. Ни Степанов, ни его жена ей даром не нужны. Но Павел был правой степановской рукой, заместителем или, вернее, подельником. Уже много лет он был мозговым центром сложного и разветвленного древа степановского бизнеса – части крупного рейдерского бизнеса, о котором Лида знала мало, а больше знать и не хотела. Лучше меньше, да лучше. Но раз Степанов умер, они с Пашей тут по локти завязнут, по-любому.

– Мне ее уложить? – с готовностью спросила Марина.

Лида устало кивнула:

– Уложи, а я пока Пашку найду. Пашка вот, скотина, не берет трубку. Он лучше знает, что в таких случаях делать, у него больше опыта.

– Что ты имеешь в виду? – возникла из алкогольного «небытия» Ника.

– Я про похороны. Они же хоронили народ пачками, знают, что как. Впрочем, вы тогда еще со Степановым не поженились, – устало отмахнулась Лида.

– Лида, перестань! – зашипела на нее Марина, косясь на совершенно побелевшую от этих слов Нику.

– Ладно, чего там. Пойдите пока паспорт его найдите. А то потом, утром, не до того будет, – отмахнулась Лида.

– Ты же его ненавидишь, да?! – вдруг с удивлением проговорила Ника, сверля взглядом Лиду.

– Кого? – переспросила Лидия. Впрочем, это было ясно и без ответа – Степанова. Да, Лида Степанова ненавидела. Странно, что Ника этого не замечала. Хотя, а что вообще Ника замечала, кроме платьев от-кутюр? Лида взгляда не отвела. Тогда Ника поднялась с дивана и хотела было гордо удалиться вдаль, но, не удержавшись на пьяных ногах, упала на ковер. Китайский, шелковый. Немереных денег стоил, естественно.

– Успокойся, истеричка, – фыркнула Лида. – Никого я не ненавижу.

– Ты стерва! – крикнула Ника, сидя на ковре. Бренди явно было лишним.

– Я стерва, да. А у тебя истерика, – примирительно буркнула Лида, протягивая Нике руку. – Марин, я же просила ее увести. Ты паспорт нашла? Ладно, поищу сама.

– Стерва, – всхлипнула Ника, но уцепилась за руку и пошла за Лидой в кабинет и там огромным усилием воли заставила себя сосредоточиться, чтобы перебрать содержимое степановских полок. Он всегда категорически запрещал передвигать хоть что-то на своем столе, категорически. Однажды он решил, что Ника заходила и без спросу рылась в его бумагах, так он чуть не убил ее. В прямом смысле этого слова, а не в каком-то там переносном. Он выкрутил ей руку и орал: «Ты мне все скажешь, сука, все скажешь!» А потом оказалось, что он какой-то договор сам в офисе забыл. У Ники после того случая на руке, примерно в том месте, где был синяк, теперь браслет с бриллиантами. А теперь Степанову все равно, кто будет рыться в его бумагах. Но Ника вдруг испугалась и с трудом заставляла себя выдвигать ящики и смотреть их содержимое.

– Может, он паспорт в сейфе хранил? – предположила невозмутимая Лида.

– Почему ты его ненавидишь? – спросила Ника сквозь слезы, сощурившись. – Тебе его нисколечко не жаль, да?

– Нет, ну что ты, – заверила ее та, но таким голосом, что доверия сказанное не вызывало. – Конечно, жаль. Очень жаль. Просто я… такая уж есть. В экстремальных ситуациях веду себя неадекватно. Потому что сейчас надо же кому-то все это как-то привести в порядок.

– Ничего уже нельзя привести в порядок, – вздохнула Ника и опустилась на стул.

– Вот паспорт, – ответила Лида, проигнорировав ее последние слова. Они устало переглянулись, понимая, что ругаться в этот момент просто невозможно, ни у кого нет на это никаких сил. – А сейчас тебе надо поспать.

– Да, ты права, – покорно кивнула Ника, идя за Лидой, как коровка на веревке. – Нет, но это все же такой кошмар. И почему они не могли быть аккуратнее!

– Не знаю, почему. Потому что они много пьют, – автоматически ответила Лида. И вдруг она остановилась на ходу. Нет, не просто остановилась, застыла, замерла, остолбенела так, что Ника уткнулась в нее со всего размаху.

– Ты что? – вскрикнула она, потерев ушибленный нос.

– Ты сказала – «они».

– Я сказала? Ничего я не сказала, – замотала головой Ника.

– И он сказал – «они»! Почему он сказал «они»? – спросила Лида и вдруг побледнела. Она бросила Нику, побежала обратно в гостиную, схватила телефон, набрала номер морга и, едва услышав тот же самый сухой усталый голос, спросила, почти крича:

– А почему вы все время говорите «они»?

– Что? – удивился он. – Вы кто?

– Я та, которая не жена Степанова. Вы сказали, они были пьяны, они гнали. Что значит – они?

– Ну, он же не один был, – невозмутимо добавил он. – С ним кто-то еще был, я думал, вам сказали.

– Кто? – еле выдохнула Лидия, моментально покрывшись холодным потом. – Кто с ним был?

– Я не знаю, кто. Они не установили личность.

– Он там, у вас? – в панике спросила Лидия, чувствуя, что сейчас завизжит от страха. – Он в морге?

– Нет. Нет, конечно.

– Почему конечно?!

– Он же не умер. Его в больницу увезли, – добавил сотрудник морга как ни в чем не бывало. А чего ему смущаться, он-то тут при чем? У него смена закончится, он поедет домой, к жене, в Бибирево. На метро. А эти родственники почивших – с ними всегда так. Одни сплошные нервы.

* * *

Память работала странно, избирательно. Павел не мог вспомнить номер своего телефона, марки своей машины и вообще этой самой машины – ее цвета, модели, года выпуска, хотя отлично помнил, что раньше он все это знал назубок. И в том, что у него вообще машина была, он тоже не сомневался. Он помнил, как он сидит за рулем и переключает каналы радиостанций. Приемник свой помнил прекрасно, с царапиной около самой большой кнопки включения. А вот какие там были радиостанции, он вспомнить не мог.

Еще он не все помнил из своей жизни. Это было действительно странно – тут помню, тут не помню. Причем в том, как распределялись эти самые зоны, не было никакой логики. К примеру, он прекрасно помнил свою жену Лидию, помнил, как они еще в школе с ней целовались в закутке под чердаком, там целовались все. А вот лица своей дочери вспомнить не мог, хотя помнил, что зовут ее Маша. Машенька. Ему очень хотелось вспомнить ее лицо.

И еще эта тишина – как же она его бесила. Тишина и темнота, но тишина – особенно. Такое ощущение, что все звуки, которыми так щедро была наполнена вся его прежняя жизнь, внезапно украли. Засунули в мешок все гудки автомобилей, скрип тормозов, громкий смех, разговоры и шарканье тапок. Не осталось даже уличного гула, пения птиц. Только вчера, когда Паша выходил из своего дома, он вдруг услышал это характерное чириканье, хотя была уже осень и птицы уже большей частью молчали. А тут вдруг целая трель. Теперь было тихо.

Вчера. Теперь это слово располагалось очень-очень от Паши далеко. Оно было когда-то очень давно, в другой жизни. Или, чтобы быть точным, просто в жизни. Потому что воспринимать то странное острие сознания, на кончике которого теперь висел Паша или, вернее, все, что от него осталось, как жизнь он не мог. Ведь не умер же он, а значит, жив. Не было никаких туннелей, ни длинных, ни коротких. Никакого света в конце. Один раз, когда у Паши получилось приоткрыть глаза, он увидел бело-желтую стену и кусок окна. За окном было солнце и зеленое пятно, наверное, деревья. Или кусты. Жив, определенно. Значит, в больнице. Это подтверждали и лица. Они периодически появлялись, склонялись над Павлом, молчаливо смотрели, исчезали, появлялись снова. Видимо, врачи. Кто такие врачи, Павел помнил прекрасно.

А еще он отлично помнил тот день, это самое ВЧЕРА, которое было теперь так далеко, что определиться точно со сроками не было никакой возможности. Сначала он вышел из дома – из своего прекрасного загородного дома в прекрасном загородном поселке, где жила его совершенно благополучная семья. Лучезарная картина солнца, заливающего выстеленный красной плиточкой двор, наполняла сердце Павла теплой болью. Зачем он только ушел, сидел бы на лавочке, подставил бы лицо солнцу, зажмурился бы. Позвал бы Лидку, поиграли бы с ней в теннис. А лучше с Машенькой в бадминтон. А Лидка бы сделала холодного каркаде. А вместо этого пришлось тащиться в офис, подписывать контракт на… нет, про контракт Павел вспомнить не мог. Там были какие-то числа. А все, где есть числа, Павел почему-то вспомнить не мог. Но знал точно, что контракт был как-то связан с металлургическим заводом. Впрочем, думать о том, что это было, он и не очень-то хотел.

Сел в машину. Уехал. Лида даже не вышла его проводить, не поцеловала. Почему, кстати? Павел вспомнил их разговор за завтраком. Он вспомнил даже вкус той самой яичницы, которую Лида ему швырнула на тарелке.

– Ваш завтрак, хер Павел, – насмешливо сказала она. – В пояс поклониться?

– Что на тебя нашло? – удивился он. Периодически в последние годы на Лидку все время чего-то находит. Совсем съехала.

– Ничего. Жри свой омлет и проваливай. Меня вечером не будет.

– Я не собираюсь разговаривать с тобой в таком тоне.

– Премного благодарна, не очень-то и хотелось, – фыркнула она и ушла. Павел еще пожевал безо всякого аппетита, вскочил, прошел за Лидкой в кухню. Она стояла около окна и смотрела на отцветающий, залитый солнцем двор.

– Ну что ты? Все же хорошо, – пробубнил Павел.

– Думаешь, это все имеет какой-то смысл?

– Что все? – Он сделал вид, что не понял.

– Вот это все, вот этот газон, эти гортензии. Статуя эта идиотская. Думаешь, в этом смысл?

– Ты же знаешь, это – подарок, – вздохнул он, глядя на безрукую Венеру в своем саду. Да, Венера смотрелась пафосно, но Степанову нравилось. Он всем таких надарил. Спасибо еще, что не подарил античной беседки с колоннами и фонтаном, а ведь мог бы. Были прецеденты. И ведь не откажешь. Поставишь и будешь смотреть. Увивать плющом.

– Знаешь, как мне хочется взять кувалду и разнести этот подарок.

– Ладно, пусть постоит, а на зиму уберем, – попытался он найти здоровый компромисс. Лида повернулась к нему лицом, красивым, загорелым, хоть и утратившим юный блеск, который он так любил. Сейчас у нее глаза были тусклыми, насколько это свойство вообще возможно с карими глазами. Хоть и накрашенными какой-то дорогущей гипоаллергенной косметикой. Вокруг огня много, а в самом взгляде пустота.

– Я не думаю, что перенесу еще одну зиму здесь. Я уеду, Павлушка.

– Даже и думать не смей, – разозлился он. – Я никуда не отпущу тебя.

– А что сделаешь? Убьешь? Закажешь? На здоровье. А я уйду. Возьму Машку и уйду. Пока ты пьешь там. Приедешь домой, а нас нет. Ходи, смотри на стены, люби свой фарфор или эту коллекцию вин. А трахать можешь итальянский диван. Он податливый, – Лидка откровенно смеялась, но смеялась зло.

– Ты никуда не уйдешь. И тебе самой это известно. А если попробуешь – я тебя найду, пожалеешь, что вообще родилась. Поняла? – заорал Павел. А потом вскочил, вышел, со всех сил хлопнув парадной дверью, и ушел. Сел в эту машину, которую теперь не помнит (приемник с царапиной), еле дотерпел, пока откроются ворота, выскочил из поселка как ошпаренный. Вот ведь сучка, а? Всегда была стервой и сейчас стерва. Только когда в школе она в мини-юбках шастала, обрезав школьный форменный костюм чуть ли не до уровня трусов, Пашка смотрел на нее и не мог не восхищаться. Смелая, порывистая, сам черт не брат. Ничего не боится. Красивая, стерва. А сейчас ее порой хотелось задушить. Чтоб молчала и не выступала, как тяжела и неказиста ее красивая жизнь, как ненавидит она все то, ради чего Павел продался с потрохами. Из-за чего столько раз просыпался от кошмаров, в страхах и паранойе увешивая свой дом камерами наблюдения и раскладывая в каждой комнате оружие в потайном месте. Деньги – а кому они даются просто так? Хочешь ходить в белоснежных костюмах, придется сначала измазаться в грязи. И ведь для кого же это все – для себя? Нет же, для нее, для Машеньки.

– Все бабы суки, – уверенно успокоил его Степанов, давно уже не напрягавший себя выяснением отношений с женой. Жена должна «а» – сидеть и «б» – тихо. А если она этого не понимает – он умеет доходчиво объяснить.

– Нет, она что, думает, что такого, как я, можно вот так вот взять и бросить? – вопрошал Паша. Это был все тот же день, ВЧЕРА, Павел вспомнил, что это была пятница и, таким образом, контракт был просто фантазией, отмазкой. Не зря он о нем ничего не смог вспомнить. Не было никакого контракта, был Степанов в загородном клубе на Дмитровском шоссе.

– Нас бросить нельзя, только мы можем овдоветь, – уверенно сказал Степанов, ударив кием по шару. Мимо.

Степанову не везло. Павел не обращал на все это никакого внимания. Ее смех, ее злые слезы, она с некоторых пор стала все чаще оставаться спать на этом самом пресловутом диване, ссылаясь на то, что просто задремала и не дошла. Все это было плохо, очень плохо. Это было совсем не то, чего Павел для них хотел. Да, он не ангел, он такой, как все, соответствовал той среде, в которой жил и зарабатывал. Много зарабатывал, между прочим. Позволял Лиде вообще ни о чем не задумываться. Но она задумывалась. О том, почему от него пахнет женскими духами. Почему он не каждый день ночует дома. Почему ему все это кажется нормальным. Однажды она спросила, что он будет делать, если она изменит ему, переспит с другим.

– Кого ты побежишь убивать тогда, меня или его?

– Обоих, – ответил он.

– Что ж, это выход, – улыбнулась она. – Значит, мужчинам можно, а женщинам нет?

– Ты знаешь, что я никого никогда не убивал, – мрачно ответил Павел. И это было правдой. Были некие границы, дальше которых он бы никогда не пошел. Наверное. Жизнь – такая сложная штука. Если ты сидишь с бумагами и калькулятором, если ты просто организуешь документооборот, а потом человек из-за этого документооборота лезет в петлю – кто виноват? А если ты и в самом деле не знал, что это кончится именно так? Если ты был уверен, что человек выдержит. Человек же ведь живучая скотинка, все переживет. Всегда все переживали, а этот странный лысенький маленький человечек, директор заводика, взял, да и помер. Не смог жить без своего миллиона. Это произошло несколько лет назад, но Павел так и не смог забыть его лица. Почему? В конце концов, ничего личного, только бизнес. Такой уж он у нас, на Руси. Но Павел бы никого и никогда не убил.

– Я знаю. Я вообще не понимаю, Павлушка, как ты во всем этом выживаешь? Разве можно во всем этом существовать? – спросила Лида.

– Но если я узнаю, что у тебя кто-то появился, ты моментально окажешься на улице, – ответил он.

– Ты уверен, что меня этим можно испугать? – удивилась Лида.

Вот такие отношения, такая семейная жизнь. Не мог Паша, не умел, как Степанов, засветить промеж глаз, чтобы знала. Даже представить себе не мог, как это возможно – ударить женщину. Степанов считал, что Пашка – типичный чистоплюй. Но что теперь Степанов может знать? Степанова теперь вовсе никакого нет. Это Пашка тоже понял. Изо всего этого ВЧЕРА он не смог воскресить в памяти только окончания дурацкого анекдота. А так он помнил, что из клуба они решили поехать к степановской любовнице в Химки и долго собирались, было уже поздно, начинало темнеть. Степанов был пьяным, Пашка еще пьянее. От утреннего разговора он вообще был мрачнее тучи. Ему теперь отчетливо казалось, он был почти уверен, что у Лидии кто-то есть. Кто-то с чистыми руками, с большими деньгами, без этих ночных кошмаров. Он уже ненавидел его лютой ненавистью, но, когда Степанов предлагал устроить за Лидкой слежку, в ужасе отказывался, говорил, что разберется сам.

– Ну-ну, – смеялся Степанов. – Все это чистоплюйство с бабами – только перевод времени. Смотри сам.

– Я посмотрю, – кивал Паша и наливал еще. В тот день, ВЧЕРА, он перебрал так, что даже сама мысль о том, чтобы сесть за руль, показалась ему дикой. Хотя пьяным он ездил, не боялся. Менты на дорогах брали немного, а сильно Паша не пил. Но не ВЧЕРА. Так что за руль сел Степанов. Почему это не был его водитель? Нет, Паша не смог этого вспомнить. Был ли вообще этот водитель с ними в клубе, а если не был, то почему – это все прошло мимо его памяти, осталось валяться там же, где и лежали воспоминания о номерах машин, телефонах, о том, как выглядит Пашина дочка. Зато вспомнился Степанов, с трудом попадающий ключом в зажигание.

– Может быть, вам вызвать такси? – вспомнился вдруг чей-то голос. Чей же? Кажется, администратора клуба. Эх, почему в русских развлекательных заведениях нет традиции вытаскивать и прятать ключи от тачек. Нет, нету такой традиции.

– Танки пьянки не боятся, – ответил Степанов. – Какое, на хрен, такси. У нас такая «бэха»! Долетим.

– Я Лидке позвоню, – сказал Пашка, когда они гнали по МКАДу. Как же Степанов гнал, почему же он к своим почти пятидесяти годам все еще не нагонялся. Паше почему-то ужасно захотелось услышать Лидин голос. Ему вообще не в радость было переться в эти Химки, он устал, выпил лишнего, его подташнивало и хотелось, чтобы Лидка легла с ним рядом, в их огромную постель, обязательно совсем-совсем голая. Включила бы ящик, он бы обнял ее и заснул, продолжая во сне чувствовать ее тело. А она бы лежала под тяжестью его рук и смотрела какой-нибудь дурацкий сериал. Доктора Хауса, например. Чего она в нем нашла, садистский сериал.

– Не звони. Пусть поскучает, – возразил Степанов и выхватил Пашкин телефон.

– Что ты делаешь? – возмутился тот, глядя, как Степанов выкидывает его дорогущий аппарат в окошко.

– Все они – сучки. Вот я лучше тебе анекдот расскажу! – размахивая руками, кричал Степанов. – Встретила как-то Красная Шапочка Серого волка.

– Зачем ты телефон-то выкинул, придурок пьяный, – возмущенно покачал головой Пашка и откинулся на сиденье.

– А он ей и говорит: у тебя, говорит, Шапочка моя милая, только два варианта!

– Степанов, на дорогу смотри.

– Да ты слушай! – отмахнулся тот. В этом месте в памяти Павла снова наступил пробел. Только смеющееся лицо Степанова, а потом удар, от которого Пашку вдавило в кресло, а лицо Степанова вдруг отчего-то как-то резко дернулось в сторону, а потом и вовсе как-то закрутилось. Чувство это было странное – как на аттракционе в парке Горького. Кажется, это назывался «Сюрприз». Когда встаешь, пристегиваешься цепью, а потом целый круг с пристегнутыми людьми начинает раскручивать так, что кружится голова. Вот и тут примерно то же самое. Американские горки, в натуре. Пашка с немым изумлением смотрел, как машину раскручивает по дороге, почему-то пронося мимо других машин. Как они никого не задели – непонятно. А уж потом мир перевернулся, наполнился болью, скрежетом, криком, которые перемешались и не поддавались разделению и идентификации. Боли Павел почти не помнил, страха, как ни странно, тоже. Просто не успел испугаться, как все уже кончилось. И погрузилось в тишину.

Утверждение 5

Меня провести нелегко

(____баллов)

Жанна никогда не думала, что станет врачом. Больше того, если бы ей кто-то сказал, что она станет хирургом, девушка рассмеялась бы, сочтя это самой дурацкой идеей на свете. Может быть, психиатром, может быть, терапевтом (хотя можно ли считать за врача человека, который занят исключительно тем, что выписывает направления к другим врачам), на крайний случай каким-нибудь неврологом. Жанна была довольно пуглива, в детстве боялась крови и с любой мало-мальски выраженной царапиной тут же летела к матери вся в слезах. И у нее никогда не было желания резать лягушек, а ведь, кажется, именно оно требуется, чтобы стать хорошим хирургом. Грубо говоря, каким же надо быть садистом, чтобы взять и разрезать живого человека. Жанна садистом не была. Хотя и мазохистом тоже. Когда Ёжик вдруг впадал в странные настроения и пытался Жанну ругать, пилить или заваливать беспочвенными обвинениями, подпитанными дурацкой ревностью, ей хотелось взять скотч и просто заклеить ему рот. Можно еще и руки связать, чтобы он ими не размахивал. Ёжик был ревнив до болезненности. И это Жанну очень смущало. Нынешний Ёжик на самом деле был значительно лучше всех других. Симпатичнее, без вредных привычек, без бывшей жены с тремя детьми (что, согласитесь, неплохой бонус). Два минуса: отсутствие прописки и ревность. Жанна пребывала в задумчивости, взвешивая на весах, стоит ли ей, хирургу, состоявшейся личности, «комсомолке», «активистке», да и просто красавице, тратить время на человека, который кричит на нее, захлебываясь собственной слюной:

– Тебе на меня плевать! Тебе нужно, чтобы я тебя ни о чем не спрашивал? Думаешь, я не знаю, чем там вы, так называемые врачи, занимаетесь? На этих ваших ночных дежурствах?

– Что ты несешь? – удивлялась Жанна.

– Все бабы одинаковы!

– Ты что, проверял? Это может знать разве что гинеколог! – рассмеялась Жанна, но уже через секунду поняла, что сказала это зря. Ёжик побагровел и замолчал. Он стоял посреди коридора и наливался собственным ядом, который сочился у него даже из ушей.

«А как все хорошо начиналось, – подумала Жанна, вздыхая. – Два месяца, я уже практически привыкла к нему».

Стало даже все равно, будет ли он работать. И главное, что обидно, был бы повод для ссоры! Ведь всю субботу проторчали дома, ждали Бориску, потом мучительно чинили этот долбаный кран, выпроваживали Бориску, объясняя, что денег нет и придется брать натурой – бутылкой «Охотничьей». Жанна надеялась хоть в воскресенье отдохнуть, но воскресенье прошло просто псу под хвост. Ёжик весь день выпускал иголки и кололся. То ему канал по телику не тот, то еду не разогрели, то за компьютером сидеть мешают. И вот, нате пожалуйста. Под вечер разошелся окончательно.

– Значит, ты считаешь, что я не имею права знать, что ты мне верна? – выплеснулся наконец-то он. – Значит, ты будешь творить что хочешь, а я должен улыбаться и все сносить?

– Что? Что ты должен сносить? Я не понимаю, о чем ты?

– Я уверен, что ты спишь со своим бывшим мужем! – выпалил наконец Ёжик.

– Да что ты? – рефлекторно усмехнулась Жанна. – И где же я, интересно, предаюсь плотской страсти? И главное, зачем? Ты Бориску видел?

– Именно! – поднял вверх указательный палец Ёжик и смешно причмокнул губами. – Я видел, как он на тебя смотрит!

– И как? По-моему, как на источник средств. Или я чего-то проглядела? – продолжала веселиться Жанна.

– Не притворяйся. Так, как он на тебя смотрел, мужчина смотрит только на женщину, с которой спал.

– Ну… в какой-то степени ты прав, – пожала плечами Жанна. – Он же действительно со мной спал. Я уж не знаю, может, действительно у вас все так сложно. И вы эту хрень по взглядам определяете. Но это ж когда было?

– Какая же ты… – вдруг с яростью выдохнул Ёжик и понес уже окончательно какую-то ересь. Он булькал, как кипящий вулкан. Из него вырывались языки пламени. В этом извержении Жанна могла понимать только отдельные фрагменты. «Все вы суки развратные», например. А еще: «За такое ноги мало вырвать». Или вот это: «Америку надо взорвать за ее феминизм».

– А Америка-то тут при чем? – удивилась Жанна.

– Ненавижу я разврат! – кипятился он. – Ты думаешь, я буду это терпеть?

– Я думаю, что мне завтра на работу, так что не собираюсь весь этот театр уродов досматривать до конца. Я не заказывала билетов на этот спектакль. Тем более места в партере. Мне надо отдохнуть, – сказала Жанна и подумала, что она все-таки тоже включилась в это паранормальное явление и теперь ужасно зла. И тоже хочет кричать.

– Я не позволю так со мной обращаться! – окончательно обезумел Ёжик и принялся лихорадочно метаться по квартире, демонстративно игнорируя взглядом сидящую на диване Жанну.

– Собираешь вещи? – нахмурилась Жанна.

– Да! Или ты думала, я потрачу жизнь, чтобы смотреть, как ты крутишь задницей перед другими мужиками?

– Ничем я не кручу, – возмутилась она, – ты все придумал.

– Нет, я видел! – заорал Ёжик. – Ты просто такая же, как и все бабы.

– Какая?

– Распущенная дрянь. Я не позволю вытирать об меня ноги. И использовать меня не позволю! – Ёжик швырнул на середину комнаты чемодан и принялся беспорядочно сваливать в него свои пожитки. Пожитков было немного – Ёжик шел по жизни налегке. Несколько пар джинсов, рубашечка любимая в тонкую голубую полоску, рубаха в крупную клетку, вельветовая куртка, в которой сейчас еще было жарко ходить. Кроссовки, одна пара классических ботинок. Белье. Жанна внимательно наблюдала за Ёжиком, и ей становилось больно от потраченного времени, от потраченных душевных сил. Все-таки не три дня свиданий. Два месяца – это звучит гордо. Но что же делать, если вообще непонятно, как с этим бороться. Ведь не объяснишь же ему, что Бориска как сексуальный объект Жанну давным-давно не интересует. Не объяснишь, потому что Ёжик, видя, в каком непотребном состоянии теперь живет Бориска, все-таки предполагает в Жанне желание и стремление к совокуплению с бывшим супругом. Бориска теперь обрюзг, растолстел до неприличных пивных размеров, источал аромат перегара на три метра вокруг себя, был небрит и широко улыбался миру давно уже не леченными, дырчатыми зубами. «И вот к этому чуду в перьях Ёжик меня приревновал?» Жанна не знала, что и думать. Однако костер любви потух в пожаре ревности. Ёжик метал громы и молнии, застегивая чемодан.

– Ну что, ты ничего не хочешь мне сказать? – грозно спросил он, подкатывая чемодан к двери.

– Нет, не хочу, – покачала головой Жанна. Она подумала, что есть что-то глубоко ущербное в том, что мужчина (имеется в виду Ёжик) к сорока годам перекатывается от женщины к женщине с видавшим виды темно-зеленым матерчатым чемоданом на колесиках, так и не сумев ни разу ни с кем создать семью. Есть, значит, в нем какой-то изъян. Какая-то порча. Возможно, эта самая ревность, а возможно…

– Значит, я прав, – удовлетворенно кивнул он.

– Да. Возможно, ты прав и я страстно мечтаю отдаться любому встречному и поперечному. И меня вообще ничего не интересует, кроме того, чтобы залезть кому-то в штаны. Странно звучит, но допустим. Или предположим, что тоже вполне логично, что ты просто сматываешься, потому что я попросила тебя помочь мне расплатиться за квартиру. Ты жил здесь больше двух месяцев, и тебя никак не интересовало, откуда что берется. Деньги, продукты, уют. А тут – как же – такого прекрасного Ёжика попросили за что-то заплатить.

– Ты ошибаешься! – заорал Ёжик.

– Конечно, ошибаюсь. А ты прав – я хочу переспать со спившимся небритым имбецилом. Ты прав! – развела руками Жанна. – Давай, уезжай. Ты ничего не забыл? Все взял? Потому что я бы не хотела, чтобы ты еще хоть когда-то появлялся на моем горизонте.

– Вот! – поднял вдруг указательный палец Ёжик. Вид при этом скорчил многоумный, просто доктор наук.

– Что вот? – Жанна в ярости сдула с лица сбившуюся челку.

– Об этом я и говорю – ты не умеешь быть женщиной. Тебе надо мужчину подавить, тебе надо всем командовать. И ты во всем меня подозреваешь, думаешь, что я живу с тобой из-за денег? Ты с ума сошла?

– Ой-ей-ей, только не это. Только не надо вот этого. Уходил? Уходи. Давай без этих твоих теорий. Все, считай, поговорили.

– Боишься? Не хочется правды слышать? – едко улыбнулся Ёжик.

Жанна, не желая больше смотреть на весь этот цирк, ушла в кухню и заперлась на замок. Происходящее больше не интересовало ее. Слова всегда остаются словами, а дела – делами. И дела Жанна ценила куда выше слов, а Ёжик (как и многие другие в довольно длинном Жаннином списке разочарований) явно предпочитал обходиться громкими словами. Жанна слышала краем уха, как Ёжик бродит туда-сюда по ее небольшой квартирочке. Она примерно представляла, как ему сейчас сложно – снова уходить в никуда, когда тут есть маленький кабинет, компьютер, питание трехразовое. Да, «проверочку» не прошел еще никто.

– Я ухожу! – крикнул Ёжик, подойдя к Жанниной запертой двери.

Она видела через мутное стекло двери, как он нерешительно топчется в прихожей, как ждет, что она сделает хоть что-то, чтобы можно было продолжить этот болезненный, разрушительный диалог, этот отвратительный скандал с оскорблениями, с грубостью и с криками. Но все же скандал – это повод к тому, чтобы кто-то уступил, а тишина куда разрушительнее. Жанна знала, что, по сценарию, который почему-то сидит в голове у множества мужчин, женщина в конце концов должна не выдержать и от страха, что снова останется в одиночестве, выбежать из кухни и попытаться сделать что-то. Как-то его остановить. В идеале – упасть на колени и успеть ухватить его за вторую ногу, в то время как первой он уже ступит за порог ее дома. Она должна признать, что он был прав. Не столь уж важно в чем. Тогда он любезно признает, что про Бориску он тоже перегнул палку, но что поделаешь – он слишком любит ее, он слишком чист душой, чтобы выносить ее свободное поведение. Может быть, он даже запретит ей что-нибудь – встречаться с подругами или оставаться на ночные дежурства. Впрочем, с этим сложно – на ее деньги они живут. Нет, работу он не тронет. Только весь этот сценарий Жанна уже проходила, вцеплялась в ноги, рыдала, давала второй шанс, переставала вообще заикаться о деньгах – все это уже было и никакого результата не дало. Было только хуже.

– В добрый путь! – крикнула Жанна из-за двери. – Ключи положи на зеркало, а дверь захлопни.

– Ты всегда будешь одна! – в бессильной злобе бросил Ёжик, пошуршал чем-то еще пару минут, а потом раздался хлопок двери. Вот и все, проверочка снова удалась, хотя этот конкретный Ёжик был столь приятным, что Жанна уже начала было подумывать, чтобы обойтись без нее и вовсе. Но правила не для того придуманы, чтобы их нарушать. Жанна уже давно сказала себе, что проверочку будет устраивать всем без исключения – значит, надо именно так и делать.

– Чем так – лучше одной, – проговорила Жанна, выйдя из кухни. Квартира была неуютной, Ёжик, собираясь, не особенно задумывался об остальных вещах, которые он вытащил из шкафа и раскидал по квартире. Что за свинство, подумала Жанна, подбирая свои кофточки и складывая их обратно. Конечно, ей было грустно, и совсем не радовало, что вечером в квартире будет тихо и одиноко. Но эта квартира – все, что у нее есть. И с некоторых пор Жанна с невероятной бдительностью относилась к тому, с кем ее делить. Да-да, квартира была ее, Жаннина. Она досталась дорого и трудно, в свое время ей пришлось продать родительский дом в Самаре, к тому же взять приличный кредит, с которым Жанна до сих пор еще рассчитывалась. Но зато теперь у нее была ОНА – пусть и в Бусинове, но совершенно своя, любимая, маленькая, уютная, отвечающая взаимностью. Это был самый лучший, самый плодотворный роман в ее жизни, и Жанна никак не могла позволить каким-то мужчинам, пусть даже и очень привлекательным и красиво поющим о настоящей любви, войти в этот дом, не пройдя проверочку, суть которой была предельно проста. Жанна говорила, что квартиру эту она на самом деле снимает за тысячу долларов в месяц, так как сама она иногородняя, из Самары, так что… не будешь ли ты, мой друг любезный, разделить (а лучше полностью взять на себя) расходы по содержанию этого объекта жилого фонда, дабы мы с тобой вместе с нашей большой любовью не остались на улице. И надо сказать, проверочку еще никто не прошел. Был, правда, один случай, когда мужчинка (тоже, естественно, Ёжик) согласился после долгих рыданий отдавать половину, но… через пару недель исчез, прихватив с собой мобильный телефон и видеодвойку. Видимо, в качестве моральной компенсации за перенесенный стресс.

– Ладно, так даже лучше, – вздохнула Жанна, расстилая диван. – Места больше, и никто не храпит. И хочу – халву ем, хочу – пряники. Кстати, о пряниках. Не испить ли мне чайку перед сном. Успокоительного? С коньячком?

«Ты так, смотри, не спейся», – предостерегла ее совесть, но Жанна тотчас же объяснила, что сегодня как раз такой день, когда чаек с коньячком в самый раз, не повредит, а только поможет. Но немного, чтобы не испортить себе завтрашнее утро плохим самочувствием. Ведь завтра на работу, а там может быть все, что угодно. Что день грядущий нам готовит?

– Надо попробовать новый шов, – подумала Жанна, уже засыпая. Самое удивительное, что хоть и попала она в медицинский институт совершенно случайно, без какого-то собственного желания – у папочки в приемной комиссии второго меда оказался знакомый председатель, Жанна свою работу очень любила. Со скальпелем в руках она чувствовала себя кудесницей, чародейкой и даже немного дизайнером. Она чувствовала ткани, которые расходились под ее умелыми пальцами, чувствовала, куда и как надо вставить иглу, как сделать надрез, чтобы не задеть крупных сосудов. Ей нравилось видеть, как выздоравливают люди, как они сначала слабенько, в три погибели согнувшись, бродят по коридорам, стонут, устают от трех пройденных метров, а потом, через недельку-другую, уже резво скачут по отделению, благодарят, тащат коньяки и конфеты, которые покупают тут же, неподалеку, в магазинчике. У Жанны имелась договоренность с продавщицей, что все подаренные коньяки и коробки Жанна пускала в повторную торговлю, подчас прокручивая одну и ту же бутылку по пять раз. А что, вы в самом деле думали, что врачи, тем более хирурги, столько пьют? И питаются исключительно конфетами? Нет, чтобы сразу просто нести деньги! Впрочем, было и такое. Всякое бывало на Жанниной работе и порой удивляло даже саму Жанну. Как, к примеру, пациент из палаты реанимации, Павел Светлов. Удивительный пациент. Самое в нем удивительное было то, что в понедельник, когда Жанна вернулась на службу, одинокая, но счастливая, выспавшаяся и напевающая себе под нос какой-то мотивчик, он, этот Павел Светлов, оказался все еще жив. И это было в высшей степени странно, потому что по всем канонам отечественной (и зарубежной) науки он должен был помереть, несмотря на все Жанночкины старания. У пациента Светлова имелись множественные переломы, разрыв селезенки, травматический отек почек, но не это главное. Черепно-мозговая травма, проникающий перелом черепа, значительное повреждение мозга, повреждение слуховых, двигательных мозговых центров, гематомы, кома, глубочайший шок – он должен был погибнуть еще по дороге в больницу, но он все еще лежал в палате и, судя по приборам, был не только жив, но и сохранил определенные мыслительные способности. Странно, очень странно, подумала Жанна, глядя на то, как подрагивают веки на глазах лежащего в коме Светлова. Надо будет повнимательнее посмотреть на его анализы.

Утверждение 6

Мне бы понравилось быть воспитателем

(____баллов)

Александр Евгеньевич Светлов впервые в жизни чувствовал себя абсолютно растерянным. Того, что случилось, оказалось как-то слишком много для него, чересчур. К тому же он был совершенно не готов, что на него свалится все это горе, такое обычное, простое, объяснимое и от этого еще более страшное. По большому счету, Александр Евгеньевич всегда знал, что его брат Павел все делает не так. И что рано или поздно это обязательно закончится чем-то ужасным, обязательно. Невозможно с таким цинизмом прожигать жизнь и никак за это не заплатить. Все эти большие грязные деньги, в мутных потоках которых Павел плавал, не могли дать ничего хорошего. Вся эта легкая жизнь, красивые женщины, летящие сквозь ночные дороги черные тачки с ксеноновыми фарами. Как он мог думать, что это будет продолжаться вечно? Такие деньги не приносят счастья. Однако Александр Евгеньевич ожидал, что случится что-то другое, что-то понятное, логичное – схватка между двумя рейдерскими группировками, перестрелка, поножовщина, какой-нибудь заказ. Да просто могли же его посадить, в конце концов! И, между прочим, это было бы правильно, да. Поделом! И это было бы лучше всего. Именно это и должно случиться с человеком, который зарабатывает на жизнь тем, что сначала разоряет и ставит на край пропасти предприятия, а потом скупает их в интересах своего клана. Нет, не сам лично и, уж конечно, не в одиночку, но все же именно светлая Пашина голова во многом порождала и воплощала в жизнь финансовые схемы захвата разнообразных видов собственности.

– Я – золотая антилопа, стучу по клавишам компьютера, а из-под пальцев купюры вылетают, – частенько смеялся Паша. Он относился к тому, что делает, очень легко. Он был просто органичной частью системы, не хуже и не лучше. Все вокруг делали или пытались делать что-то подобное. Что ж, а Павел Светлов делал это хорошо.

– Эти деньги не принесут счастья, – часто говорил Александр Евгеньевич, хотя и знал, что Пашка только посмеется над банальностью этого утверждения.

– Все уйдет в пыль. И прежде всего другого в пыль уйдем мы сами, – сказал как-то Павел, и глаза у него при этом были больные. Когда это было? Александр Евгеньевич задумался: кажется, не так уж и давно. Может быть, полгода назад, может быть, год. Не больше. Да, если вспомнить, этот год Пашка вообще был каким-то другим. Трудно сказать, что изменилось, ведь все с виду было прежним. Степанов тот же, и те, кто сверху, над Степановым, те же – в шоколаде. Бабы разные, но суть та же. Лидка все так же злилась, ругалась, грозилась уйти с Машенькой, но оставалась, терпела, тратила сумасшедшие деньги на самотюнинг. Но Пашка смотрел на все больными глазами и еще больше пил. А разговаривал меньше.

– Что же ты так, братишка? – вслух спросил Александр Евгеньевич, сидя около кровати своего младшего брата, чудом выжившего в страшной аварии, а зачем выжившего – непонятно, ибо то, что теперь с ним происходило, назвать жизнью можно было с очень большой натяжкой. О том, что Павел жив, что он лежит в больнице и именно в этой больнице, куда его доставили по «Скорой» с места ДТП, стало известно к утру субботы. Суббота была чистым кошмаром для Александра Евгеньевича. Сначала звонок Марины, его бывшей жены, шокирующая, но вполне терпимая и даже с какой-то стороны весьма пикантная новость о том, что пьяный Степанов разбился в своей дорогущей тачке.

– Я умоляю тебя, Сашенька, ты только езди теперь осторожнее! – возопила Марина, полная беспокойства за своего бывшего мужа. Как и всегда, Александр Евгеньевич пообещал сделать все возможное, чтобы избежать любых опасностей как на дорогах, так и вне их. Хотя хотелось сказать другое. Даже прокричать: «Ты что же, дура, думаешь, что от этого «будь осторожнее» что-то может поменяться? Что просто достаточно быть осторожнее? Ты правда в это веришь?»

А потом, утром в субботу, позвонила Лида и сухим деловым голосом сказала, что Степанов был в машине не один, что он был, оказывается, все-таки именно с Павлом, который так и не вернулся домой и на связь не вышел. Так что по всем приметам он в какой-то там областной больнице. Во всяком случае, других неопознанных мужчин нигде нет, так что надо ехать смотреть.

– Ты так спокойно об этом говоришь?! – поразился Александр Евгеньевич.

– А ты хотел бы, чтобы я визжала? – усмехнулась Лидия. – Успокойся, я еще повизжу. А пока надо просто поехать и сделать все, что нужно. Может быть, это еще и не он.

– Может быть, – ухватился за эту мысль Александр, но это оказался Павел, хотя его и было очень сложно узнать. Старший брат чуть не упал в обморок, когда увидел, что сделала с младшеньким авария. А то, что сказал о пациенте Светлове нервный дежурный доктор с заспанным лицом, окончательно напугало Александра Евгеньевича и заставило растеряться. Кажется, теперь Пашка никогда уже не будет прежним.

– Надо держаться, – сказал дежурный врач формальным тоном, но что вкладывал он в это самое «держаться», было непонятно. И самое ужасное, из-за чего Александр Евгеньевич чувствовал себя подонком, было то, что он пытался понять, почему это случилось. Или, вернее, не почему, а за что. Что это – возмездие? Но то, что случилось, ничуть не напоминало справедливого возмездия. В том, что произошло с Пашкой, не было ничего назидательного. Он не поплатился за свои преступления, не ответил ни за что перед законом, он не пал жертвой своего же собственного бандитского мира, что было бы логично, и тем не менее он лежал в коме с нарушением функции каких-то долей мозга, бледный, истерзанный, в гипсе. Сказали, что он чудом пережил какую-то сложнейшую операцию, что он должен пройти долгий реабилитационный период. Но для Александра это были просто пустые слова, а в кровати лежал не Пашка, а нечто другое. Тело, которое когда-то было Пашкой. Оно молчало, не реагировало на звуки, на рукопожатия, оно то ли спало, то ли лежало одинокое, покинутое Пашкиной душой, которая бродила невесть где. И пиканье мониторов. И памперсы. И рыдание мамы. И неживая бледность папы. И все это было настоящим, было жизнью, с уколами, ожиданиями анализов, усталостью, болью в спине от долгого сидения – реальностью, одним словом. Его любимый братик, с которым он так носился в детстве, чтоб тот не упал, не ушибся, не простудился, прикован телесным месивом к кровати, и ему нужны памперсы.

В воскресенье Александр Евгеньевич у брата не был, потому что были дела. Точнее, потому что там была Лида. Нет, Лида там была и в субботу, и в воскресенье, и он бы смог с легкостью перенести наличие грубой и ехидной Павлушкиной жены. И ведь собирался же поехать в воскресенье, но как-то закрутился, отзвонился, спросил Лиду, как, нужен ли он там или, может, лучше, чтобы он подъехал в понедельник и ее подменил. Лида выслушала его вопросы молча, потом хмыкнула и сказала:

– В чем именно ты хочешь меня подменить? Ты не перенесешь столько эпиляции, да и платья тебе не идут.

– Я имею в виду… может, Павлу что-то нужно? – растерялся Александр Евгеньевич.

– Я справлюсь, – устало выдохнула она.

– Ну, тогда… – протянул он, но Лидия уже повесила трубку. Саша побродил по квартире, вслух матеря эту стерву. Потом позвонил Марине, выслушал ее рассказ о том, как ужасно все было с Никой и как она, Марина, боится и не хочет ехать на похороны в понедельник.

– Может, ты отвезешь меня? С тобой я бы как-то чувствовала себя спокойнее, – закинула удочку Марина. И ведь не надоест же ей! Александр только вздохнул. Все-таки мы же в ответе за тех, кого приручили. И он пообещал Марине пойти на похороны с нею, хоть перспектива хоронить мелкого бандитского авторитета Степанова и претила его пониманию того, что хорошо, а что плохо. И пошел бы, если бы не звонок Лиды, под вечер, часов в десять.

– Я тут буду всю ночь, памперсов пока хватит, но нужно с утра привезти еще. Сможешь? Я на похороны поеду, Ника не поймет, если меня не будет. Договорились? – спросила она. Эти памперсы были самой последней каплей, окончательно убившей старшего Светлова. И так по-будничному, по-бытовому звучали ее слова, что Александру захотелось треснуть ее по уху, чтобы привести в чувство. Ее муж в больнице! В коме! Почему эта сучка так спокойна? Но вместо этого он сам тоже вполне спокойно ответил:

– Да, смогу. Какой размер?

– Самые большие бери.

– Ладно. Как ты считаешь, может, мне тоже надо на похороны пойти? – аккуратно спросил он, хотя был, по большому счету, рад, что не придется сопровождать туда рыдающую Марину, которая будет смотреть в глаза и требовать внимания.

– Слушай, Сашка, зачем тебе-то эта дурь? Мне тут еще жить с ними. А ты-то чего? Ты Степанову кто? Или у тебя какие другие виды на похороны? – ехидно уточнила Лида.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился он.

– Ну, там же будет вся бандитская рать. Ты же их презираешь. Или ты поменял взгляды? Может, тебе для бизнеса полезно? У тебя там, кажется, проблемы?

– Слушай, отстань, а? Я просто спросил. Никто мне из «этих» не нужен.

– А зря. Потом сам попросишь – а случай упущен, – зачем-то добавила Лида.

– Я сам разберусь, – буркнул Александр Евгеньевич. Лидка всегда была с ним на ножах, насмешничала и презирала его за что-то.

– Ну, вперед и с песней, – усмехнулась она и отключилась.

Что ж, по крайней мере, хоть какой-то диалог, не правда ли? Александр Евгеньевич лег спать пораньше, чтобы с утра сразу поехать в аптеку, а потом, не откладывая, к брату – отвезти памперсы. Видеть Павла в таком виде и состоянии было совершенно невыносимо. Но видеть его было надо, было надо помогать, сидеть и вообще вести себя так, как должен вести себя любящий брат. Как приличный человек. И все же… Александру Евгеньевичу стоило определенных усилий заставить себя не сбежать сразу из палаты, когда он вошел туда в понедельник. Нет, ничего нового он не увидел. Разве что палата была залита солнцем, которое прыгало солнечными зайчиками по Пашкиному одеялу. И цвет лица у Пашки стал чуть лучше, хотя голова вся в бинтах, из-под которых местами виднелись кровоподтеки. Но почему-то Александру Евгеньевичу стало вдруг очень страшно смотреть на эту неподвижную, беззащитную и деформированную фигуру под тонким одеялом. В субботу, когда он стоял тут с родителями и Лидией, был так занят тем, чтобы держать за руку маму, похлопывать папу по плечу, сочувственно вздыхать, говорить, что, «даст бог, обойдется». А сейчас он оказался здесь один на один с ним, с братом, которого как бы и не было в этом теле. И ему захотелось плакать.

– Как же так, Павлуша? – всхлипнул Александр Евгеньевич и как-то моментально перестал чувствовать себя Александром Евгеньевичем, а захотел вдруг снова услышать насмешливое «Алексашка». Самое страшное во всем произошедшем было то, что ДТП произошло без всякой связи с тем, кто был Пашка, что он делал и каким образом зарабатывал на красивую сладкую жизнь. То, что случилось с ним, могло случиться с кем угодно. Да хоть бы и с самим Александром Евгеньевичем. Аварии, пожары, наводнения, грабежи и разбойные нападения – вокруг было столько всего ужасного, и все это вдруг как-то разом навалилось на Александра Евгеньевича, пугая своей непредсказуемостью, неожиданностью и неотвратимостью. Разве к такому можно приготовиться? Разве от такого можно защититься? А раз так, то что же делать, как же жить? Как выходить из дому, садиться за руль. Маринка говорит: надо теперь быть аккуратнее за рулем. Быть аккуратнее! Как будто это что-то решает! Если такой вот придурок, как Степанов (простите уж, что о покойнике так), садится и гонит под двести, в невменяемом практически состоянии. Сволочь! И теперь брату нужно менять памперсы, его молодому, красивому, сильному брату, который не открывает даже глаз, нужно менять памперсы!

– Извините, вы позволите? – вдруг раздался голос у Александра Евгеньевича за спиной. От неожиданности он дернулся и подпрыгнул на месте. За ним в проходе между кроватями стояла женщина в белом халате и пыталась подойти к Павлу.

– Что?

– Мне надо посмотреть пациента, – строго и немного даже раздраженно ответила она. Ей мешал стул, который стоял прямо в проходе.

– Да-да, конечно. Мне выйти? – засуетился он.

– Нет, можете остаться. Поможете мне его перевернуть. Мне надо посмотреть плечо, – деловито продолжила она, прикладывая стетоскоп к ушам. Александр Евгеньевич с удивлением отметил, что она не похожа на докторшу – высокая, тонкая и нервная, с усталым, одухотворенным лицом. И она была молодой для врача, сколько ей? Двадцать восемь? Не больше тридцати. Может быть, медсестра? Но в медсестрах он уже разобрался, все они ходили с примерно одинаковым выражением лица – «не положено». Не положено было все: громко говорить, ходить без бахил, сидеть в тихий час, заряжать мобильник в розетке (почему, неизвестно). У женщины выражение лица было другим – сосредоточенным, деловым и в то же время отсутствующим. Кажется, она смотрела на Александра Евгеньевича, не видя его, она только делала вид, что она здесь, но мыслями была где-то далеко.

– А ему не больно? – почему-то спросил он, просто чтобы услышать ее голос, такой уверенный и знающий.

– Нет, не больно, – коротко ответила она и продолжила свои действия молча, не отвлекаясь на посторонние вопросы. Он смотрел, как она тонкими, длинными и чуть кривоватыми пальцами ловко приподнимает повязки, прослушивает сердце, легкие, что-то простукивает, проверяет молоточком рефлексы. Вот человек, который занимается реально правильным делом, подумал он. Спасает жизнь. Какая прекрасная работа. И женщина, наверное, прекрасная.

– Доктор, так что с ним? – выпалил Александр Евгеньевич, помогая придерживать тяжелое, обвисшее тело брата. От этой равнодушной тяжести под руками хотелось кричать, хотелось что-то немедленно сделать, что-то изменить. Но придумать он смог только вот эту банальность.

– Что с ним? – изумленно вытаращилась докторша. – Странный вопрос.

– Я имел в виду, какой прогноз? – смутился он.

Докторша фыркнула:

– Прогнозировать пока еще рано. Состояние тяжелое, стараемся стабилизировать. Противошоковая терапия.

– Но какие шансы? – взмолился он.

– Шансы на что? – уточнила она. – А вы ему кто?

– Я ему брат.

– Хорошо. Я вам так скажу, раз он до сих пор еще жив, значит, есть довольно высокие шансы на то, что он выживет. А вот относительно того, какая это будет жизнь, я пока сказать не могу ничего. Он в тяжелейшем состоянии, задеты мозговые центры, в частности, слуховые способности утрачены полностью. Чтобы их как-то частично восстановить, потребуется сложнейшая операция, но не сейчас, через полгода. Со зрительными, двигательными и иными функциями – пока трудно сказать, надо ждать, когда он придет в сознание.

– А когда он…

– Этого никто сказать не может, – довольно резко ответила она, уже жалея, что пошла на этот разговор. Ох уж эти родственники, вечно прилипнут, как банные листы, не отмажешься. – И что вы вообще ждете, что я вам назову день и час, когда вы с ним сможете снова в лапту играть?

– Почему в лапту? – опешил он.

– А почему бы и нет? Я вообще не знаю, будет ли он когда-нибудь во что-то играть. Чего вы от врачей-то хотите? – раздраженно ответила она.

Тот факт, что пациент Светлов вообще жив, был удивительным, и Жанну поражало, почему этот холеный господин не может отдать должное этому явлению.

– Извините, – отвел глаза и огорчился Александр Евгеньевич. Белая Королева злилась, откуда уж ему знать, почему.

– Ничего, – смягчилась Жанна. Она понимала, что нехорошо срываться на этом приятном господине в сером пиджаке, но что поделаешь.

Настроение было ни к черту. Утром, прямо перед уходом на работу, ей позвонил Ёжик и чужим голосом сказал, что сегодня вечером заберет остаток своих вещей. И теперь Жанна злилась и мучительно думала, что, может, не стоило проводить эту дурацкую проверочку. И был бы у нее неплохой, в общем-то, Ёжик. Что она, в конце концов, не может себе этого позволить? Сейчас зарплату врачам подняли, в конце концов. Другие же заводят собачек, кошечек? А она бы Ёжика завела. Кормила бы его молоком из блюдечка. Приучала бы к месту. Ладно, хватит ерничать, надо работать. Родственники вон ждут, в серых пиджаках. Шансы – какие уж тут шансы, так и будет лежать ваш Светлов, может быть, много лет.

– Я просто… это так ужасно. Хочется понять, что с ним будет. А вы, простите, будете нашим врачом… постоянно?

– Да, я ваш лечащий врач. Я проводила операцию, так что, если есть какие-то вопросы, я вам отвечу, только не сейчас. После обхода можете подойти в ординаторскую. Ладно? – Она устало провела рукой по лбу, откидывая волосы.

У нее было удивительно приятное лицо, доброе и какое-то все понимающее, хоть она и пыталась делать из себя буку, подметил Александр. Может быть, у всех врачей лицо такое? По крайней мере, у тех, которые спасают жизни. Подумать только – операцию, этими вот тонкими нервными пальцами, этими руками?

– Но у него есть хоть какие-то положительные сдвиги? Надежда?

– Если будет что-то важное, я вас обязательно извещу, – пообещала она и вышла из палаты. На все про все ушло не больше пяти минут, но душа у Александра Евгеньевича как-то вдруг успокоилась. И он подумал, что раз Паша находится в совершенно правильных и надежных руках, то все будет хорошо, по крайней мере, надо на это надеяться.

И Александр Евгеньевич, который еще несколько минут назад места себе не находил, пытаясь придумать предлог, чтобы сбежать отсюда, и одновременно за это же винил себя, теперь остался в палате, на неудобном стуле, обитом дерматином, сидел, подпирая ладонями подбородок. Он смотрел на своего брата Павла, на трубки, которые тянулись и жутковатым образом проникали в его тело, на то, как мерно поднимается и опускается его грудь, и ни о чем не думал. Даже если бы он и попытался, то мысли скакали, не давая сосредоточиться на чем-то одном, а если и останавливались на секунды, то только для того, чтобы Александр Евгеньевич снова вспомнил, что брат его теперь лежит тут, перед ним, и что от подобного не застрахован никто.

Утверждение 7

Бывает, мне хочется подурачиться, как маленькой

(____баллов)

На похоронах Ника смотрелась великолепно. Все, кто был там, а было там, поверьте, народу просто немерено, неизменно отмечали, как великолепно и к месту была одета и вообще как соответственно ситуации вела себя степановская вдова. В воскресенье Нике привезли несколько черных платьев на выбор, одно из которых – из тонкого струящегося шелка – шло ей невероятно. К нему Ника подобрала шляпку с короткой сетчатой вуалью, которая оттеняла глаза, но оставляла открытыми ее пухлые уста, а красный блеск от «Шанель» с эффектом влажных губ выделил и подчеркнул их красоту.

– И откуда они их только берут, из кино вырезают? – спросил кто-то из толпы, глядя, как она, печальная, но сдерживающая свое горе, шла по Ваганьковскому кладбищу мимо мемориалов Высоцкого и деревянного креста Абдулова. Там же, на Ваганьковском, хоронили нормальных пацанов в девяностые. Лидия, Пашкина жена, как-то рассказывала, что вся главная «аллея славы» на этом кладбище в свое время просто пестрела огромными, яркими, явно стоившими огромных денег, памятниками.

– Что, так много было убито? – ахала Ника, невероятно далекая от новейшей истории России.

– Ты даже не представляешь себе, – вздохнула тогда Лида. – И все как один молодые парни, красивые, им бы жить да жить. Страшные годы.

– Так куда же эти памятники делись?

– А ты считаешь нормальным, чтобы бандитов хоронили вот так – в самом центре Ваганькова? Рядом с дирижером Локтевым? Неподалеку от поэта Есенина? – засмеялась Лида. – Нет, их запихнули подальше, хоть и не смогли полностью выселить. Знаешь, это вопрос престижа.

– В смысле? – не поняла Ника.

– А я тоже не знаю, в каком смысле. Может, они на том свете встречаются и общаются. Ты, мол, где лежишь? На Митинском? В Бутове? Ну, ты и лох. Все нормальные пацаны – только на Ваганькове.

– Бр-р-р-р, – охнула тогда Ника, а теперь вот, выходит, и она стоит на ваганьковской земле, в храме на отпевании, а потом в колумбарий к могиле. Что ж, такова жизнь! От этих мыслей Ника реально всхлипнула и прижала к глазам белоснежный платок.

– Ну-ну, ты уж потерпи. Мы с тобой, – сочувственно пожал ее руку Русланов – самый серьезный из всех серьезных людей, с которыми работал Степанов.

Ника даже удивилась, что он нашел время прийти на похороны. Кто такой Степанов рядом с ним? Однако Русланов был тут. Рядом с ней стояли и другие степановские деловые партнеры, так сказать, руководство: Маркарян, Свитский, Лемешев – все прекрасно и со вкусом одеты, от прежних времен разве что можно поискать наколки в разных местах необъятных тел. И в манерах немного осталось, в дерганости какой-то, что ли. Стояли и вздыхали, и утешали несчастную вдову, поглядывая втихаря на швейцарские часы. Мол, сколько же можно отпевать, пора и честь знать. Нике стоять было тяжело. Истерика, которая трясла ее все выходные, стала понемногу стихать, но на ее место пришла усталость. И эмоции, бившие через край, начали спадать. К тому же из-за обильных возлияний, коим она по такому случаю предавалась без зазрения совести, организм выдал положенную и совершенно ожидаемую в таких случаях реакцию. И в понедельник с утра Нике было очень плохо, плохо прежде всего физически. На место мыслей о неожиданно покойном муже пришла головная боль, тряска рук и прочая абстиненция, от которой голова вообще переставала варить. Хотелось поехать в СПА, отдаться в руки массажистов, полежать в бане, наконец. Но вместо этого на повестке дня были похороны и поминки. Ника понимала, что это такое же важное событие (если не важнее), как именины или годовщина свадьбы, поэтому стояла и горевала как положено.

– Примите наши искренние соболезнования, – говорили вокруг и заглядывали ей в глаза сквозь сетку вуали.

– Большое спасибо, это такой удар для меня! – отвечала она, совершенно искренне прикрывая глаза ладонью. Голова болела нещадно, но ее муки смотрелись сейчас как нельзя более кстати.

– Вы держитесь с невероятным мужеством. Я бы, наверное, от такого сошла с ума, – сочувственно поделилась с Никой Тамара, главный бухгалтер в белой корпорации Свитского, приземленная, кощеистая женщина с неприлично дорогими кольцами на морщинистых пальцах. Ника никогда ее не любила и старалась вообще не общаться, но сейчас, на похоронах, она только вежливо кивнула и отошла к Лиде. Та наклонилась и тихо спросила:

– Соболезнует?

– Ага, прямо сама доброта, – хмыкнула Ника. Обе они, и Ника, и Лида знали, что в свое время муж Тамары погиб при самых странных обстоятельствах. Поговаривали, что не без помощи своей приземистой супруги.

– С ней надо быть поосторожнее, – сказала Лида, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу. Она, признаться, устала уже стоять среди этой странной, нашпигованной богатыми и опасными мужчинами церкви и ждать, пока закончится весь этот цирк. Маркарян, который в свое время, говорят, поднялся на расселении алкашей, стоял со свечой в руках и с серьезным видом крестился. Расселял он алкашей очень просто – напаивал, заставлял подписывать документы, рассказывая сказки о золотом Эльдорадо в Тамбовской, к примеру, или Воронежской области. А дальше… как получалось. Маркарян был серьезным бизнесменом, так что никто из расселенных никогда не возвращался, чтобы претендовать на отобранные квартиры. Впрочем, это все было давным-давно, в незапамятные времена. А кто старое помянет, тому глаз вон.

– Ты сама-то как? Как Паша? – спросила Ника, просто чтобы поддержать разговор. Вообще Ника была девушкой скорее доброй, не злой. Но на настоящее, не пустое сочувствие она способна не была. Не чувствовала она чужой боли, зато хорошо чувствовала свою. И ей, кстати, было обидно, что у Лидки Светловой муж выжил, хоть и был далеко не так крут, как Степанов. И теперь у Лидки муж есть, а у Ники нет.

– Лежит, загорает, – пожала плечами Лида. – Под наркозом.

– Что врачи говорят?

– Состояние стабильно тяжелое. Прямо как вся наша семейная жизнь, – заметила она.

– Но он поправится? – взволнованно (но, чуть-чуть) спросила Ника.

– Кто знает? Врачи говорят, чтобы мы не теряли надежду, но сами, как говорится, прикидывают, как из палаты гроб выносить.

– Какой кошмар, – Ника закрыла рот рукой.

Да, неизвестно, что еще лучше – потерять мужа или получить прикованный к больничной койке овощ. «Первое, пожалуй, все-таки лучше», – мелькнуло у Ники в головке. Эта мысль смутила ее, заставила покраснеть и отойти от Лиды под предлогом того, что ей надо присесть. Забавно, но мертвый Степанов был для Ники гораздо лучшим мужем, чем живой. Вдруг в одночасье из запертой в четырех стенах давно надоевшей жены, от которой отмахиваются кулаками или кредиткой (как пойдет, раз на раз не приходится), она превратилась во вдову известного бизнесмена, Веронику Степанову, молодую, богатую и успешную. Единственным минусом ее сегодняшнего положения была непривычная тишина, поселившаяся теперь в ее особняке во «Французских озерах». Она никогда не жила одна, попав в степановские грубые и властные руки еще в весьма юном возрасте. Ника привыкла, что ею всегда кто-то управляет, кто-то решает за нее, что ей делать, сколько денег тратить, куда ездить в отпуск и в какой цвет красить волосы. Да-да, Степанов любил порядок во всем. Он подписывался на жену-блондинку, так уж принято. А значит, если бы Нике вздумалось перекраситься в рыжий или, скажем, в черный цвет, ей бы пришлось предварительно согласовать это с супругом, получить категорический отказ и отправляться за гидроперитом. Или из чего там сейчас делают эти краски с мягкостью шелка. От них волосы все равно портятся, а Ника уже успела забыть, каким был ее природный цвет.

– Покрашусь в вороново крыло, – пробормотала она, выходя с кладбища на улицу, где ее ждал длинный черный лимузин. Надо было ехать на поминки.

– Что? Ты что-то сказала? – переспросил Нику Лемешев, который оказался в этой процессии рядом с ней. Лемешев был чем-то вроде «подай-принеси» у Свитского, в принципе, как и Степанов. Но подай-принеси у них были другого уровня. Подай, Степанов, пятьдесят один процент компании «Металлпромотечество» и принеси, Лемешев, голову врага моего. Что-то в этом духе.

– А? Нет, ничего, – помотала головой Ника и постаралась взять себя в руки. Она вдруг почувствовала такое дикое желание жить дальше, попробовать на вкус и на цвет, каково это – быть молодой, одинокой, богатой, свободной. Каково принимать решения самой. Ей не терпелось добраться до дома и посидеть с журналом в руках – выбрать какую-нибудь красивую точку на глобусе, чтобы поехать туда немедленно. Надо же как-то пережить это «невыносимое» горе. Три дня – а Ника уже вполне научилась ходить самостоятельно, на своих, так сказать, ногах.

– Я не смогу остаться на все поминки, ты извини, – продолжил Лемешев. – Но нам с тобой надо бы вообще встретиться, поговорить.

– О чем? – испугалась Ника.

– Нам есть о чем говорить, – заверил ее Лемешев, и это ей совершенно не понравилось.

– Я не понимаю, о чем ты? – испугалась она.

– Нет, наверное, лучше все-таки не сейчас, – смутился он. – Все-таки такой момент. Ты, должно быть, ужасно измотана…

– Ничего, я не так уж измотана. И потом, я теперь все равно буду беспокоиться, волноваться. Так, может, сейчас поговорим? – предложила она.

– Я не уверен, – смутился Лемешев, – но… в принципе. Ладно, только как же организовать. Давай-ка ты поедешь со мной. Лимузин пусть едет сам, прямо до ресторана. И цветы пусть по дороге заберет.

– Хорошо, – кивнула Ника, мрачнея с каждой минутой. Лемешев пошел к Маркаряну, отдал какие-то распоряжения, они обменялись парой фраз, причем лица у них в этот момент полностью утратили траурность и приобрели свои традиционные хищные черты. Затем Лемешев махнул рукой, и Ника подошла к его «Порше». В машине играл шансон, пахло каким-то вкусным мужским дезодорантом и сидел водитель, как каменное изваяние: толстая шея, короткий ежик на голове, а какое у него лицо – никому не ведомо, потому что он ни к кому никогда не поворачивается. Лемешев впрыгнул к Нике на заднее сиденье и с улыбочкой похлопал ее по колену.

– Понимаешь, моя дорогая, когда умирает такой человек, как твой муж, возникает много вопросов.

– Не понимаю. Каких вопросов? – нахмурилась Ника. – Он же разбился.

– Что? – недоуменно посмотрел на нее Лемешев. – А, нет, я не об этом. Он разбился, мне искренне его жаль. И Пашку тоже, и я очень надеюсь, что он поправится, но не в этом дело. Дело в делах. У нас с твоим мужем были определенные дела, которые оборвались в самый неподходящий момент.

– Я ничего про его дела не знаю, – сразу отмахнулась Ника.

– О, я понимаю. Вот я теперь и пытаюсь все тебе разъяснить. Ты же ведь теперь, наверное, не знаешь, что делать дальше. Как жить.

– Ну, разберусь как-нибудь.

– Понятно, – кивнул он. – А на что?

– На деньги, – растерянно проговорила она.

– На какие? – удивился он.

– Я… я не знаю, о чем ты. У Степанова же были деньги, – чуть взвизгнула она. Голос подвел, сорвался от волнения.

– Конечно-конечно. Только не его, а нашей общей компании. У него был, конечно, дом, машина там, все прочее, но деньги – деньги были не его. Я надеюсь, ты это понимаешь. Понимаешь?

– Не очень, – побледнела Ника.

– Хорошо бы, чтобы ты все-таки попыталась понять. Это очень важно, – сделал акцент Лемешев. – От этого многое зависит. Ты же не думала, что сможешь просто взять и забрать из дела какие-то там деньги Степанова.

– Но…

– Послушай меня, деточка, – перешел на другую интонацию Лемешев. Глаза его вдруг стали злыми, колючими и даже опасными. – Приди в себя. Ты что, думала, что унаследуешь чемоданы бабла и будешь жить на Майорке, в ус не дуя?

– Я пока вообще еще ни о чем не думала, – соврала Ника, злясь и пугаясь одновременно. Безусловно, Лемешев был прав, и именно что-то в этом роде и планировала Ника для себя теперь. Смерть Степанова, при всей ее трагичности, полностью совпадала с планами Ники на жизнь. С изначальными планами, когда они еще только рождались в ее молодой деревенской головке. При первой окраске волос в пепельный цвет она мечтала выйти замуж за миллионера, который бы умер и оставил ее лежать на бортике собственного бассейна, молодую и красивую, лишенную забот и проблем. Неужели это так много?

– Ну, нет, только не надо этого. Все ты думала. И я тебе объясню, как все будет на самом деле. Конечно, мы тебя не бросим, будем помогать. Ты знаешь, мы всегда чтим память погибших товарищей, хотя если бы Степанов поменьше пил, мне бы не пришлось сейчас все это разгребать. Ладно, прости.

– Ничего. Тем более что это так и есть.

– Ты не будешь ни в чем нуждаться. И в этом смысле, я уверяю тебя, жизнь твоя или, как сейчас любят говорить, ее качество улучшится. Тебе будут платить что-то вроде… ну, пенсии.

– В смысле? – сощурилась Ника. «Порше», управляемый твердой рукой водителя с наколкой на фалангах пальцев, потихоньку добирался до Троице-Лыкова. Близилось три часа, страшно хотелось есть. И пить. И выпить. Ника уже жалела, что села в «Порше» и не перенесла этот разговор на потом. С другой стороны, чего было тянуть. Перед смертью не надышишься. Значит, они собираются все у нее отобрать. Как несправедлива жизнь! Где права человека? Впрочем, можно ли жаловаться на права, получая наследство от криминального мужа? Вопрос!

– Мы всегда содержим вдов, ты должна была бы это знать, – удивился он. Ника вспомнила, что слышала о чем-то таком от Лиды. Она рассказывала, что девчонкам, чьи молодые мужья лежат сейчас в дальнем уголке Ваганьковского кладбища, платят деньги по сей день, хотя после смерти некоторых прошло уже чуть ли не двадцать лет.

– Что вы вкладываете в слово «содержать»? – вдруг спросила Ника совершенно другим тоном. По-деловому.

– Вот это хороший вопрос, – обрадовался Лемешев. – Значит, условия такие. Ты наследуешь все, что у него в собственности, то есть дом, машину, землю и квартиру. Единственное, на него оформлена одна хатка представительская, ее придется отдать.

– Какая? – заинтересовалась Ника.

– Не нужно тебе этого, – сощурился он. – Подпишешь бумаги и спи спокойно.

– Ладно.

– Так. Кроме этого, тебе ежемесячно будут давать деньги на содержание дома и достаточно комфортную жизнь. Так что работать тебе не придется. По крайней мере, пока ты будешь хранить верность памяти нашего дорогого Степанова. И поверь, куколка, это просто шикарные, царские условия. Устроит тебя такой расклад?

– Устроит, – хмуро кивнула Ника.

Хрустальная мечта о Мальдивах рассыпалась на глазах, но дом в «озерах» стоил не меньше полутора миллионов. И в остальном все звучало не так уж плохо. О чем мы говорим, не тягаться же ей со Свитским. Это исключено, если она, конечно, хочет еще походить по земле на своих красивых длинных ногах.

– Вот и молодец. Мы, кстати, приехали, – хлопнул в ладоши весьма довольный такой сговорчивостью Лемешев.

– Можно вопрос? – спросила Ника, выходя из машины.

– Валяй.

– А Лидке? Лидке вы тоже будете платить?

– А тебе зачем? – удивился он.

– Просто так, – пожала плечами Ника. – Интересно, насколько у нас налажена социальная, так сказать, поддержка.

– Просто так только кошки плодятся. Давай-ка все-таки, красавица, каждый будет заниматься своим делом, – сощурился он.

Утверждение 8

Уверена, что я правильно понимаю все происходящие события

(______ баллов)

Лиде платить никто не собирался. По крайней мере, до тех пор, пока Павел оставался живым. А что бы было, случись и ему перекочевать в мир иной, – трудно сказать. Во-первых, мафия вам не собес, тут нет единого закона, все делается по понятиям, сильно видоизменившимся после окончания безумных девяностых. И вообще – кто сможет предъявить претензии и куда? В межрайонный суд? Не смешите. А во-вторых, все же Павел Светлов не чета Степанову, он не был до конца своим на этом празднике жизни, наоборот, он всегда для всей этой братии оставался чужаком, чистоплюем, слюнтяем, который только и мог, что стучать по клавишам компьютера. Он так и не научился толком стрелять, хотя Степанов регулярно таскал его на стрельбища. Павел ездил и бил по банкам, на охоту тоже выбирался, особенно с крупными мордами из госструктур, когда охота не была собственно развлечением, а являлась декорацией к переговорам. Но никогда на него не нападал тот чисто животный азарт, та жажда крови, которая заставляет убивать какого-нибудь мелкого и серого, совершенно загнанного зайца.

– Я как-то предпочитаю, чтобы мне если и зайца подавали, то в упаковке и в разделанном виде, – объяснял он Лиде потом.

– Ты считаешь, что зайцу от этого легче? – удивлялась Лида.

– Я считаю, что в этом случае я категорически не имею никакого отношения к его смерти, – пояснял он.

– Удобная позиция, – качала головой она.

Лида ненавидела лицемерие вообще и вот это вечное желание Павла, сидя в корыте с грязью, пытаться быть или хотя бы казаться чистым – в частности. Назвался членом организованной преступной группы – полезай делать татуировки. А чего стесняться? И говори, как положено, по фене. Не надо ходить в Большой на премьеру, тебе там не положено. Так или примерно так она подкалывала его, а Павел злился, обижался, заявлял, что он-то сам ничего такого не делает.

– Какого «такого»? – хмыкала она.

– Я что, виноват, что родился в такой стране и в такой момент, где деньги можно зарабатывать только подобным образом? Или ты бы стала жить со мной в Солнечногорске? И считать копейки от зарплаты до зарплаты?

– Я бы стала жить с тобой где угодно, – не раз пыталась заверить его она, но Павел не верил.

– Ты бы меня бросила, – убежденно говорил он, притягивая ее к себе.

Это работало всегда, с самого первого дня, когда он прижал ее к себе, поцеловал, не отрывая внимательных глаз от ее лица. Павел никогда не закрывал глаза, когда целовался. И взгляд этот был жадным, ищущим, полным страсти, темным. Он всегда стремился к Лиде, искал к ней какие-то особые подходы, старался ее поразить, влюбить в себя, поработить – все, что угодно, лишь бы приковать к себе свою насмешливую, иногда даже грубую, прямолинейную женщину. Даже когда она была еще девочкой – еще даже не блондинкой, а темно-русой кареглазой девчушкой-сорванцом, за которой он бегал по всей школе. Блондинкой она стала, когда он впервые заставил ее идти на прием в ресторан к своему Степанову – отмечать сделку. Они тогда купили какой-то разорившийся (не без их помощи) кооператив, от которого им была нужна только земля. Лида не хотела идти. Павел не счел это уважительной причиной.

– Нравится тебе или нет, а я с этими людьми работаю, и ты будешь им улыбаться.

– Я могу еще и попой повертеть, – предложила она. Но когда они пришли, Лида увидела, насколько не вяжется ее простая бессиликоновая внешность с этой пестрой пошлой женской толпой, увешанной бриллиантами.

– Здесь что, цирк? Это же цирковые костюмы, да? – ехидничала она. Павел злился, потому что понимал и сам, до какой степени они тут чужие.

– Можно же потерпеть! – ругался он, когда Лида, с ее высшим гуманитарным, переспрашивала какую-то куклу с ярко-красными губами:

– Реально крутое золото в Турции? Никогда не задумывалась. – И пьяная, шумная, подходила к Паше, обхватывая его за шею, шептала: – Почему ты не возишь меня в Турцию? Я тоже хочу быть как елка! И сиськи мне сделай.

– Поехали домой! – рявкнул он и запихнул ее тогда в машину. Но на следующий же день Лида, проснувшись, деловито спросила, действительно ли он уверен, что это хорошая мысль – делать дела с этими вчерашними людьми? И нравится ли ему та жизнь, которую они собираются вести.

– А ты думаешь, откажешься от таких денег? Или мне идти со своим дипломом работать на стройку? Месить бетон?

– Месить бетон, м-м-м, ты будешь сильным, загорелым, с вот такими (тут она сделала жест, как будто показывала размеры рыбы) ручищами. Будешь материться. Что может быть романтичнее! – пожала плечами она. А днем, пока Паша был на работе (будем называть это так, потому что у них тоже был офис, значит, все же это работа), Лида позвонила своей вчерашней знакомой с вечеринки, спросила, какой салон красоты (опупенный салон) она ей посоветует. Лида перекрасилась в радикально-белый цвет, записалась в солярий, сделала татуаж губ.

– Что это?! – вытаращился он.

– Это? Лох-несское чудовище, – рассмеялась она. Губы после татуажа ныли, были огненно-красными, жуткими, воспаленными, но смотрелись, как она и хотела, – вульгарнее некуда. То, что через пару недель цвет примет вполне натуральный оттенок – этого она говорить не стала, зачем перегружать человека лишней информацией?

– Это же жуть!

– Я хотела еще узнать про искусственную грудь, но подумала, что тут надо у тебя уточнить, какую делать – пятую или шестую. Ты любишь арбузы?

– Ты с ума сошла! – орал он, бегая по квартире.

Лида наслаждалась. Того эффекта, которого она добилась вечером, ей хватило вполне. Павел был в ярости. Сколько же воды утекло с тех пор! Пятнадцать лет. Конечно, понятно, что все эти акции, так сказать, протеста были глупостью, дурачеством. Разве можно воевать с армией, паля из водного пистолета? Со временем Лида успокоилась, привыкла. Люди вокруг тоже изменились, бритые затылки обросли, красные пиджаки ушли в небытие, их место заняли дорогие твидовые благородных цветов. От прежних представлений о том, какова должна быть жизнь, остались только заборы да колючая проволока во «Французских озерах», но и этот анахронизм постепенно сходил на нет. И Подмосковье пестрело рекламами «бельгийских деревень» резорт-класса, в которых (как особенная гордость создателей) сплошные заборы были строго запрещены. Лида уже не хотела ничего. Она жила своей жизнью, в белый цвет красилась все равно, Павлушке назло. Впрочем, со временем ей даже понравилось выглядеть дорого, она занималась своим стилем, никакого больше татуажа, конечно. Здоровье и красота. Бегом от инфаркта в торговые центры. Они все были как члены негласного клуба, определяющие друг друга по внешнему виду – загар, волосы, кольца, ногти. Запах. Марка машины. Рассказы о поездках в Европу. Потухший взгляд. Страхи, коим нет числа, из которых главный – что муж найдет какую-нибудь новую блондинку, только другого года выпуска, с автоматической коробкой передач, которая и уведет кормильца. Или, еще хуже, залетит. От блондинки избавиться еще можно, а от спиногрыза – никогда.

Лиде это все было безразлично. У нее был дом, потом родилась дочка, которая наполнила жизнь смыслом. К чему трепыхаться, если все равно ничего не можешь изменить. Она жила, стараясь не думать ни о чем, однако где-то подспудно каждый день ожидала, что что-то случится. Не боялась, но ожидала, как неизбежности. Если ходишь по лезвию бритвы, глупо рассчитывать на какую-то стабильность.

Возможно, она даже хотела, чтобы что-то произошло и разорвался бы этот удобный привычный круг. Иногда она мечтала, что Степанова возьмут или, еще лучше, Свитского поймают за одно место, и он, как Чичваркин, будет прятаться, как крыска, по Лондонам да по офшорным зонам. Свитского не будет – и Степанов кончится. Однако все процветали, она им улыбалась. И представить, что все обернется вот так, не могла. С трубками и капельницами. Но… случилось же, что ж теперь. Значит, такова воля…

Да, Павел так и не стал своим, а, таким образом, зачем не своему платить? Тем более его задаваке жене. Пусть теперь попляшет, поухаживает за мужем. Ника – другое дело, от степановской жены может быть много проблем – Степанов все-таки был фигурой! А от Пашкиной вдовы, ой, простите, еще пока нет, но всему свое время, – от нее какой вред? Никакого на нем бизнеса, никакой собственности, нету сложностей. Знает он много, спору нет, но тут вообще думать не о чем – он же там, в облаках, не расскажет, а если и расскажет, проку мало. В себя если придет – тогда и надо разговаривать. А что он в себя придет, надежд мало. Конечно, была определенная проблема, что Лида живет рядом с ними, так это потому что Степанов в свое время сразу несколько участков выкупил. Ему так удобнее было. Пусть ее живет, кто ей не дает? А платить ей не за что. Надо, конечно, посмотреть бумажки какие, дела принять. На всякий случай.

После похорон Степанова Лиде позвонили и сказали, что к ней домой заедут специальные люди, чтобы посмотреть кое-какие бумаги.

– Вэлкам! – легко ответила она. – Не вижу проблем.

– Вот и отлично, – успокоились Лемешев со товарищи. Все бабы – дуры, это ясно. И Лида – хоть и та еще штучка, а тоже дура. К женщинам вообще нет смысла относиться всерьез. Они – только приятное, хоть иногда и подлейшее, приложение к настоящей мужской жизни. Но в данном случае от Лиды действительно не было никаких проблем. Она не была гостеприимна (как и всегда), но и палок в колеса не вставляла.

– Как Павел? – сочувственно спросил Лемешев, стоя у нее в дверях. Он добрался до нее во вторник, прямо с утра, днем и вечером ее не бывало, где-то лазила.

Дверь она открыла сама. Стояла в спортивном костюме, заспанная, ненакрашенная, в тапках. Ну что ж ты страшная такая, ты такая страшная… «Да, – подумал Лемешев, переминаясь, – косметика – великая вещь».

– Тебе-то что? – ухмыльнулась Лида и зевнула. – Проходи.

– Просто… грустно все это.

– Да уж, не ситком, – пожала плечами она. – Чаю хочешь?

– Лучше кофейку, – расслабился Лемешев. Лида всегда была остра на язык, он не любил общения с нею. Тем более сейчас, когда она в такой беде. А его боссы еще и не намерены ей ничем помогать.

– От кофе зубы желтеют, а у тебя они и так плохие. Тебе лучше чаю, – бросила эта стерва, проходя в глубь дома. Дом у Светлова был раза в два меньше, чем у Степанова, но, правда, уютный, со вкусом. Никаких канделябров, кроме тех, что сам Степанов так любил всем дарить. Впрочем, даже их Лидка как-то умела вплести в интерьер.

– Зубы я починю, – мрачно ответил он.

– Дело хозяйское. Ладно, вот твой кофе, – Лида равнодушно протянула ему стакан. И выжидающе на него посмотрела. Он поежился. А вдруг она все-таки ждет чего-то от него. Вдруг Ника ей что-то рассказала про деньги. Девки – они же трепливы, как мокрые трусы на ветру.

– Ты уж извини, но у Паши были дома кое-какие бумаги. Я при тебе посмотрю.

– Смотри, – продолжала сверлить его взглядом Лида. Если бы она могла, она бы даже на порог его не пустила. Но она, понятное дело, не могла.

– Ладно, – кивнул он. – Пошли.

– Пошли, – она махнула рукой, пропуская его впереди себя.

В кабинете Пашки был бардак. Два компьютера, обмотанные какими-то проводами, ноутбук, папки, листки, целые шкафы, забитые какой-то фигней. Да, тут работы было не на один день. Лемешев мысленно чертыхнулся. Ну кто просил Пашку устраивать дома филиал международной биржи?

– Может, тебе надо что-то определенное? – поинтересовалась Лида.

– Да… нет, мне надо посмотреть. Я еще не уверен.

– Ты будешь смотреть прямо все?

– А у него тут есть сейф? – поинтересовался он озираясь.

– Под столом, – кивнула Лида. – Только там ничего нет, одна макулатура.

– Мне кажется, если он и хранил где договора, так это в сейфе.

– Не думаю, но проверь, если хочешь, – пожала плечами Лида. Павел никогда ничего важного не держал в сейфе. Говорил, если кто придет (перевожу – станет грабить), сейф вскроет в первую очередь. – Но только вот ключа у меня нет.

– А ты не знаешь, где он может быть?

– Нет, не знаю, – насупилась она. Тоже мне, барин. Дай говна, дай ложку.

– Я попробую открыть, – как бы между делом бросил Лемешев, но в этой короткой фразе можно было прочитать всю его жизнь. От мелких квартирных краж до серьезных дел в серьезных домах. Лида вспомнила, что однажды Пашка ей рассказывал, смеясь над подходом к безопасности со стороны наших воротил, как один деятель, любитель коллекционировать оружие, придумал хранить его дома. И такой был ведь неглупый парень, однако хранил, вывешивал на стены и хвастался. Коллекция у него была действительно хоть куда. Понятное дело, раз показывал, значит, нашлись и те, кто осмотрел, посчитал, оценил и принял решение – экспроприировать у экспроприаторов. А надо заметить, что тот дом отличался исключительно высоким уровнем охраны. И бетонный забор высотой в три метра, и битое стекло наверху, и колючка, и вневедомственная охрана в будке. С автоматами, как положено. Собаки опять же. В общем, режимная территория.

– Лемешев рассказывал, там даже ток по колючке шел.

– И что же? И как? – поинтересовалась Лида.

– А как? Автобус бойцов, немного динамита. Собачек жалко, перестреляли их. А вневедомственная охрана, она как всегда.

– А как она всегда?

– Ну, поорала и сдалась. Они там сидят на зарплатах, пельмени кипятильником варят. Оно им надо, за чужие бабки помирать?

– Романтично, – кивнула тогда Лида. Она много слышала и знала, что Лемешев – человек весьма дельный, особенно в таких делах.

– Вскрывай что хочешь, – пожала плечами она. – Я пойду, мне маникюр надо делать.

– А, давай-давай, – кивнул Лемешев.

Лида ушла. Он только покачал головой. Маникюр у нее, надо же. Ладно, без нее значительно лучше. Спокойнее. Он присел за стол, осмотрел модель сейфа. Господи, ну и рухлядь. Впрочем, подумал Лемешев, вряд ли этот сейф должен был нести какую-то важную, ответственную миссию. В таких сейфах хранят всякое старье. Лемешев осмотрелся, включил компьютер и погрузился в богатый внутренний мир… как будто самого Светлова. Да, компьютер стал настолько персональным, что оказаться в его недрах без ведома самого пользователя – все равно что получить доступ к мозгу и заглянуть туда сквозь щелочку. Итак, что же там, в голове Павлушки Светлова. На заставке Лидка и Машка, это понятно. Пашка действительно всегда отличался необъяснимой, даже патологической привязанностью к семье. И Лидка всегда этим умело пользовалась. Хотя… в последнее время наметился некоторый раскол, Пашка все больше пил и Лидку на вечеринки таскать почти перестал. Не хрен было его пилить бесконечно. И потом, сколько можно – они с этой сучкой прожили, кажется, почти пятнадцать лет. Нормальный срок, как за мокруху, усмехнулся про себя Лемешев. Пора было уже ее менять, сколько можно тюнинг делать? Машины меняют после трех лет, жен – после пяти. Так любил говорить Свитский, а Свитского Лемешев уважал (еще бы, главный босс все-таки) и обожал (тут уж чисто по личному фактору).

– Так, порнушка, – ухмыльнулся Лемешев, ковыряясь в компьютере. Впрочем, это его мало интересовало. Он решил не мудрить, просто подключил внешний диск, перекачал все содержимое компьютера, включая все эти сопливые семейные папки «Машеньке годик», «Машенька учится ходить» и «мы в Испании», «Машенька в садике», а затем выделил их.

– Какой ты, Павел Светлов, методичный парень. Все хранишь, ничего не стираешь, – ухмыльнулся Лемешев. И нажал на «delete». После этого работа пошла быстрее. Хорошо, что в светловском кабинете имелся камин – все лишнее можно было просто сжигать. А лишнее там было. Черная бухгалтерия, списки контактов с «нужными» людьми из разнообразных государственных структур, черные базы данных, проекты. Все было организовано и простроено на «пять» с плюсом, и если бы Светлов был, к примеру, менеджером в каком-то банке, ему бы за все это еще и премию дали. А тут пришлось, значит, всю эту красоту пожечь.

– У тебя все в порядке? – сунула нос Лидия. – Горелым пахнет.

– Заметаем следы, – улыбнулся Лемешев.

– Ну-ну, – кивнула она и вышла снова. Часам к двум она зашла еще раз, сказать, что ей пора уходить, но что он, если надо, может оставаться и дальше, потому что в доме осталась няня с Машкой, которая из-за всего произошедшего заболела и в садик не пошла. И она выпустит его и запрет дверь, если надо. Лемешев выглянул из-под стола усталый, красный, с носом в саже.

– Отлично, – как-то напряженно кивнул он.

– Ну, пока. Надеюсь, ты все успеешь. Мне бы не хотелось, чтобы возобновились визиты.

– Я уверен, что управлюсь за один раз, – заверил ее он и проводил долгим взглядом. После того как она вышла, Лемешев вылез из-под стола, заметался по комнате, разыскивая взглядом свою сумку. Нашел ее, схватил, снова полез под стол – к сейфу, который он уже благополучно вскрыл. А там… и удивлению его не было предела – в этом старомодном простеньком ящике, открывающемся с трех пинков одной прищепкой, лежало сто пятьдесят тысяч долларов. Налом. Что это за деньги, почему они тут лежат – Лемешев не знал. Никаких указаний или тем более приказов найти деньги у него не было. Не было даже упоминания о том, что Пашка Светлов может их хранить. Также не было у Пашки никаких долгов перед корпорацией монстров (как Свитский любил величать их скромное новообразование). Так что… Лемешев сидел под столом, нервничал и напряженно думал, как же ему теперь поступить.

* * *

Человек привыкает ко всему… Павел много раз говорил эти слова, не придавая им особенного значения. Просто уместные слова. Бизнесмены, оставшиеся без бизнеса, привыкали жить без своего дела. Заводы останавливались, люди учились жить без работы. Чьи-то жизненные планы летели к чертям собачьим, к этому тоже привыкали. А кто-то вывозил семью в Испанию, потому что там недвижимость подешевле, чем во Франции. И гражданство получить легче. Человек привыкает ко всему, к хорошему – особенно быстро. Когда Степанов и Светлов еще только начинали свое, если можно так выразиться, деловое сотрудничество, Павел долго пытался думать, что он только лишь мозговой центр, только аналитик в этом волчьем стане. И что жизнь так уж сложилась, что в каком-то другом направлении применить его способности оказалось делом невозможным. В конце концов, Павел действительно привык относиться ко всему, чем занимается, как к работе. Ничего личного, только бизнес. Эта фраза как нельзя лучше отражала его мировоззрение.

– Передо мной ставится задача, я ее решаю, и делаю это хорошо. Я работаю головой, а не автоматом Калашникова.

– Может быть, с автоматом в руках ты бы вредил меньше, – возражала Лида. Да, были времена, когда они еще обсуждали это. Пятнадцать лет назад в России творилось что-то невообразимое, и требовалась очень здоровая психика и крепкие нервы, чтобы засыпать спокойно. После смены годов тысяча девятисотых на двухтысячные работать автоматом стало неприбыльно и немодно, начался век чистых рук. И именно тогда, лет пять назад, если быть точным, Павел впервые заподозрил, что то, чем он занимается, все-таки дело мерзкое. И даже если он вершит его в числе миллиона других таких же, как он; и даже если сам он не заглядывает ни в чьи глаза, тыча паяльником, от этого он лучше не становится. И если в результате его гениальной комбинации (сочетания государственно-силового давления и умеренных денежных вливаний) один конкретно взятый честный человек, пытающийся поднять российское производство, взял да и повесился (и почему ему не жилось без денег, ведь человек привыкает ко всему?) – значения этого события нельзя недооценить. Что это было – приступ совести? Почечная колика? Бессонница на фоне проблем с поджелудочной? Но с тех самых пор Павел начал внимательно смотреть вокруг себя, наблюдать за происходящим и старательно анализировать полученные данные. Его больше не интересовало, кто купил «Макларен»[6], а кто построил бассейн. У кого дети в Гарварде, а кто сетует на дороговизну парковки для личного самолета в Европе. Зато когда у одного знакомого и даже близкого друга господина Свитского обнаружили неоперабельный рак желудка четвертой стадии, Павел немедленно поставил галочку. «Справедливо. Неотвратимо. Беспощадно» – так действовал закон, который не был записан ни в Гражданском кодексе, ни в понятиях, по которым следовало жить.

«А что тебя удивляет? – спрашивал сам себя Светлов. – Кто к нам с чем зачем, тот от того и того. Тогда что же будет с нами?» – неминуемо задавался он вопросом. А так как на вопрос этот не было никакого толкового ответа, приходилось пить. И не просто пить, а бесконечно что-то отмечать. И покупать джип. И жене тоже джип. И дом, в котором хоть иногда ему улыбалась любовь по имени Маша с такими Лидкиными глазами, что хотелось целовать их и целовать. И ждать того неотвратимого и беспощадного – стук, который уже раздался во множестве домов, – которому открыли множество дверей. Павел боялся, очень боялся расплаты. Он чувствовал, что набрал в кредит уже слишком много, и проценты капают, а отдавать-то чем? Чем можно расплатиться с тем, для кого деньги не играют никакой роли? Но человек ко всему привыкает, и Павел привык бояться и ждать. Зато теперь, лежа в безукоризненной тишине медицинской палаты, он чувствовал, что бояться ему больше нечего. Его час настал и прошел. Все уже случилось, все вполне достойно задумано и не менее достойно исполнено. Он может только чувствовать, как кто-то иногда, изредка держит его за руку. Еще – как ему меняют белье и, кажется, иногда моют. Павел мог чувствовать, как болит от бесконечного лежания тело, но двигать этим телом он не мог. Ему хотелось думать, что за руку его держит жена Лида, а моет, напротив, кто-то неизвестный. Но понять, как это все есть на самом деле, он не мог. Павел старательно пытался открыть глаза, ведь несколько раз же у него получалось. Но это было сложно, требовало неописуемых усилий, и хватало его максимум на минуту. Впрочем, что такое минута, и чем она отличается от трех часов, он сейчас тоже сказать не мог. Время слилось для него в одну большую кашу, в которой он завязал, как в зыбучих песках. Время не имело структуры. Не определялось рассветами, которых он не видел, и закатами, которые тоже в его безмолвном мире никак себя не проявляли. Единственное, что было позволено Павлу, – это думать. И он занимался этим постоянно, вспоминал свое детство, брата Сашку, от которого он все время пытался сбежать и уйти в Антарктиду. Вспоминал Лидку, не ту, сегодняшнюю крашеную блондинку со злым взглядом, а Лидку Захарову, веселую бессовестную оторву, которая сидела на задней парте, ходила в короткой юбке, вечно нарывалась на вызовы к завучу и получала «неуды» по поведению. С тех самых пор, как они впервые поцеловались на школьном чердаке, ни одна женщина не вызывала такого жгучего интереса и порой такой ярости, как его жена. Кто бы мог подумать, что они будут жить ТАК! Любопытно, как Лидка поступит теперь? Наверное, бросит его. Не сразу, через какое-то время, если он, конечно, не помрет тут, так и не вынырнув наружу из этого озера безмолвия. Поначалу, конечно, будет корчить из себя примерную жену, сидеть у его кровати, возить ему апельсины, которые ему все равно никак не съесть. Сколько пройдет времени, прежде чем она оставит около него какую-нибудь сиделку за три копейки и пойдет строить свою жизнь? Теперь так, как хочется ей. Кто ее теперь удержит и чем?

«Это надо ж было именно сейчас оставить дома сто пятьдесят штук!» – про себя воскликнул Павел. Обычно он хранил деньги только в депозитарных ячейках, на крайний случай в акциях предприятий энергетического сектора, но тоже в тех же ячейках. И надо ж было случиться, что именно теперь, буквально накануне аварии, он достал эти деньги, чтобы выкупить один очень интересный участочек земли. Назавтра денег бы в доме не было, а сегодня у Лидки развязаны руки. Впрочем, все-таки это даже хорошо, что они не будут ни в чем нуждаться, подумал он. Главное, как же Машка-то все это перенесет. А если Лидка притащит в дом мужика? Как он отнесется к его принцессе? От всех этих мыслей Павел уставал ничуть не меньше, чем от трех часов в спортзале, если бы он их там проводил. Когда-то он пытался заниматься своим здоровьем, а потом, со временем, страх поглотил все благие начинания. Какой смысл качать штангу, если согласно божьему промыслу тебе непременно на голову свалится кирпич. Или случится что-нибудь не менее неприятное, а еще хуже, если не с тобой, а с кем-то из близких. Павел видел и такое, ставил галочки. В его статистике галочек уже было проставлено немало, случаи были самые разные. Так что здоровьем Паша не занимался, все больше пил.

«И ведь как я думал, так все и произошло!» – присвистнул он восхищенно. В уме, конечно. Вся Пашина жизнь теперь происходила в уме. И еще немного в тактильных ощущениях. Он теперь стал ярко выраженным кинестетиком, он мог, например, почувствовать, что к нему прикасаются. Держат за руку, переворачивают, делают укол. Ощущения были слабыми, эхообразными, но, когда это происходило, Павел изо всех сил старался подать хоть какой-то знак, маленький сигнал SOS, выпустить сигнальную ракету. Но что он мог – ничего! И он падал духом, когда понимал, что, кто бы там ни был рядом с ним, он сам теперь живет в зазеркалье, из которого никак не достучаться до такой близкой и совершенно недоступной реальности.

«Лучше бы я умер! – думал он. – Что это за кома, черт возьми, если я не могу в нее толком провалиться. Какой-то кошмар».

«Но ты жив, а Степанов – нет», – ответил ему низкий голос в его же голове. Павел усмехнулся. Вот, уже разговариваю с самим собой. Приятно поговорить с умным человеком.

«А я вовсе не уверен, что Степанов умер», – капризно возразил Павел самому себе.

«Ты уверен, – ответил голос. – Ты помнишь, как раздался удар?»

«Да-да, не надо. Я все помню, – вздохнул он, отмахиваясь от воспоминаний. – Но еще неизвестно, что лучше. Разве можно то, что стало со мной, считать удачей?»

«Ты жив, и ты знаешь – почему», – ответил голос со всей невозмутимостью, на которую только был способен голос, порожденный его же, Павловым, сознанием.

«И почему?»

«Ты знаешь», – повторил голос. Павел помолчал (оказывается, мысленно тоже можно помолчать). Потом вздохнул и подумал, что да, он действительно знает, почему он остался жив. Однако теперь он не уверен, что рад этому. Да, он боялся смерти, а еще больше неизвестности, которая маячила перед ним все эти годы. Но теперь он знал, что это не лучший выход из положения – лежать вот так, пока тебя, возможно, бросает жена, когда твой ребенок живет, не зная тебя, и ты не можешь его увидеть. Что в этом хорошего? Может быть, было бы лучше тоже шарахнуться о столб и, все – длинная линия на мониторе? Павел лежал и размышлял, и чем больше он думал, тем больше понимал, что никак не может, сколько ни старайся, найти в себе хоть крошечную каплю сил, чтобы порадоваться тому, что он оказался жив. Нет, это не благо – это и есть наказание, хуже которого нельзя придумать ничего.

Утверждение 9

Каждый должен выполнять свой долг

(_______ баллов)

Жанна не любила глубоко погружаться в личные взаимоотношения с родственниками пациентов, какими бы симпатичными они ни казались. Известное дело, что в практике каждого врача, особенно хирурга, что имело место в Жаннином случае, случаются всякие неприятные вещи. Бывает даже и так, что пациент, как ты его ни режь, сколько послеоперационных мероприятий ни проводи, а все ж таки исхитряется да и отбрасывает коньки. Никакой совести и уважения к чужому труду! И надо выходить к людям со скорбным лицом, кивать, вздыхать, причмокивать и говорить:

– Мы сделали все, что могли.

– Но как же, доктор?.. – будут спрашивать они.

– Да, да. Медицина оказалась бессильна. Мне очень жаль.

А после этого нужно спокойно идти себе в ординаторскую и пить чай. Может быть, даже травить анекдоты. Потому что доктор – он тоже человек и на работе ему требуется время, чтобы расслабиться и почувствовать себя живым. Иначе это будет не жизнь, а одна сплошная многопрофильная областная больница.

Но что ты сделаешь, если уже успела подружиться, предположим, с братом усопшего. Или не усопшего, но старательно саботирующего все медицинские усилия пациента. И ты, к примеру, должна сообщить родственнику, что пора забирать несознательного больного восвояси, ибо родимое государство сделать для него уже больше ничего не может. И не хочет. Представила? И вот тут ты уже не можешь пойти в ординаторскую пить чай и печатать истории болезней. Потому что тот самый брат (внук, муж, сват) уже сидит в твоей ординаторской и рыдает в три ручья. И просит сделать хоть что-нибудь. А ты уже привыкла к нему, симпатизируешь и даже, через слово, случайно называешь его Ёжиком. Нет, это не вариант. Жанна крайне отрицательно относилась к неуставным отношениям с родственниками пациентов. И это были не просто слова, а очень конкретные дела. Вот уже много лет на все вопросы со стороны близких пациентам людей о том, что она, к примеру, делает вечером после дежурства и любит ли она, как вариант, сухой мартини, Жанна стабильно отвечала, что после дежурства она садится на метлу и улетает в ночное небо на промысел. Потому что это она днем – врач, а ночью – дух бестелесный, ищущий жертву среди человечества. А пьет она только кровь младенцев. Поэтому теперь перед Жанной стоял мучительнейший вопрос, традиционный для Руси-матушки: что делать?! Больше месяца Жанна провозилась с по-прежнему пребывающим в коме Светловым, и особенных прогнозов на его чудесное выздоровление не было. То есть что там особенных – никаких не было.

Чудом было уже то, что он вообще выжил. И это самое чудо было делом рук какого-то безвестного супермена или, может быть, человека-паука. Потому что как еще объяснить, что он остался жив, если по записям, сделанным врачами «Скорой» на месте ДТП, пациент Светлов валялся в разломанном и разрезанном автогеном джипе в совершенно дохлом состоянии, но при этом обколотый хорошо подобранными препаратами противошокового действия. Откуда вообще, черт возьми, там на дороге взялся какой-то врач, который вколол пациенту Светлову промедол и преднизолон, а также вызвал «Скорую»? А потом скрылся в неизвестном направлении, сославшись на недосуг и недостаток времени. Продиктовал только, что куда вколол, и исчез, как и положено Бэтмену, не оставив координат. Человек – летучая мышь, говорю вам! Если бы не Бэтмен, Жанна не имела бы всех этих проблем по вопросу «что делать?» с родственниками Светлова.

За месяц с лишним Павлу Светлову собрали воедино все, что можно было собрать. Заживили (навскидочку) переломы на руках-ногах-спине-лодыжке-ключице, проанализировали синусовые ритмы, поняли, что, возможно, мозговая активность и не утрачена. За это время Жанна, как лечащий врач, успела перезнакомиться и даже немного погрузиться во все сложные хитросплетения родственного узла, завязанного вокруг пациента. Больше всего Жанну «радовала» жена Светлова, красотка, появлявшаяся в больнице каждый день, стабильно в десять утра, к обходу, сующая персоналу деньги и провизию, требующая отчета – в общем, напрягающая всех и вся. Откуда берутся такие властные и самоуверенные красотки, Жанна не знала, но про себя подумывала, что и ей бы неплохо поступить на такие курсы. Потому что, когда Лидия Светлова требовала отчета у самой Жанны, сколько бы раз ей ни хотелось ее послать, каждый раз врач по каким-то необъяснимым причинам пасовала и этот самый отчет предоставляла. Причем не формальный, а самый что ни на есть документальный, с фотографиями и графиками ЭКГ и научно-популярными рассказами. Разве что цветные картинки не рисовала. Еще в самом начале, когда отношения только формировались и надо было жестко указать на место светловской жене, у Жанны это как-то плохо получилось. Хотя обычно она отбивала любые мячи.

– Вы наш лечащий врач? Сашка вас описал очень близко к оригиналу, – деловито спросила жена Светлова, выловив Жанну в коридоре и проведя опознание. Кажется, это был третий или четвертый день после госпитализации ее мужа.

– Допустим, я врач, – строго ответила Жанна. – Что значит – описал меня и кто такой Сашка?

– Сашка – брат моего мужа, такой дундук в сером костюме. Он сказал, что вы молодая и строгая. И высокая. С очень приятным лицом. Про лицо – дело вкуса, а в остальном совпадение полное, – бесцеремонно пояснила эта особа.

– И что вы хотите от меня? – усмехнулась Жанна. То, что «дундук» в прекрасном сером костюме сказал, что у нее приятное (нет, ОЧЕНЬ приятное) лицо, почему-то моментально подняло Жанне настроение. Может быть, потому что и сам «дундук» был очень даже ничего.

– Что с моим мужем? Он придет в себя? – строго вопросила Лидия.

– Сейчас мы ждем положительных изменений, но пока сказать трудно, – начала было читать привычный текст Жанна, но Светлова перебила, поведя строптиво плечами.

– Какие изменения нам нужны? Чего мы вообще ждем?

– Трудно сказать. Нарушены мозговые связи, я уже вашему… м-м-м… кому-то говорила. Ожидать каких-то быстрых изменений невозможно. Нужна операция, тогда он, возможно, придет в себя. Но сейчас он еще слишком слаб.

– Операция? Еще одна? – удивленно и немного брезгливо осмотрелась вокруг себя красотка. – Здесь?

– А почему бы и нет? – удивилась Жанна.

– Так, понятно. Я так понимаю, мне надо его отсюда переводить, – кивнула она. – Ни памперсов, ни врачей нормальных. Скажите хоть, почему медсестры к нему так редко подходят?

– Когда надо, тогда и подходят, – отрезала Жанна. – И вообще, у меня прием родственников по средам с трех до четырех.

– Считайте, что сегодня среда, – невозмутимо продолжала мадам Светлова. – Я в среду все равно не смогу, у меня пилинг с трех до четырех.

– Вы издеваетесь?! – поразилась таким заявлениям Жанна.

– Что вы?! – саркастически улыбнулась Светлова. – В моем положении сохранение упаковки – тяжелая, практически невыполнимая работа. Скажите, а как у него состояние кожи? Мне показалось, ему нужен массаж. Я могу прислать сюда массажиста.

– Нет, это невозможно. Но я собираюсь назначить ему курс физиотерапии.

– Так назначьте, – фыркнула Лидия. – Может быть, нужно дать вам денег?

– Нет, спасибо, – холодно процедила Жанна.

– Почему? – удивилась та. – Вы что, не берете взятки? Это же глупо!

– Потому что медицина у нас бесплатная, – развела руками Жанна. Насчет взяток – это было не совсем правдой. Конечно, она их брала. И даже любила. Кто бы еще их давал! Но не так же вот, в открытую, при всем честном народе. И не за пациента, в положении и состоянии которого ну никакой динамики.

– Этот бред расскажете на страшном суде. А пока – вот вам конверт. Будем считать, тут мое заявление о назначении моему мужу личной сиделки. Я не могу сидеть тут целыми днями, пусть с ним все время кто-то будет. – И Лидия ловко сунула длинный и пухлый (ням-ням) конверт прямо в глубины истории болезни в руках Жанны.

– Невозможно! – возмутилась Жанна, попытавшись извлечь конверт обратно. Конверт, как заговоренный, совершенно потерялся среди анализов. Вцепился обеими руками за страницы.

– Ничего не хочу слышать. И еще, если что – у вас в истории есть мой телефон. Звоните мне или Сашке. Мы сразу все подвезем, – безапелляционно заявила красотка в «упаковке». – Лекарства, деньги, минералку. Что-то покрепче.

– Послушайте, девушка! – возопила Жанна, но от девушки остались рожки да ножки. Только вился по коридору аромат эксклюзивных духов. А в ординаторской, куда, плюясь и бурля от возмущения, Жанна влетела с намерением немедленно подать жалобу на имя главврача, обнаружилось, что в конверте лежит ни много ни мало две тысячи. И не рублей, а зеленых, шуршащих, пачкающих ручки свинцовой красочкой долларов. С тех пор Жанна терпеливо сносила все удары судьбы в виде ежедневных визитов мадам Светловой. И отчеты давала, и медсестер гоняла, как Макар телят.

– Жанна Владимировна, он у нас не один! Мы ж не резиновые! – возмущались сестры, но Жанна оставалась глуха к их претензиям. Тем более что она знала, что их трудолюбие также подкрепляется щедрой рукой с идеальным светло-бежевым маникюром Лидии Светловой. Жанна всю жизнь мечтала о таком маникюре, да что там, куда уж хирургу маникюр. Моемся, господа, и резать. Не дожидаясь перитонитов. Ногти отрастим в другой жизни.

– Вот что вы тут делаете? Чай пьете? Пейте у Светлова, одновременно легким движением руки протирайте его пролежни, – предлагала «решение» Жанна. – Вам же лучше.

– Фу! Хоть не к еде, Жанна Владимировна. Какие пролежни? Он чистенький, как младенец в педиатрическом, – фыркали медсестры. Впрочем, не безосновательно. Пролежней у Светлова действительно пока не было, уход осуществлялся очень даже пристойный. По их областным меркам, вообще экстра-класса. Так что же Жанна так впрягалась-то? Да просто за весь этот месяц с лишним она против воли все-таки прониклась (не без помощи зеленых купюр, но и не только) особым отношением к пациенту Светлову. Ей бы очень хотелось показать хоть какой-то толковый результат. Ну что бы стоило Светлову, к примеру, на ее обходе (обязательно чтобы его жена и… м-м-м… не только, рядом была) вдруг очнуться, приподняться и протянуть к ней руку со словами:

– Спасибо вам, доктор. Что бы я без вас делал!

– Да что вы, что ты, – ответила бы она, но все бы поняли (включая и… м-м-м… в дорогом костюме), что именно Жанночкины усилия привели к такому удивительному результату. А после они бы все вместе принялись плясать вокруг аппарата ИВЛ[7] хороводом, петь песни и частушки. Словом, вот бы было мило, вот бы хорошо, однако Жанна прекрасно понимала, что при всех ее усилиях никаких существенных изменений в состоянии Светлова ожидать не следует. И это очень огорчительно для Жанны, так как, против воли, как мы уже говорили, она все-таки вступила в значительно более личные, чем требуется, отношения с родственниками больного. Точнее, с родственником. Еще точнее, с… м-м-м… братом пациента. Да-да, речь идет об Александре Евгеньевиче, именно о нем. Потому что если, на взгляд Лидии, он и был дундуком, то, на Жаннин взгляд, выглядел совсем иначе. Когда Жанна обсуждала все происходящее с Машкой, коллегой по медицине и чаепитиям, она говорила об Александре Евгеньевиче исключительно с придыханием.

– Да, мать, ты попала.

– Ну и что? И вообще, таких мужиков в нашем отделении, да чтоб еще на своих двоих, а не на каталке – я такого не помню. И без жены!

– Велика Русь-матушка, а переспать не с кем, – вздыхала Машка. – Значит, новый Ёжик?

– Пока не знаю, – задумчиво качала головой Жанна. – Он воспитанный, заботливый. Брата любит. А что мне делать, если брат его так и лежит, как бревно. Нет чтобы хоть пальцем пошевелить.

– А откуда ты знаешь, что он без жены? – удивилась Машка.

– Он говорил, что в разводе, – густо покраснела Жанна и опустила глаза.

– О, как все запущено, – забеспокоилась Машка. – Уже до этого дошло? Когда ж вы успели? Светлов-то тут всего ничего!

– Почти два месяца, – уточнила Жанна, вздыхая. Она бы много дала, чтобы в этом конкретном случае пациент был бы более живенький. А то она каждый день боялась, что Светлов все-таки устанет держаться на волоске, да и помрет. И перестанет к ней в отделение ходить три-четыре раза в неделю Александр Евгеньевич, для нее уже просто Саша, тот самый, что в самые первые дни рыдал (ну, по крайней мере, всхлипывал) у кровати больного и хватал Жанну за руки с глупыми вопросами. С тех пор много воды утекло. И по мере утекания этой воды они с ним становились все ближе, а отношения – все более недопустимыми для врача и родственника пациента. Сначала он просто подкарауливал Жанну в коридоре, заглядывал в глаза и спрашивал, что нужно еще.

– После визитов его жены единственное, что нам всем нужно, включая вашего брата, это покой, – ухмылялась Жанна.

– Лидия – она как стихийное бедствие, – согласился с ней Александр Евгеньевич. А потом он начал дарить ей подарки и вести с ней разговоры. Сначала он преподнес (по списку): дорогой коньяк – 1 шт., бутылку французского вина – 2 шт., коробки конфет из швейцарского шоколада – 3 шт. Разговоры они в этот период заводили о медицине вообще и о черепно-мозговых травмах в частности. Потом как-то так получилось, что Жанна в один прекрасный день зазвала Александра Евгеньевича попить чайку к ней в ординаторскую, а он подарил ей книгу Томаса Манна «Волшебная гора» (зачем?) – 1 шт.

– Хорошая книга? – с сомнением повертела она в руках томик.

– Гениальная, – с жаром кивнул Александр Евгеньевич. Жанна набралась мужества и, вместо того чтобы проспать выходные, села и прочитала ее. И труды ее были щедро вознаграждены, потому что потом они томно побеседовали с дарителем о глубине классической прозы прошлого столетия. Александр показал себя человеком весьма высокого уровня образованности и воспитания, Жанна слушала и кивала.

– Зовите меня просто Саша, – предложил он, когда они вместе шли из больницы к парковке. Он уже знал, на какой машине ездит она, а она уже восхитилась красотой его транспортного средства. Все это выходило за рамки субординации, не так ли? Затем он притащил ей какой-то фирменный колумбийский кофе в зернах (вы же, Жанночка, говорили, что любите кофе), а Жанна каждое утро, наливая в чашку свежесваренный подарок, вспоминала лицо Саши и испытывала приступы неконтролируемого волнения и покраснение лицевого покрова. В общем, на работу она теперь бежала легко и быстро, подталкиваемая под пятки основным инстинктом. И в голове звенел один вопрос: придет или не придет? В последний раз он был у нее (вернее, у брата) в среду, приволок Жанне банку специальных витаминов для женшин, которую привез из самой Америки, после чего они долго обсуждали отличия отечественной и западной фармакологии, а затем как-то стихийно перешли на «ты». И вот сегодня Александр Евгеньевич явился к концу Жанниного рабочего дня и стоял перед входом в отделение с букетом цветов и желанием проводить ее до дома.

– Как это понимать? – вытаращилась она, с трудом сдерживая предательскую улыбку, так и норовящую расползтись по ее счастливому лицу.

– Ты знаешь, я как подумал, что впереди выходные и мне придется ждать понедельника, чтобы снова тебя увидеть, я решил – будь что будет. А не согласишься ли ты сходить со мной в кино?

– В кино? – ахнула она.

– Ну, в театр? В казино? А, их же теперь запретили. В ресторан? В клуб? Куда-нибудь, куда скажешь. Знаешь, Жанна, я почему-то постоянно думаю о тебе. И, что самое ужасное, не самым приличным образом, – покаялся Александр Евгеньевич. – Скажи мне, это лечится?

– Ну, есть определенная терапия. Знаешь, клин клином, – усмехнулась Жанна и натянула свое светло-серое пальто. На дворе была вторая половина октября, и погода уже кусалась за плечи легким холодком.

Утверждение 10

Нередко я поступаю не как надо, а как хочется

(____баллов)

В конечном счете все всегда упиралось в деньги. Это Александр Евгеньевич знал как дважды два. С чего бы ни начался разговор, как ни выстраивай отношения, а волк все равно в лес смотрит. А женщины – в кошелек. Причем не только твои собственные женщины, которых ты в свое время сам по доброй воле посадил себе на шею и теперь везешь как проклятый. Потому что скинуть бабу с возу не так-то просто. Но и женщины вообще. Они, конечно же, могут отводить взгляд в сторону, закатывать глаза, вздыхать, говорить о любви и даже клясться и божиться, что предпочитают крепко стоять на своих собственных ногах. Разглагольствовать о равноправии и феминизме, о независимости и даже пару раз демонстративно оплатить за себя счет в ресторане. Ха-ха, не смешите меня, главное – не повестись на все эти фокусы. В конце концов она будет смотреть на тебя глазами, полными слез, и вопрошать:

– Ты что же, хочешь, чтобы я жила на улице?

– Почему на улице? – удивляетесь вы, ведь не на улице же вы ее подобрали, в самом деле. Где-то же она до вас обитала, причем не пару дней, а лет тридцать (теперь уже примерно такими цифрами в основном приходилось оперировать). И как-то же справлялась?

– Я просто не смогу теперь жить с родителями! – скажет она, когда вы робко намекнете ей о месте ее постоянной регистрации.

– Почему?

– Я же уже взрослый человек, это ненормально, – всхлипнет она. Вы промолчите, потому что не понимаете, а что нормального в том, чтобы отобрать у вас квартиру. И почему, собственно, вы сами должны убираться восвояси, чтобы она (как взрослый человек) могла спокойно проживать на жилплощади, заработанной и выстраданной именно вами, в то время как сидела в конторе и протирала штаны, принося в дом ровно столько денег, сколько хватало на одежду, массаж для похудания.

– Я деньги не ворую и не печатаю! – говорил Александр Евгеньевич Марине, своей бывшей жене. Но она была глуха к его возгласам, она хотела дотянуться рукой до неба. А на небе жил его младший брат.

– Я же тоже работаю! – возмущалась Марина.

– Да, только почему-то для того, чтобы ты вышла на работу и заработала тысячу долларов, печатая бумажки, я сначала должен купить тебе костюм стоимостью в две тысячи долларов! – усмехался Александр Евгеньевич. Но только… не подумайте, ради бога, ни в коем случае, что именно эта расточительность Маринина стала причиной того, что в один прекрасный вечер не в меру пьяный (какая редкость) Александр сидел на полу в углу напротив Марининой (когда-то их совместной супружеской) кровати и в ответ на ее рыдания кивал и говорил, что все это да – он сам и только сам, а она ни в чем и никак, но только жить вместе они больше не будут.

– Разве я плохая жена? – выла она. – Разве я заслужила?

– Не заслужила, – соглашался он.

– И как же мне жить? – спросила она.

И в конце концов все уперлось в деньги. Что и требовалось доказать. Марина выставила определенные условия. Она сразу подчеркнула, что ты в ответе за тех, кого приручил. И что, раз уж приручил, придется квартиру оставить ей. Однозначно. Тем более что однокомнатная квартира плохо поддается делению на целые числа. Только на единицу. А что ты хотел, за свободу надо платить.

– Хорошо, пусть, – в конечном счете согласился он. Помнится, тогда Александр Евгеньевич ощущал себя весьма обеспеченным человеком (если не сравнивать с Павлушкой, конечно). «Магнолия» процветала, клиент шел рекой на миостимуляцию и фотоэпиляцию, он только поменял машину, в банке, в депозитарной ячейке, куковала некоторая сумма, а также он уже рассчитался с долгами, от которых долгие годы у него болела голова. В общем, он был орел орлом, а Марина была – обиженная и брошенная им женщина. До сих пор в его жизни никогда не было обиженных и брошенных. И чувство вины, перемешанное с каким-то странным садистским удовольствием от такого выгодного для его чувств расклада, – все это подталкивало его продолжать заботиться о ней, в частности, давать какие-то деньги и выслушивать ее телефонные монологи «коротенько», минут на сорок.

– Это не все, – расстроила его Марина. – Ты должен знать, что я тебя любила и буду любить всегда. Я всегда буду тебя ждать и надеяться, что мы снова будем вместе.

– За что? – чуть было не спросил он, но принял и это условие как данность. Хорошо еще, что не попросила продать душу дьяволу, чтобы выпустить его на свободу. Может быть, он выполнил бы и это.

– И все-таки, почему так? – часто спрашивала она, особенно в первый год после освобож… то есть после развода. На этот вопрос Александр Евгеньевич отвечать отказывался, по крайней мере, без адвоката. Он знал, что Марина предпочитает думать, что он испугался ответственности (о чем она, а отдать квартиру – это как?), что он по-прежнему ее любит, где-то в глубине души. Где-то очень глубоко. И что не стоит ждать чудес от природы, взять их – вот наша задача. Марина делает все, чтобы вернуть его расположение. И деньги, разумеется, тоже, потому что хороших мужиков нынче мало и не всякий из них посмотрит в твою сторону. Правда, теперь Александр Евгеньевич был уже не тот, что прежде. После развода он все как-то не угадывал с правильными решениями. Квартиру не купил, все ждал, когда они подешевеют. Ведь было же в двухтысячном, что можно было за двадцать штук однушку на Павелецкой взять! Надо только подождать.

– Дурак, хватай, потом поздно будет, – уверял его братец. И самое обидное, что опять он оказался прав. Стоимость квартир взлетела так, что за лучшее Александр Евгеньевич посчитал теперь квартиру снимать. И воспоминания о том широком жесте все больше приобретали привкус горечи. Мол, ну и дурак же я был. Да и сейчас дурак. Вывез бы ее к родителям, да и забыл. Ведь не люблю же я ее действительно.

Александр Евгеньевич, в общем-то, вообще никогда и никого не любил. Кроме мамы с папой, глупого шаловливого братца и своей советской родины. Тогда почему же он женился? – спросите вы и будете правы – это интересный вопрос. Почему вообще люди женятся? Чтобы любить друг друга и в болезни, и в радости и жить долго и счастливо? И умереть в один день? Умереть в один день с Мариной – от одной этой мысли у Александра Евгеньевича мурашки бежали по спине. Есть несколько распространенных причин для женитьбы:

1) Чтобы доказать всем, что я уже взрослый (самостоятельный в том смысле, что очень хочу и могу уже заниматься сексом, так что не рассказывайте мне, что я должен окончить институт).

2) Чтобы не чувствовать себя одиноким и ненужным: очень часто в таком случае женятся (или замуж выходят, в зависимости от первичных половых признаков) на ком попало, лишь бы был какой-нибудь человек. И потом из того, что было, лепят горбатого. Просто кружок «умелые ручки».

3) Потому что выгодно.

4) Потому что пора.

5) Потому что хочешь детей. Как вариант, потому что беременна.

6) Потому что боишься один спать (боишься темноты, тишины и т. п.), а родители решили переехать в деревню.

7) Потому что негде жить.

8) Для увеличения жилплощади при сносе дома.

9) Чтобы не работать (в основном женский вариант).

10) Потому что потому, все кончается на «у». Как вариант – потому что дурак был молодой. Или пьяный.

Ни одна из вышеперечисленных причин к случаю Александра Евгеньевича не подходила. Да и вариант «по любви», хоть он и не вошел в ТОП-10, тоже был не его случай. Так зачем же ты так, дорогой? Чуть что – сразу жениться. Александр Евгеньевич женился, потому что за полгода до этого женился его брат Павлушка Светлов. И когда это случилось, Александр понял, что мировое равновесие пошатнулось. Мир накренился и норовил рухнуть на сторону зла. Павлушка был молодым, счастливым, умным, даже, можно сказать, подающим надежды. И теперь, с молодой женой – женатый человек, – вызывал уважение и зависть. А Александр Евгеньевич что же – хуже? Пальцем деланный? Не пальцем, прямо скажем, а тем же самым инструментом, что и Павлушка. Да к тому же на десять лет раньше изготовленный, а значит, более выдержанный, с благородным букетом и терпким вкусом. Это была его версия, Павлушка же еще в детстве смеялся:

– Это я сейчас тебя младше, а потом всю жизнь буду на десять лет моложе!

– Это глупости, – отмахивался Саша.

Но как-то так получалось, что Павлуша всегда и во всем был лучше, чем Александр Евгеньевич. Он учился легче и успешнее, даже перескочил бы из класса в класс, если бы не Лидка, стерва, из-за которой он не согласился делать этот рывок. Пашка был остроумен, умел блистать, говорил быстро и красиво. Александру Евгеньевичу всегда требовалось время подумать, чтобы сказать что-то дельное, а рассказывать анекдоты он и вовсе не умел. Женщины обожали компанию Павлушки, но он любил одну только Лидку, много лет. Александр Евгеньевич силился понять и не мог – что это за чувство такое, из-за которого одна и та же девочка никак не надоедает за столько лет. Хоть и мелькает постоянно перед глазами: туда-сюда, туда-сюда. Пашка, к примеру, умел пить и не пьянеть. У Александра Евгеньевича выпивка порождала огромные проблемы, так что, когда надо было выпивать с каким-то нужным человеком по работе, он мучительно к этому готовился, а потом мучительно отходил. Повезло мерзавцу Павлушке, просто повезло. И родители его любили больше, он же маленький. Смешно, но Александр Евгеньевич прекрасно помнил, как он долго, лет, наверное, с семи, не меньше, приставал к родителям, умолял их родить ему братика. Если б он только знал, на что нарывается!

А потом была эта свадьба. Пашке только исполнилось восемнадцать, он поступил в институт, казалось бы – живи, гуляй. Александр Евгеньевич тогда, помнится, уже занимался бизнесом, какие-то все кооперативы пытался поднять в Солнечногорске – безуспешно. А Пашка женился все на той же самой Лиде, откопал откуда-то этого Степанова и уже через пару лет купил квартиру в Москве. И даже институт закончил.

Александр Евгеньевич женился тоже, ему было фактически все равно на ком – только чтобы ни в чем и никак не уступить этому мелкому поганцу. Еще на Павлушкиной свадьбе испытал непреодолимое желание возлюбить кого-нибудь немедленно, все равно кого. Чтобы вот так же точно, нет, даже чтобы еще лучше, пройти под колоннами ЗАГСа, возложить цветы к памятникам, обвенчаться в церкви (нет, от этого он в последний момент все-таки отказался почему-то). И потом тоже говорить с серьезным, степенным видом: «…мы с женой…». Для этих целей была взята первая попавшаяся, приблизительно подходящая по параметрам женщина. Марина, с которой он время от времени встречался, чтобы сбросить напряжение от длинной рабочей недели. Он познакомился с ней в нотариальной конторе, где она трудилась помощником нотариуса и страшно скучала, заваленная грудой бумажной работы.

Нет, Марина была хороша. И любила его вполне неистово. И он ее тоже, временами. Но на всякий случай сделал себе укол, чтобы никаких детей. Детей он не хотел, а в остальном… Когда ему на свадьбе кричали «Горько!», он искренне считал, что у них с Мариной получится прекрасная семья. И еще, целуя ее, он краешком глаза следил за реакцией Павлушки – как он, уважает? Понимает, что старший брат тоже крут? Пашка улыбался и желал счастья. Сказать точно, что он чувствует в глубине души, было нельзя.

Александр Евгеньевич в течение многих лет боролся, чтобы его образ стал таким же респектабельным, серьезным, взрослым, женатым, в конце концов. И ему это удалось. Марина подружилась с Лидией, тянула деньги, обставляла новую квартиру на Таганке. Правда, к тому времени Пашка, подлец, уже начинал строить дом. И отремонтировал квартиру родителей в Солнечногорске. И в Испании был, и во Франции. А Александр Евгеньевич устал. Время шло, и оно неумолимо наваливалось на него, напоминая о скоротечности бытия. И в какой-то момент стало очень важно, как именно и в особенности с кем ты это бытие переживаешь. Жизнь с Мариной была совершенно пустой. В каком-то смысле единственная польза от этого брака была в том, что в шкафу всегда лежали чистые носки.

– Привет, как ты? Кушать будешь?

– Нет, я сыт.

– Знаешь, Лидка хочет на майские поехать в Таиланд.

– Флаг ей в руки.

– Может быть, и нам?

– Ни за что.

– Ты никогда не интересуешься моей жизнью!

– Вот только не надо!

Александр Евгеньевич просто перестал понимать, зачем ему все это надо. В его существовании наступил период, когда чистые носки стало проще просто купить, честное слово. Зачем ему жить с этой женщиной, которой он действительно не интересуется и не хочет интересоваться. Которую не хочет, в конце концов. Из какого такого чувства ответственности, из какой привязанности? Да, он всю жизнь считал себя глубоко порядочным человеком. Более того, он точно знал, как делать хорошо, как плохо и как он лично никогда бы не стал поступать. Женщин обижать нехорошо. Родителей надо чтить. Воровать нельзя: тебя посодют, а ты не воруй. Надо быть добрым, ответственным. И ты в ответе за того, кого приручил. Но что, если тебе почти сорок, и ты просто больше НЕ МОЖЕШЬ видеть эту женщину ни по утрам, ни по вечерам? Что бы в этом случае сделал его досточтимый закононепослушный братец? Что бы он сделал, черт возьми, если бы ему Лидка стала омерзительна?

– Я буду ей помогать, – оправдывался сам перед собой Александр Евгеньевич.

– На хрен было тогда жениться? – только пожал плечами Пашка, узнав, что Марину можно больше уже не приглашать на семейные праздники.

– А я ее все равно приглашу, – из чистой своей стервозности сказала Лидка, и Марина по ее приглашению стала попадать на абсолютно все торжественные и не очень даты. Даже на золотую свадьбу родителей зачем-то ее притащила. Вернее, вполне понятно зачем – только чтобы досадить шурину.

– Мне все равно, – сказал Александр Евгеньевич и даже стал подыгрывать в этой нелепой Марининой игре «мы с тобой все еще очень близкие люди, несмотря на то, что разошлись». Зачем лишать человека удовольствия? Вот когда она наконец найдет, в чьи руки еще упасть перезревшим плодом, он тихо отступит в тень и перестанет с ней общаться вообще, а пока…

Пока Александр Евгеньевич крайне нервно относился к отношениям с женщинами. Обжегшись на молоке, так сказать, усиленно дул на воду. А тут, понимаешь ли, Жанна Владимировна с ее тонкими чертами, удивительно спокойным добрым лицом, с ее нервными пальцами без маникюра и глазами, которые все понимают и все видели. Включая его брата на операционном столе. Право, Александр Евгеньевич впервые за долгое время совершенно не знал, что делать и как вообще справляться с такими чувствами, от которых кружится голова. Да что там – за долгое время. Что-то он, при всем старании, так и не смог вспомнить, чтобы он вообще когда-то переживал что-то подобное.

Может быть, это у него уже началась старость? И пресловутый бес ударил в ребро? В таком случае как же не ко времени он, этот бес. Вот-вот отберут у него его любимую «Магнолию», надо будет что-то думать. Бизнесмен, блин, нашелся. Ничего не может в условиях жесткой конкуренции. Нашел время любить, когда надо все силы направить на спасение утопающего, что, как известно, дело рук самого утопающего. Еще и брат лежит, неизвестно, что с ним дальше будет. Надо выкинуть из головы все лишнее! Но даже от мысли, что этой странной женщине, которая держит в руках человеческую жизнь каждый день, потому что это ее работа, можно просто позвонить по мобильному номеру и предложить пойти в ресторан или театр, ему становилось и страшно, и восхитительно. Как на американских горках. Ему нравилось в ней абсолютно все. Ее работа – да, это был целый мир, полный странных слов и тайн, в которые были посвящены только избранные. Нравилось слушать ее рассказы о том, что там у них было на пятиминутках, которые порой длились по три часа. И про пациентов, которые думают, что знают больше врачей, и про врачей, которые действительно ни черта не знают – слушать бы и слушать. И смотреть на ее лицо. Ему нравилось, как она говорит, как она при этом немного нервно поправляет волосы, как улыбается, словно бы немного растерянно. Как ласково отвечает ему и как жестко, почти грубо – всем остальным.

– У меня перерыв. Закройте дверь, я вас вызову!

– Но доктор, мне кажется, у меня давление.

– Обратитесь к медсестре. Пусть измерит. Обратитесь к дежурному врачу, у меня уже закончился рабочий день.

– Он ушел.

– Куда?

– На кудыкину гору. Откуда нам знать, куда уходят дежурные врачи. На фронт, наверное. Но в отделении их нет.

– Ждите.

– А может, вы посмотрите?

– Нет.

– А как же клятва Гиппократа?

– Господи, за что мне это?! – вопила Жанна, но в итоге шла и проверяла давление, и смотрела, как затягиваются швы, и слушала о том, как вот тут колет, а тут чешется, а вот тут немного ноет, если положить ногу на ногу. Она была нужной, важной, она делала настоящее дело, и ей не было дела до того, что о ней думают другие. И потом – она была красива, не как модель, конечно, и не как красотка из французского романа – жеманная юная безмозглая милашка. Жанна была женщиной с прошлым, которое, безусловно, оставило отпечаток на ее лице. Но это прошлое только придавало ей больший шарм, делало ее независимой и свободной. На самом деле, а не на словах. И, признаться честно, Александр Евгеньевич видел такую женщину впервые. Словом, как ни ужасно это прозвучит, в какой-то момент Александр понял, что даже тем, что Павлушка попал в больницу в таком ужасном состоянии, он оказал определенную любезность старшему братцу. И тут ухитрился, подлец.

И вот Александр Евгеньевич, этот респектабельный, уверенный в себе, видавший виды мужчина, который прекрасно знает и не слишком-то ценит женщин, который пробовал многое и мало что одобрил, мужчина, который привык лениво смотреть на мир из окна своего тонированного «Вольво» и который знает все азбучные истины и прописную мораль и всегда имеет ответы на любые вопросы, кроме, пожалуй, одного, касающегося его братца, этот мужчина вдруг влюбился на сорок третьем году жизни, совершенно неожиданно для себя. И притом если уж быть справедливым, то влюбился впервые за эти самые сорок три года.

Утверждение 11

Принимая решение, я стараюсь продумать его последствия

(___баллов)

Ника торжествовала. Все получилось как нельзя лучше. И хотя в первые дни после похорон ей еще было как-то грустно и непривычно, уже через пару месяцев девушка полностью пришла в себя и начала осознавать все последствия (радужные, естественно) нового порядка вещей. Вот, к примеру, сейчас Ника стояла в своей спальне и смотрела на весы. Спальня теперь была уже ее безраздельной собственностью, весы тоже. Раньше тут ступала нога другого человека, Степанов хоть изредка, а интересовался, насколько его становилось больше. Он смело включал электронный механизм большим пальцем правой ноги, смотрел на табло, фыркал и говорил:

– Ну вот, еще на два кило стало больше хорошего человека. А хорошего человека чем больше – тем лучше.

– Что ж ты меня-то тогда пилишь, если я поправляюсь? – возмущалась Ника. Она сама к еженедельным обязательным взвешиваниям относилась с паническим, даже суеверным ужасом. Она старалась взвешиваться только на убывающую луну, чтобы естественные силы лунных отливов отняли и у нее хоть сколько-нибудь целлюлита. Не ела с вечера перед взвешиванием и старалась подгадать момент восхождения на эшафот именно тогда, когда Степанов в ванной принимает душ, а лучше, чтобы его вообще дома не было. И не мог бы он подойти и через плечо посмотреть на цифры, которые не гаснут сразу, а мигают несколько секунд.

– Ну что, как? Ожирела, птица моя? – насмешливо говорил он (независимо от результатов), и между ними разгорался скандал. Теперь Нику не подкалывал никто. И никакого значения не имело теперь, худа она или толста. Никто не мог ей сказать, что если она не сделает немедленно что-нибудь со своими окороками, то ее ждет чемодан-вокзал-Рогожкино. Это не могло уже как-то повлиять на ее жизнь, тем более разрушить.

– Пошли вы на фиг! – воскликнула Ника, закидывая ненавистные весы в чулан. Стабильность, к которой она столько времени стремилась, была завоевана ею, и самые смелые ее жизненные планы и мечты сбылись. И хотя Ника испытывала некоторую смутную тревогу, потому что не совсем представляла, а что, собственно, делать дальше, она была уверена, что справится. Будет наслаждаться жизнью, как она и мечтала всегда. Прошло больше трех месяцев, как умер ее муж, а улучшения были очевидны. Никто не говорил Нике больше, что нужно делать, а чего не нужно. Никто не принуждал ее к сексу с пьяным тучным мужиком, не требовал оторвать задницу от дивана и приготовить ужин. Не требовал держать себя в форме и не высасывать весь коньяк за три дня. Ника была просто в восторге от такого расклада. Она покупала в магазинах все, что только душа пожелает, а после приглашала в дом подружек, чтобы принимать их уже не украдкой, пока Степанова нет, а в любое удобное для нее время. Сумма «пособия по потере криминального кормильца» была достаточно высокой, чтобы можно было не задумываться о работе, хлебе насущном и прочих глупостях. Если бы было прилично, Ника первым делом закатила бы большую вечеринку-девичник с танцами до утра и громкой музыкой. Может быть, даже заказала бы стриптиз и засовывала бы купюры в трусы шоколадных придурков, которых потом прогнала бы без жалости. По большому счету, Ника после более пяти лет брака стала просто-таки ненавидеть мужчин. Но вечеринку устраивать сразу после похорон было неприлично, так что приходилось обходиться посиделками у огонька. Вот только Лиду приглашать Ника больше не спешила. Лида очень изменилась, ходила с кругами под глазами, из-под тусклых волос просвечивали пятисантиметровые темные корни, а смотрела Лида на все устало. А если и говорила, то зло, как-то не по-дружески и совсем не то, что Ника готова была сейчас слышать. Как-то Ника предложила Лиде прошвырнуться по магазинам. Та, хоть и упиралась, но в итоге согласилась развеяться и села в Никину машину. Всю дорогу Лида молчала, смотрела в окно и будто бы не слушала, что Ника говорит. Вероника рассказывала, что теперь уже скоро холода, не иначе как в следующую субботу снег повалит. И надо бы шубку присмотреть, а то старые все сносились.

– Сносились? – подняла бровь Лидия. – Ты их что, кому-то в аренду сдавала?

– Ну, не сносились, но… надоели до ужаса, – жеманно пожала плечами Ника.

– Действительно, аргумент, – фыркнула Лида.

– Да что с тобой? – возмутилась Ника. – Я тебя изо всех сил пытаюсь расшевелить, а ты?

– Слушай, Ник, может, не будешь меня шевелить? Тебе бы, кстати, лучше пошевелиться самой. Что-то ты поплыла, подруга. Если зад не сократишь, никакая шуба не поможет.

– У меня стресс! Я его просто заедаю! – вытаращилась Ника, в шоке от того, что Лида вообще осмелилась такое ей сказать.

– Какой стресс? – устало и зло переспросила Лида. – Что, Степанов пытается выбраться из могилки и отобрать у тебя сладкую жизнь?

– Что? – ахнула Ника.

– Слушай, ну какой стресс! Ты же плясать должна от радости. Да ты и пляшешь. Пойди купи себе шубу и не грузи меня своими большими проблемами и душевными травмами.

– Ты стерва просто! – ругнулась Ника. – И ты… ты мне завидуешь!

– Я-то? – усмехнулась Лида. – Это точно. Есть чему!

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Ника.

– Думаешь, ты выиграла джекпот? Да я бы ни за какие коврижки не согласилась поменяться с тобой местами.

– Уверена? – зло сжала губы Ника.

– Абсолютно. Думаешь, деньги дают свободу? Как раз наоборот, в таких случаях, как твой или мой, деньги хуже любого камня на шее – тащат на дно. Ты сейчас принимаешь деньги из рук Свитского, так знай, что тебе когда-нибудь обязательно придется эту руку вылизывать. И плясать под их дудку. Всегда.

– Ты просто злишься, что тебе они не стали платить, – после минутной паузы заявила Ника.

– Глубоко зришь. Фактически в корень, – насмешливо посмотрела на нее Лида. – Ладно, слушай, я что-то раздумала с тобой шубу выбирать. Плевать мне на твою шубу. Высади меня, я забыла, мне в аптеку надо.

– И еще что муж у тебя – инвалид без мозгов, вот что тебя бесит. Ты бы и рада была, чтобы он помер, да только он жив, – выпалила Ника фактически вдогонку Лиде, которая степенно вышла из Никиного джипа с выражением легкой брезгливости на лице и царственной рукой тут же поймала какую-то отечественную машину. На заднем бампере у нее была надпись: «Причал для чайников». Ника ругнулась про себя.

– Точно для чайников. Подумаешь, какая дрянь! – Но дрянь отбыла в обратном направлении, испортив Нике все настроение. Шубу она все-таки купила, но без всякого удовольствия. И потом оказалось, что шуба порченая, кстати. Пришлось вообще отослать маме в Тамбовскую область. А с Лидой Ника после того случая завязала полностью, хоть и жили они в двух шагах друг от друга и периодически сталкивались на КПП. Впрочем, Ника не стала особенно копаться в себе и в ситуации, не придала значения Лидиным словам, списав все на скверный характер, а где-то в конце ноября решила отправиться в отпуск – погреть усталые косточки на горячем песочке. Рядом с каким-нибудь горячим парнем желательно.

В этом, кстати, была проблема. Ника чувствовала, что все в ее жизни достаточно лучезарно и прекрасно, включая квартиру и две машины, но чего-то весьма существенного все-таки не хватало. Конечно, Ника была девушкой опытной, видавшей виды и много на своем веку уже испытавшей, окромя только той самой пресловутой Большой Любви, о которой она достаточно много читала в книгах, а еще больше смотрела по ящику. Степанов все-таки был скорее бизнес-проектом, вложением тела в дело для получения весьма убедительных дивидендов. Это было необходимо, это было неизбежно, и она это прекрасно понимала, еще сидя в Рогожкине и лицезрея опухшие лица и рано оплывшие торсы деревенских мужиков. Ориентируясь в бесконечном мире по глянцевым журналам, Ника училась с усердием отличницы тому, как носить платья, как делать макияж «смоки-айс», как вытягивать волосы щипцами и как добиваться их блеска с помощью пива и черного хлеба. Это была работа.

– В бляди готовишься? – интересовался двоюродный братец, наблюдая за ее страданиями над маникюром. – Смотри, там высокий конкурс. Иди лучше в шалавы.

– Сам иди, – огрызалась она. И посылала его туда, где он, собственно, и так находился по праву рождения. Но почему-то обижался, дурачок.

– Смотри, надо быть мягче. Мужики любят плюшевых баб.

– Где ты тут мужиков нашел? – язвительно добавляла она, радуясь в который раз, что она у мамы с папой одна. И что ей не приходится делить место под тамбовским солнцем, в квартире городского типа, окнами на коровник с какой-нибудь унылой сестрой. Потом, позже, когда в ее жизни уже мелькнет прекрасный принц Степанов (пусть и пьяный, пусть и совсем непохожий на молодого виконта), она попытается сделать все, чтобы никогда больше не вернуться в Рогожкино. И не видеть никаких братцев, и вообще сделать вид, что и не было их никогда.

При всей этой суровости внешнего мира, учитывая обстоятельства, можно смело говорить о смягчении вины пред самой собой. О любви Ника не думала никогда. Ее бизнес нуждался в постоянном внимании, Степанов так и норовил соскочить с крючка, не питал каких-то нежных чувств к Нике, а относился исключительно потребительски и чуть что – обещал выгнать в чем мать родила на историческую родину. Попытки осчастливить Степанова потомством не увенчались успехом. Видимо, многая лета в суровых условиях алкоголя, наркоты и риска для жизни (а также места не столь отдаленные, в которые «уж лучше вы к нам») сказались каким-то отрицательным образом на подвижности степановских сперматозоидов – потому что иного объяснения не было. Ника, одержимая сделать для себя оружие, не регламентируемое брачным контрактом и прочими обстоятельствами семейного кодекса – иными словами, ребенка, – обследовала у себя во внутренностях все, что только можно было просветить, ощупать и сдать на посев. Ничего! В смысле – абсолютно здоровая баба, сразу видно, выросшая на чистом сливочном масле, на деревенских просторах, где, чтобы пойти в школу, надо было сначала два километра пропилить пешком в любую жару или в стужу. Требовалось обследование Степанова, но это представлялось невозможным. А потом он вообще умер, и так удачно, что брачные контракты перестали создавать Нике проблемы.

И вот тут-то она и перешла к мысли о любви. Перешла одновременно с приземлением самолета на светлых цивилизованных землях Франции, в городе любви Париже, куда Ника летела, полная размышлений о гендерных вопросах. Французы, по ее представлениям, были идеальными кандидатами на роль молодого виконта. Тем более что здесь можно было найти (если хорошо поискать) и настоящего виконта. Это было и вовсе романтично – влюбиться в аристократа. И отписать маменьке на родину, в Рогожкино, что, мол, дорогая маменька, уезжаю я. Прощай, немытая Россия, здравствуй, Лазурный Берег моих грез.

Однако Париж не слишком-то заинтересовался молодой красоткой, говорящей на ломаном английском. Нет, приставали, конечно. Не без этого. К таким, как Ника, пристают всегда и везде. Иногда грубо, в стиле «вот это задница!», что тоже, согласитесь, крик восхищения. Иногда более тонко предлагают большой, но чистой любви. Однако все это Нику не интересовало, она хотела виконта. Она хотела романной любви. Ей не был интересен Лувр, но она ходила по нему, пыжилась, пытаясь испытать восторг перед «нетленкой» Леонардо да Винчи. Она с недоумением хмурилась перед сомнительным Пикассо, больше похожим на мазню. Она улыбалась мужчинам, а под конец даже женщинам, но ни одного толкового знакомства за неделю с ней так и не случилось. Впрочем, нет. Одно случилось – в отеле портье так восхищался красотой «мадам», что она уже почти сломалась (на французском безрыбье), но потом выяснилось случайно – портье предполагает, что прекрасная мадам сможет развеять финансовые тучи, сгустившиеся над его головой. Когда Ника осознала, что за Большую Любовь придется платить деньгами (на самом деле не слишком большими и уж точно не для того предназначенными) русской мафии, ей стало и стыдно, и смешно одновременно. Она уехала из Франции с легким сердцем, понимая, что заграница нам в этом отношении никак не поможет. Придется искать большого женского счастья в родных пенатах.

А потом жизнь снова вошла в свою колею. В «озера», пока Ника таскалась по Монмартрам всяким, пришла зима, выпал снег. Хоть и первый, он был удивительно обилен и всем своим видом давал понять, что выпал он надолго и всерьез – не какой-нибудь вам мелкий иней, что стает под дневным солнцем без следа. Сразу сантиметров десять, не меньше, а Ника – с самолета, в накидке и без головы, как в детстве говорила ее мама, когда девочка выбегала во двор гулять без шапки.

– Как же тут у вас тоскливо, – поделилась Ника с подружками. Первой ее приятельницей теперь значилась Марина, хоть дружить с ней приходилось все больше по телефону. Но зато это можно было делать хоть целый день. У них было много общего – они обе не любили Лиду Светлову, правда, Нике не приходило в голову, что Мариша точно так же не любит и саму Нику. Не приходило, потому что, во-первых, она не задумывалась, а во-вторых, не считала нужным даже предполагать, что кто-то может ее не любить.

– Как представлю, сколько тут будет длиться эта зима, просто хочется завыть, – поделилась Марина.

– Может, приедешь? – предложила Ника, скучая и чувствуя себя потерянной в огромном пустом доме в зимней темноте.

– Слушай, золотко, я только на выходных могу.

– Камин бы пожгли, – заманивала она.

– Эх, хорошо тебе, – мечтательно протянула Мариша. – А мне завтра на работу.

– И не надоест тебе эти бумажки перебирать! – раздосадованно воскликнула Ника. И, надо отдать ей должное, она сказала это не специально, а по чистой своей простоте – не понимая, что работают не оттого, что хочется, или еще по какой дурноте, а оттого, что надо на что-то жить. Память у Ники была девичья, все плохое, в том числе и необходимость зарабатывать на хлеб насущный, забывалось быстро.

– Ладно, не обижайся. Мне правда не выбраться до пятницы, – успокоила ее Марина. – И Саша обещал сегодня заехать, починить свет в ванной. У меня предохранитель полетел, надо снять часть потолка. Вот так…

– А как он поживает? – из чистой вежливости спросила Ника.

– Да потихоньку. Не очень хорошо, по правде говоря. Кажется, у него все плохо с «Магнолией». Все-таки ее отобрали, а ему сунули сраный офис в подвале где-то на севере.

– Понятно, а что вообще нового? – зевнув, перевела тему Ника. Она знала, что о Сашечке своем (ну, уже не совсем своем, если быть честной) Мариша может говорить бесконечно.

– Нового? А ты знаешь, что Лидка решила свой дом продавать? – спросила Марина как ни в чем не бывало. Словно бы эта новость была из разряда обычных, типа продажи старого автомобиля.

– Дом? – поперхнулась Ника. – Зачем? Она представляет, какой у нас загазованный город? Там же в момент прыщами покроешься! Может быть, это просто слова? Ну, типа надо бы переехать и т. п.

– Да нет, все серьезно.

– С чего ты взяла? – упиралась Ника.

Мариша помолчала, явно мучаясь выбором – сохранить тайну или растрепать «жареную» новость подружке. Потом прикинула, что все равно большую часть новости уже растрепала, так чего же хранить остатки. Остатки – сладки.

– Она попросила меня с бумагами помочь, я так и узнала, представляешь. Ей для сделки нужно Пашкино согласие, а он-то ничего подписать не сможет по-любому. Вот мы и сделали ей бумажку, как своей. Сашка меня сам попросил, как самого близкого человека, представляешь? Хотя это глупо, по-моему, продавать что-то в такой ситуации. Только деньги все спустят, – зачастила Мариша.

– Ты о чем? – удивилась Ника. – Спустят? Куда?

– Да из-за Пашки все это, – коротко бросила Марина. – О, ты что, не знаешь?

– Чего я не знаю?

– Пашка-то пришел в себя.

– Что? – ахнула Ника. – Как же, ведь он вроде в коме!

– Пришел в себя, уже пару недель, только это настоящий кошмар. У него половины головы нет. Слышать не слышит, осколки какие-то вынули из мозга – он очнулся, но не говорит, не двигается, только смотрит. Даже не знаю, стоило ли ему в себя приходить. Во всяком случае, Сашка теперь пропадает в этой больнице постоянно. Даже не знаю, что можно сделать, – остался на руках инвалид. Жалко их вообще.

– Да уж, кошмар, – кивнула Ника, а про себя (не сдержалась, не железная) подумала, так ей и надо, в смысле, Лидке Светловой. За все ее зло, стерва языкастая.

– И не говори, – в тон ей вздохнула Мариша. И забеспокоилась: – Только ты не говори никому, ну, про дом. Это я тебе так, по дружбе. Это же такое дело, ты понимаешь? Так что ни слова, ок?

– Oui! – по-французски ответила Ника и отключилась. Но весь остаток вечера она думала об этом, не находя никакой логики в том, что ей поведала глупая бывшая жена Сашки Светлова. Что она может понимать в таких делах, она никогда не жила в мире больших денег. Не считать же «Магнолию» действительно за бизнес. Марина, видимо, не знает, что такие женщины, как Лида, никогда и ничего не делают просто так. И значит, должна быть в ее действиях какая-то простая, понятная и нормальная человеческая логика. Просто обязана! И Ника, поломав свою красивую (и правильно выкрашенную) голову несколько часов, все же отыскала резон, хотя все и оказалось предельно просто.

– Господи, как же я сразу-то не поняла! – воскликнула Ника, стукнув себя по маленькому лобику с челочкой. – Она продаст дом и смоется.

И в голове у Ники все встало на свои места. Лида уедет в Австрию, к примеру, или в Бенилюкс, а может быть, и в Штаты. Почему нет, с такими-то деньгами! А Сашка Светлов будет с братом возиться, он же всегда нянчится со всеми. И все получат свое. Дом, поди, миллиона на полтора, а то и на два потянет. Нет, в чем, в чем, а в ловкости Лидке не откажешь. Видит, что муженек пришел в себя, – бац, сразу бумагу сделала. И давай все продавать. Что ж, во всяком случае, проблема с нежелательным соседством в скором времени исчезнет сама собой. И отлично, потому что скучать по ней, по Лидке, здесь никто не будет.

Утверждение 12

Младшее поколение должно учиться у старших, как ему следует жить

(____баллов)

У Жанночки появилась проблема, с которой она, пожалуй, столкнулась впервые в жизни. Надо ж было случиться такому, что на ее горизонте вдруг замаячил, очевидно, порядочный мужчина. За все свои немалые годы борьбы на поле Большой Любви Жанна усвоила, что, как бы прекрасно ни смотрелся мужчина на первый взгляд, в нем обязательно сыщется какой-нибудь существенный изъян. Либо он будет пить и курить (это еще куда ни шло, хоть Жанна пьяных терпеть не могла), либо будет «временно» без работы, либо будет много врать. Так что все три месяца, что пациент Светлов отлеживался в их многопрофильной областной клинической больнице, Жанна пристально вглядывалась в Александра Евгеньевича, стараясь проникнуть в самую суть его мужской натуры. Должен же быть какой-то подвох, а то получается, что нам дали гораздо лучший мех. Но сколько ни искала Жанна какого-то подвоха в происходящем, подвох все не желал являть себя миру.

– Но почему бы не предположить, что он действительно такой – прекрасный принц на белом коне? – удивлялась Маша.

– На темном «Вольво», ты хочешь сказать? – хмуро отвечала Жанночка, прихлебывая чай. Ее смена только началась, а она ужасно хотела спать и работать не была настроена вовсе. Какая работа может быть на уме у женщины, всю ночь проведшей в объятиях мужчины, да еще такого, с которым вовсе не сомкнешь глаз!

– А сколько ему лет, ты сказала?

– Я не сказала, – покачала головой Жанна, прикрыв глаза. Нет, решительно ей повезло, что на сегодня нет плановых операций. Влюбленный хирург – позор клиники.

– Но ведь больше сорока? – подмигнула Маша. – А ведь и не скажешь. На вид лет тридцать пять, ну тридцать семь. Не больше.

– Когда это ты, Машечка, успела его вид разглядеть? – нахмурилась Жанна. – И главное, зачем?

– Просто интересно, кто же твой следующий Ёжик, – ухмыльнулась та.

Жанна вздохнула и приложила пузырь со льдом ко лбу. У них в столовой в холодильниках лежало множество таких круглых резиновых замороженных блинов – для послеоперационных больных. Но Жанночка сейчас чувствовала себя так, словно по ней ночью каток асфальтовый проехал (простите за двусмысленность).

– Знаешь что, – вдруг ожила Жанна. – А ведь он запретил называть себя Ёжиком!

– Да ты что, – завелась Маша. – И как это было?

– Ну… как-то на днях мы сидели в ресторане, и я ему что-то там сказала такое, нейтральное. Типа, Ёжик, ты будешь десерт?

– Он любит сладенькое? – поддела ее Маша. – Впрочем, я и сама вижу, что да.

– А он, знаешь, так серьезно на меня посмотрел и говорит: «Ёжики – это такие колючие круглые зверьки из дикого леса, а у меня высшее образование и выслуга лет. Какой я ежик? Я уж тогда зубр!»

– Ого! Вот это самомнение, – ухмыльнулась подруга. – Впрочем, я верю в тебя, Жанка. Ты его приучишь. В конечном итоге они все сдаются.

– Не знаю, – с сомнением в голосе пробормотала Жанна.

Надо было идти работать, но работать не хотелось совершенно, а хотелось снова нырнуть под легкие гипоаллергенные одеяла, на ортопедические подушки в миленькой квартире, куда Александр Евгеньевич ее пригласил. На ее территории он появляться отказывался, говорил, что плохо чувствует себя в чужих домах. Это тоже несколько нервировало Жанночку, такого до сего дня у нее не было. Случалось пару раз, что у избранника имелся свой угол, но, как правило, он был совмещен с прошлым Ёжика. Там, в углу, проживали его дети, родители, а порой и жены, то брошенные, а то и поныне действующие. Впрочем, с женатыми мужчинами Жанна старалась не связываться. Шансы на воплощение идеи Большой Любви с ними стремились к «минус бесконечности», так что жалко было тратить время. Времени было не так много, так как Жанна много работала и уже пересекла (существенным образом) тридцатилетний рубеж.

– Значит, у него есть квартира, – уточнила Маша. – Действительно, редкость. И что же теперь? Ёжиком звать не дает, работает, не курит. Может, хоть пьет?

– Ни черта он не пьет. Он же все время за рулем.

– С сексом, как я вижу, – тут Маша демонстративно окинула бледную Жанну выразительным взглядом, – проблем нет.

– Нет, проблем нет. Все так хорошо – к урологу не ходи! – кивнула та.

– Мило. Может, не стоит тогда ему устраивать проверочку.

– Даже не знаю, – согласилась Жанна, – может, и не стоило бы…

– Что означает сие? Не стоило бы? Ты что, уже?

– Уже – в гараже, – зевнула Жанна. – Еще месяц назад. Откуда ж я знала, что он вот такой?

– И что ты ляпнула?

– Да что я могла ляпнуть? Как обычно. Он меня тогда домой отвозил, зашел на чашку кофе.

– Это теперь так называется, – ухмыльнулась коллега.

– Это и было чашкой кофе. Я же тебе говорила – он предпочитает только у себя. Так что он ходил, ждал этот самый кофе, смотрел фотки по стенам, деловой такой, кстати. Спросил, сколько, по моему мнению, стоит такая квартира сейчас. Как будто я не врач, а этот – риелтор.

– Да, это, кстати, странно, – согласилась Маша.

– Ни черта не странно. Оказалось, он тоже квартиру снимает, в его квартире живет его бывшая жена.

– Ага! – хлопнула в ладоши Маша. – Значит, хоть бывшая жена у него есть.

– Ну что ты грохочешь, – застонала Жанна. – Не ори, а! Он с ней уже лет пять как в разводе. Чего ты хочешь, чтобы мужик в его возрасте еще и женат никогда не был?

– Нет, это было бы странно, – задумчиво поправила челку Маша. – А дети? Небось дети есть?

– Нет, детей нет.

– Почему?

– Не знаю. Он говорит, что он не хотел детей от нее, – поделилась Жанна.

– А от тебя? – подняла брови Маша. – От тебя хочет? Имей в виду, это все подозрительно.

– И от меня пока тоже никто ничего не хочет. Он сейчас вообще полностью погружен в проблемы своего брата, у которого дочка осталась, жена. Они, кажется, дом продают. В это он меня не посвящает особенно. Но про детей сказал, что пока он ни о чем таком и думать не может – надо как-то из остального выбраться. И вообще – сказал, что не хотел бы жениться больше никогда. Вот что мне думать?

– Так что с проверочкой? – Маша настойчиво вернула Жанну к изначальной точке обсуждения.

– Да, с проверочкой. Вот он ходил, спрашивал что-то, осматривал, а я, естественно, и сказала, что цену – это я не знаю, а могу сказать только, что аренда такой квартиры стоит тысячу долларов – ровно столько я плачу, по крайней мере.

– А он?

– А он посмотрел на меня как-то странно, но не удивился и ничего не сказал. На самом деле, кажется, его эта информация вообще никак не задела. Плачу – и плачу, он-то тут при чем? Выпил кофе и уехал. Больше мы об этом и не говорим.

– Это не проверочка, – уперлась Маша. – Ты знаешь, что ты сама себе обещала. Это только половина проверочки, надо еще попросить денег и посмотреть, что будет. Может быть, он жмот!

– Даже не знаю, – снова вздохнула Жанна. – Знаешь, мне почему-то страшно. И потом, подумаешь – жмот. Что же теперь, если даже и жмот. Не самое страшное на свете. Он такой…

– Какой? Ну, подруга, какой он? – рассмеялась Маша. – Ты ведешь себя как классическая влюбленная дура. И вот как раз в этом случае и нужна твоя проверка. Если он нормальный мужик – то ему не будут безразличны твои проблемы. Вы встречаетесь больше месяца. Ты его брата прооперировала, он пришел в себя.

– Ага, с почти отсутствующей двигательной активностью и без слуха! – напомнила ей Жанна.

– Это не твоя вина. Ты не сажала его в машину и не разбивала об отбойник. Ты все сделала как надо, неужели он не даст тебе какую-то жалкую штуку?

– Да не нужна мне она. Мне его золовка больше дала, за операцию.

– Ладно, делай как знаешь, – вздохнула Маша. – Только потом не плачь, когда выяснится, что он с тобой просто развлекался.

– Слушай, я устала. Мне работать надо, – отмахнулась от нее Жанна. Она запихнула лед в блине обратно в холодильник, поправила халат, стараясь не смотреть на Машу, и пошла в отделение – на обход. Хорошо, заведующего в отделении не наблюдалось, можно было и не торопиться, но Жанна больше не могла сидеть и пить чай с собственными принципами (в лице Маши), от которых так хочется отступить – хоть в этот раз – и забыть обо всем.

– Ты сама просила напомнить тебе о проверочке, если вдруг ты потеряешь голову! – прокричала ей вслед Маша. Ее голос был смеющимся.

– У меня голова на месте! – чуть обернувшись, крикнула в ответ Жанна.

– Ты уверена? А мне кажется, что она чуть-чуть поехала. Крышечка точно покосилась, – добавила та, но Жанна уже скрылась за поворотом. Она зашла в ординаторскую, взяла стопку карт, остановилась на секунду, чтобы выдохнуть, привела чувства в порядок и пошла к первому пациенту – мужчине, которому три дня назад в плановом порядке удаляли камни из почек. Операция прошла вполне приемлемо, прогноз хороший, только мужчина попался больно нежный, нервный – все боялся погибнуть от наркоза. Нервов истрепал сколько – жуть. Жанночка уже предложила ему оперироваться прямо так – без наркоза, если он желает. Мужчина не пожелал. Но обиду затаил.

– Ну, как вы себя чувствуете? – спросила Жанна, стараясь сделать крайне строгий вид. Чтобы не допустить взрыва жалоб со стороны прооперированного.

– Ужасно. Мне кажется, у меня аллергия на лекарства, – моментально завелся пациент.

– У вас нет признаков аллергии, это остаточный эффект. Я вам рассказывала, что иногда из-за действия наркоза происходит мышечный спазм – и это абсолютно нормально, – он и вызывает болевые ощущения. Обычно они в течение трех-четырех дней проходят полностью.

– Но у меня все болит! – возмутился он. – И ничего не проходит.

– Покажите, где болит, – вздохнула Жанна обреченно.

Рабочий день пошел своим чередом, закрутив спираль времени так, что снова в ординаторской Жанна оказалась только к пяти вечера, выжатая как лимон. Когда-то бессонные ночи, наполненные любовью, давались ей так легко. А после них можно было успеть еще и на коллоквиум, и к экзамену, если нужно, подготовиться. Любовь окрыляла, давала силы, питала – тогда. А сейчас Жанна вдруг почувствовала невыносимую усталость, именно физическую, не моральную или какую там еще. Нет, именно на уровне физики – глаза слипались, голова была тяжелой, мыслила плохо, решения принимать была и вовсе неспособной.

Поэтому, когда Александр Евгеньевич, то есть теперь уже, конечно, просто Саша, позвонил и сказал, что ему надо серьезно поговорить с Жанной, она закатила глаза в ужасе: какие могут быть серьезные разговоры в таком состоянии?

– Слушай, может, лучше завтра встретимся? А то я что-то совсем разбита – не то что говорить, даже слушать не в состоянии.

– Да? – переспросил он, и тон у него при этом был довольный. Еще бы, ведь именно в связи с его неистовостью она была столь разбита. Разбита его полками, которые ходили в наступление всю ночь.

– Не загордись только, – усмехнулась она, но сама как-то вдруг приободрилась, вспомнив его лицо. Такое серьезное, такое интеллигентное всегда и везде. Но стоит им остаться вдвоем в его тихой маленькой квартирке недалеко от метро «Улица 1905 года», в невысоком доме из желтого кирпича, стоящем около маленького сквера, как Саша становится похож на большого, немного седовласого мальчишку, способного с восторгом и обожанием смотреть на женское тело – на ее тело.

– Имею право, – тихо усмехнулся в телефоне он. – Но сегодня мне правда надо с тобой поговорить. И Лида тоже.

– Что – Лида тоже? – похолодела Жанна. Значит, дело не в них, не в ней и Саше, а в его брате Павле, состояние которого было столь тяжело, что ни о чем хорошем с его женой говорить не приходилось.

– Нам всем надо кое о чем поговорить, – более строго повторил он.

– Не понимаю. Ты же знаешь, что я делаю все, что могу, для твоего брата. Мы не так много можем в обычной городской больнице. Ему надо будет организовывать очень серьезную реабилитацию, но тут я этого ничего не могу сделать, – принялась рефлекторно оправдываться Жанна. Потому что если с Сашей ей было так хорошо, как давно не было ни с кем из ее Ёжиков, то Лиду она панически боялась. Хотя с виду Лида была худой, теперь уже не совсем блондинистой и вовсе без неуместного для зимнего времени загара – почти похожая на обычного человека, Жанна чувствовала себя в ее присутствии кроликом перед удавом Каа. Светлова была немногословна, всегда немного язвительна. Особенно после того, как стало ясно, что за деловые отношения связывают лечащего врача Павла Светлова с родным братом пациента.

– Любви все додики покорны, – пожала плечами Лида, когда случайно увидела Сашу, целующегося с лечащим врачом на парковке около автомобиля хирурга.

– Мы… это просто… это не то, что можно было… – пробормотал Саша, совершенно растеряв (забавно) весь свой респектабельный налет перед этой насмешливой зазнайкой.

– И не то, что нельзя было, – отрезала она. – Сашка, ты взрослый мужик, у тебя уже бес в ребре был? Ну, так и не стесняйся. Жанна Владимировна, я привезла тут лекарства, которые вы просили, я их отдам на пост, да? Их там медсестры не употребят?

– Не употребят, – краснея, кивнула Жанна, и с тех пор общаться с основным, так сказать, заказчиком стало в десять раз труднее. И вот теперь им надо с ней ПОГОВОРИТЬ. О чем? О ее непригодности? О том, что хорошо бы вернуть все те деньги, что она получила за пациента, которому так и не стало лучше?

– Жанна, не надо волноваться. Нам просто сейчас надо что-то решать с Пашей, понимаешь? В общем, не хочу я по телефону, – взбунтовался он.

– Я… я сегодня не могу. Я с квартирной хозяйкой встречаюсь, – совершенно глупо попыталась отмазаться Жанна.

– Да? – огорчился Саша. – А во сколько?

– После… после семи, дома, – в полнейшей панике продолжала врать Жанна, решив держаться до последнего, лишь бы только избежать разговора с Лидией Светловой. Хотя бы сегодня. Пусть завтра. Она сегодня еще раз пересмотрит всю историю болезни, продумает стратегию защиты от обвинений.

– Ладно, давай, мы подъедем к тебе, – согласился Саша, да еще таким тоном, словно бы Жанна его туда приглашала. – Хочешь, я тебя с работы заберу? А завтра отвезу. А машину оставишь на парковке.

– Нет, – подпрыгнула Жанна. – У меня денег совсем нет, а парковка платная. В смысле, я же за территорией машину на ночь не оставлю, а на территорию въехать – деньги нужны.

– Какие деньги? – засмеялся Саша. – Сто рублей?

– Примерно, – в панике кивнула Жанна, лихорадочно соображая, что же делать теперь. Вообще идиотизм. И она, видимо из-за того, что ее мозги были сегодня в негодном состоянии, вдруг (неожиданно даже для себя) взяла и ляпнула:

– Но дело не в этом. Я не сразу поеду домой.

– Да? А куда еще? – удивился Саша.

– Мне… мне надо к одной подруге заехать, деньги занять. У меня зарплату задержали, надо эту тысячу занять, чтобы за квартиру расплатиться. Понимаешь, давай лучше встретимся завтра, ладно. Я не в состоянии сегодня еще чем-то заниматься.

– Понятно, – мрачно бросил Саша и замолчал.

Жанна сидела в ординаторской, кусала губу и одновременно крыла себя последними словами, вопрошая, зачем вообще она сейчас все это сказала. И ведь на самом деле она не собиралась никакую проверочку Саше устраивать. Видимо, привычка сработала. Сейчас он скажет, что да, мол, поезжай, птица моя любимая, а я тут в тенечке полежу, подожду тебя. И придется потом Жанночке серьезно подумать, что делать с этими отношениями, такими прекрасными во всех смыслах.

– Извини, ладно? – замялась Жанна, напрягшись из-за как-то чересчур затянувшейся паузы.

– Ничего, – ледяным тоном ответил Саша. Практически опять Александр Евгеньевич.

– Мы завтра обязательно поговорим.

– Слушай, я думал, мы близкие люди, – вдруг с обидой произнес он.

– Конечно же, близкие, – с готовностью подтвердила Жанночка.

– То есть у тебя денег даже на парковку нет, но у меня ты попросить не можешь. У подруги просишь, да? Интересно, почему так?

– Это же просто неудобно. Почему я у тебя должна просить денег! – возмутилась Жанна.

– Так, ладно. Все ясно. Я за тобой заеду, а о деньгах этих можешь даже не думать.

– Но… ты говорил, у тебя какие-то большие проблемы на работе, – жалко возразила Жанна. Что теперь делать, она вообще вообразить не могла. В ее практике этот случай оказался первым, чтобы человек вот так, с готовностью, шел на решение финансовых проблем.

– Ничего. Мои проблемы не вчера начались и уж точно к тебе не имеют отношения. Я – мужчина и справлюсь с проблемами. Нет, ну что за страна – так платить врачам, чтобы им на аренду квартиры не хватало!

– Нам просто задержали, – попыталась оправдаться Жанна. – Я все тебе отдам буквально через три дня!

– Не надо мне ничего отдавать, – отрезал Саша. – Все, разговор окончен. Я за тобой заеду к шести. Давай встретимся у ворот, ладно?

– Ладно, – только и смогла пискнуть Жанна. Связь прервалась, но женщина так и держала телефон возле уха.

– Это он был, да? – вдруг раздался из-за спины Машкин голос.

Жанна повернулась и посмотрела на нее жалобно и даже как-то затравленно.

– Да.

– Что, не дал денег, да? – сочувственно спросила та. Жанна замотала головой.

– Представляешь, дал.

– Да ты что, – поразилась Маша. – Вот это да!

– Не то слово, – грустно согласилась Жанна, и они с Машкой пошли в столовую, где Машка трескала бутерброды, а Жанна снова сидела с ледяным блинчиком у лба и без особенного успеха раздумывала, что же теперь, собственно, делать.

Утверждение 13

Я, как и многие люди, бываю обидчив

(____баллов)

Как известно, деньги не берутся из ниоткуда. И если десять раз сказать «халва», во рту слаще не станет. Лидия Светлова была, так сказать, не первый день замужем и понимала, что как бы она ни относилась к деньгам, а сейчас они бы ей совсем не помешали. Нет, Лидия не переменила своего мнения относительно всего произошедшего – она по-прежнему была очень рада, просто несказанно счастлива, что может вынырнуть из «Французского озера», не спрашивая разрешения у Павла, вынырнуть изо всей этой пустой, наполненной ерундой жизни. И не видеть больше ни Степанова, ни Лемешева, ни в особенности Свитского, от которого ее всегда кидало в дрожь. Она умело скрывала свои чувства, но всегда очень отчетливо понимала, что живет в террариуме. Да, комфортном, да, очень милом на вид, с хорошим ландшафтным дизайном и частным детским садиком. Террариуме, где под масками людей жили, ели, пили, занимались любовью и умирали кобры, гадюки, удавы, гремучие змеи, ямкоголовые (в основном эти вымерли в девяностые, уничтоженные хитрыми гадюками). Случались и анаконды, которые просто засасывали человека внутрь, предварительно ломая ему хребет. Свитский был как раз из таких, и от него противоядия не существовало. В поселке, когда змеи выходили на прогулку, они раскланивались друг с другом, обменивались новостями.

– Как здоровье? Что-то вас давно не видно.

– Все отлично. Закрутилась просто.

– Ты похудела? Как удалось, расскажи?

– Отдаю ужин врагу. Порой жалко до слез, а что делать!

– Да уж, пора и мне уже пойти в клинику и сделать себе техосмотр. Что-то у меня бессонница в последнее время.

– Собираетесь на лыжах в этом году?

– Может быть, останемся. – Они разговаривали, раздвоенные длинные языки трепетали, а в уголках губ поблескивали капли яда. И Лидия тоже старательно изображала змею, и за долгие годы практики у нее это стало получаться, хоть по природе своей она была скорее рыжей лисичкой. Тоже хищник в принципе, но рядом со змеями…

Все было так, и теперь, когда Павел лежал в больнице и хлопал глазами, из которых лились отчаяние и ужас, Лидия стала свободной, она вышла на улицу из сырого тропического климата серпентария и могла позволить такую роскошь, как глоток чистого морозного воздуха, пропитанного хвойным ароматом. И все же деньги были нужны. Дочка Машенька продолжала ходить в детский сад, за который каждый месяц надо было вываливать по сорок штук. Домработница получала примерно столько же. Сам дом, пока еще не был продан (а это ведь, как известно, дело не быстрое), денег тоже требовал. Свет, газ, Интернет, охрана с автоматами и злыми лицами – серпентарий у них был не из дешевых. К тому же родители. Старые, уставшие от треволнений, с нитроглицерином под языком – родители Павла. Ворчливые, считающие, что она сама во всем виновата, вечно не одобряющие их образ жизни – родители Лиды.

– Лидочка, ты не могла бы отвезти папу в Гельмгольца, что-то у него опять зрение упало, – невинно интересовалась мама, что означало цикл анализов и потом, вероятнее всего, операцию, которая тоже будет стоить не три копейки.

– Конечно, мама. Только, может, подождем, пока Павла выпишут?

– Лидуся, ты права, – соглашалась мама. – Только ты же знаешь, как опасно запустить процесс. Папа уже не мальчик.

– Хорошо! – вздыхала Лидия. И не успевала она расслабиться, как Эмилия Вячеславовна, свекровь, тоже звонила или даже приезжала и умильным голосом спрашивала:

– Детка, мы в этом году поедем в Карловы Вары? У меня что-то сердце пошаливает, может, в январе? Мы можем вообще поехать туда на Новый год.

– Конечно! – еще умильнее соглашалась Лидия. Что можно объяснить великовозрастным деткам, которые привыкли за столько лет регулярно ездить в санатории, а также на курорты, на шопинг, а в довесок к тому иметь карманные деньги, чтобы с подругами их дней суровых ходить в милые уютные ресторанчики Солнечногорска. И уже вполне освоились за эти годы с кредитками, с которыми поначалу не знали как справиться.

– Лидочка, это как-то не по-нашему. Мы старые люди, привыкли уже к бумажным деньгам. Это все не для нас.

– Уверяю вас, это не так уж сложно. Не можем же мы с Пашей ездить к вам каждые пять минут? А если вам вдруг на что-то срочно понадобятся деньги? – убеждала она их несколько лет назад. Родители вздыхали и от безнадежности соглашались на эти куски пластмассы, которые и на деньги-то не похожи.

– До чего только техника дошла! – особенно громко выступала Эмилия Вячеславовна.

А потом свекровь освоилась до такой степени, что даже завела дома компьютер и посещала интернет-магазины. И теперь Лидия просто не знала, что же делать. Ее собственный пластик, выпущенный в платиновом варианте, теперь годился разве что на то, чтобы разбивать его торцом кокаиновую дорожку (если бы таковая у Лидии имелась). Больше ни на что. Денег там осталось – минус сто тысяч, которые еще предстояло вернуть с процентами. В доме тем паче денег не имелось, так как Павел (как уже говорилось ранее) денег в доме не держал никогда. А родители с обеих сторон все ее призывы к экономии воспринимали как первоапрельскую шутку, причем неудачную, которую Лидия зачем-то решила пошутить еще до наступления Дня дурака.

Так что, ясен пень, Лидия очень нервничала. Она уже пыталась объясниться с Павлом, который, как говорила докторша, влюбленная в дундука Сашку, вполне был в состоянии ее понимать. Деньги были нужны здесь и сейчас, потому что, когда будет продан дом, неизвестно. За три копейки его не отдашь – жалко, а за хорошие деньги клиента надо ждать. Риелтор сказал, что надо для пущего эффекту на Новой Риге оплатить баннер с рекламой. Мол, современные респектабельные господа покупают такие дома исключительно после дорожного щита.

– Но это как-то странно, вам не кажется? – с сомнением качала головой Лида.

– Нет, не кажется. У нас проводилось исследование, очень крупное и длительное, и выяснилось, что восемьдесят процентов покупателей впервые узнали о своем объекте именно с рекламного щита. Ехали мимо и прочитали рекламу, – возразил риелтор.

– И о каких деньгах идет речь? – нахмурилась Лида. Впервые она задумалась, как, должно быть, Павла доставали эти постоянные расходы, сыплющиеся на голову как из рога изобилия. Но он-то хоть знал, где та тумбочка, в которой деньги можно взять. Тумбочка Лидии лежала в кошельке – пустая. А речь шла об очень серьезных деньгах. Новая Рига – это вам не хрень собачья, самое пафосное шоссе в Подмосковье, после Рублевки, конечно. Так что экономить тут на рекламе было не комильфо.

– Паша, скажи, у нас вообще есть какие-то деньги? – спросила Лидия мужа, глядя в его усталые глаза и чувствуя себя, по правде сказать, последней свиньей. Она старательно проговаривала каждое слово губами, чтобы Паша мог хоть по ним прочитать смысл. Он не слышал ничего, не шевелился, не мог самостоятельно сходить в туалет, а тут она – со все тем же скотским вопросом: где деньги, Зин?

– Да, есть, – моргнул он, глядя на нее, как приговоренный к расстрелу партизан.

– На счете ничего не осталось, все разошлось, – грустно поделилась она, глядя в окно. За окном мела метель, декабрь, хоть и только начался, а кусался, как бешеная собака, и отмораживал носы. – Машке нужна новая шуба на зиму, из старой руки торчат чуть не по локоть – выросла. Растет быстро.

– ??? – в бессильной ярости что-то сказать, Паша посмотрел на нее огненным взглядом.

– Ой, прости! – опомнилась Лида, снова почувствовав себя свиньей. Что она тут разговорилась, он же не слышит ничего. Она повернулась к нему и медленно, активно работая губами, проговорила: – Хочешь, привезу к тебе Машку? Она соскучилась.

– … – Глаза Павла налились слезами.

– Ну что ты, миленький. Все будет хорошо, – бросилась успокаивать она его, схватила за руку, поцеловала ее и прижала к себе. – Не хочешь – не надо. Потом, когда ты поправишься, привезу.

– ??? – снова вытаращился он. Лида уже и без слов начинала его понимать. «Что ты имеешь в виду под словом «поправишься»? Я – живой труп, обуза, которую ты обязательно бросишь. Сейчас или чуть позже – какая разница?»

– Я никогда тебя не брошу, – сказала Лида, глядя ему в глаза. Взгляд ее был злой, раздраженный.

– Бросишь, – устало показал он глазами и закрыл их.

– Ну-ка, посмотри на меня, – она потрепала его за щеку, заставила его снова открыть глаза. – Хватит вести себя как придурок. Хотя ты всегда придурком и был. Теперь просто глухой парализованный придурок.

– Как ты можешь? – выразительно посмотрел он.

– А почему нет? Ты бы должен мне стараться помочь, ты ведь представляешь, что на меня свалилось? Я не жалуюсь, но и сопли твои вытирать не собираюсь. Есть у нас деньги или нет? – злобно спросила она еще раз.

– Да, – снова моргнул Павел.

– Где? В банке? У тебя есть какой-то другой счет?

– Нет, – не стал моргать он.

– А где? В депозитарии?

– Нет.

– Дома?

– Да, – наконец моргнул он, заставив Лиду усомниться в том, что она его правильно поняла.

– У нас дома? В поселке? – переспросила она.

– Да, – снова ответил он.

– Ты уверен? Ты же никогда не хранишь денег дома. А сколько там? – она снова проговорила вопрос очень четко губами.

– ??? – вопросительно посмотрел он.

– Да, извини. Ты же не можешь ответить. Сто тысяч?

– Нет, – не моргал он.

– Двести?

– Нет, – активно таращился он.

– Меньше? – сосредоточилась она. Все-таки разговор таким макаром давался ей непросто.

– Да, меньше, – обрадовался Паша.

– Сто пятьдесят?

– Да, – снова моргнул он. Лида расстроилась.

– Сто пятьдесят тысяч никак не спасут отца русской демократии, – вздохнула она. Но потом заставила себя улыбнуться. – Ничего, я что-нибудь придумаю. И где эти деньги?

– !!! – таращился Павел.

– Да, что? Что ты хочешь сказать?

– !!!

– Я тебя неправильно поняла?

– Да!!! – очень убедительно моргнул он.

– И в чем же? – нахмурилась она. Потом вдруг дернулась, посмотрела на Пашу и спросила: – Сто пятьдесят тысяч чего? Рублей?

– Нет, – очень выразительно посмотрел на нее Павел. Лидия тоже очень выразительно посмотрела на него.

– Значит, баксы?

– Да! – торжественно хлопнул ресницами он.

– Где? У тебя в кабинете, да? – От волнения Лида забылась и заговорила снова очень быстро. Павел расстроенно посмотрел на нее. – Прости. Они лежат в кабинете?

– Да.

– Это плохо, – вдруг покачала головой она. Павел не понял, он смотрел взволнованно и явно хотел что-то ей сказать, но она почему-то больше ничего не спрашивала. Он пытался привлечь к себе ее внимание, но ничего не получалось. Она смотрела в окно.

– ???

– Ладно, расслабься. Где они были? В сейфе? – через несколько минут уточнила она, только чтобы он перестал так таращиться. Глаза вылезут.

– Да, – кивнул он, но взгляд метался по комнате, по жене. Что значит, были? Их что, нету? Куда же они делись?

– Ну что ты смотришь? – расстроенно посмотрела она на мужа. – Успокойся, нету их там больше. Забудь о них, Пашечка. Твой дружок приходил, файлы уничтожал. И бумажки. От Свитского, понимаешь меня? Или не понимаешь? Лемешев приходил. Ты же любишь Лемешева? Ты же с ним близкий друг, да? Вы же с ним, помнится, даже собирались нашу Машку крестить, да? Если бы я на рога не встала, то он бы сейчас был Машкиным крестным.

– ??? – Паша не понимал, что она говорит. Он лежал и в панике вглядывался в ее губы, в ее красивые губы, уже давно без следа того ужасного татуажа, который она сделала из чистой вредности, желая ему насолить. Сейчас эти красивые губы были изогнуты в кривую злую ухмылку.

– Спи…л твои бабки твой дружок, не побрезговал.

– ??? – паниковал Паша.

– Да-да. Не понимаешь? А уже и не нужно. Денежки-то тю-тю. Легко пришли, легко ушли. По известному адресу. Ну что, Пашенька. Принесли тебе деньги счастье?

– Лида? Что случилось? – вдруг вошел в палату дундук Саша.

– А, и ты здесь, умник. Скажи-ка мне, умник, вот чего ты сюда таскаешься? – спросила Лидка тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – К брату? Или чтобы докторшу эту трахнуть? Уже трахнул или только собираешься?

– Ты совсем с цепи сорвалась? – моментально разозлился Александр Евгеньевич.

– Скажите мне лучше, киса, как художник художнику, – у вас бабки есть?

– Да что с тобой?

– Со мной? Ничего! Я просто в который раз хотела сказать вот этому идиоту, что он полный мудак. Только вот незадача – он ни хрена не слышит! И не шевелится. Вот что мне делать? Может, освоить азбуку Морзе? Как мне сказать, что он мудак, на азбуке Морзе? Пи-и-и-пи – пипипи? – Лидия повернулась и уставилась Паше прямо в глаза.

– Лида, ты не должна так поступать! – возмутился Саша.

– А ты меня не учи, как поступать, – ответила она, не отводя взгляда от Пашиных глаз. – Ты мне тут вообще на хрен не нужен, если не можешь помочь материально. Давай вали и без хоть каких-то денег не возвращайся. Можешь бежать за сочувствием к своей докторше, а мне надо думать, как грести дальше.

– Да что случилось?! – уже практически вскрикнул Александр Евгеньевич.

– Видишь, Паша, всем интересно, что же случилось. Ну, я расскажу, да?

– !!! – Павел изо всех сил пытался достучаться до Лиды, но невидимая стена была непреодолима.

– В принципе, не случилось ничего такого, что бы удивило меня. Просто, – и тут Лида снова стала говорить очень медленно, с четкой артикуляцией, – твой старый друг и коллега Лемешев, когда разбирался в бумагах, заодно прихватил и твои деньги, Паша. И знаешь, ни слова мне не сказал. Так же, как и ты. Нет, это удивительно, что ты не счел нужным и слова мне сказать о том, что ты так изменил свое мнение относительно хранения дома финансов.

– Что? – ахнул Саша. – Как же так? И сколько он взял?

– Сто пятьдесят тысяч долларов, – процедила Лида. – Дай бог ему всего, доброму другу. Так что теперь, Пашечка, финансы поют романсы. Любишь романсы?

– Подлец! – выдал Саша после долгой паузы.

– Не то слово, – продолжая смотреть в глаза Паше, согласилась она.

– Я немедленно разберусь, – взвился Саша, но Лида повернулась к нему и насмешливо посмотрела.

– Да уж. Разберешься. Шапками закидаешь. Ты хоть понимаешь, кто такой Лемешев? И кто такой Свитский? А кто такой ты. И даже ты, Паша, – она кивнула мужу и улыбнулась. Ядовито. – Ты понимаешь, кто ты, Паша?

Паша, конечно, ничего не понимал. Он явно устал, закрывал глаза, переживал, не успевал следить за губами своей разбушевавшейся жены. Однако даже и без этих разговоров он понимал, что сейчас, в данных обстоятельствах, при этих раскладах денег, что забрал скотина Лемешев, вернуть не получится, можно даже не пытаться. Это может даже быть опасным. Деньги, конечно, не самые большие на свете, однако и не за такое убивали. Паша помнил еще те времена, когда деньги, данные кому-то в долг, становились для щедрого друга смертельной угрозой. Смерть списывала все долги, обнуляла все расписки. Смерть решала вопросы лучше любого мирового судьи. Хорошо, что Лида такая. Все знает, все понимает. Ей нельзя рисковать, у нее Машенька.

– Ну и что, надо же что-то делать, – бегал по палате Александр Евгеньевич. Сто пятьдесят тысяч – уму непостижимо, как это – просто взял и все? И ему простить?

– Прощение – богоугодное дело. «И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим», – ехидно продекламировала Лида, демонстративно отвернувшись к окну. Она достала из своей изящной дорогой сумки косметичку и стала тщательно, с неподдельным вниманием красить губы. Контур, основа, блеск…

– Это же глупо. Это же ваши деньги! – визгливо пробормотал братец.

– А то как же, – хмыкнула она. – Ты еще заодно вспомни, что это за деньги. Ты еще пойди и заявление в милицию напиши, что, мол, помогите, люди добрые. Злые коллеги по ножу и топору ограбили.

– Тише, – шикнул он.

– Что – тише? Что – тише? Как мне объявление давать теперь. Этот чертов щит один стоит почти сто штук в месяц. Еще сотня – на дом. А его лечить? А родители привыкли кушать вкусно, в санаторий хотят. Кстати, дундук, это я о твоих родителях говорю. Эмилия-то в далекие страны намылилась. У нее свой график. Сына она, конечно, жалеет, однако себя больше.

– Нет, я с ней поговорю. Она же должна понять…

– О чем ты поговоришь? Если бы дело было только в ней! Надо отдавать дом в залог, но тогда его не продашь нормально.

Лида ходила по палате, бормотала себе под нос что-то, заламывая руки. Александр Евгеньевич смотрел на нее в изумлении, не веря своим глазам. Он знал ее много лет, он видел от нее множество гадостей, один этот ее «дундук» чего стоит – а ведь она называла его так прямо в глаза, при всех, при чужих людях, при родителях. При Жанне, наконец. Но сейчас вдруг перед ним стояла живая, настоящая, больше того – уязвимая женщина с природным, темно-русым цветом волос. С перекошенным от страха лицом. Саше очень хотелось сказать ей, что они все решат, что он пойдет и вернет ей деньги, но… она была права. То, что Лемешев забрал, вернуть не представлялось возможным. Да что там, это было просто опасно, не то что забрать обратно, но даже дать понять, что об этой краже стало известно.

– Ш-ш-ш, успокойся, – сказал Саша, подойдя к Лиде и обхватив ее за плечи.

– Отстань, – буркнула она, но не отстранилась, а даже, наоборот, прижалась к нему, уронила голову к нему на плечо и… зарыдала?

Возможно ли это? Медузы Горгоны тоже плачут? Стальные глаза способны выделять влагу? Плечи, оказывается, узкие, слабые, трясутся в конвульсиях. «Кто это передо мной?» – изумленно подумал Саша и еще крепче прижал ее к себе.

– Все наладится, не плачь, – продолжал баюкать он ее, и через несколько минут лавина сошла, завалила все необходимые селения, поглотила под собой несколько человеческих жизней и затихла. Над миром засветились спокойные небеса. Лида пришла в себя, села за маленький больничный столик и каким-то незнакомым, совершенно мирным тоном вдруг спросила:

– Что будем делать-то? Я одна не могу все это потянуть. Жить-то нам со всем этим придется неизвестно сколько лет!

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал он.

– Ты уверен? Его выписывают скоро. И куда мне с ним?

– Есть одна идея, – таинственно подмигнул он.

– Говори, – сощурилась Лида.

– Ничего особенного, просто одна идея, – и Александр Евгеньевич поделился.

Лида слушала внимательно, не задавая вопросов, кивая и только в конце поинтересовалась:

– Не понимаю одного. Зачем это нужно ей? Из большой любви к тебе?

– Ну, возможно, – улыбнулся Александр Евгеньевич. – И из любви к деньгам тоже.

– Вот это мне больше нравится, – согласилась Лида. И именно для того, чтобы воплотить в жизнь этот в высшей мере странный вариант, они с Лидой собирались поехать в Бусиново, в маленькую двухкомнатную берлогу одинокого и немного нервного врача, у которого не было денег даже на то, чтобы эту самую берлогу оплатить.

– Что ж, это нам только на руку, – согласилась Лида, когда Александр Евгеньевич ей рассказал о своем с Жанночкой разговоре.

– Не поспоришь.

– А ты не такой дундук, каким кажешься, – помолчав, добавила Лида, улыбаясь сквозь уже высохшие слезы.

– И как мне это понимать? Как гадость или комплимент? – иронично переспросил он, про себя продолжая изумляться, что его сноха (или кто она там) вообще умеет плакать. Надо же, как много нового можно узнать о человеке, у которого сперли сто пятьдесят штук.

– В зависимости от времени суток, – фыркнула она, язвительно ухмыльнувшись. Приступы слабости тем и хороши, что длятся недолго.

* * *

Павел пришел в себя. В какой-то момент он провалился в бездонную яму, очень похожую на ту, в которой он провисел в самом начале, сразу после аварии. Потом было больно, болела голова, болела нещадно, раскалываясь на части и не давая думать. А затем, в какое-то время суток, трудно сказать, в какое, но за окном было светло, Павел взял и проснулся. И открыл глаза. В общем, пришел в себя, как и было сказано. Правда, тот он, в которого он пришел, так и остался лежать на той же самой койке и в той же самой безмолвной тишине, которую он уже ненавидел.

Но все-таки была разница – он увидел Лиду. Он узнал от нее, что ему сделали еще одну операцию, благодаря которой устранили в голове что-то, давящее и пережимающее нечто нужное. От всех этих слов, которых он не слышал, а только читал по бумажкам или по губам, он уставал и хотел спать. Спал он по двадцать часов на дню, а в остальное время, когда он бодрствовал, то есть лежал с открытыми глазами, а не с закрытыми, он смотрел на стену напротив и ждал жену. Ее приходы были самыми яркими, она влетала в палату, и даже если он в этот момент ее еще не видел, то всегда чувствовал, что вот она – здесь, его прекрасная леди, матерящаяся как сапожник. Может быть, в этом действительно было что-то эзотерическое, в этих его предчувствиях, а может, он чувствовал запах ее духов. Ведь обоняние-то ему оставили.

И в этом его существовании, в этом диалоге глазами он уже находил какие-то положительные стороны. Он узнал, что все живы-здоровы, что Машка по-прежнему ходит в садик, готовится к школе, скучает по нему. Лида предлагала ее привезти, но он не хотел, чтобы она пришла и расстроилась, что папа в таком вот виде.

– Хорошо, не сейчас. Я поняла тебя, – кивала Лида. – А что потом?

«Потом будет потом», – думал Павел, в глубине души надеясь, что все же что-то изменится, что найдется какой-нибудь выход. Сейчас же он чувствовал себя совершенно разбитым. Что странно, он чувствовал себя, но никак не мог собой управлять. Только глаза. И кончик носа. И еще он мог ощущать прикосновения, но не мог ответить. Мог моргать. И чувствовать себя разбитым.

– Ладно, как знаешь. Мне только лишний геморрой – ее сюда тащить. И холодно.

– Спасибо, – отвечал он ей глазами. Так они и сидели, смотрели друг другу в глаза, она задавала вопросы – медленно и четко, – а он моргал. Это означало «да». Или не моргал, соответственно. Когда она вздыхала и говорила: «Ну, я пойду, наверное», он запрещал глазам шевелиться совсем – так он говорил, нет, кричал: «Не уезжай. Побудь хоть немного еще. Пожалуйста!»

– Ты мелкий жулик. Ну-ка, быстро моргай, что все хорошо и мы увидимся завтра. У меня дела, и Машку надо встретить из садика, – улыбалась Лидка. И он ее отпускал, чтобы ждать следующего дня.

Он был слаб, он был подавлен, он не знал, чем занять себя, когда оставался наедине с собой на долгие пустые часы. Скука, скука, скука. И вот Лида пришла вся на взводе и спросила, есть ли у них вообще какие-то деньги. И он все узнал. И о том, что Лида решила продать дом. Павел знал, как сильно Лида ненавидела это место, так что это его совсем не удивило. Но напугало: что она будет делать с такими деньгами? Успеет ли добежать до канадской границы? Бросит его или нет? Иногда он был уверен, что нет, не бросит никогда, тем более что она и сама так сказала. Но потом, особенно когда в палате становилось темно, Павел вдруг терялся, начинал паниковать. Уйдет, обязательно уйдет. И никто ее, стерву, не остановит. Теперь уже некому!

– Значит, вот как оно все было задумано?! Значит, я буду лежать тут, как бревно для дедушки Ленина, шевелить глазами и еще немного кончиком носа, чесаться без возможности почесаться и в который раз переворачивать в памяти всю свою бездарно потраченную жизнь? А Лемешев будет красть наличные, родители не смогут попасть в санатории и вообще все, что я создавал годами, будет рассыпаться в прах! А я буду лежать живой и видеть, как мои собственные близкие начинают меня ненавидеть? Отлично задумано, вашу мамашу! Лучше бы уж… – начинал было он, но не договаривал до конца.

– Что лучше? Это же ведь именно то, о чем ты просил и умолял. Можно сказать, молился об этом, мой дорогой, – смеялся над ним внутренний голос.

– Но я же не знал, – чуть не плакал Паша, – что все вот так.

– А как ты хотел? Чтобы тебе только пальчиком погрозили? Сказали «ай-яй-яй» и отпустили? В конце концов, по условиям страховки, ты просто просил тебя не убивать, мой дорогой. Оставить жизнь.

– Разве это жизнь? – возражал Павел сам себе. Да, ему было плохо. Так плохо, что хотелось кричать и бросаться с небоскреба. Однако небоскребов в Москве – раз-два и обчелся, не очень-то с них бросишься, а кричать в его положении можно было только на свое внутреннее Я. Да и неправда это, не хотел Павел никакого небоскреба, а хотел бы встать, пойти и голыми руками разорвать Лемешева на две равные части.

– Сука, вот же сука! – давился яростью он.

– Кобель уж тогда, – ехидно замечало внутреннее Я, с которым Павел наловчился вести диалог. Павел корчился от бессилия, лихорадочно крутил в голове варианты, один другого беспонтовее, но остановиться не мог. Ему хотелось немедленно что-то сделать.

– Я мудак! Зачем я оставил эти деньги дома? – рыдал и рычал одновременно он.

– Еще вчера ты переживал, что с этими деньгами Лидка тебя сразу же бросит и побежит прожигать жизнь в ближайшем баре. С парочкой платных афроамериканцев, с большими достоинствами. Ты же знаешь, какие у них достоинства. Помнишь, какая она приехала тогда из «Красной Шапочки»?

– Тогда я сам был виноват, – угрюмо ответил Павел, вспомнив, как Лидка хотела его бросить в первый раз. Она тогда впервые узнала, что он ей изменил, и очень тяжело это перенесла, может быть, на фоне скачущих гормонов. Машке было, кажется, полгода или что-то даже меньше, и Лидка кормила ее грудью. Машка ревела почти все время, у нее вроде колики были. А Лидка бегала злая, потому что Павел отказался оплачивать няню.

– Ты же мать – сама справишься, – сказал он тогда, и, как ни пыталась женушка что-то ему доказать, он стоял насмерть. Почему? Черт его знает. Ведь не денег же пожалел. Деньги были, причем гораздо больше, чем сейчас. Тогда деньги вообще можно было делать из воздуха. Если есть голова на плечах и не боишься последствий. Тогда Паша вообще об этом не думал, не было повода. Тот мужик еще не повесился, жизнь была как шампанское, и ему так нравилось, что Лидка наконец-то попалась в западню. Что она сидит дома, нечесаная, с кругами под глазами, отекшая и чуть-чуть пополневшая после родов и от грудного молока. В этом молоке были все ее пижамы и майки, оно капало без остановки, переливалось через край, а Павел любил называть ее молокозаводом.

– Еще раз скажешь так, я из тебя тоже кое-что выдою, – злилась она.

– Вперед, – смеялся он и демонстративно раскрывал ей объятия. Ему так нравилось, что она родила от него, для него и из-за него такую маленькую куклу в розовом облаке каких-то детских тряпок. Родила в мучениях, как и все бабы. И что теперь она слаба, она зависима, она просыпается, стоит Машке только пискнуть. Ему нравилось быть сильным, властвовать над Лидкой, над которой властвовать до этого не получалось никогда. И он был пьян, когда вернулся домой с одной из тысячи одинаково тупых «деловых» встреч в сауне. Весь в засосах, красный и омерзительный. Степановские охранники его тогда практически выгрузили из машины, смеясь, и передали с рук на руки его мегере-жене. Часа в четыре утра. Разбудив и ее, и ребенка, естественно. В кармане у него лежала сильно початая пачка презервативов, в сумке бутылка коньяку, а сам он глаз не открывал, но настойчиво бубнил – требовал продолжения банкета (в смысле, минета), распускал руки, называл свою законную супругу Анжелой и угрожал, что, если она, Анжела, немедленно не отработает бабосы, он все заберет – плохое тут обслуживание. Дайте жалобную книгу!

Откуда он все это так хорошо знает, спросите вы, если уж был он тогда в невменяемом состоянии. На этот вопрос есть ответ, о котором Паша вспомнил с грустью. На следующее утро, которое наступило часа в два дня, Лида напоила его крепким чаем дала поесть супчику, а потом спросила с вежливой и даже какой-то странной (особенно в такой момент) ласковой улыбкой:

– Хочешь, посмотрим кино?

– Кино? – слабым голосом переспросил он. Сейчас он хотел только одного – покоя. Идея залечь на диван, обнять свою любимую женщину и посмотреть какой-нибудь глупый предсказуемый фильм – это было то, что надо. – Давай.

– Сейчас поставлю, – кивнула она и подошла к видеомагнитофону. Она была одета в брючный костюм и кардиган крупной вязки, на лице – косметика. Она была красива, а через лифчик на кардиган не капало молоко – странно. Наверное, она что-то подложила. В любом случае все эти детали Павел отметил уже потом – когда она пыталась уехать на своей машине. А он за волосы ее оттуда вытаскивал. А пока она ставила кассету, цокая каблучками по паркету. И тут он увидел – увидел все. Лида всегда была женщиной с очень крепкой нервной системой. И с выдержкой. Железная леди, мать ее. Пока он ползал и ронял презервативы, Лида поддакивала ему, смеялась, спрашивала, сколько он готов доплатить Анжеле за оральный секс.

– За качественный? – переспрашивал он, пьяный.

– О, конечно! – хохотала Лидия. И снимала на камеру все. Засосы. Следы от помады, презервативы. Выражение лица. Ответы на вопросы.

– Слушай, – спросила она как ни в чем не бывало, – а чего мы раньше никогда не делали домашнего видео? Это такое интересное дело!

– Лид, зачем это? – хрипло проговорил Павел, чувствуя, что ему становится трудно дышать.

– Можно послать в передачу «Сам себе режиссер». Представляешь, они там это все могут озвучить по-другому, будет еще смешнее. Хотя мне кажется, что и так хорошо. Очень смешно получилось, правда? Смотри, а тут ты пытаешься засунуть мне деньги в трусы.

– Лида, перестань, – зло сказал он, пытаясь вырвать пульт из ее руки. Как же ему было плохо. Почти так же, наверное, как сейчас.

– Не-а. Ты не видел самого интересного.

– Лида!

– Ну, подожди. Вот, сейчас! – игриво ворковала она.

Павел против воли бросил взгляд на экран, а там раздался Машкин плач, и Лидка (вот же сука) принесла ребенка и, укачивая его, принялась говорить в камеру, оставленную, видимо, на шкафу (видно было всю комнату), что вот, мол, доченька, это твой папочка – Павел Евгеньевич Светлов, собственной персоной, вернулся домой после тяжелого трудового дня весь в помаде. И что, когда ты вырастешь, моя крошка, вступишь в пубертатный период и будешь считать всех сволочами, ты наверняка придешь ко мне с вопросом: за что это ты, мол, мамочка, оставила папочку, когда я еще была в бессознательном возрасте? Вот тут я тебе, доченька, эту самую кассетку-то и покажу.

– Отдай сюда! – заорал Павел, вырвал пульт, вырвал кассету из магнитофона и разломал ее на части. Откуда только силы взялись. А Лида все с той же усмешкой смотрела на всю его беготню, а потом уточнила на всякий случай:

– Это, милый мой, только копия. Оригинал в надежном месте, как в ваших кругах говорится. Правильно? Информация правит миром? Ладно, баклан, все. Сеанс окончен. Будь счастлив, баклан, – выражение Лидиного лица изменилось в секунду, злоба перекосила ее рот, глаза сузились, она развернулась и вышла из комнаты. От такого поворота Павел даже растерялся, да к тому же у него было тяжелейшее похмелье. А потом он бросился за ней и взревел:

– А ну, стоять.

Куда там, Лидка и бровью не повела. Вещи у нее, оказывается, уже лежали в машине. Ребенок плакал, Павел орал, сам не помнил что, лишь бы только остановить это движение. Он орал, что, если она уйдет, он выследит ее и убьет. И что она не имела права лезть в его мужскую жизнь – это не ее собачье дело, с кем он спит. И что она еще пожалеет, и денег она не получит ни копейки.

– Ха-ха, мне хватит и тех, что ты мне запихнул в трусы. Ты очень был щедр.

– Ребенок мой!

– Это мы еще посмотрим. Наш советский суд – самый материнский суд в мире.

– Ах ты сука!

– С волками жить! – проорала она, а когда он попытался удержать ее за руку, она вырвалась, плюнула ему в лицо и села за руль. И завела мотор. Вот тут у Паши, кажется, отключились все тумблеры – он рванул к своей тачке, вытащил из бардачка пистолет и, действуя быстро, четко, бросился наперерез Лидкиной машине.

– Стой, или голову прострелю, стерва сумасшедшая, – проорал он и наставил ствол.

Лидка дала по тормозам. Это, кстати, впоследствии Павла сильно удивляло. В Лидкином организме при изготовлении, кажется, забыли встроить инстинкт самосохранения. Если ей что-то было надо, она могла одна на танки рвануть, а тут остановилась. Видимо, сработал материнский инстинкт: вдруг попадет в ребенка. Господи, да разве ж он бы выстрелил? Ведь просто припугнуть, остановить! А она побледнела, вцепилась в руль, вытаращилась и даже не сопротивлялась, когда он ее из машины вытаскивал за ее крашеную гриву. Левой рукой. И сидела тихо на земле, пока он ключи от машины вытаскивал и забирал себе. И ее сумку, паспорт и кошелек.

– Посидишь, успокоишься. Нечего тебе сейчас никуда ехать, – бормотал он, поднимая ее, как безвольную куклу, и заводя в дом. Она не разговаривала с ним несколько часов. Сидела у окна, о чем-то думала, даже не слушая все его клятвы и крики. Не реагировала ни на что, думала, а потом в какой-то момент вдруг очнулась, посмотрела на него, как он пьет пиво из бутылки, не сводя с нее беспокойных глаз, и спросила:

– Что ж, значит, ты считаешь, что мы можем продолжать жить дальше?

– Конечно, – радостно кивнул он, уже хотя бы потому, что она вообще заговорила.

– Да? И все, что тут вчера было, не имеет никакого значения? Так ведь?

– Я больше не буду, – клятвенно заверил ее Паша, хотя и сам понимал, что будет, и непременно. Такой уж у них в корпорации поведенческий код.

– А больше и не надо. Ладно, Паша, давай. Заливай мои раны золотом, ты же ведь это можешь? Мне нужна няня. И свои деньги на шпильки. Имей в виду, шпильки нынче дороги.

– Все, что пожелаешь.

– Это я тебе потом отдельным списком подам. И еще, просто так, чтоб ты знал – это тебе так не пройдет.

– Я знаю, – кивнул он. – Только останься.

– Слушай, зачем я тебе, а? Ведь можно же жениться на ком-то еще или вообще не жениться, а так просто. Некоторые женятся ведь, а некоторые так. Слышал песенку такую? Может, отпустишь?

– Нет, – помотал головой он. Это странно, конечно, особенно для такого человека, как он, но… представить себе свою жизнь без нее он даже на секунду не мог. Все становилось бессмысленно, ничтожно.

Со временем все сгладилось, забылось. Лидка получила свой более длинный поводок, Павел периодически отслеживал ее расходы с помощью компьютерных распечаток из банка. Вот только… где-то месяца через три после всей этой истории Лидка как-то вернулась домой сильно навеселе, шальная, расхристанная. Грудь в декольте, но уже не такая упругая – молоко кончилось на следующий же день после той истории.

– Дорогой, я дома! – с дебильной рекламной интонацией крикнула она, сбрасывая с ног туфли. Павел стоял в дверях и смотрел на ее лицо, вернее, на ее красные растрескавшиеся губы.

– И где же тебя носило? Трахалась с кем-нибудь? – «пошутил» Павел.

– Ага, – промурлыкала она, улыбаясь. – Представляешь, с негром. Ой, прости, с афроамериканцем. Сейчас их в «Красную Шапку» завезли. Очень милые и, – тут она выразительно замедлила речь, – о-очень достойные мужчины. И не так дорого.

– Что? – только и смог выговорить Павел.

– А что такого? – невинно ухмыльнулась Лида и прошлепала в кухню. Павел тогда не сделал ничего. Хотя хотелось ее порвать, хотелось ударить, стереть с ее лица это блядское выражение. Стереть огромным синяком. Но он промолчал и не сделал ничего, просто стоял и смотрел, как Лида бродит по дому и что-то напевает. Павел этого не забыл, но где-то в глубине души он хоть и с болью, но признал, что они квиты.

А вот с Лемешевым они квиты не были. Он к Пашиным деньгам никакого отношения не имел, он просто взял их, потому что они там лежали. По праву сильного, нет, по праву шакала взял. И сделать ничего нельзя, и от этого у Паши в голове бушевали неуправляемые стихии. Лед и пламень. Вот если бы прямо сейчас Паше дали встать и пойти, если бы пришел какой-то целитель и совершил это чудо! Взял бы и сказал: «Встань и иди!» – Паша бы встал и пошел прямо к Лемешеву, и уж тут бы он смог выстрелить, не промахнулся бы. Но вот незадачка, какая досада, в его палате, как и на всей территории областной многопрофильной больницы, не имелось ни одного завалящего целителя-чудотворца. Так что весь этот внутренний бунт не помог Паше справиться даже с мухой, ползавшей по его лицу. Однако, по большому счету, можно сказать, что именно Лемешев вернул Павлу желание жить.

Утверждение 14

Мне удается видеть в людях больше, чем они говорят о себе

(____баллов)

Никогда еще Жанна не оказывалась в таком дурацком положении, как в тот день, сидя в Сашиной машине. Он заехал за ней к концу рабочего дня, в течение которого Жанночка чуть не свихнулась от беспокойства и идиотизма созданной ею самой ситуации. Устроила, понимаешь, проверочку. Ляпнула, понимаешь, все, что собиралась. И вот теперь ее собственная машина заботливо оставлена на платной больничной парковке, а сама она сидит на переднем сиденье его «Вольво» и практически затылком чувствует на себе насмешливый, испепеляющий взгляд Лиды, и ей все время хочется обернуться. Но не сидеть же с изогнутой шеей только потому, что до смерти боишься пациентской жены.

– Саша, я же сказала – я отменила встречу, – снова попыталась уйти от ответственности Жанна, но Александр Евгеньевич был неотступен:

– Какая разница, что ты ее отменила.

– Вернее, это не я – это хозяйка ее отменила, – продолжала путаться Жанна. – Она не смогла, у нее там какая-то срочная командировка возникла, так что она ко мне приедет только через неделю в лучшем случае. Так что ничего мне не нужно давать.

– А что, через две недели деньги брать она не станет? Даст тебе жить бесплатно?

– Нет, – слабым голосом согласилась Жанна.

– Значит, больше об этом не говорим, ладно?

– Ладно, – кивнула она, снова все-таки рефлекторно обернувшись и посмотрев на Лиду. Та, оказывается, не сводила глаз с Жанны. Волосы у нее отросли и имели некрасивый переход цвета – с белого на темно-темно-русый – где-то в районе ушей. В остальном, не считая этого странного нежелания краситься, Лида выглядела по-прежнему великолепно. Куда великолепнее Жанны.

– Слушай, Дундук, а раз нам не надо встречаться с этой хозяйкой, то не надо в это Бирюлево и ехать?

– Лида, ну сколько можно – Дундук, Дундук, что мы – дети, что ли? – обиделся Саша. Еще бы, при женщине.

Лида ухмыльнулась.

– Александр Евгеньевич, голубчик, скажите, – насмешливо перефразировала она, – к чему нам переться в эту глушь, Саратов, если встреча так удачно отменилась? Не лучше ли отправиться в какой-нибудь ближайший кабак, то есть, простите, в какое-нибудь приличное место, словом, все-таки в кабак, и там все обсудить?

– Не Бирюлево, а Бусиново, – вставила свои три копейки Жанна, оскорбившись за родной район.

– Прекрасно, – невозмутимо кивнула Лидия. – Не понимаю только, отчего вы не сняли квартиру поближе к больнице. Бусиново ваше – оно вообще где?

– Буси́ново, – возмутилась Жанна.

– Да? – пожала плечами та. – А по мне, так Бусиново – красивее. Бусы, то-се. Ладно, так где оно? В нашем полушарии или ближе к Бразилии?

– Недалеко вообще-то, – вступился Александр Евгеньевич. – Следующий поворот за Ленинградкой.

– Там есть еще что-то? Какая-то жизнь? Там же одни трубы! – поразилась Лида.

Жанна прикусила губу. В ее Бусинове пейзаж действительно не отличался эстетизмом, но ведь это же была ее собственная квартира, любимая. Еще бы, если бы она ее снимала, уж она бы выбрала какое-то другое место. Только вот… как сказать о том, что вся история с квартирной хозяйкой – вымысел, как? Разрушить все, что было нажито непосильным трудом? Такой мужик, и зачем она затеяла эту проверочку?! Ведь не простит же обмана, такой уж точно не простит. Он к ней со всей душой, вот, в кармане тысяча долларов лежит, а она? Ай, как все запущено.

– Лида, прекрати.

– А давайте действительно просто где-нибудь посидим, – неожиданно поддержала идею Жанна. Она вдруг подумала, что если допустить в квартиру Лидию, это может кончиться плохо – уж та в состоянии вычислить, что в доме никакой квартирной хозяйкой и не пахнет.

– Давайте посидим, поедим, а то вон у нас доктор какой худющий, – ерничала Лидия. – Сашка, ты ее что-то плохо кормишь. Хоть бы еще спать не мешал.

– Лидка!

– Ладно, умолкаю. Вон, поверни-ка направо, Дундук, там будет забегаловка одна. Кажется, – сосредоточенно посмотрела на дорогу Лида, вспоминая, как лучше проехать. Александр Евгеньевич Дундука пропустил, чтобы не связываться, не то попадешь еще больше под ее острый язычок, пусть уж лучше Дундук.

– И как только тебя Пашка выносит? – только добавил он.

Лидка фыркнула и ответила:

– Как видишь, плохо. Оглох напрочь, только чтобы не слушать. Вот, приехали.

Забегаловка оказалась дорогим рестораном, с мраморными полами, барной стойкой из красного дерева и тяжелой деревянной мебелью. Официанты при виде клиентов просияли такой радостью, что стало понятно – такое чудо случается не каждые пять минут.

– Чего изволите? – любезно согнулся пред честной компанией официант.

– Марафету, – хихикнула Лида, листая меню. – Где у вас тортики?

– Последняя страница, – с пониманием кивнул официант, а Жанна с немым изумлением посмотрела на Лиду. Тортики? А разве она не питается исключительно кровью убиенных младенцев? Нет? Странно. Какие нынче вампиры пошли.

– Жанночка, ты сегодня ела?

– Кушала, не волнуйся, – быстренько ответила Жанна.

– По ней видно, что она кушала. Глюкозу внутривенно? – ухмыльнулась Лида.

– Так, давайте-ка нам тогда… – сосредоточился Александр Евгеньевич. В результате Жанна была накормлена не хуже Остапа Бендера, и им бог к обеду (вернее, собственно, к ужину) послал густой красный борщ, такой, какой Жанна в последний раз только у мамы в Самаре ела, когда мамочка еще была жива. Баклажаны с чесночком, сдобренные Лидиным комментарием: «Ты что, Дундук, заказываешь? Целоваться не планируешь?», отчего Жанночка стала пунцовой. Овощной салат, стейк с кровью – для Лиды (все-таки вампир, определенно) и домашние котлеты для Дундука (простите, для Александра Евгеньевича), что окончательно умилило Лидию.

– Светлов, стоило ли разводиться, чтобы в ресторанах домашние котлеты заказывать. Слушай, а как там Маринка-то поживает? Она-то уже в курсе? – Тут Лидка кивнула в сторону Жанны.

– Лида, прекрати. Это совершенно ее не касается.

– Я-то это знаю, а она? Знаете, Жанночка, у Александра Евгеньевича нашего повышенное чувство вины – перед всеми и за все. Очень удобно в определенных обстоятельствах, но надо уметь пользоваться.

– Я не собираюсь никем пользоваться, – вставила Жанна, против воли набросившись на борщ. Слишком уж вкусен, а питание, которое Жанна получала в больнице, действительно в основном состояло из кофе, аскорбинок и питательных разговоров с коллегами.

– Я понимаю, но ведь есть же и другие. И они пользуются и пользоваться будут. Тут уж ничего не попишешь.

– Лида, мы не за этим сюда приехали, чтобы Жанну Владимировну пугать моим темным прошлым.

– Да, Дундук, ты прав. Давай-ка лучше напугаем ее нашим совместным темным будущим, – ухмыльнулась Лида и откусила своими идеально белыми ровненькими зубами солидный кус мяса. Жанна поежилась, а Саша как-то немного сник и кивнул.

– О чем вы? – нахмурилась Жанночка.

– Ну, говори, – кивнула Лида, глядя на Александра Евгеньевича. Но тот сейчас действительно был больше дундук – молчал и мялся.

– Лучше ты, – в итоге буркнул он.

– Ладно, – не стала ломаться Светлова. – В общем, Жанна Владимировна, мы тут посовещались и решили решить все ваши материально-жилищные проблемы взаимовыгодным образом.

– Что? – Жанна чуть не подавилась борщом. – Что вы имеете в виду?

– Вы благородный человек, Жанна Владимировна, – продолжала, улыбаясь, Лида. – Это я сразу поняла, когда вы от взятки так отчаянно отбивались. Хотя ведь деньги вам были нужны – жизнь-то нынче какая дорогая. Даже если и в Бу́синово жить.

– Я не жалуюсь.

– Что еще раз подтверждает, что вы благородный человек. Снимать такую квартиру в такой дыре и не сбежать в какую-нибудь навороченную частную клинику – это поступок, достойный пера какого-нибудь художника, поэта. На худой конец, копирайтера.

– Что ж ты паясничаешь-то, а? – возмутился Саша. – Жанна, ты понимаешь, нам очень нужна помощь. Вот мы и подумали, что можно…

– Что можно совместить приятное с полезным. Вы сэкономите деньги на оплату квартиры, мы получим высококвалифицированного специалиста в доме. К тому же такого симпатичного! Нет, мы будем доплачивать. Просто будет очень правильным объединить все наши проблемы в одну! – закончила Лида и принялась за подоспевший тортик. Жанна сидела с открытым ртом, в котором ничего не лежало. От изумления она просто забыла, что она им еще и ела.

– Жанна, мы подумали: что, если снимем большую квартиру, перевезем туда Павла, от твоей и моей квартиры откажемся, Лидкин дом сдадим, пока он не продается. И попробуем поднять его хоть немного на ноги.

– Кого? – глупо спросила Жанна.

– Ну, брата! – пояснил Саша.

– Но он же… ему еще надо операцию делать на позвоночнике. Слуха нет, надо обследовать. Вполне вероятно, что он вообще останется…

– Мы отвезем его в Германию, как только продадим дом. Я уже отослала его историю болезни, – неожиданно сухим и «нормальным» тоном перебила ее Лида. – И сделаем все возможное, чтобы поставить его на ноги, если это будет возможно. Если уж выяснится, что надежды нет, я буду сама решать этот вопрос, не сейчас. Он нуждается в уходе, в уколах, в процедурах. Я могу утереть ему слюни, но капельницу поставить не могу. С другой стороны, раз уж вы подпали под невероятное обаяние нашего Дундука, а он, соответственно, под ваше – все уши уже прожужжал, а в больнице вашей практически поселился, – отчего бы не воспользоваться таким прекрасным моментом и не попробовать.

– Но я… не уверена, что это хорошая идея, – робко прошептала Жанна, чувствуя, что теперь уже она запуталась окончательно.

– Почему? Ты не хочешь попробовать жить вместе? – вдруг как-то помрачнел Саша. – Я думал, что мы…

– Жить вместе? – еще больше удивилась Жанна.

– Ну, конечно, – кивнул Саша, нервно теребя в пальцах салфетку. – Я понимаю, это не самое простое решение. Я тоже уже пробовал и… до сих пор чувствую себя виноватым…

– Я говорила! – довольно вставила Лида. – Он всегда чувствует себя виноватым. Это очень удобно, кстати, если что, он и перед вами так же будет себя чувствовать.

– Я понимаю, что мой брат тут ни при чем, но сейчас я нужен ему. А ты нужна мне, – оправдывался Саша. – И потом, ты же действительно имеешь проблемы с деньгами. Все же тысяча долларов на дороге не валяется. У тебя не такая большая зарплата, а тут все расходы возьмем на себя мы.

– Ты тоже? – искренне удивилась Лида, жеманно пожав плечами. – А я думала, что я буду платить за все.

– Я принял решение: я продаю бизнес. Мне сейчас не до него, а его практически надо строить заново. Я не хочу, тем более в Лефортово – там вообще салон такого класса не нужен, – неожиданно сообщил Саша. – Так что… у меня тоже есть возможность помогать.

– Славно. Значит, у меня останутся деньги на пьянки-гулянки, – пошутила Лида. – Ну так что, вы согласны? Да или да? Или, может быть, ДА?!!

– Это… все так неожиданно… – промямлила Жанна.

– Неожиданно – две полоски на тесте, а это деловое предложение. Кстати, Дундук, ты не сказал, у нее есть дети?

– Нет, – замотала головой Жанна.

– А у меня есть. Вы как к детям относитесь? Ладно, стерпится – слюбится. Вы, значит, деньги за хатку должны ведь за месяц вперед? И последний месяц у вас уже наверняка оплачен?

– Ага, – автоматически кивнула Жанна, не совсем понимая, о чем это Лида говорит. Жанна не представляла себе всех этих тонкостей арендной жизни, так что решила тупо кивать болванчиком. Говорят же, молчи – за умную сойдешь, вот она и молчала.

– Уведомляйте вашу хозяйку, что этот месяц последний. И денег не давайте, лучше оставьте их себе.

– Но как же…

– А что такого? Мы будем считать это авансом, закрепляющим наш союз нерушимый. Нет-нет, Жанна, не пугайтесь – все это только на полгода, на год максимум. Надо поднять Пашку на ноги, чтобы я могла лично отматерить его за все, что он натворил, – так, чтобы он меня услышал. И желательно, смог членораздельно ответить.

– Этого я обещать не могу, – грустно покачала головой Жанна.

– Я знаю, – сощурилась Лида. – Но это же не повод опускать руки. Пока надо начинать с самого простого. А там будет видно.

– Слушай, надо же, как оно все обернулось! – восхищенно присвистнула Маша, когда Жанна, едва появившись на работе, бросилась ей на широкую (четвертого размера) грудь в жалобах и стенаниях.

– Что же мне делать? Как же теперь ему все сказать? Зачем меня мама такую дуру родила?!

– Вопрос, конечно, интересный, но риторический. И чего же ты думаешь делать? – спросила Маша, раскуривая сигарету.

– Напиться? – предложила вариант Жанна.

– Это можно. Но только проблема останется на своем месте, и к одной головной боли добавится еще и другая, – уверенно добавила подруга. Ситуация действительно складывалась невероятная. Александр Евгеньевич, который всю жизнь (особенно послебрачную) сознательно бежал от любых серьезных отношений, в вопросах с Жанной Владимировной Мастерковой прямо на себя становился не похож – влюбился, как малолетка. Звонил чуть ли не по пять раз на дню, говорил всякие милые комплименты, от которых хирурга, видавшего всякое на пути к Большой Любви, размазывало по дивану с глупой улыбкой на лице. Он следил, чтобы она вовремя обедала, для чего приезжал и самолично выводил ее из 1-й хирургии на свет божий ровно в промежуток с тринадцати до четырнадцати часов, чтобы покормить в ближайшем кафе.

– Он такой, что я каждый раз боюсь проснуться, – жаловалась Машке Жанна, возвращаясь на рабочее место с букетом цветов – красными банальными розами, которые тем не менее Жанне дарили вот так, без повода, чуть ли не в первый раз в жизни. Обычно мужчины ограничивались бутылкой или конфетами, иногда привозили сувениры из каких-нибудь умеренно-дальних стран. Однажды кавалер принес курицу гриль и искренне считал, что это вполне нормальная романтика – сидеть вдвоем и кормить друг друга кусочками курицы, завернутыми в промасленный лаваш. Экзотика! А тут вы со своими красными розами в четвертый раз. Что за банальность! Но в их столовой от этой банальности становилось светло и радостно.

– Нет, что ни говори, а банальность – это прекрасно, – вздыхала Машка, глядя, как румянец не сходит с прежде бледных Жанниных щек. Без всякого свежего воздуха какой цвет лица. Что только с людьми любовь делает! – Так когда переезжаешь?

– Через неделю. Павла выписывают, а я сдаю квартиру хозяйке, собираю чемоданы и аля-улю – прощай, родное Бусиново. Слушай, еще немного, и я сама поверю, что эту квартиру снимаю. Я там бываю все реже и реже – Саша не любит находиться на чужой территории.

– Так он же тоже вроде квартиру снимает, – припомнила Машка.

– Да. Но у него тоже есть своя квартира – в ней его бывшая живет.

– А он снимает? Зачем? Компот будешь? – разом обо всем спросила Машка, заглянув в бидоны из-под обеда.

– Нет, не буду. Да, представляешь, снимает, – возмущенно всплеснула руками Жанна. Такая несправедливость возмущала ее до глубины души. Представить, чтоб вот она так после развода взяла и оставила свою, многотрудно выстраданную квартирку какому-то там бывшему – даже ее богатое воображение бунтовало против такого насилия. – Теперь, говорит, самое трудное – перевезти библиотеку. У него книг – три шкафа до потолка, и он, кажется, все читал. Я столько только в институте читала, да и то не по доброй воле.

– Может, он что-то скрывает? – заподозрила Маша.

– Не знаю. Может, и скрывает. Только мне сейчас важно, чтобы он не рассекретил меня. В общем, он тут мне вызвался помочь с переездом. Я, правда, не дура – сказала, что вся мебель в квартире хозяйская. А то бы мне и мебель пришлось переть, представляешь?

– Более глупого положения у тебя еще никогда не было, – рассмеялась Маша, подливая себе компот из остатков больничного обеда.

– Ну, почему, – возразила Жанночка. – А помнишь моего возлюбленного Генку? Который клялся в вечной любви и предложение мне делал? А потом спер кошелек и мобильник, пока я спала? Мне кажется, это было еще более глупым – проснуться, а тебя обокрал жених. «Жених» – слово-то какое глупое.

– Слушай, а ведь вы с этим Александром Евгеньевичем еще и пожениться можете. А что, люди вы еще молодые, свободные.

– Нет, ты что? Это несерьезно. А теперь вообще, когда он узнает про весь этот цирк – выкинет меня на улицу и фамилии не спросит.

– Тогда тебе надо, пока не началось, по-быстрому забеременеть, родить, женить его на себе, а только потом признаваться, что у тебя на самом деле есть квартира в собственности. Честно говоря, будь я на его месте, в такой ситуации я бы тебя однозначно простила. Все-таки ты была бы мать моих детей.

– Да уж. Посмотрим, – вздохнула Жанна. – Чего только не сделаешь ради любви!

Утверждение 15

Дети должны, безусловно, следовать указаниям родителей

(____баллов)

«Он любит только меня», – как мантру повторяла Марина эту фразу, бегая из угла в угол по своей уютной квартирке, которая в последнее время все больше стала напоминать склеп. Работа – дом, работа – дом, и так, как по кругам Дантова ада. Но все это, эту жизнь, эти очереди в коридоре, это безденежье и маршрутки – все можно было перетерпеть, пока Марина знала, что у нее есть цель. Вернуть семью, показать Саше, как он ошибался в тот день, когда сказал ей, что больше не может. Не может чего? Жить в тишине и уюте чистой квартиры? Получать на завтрак свежевыжатый сок? Вести долгие интересные разговоры о живописи, литературе. Он же такой умный, такой тонкий, ранимый – за все на свете хочет отвечать. Он просто устал, испугался ответственности. Но он обязательно вернется, обязательно поймет, что в одиночку в этом мире не выстоять. И что Марина – это тот самый человек, та самая половинка, без которой он никогда не сможет почувствовать себя счастливым. И этой мысли хватало, чтобы выносить долгие скучные дни в нотариальной конторе, шеренги из бумаг, скучную и серую жизнь.

– Не думаю, что тебе стоит беспокоиться, но, кажется, у твоего Саши появилась девушка, – обронила Ника, сидя у камина с бокалом глинтвейна в руке. Март только назывался весенним месяцем, а на поверку оказался даже еще снежнее и вьюжнее, чем тот же январь. Снегом было завалено все, его в этом году было столько, что можно было совершенно не бояться за озимые – замерзнуть под полутораметровой толщей они бы не смогли. Впрочем, Марине было плевать на озимые.

– Девушка?

– Ну не парень же!

– С чего ты взяла? – забеспокоилась Марина, кутаясь в полы своей шерстяной шали – сама вязала от нечего делать.

– С чего взяла? С того, что он с ней живет! – ухмыльнулась Ника, внимательно наблюдая за реакцией. В последнее время ей нравилось делать людям больно. Наверное, оттого, что ей самой жилось невыносимо скучно и одиноко в этом дворце Снежной королевы. Здесь явно не хватало Кая, но где его взять, да такого, чтобы смог дать Нике именно то, что она ищет, что искала в Париже, чего пыталась обрести после, в Египте (небезуспешно, но вспоминать не хочется)? Она уже почти потеряла всякую надежду встретить любовь, которой все возрасты покорны, хотя, если быть честной, Ника не рассматривала варианты старше тридцати пяти.

– Живет? – Марина поперхнулась, попыталась откашляться, подошла к окну, чтобы скрыть выражение своего лица.

– Да, уже месяца два, – буднично продолжила Ника и подбросила полено в огонь. – Господи, когда ж уже весна-то! Прямо ужас какой-то. А еще говорят про глобальное потепление. Нет, ученые ничего не смыслят в этом.

– Но он же… слушай, он же с братом живет. И с Лидкой. Да, точно, он мне сам говорил, он звонил мне пару недель назад!

– И что он тебе говорил? – иронично подняла бровь Ника. Уж кто-кто, а она-то знала, кто кому звонил у Саши и Марины. Сама она и звонила, придумала опять какой-то предлог типа сломанного огнетушителя или порвавшегося пледа. Как только у нее они не переведутся, эти дурацкие поводы.

– Говорил, что они с Лидой решили пока сдать дом, до продажи. И будут снимать квартиру, чтобы вместе за Павлом ухаживать. Там просто куча чего ему назначено, и какие-то процедуры, и гимнастика. Вот они и…

– И? И он забыл добавить, что вместе с ними там проживает очень милая докторша – та самая, с которой он теперь амуры разводит. Правда, удобно? Он у тебя молодец, умеет правильно выбирать женщин!

– Ты можешь что-то путать. Наверное, эта докторша просто к ним приходит, – нервно добавила Марина. У нее дома в шкафу висело несколько Сашиных рубашек и один хороший, дорогой костюм, который он привез из Вены прошлой весной. В холодильнике были заморожены несколько очищенных маленьких форелей, потому что он их очень любит, а готовить их – пять минут в микроволновке. У порога на коврике с медведем стояли его тапки – сорок четвертый размер, а в ванной имелся флакон его туалетной воды. Он не мог с ней так поступить, он просто не мог!

– Конечно, я путаю. Мне просто так сказали, сама я с этой докторшей чая не пила, не очень-то и нужно. Так что я просто тебе сказала – по-дружески, – пожала плечами Ника. Что ж, если подружка предпочитает заниматься самообманом, это ее дело. А у Ники сведения были самые верные, от Лемешева, который приглядывал за светловской родней. Уж почему у него так много беспокойства вокруг этих зазнаек, непонятно. А только Лемешев даже адрес назвал – что-то в Куркино, фи, какое место. Что и говорить, после аварии Лидка распустилась и падала все ниже. Говорят, даже волосы теперь не красит. Кто говорит? Да все тот же Лемешев.

– Ладно, все равно спасибо, – через силу выдавила из себя Марина. – Я с ним поговорю.

– Отличная идея, – кивнула Ника и протянула Марине бокал.

– Нет, я, наверное, поеду, – отказалась та и посмотрела на Нику явно больными глазами. Раненое животное, а не самостоятельная женщина. Ника могла бы посмеяться этому, если бы не было ей теперь так интересно понять, что это за чувство, которое заставляет Марину так убиваться и смотреть глазами побитой собаки. Нет, бесспорно, Светлов-старший видный мужчина, но не единственный же на свете. Ведь столько лет прошло, а у Марины ни одного романа. Или практически ни одного. Как-то она рассказывала, что по пьянке, на каком-то празднике в своей нотариальной конторе она целовалась в укромном уголке с адвокатом из соседнего офиса. Но сколько потом было слез и самобичевания! Я предала Сашу, как я могла, ах, какая же я дрянь. Нет, этого Нике было не понять. И любви такой вот – безответной – тоже понять она не могла.

– Подожди, ты же завтра собиралась.

– Я не могу, – помотала головой Марина и почувствовала, как невероятная тяжесть придавливает ее к земле. И эта пустая роскошь, и эта женщина напротив, с хищным красивым и таким молодым лицом, раздражали ее. Ей не хотелось больше ничего знать о своем бывшем, хотелось вернуться домой, остаться одной со своими рубашками, с костюмом, который он сам у нее оставил где-то год назад, когда испачкал его случайно на улице и заскочил к ней переодеться. Ведь не пошел же он в магазин, не купил просто другой костюм, а сразу вспомнил, что у него есть дом на Таганке, где есть во что переодеться, где его ждут.

Сейчас Марина сидела в углублении гардероба и плакала. Только бог знает, каких трудов ей стоило сдержаться и не зарыдать по дороге. Все те два часа, что перлась она от этой проклятой Новой Риги, где ничего, буквально ничего не рассчитано для простого, нормального человека. На остановке, где она глотала слезы почти сорок минут, а Ника, стерва, даже не предложила подвезти – она, видите ли, выпила. В метро, на переходах Марина держалась, а теперь вот расклеилась. Ревела, сидя под рубашками, утыкаясь носом в костюм, будь он неладен. Ведь получается, Марина уже несколько лет живет с этим вот костюмом. И пересматривает те фильмы, которые когда-то они смотрели вместе с Сашей, и слушает музыку, которую он любит, к которой он ее приучил. Она была ему хорошей женой, что же случилось, почему он, несмотря на все ее старания, надежды, на ее терпение и понимание, все же не пришел, не вернулся, не понял, что лучше Марины для него никого нет. И что такого в этой его новой девушке, раз он решил с ней жить, если только это действительно правда, а не выдумка одуревающей от скуки степановской вдовы.

– А то ты не знала, что у него есть другие бабы! – вдруг сказала она самой себе. – Подумаешь, девушка. Такое случается у всех, и даже не всегда этому предшествует процедура развода. Мужчине нужен секс – это известно всем, он нужен для здоровья, для того, чтобы не было простатита. В его возрасте это уже важно!

Подожди его во всем обвинять! – подбодрила она саму себя. – Ты не должна так думать о нем, надо просто позвонить и спросить. Позвонить и спросить. Уверена, все разъяснится. Какая там докторша, он любит только тебя. Это несерьезно. Ты просто должна все узнать. Обязана все узнать, а не сидеть тут и лить слезы под его костюмом.

Но звонить не хотелось. Трубки, что домашняя, что мобильная, стали какими-то неимоверно тяжелыми, они терялись на глазах, прятались за книгами, скрывались в щелях – звонить Саше сейчас? В таком состоянии? Не лучше ли подождать с этим? Может быть, на следующей неделе? Или когда надо будет мыть окна, когда станет тепло. Он всегда приезжает, чтобы ей помочь. Он приедет, она посмотрит ему в глаза и все поймет сама, без всяких слов. Зачем спешить?

Марина убаюкивала себя, не без помощи бутылки «Шардоне», хотя было бы правильно назвать это пакетом «Шардоне» – из экономии Марина покупала вино в двухлитровых картонных коробках. Сегодня коробки было даже недостаточно, чтобы усыпить ее ревность, заглушить боль. Но ей уже почти удалось, она практически уже засыпала, положив голову на Сашину рубашку – нет, не для того, чтобы вдохнуть его запах. Какой, на фиг, запах, если Марина все давно перестирала, накрахмалила и выгладила? Но даже и без запаха эта рубашка была его, она висела здесь с тех времен, когда он возвращался каждый вечер и открывал дверь своим ключом, говорил: «Я дома».

Марине стало почти хорошо. Она закрыла глаза и подумала, что могла бы оправдывать его бесконечно, пока он бродит где-то и живет своей жизнью. Главное, что он есть. И тут прозвенел звонок. Марина дернулась, не сразу поняв, откуда он раздается – противный, старый звон дисковых аппаратов. Звонил мобильник. Марина с трудом вылезла из шкафа, утерла слезы и пошла на звон, она думала, что это Ника все-таки решила поинтересоваться, как подруга до дому добралась по такой пурге – все ли в порядке. Но это была не Ника. Это была Лида. Ее номер определился и заставил Марину замереть в испуге. Лидия Светлова сейчас – это было почти опасно, ведь она-то уж точно знает все из первых уст – она, кажется, тоже живет вместе с этой… Не к ночи будет помянута, докторшей. Марина понадеялась, что Светлова повесит трубку, но она знала, что, если Лидке что-то надо, она будет трезвонить всю ночь, а добьется ответа. Лучше уж ответить, тем более что это, может, и есть судьба.

– Лида? Привет, – устало пробормотала Марина. Тон – безнадежный.

– Все сохнешь? – неожиданно весело спросила Лидка.

– В смысле?

– По Сашке? – уточнила она. Они не разговаривали больше полугода, наверное, но ее голос совсем не изменился. Ни интонация, ни тембр. Ни матерные междометия.

– По Сашке не сохну, – буркнула Марина.

– Это правильно. Слушай, тогда ты молодец. Давно пора выкинуть этого дундука из головы, он тебе не пара.

– Раньше ты говорила другое, – зацепило Марину. – Что ты вообще-то звонишь? Как Павел?

– Павел научился шевелить пальцами и мычать, – еще веселее проговорила Лида. – Если так пойдет, к маю сможет самостоятельно, без посторонней помощи показать всем Fuck. Мы над этим работаем.

– Лида! – фыркнула, не удержав улыбку, Марина. И действительно, отчего же у Лиды такой СОВСЕМ уж радостный голос, ведь, судя по тому, что рассказывала Ника, она должна бы невыразимо страдать от горя. Хотя… о чем это она, Лида и глагол «страдать» вместе не употребляются.

– А что, тоже прогресс – показать Fuck.

– Да уж. Рада, что ты держишься. Дом-то продали? – спросила Марина, хотя от Ники уже знала, что нет, пока не продали. Но зачем Лиде знать, что она общается с Никой.

– Держится подросток за член, – отрезала Лида. – А я живу. Дом под авансом, спасибо, что спросила. Можешь уже доложить Степановой, а то она, сто пудов, нервничает, когда же мы из ее рая уберемся. Уже, мол, скажи, убрались. Слушай, я хотела тебя предупредить – мы будем в Сашкину квартиру с Машкой прописываться. Так что тебе будут приходить квитанции теперь подороже – ты уж не сочти за труд, позвони, я тебе денежку переведу, ок? Там ненамного должно бы выйти дороже, но, может, для тебя это будет критично.

– Какая забота, – фыркнула про себя Марина. Мол, какие мы богатые, заботливые, думаем, чтобы бедной родственнице на квартплату хватило.

– Что? Ты что-то сказала? – переспросила Лида, у которой и вправду было отличное настроение.

– Я спросить хочу, а почему Саша сам мне не позвонил? – решилась все-таки Марина.

– Саша? – В голосе Лиды почувствовалось небольшое напряжение. – Слушай, ты кончай о Светлове грезить. И выкинь весь его хлам.

– Почему?

– У него есть женщина, и, по-моему, у них все серьезно, – помявшись, все-таки сказала Лида. Да уж, не для этого она звонила, но, видно, судьба такая. Ничего не попишешь, а если взялась говорить с Мариной, будешь говорить и о Сашке Светлове.

– Ты не можешь знать. Он бы мне сказал.

– Чего он тебе скажет – он же дундук. Он твои чувства ранить боится. А я тебе так скажу, что хватит тебе, молодой девке, тратить свое время на мужика, который давно о тебе и думать забыл.

– Это неправда.

– Уж поверь, правда. Думаешь, если ты еще год-другой хорошенечко подождешь, если дашь о себя ноги вытирать, он снова к тебе воспылает? Опомнись, таких, как ты, только и бросать.

– Почему?

– Да потому, – зло хмыкнула Лида. – Потому что ты же сама себя не ценишь. Ты сама себя за что считаешь? За дерьмо, за грязь из-под ногтей. Бежишь по первому зову. Рыдаешь, помощи просишь. Сашка – тюфяк, он тебя обидеть боится, думает, что в ответе за тех, кого приручил, маленький принц-переросток. Блин. Только не любит он тебя. Ни капли. Даже в памяти не держит. А помогает из воспитания. Таким уж его вырастили, вспомни хоть Эмилию Вячеславовну. Помнишь ее седой пучок на голове? И это «деточка, ты еще так молода…».

– Что же ты тогда раньше молчала?

– Раньше? Как тебе сказать. Мне на тебя раньше было наплевать.

– А теперь что, что-то изменилось?

– Нет. Мне на тебя и сейчас наплевать, ты же знаешь. Я же стерва, правильно? Но ты теперь для меня как та собака перед машиной – бегает, глупая, сама не понимает, как это опасно. И проехать не дает, и жалко ее. Ведь если не я, так другие раздавят. Зачем же я буду смотреть, как тебя давят, если можно тебе посигналить. Вот я и сигналю – беги, Маринка, занимайся своей жизнью, не трать ее на мудаков. Тем более на влюбленных мудаков. А Сашка влюблен, будь уверена. Он бегает почти без крыши, вчера ее домой на руках нес, от переизбытка чувств. Через снега и буераки, метров аж двести сдюжил. Я своими глазами…

– Ее? – еле слышно переспросила Марина.

– Ее. Жанну, – без тени сочувствия подтвердила Лида. – Так ты про прописку поняла?

– Поняла, – автоматически кивнула Марина и нажала на красную кнопку. Перед глазами все поплыло, она отшвырнула телефон, оглянулась, посмотрела, как тени пляшут по окончательно потемневшей комнате.

Ах, Лидка, ах, стерва, что же теперь делать, если вся жизнь была в этих мечтах, если ничего другого-то в этой Маринкиной жизни нет. Не искать же смысл в работе помощника нотариуса? Глупо, как глупо, все развалила, а как жить дальше – кто скажет? Марина как стояла, так и села на пол в своей (в его, тоже в его, запоздало поправилась она) квартире. Слез не было, она вылила их в шкафу, когда плакалась костюму, а теперь осталась только какая-то тупая пустота. И откуда-то из небытия вынырнула та сцена, когда Саша сидел вот тут, напротив, в этой самой квартире и пытался путано, несвязно объяснить, что все кончено, что он ее не любит и никогда не любил. А женился, видимо, только чтобы не отстать от брата, с которым всю жизнь они были и лучшими друзьями, и самыми рьяными соперниками. С детства, еще когда плевались, кто дальше.

Он закрывал лицо руками, словно пытался отмахнуться от всех ее вопросов и уговоров. Она вспомнила, как объясняла ему, пропуская мимо ушей все, что он говорил, что им, наверное, просто нужно было тоже родить ребенка, что из-за этого у него сейчас кризис. Но все пройдет и… а потом он… сейчас Марина отчетливо вспомнила, как Саша посмотрел на нее усталыми глазами и сказал, что он, наверное, подонок, но ребенка от нее никогда не хотел и не хочет. И это был бы тотальный кошмар и для него, и для нее. И для ребенка в первую очередь.

А ведь она-то ему не поверила, ни единому его слову не поверила, даже не стала слушать. Глупая дура, гусыня. Идиотка. Почему она решила, что он сам не знает, что творит? Почему все вокруг ей поддакивали? От злости Марина шарахнула кулаком по полу, так, что стало больно. И еще, еще. Безмозглая корова, ведь он никогда ничего не обещал тебе больше. Он просто приезжал выключатель починить, а ты видела в этом НАДЕЖДУ. Какая, на хрен, надежда? Что за сказки ты себе рассказывала, а все вокруг смеялись. Или даже если не смеялись – все равно. Столько лет, столько долгих одиноких лет. Дней и, что самое обидное, ночей. Сколько людей прошло мимо. Тот адвокат ведь звонил, почему она не стала с ним встречаться? Кажется, именно тогда Саша приехал в этом своем перепачканном костюме. Да, и Марина навыдумывала себе бог весть что. Дурища.

Лидка, сучка, стерва белобрысая, права – сколько можно. Марина сидела на полу, и злые слезы брызнули из ее глаз. Выкинуть все, забыть, начать заново. Никогда он не любил ее и никогда не полюбит, а будет любить другую женщину, Жанну, будет ее носить на руках. Марина вскочила, подошла к шкафу, открыла его с осторожностью, достойной сапера, и, памятуя Лидкин совет, а также все виденные случайно или не случайно (ибо кто из нас знает, что в этом мире бывает случайным) программы Клуба бывших жен, выволокла костюм из шкафа, за рукава, за штанины и бросила перед собой. Потом она так же точно поступила с рубашками, которые, как ей даже показалось, пытались упираться, цеплялись за вешалки, пытались ухватиться за ее платья.

– Нет, даже не думайте! Вы трупы! – прошипела она, сдувая прилипшие волосы с лица.

Она выволокла рубашки на балкон, бросила в большой эмалированный тазик, заметалась в поисках спичек, которые, как назло, не желали находиться.

«Осторожно, дура, квартиру не спали», – раздался предостерегающий шепот в ее голове, но она только зверски засмеялась.

– А она не моя! – И зажгла ткань. Хлопок долго тух и дымил, отказываясь гореть. – Ах, так! – взбесилась Марина, пошла в прихожую и долго рылась там, пока не откопала в недрах какой-то растворитель (в Сашиных же инструментах). С растворителем дело пошло веселее – не то слово, столб огня полыхнул до плиты вышестоящего балкона.

– Пожар! – закричал кто-то с улицы, и Марина тихо осела на балконе.

– Ух, ни хрена себе. Улыбаемся и машем, – захихикала она, прячась.

Растворитель догорел, но рубашки полыхали, выдавая стабильные клубы дыма. Тогда Марина все-таки опомнилась, залила обгоревшие лохмотья водой, пока тут не началось всемирное пожаротушение, вытащила тазик на черную лестницу дома, как воришка прокладывая себе путь, и спустила черную тряпичную жижу в мусоропровод.

– А был ли мальчик?! – ухмыльнулась она, вернулась в дом, приняла душ, переоделась, причесалась и накрасила губы. Мало ли, все-таки кто-то вызовет пожарных. Среди них встречаются очень даже симпатичные мужчины. Да.

Утверждение 16

Я – увлекающийся человек

(______ баллов)

Ника скучала. На улице расцвела весна, отгремели майские праздники, деревья покрылись зеленой листвой, а в Никиной жизни не происходило ничего, что заставило бы ее сердце петь. Скука оказалась самым невыносимым медленным ядом, который Нику потихоньку убивал. Любви, которой она так искала, все не было (охранники, с которыми Ника по привычке заигрывала на КПП, не в счет), деньги были, а любви не было, и телевизор надоел. Ника хотела пойти в кино, по ящику рекламировали какой-то потрясающий воображение трехмерный фильм, в котором ты должен как бы погрузиться в параллельную реальность, но не одной же ей туда погружаться, верно? Хотела пойти с Маринкой, но с той происходило что-то странное. Она как с цепи сорвалась, грубит, бросает трубки. Однажды Ника просто набрала Маринкин номер, ждала, долго ждала, гудка до десятого, пока приятельница не соизволила взять трубу.

– Сто лет тебя не слышала. Как ты? Как дела?

– Работаю, – сухо, без энтузиазма пробормотала Марина.

– Чего не звонишь?

– Да так, как-то все не до того.

– Как там Светлов? Небось бросил уже свою докторшу. А Лидка, дом продала?

– А тебе чего? – еще суше переспросила Марина, чем окончательно поставила Нику в тупик.

– Ну… просто звоню, интересуюсь твоей жизнью. Как ты, что ты.

– Не надо лжи! Нет тебе до меня никакого дела, – ответила Маринка, и то напряжение, которое в последнее время Ника чувствовала между ними, растеклось в реальной, осязаемой форме.

– Ты несправедлива.

– Возможно, – раздосадованно согласилась Марина, только чтоб отвертеться. – Только я не понимаю, а с чего я должна быть справедлива. Ты уж извини, Ника, но я тебя развлекать не поеду. И Светловы меня больше не интересуют. Ни все вместе, ни по отдельности.

– Неужели?! – поразилась Ника. – А что случилось?

– До свиданья. Да, кстати, дом Лидка продала, так что имей в виду – можешь уже окончательно выкинуть ее из головы.

– Но… ты почему такая злая? – растерянно спросила Ника. Она просто не понимала, что происходит. Теперь сиди все выходные одна.

– Потому что жизнь такая. Озвереешь тут, – пояснила та и швырнула трубку. Ника еще долго сидела и смотрела на свой дом, на свою кухню, такую чистую и пустую, с корзиной фальшивых фруктов на столе. Почему-то Степанову это казалось красивым, а Ника об этом не задумывалась. Только Лидка Светлова всегда ехидничала, что это самый писк моды – кормить гостей пластиком. Новая диета. Теперь и Лидка уехала, продала дом. А фальшивые фрукты – это действительно лоховство. И почему она не выкинула их отсюда сразу после степановской смерти. Господи, как же много времени прошло, а Ника и не заметила. Так ведь и вся жизнь пройдет, в четырех стенах – ради чего?

– Может, ребенка родить? – вслух задумалась Ника.

Она часто в последнее время стала разговаривать сама с собой. И забывала по утрам краситься. И покупала вместо вина коньяк, а вместо коньяка просто водки. Лидка всегда любила водку. Почему они, кстати, поссорились? Из-за чего? Ника уже даже не смогла вспомнить, как и Лидкиного лица.

– Ладно, значит, пойду в кино одна, – решила она и села в машину. Потом подумала, вышла из нее и вызвала такси, потому что уже прилично употребила за день горячительных напитков, а пенсия по утрате кормильца у нее хоть и была большая, да не настолько, как зарплата у нынешних гибэдэдэшников. За пьянку сейчас брали по какому-то сказочному тарифу.

В кино Нике понравилось. Она купила себе пива (ничего крепче они не наливали), слопала огромный бидон попкорна и поймала на себе несколько заинтересованных взглядов. В полумраке, она знала, ее лицо смотрелось особенно выигрышно. Вот уж воистину, темнота – друг молодежи. Правда, источники заинтересованных взглядов пришли в кино не одни, они были обложены шумными женами и чавкающими перемазанными в кетчупе детьми. Один мужчина был без детей, но с девушкой, которая мертвой хваткой висела у него на руке и постоянно что-то ему говорила, без остановки. Он кивал и поглядывал на Нику. Ника делала вид, что заинтересована исключительно происходящим на экране, хотя там творилось что-то громкое, быстрое и непонятное. Кто-то кого-то пытался поймать и застрелить. Как всегда, спасали мир. Но из зала Ника выходила в более приподнятом настроении.

Правда, она не знала, что же делать дальше. Вызывать такси и отправляться домой? Нет, только не это. Просто так, без всякой цели шататься по спальным районам Москвы тоже было не самой лучшей идеей. За столько лет сидения взаперти Ника стала воспринимать окружающее пространство как некую агрессивную среду, постоянно таящую в себе угрозу. И теперь Ника против воли немного боялась отойти хоть на десять метров от сияющего, залитого ярким светом реклам торгового центра. Совсем было отчаявшись что-то придумать, она уже почти что решила пойти и просто побродить еще раз по магазинам, как вдруг услышала то, чего услышать хотела уже очень давно.

– Девушка, а вы почему скучаете в такой вечер? Давайте скучать вместе?

– Что? – Ника обернулась и увидела обладателя голоса. Да, это был, конечно, не совсем принц из ее грез, особенно не из тех, которые она воображала прошлой осенью в Париже. Перед ней стоял молодой, лет тридцати – тридцати двух, коротко стриженный белобрысый парень, с веселыми, блестящими (не без спиртного, видимо, обошлось) глазами и приятной улыбкой. На парне были какие-то форменные брюки, похожие на милицейские, но другого оттенка, и ветровка, напоминавшая куртку летчиков.

– Вы обращаетесь ко мне? – попыталась более-менее строго переспросить Ника. Все-таки что он себе воображает?

– К тебе, – кивнул он, перейдя на «ты». – Хочешь выпить?

– Нет, спасибо, – поморщилась она, про себя подумав, что не зря она так опасалась здешних мест. Что это за маргинал? Нет, к черту, в Египет. Там, по крайней мере, тебе не будут хамить.

– У меня только смена закончилась, а тут ты стоишь, такая вся прекрасная. Ты случайно не Елена?

– Нет, – фыркнула она, косясь на непрошибаемо-наглого молодчика.

– Слушай, не Елена, я серьезно говорю – ты мне понравилась.

– И что? – пожала плечами она. Хотя против воли потеплела – хоть кто-то, пусть и такой вот, видит, как она молода и хороша собой. Даже в джинсах, которые она надела, чтобы не выделяться.

– У меня есть идея – хочешь, я устрою тебе самое незабываемое приключение дня? А ты меня за это поцелуешь, – продолжал наглец. – Только сначала давай зайдем, я парням пива возьму. А ты пиво будешь?

– Вы о чем? Каким парням? – вытаращилась Ника. – Ничего я не хочу, почему бы вам не попробовать познакомиться с кем-то еще?

– Но что же мне делать, – насмешливо посмотрел ей в глаза этот паразит, – если я хочу попробовать с тобой!

– Не дождетесь, – разозлилась Ника и сделала было шаг в сторону, как он взял ее за руку и извиняющимся тоном пояснил:

– Я имел в виду – не хотите покататься на паровозе?

– Что? Не поняла?

– Да дело в том, что я – машинист! – гордо пояснил паренек. – Водитель кобылы. Катались когда-нибудь на поезде в кабине машиниста? Не любопытно?

– Это вы про что? Про электричку? Я там сто лет не была, – удивилась Ника.

– Я про метро.

– О, а там вообще еще больше.

– Так как тебя зовут, бабуля? – деловито переспросил парень. – Я Митя.

– А я Ника, – ответила она и вдруг подумала, что не такой уж этот Митя отвратительный, каким показался ей сначала. Внешне он вполне… м-м-м… ничего. Веселый. И, во всяком случае, все равно ей больше делать нечего, а там, в метро, что может случиться? Там же везде охрана, особенно после всех этих терактов, о которых она столько репортажей видела по телевизору.

– Ну что, любишь кататься? – усмехнулся он. – Ника. Это Вероника, да? Красивое имя. Что пьем, Вероника? Пиво ты не пьешь.

– Ну… – таинственно покачала головой Ника и улыбнулась. – В принципе…

– Значит, по пиву, – кивнул он, фамильярно взял Нику под руку и повел в какой-то магазин. – Только ты должна меня слушаться. Я не всякой девушке такое предлагаю, понимаешь, нас за это могут и с работы погнать.

– Да? А что ж тогда, – поддела она его. – Может, не стоит?

– Как это не стоит? Все стоит. И все стоит, – скабрезно хохотнул он. – Раз уж на тебя, Вероника, так сложно произвести впечатление.

– Да уж, – ухмыльнулась Ника, глядя, как он складывает в тележку несколько алюминиевых банок. – Одним пивом не отделаешься.

– Да я согласен и двумя. Вероника. А ты откуда такая красивая, Вероника? Ты в этом районе живешь?

– Нет, не в этом, – уклонилась от ответа она. Митя на минуту сфокусировал взгляд на ее лице, прищурился, скользнул ниже, на вырез блузки, кивнул и спросил:

– И как же тебя муж одну гулять-то отпустил?

– Муж? Вот такой он у меня добрый, – кокетничала Ника.

Она достала из тележки одно пиво и открыла, не дожидаясь приглашения. Пусть видит, что она девушка с крутым нравом, самостоятельная. Пусть вообще не рассчитывает на многое, она с ним покатается, и все. Только потому, что ей интересно зайти в метро. В кабину машиниста. Да что там, она и просто в метро бывала лет шесть назад, один раз ее Лидка потащила на экскурсию. Все водила по каким-то станциям, показывала лепнину, рассказывала что-то о Сталине. О женщине, идущей босиком по колосьям, воздевающей руки к небу, где усатый Иосиф висит заместо солнца. А потом, когда у власти стоял Хрущев, он, со свойственной ему непосредственностью, увидев босоногую женщину, оскорбился. И, пеняя на нерадивых слуг народа, велел обуть бедную бабу. «Что нам, ботинок не хватает в стране, чтобы по полям босыми бегать?» – спросил Хрущев. А Сталина, кажется, велел убрать. Больше Нику в метро не заносило.

– Так ты замужем, Вероника? – нахмурился Митя. Он стоял около мраморного входа в метро, курил, выпуская клубы белого дыма, прихлебывал пиво и внимательно смотрел на Нику. Она поежилась и снова подумала, что надо бы, наверное, все это прекратить и бежать домой, к камину, к фальшивым фруктам. Но ноги почему-то стояли на месте, а в груди что-то ухало и заходилось от волнения.

– Нет, не замужем, а что, это как-то может помешать нашему катанию? – улыбнулась она.

– Ни в коей мере. Просто я ненавижу лживых баб, – вдруг довольно-таки зло сказал он.

– Только баб? А мужиков нет? – удивилась Ника.

– А мужиков я презираю, – пожал плечами он. – Ладно, пошли. Допила?

– Нет, – пискнула Ника, но он был настроен решительно. Схватил ее под руку и потащил за собой, сильно оттягивая плечо.

– Потом допьешь. А то скоро смена сменится, наших не останется – и не покатаешься, – строго сказал он. – Ты помнишь, обещала меня слушаться. Будешь хорошей девочкой?

– Да, – кивнула она и почувствовала, что ей нравится, когда с ней говорят вот таким тоном – деловито, строго, по-мужски. И нравится чувствовать рядом сильную мужскую руку, властную, твердую, – но знать, что ты можешь одним взглядом свести с ума всю эту мужскую мощь. Мужчина, что бы он ни делал, всегда делал это ради женских глаз. Так или иначе. Ника это знала, Ника умела этим управлять, у нее просто давно не было никакой практики. Ничего, пусть даже этот Митя-машинист. Зато ей впервые за долгое время совсем не скучно.

– Так, видишь вот там будку, – инструктировал он ее на перроне. – Там сидит мой друг, Савельев Женька. Я сейчас к нему подойду, а ты стой рядом. Потом подойдет поезд, из него выйдет машинист. Он вернется, когда поезд сделает петлю.

– Что такое петля?

– Когда поезд подадут под посадку. Алло, это же конечная станция. Вот тот поезд, что приехал из центра, потом в центр и поедет.

– Как интересно, – восхитилась Ника. – А зачем же машинист будет выходить?

– А затем, что он тоже человек и хоть раз в два часа должен ноги размять. Хоть минут на пять, а все же надо. А вместо него по петле другой машинист едет. Так уж положено.

– Понятно, – с уважением кивнула Ника.

– Вот и славно. Значит, когда он в кабину зайдет, ты на меня смотри. И если я рукой махну, зайдешь в первый вагон поезда, который подойдет. Если не махну – не зайдешь. Все поняла, Вероника?

– Да.

– Точно?

– Да!

– Эх, какие ж вы, бабы, красивые – сил нет. Просто так бы и смотрел часами, не отрываясь. И почему я не Пикассо? Я бы тебя рисовал с натуры. Знаешь, как это?

– Знаю.

– Что ты знаешь? – ухмыльнулся он, снова скользнув взглядом снизу вверх, так, что у Ники чуть не остановилось дыхание от волны, что следовала за этим чисто мужским взглядом. – Я бы посадил тебя голую на кровать и рисовал.

– Тебе не кажется, что ты забываешься? – для приличия одернула его Ника.

– Кажется. Но это все ты виновата. Нельзя быть такой красивой.

– Ну здрасте, приехали, – усмехнулась она и почувствовала себя ужасно счастливой. Как в детстве, в Рогожкине, когда мальчик из класса, которого она очень любила, признался ей в ответной любви. О, как они целовались в лесу! Когда он уехал из Рогожкина с родителями в Тамбов, она убивалась по нему очень долго, может быть, недели две.

– Да, и вот еще. Перед станциями надо будет из кабины выходить, а потом заходить обратно.

– Поняла, – серьезно кивнула она. Честно говоря, где-то она все-таки думала, что этот симпатичный наглец Митя блефует. Ну какой из него машинист – он же раздолбай. И пьяный к тому же. Как и она, кстати. Но нет, Митя подошел к дежурному по станции, парню еще моложе, с серьезным строгим лицом, сунул (Ника это отчетливо видела) тому пакетик с пивом, а тот еще строже кивнул, затолкал пиво подальше в будку и стал Мите что-то настойчиво говорить. Тот кивал и поглядывал в Никину сторону. А она стояла, чувствуя себя немного неловко и не зная, куда деть руки. Кругом сновали какие-то люди с сумками, с тележками или, напротив, налегке, с книжками в руках. Ника давно уже не видела столько людей сразу. И от этого всего она как-то растерялась и не увидела сразу, как Митя махнул рукой.

– Эй. Спящая красавица, пора! – крикнул он ей и махнул еще раз.

– А? Иду, – кивнула она, заходя в самый первый вагон поезда. Все это было для нее действительно как захватывающее приключение, и этот Митя даже не мог себе представить, до какой степени. Ведь как предположить, что симпатичная молодая девчонка в джинсах и тонкой рубашечке – может быть так страшно одинока и страшно далека от всего, что он, Митя, счел бы обычной жизнью.

– Ну, зашла? – высунул нос из кабины машиниста Митя. – Давай, иди ко мне.

– Прямо сейчас?

– Нет, завтра, – усмехнулся он и, видя ее нерешительность, схватил ее за руку и буквально втянул в кабину. Там, в тряпичном кресле напротив каких-то рычагов и телевизора, поделенного на четыре маленьких экрана, сидел другой парень, а Митя стоял и курил.

– Здрасте, – робко кивнула Ника.

– Ты видишь, какие нынче пошли робкие девушки, – поделился Митя, а машинист кивнул и спросил:

– Ты завтра работаешь?

– Не-а, я уже оттарабанил. Ну как, девушка Вероника, нравится тебе наша труба? – спросил Митя. Ника только кивнула в ответ, как завороженная глядя на то, как поезд пересекает границу станции, а потом ныряет в бесконечную, черную, замотанную в провода дыру.

– Похоже на клиническую смерть, да? – ухмыльнулся машинист.

– Ух ты! – только и смогла выдавить Ника. – Как интересно.

– Да уж, – вздохнули мужчины хором. – Особенно когда ты на этот пейзаж смотришь по восемь часов в день.

– Все равно, – замотала головой Ника. – Очень интересно.

– Ну, я рад. И ты помнишь, моя красавица, что ты мне обещала? – ехидствовал он.

Ника, откровенно говоря, забыла напрочь, о чем это он? Она во все глаза смотрела, как поезд выныривает наружу, на метромост, как вокруг него пляшут желтые и белесые огоньки города – машин, домов, каких-то фонарей. Она уже не понимала, где это она, как далеко они уехали. А потом поезд снова провалился в черную дыру, в тоннель, в конце которого обязательно появлялся свет. Поезд рождался заново на каждой станции.

– Так, кролики, валите в салон, сейчас камеры будут, – скомандовал машинист.

– Давай-давай, Ника, шевелись. Нельзя подставлять парня. – Митя взял Нику за плечи и вывел из кабины, как послушную куклу.

– Ой, ну как интересно, как здорово. А можно и на следующей станции посмотреть?

– Для тебя – хоть до конца ветки, – улыбался Митя. – За каждую станцию по поцелую.

– Что? – ахнула Ника.

– Нет, ну вот вы все динамщицы. Ты же обещала, нет? Не помнишь? Ну вообще! – делано возмутился Митя. – И что мне с тобой делать? В милицию сдать?

– Я с кем попало не целуюсь, – неуверенно заявила Ника, чувствуя, что в принципе она сейчас уже почти дошла до той кондиции, когда как раз с кем попало и целуются. Еще пару глотков пива и…

– Это хорошо, кстати, что так, – вдруг неожиданно добавил Митя. – Ладно, пошли. У нас тут до Крылатского большой прогон.

– Прогон? – не поняла она.

– Тут очень длинная станция, так что успеешь насладиться трубой.

– Но целоваться я не буду.

– Посмотрим, – шепнул он, склонившись над ней. На секунду задержал взгляд, потом вздохнул и завел ее обратно в кабину. – Но хоть телефончик-то дашь?

– Телефончик дам, – кивнула Ника и сама не поняла, почему так радуется этому вопросу.

– Давай.

– Что?

– Давай телефон.

– Я тебе потом напишу.

– Нет, знаю я вас, – с сомнением посмотрел на нее Митя, смотревшийся очень мужественным напротив всяких сложных устройств на стенах кабины. – Убежите, а телефон окажется левым. Давай-ка, я с твоего наберу свой номер, он зазвонит и все – дело в шляпе.

– Отлично, – пожала плечами Ника. – Я не против.

– Точно? – удивился Митя.

– Да.

– И ты не будешь против, если я позвоню?

– Нет. Я буду только за, – совершенно искренне сказала Ника, чем еще больше удивила видавшего всякое машиниста Митю. Эх, знал бы он, что за последний год был фактически первым и единственным, кто так сильно беспокоился, хочет ли Ника его звонков.

Утверждение 17

Мой основной критерий оценки человека – объективность

(____баллов)

О том, где же теперь жить в географическом смысле, жарко обсуждалось всеми, включая и самого Павла Светлова. Для этого вся честная гоп-компания собралась в палате в воскресенье, пока начальства не было. Светлова выписывали, на дом был найден клиент-покупатель, и план «Перехват» пора было вводить в действие. Буря в пустыне начиналась. На повестку дня выставлялись Жаннина работа, продающийся офис Александра Евгеньевича, детский садик для Машки и природная Лидина вредность. Павел Светлов яростно моргал и шевелил рукой, изображая, что квартира не должна быть сильно дорогой. Деньги волновали его больше всего, хотя нет, пожалуй, что Лемешев волновал его больше.

– Что насчет Куркино? – спросила Жанна, защищая шкурный интерес – остаться поближе к областной многопрофильной.

– Что это за название? – ехидничала Лида. – Там кур разводят, что ли? То у вас Бусиново, то Куркино. Какое-то прямо Окуркино. Укуркино.

– Лида, не будь ребенком. Это отличный район. И Жанночке оттуда будет удобно до работы добираться, – вставил свои замечания Александр Евгеньевич, заинтересованный в том, чтобы Жанночке было хорошо. Вся эта затея и так заметно смущала ее, он видел это по коротким задумчивым взглядам, когда она думала, что никто не смотрит. По тому, как иногда ее лицо омрачалось какими-то мыслями, от которых она не могла отделаться. Александр Евгеньевич каждую минуту боялся, что эта высокая, красивая, немного дерганая от такой жизни сказочная принцесса, спокойно вскрывающая человека острым ножом, уйдет, исчезнет, и все кончится.

– А не странно ли вам именовать работой то место, где Жанне платят в два раза меньше, чем мы? Если исходить из экономических показателей, ее основное рабочее место теперь у нас, – продолжала изгаляться Лида. Впрочем, без злобы, для порядку. Жанна ей, признаться, нравилась. И врач хороший, и Дундука любит, кажется, всерьез.

– Лида!

– Ладно. Я просто подумала, что, раз уж она работает больше на нас, может, надо хоть посмотреть на ее трудовую книжку? Никогда их не видела. Нет, правда, – ворчливо добавила Лида, посматривая на Жанну. Та ухмыльнулась.

– Хотите, я вам такую же в переходе куплю, за триста рублей. Могу заодно и диплом какой прикупить, может, у вас интеллигентности прибавится, – проговорила Жанна, улыбаясь Александру Евгеньевичу. Лида на секунду замерла, потом ухмыльнулась и кивнула.

– Зачет. Вот учись, Дундук, как надо отвечать. Слушайте, меня волнует одно – чтобы в этом Укуркине были нормальные школы. А то ребенок пойдет в первый класс. Не хотелось бы, чтобы единственное, чему там в школе учат, был трехэтажный мат.

– Ага, – хмыкнул Саша. – Этому она и у мамы научится.

– Причем значительно интереснее и масштабнее, – согласилась Лида. Жанна вздохнула и тоже улыбнулась. Ситуация была всем хороша – и с Сашей отношения укреплялись день ото дня, и с Лидой, кажется, ситуация приходила к некоторому равновесию. Во всяком случае, Жанна хотя бы перестала дрожать в ее присутствии, как осиновый лист. И норовить спрятаться за капельницу. А вот в остальном…

Самым сложным было сымитировать переезд. Саша действительно оказался таким, каким и казался, – то есть заботливым, надежным, обстоятельным – о, еще каким обстоятельным. Сколько раз Жанна облилась в тот день холодным потом – не перечесть, – когда Саша помогал ей укладывать багаж. Он вытаскивал из шкафов все до последней старой резинки, заставлял все это сортировать, притащил кучу картонных коробок, на которых специальным толстым маркером написал номера.

– Это еще зачем?

– Мы составим список того, где что лежит.

– Ну ты даешь, – обреченно вздохнула Жанна. Значит, придется все-таки собирать и рассортировывать все, что нажито непосильным трудом. За столько-то лет накопилось. Она-то надеялась, что отделается парой чемоданов. А как тут быть? Нет, в самом деле, дурацкая ситуация и становилась все более глупой с каждой коробкой. Мамины открытки, которые она хранила после ее смерти куда более тщательно, чем когда мамуля была жива. Старые тетради, еще с института, с записями лекций по микрохирургии глаза, анатомии, гистологии. Вещи, которые Жанна так давно не носила, что и забыла, что они у нее вообще есть.

– Ну и хлама у тебя, – только и сказал Саша, вытаскивая с антресолей откуда-то взявшийся ультрафиолетовый аппарат для лечения горла и носа. Откуда бы он? Нет, Жанна даже не помнила. Кажется, кто-то из Ёжиков приволок, а потом, когда не прошел «проверочку», должен был забрать, да так и сгинул в московской воронке. Черная дыра. У Саши, в его съемной квартире, хлама не было вовсе. Если бы Жанна не была так влюблена в него, она бы сказала, что он повернутый на чистоте педант. И кое-какой женский опыт нашептывал ей всякие пророчества на эту тему в уши. Но она оставалась глуха. Подумаешь, педант. Зато у него дома все завалено книжками – значит, умный.

– Хлама много. Может, что-то пока оставить? – робко предложила она.

– Интересно, а что хозяйка твоя на это скажет? – удивился Саша. Да, отступать было некуда. Хорошо еще, что Саше в руки не попалось никакой квитанции о квартплате или еще какой подлой бумажки, открывающей страшную правду о собственнике квартиры. Документы о собственности Жанна вообще запаковала в папку с дипломами, сертификатами, прочим медицинским мусором, а также со всякой иной дребеденью, коей у нее имелось в избытке. Красивую бумажку на квартиру она засунула между свидетельством о прослушивании курса «Постоперационная косметология» и сертификатом на скидку в каком-то сетевом магазине нижнего белья.

Они сняли квартиру в районе Куркино, который оказался не так уж и плох – по Лидиному пониманию. Хоть она и не хотела дать понять, что довольна, было видно, что красивые проспекты, полные зелени дворы и симпатичные низкорослые домики произвели на нее благоприятное впечатление.

– Значит, ничего? – уточнил Светлов-старший, который, собственно, и занимался поисками. Так что и отвечать было ему.

– Ну, смотря с чем сравнивать, – все же не удержалась Лида. – Дундук, ты же знаешь, у меня жемчуг мелок.

– А мне кажется, ты, Лида, больше придуриваешься, – отважилась и сказала Жанна, стоя на чужой, кстати, довольно большой и хорошо исполненной кухне. Они сняли трехкомнатную квартиру, вполне новую, только после ремонта. Одна комната – самая большая – отводилась под Светлова и Лиду. Еще одна – под Жанну и Дунду… то есть Александра Евгеньевича. Последняя – для Маши, симпатичной, немного погруженной в себя худенькой девочки с плюшевым медведем в руках.

– Как ты поживаешь? А как зовут твоего мишку? А с кем ты еще дружишь? – попыталась поддержать разговор Жанна, но Маша только грустно на нее посмотрела и вздохнула.

– Раньше я с папой дружила. У маминых подруг детей нет, а за забор меня не пускали.

– Понятно, – удивилась Жанна. Пусть только по рассказам, но Жанна примерно представляла себе то место, в котором выросла эта Маша. Тенистые аллеи, пруды или, вернее, «французские озера». Большой дом, личная няня. Как же так, почему девочка смотрит на мир темными грустными глазами?

– А хочешь, я отведу тебя на детскую площадку?

– Не-а, – отказалась та.

– Но почему?

– На ней детей почти не бывает. Все дома, – заверила ее Машенька.

– Уверена? А пойдем посмотрим, – настояла Жанна и взяла ребенка за руку. Девчушка робко посмотрела на мать. Лида только пожала плечами, наливая в широкий бокал бренди.

– Охота – идите. Жанна, только ты мне скажи, что-то надо делать Пашке?

– Нет, я укол сделала и завтра сделаю, перед уходом на смену.

– А зарядку?

– Зарядку можно, – кивнула Жанна. – Я попозже его разомну.

– Вот и славно. А выпить не хочешь?

– Выпить? – удивилась Жанна. Лида определенно много пила. Это было объяснимо, но все же врач думала, что со спиртным, особенно с таким крепким, надо быть поосторожнее – могут ведь быть и проблемы. На Лиде ведь теперь висело все. Сделка по дому прошла благополучно, а это значило, что можно уже начинать готовиться к Германии. Да, Лида шла до конца, и уже было написано письмо, и получен ответ из немецкой частной клиники, в которой имелись оборудование и специалисты, занимающиеся проблемами посттравматических синдромов: параличами, болезнями двигательного аппарата.

– Это же страшные деньги! – только и смогла ахнуть Жанна, когда увидела счета. Нет, не то чтобы она подсмотрела что-то или влезла не в свое дело. Они жили, как мечта Советского Союза – настоящая коммуна, где все общее, за исключением разве что женских стонов по ночам и жарких объятий в одной комнате и тихих слез, и, возможно, бутылки бренди в комнате другой. В остальном – они вместе завтракали, по очереди отводили Машу в детский садик неподалеку, не особенно престижный, но в котором у нее все же появилась подружка. Они закупали продукты по просьбе друг друга, а Лида с Жанной в итоге даже привыкли друг к другу настолько, что стали потреблять совместно кремы и лосьоны.

– А чего тут разводить сантименты. Мажься и не бери в голову, – сказала Лида, махнув в сторону батареи ее баночек-скляночек. Таких, к которым Жанна даже не подходила в магазинах. Да что там, она и в магазины-то такие, где это продается, не ходила. Смешение жанров, слияние нескольких социальных слоев в едином пространстве, центром которого был, конечно же, Павел Светлов. Он лежал в незнакомой комнате, слушая тишину, которая, как обещали врачи, могла оказаться все-таки делом поправимым с помощью слухового аппарата и некоторого усилия с его стороны. А пока тишина все еще звенела единственным звуком пустоты, он лежал и думал о том счастливом миге, когда он встанет и пойдет и выбьет у Лемешева сначала все зубы, за то, что тот, подлец конченый, забрал все деньги – чужие, а не свои, у женщины с ребенком, жены его друга. Ну, ладно, какого там друга, но ведь коллеги! Ведь вместе на все вечеринки, любовницы даже одни и те же!

Сейчас, когда после долгого дня, проведенного наедине с солнечными зайчиками на стене, Павел видел уставшую, но такую живую, такую родную свою жену Лиду, он и сам не понимал, зачем он столько бежал от нее и куда он бежал. К деньгам? К чему они ему, если для нее они ничего не значат. Он наблюдал, с какой легкостью Лидка отказалась от всего того, что имела, как она один за другим теряла друзей, деньги, дом, а на ее лице все равно оставалось то капризное, уверенное в себе выражение, которое ему так нравилось, которое было в ней всегда – всю жизнь. Сколько он ее помнил, а помнил он ее примерно с четвертого класса. И сколько помнил – столько любил.

– Ну, как ты тут? Павлушка, показать фак можешь? Нет? Что ж ты так плохо, надо стараться, – говорила она, подходя к нему вечером. Она садилась на край его кровати и долго смотрела на его лицо. Он так любил эти моменты, он старался улыбнуться, и, кажется, у него даже немного стало получаться. Еще бы, если учесть, сколько времени и сил Павел теперь тратил на тренировки. Он часами заставлял свои пальцы шевелиться, покоряться приказам мозга – он изо всех сил старался, чтобы снова соединить разорванные связи между беспокойной и не очень умной головой и прекрасным, молодым, когда-то таким сильным и теперь разбитым телом. Как жить дальше, он не представлял. А жить приходилось, время тянулось день за днем. Месяц за месяцем. Наступило и минуло первое сентября.

– А кто у нас тут первоклассник?

– Первоклассница! – поправила Жанна Лиду и нацепила на Машину головку бант. Они к тому времени прожили все вместе почти полгода, и за это время Машуня как-то заметно успокоилась, повеселела и даже забегала к папе, просто чтобы поцеловать на ночь.

– Дети хорошо адаптируются, – пояснила Жанна, когда Павел (как уж умел) спросил у нее, нормально ли такое Машино поведение? – Она приняла то, что ее папа теперь такой, что он болеет, но все равно ее любит. И она его тоже. То есть тебя, понимаешь?

– Но я изменюсь, – со слезами сообщал Павел. Он сам никак не мог принять то, что есть. Особенно когда Лида ложилась к нему рядом, поворачивала его лицом к себе, а сама смотрела на него, смотрела и молчала, а потом так и засыпала, не раздеваясь, не меняя позу, не говоря ни слова. И тогда ему хотелось сделать все возможное и невозможное, чтобы прикоснуться к ней, снять с нее или даже сорвать все эти бессмысленные тряпки и прижать к себе. И напомнить, что она – его женщина. А не просто мать его ребенка, из чувства долга остающаяся рядом с калекой. Хотя, если вдуматься, сейчас она именно такой и была – из чувства долга, из чувства любви.

А вот каким боком и почему его старший братец оказался тоже тут, в этой солнечной квартире на неизвестном этаже? Наверное, где-то на десятом. Павла туда занесли только один раз, а гулять вывозили на балкон, с него было видно так много, что этаж должен был быть не меньше десятого. «Старший брат, Алексашка, вот уж трудно было представить, что ты тоже бросишь все и примешься меня спасать! Неужели же все-таки ты меня любишь?» – думал Павел, глядя, как Сашка смешно суетится, пока Жанна делает какую-то процедуру. Еще Сашка самолично кормил Пашку бульоном, а ведь до этого вся их жизнь была один сплошной бой. Черт, да Сашка никогда не мог простить тот факт, что Пашка вообще родился. И увел навсегда взоры ласковой, красивой, хорошо воспитанной и такой магической Эмилии – их матери – в сторону, в свою сторону. И после этого, чего бы только ни делал маленький Пашка, Сашка всегда смотрел на него искоса – как на врага.

Нет, он заботился о нем, он позвал мать, когда Пашка пытался поджечь кусок карбида, чем уберег брата от химических ожогов. И обеспечил отеческий ремень и ожог попы. И так всегда – во всем он сохранял некую позицию, скорее даже позу – защитник, умник и великий старший брат. А сам не удосужился даже спросить, как брат живет, чем, о чем думает, какие у него планы на будущее. Только воспитывал. Лидку возненавидел сразу, как только узнал о ее существовании. И ненавидел все эти годы. Женился на этой пигалице Марине, только чтобы быть не хуже брата. О, эти игры – кому они нужны! И кто сможет понять это раньше, чем пройдет куча лет или даже вся жизнь, которая вся растрачена непонятно на что – на ерунду. На то, чтобы доказать маме, которая уже давно постарела, что ты все-таки лучше, чем этот маленький визжащий комок, который она привезла зачем-то из роддома. Стоило тащить! А посмотри, мама, я еще и стишок выучил, а этот только гадит в подгузник.

Или дело в этой докторше, к которой, признаться, Павел уже так привык. Не странно ли, как Алексашка держит ее за руку, как целует ее в щечку. Ведь она же – доктор! Разве можно с ними, с докторами, спать? Ведь она держала нож над ним, над Павлом Светловым, она знает, что у него внутри, гораздо лучше кого бы там ни было, – она знает его изнутри в буквальном смысле слова.

Эта мысль казалась Павлу ужасно странной. Как казалось странным то, что Алексашка смотрел на него теплыми, а не колючими, как обычно, глазами. Неужели для того, чтобы понять, что они все-таки братья, понадобилось около сорока лет, одна ужасная авария и одна высокая докторша с карими глазами?! Хоть бы Сашка не разругался с ней, хоть бы ему никакая вожжа под хвост не попала – как с Маринкой. А с докторшей надо сразу жениться, хорошая баба, хоть и нервная. Но простая, людей спасает. Где сейчас таких возьмешь! И любит его. Непонятно за что, такого дундука. Павел думал о брате нежно, с любовью. Он вообще всегда, всю жизнь его любил. И очень хотел, чтобы Сашка тоже посмотрел на него как на друга. Всю жизнь хотел, если честно. Еще тогда, в детстве, когда он пытался подглядеть, как старший брат с друзьями с жаром играли в настольный хоккей. А его шпыняли: «Иди, малявка, не мешай. Не лезь ко взрослым парням!» Павел очень хотел быть с ними. И доказать, что он ничем не хуже. И что, доказал? Разругались в пух, принялись мериться, у кого денег больше, машин, баб. А зачем? Только сейчас, лежа в этой (признаться честно, ненавистной) кровати, Павел понимал, как все было глупо. Как глупо было вообще все это – пить где-то в саунах, пока в доме сидит и страдает от одиночества гордая и вредная любимая женщина. Как глупо было не удержать брата от этого его бизнеса косметического, надо было сделать что-то, но хотелось именно, чтобы он разорился. Зачем? Чтобы сказал: «Я был не прав. Надо было тебе тоже с нами в настольный хоккей играть». Так, что ли? Уже нет на свете того хоккея, а мы все пыжимся, пытаемся чего-то доказать друг другу. Как же все глупо! А теперь ведь Сашка все бросил, все потерял и сидит, вернее, бегает тут вокруг всех – и его жены, и его дочери, и докторши этой с испуганными, ни во что не верящими глазами. Еще бы, она все видела, она – хирург. Нет, надо бы ему на ней жениться. Эх, если бы на этой свадьбе сказать тост! Сказать им всем, как он их любит.

Павел имел время подумать. Все время, исключая только те часы, когда Жанна или Лида сидели рядом, требовали, чтобы он концентрировался, чтобы шевелил головой, руками, хоть пальцами. Или делали массаж, или давали ему читать – ставили книгу и ждали, пока он моргнет, чтобы перевернуть страницу.

– Ты должен быть сильным, Павлушка, – говорила Лида. – Ты должен подняться. Хотя бы для того, чтобы я могла устроить тебе скандал. Понимаешь? Я люблю скандалить, а ты такой тихий, не отвечаешь. Нет, нам надо бы поорать друг на друга, как в стародавние добрые времена. Да?

– Да, – улыбался и моргал он.

– Ты должен готовиться.

– Да, – соглашался он.

И вот одним прекрасным вечером, когда рядом стояли и Лида, и Жанна, и даже Машка крутилась где-то рядом, Сашка посмотрел как-то нежнее, что ли, обычного и спросил:

– Эй, Пашка. Ты меня понимаешь? Братухин, алло! Ты как, все нормально? Ты не молчи, не нервируй меня. У нас есть новости, ты тут? – ласково пробормотал Саша, уже привычно замедляя ход своей речи, чтобы Павел мог прочитать все или почти все по губам. И потрепал Пашу за волосы (ну, он и оброс, надо бы постричь).

– Да, – моргнул Паша, а для пущего понта дернул сразу двумя указательными пальцами двух рук. У Павла было достаточно времени, чтобы потренироваться. Фак у него еще, конечно, не выходил, но пальцами дергать Паша уже мог почти свободно.

– Ух ты! – заметила Лида. – Ты так раньше не делал!

– Да, – довольно улыбнулся Пашка, чуть дернув уголки губ. И снова повторил трюк, который репетировал целых три недели. Ради вот этого самого «ух ты», ради того, чтобы Лида посмотрела на него удивленно и ласково, чтобы она осталась довольна.

– Молодец. Врачи из Германии сказали, что успех будет зависеть не только от операций, но и от тебя лично – как ты пройдешь реабилитацию, – добавила Жанна и улыбнулась. – А ты у нас молодец.

– Да уж, молодец – огурец, – кивнула Лидка и фыркнула. – Давай готовься, парень. Мы едем.

– Куда? Уже? – заволновался Павел, лихорадочно переводя взгляд с одного на другого.

– Да, да, не волнуйся. Все оплачено, уже ждет место в Дойчланде – будут тебя заштопывать какими-то лазерами и в мозг что-то вставлять, я не знаю что, – раздраженно поморщилась Лида. – Лучше ее спроси.

– Это новейшие технологии, – пояснила Жанна. – Будут такой специальный делать слуховой датчик, чтобы был вместо поврежденного мозгового центра. Я сама-то в этом не очень секу. И потом, это только одна из операций. Главное – на позвоночник, чтоб…

– Короче, если все будет хорошо, мы все везде вставим, заменим и из тебя там сделаем смесь Терминатора с Робокопом, – усмехнулась Лида. – Помнишь, что я тебе говорила про Робокопа? А, Паш? Помнишь?

– А что ты ему говорила? – заинтересовался Александр Евгеньевич.

– О, это такой интим, – жеманничала Лида. – Не для твоих пуританских ушей, Дундучок, милый. Просто, понимаешь… Очень мне в свое время Робокоп нравился. Мне думалось, что раз он весь теперь такой железный, то и этот у него, ну… ты понимаешь, о чем я, что ОН у него тоже железный. Представляешь, какой мужчина! Прямо для меня.

Утверждение 18

Мои взгляды непоколебимы

(_____ баллов)

Как интересно устроена жизнь! Казалось бы, за годы жизни в столице, да что там, в самом элитном ее пригороде, где даже дети разъезжают по территории поселка на квадроциклах, а прислуга раскатывает минимум на подержанных «Хёндаях», Ника должна была измениться и морально, и физически. Как именно? Кто его знает, ведь натренировала же она высокомерный взгляд и презрительность, научилась же выходить из машины с таким лицом, будто королева английская спускает туфельки на красную ковровую дорожку. Правда, кажется, по красной ковровой не королева ходит, а актрисы. Какая разница, выражение лица одинаковое. И голливудскую улыбку, как у зверя, сумела девушка перенять. В общем, Ника была своя в доску жителям Новой Риги, никакого следа от Рогожкина, даже в памяти уже практически стерлись бескрайние поля, черная тамбовская земля, богатая на урожай, бескрайняя небесная синь и семечки на лавочке. Уж, наверное, от той Вероники, которая сидела на тех лавочках и целовалась годам к двадцати с пропитыми парнями, видящими свой карьерный рост в работе на элеваторе, ничего не осталось.

Ан нет, и ее знакомство с простым парнем Митей, водителем паровоза, то есть поезда, конечно, это лишний раз доказывает. Что в нем хорошего? А ничего. Образование среднее специальное, то же самое ПТУ, только именуемое у москалей как-то иначе, по-красивше. Рост нормальный, даже средний. Рядом с Никой, если обуть ее любимые шпильки, не смотрится. Впрочем, и на толстенького лысенького папика с кошельком не похож. Ни туда, ни сюда. Возраст – тридцать четыре, а уже имеется жена и ребенок, бывшие. То есть бывшая, конечно, жена. Ребенок – это такое явление, с ним, как известно, не разведешься. Впрочем, особенного интереса к тому, как и чем живет и даже питается этот самый ребенок, Митя не демонстрировал. Ребенок и ребенок. Любил, конечно, но, как и все в России папаши, умилялся дитем после второго стакана, но денег не посылал.

– Митя, а ты знаешь, что ты на мою первую любовь походишь, как две капли воды? – спрашивала у него Ника, счастливо прижимаясь щекой к его груди.

– Чем же?

– Так же пьешь и не бреешься, – смеялась она. – И материшься. И наглый такой же.

– Интересно девки пляшут, – Митя делал вид, что обижается, но на самом деле он считал, что мужчина и должен быть брутальным. То есть слова такого – «брутальный» – он не использовал в своем лексиконе, но, когда смотрел в зеркало на свою помятую, небритую и немного опухшую, но все еще симпатичную синеглазую физиономию, она ему нравилась, и он считал, что именно так и должен выглядеть настоящий мужчина.

– Я всю жизнь жила только для того, чтобы тебя встретить, – романтично вздохнула Ника.

– Да ты просто тогда на любого бы бросилась с недотраха, – возразил ей брутальный Митя, хотя мысль о том, что такая вот красотка, вся из солярия, вот уже несколько месяцев подряд глаз не сводит с него, с Мити, с жителя Гольянова, из пятиэтажки, ему льстила. Но Ника была уверена, что встретила любовь, которая, как известно, зла. Во всяком случае, таких чувств, такого огня, в котором бы она горела месяц за месяцем, не случалось еще в ее жизни. И нравилось ей именно то, что он, Митя, мужчина из ее грез, такой простой, так же любит посидеть на кухне, забравшись на стул с ногами, выпить по рюмашке, поговорить о жизни. И пойти в кино на последний ряд, чтобы посмотреть какую-нибудь бессмысленную американскую трагедию. И лопать попкорн. А потом идти с пивом в парк, гулять, громко гоготать над пошлыми анекдотами. И даже справлять свою малую нужду за ближайшим деревом – все это было так похоже на ее детство, но теперь почему-то совсем не претило ей, а наоборот – только так она и могла расслабиться, почувствовать себя самой собой. Нет, это не значит, что ее первый муж, ее Степанов был образцом культуры и воспитания. Нет, он был скорее хищником, жутким аллигатором, способным одним укусом переломить хребет маленькой глупой овце, на которой женился от чистой скуки и из соображений престижа. С ним не сходишь по нужде за кустик и семечек не полузгаешь, с ним Ника вообще старалась стоять по стойке «смирно» и не отсвечивать лишний раз. Хороший аллигатор – мертвый аллигатор. А Митя был как будто из одной стаи.

– Ничего удивительного, все мы остаемся детьми того скотоприемника, из которого вышли, – легко и без всякой философии разъяснил этот феномен сам Митя. – Я сам вырос у мамки в деревне, а их потом в Москву перевели, на трикотажный завод. Так и остались, в пятиэтажке, в клоповнике этом. Скоро, может, снесут.

– Нет, ну у вас там нет никаких условий для жизни, – возмутилась Ника. Случалось, что Митя водил ее к себе и даже оставлял ночевать, хотя Ника и возмущалась, что просто не представляет себе, как можно жить в одной малюсенькой квартире размером с ее гостиную, да еще совместно со старой бабкой-маразматичкой и с буйным алкоголиком-папашей.

– Они у меня мировые, – строго отчитал ее Митя, так что эту тему она боялась поднимать. Да, на ее дом Митя среагировал странно, ходил по нему, как по музею, а на ее идею заняться любовью на шкуре, прямо у камина, в холле на первом этаже, сказал, что на шкуре у него не встанет.

– И окна у тебя огромные. Может, кто-то на нас будет смотреть, а я и не узнаю.

– Кому тут смотреть? – возмутилась Ника. – Кругом заборы.

– Ладно. Пошли наверх, – скомандовал Митя, и с тех пор в ее доме он нормально чувствовал себя только наверху, в комнате, где в свое время был степановский кабинет. Ника давно уже переделала ее в небольшую гостевую, убрав сейф и несколько стеллажей. Добавила диван, поставила телевизор – все это только для того, чтобы нигде в доме ничто не напоминало ей о первом муже. Слишком тяжело было вспоминать, что когда-то он еще был живой.

Почему теперь Митя облюбовал именно это место в ее доме – она не понимала. Какая неумолимая мужская логика заставила его застолбить за собой именно кабинет – неизвестно, но Ника и не интересовалась. Она вообще ничего не хотела знать, а еще меньше хотела о чем-либо задумываться. Впервые за много лет она была счастлива по-настоящему. Рядом с красивым и молодым мужчиной, который пришел в ее жизнь, и в ней остался, и, кажется, не собирается никуда уходить. Она совсем уже разыгралась, изображая семью, – она ждала его после работы, правда, не понимая, зачем он продолжает туда ходить и так часто оставляет ее одну. Она ревновала его к его многочисленным друзьям, она устраивала ему допросы, если слышала, как ему звонили какие-то бабы – а они звонили, и довольно часто. Они иногда даже серьезно ругались, и она совсем было уже приняла его как своего мужа, хотела даже дать ему дополнительный комплект ключей от дома, но он не взял. Сам не взял.

– Но почему? Ведь мы же…

– Что – мы? Я к этому дому не привык и не привыкну. Я тут как в музее.

– Но… разве тут плохо? – удивлялась Ника.

– Нет, почему же. Только что ты хочешь, чтобы я тут вообще жил? Нет, это не по мне.

– Но почему?

– Ну, как. А если я пацанов позову? Их тут даже через охрану не пустят. И кругом эти, на «Порша́х»! – Митя говорил о населении поселка презрительно, ставя в словах «на «Порша́х» ударение на последнем слоге. – Куда уж нам, с крестьянской рожей.

– А при чем тут они все. Ну, хочешь, давай и тебе купим машину.

– Ага, а на штраф за пьянку тоже ты денег дашь? – ехидничал Митя.

– Зачем? Можно же не пить!

– Э, нет. Если водка мешает работе…

– Митя, ты дурак? – смеялась Ника. Нет, она все понимала – и кто перед ней, и как сильно она пала, связавшись с ним. Хотя нет, может быть, и не понимала до конца. Но он был такой… простой, такой веселый, у него были такие сильные руки и такая открытая улыбка. И он любил Нику, любил по нескольку раз за ночь, требовательно срывая с нее пижаму и не интересуясь, спит она или бодрствует, хочет его или нет. Он брал ее, закрывая ей рот поцелуем, тоже жадным, не интересуясь тем, что бы Ника могла сказать. И спать в объятиях молодого, сильного и страстного мужчины, к тому же такого любимого, такого близкого по всему – разве это не счастье? И разве в этом счастье нужно думать о чем-то еще? В доме так в доме, на шкуре или нет – неважно. И даже в пятиэтажке его, в этом Гольянове, которое для Ники было как Северный полюс и куда она никогда не могла добраться на машине – только на метро. Везде она ходила следом за ним как привязанная. И боялась только одного – что он разлюбит ее. Возьмет и найдет себе какую-нибудь девчонку попроще, пусть и не в шубе и не на паркетнике от «БМВ». Ника знала, что для Мити все это было скорее минусом, чем плюсом. Простота его понимания мира не включала стремления к личному обогащению. Он скорее придерживался той теории, согласно которой, чем ниже сидишь, тем мягче падать. И как нельзя лучше подходила к этому его служба в метро. Он работал там уже десять лет, катал поезда по Арбатско-Покровской линии, был старожилом, мог выпить прямо в кабине, и ему ничего за это не делали.

Однажды он все-таки был пойман в невменяемом состоянии где-то в переходах и препровожден в местную ментовку. Он любил рассказывать эту историю. А ментов не любил. Так вот, пока он был в пути к обезьяннику, успел отзвониться своему напарнику по Арбатско-Покровской линии и сообщить о вторжении в частную зону клана машинистов. В ближайший час в это самое отделение, где содержался Митька, поступило что-то около тридцати звонков с сообщениями о спящих в поездах бомжах. А надо заметить, что вызовы такие следует отрабатывать незамедлительно и устранять бомжа физически – выводить из метро. Понятное дело, что не было и не могло быть такого количества спящих на Арбатско-Покровской ветке бомжей. И такого количества бдительных граждан тоже за один час неоткуда было набрать. Доблестные сотрудники милиции в поте лица обыскивали все поезда подряд и рапортовали начальству о ложных вызовах, пока кому-то из них не пришло в голову выпустить томящегося в неволе орла Митяйку. Естественно, органы внутренних дел тут же оставили в покое и позволили заниматься их прямым и весьма прибыльным делом – проверять регистрацию. В общем, Митя в метро был фигура легендарная, и ему прощалось многое. Даже то, что он однажды залил лаком для волос все камеры наблюдения на станциях, которые через такой вандализм утратили способность идентифицировать происходящее – на записях различались только смазанные контуры. Лак потом долго отмывали, а на вопрос: «Почто ты, Митенька, это сотворил?» – он дал абстрактный ответ, что эти камеры, мол, нарушают его конституционное право на частную личную жизнь, которую он частенько любил вести прямо на рабочем месте, то есть в кабине машиниста.

– Ты меня любишь? – часто спрашивала его Ника, когда он приходил со смены, будучи под градусом, и с удовольствием вел разговоры, большую часть которых потом не помнил.

– Конечно, – кивал он. – Иди, покажу.

– А ты знаешь, что я тебя тоже люблю? Хочешь, родим ребенка?

– Родим, – соглашался он и немедленно приступал к его изготовлению. И Ника во всем старалась увидеть хороший знак. И в том, что они вместе уже столько времени, она тоже видела примету. Ведь если бы она была ему безразлична – разве бы стал он продолжать это знакомство? И разве соглашался бы рожать с ней детей?

«У него же уже есть ребенок», – лукаво шептал Нике на ушко голос, который теперь так редко навещал ее. Здравый смысл заставлял задуматься, почему Ника никогда не рискует спрашивать о таких вещах у Мити трезвого. Или подумать, проанализировать его отношения с ребенком, который рос всего в трех станциях метро от его Гольянова. Ника была слепа и глуха. Он любит, он хочет ребенка. Зачем задумываться о чем-то еще?

Так шло время. И Ника проводила больше времени у него дома, чем у себя в особняке. Она давно уволила домработницу, чтобы не платить деньги, которых было все-таки не так много. Она забыла лица, которые когда-то составляли ее круг. Она ничего не знала о Лиде, о судьбе ее паралитика-мужа, о Марине, которая в какой-то момент сорвалась с цепи и послала Нику подальше. Что с ней случилось, интересно? Собака бешеная укусила? Или просто ее бывшая сноха Лидка – у той-то укус точно ядовитый. В дом Лиды уже заселились какие-то иностранцы, они ходили по поселку парой – пожилой лысый рыхлый мужчина в клетчатой безразмерной куртке и моложавая, хоть и очень морщинистая дама в ярко-красной ветровке. Они медленно выгуливали старого перекормленного бассет-хаунда и всем подряд улыбались широкой, совершенно нерусской улыбкой. Ника не знала, купили ли они дом или только снимали, да это и не было ей интересно. Вот по самой Лидке, сучке, она иногда немного скучала, но не признавалась в этом себе. Лидка – стерва, чего о ней горевать.

Все старые компаньоны Степанова тоже словно сговорились и не замечали Никиного существования. Никто не звонил, никто не приезжал, не звал на вечеринки, на которых раньше ей приходилось бывать так часто. Степановский мир никуда не делся, он остался на месте или, вернее, продолжал крутиться вокруг своей оси. Вот только оставшийся без рулевого Никин корабль был безнадежно отброшен за пределы атмосферы и болтался теперь в открытом космосе один-одинешенек. Если бы не Митя. И чем ближе они становились, чем чаще он позволял Нике оставаться у себя или, наоборот, чем дольше застревал в ее ласках и заботах там, в «озерах», тем спокойнее и увереннее она себя чувствовала. И его друзья, его образ жизни, семечки, которые он действительно обожал и разбрасывал везде, – все это только лишний раз доказывало, что Ника теперь уже не одна, она с ним, она любима, желанна, нужна. Они поженятся, у них родится ребенок. Мальчик и… тоже мальчик. Или девочка. Какая разница. Может быть, они даже будут ездить в Рогожкино на лето. Сейчас, сквозь пелену всех этих лет, Ника смотрела на Рогожкино другими глазами. И когда она рассказывала о нем Мите, тот одобрял ее любовь к родному краю. Египет он, кстати, совсем не одобрял, Париж презирал в открытую, а вот на Рогожкино реагировал очень позитивно. Россия же. И без этих, на «Порша́х».

– Надо бы вообще к тебе туда смотаться. Там рыбалка должна быть забубенная, – говорил он.

– Конечно, съездим. Хоть бы вот этим летом!

– Ладно, надо будет подгадать с отпуском. А твои не будут против?

– Мои? – удивилась Ника. Уже давно она тех, что в Рогожкине, не называла «своими». Она отлепилась от них, а теперь действительно получается, что они – ее. Особенно если туда действительно приехать. И ведь там будет мать, там будет отец, братья двоюродные небось совсем уже спились. Приехать на «БМВ», в шубе. Или в кожаных штанах. В ушах брюлики. Нет, Митька не одобрит.

– Ну, мамка твоя не будет против, что мы вместе?

– Что мы вместе? Что ты, – радостно убеждала его Ника. «Мы вместе» из его уст она воспринимала как обещание. И действительно, они уже практически жили вместе. И все, о чем Ника мечтала, уже становилось реальнее и реальнее. Нет, они, конечно, не поженились. И даже еще не говорили об этом. И детей еще тоже не завели, хотя и много раз шутили на тему того, как Ника потом будет дитя сиськой кормить, а пока надо потренироваться – на нем, на Мите. Он тоже уже явно привык и принимал всю эту ситуацию целиком и в частностях. И дом, которого он поначалу так шугался, теперь был им обжит и помечен семечной шелухой. И в бане он любил с Никой париться, и даже веников в лесу наломал березовых и дубовых. Он даже перезнакомился со всеми мужиками в охране «озер», и когда ему дома у Ники становилось скучно, он шел на пост, в будку и сидел там, гутарил с мужиками или смотрел с ними футбол по маленькому переносному телевизору, который показывал ужасно. Но зато вместе было интереснее кричать: «Куда прешь, дебил!» и «Дети по мячу бьют лучше вас». И Ника почувствовала себя совершенно счастливой, пока однажды вдруг в ее доме не раздался звонок и Лемешев спокойным голосом не сказал, что им надо бы поговорить.

– О чем мне с тобой говорить? – удивилась Ника.

– И тебе, и Дмитрию Ивановичу тоже. Вы завтра будете в «озерах»? Я подъеду?

– Дмитрию Ивановичу? – Ника даже не сразу поняла, о ком идет речь. А поняв, побледнела и занервничала.

– Да. Ему тоже. Он, кажется, завтра не работает.

– Откуда ты узнал… – начала было Ника, но Лемешев ее перебил, сказал, что сейчас ему говорить некогда и чтобы завтра ближе к вечеру она ждала его всенепременно.

– Пирогов можешь не печь, – хохотнул он и повесил трубку, оставив Нику в глубоком замешательстве.

Утверждение 19

Бывает, что я не уступаю в споре лишь потому, что не хочу уступать

(____баллов)

Самой большой проблемой в жизни Жанны теперь, как это ни странно, стала ее же собственная квартира. Когда она затевала весь этот переезд в Куркино, Жанна рассказывала себе (и Машке тоже), что все это – дело временное и вообще, что она идет на это только из-за Павла Светлова. И что потом все как-нибудь само собой сложится, а квартиру пока можно было бы и сдать. Впрочем, сдавать квартиру Жанна пока не решилась. Ей все казалось, что эта история с переездом – ненадолго. Вот еще пару недель, месяцев – и Саша обязательно проявит себя с какой-нибудь негативной стороны. И они разбегутся. Или он бросит ее. Или еще какая-то хрень образуется. Так было всегда. И Жанна ждала, а к жизни своей в Куркине относилась как к трудовой деятельности. Не больше. Во всяком случае, она себя пыталась в этом убедить.

– Это же фактически работа. Я просто работаю на территории работодателя. Это же нормально? – говорила Жанна, уговаривая саму себя, что вся эта история как-нибудь рассосется сама.

– Конечно, нормально. При условии, что ты не спишь с работодателем. А ты спишь. И не врешь работодателю. А ты…

– Я поняла, – махала рукой Жанна. – Нет, но кто же знал, что все зайдет так далеко?!

– Кто-кто? Ты должна была знать. Или что, твой Александр Евгеньевич был похож на подлеца? И проверку он прошел, верно ведь?

– Верно, – вздыхала Жанна и принималась напряженно думать, теребя карандаш.

Теперь же, когда Павел Светлов отбыл за границу на совершенно неопределенный срок, необходимость в аренде этой куркинской квартиры отпала. И работать больше было не с кем и незачем, но они с Сашей продолжали жить вместе, и Саша оставался все таким же серьезным, с газетой и чашкой кофе, с поцелуем и предложением встретить после работы. Все было как-то подозрительно хорошо. И он ей верил, это было видно. Так что она боялась даже думать о том, чтобы рассекретить как-то свое Бусиново, но… как сказать о нем Александру так, чтобы он при этом ее не бросил бы в тот же миг, – этого Жанночка не знала. Поэтому, со всей свойственной ей женской безалаберностью, она продолжала плыть по воле волн, все дальше отплывая от берега и спасительного дна. Ложь накатывала, как снежный ком, ловя Жанну за пятки в самые непредсказуемые моменты.

Например, когда они ссорились. Да, конечно же, они ссорились, как и любая нормальная пара. А чего еще ожидать, когда двое взрослых, состоявшихся, независимых, в общем-то, людей, всю жизнь проживших в собственном пространстве, вдруг решают разделить его друг с другом. Конечно, они и тапочки ставят по-разному, и яичницу каждый жарит по-своему. И привычки сложились уже сто лет назад. Жанночка по вечерам любит смотреть какие-нибудь фильмы, а Александр – новости. Жанночка стаскивает на себя одеяло и не любит пижаму, Саша наоборот – спит очень спокойно, но может утром очень рано встать и ходить, греметь чем-то, будить Жанночку.

– Может, дашь мне хоть поспать в собственный законный выходной?

– Может, будешь ложиться пораньше? Долго спать вредно. Уже десятый час.

– Саша, я не понимаю, тебе-то что.

– Я хочу завтракать с тобой. Я сделал сок.

– О господи, за что мне это. Встаю! – Вот так примерно они и договаривались. Но иногда ссоры были другими. Иногда, когда Саше снова звонила Марина, или когда он сам звонил ей, или когда он просто говорил, что задержится, потому что ему надо заехать на Таганку, потому что ему что-то в последнее время совсем не нравится, как Марина себя ведет, что-то с ней явно происходит.

– Ну и что? – возмущалась Жанна. – Ну и пусть происходит.

– Ты ее не знаешь. Она никогда так себя не вела. Она бросает трубки, я должен узнать, все ли у нее хорошо.

– Да? А если я вдруг начну бросать трубки? Что это за странная связь у вас? Ты уверен, что Марина – твоя БЫВШАЯ жена? Что-то ты о ней беспокоишься, как о настоящей.

– Ты что, ревнуешь? – поражался Саша.

– А что в этом странного? Почему-то обо мне ты так не беспокоишься?

– А что с тобой не так? – удивлялся он. Да, проблемы у Жанны с Мариной были, хоть они и не виделись ни разу в реальной жизни. Жанна действительно ревновала и страшно боялась Александра Евгеньевича потерять. При этом совершенно не собиралась с кем-то его делить. И поэтому в те дни, когда, как она знала с его же слов, а врать Саша не считал порядочным, он был у Марины, Жанна устраивала ему скандалы. Или же, напротив, глухие молчаливые забастовки, которые бесили его даже сильнее.

– Что ты молчишь?

– Просто так.

– Ты злишься?

– Нет, все отлично.

– Ты меня не любишь?

– Нет, почему ты спрашиваешь? – И все в таком духе, пока все-таки кто-то кого-то не зацеплял и они не начинали кричать. И в один прекрасный момент, когда Жанна докричалась до того, что начала даже паковать чемоданы и грозить, что немедленно уйдет, Саша сказал:

– Нет, куда же ты пойдешь? Тебе некуда ведь идти!

– Как некуда?

– А куда? Не к бывшему же твоему сантехнику.

– К Бориске? Нет!

– Ну вот и я о том! Не могу же я позволить тебе уйти ночью на улицу. Лучше уйду я.

– К ней? – бесилась Жанна, чувствуя, что это будет окончательным идиотизмом, если в результате ссоры она останется сидеть в совершенно ей ненужной куркинской квартире, а Саша уйдет к Марине, будь она проклята. И почему всем нормальным бывшим мужьям наплевать на своих бывших, а ему нет.

– К кому – к ней? – устало выговорил он. – Сколько же можно говорить, что она для меня уже давно человек совершенно чужой.

– Тогда зачем она тебе?

– Просто… я бы не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Что-то плохое, понимаешь? Она всегда была слишком привязана ко мне. А сейчас… что-то с ней происходит.

– И пусть происходит! – хмурилась Жанна.

– Она стала другой, и я не понимаю, как с этим быть. Но если тебя это утешит, она не хочет разговаривать со мной.

– А ты с ней? Зачем тебе разговаривать с ней?

– Я бы хотел услышать, что с ней все в порядке. Что она счастлива. Я бы мог тогда почувствовать себя свободным, понимаешь? Жанна, милая, я понимаю, что все это непросто для тебя. Но тебе не надо никуда уходить. Хочешь – я сам уйду. Если тебе, конечно, будет лучше.

«Что вы за два идиота?» – сказала бы Лида, если бы была сейчас там, но Лиды не было – она оставила Машку Эмилии Вячеславовне, уехала в Германию и отзывалась только редкими звонками и сухими заверениями, что у них все в порядке, если не считать того, что в Германии все как-то странно реагируют на поздравления с 9 Мая. Почему-то злятся, странные люди! У Лиды были свои проблемы и своя жизнь, и двум идиотам приходилось разбираться самим. Александр думал, что Жанне некуда пойти. Жанна хотела, чтобы они вместе пошли к ней в Бусиново, а также хотела, чтобы Марину унес какой-нибудь ураган, как девочку Элли. И пусть ей даже встретится великий Гудвин – лишь бы она больше не появлялась на Жаннином горизонте. Поэтому, когда Марина позвонила на домашний номер и, напоровшись на Жанну вместо Саши, немного помолчала, а потом сухо попросила ее передать Саше, что она ждет его дома на Таганке сегодня к трем, Жанна от ярости еле смогла сдержаться и не наорать на нее. Сказалось воспитание. Зато потом она наорала на Машку.

– Я уйду! Я не собираюсь так жить всю жизнь. Я просто чувствую, что она лежит в моей постели, прямо между нами с Сашей. Сколько можно. Даже если она с ним и не спит, но она держит его за яйца. И еще я должна ему что-то передавать! – визжала Жанна, бегая по комнате и загружая Машку своими проблемами.

– Так не передавай, – пожала плечами Машка.

– Не знаю. Я решила – я сегодня ему скажу, пусть выбирает. Или она – и Таганка. Или я – и Бусиново.

– Признаешься? – ахнула Маша.

– А что тянуть? Почему мы, как идиоты, вываливаем за эту квартиру бешеные деньги, пока моя пустует? – Жанна кипела и выплескивалась через край, а тем временем Марина действительно ждала Сашу.

Она не стала полагаться на новую (ненавистную, конечно же) женщину своего бывшего, а позвонила ему на мобильник и уточнила, не забыл ли он, что они договорились встретиться сегодня. Надо сказать, что это был первый их нормальный разговор с тех самых пор, когда Марина сожгла его костюм. Сейчас ей даже было немного стыдно за такой, скажем прямо, эпатажный поступок. Ей еще тогда пришлось иметь довольно неприятный разговор с пожарниками, которые утешились только после трехсот долларов за ложный вызов. Глупо получилось, конечно. Но чего только не сделаешь, если вся твоя предыдущая жизнь рушится ко всем чертям.

И с Сашей она действительно не разговаривала, бросая трубки или ограничиваясь сухим и злым «все нормально, а твое какое дело». Ей было трудно говорить с ним, что и понятно, ведь все-таки столько лет – столько долгих и ужасно глупо потраченных лет она сидела и ждала его звонков. А на самом деле только и занималась, что бежала от самой себя. Бежала так, что только пятки сверкали. И если бы не эта грубиянка Лидка – Пашкина жена. Нет, какая же она все-таки хамка, но как же она оказалась права. Ведь не нужна Маринка Светлову. Но самое интересное, что и он тоже на фиг ей не нужен. Ну, была она в него влюблена когда-то давным-давно, в стародавние незапамятные времена. А потом просто привыкла. Человека уже не стало, а страх хоть что-то поменять остался.

Как же Марине не хотелось признаваться самой себе, что ее прекрасный брак, красивый, как кругосветный белоснежный лайнер, все-таки потерпел крушение в ледяных водах Атлантики, как «Титаник». И что нет больше ни мужа, ни друзей, ни подруг, ни будущего. Все осталось в прошлом, которое страшно хотелось вернуть, достать со дна морского, вдохнуть жизнь в омертвевшие чувства. Потому что если не это, то что?

Вот тут-то и скрывался корень, вот тут-то и была проблема, от которой Марина бежала больше пяти лет. Но сегодня – сегодня она решилась поставить точку в этом марафоне. Для этого-то ей и нужен был Саша, которого она ожидала, нервно пересекая комнату из конца в конец. Она знала, что Саша всегда пунктуален, но все-таки боялась его опоздания.

– Маришка, ты здесь? – раздался его голос в прихожей на пять минут раньше – без пяти три. Она почувствовала, как сердце сжалось в страхе – неужели же все? Но она выдохнула и сделала шаг навстречу.

– Привет, Саша. Как ты?

– О, все нормально. А ты выглядишь… просто прекрасно! – удивленно отметил он. Да, Марина не смогла удержаться. И напоследок она все-таки подготовилась, надела свое лучшее платье, сделала прическу. Конечно, глупость – зачем ей надо было произвести это впечатление. Но ей хотелось, хоть это и не имело никакого значения.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Садись, чаю попьем.

– Ладно, – осторожно кивнул Саша и сел за стол. За свой собственный кухонный стол, в кухне, на которой не был уже сто лет. На столе стоял его старый чайник в виде клубнички, со стеганой пузатой тряпичной бабой наверху, чтобы чай лучше заварился. Бабу в свое время ему подарила мама, она любила такие вот старого стиля вещички. Также стояла корзинка с печеньем, а рядом зачем-то аккуратно перемотанная веревочкой, лежала пачка квитанций.

– Саша, я хотела отдать тебе ключи.

– В смысле? – удивился он, с непониманием глядя, как она достает из своей сумки связки. Оба комплекта. В свое время он по ее требованию оставил их ей, это было частью условий его досрочного условного освобождения, иными словами, развода.

– Ну, чтобы ты мог тут жить.

– С тобой? – нахмурился он. Неужели это будет новый бросок в этой холодной войне за его сердце. – Мариш, ты же знаешь, что это невозможно. Я живу уже совсем другой жизнью.

– Да живи ты на здоровье, только зачем мне-то это знать. Я-то к этому какое имею отношение? – горько и против воли зло спросила Марина.

– Я не понимаю.

– А что тут понимать? Слушай, Светлов, почему ты такой добренький? Почему такой хороший? Ведь это же твоя квартира, она тобой заработана, куплена, когда меня еще в твоей жизни не было. Почему ты мне ее отдал? Зачем все тут чинил, зачем возил меня, куда я просила. Разговоры со мной вел, дружил? Зачем?

– Я не понимаю, – снова повторил Саша, глядя, как Марина меняется на глазах. Ее рот исказила гримаса, а из глаз полились злые слезы.

– Почему ты тогда не дал мне уйти? Просто не выставил, сказав, что никогда, ни за что не вернешься. И что не любишь меня. И не полюбишь никогда.

– Я говорил! – возразил Саша. Марина выдохнула и замолчала. Потом встала, подошла к зеркалу и сказала:

– Да, верно. Говорил. Это я, дура, не верила. А ведь я тебя, Саш, тоже не люблю. Я, знаешь, просто домой не хотела возвращаться. Что у меня есть, кроме тебя? Зарплата, которой хватает только на пару юбок и пару походов в кино? Родительская квартира, где у меня даже нет своей комнаты?

– Так оставайся! – развел руками Саша, уже второй раз за этот день. Что это, все женщины разом сошли с ума? – Разве я тебя гоню!

– Да, ты не гонишь. А скажи, что, если я сюда мужика приведу? Это как, тоже будет нормально? Или ребенка от него рожу? Или захочу тут вообще нотариальную контору открыть. Ты и это переживешь? Нет, это твой дом, и ты держишь меня тут из жалости. Ты же думаешь, что я без тебя пропаду. Ты вообще думаешь, что без тебя все сразу пропадут. Я, Жанна эта твоя, Лида. Братец твой. Ты у нас просто супермен.

– Марин, не надо.

– Нет, ты скорее человек-паук. Как будто паутиной меня оплел – не вырваться.

– Ты не права.

– Может быть, – вздохнула Марина. – Только это уже неважно. Слушай, я освобождаю тебя. От ответственности за мою жизнь. От обязательств передо мной. От всего.

– Но… с тобой все будет в порядке? – испугался Саша. Ему вдруг на секунду померещилось, как Марина после его ухода возьмет и спрыгнет из окна. Он ужасно боялся, что из-за него может что-то подобное произойти. Уж лучше…

– Ты о чем думаешь? – внимательно вгляделась в его лицо Марина. – О господи, Дундук, ты что? Я давно уже о тебе даже не думаю, я просто хочу начать жить своей жизнью. Нет, не волнуйся, ты вообще тут ни при чем. Я просто уезжаю домой. Мне надо побыть подальше от этого всего. И главным образом от тебя. Я вообще-то собираюсь стать счастливой. Уверена, что на тебе свет клином не сошелся. Найдется и на моей улице сказочный принц на белом коне. Или хоть на своих двоих.

– Марина, я так тебе этого желаю, – искренне и даже с чуть большим энтузиазмом, чем этого требовала ситуация, произнес он. Марина посмотрела на него, усмехнулась и встала.

– Ладно, Саша. Вот ключи. Я пошла.

– Но…

– О, я тебя прошу. Не надо меня провожать. И подвозить. И я не позвоню тебе, чтобы сказать, как я добралась. Все, Саша. Все. Ты свободен, понимаешь?

– Если честно, не очень.

– Ничего, привыкнешь, – ухмыльнулась Марина и направилась к двери. Вещи из квартиры она вывезла еще накануне. Ей помог ее бывший одноклассник, она с ним списалась случайно через Интернет. Квартира была пустая, а Марина действительно выглядела прекрасно, чувствовала себя еще лучше, и ей хотелось бежать вперед – не оглядываясь и не думая ни о чем. В конце концов, какие ее годы!

Саша долго смотрел ей вслед, поймав себя на легком сожалении, которое откуда-то все-таки взялось. Однако он стряхнул его, как остаток уже и так почти развеявшегося сна, и срочно набрал Жаннин номер.

– Чего тебе надо? – холодно спросила она. – Твоя жена звонила, просила тебя сегодня не опаздывать. Ты ведь там, как я понимаю?

– Жан, могу я тебя кое о чем спросить? – сказал Саша, проигнорировав ее ледяной тон.

– О чем? Хотя я догадываюсь, твоя жена попросила тебя переночевать с ней, потому что она боится спать одна. Да? Просто рядом полежать, по старой дружбе.

– Жан, слушай, пока ты снова не начала орать на меня и пытаться меня бросить, скажи, ты выйдешь за меня замуж?

– Что? – открыла рот Жанна.

– Замуж! Тебе плохо меня слышно? ЗА-А-МУЖ! ТЫ! ЗА МЕНЯ! А? Эх, что за паршивые эти телефоны. Я сейчас приеду, только ты никуда не убегай! – И Саша нажал отбой, расправил плечи и побежал к машине. Нет, все-таки, что ни говори, а чудеса иногда случаются. Им с Жанной теперь есть где жить! Ура!

Утверждение 20

Правила оправданы лишь до тех пор, пока они полезны

(____баллов)

Ника бродила из угла в угол своего большого, красивого, чересчур пафосного дома и молилась, чтобы Митя где-нибудь задержался или даже не пришел совсем. Ну почему, скажем, он не может застрять после смены на работе, чтобы выпить с кем-то? Ведь такое случалось, и довольно часто. Или бы поехал к себе в Гольяново, навестить мамку, отвезти ей денег. Хотя это вряд ли, получка у Мити была, кажется, числа пятнадцатого, так что до нее было еще больше недели. Ну, взял бы у нее, Ники, или пошел бы на футбол – играл бы где-нибудь какой-нибудь «Зенит». В каких-нибудь Химках. А она бы тут сама поговорила с Лемешевым, сама бы решила все вопросы. Да и какие вообще могут быть к ней вопросы. И к Мите тем более – этого Ника не понимала. Ее жизнь текла так спокойно, так приятно – она почти могла сказать, что она счастлива. Они с Митей действительно собирались поехать в Рогожкино, как только ему дадут отпуск. С ним было просто, уютно, как-то по-семейному. Просто хороший парень. Просто живет с ней – что может быть тут интересного для Лемешева, век бы его не видеть.

– Здравствуй, Ника. Как жизнь? Давно не виделись, – приторно улыбнулся он, появившись, как черт из табакерки, на ее пороге.

– И тебе не болеть, – буркнула Ника, радуясь, что, по крайней мере, Митьки еще нет. Хоть бы он запил.

– Ну а где твой сожитель?

– Он на работе, – еще угрюмее ответила она. То, что их с Митей чудесные отношения окрестили таким, прямо скажем, нелицеприятным словом, резануло ее и еще больше ополчило против Лемешева.

– Это хорошо, что он на работе. Очень хорошо, – задумчиво бормотал себе под нос Лемешев. Он прошел в кухню, прямо так, не снимая ботинок, с интересом осмотрелся. – А тут все поменялось.

– А почему бы и нет? – хмыкнула Ника. – Что, все должно всегда оставаться одинаковым?

– Да почему же. Просто… что-то как-то не прибрано. Надо тебе уволить домработницу.

– У меня нет домработницы, – с вызовом посмотрела на него Ника. Наверняка этот проходимец и без нее это знал, но сделал вид, что удивлен.

– Тогда ее следует нанять. Ты не из тех женщин, которые способны мыть пол.

– Да? С чего ты взял, что ты знаешь, из каких я женщин?

– А ты думаешь, что ты – тайна за семью печатями, – внезапно сменил тон Лемешев. Елейность исчезла, и он смотрел на Нику сквозь прищур. Против воли по спине ее пробежал холодок, но она посмотрела ему в глаза прямо.

– Зачем пожаловал?

– А где твой хахаль?

– Чего тебе от него надо?

– Да ты понимаешь, как-то не входило в наши планы содержать твоего молодого любовника.

– Да какое ты имеешь право! – возмутилась Ника. – Не смей лезть в мою личную жизнь.

– Ни в коем разе. Только вот незадачка – твоя личная жизнь происходит на наши деньги. Согласись – это странно. Нет, я все понимаю, это очень даже удобно. И мы тоже как-то думали, что это временно, что это пройдет. В конце концов, ты молодая женщина, и никто не собирался требовать от тебя верности памяти погибшего мужа. Но в этом случае какое отношение мы-то будем к тебе иметь.

– Что ты имеешь в виду? – сощурилась Ника.

Лемешев помолчал, устроился поудобнее на ее диване, что покоробило ее. Но она промолчала. Потом он закурил, стряхивая пепел прямо на пол, и продолжил, чеканя слова:

– Я имею в виду, что содержать тебя по нашим понятиям мы будем, только если ты будешь достойным образом чтить память нашего товарища. И не станешь таскать в построенный им дом каких-то молодых козлов.

– И как мне это понимать? Что мне теперь, всю жизнь провести в черном платье? И сидеть у могилы, скорбя?

– Ну а почему бы и нет. Ведь не можешь же ты всерьез считать за мужчину этого твоего водителя трамвая?

– Поезда метро! – выпалила она автоматически.

– Какого метро? А, так это не миф! И у нас в городе где-то под землей есть такие тоннели? А как же в них попадают поезда? Кто их туда запихивает? Они же толстые! – откровенно глумился Лемешев.

– Ты омерзителен, – передернуло Нику.

– Да уж, – убрал улыбочку он с лица. – Только я ведь помню еще те времена, когда ты, дорогая Ника, людей без «Ролекса» на руке и за людей-то не считала. Ладно – это дело твое, с кем спать. Только все требует разумных приличий. Хочешь с кем-то жить – по одежке протягивай ножки. Раз уж у тебя появился мужчина, пусть он тебя и содержит. Понимаешь, о чем я? Я достаточно ясно излагаю?

– Достаточно, – процедила Ника. – Только не думай, что я этого боюсь. Я, может быть, буду только рада от вас избавиться. И от этого дома. И от всего. А что, Лидка вот все продала – и теперь наслаждается.

– Лидка, между прочим, все, что продала, практически целиком на лечение мужа пустила, хотя и бессмысленно, зато похвально. А ты хочешь все спустить на чей-то член, – фыркнул Лемешев, насмешливо глядя на раскрасневшуюся от возмущения Нику. – Кстати, где же он? Я же велел, чтобы он был.

– Не можешь ты мне ничего велеть, – возразила Ника.

– Могу. Впрочем, дело твое. Значит, любовь, говоришь. Ладно, тогда мне остается только пожелать тебе счастья.

– Спасибо, – кисло кивнула она и отвернулась. Только бы он ушел, черт с ними, с деньгами. Неужели им не хватит на жизнь? Уедут из Москвы, осядут где-нибудь. Будут детей растить.

– Ну, бывай, – кивнул Лемешев и вышел. Ника постояла молча в коридоре, усмиряя дыхание, потом пошла обратно в кухню, налила себе половинку бокала коньяку («Курвуазье», десятилетний), опрокинула его, зажмурилась, закусывать не стала. Села на диван, уронила лицо в ладони и замерла. Значит, денег больше не будет. На сколько времени действительно хватит средств, если продать дом? И где жить? Ника подумала, что она ведь совершенно не представляет, каково это – жить там, во внешнем мире, за бетонным забором. А о том, чтобы оставить себе этот дом, и речи быть не может. Слишком дорого. Митькиной зарплаты едва хватит, чтобы оплатить ежемесячные коммунальные платежи. Это ж элитный поселок. Элитные и поборы.

– Никуля, ты здесь? – раздался голос, но Ника даже не среагировала. Так и сидела, уткнувшись в ладошки, пока Митька не подошел к ней и не сел рядом. – Никуль, что с тобой?

– Ничего, Мить. Ничего.

– Нет, я же вижу, что-то случилось. Э, мать, ты что – пила? Без меня? Так, ну-ка, Гюльчатай, открой личико. – Митя палец за пальцем отвел руки от Никиного лица, улыбнулся, глядя на ее мокрое, соленое лицо. Поцеловал ее в нос и улыбнулся. – Ну, что нос повесила? Рассказывай. Ноготь сломала?

– Мить, слушай, а что, если нам продать этот дом и уехать отсюда.

– Уехать? – удивился он. – Куда?

– Не знаю. Куда хочешь! – всхлипнула Ника, прижавшись к нему всем телом, словно бы хотела слиться с ним и остаться навсегда. – В Рогожкино.

– В Рогожкино? – усмехнулся он, подливая коньяку ей и себе в другой бокал. – А что, хорошая идея. Возьмем корову в лизинг, ты будешь ее доить, а я пасти. Все равно меня рано или поздно из метро погонят за пьянку.

– Ты серьезно? – переспросила она. – Ты уедешь со мной.

– Слушай, Никуша, да в чем дело? То тебя из этого дома калачом не выманишь, то в Рогожкино? Может, все-таки расскажешь, в чем дело?

– Ты уверен, что хочешь это знать? – смущенно уточнила Ника.

Нет, не то чтобы Митя ничего не знал о ее жизни, но… как-то углубляться в подробности ее он никогда не стремился. Он знал, что муж у нее был очень богатым и влиятельным бизнесменом. Что он погиб в страшной автокатастрофе, а теперь Ника живет на его наследство. О том, что реально из наследства ей достались только дом и машины, она говорить не стала, так же как и о том, что деньги, на которые она и, кстати, Митька, так комфортно существовали уже весьма долгое время, являются самыми что ни на есть криминальными, она тоже умолчала. Да Митя и не спрашивал. Так что и сейчас Ника не стала выдавать уж совсем всю правду. Но рассказала, что пенсия, на которую она существовала, теперь у нее может кончиться. И что если он, Митя, действительно ее любит, то вскоре им придется решать, где и как жить. И на что жить, естественно, тоже.

– Не боись, прорвемся, – легко и без всяких сложностей отреагировал Митя. – На эти твои хоромы можно три жизни потратить, чтобы их пропить, – и усмехнулся.

– Это точно, – улыбнулась ему в ответ Ника. И весь вечер, и весь следующий день они провели в обществе коньяка «Курвуазье» и друг друга. Ника отдавалась ему со всей страстью, на которую только была способна. Они смеялись, ели все, что нашли в холодильнике, не морочась с тарелками – брали прямо руками. Они вели какие-то философские разговоры, длинные и бессмысленные, но такие приятные, особенно если вести их в пьяном виде. Потом, через день, когда Митьке снова надо было ехать на смену, Ника провожала его до маршрутки, несмотря на сильнейшую головную боль, которая, правда, была вполне объяснима.

– Какая ты прямо сегодня, – улыбался Митька во всю ширь, сверкая голубыми, красивыми, хоть и вечно опухшими глазами. Ника подумала, какой он все-таки хороший парень. Но жить с ним, пусть даже не в Рогожкине, пусть даже в Москве, в какой-нибудь квартире, например, двушке – в пятидесяти бетонных метрах, подвешенных в воздухе на каком-нибудь …дцатом этаже, – нет уж, увольте. Можно сколько угодно мечтать о рыбалке в Рогожкине, можно даже приноровиться и стать своей в Гольянове. Все можно, пока ты знаешь, что ты в этом только до тех пор, пока этого хочется тебе.

– Какая я сегодня? – просила Ника, отводя глаза.

– Как жена декабриста. Ну, где ж эта маршрутка. Слушай, почему у нас тут пива не продают?

– Мить, но ты-то ведь не декабрист, верно, – улыбнулась она. Да уж, все это хорошо, пока ты знаешь, что можешь в любую минуту соскочить. Не жить же с ним действительно всю жизнь, не позволить же ему в самом деле потратить все то, что с таким трудом и с такими душевными травмами зарабатывалось Никой. Попробовал бы он сам пожить с таким, как Степанов. Это не его поднимали посреди ночи ударом кулака в лицо, только потому что Степанову спьяну что-то там привиделось. Эх, хороший парень Митька, но таких хороших парней много, а она, Ника, одна. И без денег в этом мире ей было остаться куда страшнее, чем без любви.

– Ну, пока, Никушка. До завтра? Я после смены к мамке смотаюсь, ага?

– Ага, – кивнула она и нежно помахала ему, когда он садился в маршрутку. Потом развернулась, дошла до КПП, где ей приветливо улыбнулся знакомый охранник Петрович с автоматом наперевес.

– Доброе утро, Вероника Михайловна.

– Привет, Петрович, – искренне улыбнулась ему она.

– Погодка-то какая нынче стоит.

– Отличная погода. У нас тут вообще красота, правда? – зачем-то спросила она, щурясь на солнце. Слева от поселка, прямо за забором красиво покачивались сосны, шумели высокими кронами, навевая легкую томную грусть.

– Природа тут знатная. Лучше, чем на Рублевке, я считаю.

– Слушай, Петрович, мы с Дмитрием расстались, – сказала Ника, повернувшись к нему. На лице у Петровича на миг мелькнуло удивление, которое он тут же стер и заменил на понимание.

– Сочувствую.

– Нет, ничего. Просто… если вдруг он будет пытаться меня найти, имей в виду – не надо его сюда больше пускать, ладно?

– Хорошо, конечно, – кивнул он.

– Вот спасибо, – улыбнулась Ника, протянула Петровичу конверт с несколькими сотенными зелеными бумажками, еще раз кивнула, убедившись, что он ее правильно понял, а затем развернулась и пошла домой. Дойдя до дома, она спустилась в подвал, разделась и прямо так, нагишом прыгнула в свой бассейн. Прохладная вода приятно оживила ее, охладила кожу и придала тонус. Ника выкупалась, замоталась в огромное махровое полотенце и пошла во двор, захватив с кухни бутылочку холодного джина из холодильника. И телефон. Она набрала номер Лемешева и, вздохнув, сказала:

– Мы расстались.

– Вот и правильно, – спокойно отреагировал он. – Кстати, тут у нас намечается барбекю. Хочешь поехать?

– Отчего бы и нет, – согласилась она. Да, она – часть этого мира, и с этим ничего нельзя поделать. Она набрала текст эсэмэски. «Митя, прости. Мы должны расстаться. Я так решила, и изменить этого никак нельзя. Не звони мне и не приезжай – это ничему не поможет. Прощай, Ника». Посмотрела на текст еще раз. Добавила «твоя Ника», но потом стерла. Ей было интересно, конечно, будет ли он звонить и приезжать. Она боялась, что, если он подловит ее где-то у входа, схватит за руку, прижмет к себе, она не сможет устоять и снова пойдет за ним. В конце концов, она любила его всерьез. И если бы не… Если бы, если бы.

Митя не позвонил. Ни разу. И не приезжал, не пытался поговорить, не стал выяснять, что же случилось. Было ему больно или нет – кто его знает. В любом случае, в российских забегаловках полным-полно дешевой анестезии, а в друзьях и тем более подругах, способных составить ему компанию, недостатка не было. В этом Ника не сомневалась. Но у нее тоже все сложилось неплохо. Раза два в год она выезжала за границу, где, как правило, вполне регулярно влюблялась без памяти и пыталась даже остаться там пару раз, но все-таки возвращалась. Однажды, сидя у себя дома у камина и от скуки перебирая номера в записной книжке телефона, она наткнулась на старый номер Светловых. Она почти не вспоминала о них больше, хотя знала, что Павел, кажется, все-таки встал на ноги – немецкая медицина может творить чудеса, особенно если за очень большие деньги. Мысль о том, что муж у Лидки жив и, возможно, даже почти здоров, что они вместе, и Лидка, кажется, на самом деле его любит, раз пережила с ним так много и не ушла, осталась – эта мысль удивляла Нику до глубины души. Вот уж про кого, а про Лидку никогда бы такого не сказала.

«Все равно она стерва, – подумала Ника и стерла номер. – Все равно в этом доме давно живут эти иностранцы. А бассет-хаунд у них прикольный. Надо, кстати, себе такого купить. А что, буду тоже выгуливать собаку, может быть, даже вступлю в какой-нибудь клуб. Собака – отличная идея», – подумала Ника. А про Лиду и Павла Светловых она больше не вспоминала никогда.

Утверждение 21

Люди должны соблюдать все правила, независимо от обстоятельств

(____баллов)

Когда Павел и Лида возвращались из Германии, их встречали, что называется, всей толпой. Эмилия Вячеславовна, хоть и была женщиной приличной и не любила демонстрировать своих чувств на людях, а и она, когда увидела выходящего медленно из зеленого таможенного коридора Павла, разрыдалась. Павел смущенно улыбался, глядя, как мать недоверчиво ощупывает его, пытаясь проверить, что нет никакого специального устройства, поддерживающего ее сына в вертикальном положении.

– Пашенька, ты сам? Сам стоишь? Правда, да? Лидочка, как же это? Это ж чудо. Чудо!

– Мам, ну не надо, – бормотал Павел, не в силах сдержать собственных чувств.

– Он говорит! О боже! – причитала Эмилия. – Нет, ну вы только посмотрите на него! Он еще станцует кадриль!

– Эмилия Вячеславовна, я вас уверяю, что, если вы немедленно не успокоитесь, я его разверну и увезу обратно в Германию. Уведу в полон, – веселилась как всегда Лидка. Эмилия фыркала, ругалась на Лидку, а та уверяла, что ей врачи специально по ее просьбе сделали к Павлу пульт управления, так что теперь он у нее ручной. И все функции у него находятся у нее на контроле.

– Лидка, бросай буянить! – смеялся Сашка. – Знаю я, какие функции у тебя на контроле.

– Ты о половой? – ехидно переспросила Лидка, чем окончательно вогнала в краску свою свекровь. Да, признаться, если бы у Эмилии Вячеславовны был хоть какой-нибудь выбор, она бы предпочла иметь в невестках женщину более воспитанную, не такую пошлую и вульгарную, как Лидия. Однако… даже Эмилия должна была признать, что невестка действительно оказалась идеальной женой ее младшему сыну.

– Папа, пап! Ты вернулся! – закричала Машка, которую, чтобы не мучить в толпе, оставили дома. Она бродила среди заранее нарезанных салатов, принюхивалась к завернутой в полиэтилен колбасе и до последнего момента не понимала в силу возраста, что папа пережил. Она просто была страшно рада, что папа снова может ходить, пусть и даже немного неуклюже, прихрамывая. И говорит, хотя слышит все-таки плохо и говорить ему надо именно в правое ухо, к которому прикручена какая-то специальная штучка.

– Ну ты и вымахала, – восхищенно прижал ее к себе Павел.

Вот, пожалуй, именно ради этого и стоило пройти все, что случилось. И именно ради этого скользящего, мимолетного детского поцелуя Павел так исступленно делал все, что только мог, сначала в больнице, а потом уже там, в Берлине, под руководством чужих, непонятных врачей. Ради дочери, ради жены. Конечно, он помнил и о других. О Лемешеве, например, он помнил прекрасно. И в свое время, правда, преимущественно до операций, он лежал и с остервенением представлял себе, как вернет себе то, что было так подло украдено. Как схватит Лемешева за грудки и вытряхнет из него всю его душу. Если только она у него есть. Но со временем боль ушла, растворилась как-то, а образ Лемешева стерся, и злость исчезла. Хотелось бы, конечно, хоть что-то вернуть. С другой стороны, разве могут деньги хоть что-то значить в сравнении со счастьем просто сидеть за материным столом, качать на коленях дочь, смотреть на жену. И возможно, что даже эти деньги, хоть он и не думал об этом в таком ракурсе, тоже являлись своеобразной платой, частью страховки, таксой за право смотреть снова на свою жену, за счастье обнимать ее по ночам и слышать ее горячий шепот, чувствовать ее дыхание у своей груди. Да уж, он всегда знал, что в ней не ошибся. Даже когда она кричала и плевалась, когда издевалась над ним – все это она делала из любви к нему, и сейчас он знал это со всей очевидностью. Ведь она была с ним, она все еще была с ним. И это было просто здорово.

– Ну что ж, славно, что все так обернулось, – улыбаясь, поднял тост Саша, любимый Пашкин брат. – Но ведь теперь надо подумать, как жить дальше.

– Да уж проживем как-нибудь, – улыбнулся Пашка, украдкой подмигнув жене.

– Не надо мне подмигивать, – усмехнулась она. – Я истратила почти все твои деньги, так что теперь тебе действительно придется подумать, как жить дальше. Ты же наш капитан.

– Я все придумаю, обещаю, – согласился Павел, но Саша его перебил:

– Я, как твой старший брат, считаю, что несу тоже некоторую ответственность за то, что ты у нас вырос такой непутевый. Так что…

– Не бери в голову, Саш, мы сами справимся.

– А ты меня не перебивай. Я, может, не хочу, чтобы ты справлялся сам. Я, может, буду только рад тебе немного помочь.

– Да брось ты, ты же сам сейчас на мели.

– А у меня есть один сюрприз, – таинственно начал Саша. – Вернее, два. Первый, это то, что мы с Жанной решили пожениться.

– Тоже мне сюрприз, – возмутилась Лида. – На вас и так это написано, любой школьник прочтет.

– Ладно, тогда так. Вам же теперь негде жить? – интриговал Саша, а Жанна смотрела на него с улыбкой.

– Ну уж бомжами мы не останемся. Пока что будем что-то снимать, а там посмотрим. Я теперь, слава богу, на ногах.

– А что ты скажешь, если я вам отдам квартиру на Таганке? – спросил Саша с невинным видом.

– Да? – ухмыльнулась Лида. – А куда ты собираешься привести молодую жену?

– В Бусиново! – усмехнулся Саша. – Там молодой жене до работы ближе добираться.

– В Бусиново? – искренне удивилась Лида. – Тебе что, так понравился тот район? Квартира с видом на ЛЭП?

– О, тут несколько другая история, – засмеялся Александр Евгеньевич. – Квартира эта, оказывается, вообще-то Жаннина.

– Да ты что! – ахнули все хором.

– Ага! Нужно начать с того, что моя дорогая Жанночка – большая врушка, – пояснил Александр Евгеньевич, прижимая свою врушку к себе. Да уж, забавное у них тогда вышло объясненьице. То жили, как гастарбайтеры, в съемной квартире, а то сразу две собственные нарисовались. Ну да грех жаловаться. А что Жанна проверяла его – так это он давно уже забыл. И ведь действительно проверочку-то он прошел.

– Единственный, – добавила со смехом Жанна.

– Кто бы сомневался, – кивнула Лидия. – Он же у нас Бэтмен!

– И кстати, он такой с детства, – добавил Павел.

И еще долго они сидели в тот день, пили вино, вспоминали все эти долгие трудные месяцы, вспоминали операцию, женщину-врача, оказавшуюся рядом с ДТП. А как она очутилась в тот день на дороге – это он понял отлично. Страховка. Она сработала, хоть он никогда и не возлагал на нее особенных надежд.

Впервые мысль о страховке посетила Павла, когда мимо его машины прошел какой-то странный бородатый поп с картонной торбой на животе. На торбе была налеплена фотография какого-то храма и призывы помочь, дать денег на его строительство. Павел открыл окно джипа, посмотрел на попа – обычный долговязый парень, бородатый, всклокоченный, чего он тут ходит? Зачем собирает эти деньги? Прикарманивает себе? Павел сунул в торбу какие-то деньги, но мысль неотступно поселилась в его голове. А что, если действительно ОН есть? И все видит, и все понимает, в том числе и того, повесившегося по Пашиной вине. Может быть, тогда он поймет, что Паша не знал, не хотел и предвидеть не мог?

Тогда он впервые вошел в двери какого-то храма. Он не выбирал его, не присматривался к его архитектуре. Просто как-то попался на глаза, вот он и зашел. Постоял, даже свечку поставил, но под конец признался честно – не чувствует он ничего. Совершенно ничего.

А выходя, увидел на полочке в прихожей (или как там это место в церкви зовут, фиг его знает) какие-то бумажки, на рекламные буклеты похожие. Там много их было, не то счета каких-то сиротских приютов, не то адреса детских домов – но только при монастырях, что ли? Он листки сгреб, а дома подумал, что ведь он-то сам, Пашка Светлов, ничего на свете не знает, кроме денег, и ни в чем другом никогда не видел смысла. Так, стало быть, ими и надо платить. Может быть, так ему скидка выйдет? 70 % Off?

И нельзя сказать, чтобы он в это серьезно верил. И вообще что думал об этом. Нет, он просто завел себе привычку кое-какие деньги, довольно значительные, между прочим, по-тихому, анонимно, отсылать туда, по этим адресам. В Екатеринбург, детскому дому для слепых детей. В Ярославль, семье православного священника, усыновившего то ли пятьдесят, то ли шестьдесят детей. На Урал кому-то там еще. Отсылал и забывал. А вспомнил только, лежа в искореженной машине и глядя на лицо того врача. Или ангела? Кто знает. Сейчас Павел Светлов скорее склонялся ко второму.

Вместо эпилога

(Ответы на тест)[8]

«Ребенок» – (________ баллов). Сюда следует записать те баллы, которые вы поставили за утверждения № 1,4,7,10,13,16,19

«Взрослый» – (_______ баллов). Сюда следует записать те баллы, которые вы поставили за утверждения № 2,5,8,11,14,17,20

«Родитель» – (_______ баллов). Сюда следует записать те баллы, которые вы поставили за утверждения № 3,6,9,12,15,18,21

Если вы преимущественно Ребенок, вам более всего свойственно поведение ярко эмоциональное. Ребенок не уверен в себе, легко подчиняется другим, капризничает, упрямится. Однако именно ребенку свойственно желание и умение творить, смотреть на вещи неординарно. Ребенок всегда стремится узнать что-то новое, готов впитывать информацию, ни к чему не относится предвзято. Ребенок инстинктивно тянется к родителю, но… Но следует помнить – ребенок рано или поздно начинает протестовать и бунтовать против власти родителей. Все дети ведь вырастают и становятся… верно, взрослыми людьми.

Если вы преимущественно Взрослый, вас отличает рациональность. Вы корректны по отношению к другим людям, умеете быть сдержанными. Взрослый в основном трезво оценивает обстоятельства и свое место в мире. Приземлен, рассудителен, логически мыслит. Умеет брать ответственность на себя, но не стремится к этому без причины. Умеет владеть собой. Не слишком доверчив, имеет жизненный опыт, способен развиваться. Однако развитие бесконечно, и с течением времени большинство из нас становятся… родителями, естественно.

Если вы преимущественно Родитель, вам более всего свойственно вести себя самоуверенно. Вы назидательны, склонны всех поучать, часто вне зависимости от того, попросили вас об этом или нет. Родитель часто бывает агрессивен, категоричен, он может осуждать, оценивать. Родитель все уже видел и все знает. Если вы Родитель, то и этот тест вас ничем не сможет удивить. Если это так – будьте уверены, что тест не врет, и вы – Родитель. Однако это совсем не плохо. Родитель может быть заботлив, готов принимать на себя ответственность, опекать, заботиться. Родитель ждет в ответ благодарности и почитания, но, к сожалению, дети так часто разочаровывают.

Также возможно, что вам присущи одновременно свойства нескольких базовых психотипов. Лично мне – да, нескольких. И если брать мнение профессиональных психологов, то нам следует стремиться к тому, чтобы холить и лелеять своего внутреннего Ребенка, заботиться о нем со всей страстью и нежностью, на которую способен наш внутренний Родитель, но продолжать наблюдать за собой со всей ироничностью, на которую только способен Взрослый человек. Непростая задачка, да? Что ж, так жить даже интереснее, не правда ли?

Сноски

1

Mute – молчание, безмолвие, немота (англ.).

2

Extrabold – очень сильная, дерзкая (англ.).

3

Blu-Ray Disk (от англ. Blue ray – синий луч, disk – диск) – формат оптического носителя для видео высокой четкости, распространившийся лишь в 2008 году.

4

ГОК – аббревиатура: горно-обогатительный комбинат.

5

Отбойник – дорожно-транспортный барьер, предотвращающий непреднамеренный съезд с полотна дороги.

6

«Макларен» (McLaren) – британская автогоночная команда, прославившаяся в «Формуле-1».

7

ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких.

8

Тест на определение ролевых позиций в межличностных отношениях, по Эрику Берну.

Content

Татьяна Веденская
Ежики, или Мужчины как дети

Утверждение 1 Мне часто недостает выдержки (____баллов)

Утверждение 2 Если мои желания мешают мне, то я умею их подавлять (______ баллов)

Утверждение 3 Родители, как более взрослые люди, должны устраивать семейную жизнь своих детей (____баллов)

Утверждение 4 Я иногда преувеличиваю свою роль в каких-либо событиях (______ баллов)

Утверждение 5 Меня провести нелегко (____баллов)

Утверждение 6 Мне бы понравилось быть воспитателем (____баллов)

Утверждение 7 Бывает, мне хочется подурачиться, как маленькой (____баллов)

Утверждение 8 Уверена, что я правильно понимаю все происходящие события (______ баллов)

Утверждение 9 Каждый должен выполнять свой долг (_______ баллов)

Утверждение 10 Нередко я поступаю не как надо, а как хочется (____баллов)

Утверждение 11 Принимая решение, я стараюсь продумать его последствия (___баллов)

Утверждение 12 Младшее поколение должно учиться у старших, как ему следует жить (____баллов)

Утверждение 13 Я, как и многие люди, бываю обидчив (____баллов)

Утверждение 14 Мне удается видеть в людях больше, чем они говорят о себе (____баллов)

Утверждение 15 Дети должны, безусловно, следовать указаниям родителей (____баллов)

Утверждение 16 Я – увлекающийся человек (______ баллов)

Утверждение 17 Мой основной критерий оценки человека – объективность (____баллов)

Утверждение 18 Мои взгляды непоколебимы (_____ баллов)

Утверждение 19 Бывает, что я не уступаю в споре лишь потому, что не хочу уступать (____баллов)

Утверждение 20 Правила оправданы лишь до тех пор, пока они полезны (____баллов)

Утверждение 21 Люди должны соблюдать все правила, независимо от обстоятельств (____баллов)

Вместо эпилога (Ответы на тест)

Сноски