Анна Данилова

Ангел в яблоневом саду

1. Любка, соседка

Длинная серебристая рыбина легла на дно глиняной миски. Понятия не имею, как она называется. Знаю только, что она морская и что все в деревне, кто отоваривается в местном магазине, накупили этой рыбы. Кто будет солить, а кто жарить, как я. Я, к примеру, тоже умею солить рыбу, да только в жареном виде она мне больше по душе.

Хорошо, что хотя бы мои внутренние монологи не шепелявят, как мой беззубый рот.

Ну да, я пьяница. И что с того? Теперь мне уже обратной дороги нет. Все знают, что Любка Загуменнова – горькая пьяница. И мало кто помнит, что когда-то я работала в местной библиотеке. Ровно до тех пор, пока не умер мой муж, Федор. Вот как его не стало, и меня, почитай, тоже не стало. Водка спасает. От вина голова болит, а от водки – нет. Больше мне и прибавить нечего. Я люблю покой, свою розовую шерстяную кофту, длинную серую юбку, толстые носки и удобные резиновые калоши. В калошах я хожу по двору, а как вхожу в дом, так разуваюсь. И остаюсь в одних носках. Но они свалялись и стали толстые, как тапки. Вы, конечно, хотели бы услышать, что я раскаиваюсь, что я презираю себя за тот образ жизни, который веду, что пью. Не дождетесь. Это моя жизнь, и то теплое болото, в котором я оказалась, меня вполне устраивает. Помните Франсуазу Саган? Когда ее спрашивали о наркотиках, она, стоя на пороге собственного дома, отмахивалась от назойливых доброжелателей, мол, какого дьявола вы ко мне пришли и какое вам дело до того, как я живу. Это мой дом, моя жизнь, и нечего совать туда свои любопытные носы. Вот так. Поэтому, оглядываясь на кумиров, предлагаю всем сказать себе: это не наше дело. И это будет правильно. У вас своя жизнь, у меня – своя. Ну да, я пропила остатки своих мозгов. Однако не до такой степени, чтобы не разглядеть ночью в окно при свете подлого уличного фонаря (который освещает не только мой захламленный двор, но и чужие злодеяния) детскую коляску с торчащими из нее женскими ногами. Или свисающими… Сначала ноги торчали, потом свисали, словно колясок две, хотя на самом деле она была одна, я так думаю. И я знаю эту коляску. Все ее знают. И проезжала-проплывала она мимо меня два раза. И толкала ее впереди себя женская темная фигура. Как в театре теней. Женская, потому что на ней была шляпка. Идиотская такая. Понятное дело, прохладные нынче вечера. Конец августа…

2. Глафира

Лиза выиграла дело, и нас пригласили в Идолгу, на рыбалку.

Живописный берег реки, дивные зеленые заливы, синее небо, запах тины и рыбы, дымка и зажаренного на углях мяса. Холодное пиво, вино, счастливые лица тех, кто прежде называл себя подзащитными адвоката Лизы Травиной. Тишина вокруг была необыкновенная. И не было той легкомысленной музыки и суеты, которые обычно сопровождают веселые пикники. Чувствовалось, что люди просто расслабились после адской нервозности, что просто радуются жизни, но как-то осознанно, серьезно. Что каждый глоток воздуха – как глоток свободы. Сладкой и еще недавно кажущейся невероятной, несбыточной, как мечта.

История была нелепая, некрасивая, стыдная даже какая-то.

Владимир Александрович Кузнецов, бизнесмен, хозяйственник, глава района, человек предприимчивый, справедливый и щедрый, был обвинен в краже. Он якобы украл крупную сумму денег у своего попутчика, ехавшего вместе с ним в одном купе поезда Саратов – Москва. Душевный разговор под стук колес, мелькание спокойных степных пейзажей в окне с нарядными шелковыми занавесочками, водочка, колбаска, огурчики… Гадкая, мерзкая история, которая свела на нет все то душевное, славное, что объединило двух сильных мужчин и могло бы положить начало крепкой дружбе… Попутчик, обнаружив утром пропажу денег, сразу же, забыв обо всем хорошем, что было произнесено и прочувствовано за рюмкой водки, указал на Кузнецова…

Лиза, взявшаяся за расследование негласно, параллельно с официальным следствием, как она это делала часто, помогла разобраться в деле, безошибочно вычислила вора, который сошел в Тамбове, предварительно обчистив едва ли не весь вагон…

…Тишину благодарственного пикника, наполненного беззаботным смехом кузнецовской семьи, пением птиц и плеском рыбы в реке, время от времени нарушали приближающиеся выстрелы.

– Охотники, мои друзья, – улыбался подвыпивший Кузнецов, симпатичный, с веселыми глазами человек в цветной льняной рубахе и белых парусиновых шортах. Когда он улыбался, на щеках его образовывались обаятельные ямочки. – Развлекаются, мерзавцы!

И снова улыбка, широкая, открытая, а перед мысленным взором сцены из его охотничьей жизни, подстреленные грухари и тетерева, рябчики, вальдшнепы, а то и кабанчики… Вот, мол, подождите, угощу адвокатшу с подружкой по-царски, освобожусь, найду время и присоединюсь к вам, мерзавцы!

Лиза сидела на траве, обхватив руками колени, и смотрела на воду. Не зря же говорят, что самое завораживающее зрелище – это когда смотришь на текущую воду, огонь или на то, как работает другой человек. Так вот, мне часто казалось, глядя на Лизу, что я вижу, как работает ее мозг, как вьются, сплетаясь в сложный узел, ее драгоценные мысли в поисках верной версии. Работа мозга, как мне виделось, светилась в ее задумчивых глазах, в осторожном взгляде, который она бросала, казалось, в только ей ведомые пространства, в медленном повороте головы, словно лишь ей были открыты тайные ходы чужих мыслей, скрывающих злой умысел.

Со стороны могло показаться, что она с легкостью раскрывает запутанные преступления, будто одаренная волшебной интуицией. На самом деле она долго и тяжело работала над каждой версией, тщательно прорабатывая ее и проверяя.

Я же была лишь ее помощницей, ее правой рукой, человеком, со временем научившимся схватывать на лету ее идеи, версии, просьбы. Работать с ней было, с одной стороны, нелегко, хотя бы потому, что на ее фоне я сама себе казалась примитивным исполнителем, человеком без ума и без совести, поскольку мне платили незаслуженно много, с другой же – приятно и спокойно. Я никогда не замечала в Лизе признаков высокомерия по отношению ко мне, хотя знала, что мне до нее еще очень далеко в профессиональном плане. И я тянулась к ней, училась ее ремеслу, набиралась опыта.

Думаю, что чисто внешне наш тандем смотрелся довольно-таки уморительно: стройная, изящная, светловолосая и всегда элегантно одетая Лиза и я – огненно-рыжая пышка, обожающая толстые просторные свитера, штаны, бесформенные балахоны и удобные ботинки.

На поляне, где мы мирно беседовали ни о чем после обильного и сытного ужина, состоящего из ухи, закусок и вина, появилась группа людей, сопровождаемая прекрасными охотничьими собаками: сеттерами, борзыми, спаниелями. Охотники-любители, те самые друзья нашего Кузнецова, которые, априори обещая быть веселыми и счастливыми в азарте своей забавы, в реальности оказались серьезными, напуганными бледными людьми.

Владимир Александрович, зная этих людей давно, сразу понял: что-то случилось. Он быстрым шагом приблизился к группе охотников и как-то инстинктивно, будто заранее оберегая своих гостей и семью от какой-то страшной правды, отошел с ними к зарослям ивы, оттуда мы с Лизой могли слышать лишь удивленные возгласы.

Кузнецов, слушая говоривших, то и дело бросал на нас Лизой быстрые взгляды, словно сожалея о том, что мы не слышим прямо сейчас, из первых уст то, что внесло в этот тихий августовский день ощущение трагедии.

– Глаша, что-то у них стряслось, давай подойдем… Смотри, мужики бледные, лица вытянулись…

Кузнецов, увидев Лизу, как-то странно улыбнулся, будто извиняясь, и сказал, обращаясь к нам:

– Тут такое дело, Елизавета Сергеевна… Собаки трупы нашли… здесь, недалеко, на поляне… Наши. Сельские женщины: Надя и Валентина. Растерялись, конечно… Натоптали кругом… Вот, познакомьтесь, Елизавета Сергеевна Травина, мой адвокат, я тебе, Валера, говорил… Лиза, это Валера Варфоломеев, мой друг, фермер. Надя Карасева работала у него бухгалтером.

– Вызывайте группу, – сухо произнесла Лиза. – А вы, пожалуйста, отгородите место, где были обнаружены трупы. Никого туда не пускайте, собак привяжите…

В ожидании полицейских и прокурорских все выпили, закусили. Кузнецов отправил жену с детьми домой, мужчины, почувствовав себя спокойнее, принялись громко обсуждать случившееся.

– Просто не верится! Они две соседки, Надя и Валя! Молодые еще, симпатичные женщины, им бы жить, любить, рожать детей! А тут – убийство!

Лиза попросила отвести нас на место.

На залитой вечерним солнцем поляне, неподалеку от кустов дикой смородины мы увидели два женских трупа, лежащих рядом, ровно. Обе покойницы были босы. Одна женщина была явно удушена, другая лежала как живая, и только из раны на виске вытекла и засохла кровь.

– Они одеты, не думаю, что изнасилованы, – предположила Лиза. – Хотя… Да, со следами здесь будут проблемы – кругом густая трава… Смотрите, видите, след как будто от велосипеда или от… Даже не представляю, что бы это могло быть… Тележка, тачка? Вероятно, их и убили здесь. Вряд ли преступник, убив женщин в другом месте, принес их сюда на руках, следов протекторов машины нет.

– Вы хотите сказать, Лиза, что их убили тут? – удивился Кузнецов. – Но для того, чтобы их здесь убить, надо было, чтобы они пришли сюда. Но каким образом их можно было бы сюда заманить?

– Ну, нас же с Глашей вы сюда заманили, – вдруг рассмеялась легким добродушным смехом Лиза. Я видела, однако, как напряжена она, как думает, размышляет, пытается представить себе, что произошло на самом деле. – Я не удивлюсь, если где-нибудь поблизости мы обнаружим следы пикника… А вы как думаете? По-моему, здесь довольно живописно, спокойно, река рядом. Эти женщины… Чем занимались? Я так поняла, что одна из них…

– Надя, – подсказал ей Владимир Александрович. – Надя Карасева работала у Валеры бухгалтером. Понимаете, и Надя, и Валя были нормальными серьезными женщинами, то есть не вертихвостками какими-то.

– Они дружили? Были подругами? Что их объединяло помимо того, что они не были вертихвостками?

– Они соседки, и, как мне казалось, вполне ладили. Поселок наш небольшой. Все на виду, и если возникает какой конфликт, то это сразу становится известным. Понятное дело, что я далек от женских пересудов, но у меня жена… А она, как и любая другая женщина, любит немного посплетничать. Так вот, с ее слов я знал, что Надя Карасева вполне нормально живет… Да, она разведена. Они с Борисом Карасевым были хорошей парой. И один бог знает, как так могло случиться, что он ушел от Нади, которую любил, и женился на Соне, девушке из соседнего села – Докторовки. Поговаривали, что он сделал это, устав от безденежья… У нас здесь особенно-то работать негде, а у Сони этой отец умер и оставил ей в наследство большую ферму по разведению ондатр. Борис, женившись на Соне, заделался фермером, они и шапки шьют… Сейчас он успешен, богат, у них с Соней двое детей, но он, думаю, продолжает любить Надю, раз навещает ее…

И тут он словно очнулся, оглянулся. Легкий ветерок шевелил его поседевшие русые волосы. Он провел ладонями по лицу, вздохнул.

– Вот, елы-палы, так говорю о ней, будто это не она здесь лежит… Да у Бориса же сердце разорвется, когда он узнает, что Надя умерла. Удушили! Кто? За что?

– Говорите, Борис скучал по ней? Навещал? А он не мог убить ее из ревности, к примеру?

– Ой, Лиза, нет, что вы, что вы?! – замахал руками Кузнецов. – Это не такой человек… Я понимаю, то, что я рассказал о нем, его не красит. Брак по расчету, предательство по отношению к жене… Да, все это так. Но чтобы он ее убил?! А как же тогда Валя?

– Может, у него были отношения с соседкой? Что вы можете рассказать про Валю?

– Валентина Шинкарева – вдова. Овдовела не так давно, года два назад. Но быстро пришла в себя, не запила, как сделали бы многие на ее месте…

– А что, женщины у вас тут попивают?

– Как сказать… Выпивают… Да нет, это я не о Валентине. Просто у нас тут одна женщина тоже овдовела, правда, давно, в библиотеке работала, интеллигентная такая, Люба Загуменнова… Так вот, она после смерти мужа так тосковала, так страдала, ну ей наши местные бабы и помогли, стали наливать рюмку-другую… Ну а потом понеслось. Сейчас она и на женщину-то не похожа. Ходит чучело чучелом, пьет по-черному… Но я отвлекся. Валя Шинкарева. Вот уж действительно – ума бабе не занимать. Все, за что бы она ни бралась, получалось. Она коз держит. Наняла себе работника и поселила его на самой окраине поселка, этот парень, кажется, его зовут Андрей, и пасет коз, и доит. Валя делает брынзу, сыр и отвозит в город. Еще гусями занимается, они там же, рядом с козами. Валя куда-то ездила, добывала эти драгоценные гусиные яйца, инкубатор купила, развела этих гусей и теперь поставляет их в город, в ресторан. Еще делает гусиный паштет, тушенку. И яйца продает…

Он остановился и посмотрел на лежащую в нескольких шагах от него мертвую женщину в нарядном платье.

– Не понимаю, как у кого-то поднялась на нее рука? Ей, кажется, разбили висок…

– Платье красивое, – заметила Лиза, разглядывая красные маки на белом шелке. – Явно не домашнее.

– А вот на Наде, обратите внимание, – сказала я, – домашний халат… Я подумала, что если, к примеру, женщин бы сюда позвали, то вряд ли Надя пришла или приехала, как ты предполагаешь, на пикник, в халате…

– Какая странная история. Две женщины. С одной стороны, вроде бы благополучные, с другой – обе с неустроенной личной жизнью, я правильно поняла?.. – Лиза вопросительно взглянула на Кузнецова.

– Да, верно, обе жили без мужей. Что же касается личной жизни, ну, в том смысле, вы меня понимаете… то я не знаю, был ли у них кто или нет.

– И вот однажды их находят убитыми на окраине деревни…

– …поселка, – поправил машинально Владимир Александрович.

Фермер Варфоломеев, высокий брюнет с вытянутым лицом и обвислыми щеками, который нервничал больше всех, поскольку погибла его работница, отозвал в сторону Кузнецова, и они зашептались.

– Елизавета Сергеевна, – Кузнецов вернулся к Лизе с другом, – Валера просит вас помочь разобраться в этом деле и готов оплатить ваши услуги.

– Да-да, пожалуйста… – Варфоломеев смутился. – Какая жуткая история… До сих пор не верится, что все увиденное – не кошмарный сон. Надя… Она была такая… живая, вы понимаете меня? Энергичная, молодая, умница, на нее всегда можно было положиться… Если вы согласны, то мы можем встретиться где-нибудь и поговорить. Все, что мне известно о Наде, я расскажу. Еще и жену свою поспрашиваю, она у меня тоже многое знает… Все выясним, с кем встречалась, чем занималась в свободное время, ну все, понимаете?

– Хорошо, мы возьмемся за это дело, только вы поселите нас с Глафирой где-нибудь здесь, в Идолге… Ты как, Глаша?

Она улыбнулась мне, и я поняла, что мы точно останемся в Идолге и не уедем отсюда до тех пор, пока не соберем всю информацию об убитых. А это означало, что нам придется объяснять своим мужьям ситуацию и снова в который раз делать вид, что мы как бы отпрашиваемся у них. Все это, конечно, страшно глупо, но что делать, если мужчинам так необходимо сознание того, что мы являемся чуть ли не их собственностью. Старая как мир игра, в которую мы добровольно играли.

Хотя на самом деле, несмотря на то, что и у Лизы, и у меня хорошие мужья и наши семьи можно назвать счастливыми, поскольку там царила любовь, мы иногда испытывали потребность уединения. Нам просто необходимо было иногда на время отдалиться от семьи, пожить своей какой-то уж совсем частной жизнью, заполненной, однако, работой. Эти желания объединяли нас с Лизой, и мы с головой погружались в очередное дело.

– Вы можете пожить в моем доме! – воскликнул Кузнецов. – У нас одно крыло пустует, там раньше жила моя сестра, но потом вышла замуж и уехала в Москву. Там хорошо, просторно, имеется отдельный вход. А Катя, жена моя, будет вас кормить. Думаю, условия просто идеальные! Не говоря уже о горячей воде и прочих удобствах!

– Мы согласны, да, Глаша?

Я кивнула. Перспектива пожить в деревне, в тишине, отдаваясь исключительно интересной и увлекательной работе, меня очень даже устроила.

Послышался шум моторов, на горизонте появились машины – полицейская, желтая, за ней еще две черные, прокурорские. Самым последним был небольшой серый микроавтобус, скорее всего, с группой экспертов.

– Ну вот и все, Глашенька, – Лиза похлопала меня по плечу. – Работаем.

3. Племянница Ирина

Я не могу сказать, что завидовала Валентине. Это было какое-то совсем другое чувство. Когда завидуешь, то хочется, чтобы у тебя было все так, как у объекта твоей зависти. А мне совсем не хотелось быть похожей на мою тетю, да и образ жизни ее меня бы не устроил. Она встает с петухами и сразу же впрягается в работу. Утро у нее, пожалуй, самое трудное время. Ведь у нее огромное хозяйство: козы, гуси. Тому, кто никогда не бывал в деревне и не занимался живностью или птицей, не понять, насколько это муторно и ответственно. Ведь всех надо напоить, накормить. Проконтролировать дойку коз, затем целый день квасить молоко, делать брынзу, сыр, потрошить гусей, варить тушенку и паштеты…

Когда смотришь на Валюшу со стороны, то удивляешься тому, насколько все ее движения отработанны, она двигается, словно робот, а руки ее то по локоть в молоке или твороге, то в гусиной крови, то в тесте, то в грибах…

И лишь к вечеру она успокаивается, сначала полежит немного, иногда и поспит, а потом выпьет чашку кофе, выкурит сигаретку, нарядится и пойдет гулять по деревне. К соседке зайдет, Наде, там посидит, поговорит, послушает подружку, да и дальше пойдет. Скукотища! Домой вернется, устроится уютненько перед телевизором, увязнет по уши в своих любимых сериалах, а там уже и спать пора. Взобьет подушечку, укроется теплым одеяльцем и на боковую. Тоска!

Нет, такая жизнь не для меня.

Во-первых, я не понимаю, как вообще можно жить без мужчины. Ладно без мужа, но любовника-то уже давно могла бы себе завести. Валентина у нас женщина красивая, светлые русые волосы, яркие синие глаза с черными ресницами, полная грудь, длинные ноги. Когда она идет по улице, все смотрят на ее грудь и бедра, которые покачиваются из стороны в сторону, но не вульгарно, а наоборот, аккуратненько так, сдержанно, но все равно так, что глаз не отвести. Нет, это я не про себя, конечно. Просто я знаю мнение мужчин, которые видели мою тетю. Ей всего-то тридцать пять. Но выглядит она гораздо моложе. А если бы не пахала как лошадь, так и вовсе сошла бы за двадцатипятилетнюю.

Да, я не завидовала ей, но как тогда объяснить чувство, когда начинаешь сравнивать свою жизнь с жизнью Валентины и понимаешь, что по большей части хотела бы все равно оказаться на ее месте? В городе у меня есть маленькая квартирка, доставшаяся мне по наследству от моей матери, родной сестры Валентины. Мою мать звали Клара. Она была антиподом Валентины: невысокая брюнетка с плоской грудью и кривоватыми ногами. Возможно, моя бабушка родила ее от соседа-татарина, Рената. Но свечку никто не держал…

Так вот, я ненавидела свою квартиру. В ней всегда было холодно, неуютно, не прибрано и пахло тиной, болотцем. Разве что лягушки не квакали. А летом все стены и потолки казались серыми от огромного количества комаров. В жилищной конторе знали об утечке канализационных вод в подвал, однако ничего не предпринимали, словно ждали, что наш дом вот-вот рухнет…

Дом Валентины же после моей квартиры казался мне просто образцом порядка, чистоты и уюта.

Дом большой, с множеством комнат и солнечным застекленным чердаком, где тоже можно было спать, жить. Правда, Валентина хранила там старые вещи, матрацы, одеяла.

К примеру, поздней осенью, когда в городе еще не начали топить, в доме Валентины было тепло и даже жарко от новенького мощного котла и батарей.

А еще, находясь у Валентины, невозможно было остаться голодной. Холодильник ее был всегда заполнен вкусной едой, на плите тоже постоянно что-то варилось, булькало.

Ванная комната была вообще гордостью Валентины и нисколько не уступала городским.

Но главное, что мне нравилось, когда я приезжала к тетке, это ощущение полной защищенности. Ни дождь, ни буран, снегопад или метель, ничто не могло навредить дому. Наоборот, в жуткую непогоду, когда вся земля, казалось, стонала под порывами ветра и сотрясалась от грома, находиться в доме Валентины было особенно приятно.

Зависть. Нет, не то. Не могу подобрать слова, чтобы объяснить свои чувства к ней. Понимаете, у нас с ней как-то сразу распределились роли: я была отрицательным персонажем, Валентина – положительным. Если верить Валентине, то во мне сконцентрировалось все плохое и даже отвратительное, что вообще может иметь отношение к женщине. Делать ничего толком не умею, неразборчива в связях, транжира, грязнуля и вообще глупая. Удивительно, что при всех моих недостатках моя тетя любит меня и помогает. Вернее, помогала. Все никак не привыкну, что ее больше нет.

Ее холодильник, тот, что в сенях, до сих пор набит баночками с гусиным паштетом. И мне не верится, что все эти паштеты, и козы, и дом, и деньги, и все-все, что раньше принадлежало Валентине и что было заработано ею, теперь мое.

И даже в полной тишине дома, в комнате, где я точно знаю, что никого нет, мне чудится звук ее тихих шагов, ее дыхание, шорох платья и даже аромат духов. Словно она еще где-то здесь, рядом со мной, следит за каждым моим движением (а может, и за мыслями?!) и думает: ну ничего себе, этой девице все свалилось на голову! В смысле, богатство. Да, я теперь богата. Но никто об этом не знает. Дом – да, счета в банке – да, гуси и козы – да, все это будет надлежащим образом оформлено на мое имя, поскольку я – единственная наследница. Но то, другое, что греет душу и заставляет мое сердце биться с удвоенной, а то и с утроенной силой – об этом никому не известно. И если это всплывет наружу, если об этом кто-нибудь узнает, то мне конец.

Часто вспоминаю ее нравоучения. Ты, говорит, Ирка, порхаешь по жизни, как бабочка. И эта самая жизнь пролетит мимо тебя, оглянуться не успеешь. Много она знала о моей жизни. Ну да, серьезной уж меня никак не назовешь, это правда. Мужчин я люблю, вернее, они меня любят, и я редко кому отказываю. Особенно если мужчина деловой, серьезный, при деньгах. Он и в ресторан сводит, и цветы подарит, и комплименты скажет, и будет весь такой вежливый-вежливый. И кто виноват, что почти все те, с кем мне приходилось иметь дело, женаты? Пусть женаты, зато рядом с ними не чувствуешь себя одинокой. А вот Валя была одинокой. И когда я приезжала к ней, она радовалась искренне, я это чувствовала, и это потому, что ближе меня, как я думала, у нее никого не было. И пусть мы с ней ругались и она сильно обижала меня, особенно в те моменты, когда учила жизни, но все равно мы любили друг друга, поддерживали, и как бы нас жизнь ни била, мы оставались родными людьми.

Понятное дело, что сблизились мы после смерти Егора, мужа Вали. Вот была пара – загляденье! Всегда вместе, видно, что были счастливы. Она прямо-таки сияла рядом с ним, а он – рядом с ней. И тогда многие им завидовали. Вокруг почти все мужики пьют, а Егор мало того, что не пьет, еще и работает много, каждую копейку несет в дом. Это он отбирал и покупал коз, разводил гусей, научил Валюшу делать паштеты, нашел покупателей-рестораторов…

Он погиб неожиданно, как это всегда бывает, когда из жизни уходит молодой человек. Был май, все распускалось, Идолга со своими садами напоминала настоящий цветущий рай. Егор возвращался из города на машине, не справился с управлением и врезался в столб. Валя говорила, что у него сердце, что ли, прихватило и что он отключился еще в машине, то есть умер.

Хоронили Егора всей деревней. Валентина, во всем черном, была так торжественна и красива, что все смотрели, как мне тогда показалось, только на нее. Вероятно, ждали от нее истерики, но она была сдержанна, стояла возле могилы с белым лицом…

Истерика была уже дома, когда ее никто, кроме меня, не видел. Она так рыдала, что, казалось, еще немного, и ее сердце не выдержит, разорвется.

Я успокаивала ее, как могла, держала в своих руках, как в кольце, жалась щекой к ее щеке и тоже тихо плакала. Так жаль ее было. Вот тогда-то она и сказала мне, мол, Ирка, только ты у меня и осталась. Не бросай меня. Я и не бросила. Приезжала к ней. И хотя потом-то она все равно упрекнула меня, что я приезжала к ней из-за денег, но деньги-то она сама мне давала, я не просила. Просто приезжала, рассказывала о своей жизни, и она понимала, что у меня в кармане ветер гуляет, что нечем заплатить за квартиру, что скоро электричество отключат. Не говоря уже о том, что мне просто нечего было есть. Ты, говорит, Ирка, живешь неправильно. Тебе не продавщицей надо работать, а пойти учиться, как все нормальные девушки твоего возраста. Но кто виноват, что у меня нет способностей и что я неусидчивая такая. Знаю, что, если и поступлю куда-нибудь на коммерческое отделение, все равно учиться не буду, что не найду в себе силы ходить на лекции, тем более что я уже пробовала, и у меня ничего не получилось: я за компанию с моей подружкой Сашкой поступила на философский факультет университета. Думаю, что нас с ней приняли исключительно из-за того, что в городе и области нашлось слишком мало желающих поступать на этот факультет. Философия – что это такое, я до сих пор теряюсь в догадках. Это как космос… И за это деньги не платят, в отличие от профессий, связанных с экономикой, туризмом, психологией…

Я в первый же месяц закрутила роман с одним из преподавателей. Видный такой, серьезный дядечка, он так долго смотрел на меня во время лекции, а потом, в конце, сказал, чтобы я задержалась. Ну, я и осталась. Он вежливо так и на полном серьезе сказал мне, что хочет, чтобы я подготовила какой-то там доклад о Канте, и для этого он готов был дать мне одну редкую книгу, которой нет в читальном зале университетской библиотеки. Мы договорились встретиться с ним в центре, я пришла вся такая нарядная, в духах и туманах… Книжку он мне, конечно, принес, но мог бы и не приносить, все равно весь вечер мы провели у меня дома, ели купленные им пирожные, пили шампанское. Он оказался ну просто каким-то извращенцем, я еще подумала тогда, все они, что ли, преподаватели с такой богатой фантазией. И все бы ничего, ко всему можно приспособиться, если бы не его противные звонки жене, он врал ей на моих глазах, противно гримасничая, что у него сломалась машина, что он ждет, пока ее починят в мастерской…

Сентябрь был теплый, солнечный, и я стала прогуливать лекции, а потом и вовсе бросила университет. Работала где придется, встречалась с мужчинами, тянула с них деньги и, если ничего не выходило, тут же бросала их.

Однажды, примерно через пару недель после похорон Егора, я проснулась в чужой квартире и поняла, что совершенно не помню, где я и как зовут огромного волосатого мужика, что спит рядом со мной. Квартира была так себе, с обшарпанными обоями и грязными окнами, на полу валялись пустые бутылки и поднос с остатками ужина. Постель тоже была какая-то несвежая, серая, чужая. От мужика несло перегаром. Я выскользнула из-под одеяла и сразу же замерзла. Собрав одежду, заперлась в ванной комнате. Взглянула на себя в зеркало и ахнула: косметика размазана по лицу, под глазами припухлости, волосы торчат в разные стороны… Открыла кран с горячей водой, но оттуда шла только ледяная… Мыло ядовито-розового цвета с налипшими черными короткими волосками… Я умылась, оделась и сбежала оттуда. До сих пор не могу вспомнить, где была и с кем… Приехала домой, хотела помыться, но и у меня тоже отключили горячую воду. Решила выпить кофе – в буфете ни грамма кофе, ни пакетика чая. Ни хлеба, ни варенья, ничего! И тогда я вышла из дома, села на автобус, добралась до вокзала и оттуда уже на электричке доехала до Идолги. Подошла к дому Валентины и испытала какое-то облегчение, словно я вернулась домой. Словно это мой дом. Вот такое странное чувство. Будто заранее знала, что когда-нибудь этот дом на самом деле станет моим. Тетки дома не было. Но я знала, где она прячет ключи. Открыла, вошла и сразу же включила бойлер. Вода нагрелась моментально. Горячий душ, чистые полотенца, вкусная пшенная каша с тыквой и огромным количеством сливочного масла и сахара, крепкий чай!

…Валя, Валентина. Думаю, она сейчас еще где-то в доме. Ходит по комнатам, ищет меня. Я слышу, как скрипят половицы. А что, если она набросится на меня и задушит? Вот так люди и начинают верить в призраков.

Господи помоги, господи помоги… Господи, спаси и сохрани.

4. Глафира

К тому времени как с поляны, где были обнаружены трупы женщин, разъехались все машины, тут собралась чуть ли не вся деревня. Сначала односельчане просто стояли молча, шокированные событием, потом, словно им дали отмашку, ожили, задвигались, заговорили. Сгруппировавшись по только им известным признакам, разговаривали, выдвигая одну версию за другой: кто и за что мог убить женщин.

Лизе удалось побеседовать с прокурором района, следователем, которому было поручено вести дело, поговорила она и с судмедэкспертом. К моему удивлению и нескрываемой радости, я поняла, что фамилия моей подруги производит должное впечатление на представителей правоохранительных органов. «Елизавета Сергеевна Травина», – сухо представлялась она и полицейским, когда ей надо было выяснить что-то, а заодно наладить контакт, и прокурорским работникам. Поскольку все это были мужчины, то и рассматривали они Лизу по-мужски, пристальными взглядами, дерзко задерживаясь на обтянутой тонкой трикотажной блузкой груди, округлом задке Лизы и длинных стройных ногах в белых льняных шортах. Они и понятия не имели, как это известный в области адвокат, невероятная и непостижимая Лиза Травина, о которой ходили легенды, могла оказаться в деревне Идолга. Да еще и на месте преступления. Какие отношения связывают ее с Владимиром Кузнецовым? И что здесь, в этой компании, делают деревенские охотники?

Лиза осталась с Кузнецовым на поляне, чтобы с его помощью познакомиться и побеседовать с потенциальными свидетелями, задать им вопросы, записать их имена, адреса, номера телефонов. Со всем этим нам потом предстояло работать.

А меня отправила в соседнюю деревню Докторовку в компании Валерия Варфоломеева, работодателя Надежды Карасевой, подогнавшего к поляне свой джип. Следовало немедленно встретиться и поговорить с бывшим мужем Надежды. Причем сделать это желательно до того, как с ним встретится следователь.

Когда я садилась в машину, не могла не заметить, что все вокруг стало малиновым, сверкающим, прекрасным. Словно природа решила предзакатными красками напомнить собравшимся в этот трагический час людям, что не все так гадко, отвратительно и страшно. Что существуют солнце и запахи теплых трав и цветов, что поблизости протекает река, в которой плещется рыба. Но люди не понимали этого. Все они, деревенские жители, давно уже привыкли к этим красотам, а потому просто не замечали вокруг себя ничего. Сейчас их всех волновало только одно: кто убийца? И не находится ли он среди них.

Мы с Варфоломеевым были первыми, от кого Борис Карасев, бывший муж Надежды Карасевой, узнал о ее смерти.

Ничего не подозревая, он, розовощекий крепыш с умными карими глазами, в рабочем синем комбинезоне и клетчатой рубашке, встретил нас у калитки и пригласил войти во двор, скорее напоминавший небольшой яблоневый садик с новенькой деревянной беседкой.

– Проходите, коль не шутите, – он пропустил меня вперед и усадил за чистый стол в беседке. – Валерий Петрович, милости просим. Жены дома нет, но я могу быстро организовать соленые грибочки, водочку… У меня и рыбка жареная есть, а?

– Борь, привет, – нахмурился Варфоломеев. – С Надей беда.

Я поняла, что он сразу произнес имя бывшей жены Карасева, чтобы тот не успел, заметив скорбное выражение лица Варфоломеева, предположить, будто беда приключилась с его нынешней семьей, с детьми.

– Что? Что случилось? – Взгляд Бориса заметался. Он смотрел то на меня, то на Варфоломеева. И сразу побледнел. – Она жива?

– Нет, Боря. Ее убили. Поэтому мы здесь.

И Валерий Петрович обстоятельно, стараясь не смотреть Карасеву в глаза, рассказал все, что знал о смерти Надежды.

– Это помощник адвоката, Лизы Травиной, – Глафира. Она должна задать тебе вопросы до того, как к тебе понаедут люди из полиции и прокуратуры. Травина по моей просьбе будет вести альтернативное расследование. О деньгах не беспокойся, мы все оплатим. Ты не представляешь себе, как я хочу узнать, кто же сделал все это с ними, нашими бедными бабоньками. И я узнаю, мы… – он с надеждой посмотрел на меня, – мы узнаем.

Тактичный Варфоломеев оставил нас за столом и пошел прогуляться по саду.

– Ее изнасиловали? – спросил меня Карасев. Во взгляде его было столько боли!

– Предварительный осмотр показал, что насилия не было. Но это убийство. Надежду удушили. Руками. Возможно, удастся обнаружить отпечатки пальцев на ее шее и определить, кому они принадлежат. Скажите, Борис, когда вы в последний раз виделись со своей бывшей женой? И вообще, какие между вами существовали отношения?

– Надя… Господи, да как же такое возможно?! Надя… Я-то думал, что когда-нибудь она простит меня, а она взяла да и ушла. Вы ничего не знаете, вы человек новый, а так бы знали, что я ушел от нее, бросил… Встретил Сонечку… – Он тяжело вздохнул. – А-ах… Чего теперь вздыхать, когда ничего уже не вернуть. Предал я ее, понимаете? Устал сидеть без денег, без работы. Попивать начал, да вовремя остановился. За мной Соня бегала, звонила, записки через подружку передавала, мол, давай встретимся. С Надей-то мы тогда поссорились, она упрекнула меня в том, что я никчемный человек, ничего-то не умею, денег не зарабатываю, ну я и поехал сюда, в Докторовку, на свидание с Соней. А она, знамо дело, моложе меня, совсем юная, вся из себя блондинистая, нежная… У нее отец как раз недавно помер, все говорили, что ферму ондатровую на нее записал, мол, богатая невеста, кому-то повезет, ну и все такое, народ у нас охоч языки почесать. Ну, я и пришел к ней, да тут и остался… Она мне блины-котлетки, ласковая такая, да еще и забеременела сразу, а я так детей люблю, вот я и развелся с Надей, женился на Соне.

– Надя была бесплодной?

– Это я сделал ее бесплодной. Скотина! – Борис ударил себя в грудь кулаком, и вышло у него это совсем по-киношному. – Заставил пойти на аборт. Говорю же – скотина!!! Кругом виноват… Всегда чувствовал свою вину, потому и ходил к ней, старался помочь. Да и вообще, она продолжала быть для меня родным человеком. Вот так-то вот.

– Когда виделись в последний раз с Надей? – повторила я свой вопрос.

– На прошлой неделе.

– Как проходили ваши встречи? Вы наверняка многое о ней знали: как она жила, с кем встречалась? Проблемы?

– Знал, что живет она одна и, слава богу, хорошо, сыто. Во-первых, она вот у Валерия Петровича на хорошем счету была, бухгалтером у него работала. Получала нормально. Да и я ей подбрасывал. И деньжат, и продукты привозил, деликатесы разные. В прошлом году шубу купил… – последние слова произнес, давясь слезами.

– А она как к вам относилась?

– Точно сказать не могу, в смысле любила или не любила, но с уважением, это точно. Я всегда ей предварительно звонил, предупреждал о своем приезде, так она всегда стол накроет, буженинку порежет, какую я люблю, она сама ее делала, с чесночком. Ну, водочку, это уж само собой. Пирожки там… Это я к тому, что ждала она меня, понимаете? Почти как мужа ждала.

– Близкие отношения между вами были?

– Чего скрывать – были, – он быстро оглянулся, как бы его не услышал Варфоломеев. – Не часто, конечно. Иногда я приеду, а у нее эта, Валя, соседка… Господи! – он перекрестился. – До меня только что дошло, что и ее тоже порешили! Вот изверги! Так она, Валя-то, как чуяла всегда, что я пришел, тоже раз – и заглянет вроде бы как на огонек вот, мол, и я, не ждали ни х… Извините.

– Думаете, она делала это нарочно?

– Иногда казалось, что нарочно, а сейчас вот подумал: нет, не нарочно. Понимаете, она же тоже баба одинокая, к кому еще зайти, как не к такой же, как сама? Они дружили – моя Надюша и Валька. Думаю, она и без меня частенько заходила, почти как к себе, понимаете?

– Надя никогда не жаловалась, что у нее проблемы на работе? Все-таки с деньгами дело имела.

– Нет, никогда ничего такого не говорила. Она вообще-то очень аккуратная в этих вопросах была. Ни одной бумажки, ни одного документа, в смысле не прочитав, не подписывала. Ничего такого, что могло бы ей навредить, не сделала бы и на себя бы не взяла. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, – и тут он сновав покосился на бывшего начальника бывшей жены, который, присев под яблоней, курил в задумчивости.

– Борис, скажите, кто и за что, по вашему мнению, мог убить Надю?

– Никто и ни за что, вот что я вам скажу. Врагов у нее не было. Характер она имела золотой. Ни с кем не конфликтовала.

– У нее, кроме вас, никого не было?

Лицо Бориса Карасева порозовело.

– Сказать откровенно, я не в курсе. Но, возможно, кто-то и был. Звоню ей, а она отказывается принять меня, говорит, что занята или в городе. Ну чем уж таким она может быть занята, что не пустит меня. Не знаю… Может, завелся кто, мужчина? Но у нее никто не жил, это я точно знаю. Ни зубной щетки, ни бритвы, ни мужских тапок, разве что мои, старые, так я их и надевал, когда приходил к ней. Вы же понимаете, когда мужик в доме, все равно что-то да бросится в глаза, какая-нибудь мелочь. Так вот, у нее никто не жил. Она жила одна. Но может, кто-то и похаживал. Да только не из местных.

– Почему вы так думаете?

– Да потому, Глафира… не знаю, как вас там по батюшке..

– Григорьевна, но это неважно…

– Да потому, Глафира Григорьевна, что если бы кто из местных, так не смолчал бы, поделился с другом, а там уж и распространилось бы по всей Идолге. Стыдно сказать, но наши мужики еще не научились держать язык за зубами. И уж если бы кто из них захаживал к моей Надюше, вся Идолга бы знала.

– А если бы кто из чужих к ней приезжал, молчали бы?

– Если к ней ночью кто приедет, так кто увидит-то, окромя Валентины? Дома-то у них на окраине, возле леса, а там и дорога проходит.

– Понятно. Скажите, если бы ее кто позвал туда, на поляну, где их и нашли, она бы пошла? Как вам объяснить…

– Да понял я, понял. В смысле, не легкомысленная ли она была? Легкая на подъем, это точно. И с Валюшей могла бы пойти. А почему бы и нет? Может, позвали их какие залетные, городские орлы, на пикничок… Не знаю. Разве могли они предполагать, чем все закончится?

– Вы поймите, их убили. Не изнасиловали, но убили. Может, они знали чего?

– Может, и знали. Или увидели. Потому что сами-то они были прекрасными женщинами, и убивать их никакого резону нет. И как же это получилось: убили и бросили на поляне? Могли бы закопать, я так понимаю…

– А что можете сказать о Валентине?

– Трудяга, вот что я могу сказать. Жаль Валю, муж ее, Егор, погиб и оставил ее одну со всем этим хозяйством… Баба в соку, красавица, так к ней сразу и повалили женихи чертовы, алкаши местные. Ну, она их, конечно, отбрила. На кой они ей, когда у нее и так все хорошо. А уж друга для сердца или еще для чего можно найти и получше, чем наши местные ханурики.

– Они на самом деле дружили между собой – Надя и Валя? Или, может, иногда бывали конфликты? Между соседями, знаете ли, не всегда все гладко бывает. То за сантиметр земли готовы судиться, то требуют дерево спилить, которое тень дает на грядки… Сами же знаете.

– Нет-нет, они ладили между собой, были как сестры. Ничего такого припомнить не могу. Валя, она безобидная, хорошая женщина.

– Спасибо вам, Борис. Вы мне очень помогли. Если можно, позвольте, я запишу номер вашего телефона. А вот вам и моя визитка. Если вспомните чего, звоните. Думаю, вам не надо объяснять, что для нас сейчас каждая деталь важна.

– Понимаю. И буду вам очень благодарен, если вы найдете убийцу.

В целом Борис Карасев произвел на меня благоприятное впечатление. Конечно, по отношению к своей бывшей жене он поступил подло. Но не мне его судить. Он и сам все понимает и страдает. Иначе зачем бы наведывался к бывшей жене? Я была уверена, что он просто продолжал любить Надю и приезжал к ней, чтобы она увидела его в новом качестве успешного предпринимателя, состоявшегося человека, мужчины, твердо стоявшего на ногах. Я даже представляла себе их свидания, первые минуты его пребывания в некогда их с Надей доме, когда он сначала обнимет ее, поцелует, а потом небрежно так говорит, вот, мол, тебе, Надюшка, деньжат немного, и тут в сумке кое-что, посмотришь после…

А что, интересно, испытывала при этом сама Надежда? Думаю, ей было горько осознавать, что Борис теперь принадлежит другой женщине и что это с ней он завел детей, и это с ней он ужинает вечером и ложится спать, чтобы потом рядом с ней проснуться… Что у них – семья.

Валерий в машине продолжал вспоминать Надежду, строил различные версии случившегося, а когда машина остановилась перед воротами дома Кузнецова, сказал с тоской:

– Э-эх, проморгал я Надюшу. Все хотел ей признаться в своих чувствах… Будь я посмелее… Ну да что теперь говорить… Вместо свадебного букета цветы на могилу положу, дурак.

5. Людмила

Вот говорят, что любовь – это химия. Я не знаю, химия это или физика, но боль она причиняет страшную, невыносимую. Человек не знает, что творит, ведет себя как безумный, совершает одну ошибку за другой, причем ошибки, как правило, непоправимые. Я читала одну книгу, роман, там еще эпиграф такой имеется: «Всем погубленным страстью посвящается». Так вот, это книга для меня. Может, не про меня, но для меня, это точно. Потому что все эти истории, которые собрали под одной крышей романа, мне понятны. И я готова подписаться под каждым словом, мне близки мотивы поступков. Книга о том, как нормальные женщины, из благополучных семей, поддавшись этой самой химии под названием «страсть», оставляют свои семьи, бросают своих детей (!!!) и уходят в свободное плавание с мужчиной. И чаще всего мужчина недостоин этой женщины. Потому что нормальный мужчина никогда не станет разрушать чужую семью, разлучать любимую женщину с ее ребенком. И ведь все кругом понимают, что совершается тяжкий грех, что женщина летит в пропасть, и никто, никто из близких и друзей не протянет руку помощи, не спасет, не подхватит. Все только осудят, заклеймят.

Вы, наверное, думаете, что я вся такая из себя правильная, что мне хорошо видно со стороны, кто и в какую пропасть летит, но на самом деле это не так. Я-то сама уже прилетела, опустилась на самое дно, ниже уже лететь, точнее проваливаться, некуда. Мой муж, которого я обманывала, уже в земле. Я похоронила его на днях. И слезы, которыми я поливала его гроб, вы не подумайте, самые настоящие. Гера был хорошим человеком и, как мне думается, любил меня. Конечно, чувства наши давно угасли, как это бывает в долгом браке, но мы хотя бы уважали друг друга. Ну, или создавали видимость уважения, что тоже неплохо. В сущности, он никогда ни в чем мне не отказывал, зарабатывал деньги, а я тратила. Я понимала, что у него есть какая-то другая, мужская жизнь, но старалась об этом не думать. Если бы я страстно любила его, то его долгие отлучки, командировки были бы восприняты мной как трагедия. Однако в его отсутствие я не особо-то и страдала. Отдыхала даже, можно сказать. Но когда он возвращался, я всегда встречала его, как и подобает хорошей, верной жене. Приготовлю, бывало, ему ванну с горячей водой, чистую пижаму, накрою на стол, налью коньячку и все такое. Мне казалось, что он будет со мной всегда, до самой смерти. Мы привыкли друг к другу, порой мне хотелось даже рассказать ему о своих женских горестях, любовниках, да-да, это так! Конечно, я не делала этого, но все равно мы были с ним близкими, родными людьми. И когда он умер, я прямо рыдала! Честно. Никак не могла взять себя в руки, мне казалась невыносимой мысль, что его больше нет. Что вечером я не услышу знакомое позвякивание ключей и звук шагов в передней. Пусть мы давно перестали с ним… Короче, мы не испытывали друг к другу никаких чувств, но это не мешало нам проводить вечера вместе, ужинать, разговаривать о том о сем. Когда он болел, я лечила его, ставила ему горчичники, натирала поясницу мазями, когда его скручивало, даже выстригала ему из ушей волоски. Говорю же, мы были близкими людьми.

Когда он лежал мертвый в гробу, мне казалось, что я вижу кошмарный сон, что вот сейчас я проснусь и услышу его мерное дыхание или легкий храп. Гера никогда громко не храпел.

И я до сих пор не могу понять, как так могло случиться, что в первую же ночь после похорон я напилась и устроила истерику, я кричала и плакала, смеялась и танцевала, я сама не могла понять, что со мной случилось, и не знала, как мне реагировать на то, что произошло. Умер мой муж, исчез Сережа, а я хохочу во все горло, должно быть, я сошла с ума!

Возможно, так выразился мой протест против смерти, словно она была совсем близко, но не заметила меня, когда размахивала своей страшной косой.

История вышла совершенно дурацкая. И началась она в салоне красоты, где мне обожгли лицо и грудь. Когда я вышла из солярия, мне показалось, что земля уплывает у меня из-под ног, а когда я подошла к зеркалу, сразу поняла, что случилось. Я была красная как рак! А еще пекло одно веко. Вроде бы я в этом соляриумном гробу лежала ровно, непонятно, как такое вообще могло случиться, что у меня обгорело одно веко. Я бросилась к хозяйке салона, ворвалась к ней, как фурия, показала ей на мое лицо, но, думаю, она, увидев меня, и так все поняла. Окаменела вся, смотрела на меня и прикидывала, думаю, ту сумму, которую она готова выложить, лишь бы я не поднимала шум. Но мне было наплевать на то, что мы с ней в последнее время стали почти подругами. Я кричала на нее, топала ногами, а одевшись, пулей вылетела из салона и помчалась в прокуратуру, благо она была за углом. Как во сне писала заявление, в котором изложила всю правду, что, мол, такого-то числа, во столько-то я посетила солярий в салоне и сразу же почувствовала себя плохо. Что у меня сгорели лицо, грудь и глаз! И только после того, как я разрядилась там, в тихой, наполненной чужими страхами и надеждами прокуратуре, я вышла на свежий воздух, провела рукой по своему пылающему лицу и поняла, что теряю сознание… Я едва добралась до больницы, откуда меня на «Скорой помощи» направили прямиком в ожоговый центр, где и поставили диагноз: «ожог ультрафиолетовыми лучами лица и груди». Разве могла я тогда думать о том, что на даче меня дожидается Сергей. Да я вообще забыла о нем! Вернее, где-то внутри я понимала, что как будто выпала на время из реальности, что могу стать калекой, и вот когда я думала об этом, то представлялся мне именно Сережа, его удивленный взгляд, его потрясение, когда он увидит мою красную рожу!

Я пришла в себя в больнице, не в том смысле, что была без сознания, а потом очнулась, нет, просто я пришла в себя и поняла, что пропустила свидание. Что Сережа, возможно, до сих пор ждет меня на даче. Я порылась в сумке и поняла, что оставила в солярии свой телефон. Позвонила туда, попросила девушку Марину из солярия, которая, кстати сказать, и сделала меня инвалидом, чтобы она разыскала мой телефон и срочно привезла мне. Она приехала, я спокойно сказала ей, что ее ждет тюрьма, что она дура, после чего взглянула на телефон, в полной уверенности в том, что там пятьдесят пропущенных звонков от моего любовника, и была разочарована отсутствием вызовов! Получается, что он мне не позвонил. Сказать, что он такой уж обидчивый, я не могла, мы с ним встречались к тому времени целый год, и я более-менее знала его характер. Он приехал, подождал меня и что? Почему не позвонил? Странно, подумала я. Он знает, что я на машине, а вдруг со мной что-нибудь случилось? Тогда я сама решила позвонить, но ответом мне была полная тишина. Я начала злиться. Мне и в голову тогда не могло прийти, что случилось что-то с Сережей, не говоря уже о моем муже! И разве могла я тогда представить, что после этой истории с солярием я окажусь в настоящем аду!

Да, все указывало на то, что Сережа виноват, что это он все сделал, что это из-за него умер Гера и что это он украл деньги, но я не могла в это поверить, вот не могла, и все!

Вы просто не знаете его. Он не такой человек. Он не альфонс, как это могло бы показаться на первый взгляд. Он очень милый и сентиментальный человек. Когда я с ним познакомилась, он работал продавцом в одном маленьком парфюмерном магазине. Он мог часами рассказывать мне о духах, он вообще считал, что запахи оказывают громадное влияние на настроение человека. И он по запаху может определить характер женщины, ее темперамент и все такое. Он не был совсем уж беден, но и не богат, это факт. Вы не видели его, а если бы увидели – высокий красивый блондин с зелеными глазами и длинными ресницами, – то поняли бы, что этот человек просто не способен на подлость и тем более на воровство. Да, в нем маловато мужественности, но зато какой он нежный, ласковый. Да любая женщина отдала бы половину жизни, только бы быть с ним…

Я была у него дома. Скромная обстановка, но как чисто. В ванной комнате на полочке – флаконы с духами, одеколонами. А в шкафчике целую полку занимают куски мыла. Прямо коллекция! И полотенца чистейшие, пушистые. Сережа…

Меня много раз спрашивали, куда он исчез. А еще следователь интересовался тем, в каких мы были с Сережей отношениях. Как будто и так непонятно. Тем более что мой телефон проверили, а там миллион наших с ним звонков. Ну и что? Я действительно часто звонила ему, а он – мне. Мой муж никогда бы не стал проверять мой телефон, поскольку я никогда не проверяла его два телефона. Мы с ним как-то молча об этом договорились еще сто лет тому назад.

Номер телефона, как выяснила полиция, принадлежал Сергею Гаранину. Все правильно. Сергей Гаранин – мой любовник, и что с того? И почему я должна знать, где он находится? Да я бы даже заплатила, чтобы это узнать. Исчез он.

Да, на даче полно отпечатков его пальцев. Да, на даче нашли труп моего мужа. Причем как раз в тот день, когда у меня там была назначена встреча с Сережей. Но, во-первых, о нашем свидании никто не знал. Во-вторых, мало ли кто и где оставляет свои пальчики? Как же на даче не быть отпечаткам пальцев Сережи, когда мы часто бывали там, он же не мог находиться постоянно в перчатках!

Следователь Русаков рассказал мне, да я и сама увидела (ведь это же я нашла Геру на полу на даче!), что сейф, который был так наивно спрятан мужем за картиной в спальне, открыт и, главное, пуст. Но откуда мне знать, сколько там было денег? Друг Геры, Володя, сказал, что Гера собирался в тот день покупать какой-то пруд, чтобы разводить карпов. Причем не только пруд, но и небольшой участок леса рядом с ним. Володя дал показания, из которых следует, что все это природное богатство стоило всего лишь два миллиона рублей, что для моего мужа нормальная сумма. Я вполне могу поверить, что эти деньги он хранил в сейфе, но Сережа к их исчезновению просто не может иметь отношения. И тот факт, что его не могут найти, еще не свидетельствует о том, что он виновен. То, что у нас на даче есть сейф, Сережа не знал. Во всяком случае, я ему об этом никогда не говорила. А кто еще мог ему об этом сказать? Ну не Гера же! Это полный бред. Вот и получается, что Сережа мог находиться на даче в ожидании меня, а в это время туда приехал Гера. Предполагаю, что Сережа, заслышав шум мотора и выглянув в окно, понял, что это не я, предположил, что это мой муж, а потому единственное, что он мог сделать, это спрятаться где-нибудь в доме. Может, за портьеру, они там у нас тяжелые, плотные. Или даже в шкаф. Или под кровать. В этой ситуации любое укромное место могло его спасти. Вероятно, он спрятался, Гера стал открывать сейф, чтобы забрать деньги, и вдруг появился кто-то еще – третий. Вор. Человек, который знал, что Гера поехал за деньгами. Не исключаю даже, что это был Володя Тимонин, друг Геры. А что, мир сошел с ума, все вокруг врут и предают друг друга. Сережа это увидел, испугался, что его обвинят в краже, и потом просто убежал. А уж когда с Герой случился сердечный приступ, сейчас трудно сказать. Скорее всего, тогда, когда на него напали, хотя судмедэксперт в своем заключении написал, что никаких признаков того, что на него напали, не было. Ни ссадин, ни ушибов, ни следов ударов. Да преступник мог просто направить на Геру пистолет или показать нож, и сердце Геры не выдержало. А что, вполне такое допускаю. Словом, на него никто не нападал, просто он увидел, к примеру, как его лучший друг забирает деньги из сейфа, и умер от разрыва сердца!

Понятное дело, что к следователю со своими подозрениями я не пойду. Володя всегда представлялся мне положительным человеком и верным другом. Они дружили с Герой много лет, и никогда тот не был замечен в непорядочности. Да и деньги у него есть, поэтому рисковать своей честью, репутацией и свободой он вряд ли стал бы. Значит, кто-то другой. Но, повторяю, это не Сережа.

Господи, помоги ему, не дай пропасть.

А ты, Гера, не осуждай меня, если наблюдаешь за мной сверху. У тебя была своя жизнь, и я тебе не мешала, а у меня своя. Ты можешь мне не поверить, но я любила тебя. Правда.

Как же называется та песня, которая так нравилась Сереже… Вернее, имя певицы? Все никак не могу вспомнить. Она, судя по голосу, молодая, но голос этот с приятной хрипотцой, очень сексуальный и одновременно веселый. Такое короткое имя… Я вспомню, я обязательно вспомню.

6. Лиза

Опустившаяся женщина – страшное зрелище. Ее глаза – как два мутных омута, где на самом дне она утопила свою жизнь. И что самое ужасное, этот процесс необратим. Уже никогда ее кожа не станет упругой, щеки не порозовеют, а глаза не заиграют веселым блеском любви к жизни. И волосы, превратившиеся в седую свалявшуюся паклю, не станут шелковистыми, здоровыми. А ведь она не старая, эта Люба Загуменнова. Ей от силы сороковник.

Она сидела на крыльце и курила. Худенькая, сдвинув аккуратно ноги, обутые в старые калоши. Колени прикрыты темной юбкой. На плечах – потрепанная и изъеденная молью пуховая шаль. Мое воображение за несколько секунд проделало ни с чем не сравнимую работу: время волшебным образом прокрутилось назад, превратив пьянчужку-соседку Любку в молоденькую, со свежим личиком и сочными губами библиотекаршу Любовь Загуменнову…

– Что, пришли на меня посмотреть, на старую калошу Любку?

Все вернулось в реальность, и я тряхнула головой, чтобы сбросить с себя наваждение. Такие игры собственного воображения порой пугали меня.

Полуденное солнце позолотило крыльцо Любкиного дома, разросшийся куст шиповника с красными и розовыми восковыми ягодами, серый покосившийся забор, треснутое стекло в окне дома. Выбившаяся из-под непонятной беретки седая прядь волос и то показалась золотой.

– Я расследую убийство ваших соседей – Надежды и Валентины, – сказала я, приближаясь к Любе и усаживаясь на маленькую деревянную скамейку возле самых ног хозяйки.

Изящная белая кошка с разноцветными глазами тотчас уселась рядом со мной и тихо, мягко заурчала, радуясь августовскому теплому вечеру. Один глаз у нее был карий, другой – ярко-голубой.

– Да, я уже знаю, что их убили, – сказала безжизненным голосом Люба. – В голове не укладывается. Я только не поняла, как их убили?

– Надю удушили, а Валентине разбили голову. Это произошло сегодня ночью. Скажите, вы ничего не слышали? Ваши дома с Надей стоят совсем близко…

– Слышала, – спокойно и с достоинством ответила Люба. – Они ругались. Это было примерно в час ночи. Я и проснулась от их крика.

– Кто кричал-то?

– Надька кричала, и Валька кричала. Они обе кричали.

– В смысле… От боли?

– Нет, они ругались между собой. Обзывали друг друга. Когда мне сказали, что их убили, я сразу стала вспоминать, какими словами они обменивались, что кричали, но так получается, что, кроме матерных слов, я ничего и не услышала… Нет, они говорили между собой, но слов различить я не могла. Окна у Нади выходят на улицу, да и прохладно стало, значит, окна ее были закрыты, вот я и не услышала.

– А раньше они ругались?

– Ни-ког-да! – отчеканила Люба. – В том-то и дело, что никогда не ругались. Они были соседками, каждый день ходили друг к дружке. Помогали во всем. Им хорошо было вместе. Обе – одинокие, разочаровавшиеся в мужчинах бабы. Я все про них знаю. Вот как ушел от Нади Борис, она недолго была одна, все пыталась наладить свою жизнь, то одного к себе пустит на ночь, то другого… А утром они как пробки из бутылки вылетали из дома. Дураки они все, Люба, говорила она мне. Мы с ней часто вот так переговаривались, через забор. Дураки, говорила, потому что мозги все пропили. Им бы выпить да пожрать, и больше ничего. Я хорошо ее понимала. Да и у Валентины после смерти Егора тоже личная жизнь не ладилась. Она пошла по стопам подруги, все пыталась найти любовь. Но только где ее найти, если любви нет? Не водится она в наших краях. Редкая это дичь.

Люба подняла глаза на меня и вздохнула.

– Они кричали, а потом как-то тихо стало. Вроде как выдохлись кумушки. Ну, думаю, помирились. И вдруг внутри дома раздался грохот. Была ночь. А ночью все звуки кажутся страшнее, сильнее… Мне показалось даже, словно стена дома обвалилась. Но я понимала, что это просто от испуга, страха. Тогда я выпила еще и прислушалась. Было снова тихо. А потом я уснула. И сон мой был тревожным, нехорошим. Когда я проснулась и встала, чтобы выпить воды, я увидела в окне женщину. Правда, она была далеко от меня, она шла за забором, как и все люди, которые как бы проплывают мимо моих окон. Женщина была странная, в странной шляпке. Знаете, была ночь, и я не смогла рассмотреть ее лицо. Да и из чего сделана шляпка, тоже не поняла. Но, скорее всего, из соломы. Соломенная такая шляпка с цветами сбоку.

Я слушала ее, не веря своим ушам. А еще мне было страшно. Вот Глаша считает, что я такая смелая, ничего не боюсь. Глупости все это. Конечно, мне надо держать марку, я должна вести себя так, чтобы соответствовать тому образу Лизы Травиной, который придумали для себя люди. Женщина-вамп, адвокат без проигранных дел, с развитой интуицией и все такое. На самом деле я обыкновенная, просто когда я чего-то очень хочу, то у меня это получается. Я как танк.

Но в тот момент, когда алкоголичка Люба с проспиртованными мозгами начала рассказывать страшилку про ночную женщину в соломенной шляпке, мне стало как-то не по себе.

– …Она толкала перед собой детскую коляску, из которой торчали женские ноги… – произнесла Любка, и от страха волосы зашевелились у меня на голове.

– Что, что вы сказали, Люба? Какая еще коляска? Какие женские ноги? Вы что, бредите?

– Детская коляска. Я даже могу вам ее показать, если нальете, – сказала она и посмотрела на меня так жалко, как оставленный хозяином голодный пес.

– Как это «показать»? Люба, я занимаюсь серьезным делом, а вы, оказывается, просто хотите, чтобы я дала вам выпить? Разводите меня, как ребенка?

– Я только потом поняла, чьи это женские ноги, – не моргнув глазом, продолжила Любка. – Это были трупы. Их же надо было как-то вывезти из дома. Их убили в доме Нади, теперь я это точно знаю. И чтобы их не могли найти, то есть я хочу сказать, что убийца специально отвез тела подальше от деревни, и, главное, от дома Нади, чтобы их подольше не могли найти и чтобы ему, соответственно, оставалось больше времени для того, чтобы скрыться, сбежать. И это была женщина в шляпке…

– Люб…

– Она убила их, видать, сильная баба… А потом по очереди грузила в детскую старую коляску, в которой Надя возила картошку со своего огорода в погреб, и транспортировала в лес или где там их нашли, моих соседок-то… – Любка икнула.

– Вы сказали, что могли бы показать мне эту коляску.

– Пошли.

Любка встала, потуже затянула на узких плечах шерстяную шаль и подошла к трухлявому забору, который отгораживал ее двор от ухоженного двора соседки Надежды Карасевой.

– Вон коляска, видите, под старой яблоней стоит! Я же говорила! Думаю, когда Надька была маленькая, ее на ней возили. Старая, антикварная почти. Главное в ней – колеса!

Я осторожно перелезла через доски и спрыгнула на территорию Надежды. Чисто выметенный двор, длинная скамья, выкрашенная в светло-коричневый цвет, стоит вдоль кирпичной стены дома. Окна пластиковые, беленькие, аккуратные.

Сюда с минуты на минуту должна была прибыть группа экспертов, чтобы обследовать дом.

– Вы не следователь, да? – раздалось возле моего уха, и я от неожиданности едва не упала. Любка стояла совсем рядом со мной и разглядывала коляску. – Видите, углубления в земле. Это коляска раньше там стояла, а потом ее использовали и поставили чуть правее. Но это не Надька, это убийца, баба страшная в шляпке.

– Что вы на меня жуть нагоняете?

– Вы вообще кто? – спросила она меня, глядя в упор своими потемневшими глазами.

– Я адвокат Елизавета Сергеевна Травина. Меня наняли, чтобы я помогала искать убийцу ваших соседок. Частным, так сказать, порядком.

– А чего же вы тогда стоите тут? Сейчас налетят, как саранча, эти… полицейские… Ключ вон там, в резиновом сапоге, видите, под крыльцом? Но что-то подсказывает мне, что дверь не заперта… Идите, я постою на шухере. Думаете, мне не хочется, чтобы эту сволочь нашли? За что было Надьку душить? Она хорошая баба была, добрая. Жалела меня, денег иногда давала или поесть чего.

Но войти в дом я не успела. Услышав шум подъезжающей машины, я, вместо того чтобы покинуть этот двор, наоборот, прошла в глубь сада и оказалась как раз напротив окон небольшого строения, называемого в деревнях времянками. Летом этот садовый домик использовали обычно как кухни, где варили варенье, делали заготовки, хранили овощи и фрукты. В спину мне дышала Любка.

– Заходите, чего медлите-то? Не думаю, что вам поздоровится, если они вас здесь увидят. А так переждете какое-то время, и я помогу вам выбраться отсюда.

Я толкнула выкрашенную белой краской дверь и оказалась в яблочном раю. Повсюду – на полу, на столе, на кровати, были разложены яблоки. Красные, розовые, зеленые. Крепкий яблочный дух был послаще любых дорогих духов.

– Какие яблоки! – вырвалось у меня. – Люба, как же все-таки хорошо жить в деревне. Мы-то в городе яблоки только в магазине да на рынке покупаем. Нет, конечно, и у нас есть дача, но мы бываем там, во-первых, редко, во-вторых, я как-то не пробовала заготавливать яблоки, все некогда. Хотя сама очень люблю и варенье яблочное, и компот…

– Вот дура-то! – прошептала, как крикнула, Любка, оглядываясь.

– В смысле? – собралась уже было обидеться я. – Почему я дура-то?

– Да не вы! Это я про Надьку! Она ведь все яблоки по ящикам разложила… Видите, вон, в темном углу в штабеля уложены!

Я обернулась и увидела деревянные ящики с соломой. Подошла поближе, приподняла один, второй…

– А там, внизу, – ящики с яблоками, – сказала я, удивляясь не меньше Любки.

Знаете, когда сталкиваешься с чем-то странным, противоестественным, вот тогда и начинается самое интересное. Действительно, зачем было Наде вываливать уже уложенные яблоки из ящиков и рассыпать их повсюду? Какой в этом смысл?

– И зачем же?

– Говорю же – дура, – покрутила Любка пальцем у своего виска. – Понятия не имею.

И только она это проговорила, как мы услышали мужской голос, зовущий Любку по фамилии.

– Ну вот, и по мою душу пришли, слышите? Думаю, вам лучше оставаться пока здесь, а я потихоньку, знаю место, пролезу обратно в свой сад, а там – домой, встречу гостей. Сейчас вопросы будут разные задавать. Но если хотите, я вам потом все расскажу.

– Хорошо, Люба, идите, – растерялась я. Перспектива провести несколько часов, пока будут осматривать дом Надежды, здесь, в этой яблочной времянке, меня как-то не прельщала. Разве что яблок наемся.

Она исчезла, и я с тоской посмотрела ей вслед. Подумала, чем бы я могла ей помочь. Может, определить ее в специальную клинику, чтобы ее вылечили от алкоголизма? Потом врачи занялись бы ее здоровьем, вдохнули в ее тщедушное тело жизнь. Такое возможно? Вот только согласится ли она на это? Ведь, чтобы покончить со своей теперешней жизнью, необходимо в первую очередь ее желание.

Я уселась на старый венский стул, осмотрелась. Газовая плита прикрыта газетой, и на ней – большущая корзина с яблоками. Следовательно, времянка вряд ли использовалась как кухня. Да и кастрюли, стоящие на полках, мало походят на те, которыми часто пользуются. Огромные, скорее всего, хозяйка вспоминала про них, когда варила рассол для огурцов и помидоров или сироп для компотов. Да и сковородок не видно. Зато на маленьком столике почти новая микроволновка. Подошла, открыла ее и очень удивилась, когда увидела в ней тарелку с жареной куриной ножкой. Понюхала. Не испорченная. Очень даже аппетитно пахнет.

Я начала внимательнейшим образом осматривать времянку. Прямоугольное помещение, довольно узкое, но длинное. Вдоль стены, выкрашенной в белый цвет, стоит двуспальная деревянная кровать, прикрытая клетчатым шерстяным одеялом, тоже засыпанная яблоками. Я не поленилась, отодвинула яблоки, отогнула край одеяла и снова удивилась, когда увидела под ним чистейшую белую постель. Наволочка была украшена вышивкой и кружевами! Заглянула под кровать и обнаружила там картонный ящик, набитый кусками хорошего мыла, шампунями, кремами для бритья, лосьонами. Мужчина. Здесь ночевал мужчина. Еще глубже под кроватью, почти у самой стены, я нашла использованный презерватив. Что все это могло означать? Что Надя принимала у себя мужчину, что же еще? Жаль, что Люба ушла, может, рассказала бы и о мужчине. Хотя, с другой стороны, если бы она видела мужчину, то непременно бы рассказала. Вот точно рассказала бы!

Еще одна находка: картонный ящик с яблоками. Яблок немного, и на дне можно разглядеть какую-то бумагу, похожую на квитанцию. Я достала, изучила ее. Так и есть: квитанция, чек из интернет-магазина «Маркет-Z», список продуктов внушительный. Семь килограммов куриного мяса, красная икра, соленая семга, пиво, шоколадные конфеты, чай, кофе, крупы, оливковое масло, упаковка дорогого мыла, крем для ног с запахом пиона, мужской одеколон! Заказ стоимостью почти в тридцать тысяч рублей!

По всей времянке рассыпаны улики, признаки проживания здесь мужчины. Именно проживания. Он не наведывался сюда время от времени, он жил! И никто, во всяком случае до сих пор, ни словом об этом не обмолвился. Значит ли это, что Надежда тщательно скрывала своего любовника? Причем так тщательно, что о его существовании не знала даже Любка! А у той времени – вагон, она постоянно сидит в своей кухне, пьет горькую и смотрит в окно.

Я решила позвонить Кузнецову.

– Пожалуйста, выясните все движения средств Карасевой в банке: поступления, расходы и даты. Причем сделать это надо по-тихому. Вы же понимаете, что я веду альтернативное расследование. Само собой, что я привлеку к своей работе собственных экспертов и помощников, но пока что меня интересуют деньги Карасевой. И еще. Поговорите со своей женой, спросите, пользуются ли жители Идолги интернет-магазинами, попросите ваших людей выяснить, какая транспортная фирма обслуживает интернет-магазин «Маркет-Z», это очень важно. Подключите к работе Варфоломеева, думаю, у него тоже найдутся надежные люди, которые смогут оказать мне информативную помощь. Не откажусь также от помощи местной полиции, но таким образом, чтобы о моих планах никто, кроме задействованных в следствии лиц, ничего не знал.

Я рассказала Кузнецову, где нахожусь в данное время.

– Судя по всему, у Карасевой был любовник, причем тайный. Поговорите с женой, но только аккуратно, может, она что расскажет.

Кузнецов обещал содействие и уверил, что сделает все как надо.

– Елизавета Сергеевна, у нас на ужин сегодня пельмени. Комнаты мы вам уже приготовили. Вечером будет и банька. Соленая и копченая рыбка, пиво, вы не возражаете?

– Нет, не возражаю. Спасибо, Владимир Александрович.

Я ссыпала яблоки с кровати в ящик, устроилась на мягких подушках и закрыла глаза. Хорошо бы, подумалось мне тогда, чтобы никто не заинтересовался этой времянкой. И яблоками.

7. Сергей Гаранин

Не думаю, чтобы она была проститутка. Так, обыкновенная женщина. Одинокая, скучающая. Живет либо с мамой-пенсионеркой, либо сама мать-одиночка, одежду покупает себе в Крытом рынке, в рядах, духи и косметику – на первом этаже универмага, где торгуют фальшивкой. Волосы на ногах бреет нерегулярно, маникюр делает себе сама дешевыми кусачками, о существовании апельсиновых палочек для маникюра понятия не имеет. На завтрак ест докторскую колбасу или вареное яйцо, обедает на работе в перерыве бананом или яблоком, а ужинает тушеной капустой с сосисками. Волосы красит «Лондаколором» в пепельный цвет, считая это высшим шиком. Встречу с мужчиной и последующие с ним сексуальные действия воспринимает как очередную попытку устроить свою жизнь, найти себе мужа, а на самом деле ведет себя как последняя шлюха. На свидании не курит, пьет вино маленькими глотками, а когда возвращается домой под утро, то, сбросив с себя одежду и белье, пропахшее мужчиной, курит, запивая сигарету кофе, барабанит ногтем по столу, смотрит в окно и проклинает свою неудавшуюся жизнь и, конечно, нас, мужиков.

Эту звали Эля. Полноватая, с большой грудью. Зато добрая, уступчивая, услужливая, с ней было легко и приятно.

Она не знала, что я эту квартиру снял за несколько часов до того, как привести ее туда. Крутилась на кухне, все спрашивала, где нож, где сковородка, пока я не объяснил ей, что пищу готовлю себе всегда сам. Конечно, это не так, и постоянные мои, проверенные женщины имели доступ к моей кухне, но только не Эля. Я посадил ее на диван, дал ей в руки потрепанный хозяйский журнал «Лиза», а сам отправился на кухню жарить себе курицу. Я жарю курицу всегда только на сливочном масле. У меня свой рецепт, он прост, как и все гениальное. Надо подождать, чтобы куриные куски хорошо прожарились, и тогда уже переворачивать, чтобы получилась красноватая карамельная корочка. Свежий хлеб, вишневый сок – вот и весь ужин.

Я угостил Элю пивом, рассказал душещипательную историю о сбежавшей жене, о своем одиночестве, после чего позволил ей любить себя.

Утром, после пробуждения, у меня было единственное желание как можно скорее спровадить ее домой. Я почти выпихнул ее из кровати, сказал, что ко мне должна приехать мама, что она почти каждое утро приезжает ко мне, чтобы сварить овсяную кашу и какао, и Эля, дурочка, повелась, быстро оделась и, даже не смыв со своего помятого, в пятнах размазанной косметики лица следы ночных забав, покинула наконец меня. Я пообещал ей позвонить, но, как только за ней захлопнулась дверь, тотчас выбросил клочок с записанным на нем номером ее телефона в мусорное ведро.

Все, вот и еще одна ночь прошла. Эля и понятия не имела, что я пригласил ее исключительно для того, чтобы не оставаться одному. Страхи преследовали меня, и мне был нужен кто-то, кто заполнил бы собой все пространство вокруг меня, чтобы вытеснил из моей памяти эти кошмарные воспоминания, этих двух женщин, которых я оставил остывать на холодной траве под Идолгой.

Моя жизнь мне самому напоминает толстую книгу с цветными иллюстрациями. Когда я начинаю вспоминать, страницы книги тихо шелестят, заставляя оживать картины моего прошлого. Конечно, в первую очередь вспоминаются женщины. Я люблю женщин. И пусть после некоторых остается дурное послевкусие, все равно, женщины – довольно милые существа, которые украшают нашу мужскую жизнь. Женщины, как конфеты, бывают сладкими дешевыми карамельками или дорогими трюфелями, ароматными, как фруктовое желе, или горькими, как настоящий темный шоколад. А еще бывают воздушными, розовыми, как зефир или твердыми и скучными, как ириски. Но все равно, женщины – это сладость моей жизни.

Еще совсем недавно жизнь моя была удобна, размеренна и комфортна. У меня была хорошая, приятная и неплохо оплачиваемая работа в парфюмерном магазине «Тубероза». Я приходил туда ровно без десяти минут девять, подготавливал витрину, обновляя ее по своему вкусу, после чего варил кофе и поджидал первых посетителей. Я знал, что на многих женщин действую как наркотик. Я знаю о духах все и могу уговорить практически любую женщину купить коробку духов. Знаю, что сказать каждой в отдельности, что сделать – побрызгать на нее духами или рассказать романтичную историю создания тех или иных духов. Я умею находить такие слова, что женщина, услышав их, начинает чувствовать острую необходимость приобрести дорогую пудру или крем, лосьон или шампунь, мыло или тальк, не говоря уже о духах. Я становлюсь облаком аромата, когда мне надо околдовать женщину, я почти танцую вокруг нее, разве что не поднимаюсь к потолку, чтобы только утопить ее в сладком или горьком аромате ее будущих духов.

Почти в каждой женщине, которая заходит в мой магазин (на самом деле это, конечно, не мой магазин, я там лишь работаю продавцом, точнее, менеджером), я пытаюсь увидеть любовницу, и спустя буквально несколько минут мне уже становится ясно, интересна мне эта дама или девушка или нет. Есть совершенные создания, женщины необыкновенной красоты, которые, однако, не возбуждают меня, и я заранее знаю, как мне с ними будет трудно. А есть женщины, может, и не красавицы, но приятной наружности, в которых есть нечто такое, чему я не могу найти объяснения или названия… Они притягивают меня к себе, и я начинаю любить их всей душой и телом. И с ними мне легко, комфортно.

Такой была для меня Людмила. Людмила Нечаева. Она много раз покупала у меня духи, причем самые разные, которые и не особо-то подходили ей, ее стилю, цвету кожи, ее естеству, но стоили дорого, очень дорого. Только позже я понял, что она приходила в магазин ко мне, чтобы увидеть меня, услышать мои сказки про духи. Ничего не зная обо мне, но предполагая, что своими покупками она как-то улучшит мое финансовое положение, она брала самые невероятные духи, нисколько не ломаясь и не воображая, а скорее, восхищаясь. И это она первая заметила на витрине добытые мною духи «1842 Rosa Alba», чудесную изумрудного цвета коробочку, с изумрудным же нарядным флакончиком, украшенным подушечкой с булавками в винтажном стиле.

– Основные ноты, моя дорогая Людочка, – пел я ей в уши после того, как мы уже познакомились, – это роза, чай дарджелинг, розовый грейпфрут, роза Альба, лилия… глициния опять же, амбра и кашмирский мускус!

– Кашмирский мускус, как дивно звучит! – повторяла она, не сводя с меня глаз.

Очень милая женщина, ухоженная блондинка с зелеными глазами и изящной фигуркой, она была на три года старше меня, имела мужа, большую квартиру неподалеку от моей «Туберозы» и вишневого цвета авто (в марках машин я не разбираюсь до сих пор).

Поскольку она была замужем, я всегда привозил ее в свою квартиру, которой никогда не стыдился. Я знал, что она понравится женщинам. Что они оценят мягкие ковры, итальянское постельное белье, хороший кофе и пирожные. Я давно заметил, что женщины с опаской относятся к тем мужчинам, которые потчуют их копченым мясом и водкой, соленой рыбой и пивом, которые приводят их на квартиры своих друзей и укладывают на несвежие простыни хозяев. И с каким доверием они относятся к мужчинам, которые ублажают их изысканными деликатесами, дарят ароматные вещицы, милые, пусть и недорогие серебряные штучки, угощают их земляникой и бисквитами. Думаю, что женщины тогда чувствуют, что их любят. Пусть не навсегда, но любят просто за то, что они женщины.

Людмила была очаровательна, скромна, любила меня и всегда порывалась сделать для меня нечто такое, что впечатлило бы меня. Понятное дело, что все это стоило денег, и потому я с самого начала предупредил ее, что никогда не приму от нее никаких подарков. Что это противоестественно, что это я, мужчина, должен одаривать ее, доставлять ей удовольствие.

Ее муж часто бывал в командировках, и мы многие вечера проводили в моей квартире. Что мне еще нравилось в ней, так это то, что она никогда не строила в отношении меня никаких планов. Она не хотела быть моей женой, не хотела стирать мне белье или готовить по утрам завтраки, она хотела, чтобы я всегда оставался для нее именно любовником, от слова «любить», а не «жить вместе».

Мне было с ней хорошо, спокойно и уютно. И кто бы мог подумать, что именно эта связь, даже не связь, а роман, приведет к таким печальным последствиям!!!

Сейчас, оглядываясь назад, я спрашиваю себя, как могло случиться, что я поддался искушению? Выходит, что я и не знал себя до определенного момента. Получается, что все люди ничего не знают о себе, представления не имеют, на что способны, оказавшись в той или иной провокационной ситуации. Или же это касается только меня?

Наступила весна, и наши встречи стали происходить на даче Нечаевых.

Прекрасный дом на берегу Волги. Вокруг тишина и покой, дубовая рощица. Все дачи расположены далековато друг от друга из-за больших размеров участков.

– Гера не появляется здесь, говорит, что ему тут скучно, – сказала Людмила, когда впервые привезла меня к себе на дачу в «Утесово».

– Ты уверена? – спросил я, не горя желанием быть застигнутым ее мужем. – А зачем же тогда вам дача?

– Здесь сад, цветы, малина… Свежий воздух опять же. Понимаю, ты, верно, хочешь меня спросить, кто же тут работает? Отвечу – моя соседка, тетя Даша. Она замечательная. Мы платим ей, и она содержит все в порядке и чистоте. Урожай делим, так что никаких проблем.

– Это значит, что она может появиться здесь в любую минуту?

– Нет-нет, я позвонила ей и сказала, что приеду отдыхать. Она женщина нелюбопытная, все понимающая, так что можешь быть спокоен.

Но спокойным я мог быть лишь у себя дома. Однако ближе к лету мы и вовсе стали встречаться только на даче. Я еще осмелел и потому, что муж Людмилы зачастил в командировки, он отсутствовал неделями. Людмила время от времени звонила ему, или же они общались посредством Интернета. Скайп – великая вещь: Люда разговаривала с мужем, сидя на даче в спальне (я в это время, чтобы ее не смущать, курил, к примеру, на кухне или веранде), и он знал, где она находится; сам же Герман Нечаев, симпатичный, с умным лицом человек, разговаривал с женой в декорациях гостиниц, конференц-залов (в перерыве между заседаниями), летних кафе Петербурга, Риги и Праги. Поэтому-то я и был уверен в том, что он точно далеко и я могу не переживать на этот счет.

В тот раз все было как обычно. Правда, Нечаев никуда не уезжал, он был в городе, но до такой степени загружен работой, что появлялся дома, со слов Люды, только ближе к ночи. Я, как мы и договаривались с Людмилой, отправился с утра в Утесово, а она должна была приехать после салона красоты.

На даче я первым делом разгрузил сумки, разложил продукты в холодильнике и буфете, после чего заварил себе чай, выпил и прилег отдохнуть в спальне. Окно было распахнуто, в комнату струился свежий воздух, напоенный ароматом роз. Понятное дело, я уснул. Я вообще очень люблю спать. Считаю это одним из подаренных самой жизнью удовольствий.

Проснулся от звука подъезжающей машины. Я подошел к окну и сквозь кружевную занавеску увидел большой черный джип. В марках машин, как уже говорил, я не очень-то разбираюсь, но джип от остальных машин отличить могу.

У меня тоже была машина, подержанный «Фольксваген», но ему требовался ремонт, поэтому на дачу я приехал на электричке. Думаю, это даже хорошо, иначе Нечаев (а это, к моему ужасу, был он!) сразу увидел бы чужую машину рядом со своей дачей, и вряд ли ему это понравилось бы. А так он вышел из машины, громко хлопнув дверцей, уверенно отворил калитку (я в это время молниеносно избавлялся от следов своего присутствия, собрал с пола свитер, джинсы, носки, сумки и, главное, успел тихо защелкнуть английский замок входной двери, как если бы дача была заперта), взбежал по-молодецки на крыльцо, достал ключи и открыл дверь. И так же уверенно, посвистывая, прошел в спальню, где, к счастью, не заметил меня, застывшего за плотными тяжелыми портьерами (откуда я мог знать, что он прямиком направится в спальню? что ему там делать?!). Кончив свистеть, он принялся напевать что-то, снимая со стены над кроватью мою любимую картину с маками и ромашками, написанную маслом. За картиной я увидел сейф.

Герман задумался, вероятно, освежая в своей памяти набор цифр, затем аккуратными движениями привел в действие механизм секретного замка, после чего легко открыл сейф. Мне в щелочку было видно, что в сейфе полно денег. Сложенные ровно пачки радовали глаз. Думаю, что и на Германа вид денег произвел благоприятное впечатление. По его лицу видно было, что он удовлетворен. Ему бы сразу взять эти денежки да уехать. Но он вышел из машины налегке, то есть с пустыми руками. Оставил в авто приготовленную заранее сумку. А потому, вспомнив об этом, отправился за этой самой сумкой. Вышел из спальни, из дома. Вот тут-то все мои жизненные принципы, основанные на хорошем воспитании, разом исчезли, уступив место яркому, как июльское солнце, и ослепительному желанию воспользоваться моментом и забрать эти деньги. Словно кто-то внутри меня сказал мне: «Сережа, вон он, твой шанс, эти деньги – твои!»

На кресле лежала шерстяная вязаная кофта Людмилы, я схватил ее, расстелил на полу и принялся укладывать туда деньги. Завернул все в кофту, спрятал на пол, на то место, где недавно стоял за портьерами, и сам встал рядом, поскольку выбежать с деньгами из спальни уже не представлялось возможным. Да и вообще, сейчас, оглядываясь назад, я и сам не могу понять, зачем я это сделал. Ведь понимал, что Нечаев, обнаружив пустой сейф, первое, что сделает, это начнет метаться по дому в поисках вора. Мне бы прихватить несколько пачек, и все, и тогда бы ничего не случилось, ни-че-го! Или надо было выбраться из спальни через распахнутое окно. Но я побоялся, что не смогу так быстро и ловко все это проделать, боялся зацепиться ногой о высокий подоконник и растянуться на глазах хозяина дачи, рассыпав украденные деньги… Поступок наиглупейший, словно продиктованный мне самим дьяволом, сидящим во мне и только и поджидавшим подобного случая. Я никогда прежде ни у кого ничего не воровал, считая это отвратительным, недостойным порядочного человека, каким я себя до этого дня считал. Но то, с какой легкостью я забрал все эти деньги, убедило меня в обратном. Получилось, что внутри меня сидел вор. Он дремал до поры до времени. Вероятно, мне потребовалось всего лишь одно мгновение, чтобы увидеть свое будущее с этими деньгами: залитое солнцем ровное шоссе, по которому я мчусь навстречу теплому ветру истинного счастья. Хотя, возможно, подсознательно мне хотелось причинить боль моему сопернику, мужу моей любовницы, к которой я относился с большой нежностью и жизнь которой представлялась мне полной обид и унижений, исходящих от неверного и остывшего к ней мужчины.

Я сделал это и стоял за плотными шторами, обливаясь потом страха, придавленный содеянным, онемевший, парализованный, понимая, что в любую минуту меня могут обнаружить и наказать.

Дверь распахнулась, Герман вошел в спальню, правда, больше не насвистывал и не напевал. Вероятно, в ту минуту он был вообще далеко от дачи, его мысль унеслась туда, куда ему следовало отвезти эти деньги. У него были свои планы.

Он остановился перед пустым сейфом и окаменел. Я видел лишь его спину. Напряженную, как мне показалось, спину. Потом он ахнул, застонал и тяжело, с жутким грохотом упал на пол.

Я стоял и смотрел на распростертое в нескольких шагах от меня тело, еще не подозревая, что Герман уже мертв. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я решился выйти из своего укрытия. Я подошел и посмотрел ему в лицо. Глаза его были полуприкрыты и застыли, остекленели. Я опустился рядом с ним и взял его за руку, чтобы прощупать пульс. Мне не верилось, что он умер. Вот так, быстро. Вероятно, у него было слабое сердце, но я об этом не знал. Да даже если бы и знал, что с того, разве я поступил бы иначе? Мне вообще тогда показалось, что я – это не я, что я по-прежнему стою за шторами, а это кто-то другой, живший во мне, сейчас держит руку покойника. Так не должно было случиться. Ничего такого, тем более криминального, уж точно не должно было быть в моей жизни.

Мне бы тогда выложить деньги из кофты и вернуть в сейф, но я не смог этого сделать. Подумал, что никто, кроме Людмилы, не знал, что я здесь, а уж с ней-то я сумею договориться. Скажу, что находился в спальне, за шторами в тот момент, когда Герман открывал сейф. И что ему внезапно стало плохо и он умер на моих глазах. И тогда я, решив, что не стоит оставлять деньги на виду, чтобы их не прикарманили доблестные работники полиции и прокуратуры, а то и вовсе посторонние люди, которые могли случайно оказаться на даче, уложил пачки в принесенную Нечаевым сумку и осторожно, постоянно оглядываясь, покинул дом.

До электрички шел не по дороге, где меня могли заметить, а через посадки смородины. Мне повезло, платформа была почти пустая, если не считать нескольких дачников с ведрами с урожаем, да и электричка пришла сразу же.

Я сел и поехал в город.

8. Валентина

Сначала он появился возле моего дома, увидел меня, улыбнулся. Приезжий. У нас в Идолге таких нет. Блондин, натуральный, красивый, и глаза такого цвета, словно в них отразилась июньская зелень. Кожа белая, видно, что городской, не загорелый.

Он позвал меня, я бросила шелушить луковицы гладиолусов, встала со ступенек крыльца, отряхнула фартук и подошла к забору.

– Вам кого? – спросила я, разглядывая мужчину.

– Мне бы комнату снять, – сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза.

– Вы – кто? Рыбак?

– Да… да… я рыбак.

– А где же ваши удочки?

В Идолгу иногда приезжали городские – порыбачить, отдохнуть. Но обычно это были друзья или родственники местных жителей. Этот же был как бы ничей. Я тотчас представила себе, как он живет в моем доме, как я готовлю ему завтрак, как топлю баню, как взбиваю ему подушки перед сном… Я разволновалась. Представленное показалось мне совсем реальным, с далеко идущими последствиями. Пусть на неделю, пусть на три дня… Подумала и тотчас застыдилась своих мыслей и желаний.

– Куплю в вашем магазине. Ведь в таких деревенских магазинах можно что угодно купить. От хлеба до резиновых калош.

– Ну да, конечно…

– Так сдадите комнату? Ваш дом находится как раз на окраине, река близко…

– Да вы зайдите, поговорим.

Я поставила чайник, накрыла стол в саду. У меня с завтрака оставались блины, угостила с медом.

– У вас здесь просто рай… – сказал он, показывая взглядом на сад. – Птицы поют. Никакого тебе городского шума, ни суеты. Вы одна живете?

– А вам зачем это знать?

– Вы так легко впустили меня к себе, ничего обо мне не зная. Не боитесь меня?

– Так… Немного побаиваюсь. А что, вас нужно бояться?

– Вас как зовут?

– Валя. Валентина.

– Очень красивое имя. Оно имеет свой аромат, знаете?

– Нет, не знаю… – Наши голоса сливались с гомоном птиц. Я не могла не смотреть в его зеленые глаза.

– Цитрусовый аромат, мандарин и лимон… – От его слов вокруг запахло мандаринами и лимонами.

– А вас как зовут?

– Сергей.

– Что вы здесь делаете, в Идолге, Сергей? Кого-то ищете?

– На самом деле я пришел к вам не случайно. Соседи мне сказали, что вы дом продаете. – Я сразу почувствовала, что он играет со мной. Смотрит в глаза и словно прощупывает меня, пытается что-то понять.

– Но я не продаю дом. И никто во всей Идолге вам такого сказать не мог.

– А может, продадите? Я вам хорошую цену дам.

– А вы свой дом, в который вложили всю душу, продали бы?

– Не знаю… Я уже ничего не знаю. Если честно, то никакой я не рыбак и не собираюсь покупать дом… Я и сам не понял, как оказался здесь. Просто ушел из дома, от жены… Еще вчера. Ночевал на вокзале, меня чуть в полицию не забрали. Потом сел на электричку и поехал… Сошел на вашей станции, забрел на вашу улицу, увидел вот вас… И теперь не знаю, что мне делать.

– Рано или поздно все равно ведь вернетесь домой. – Так я поняла, что он женат.

– Но лучше поздно, чем рано. Мне бы прийти в себя немного. Пустите к себе, на полный пансион на недельку, у меня деньги есть, я вам заплачу. Буду спать, дышать воздухом, пить молоко и снова спать.

– А работа?

– Я позвонил утром, сказал, что приболел. На работе все нормально будет, у меня там друзья… К тому же они хорошо знают мою жену, поймут… А я потом все отработаю.

Я смотрела на него и пыталась представить его участником семейной ссоры. Пыталась, да только у меня ничего не вышло. Я вообще не видела его рядом с женщиной. Тем более с женой. Было в нем что-то такое, что выдавало в нем одиночку, холостяка.

Мне бы тогда согласиться да и поселить его сразу у себя. И откуда только взялись дурные мысли насчет моей племянницы? Как представила себе, что она увидит его у меня да и положит на него глаз, так тут же дурно стало – этого еще не хватало! У меня с Иркой и так отношения сложные, запарила она меня своими проблемами: то мужик ее бросил, то денег нет, то депрессия…

И черт меня тогда дернул вспомнить про времянку Надьки! К ней же, к соседке моей, мужик ходит, муж бывший, Борис, вот я и подумала, что она как бы не одна, зачем ей связываться с городским? То есть первая мысль была, чтобы она не увела у меня этого зеленоглазого, сейчас даже стыдно вспоминать… А вот подумать, что Борису может не понравиться, что в его времянке живет зеленоглазый красивый «рыбак», не судьба была. А ведь Надька от Бориса зависит, вернее, от денег его. Да и любит она его до сих пор. И это после того, как он бросил ее, променял на Соньку… А-а-а, старая история, даже вспоминать не хочется.

А теперь вот они, Надька с ее бывшим, вроде как любовники. Он к ней время от времени наведывается, звонит предварительно, а она ждет его, прическу сделает, ногти накрасит, пельмени сварганит и сидит у окошка, ждет. Так жалко Надьку! Убила бы этого Бориса!

Но главное ведь, чтобы ей было хорошо. А ей хорошо, что у нее есть Борис, пусть хоть таким макаром. Какая-никакая, а все-таки личная жизнь. Плюс подарки, денежки, продукты. Другое дело, что его все равно у нее нет, он же женат, в соседней деревне с новой женой живет, там детишки маленькие. А это значит, что Соньку он уже не бросит, да и свиданиями своими с Надькой всех возможных женихов отпугнет. Но это их дела.

Мне бы вообще не впускать Сергея к себе, поговорили бы через забор да и забыли друг о друге. Спрашивается, и кто просил меня угощать его чаем с блинами?

Истосковалась я по мужской ласке, чего уж там. Устала быть неприступной, надоело заботиться об общественном мнении. Да, конечно, я ходила по Идолге с гордо поднятой головой, зная, что никто не сможет чесать языки о моей личной жизни. Да, меня в деревне уважают, многие даже завидуют, но только мне какой от этого толк? Никто же не подозревает, как мне тяжело одной, как вою от тоски по ночам. А сколько слез я пролила, одна подушка знает. Ирка, бывало, приедет, жалуется на свою жизнь, а я ей даже немного завидую. У нее всегда кто-нибудь да есть. Она живет полной жизнью, постоянно знает, для кого губы красит да новые лифчики покупает. Бабий век короткий.

А этот, зеленоглазый, так смотрел на меня, ну просто раздевал. Я сразу поняла, что нравлюсь ему. Мне бы тогда проглотить свои слова про Надькину времянку, да поздно уже было: отворилась калитка и появилась она. Нарядная, свежая, как роза, – в город собралась. Увидела Сережу и улыбнулась, прямо расцвела. Нет, я Надьку, конечно, люблю. Мы с ней подруги. Когда ей плохо, я всегда стараюсь ей помочь, утешить. А она переживает за меня, тоже во всем помогает. Мы всегда хорошо ладим. Ладили. Ходим друг к дружке в гости, выпьем винца, а то и водочки, телевизор вместе посмотрим, поплачем, если сериал душевный, позавидуем удачной женской судьбе. Я вообще считаю, что найти хорошего мужа – это самое главное в женской жизни. Вот у меня Егор был золотой мужик. С ним я была любима и чувствовала себя защищенной. Мы были с ним как одно целое. Все делали вместе и спали в обнимку. Не могу вспомнить о нем, чтобы не заплакать. Время прошло, а воспоминания такие свежие, словно он погиб вчера. Как я жалею, что не родила ему сына или дочку. Но, видно, не судьба была…

Вот и получалось, что мы с Надькой обе несчастные одинокие бабы.

– Познакомьтесь, Сергей, это Надя. Моя соседка и подружка в одном флаконе.

– Здрасте! – Надя протянула ему руку, как протягивают дамы в фильмах, вроде как для поцелуя, мой гость пожал ей ладошку, сказал, что ему очень приятно. Назвал свое имя, хотя я его уже представила. Но это неважно.

Я сказала Наде о времянке, мол, не пустишь ли городского «не рыбака» – подышать свежим деревенским воздухом, отдохнуть, набраться сил для городской жизни.

– У вас что, бензин кончился? – хохотнула моя Надя.

Это она имела в виду, что у него силы кончились, что пора подзаправиться. Мы все тогда рассмеялись.

– Мне только прибраться там надо, во времянке-то, и живите сколько хотите.

Я сразу поняла, что она сказала это на эмоциях, не подумав о том, как отреагирует на постояльца ее Борис. А он уж точно отреагирует. Он же что собака на сене: и сам к Надьке не возвращается, и ее никому не собирается отдавать. Словно она его собственность.

Я хотела поймать ее взгляд, чтобы, сделав страшные глаза, напомнить ей о существовании Бориса, мол, ты чего, подруга, не боишься селить у себя мужчину? А она, как нарочно, зыркала глазами туда-сюда, избегая моего зловещего взгляда, может, хотела меня разозлить, вот, мол, Валечка, как все чудненько решилось. Хотя, конечно, ничего такого, думаю, в ее голове не было. Просто ей тоже понравился Сергей, и она на время отключила свои мозги вместе с памятью, которая в любой момент была готова услужливо напомнить ей о существовании собственника Бориса.

И тотчас, не дав Сереже доесть блин с вареньем, она утащила его в свою вотчину, на свою территорию, чтобы немедленно, вот прямо сейчас, показать ему будущее жилище.

Времянка у нее, понятное дело, была запущена. Нет, ремонт там не требовался, но вот помыть-почистить, постелить, приготовить все необходимое для проживания – на это нужен был как минимум один день. Да и клиент попался непростой. Это мы с Надей поняли сразу же, едва он переступил порог времянки. Он не то что брезгливо поморщился, увидев повсюду пыль и рогожу, которой была прикрыта старая, правда, еще крепкая и широкая кровать, но всем своим видом продемонстрировал желание как можно скорее покинуть садовый домик.

– Но я все почищу, приведу в порядок! Вы не узнаете мою времяночку! – щебетала Надюша, не зная, как и чем остановить готового сорваться с крючка постояльца. И ведь не деньги его ей были нужны, я-то это прекрасно понимала. Ей хотелось оживить свою одинокую жизнь, хотелось свежего воздуха, нового мужчину, разнообразия, наконец! Я отлично ее понимала, ведь и мне требовалось то же самое. Но мужчина-то был как бы мой, это ко мне первой он пришел, мне рассказал о своей проблеме, со мной поделился своими переживаниями и желаниями. И что мне было делать?

– Надя, ты тогда приводи все в божеский вид, и завтра Сергей к тебе переедет, а сегодня переночует у меня, вы согласны, Сережа? – И я улыбнулась моему гостю так, что у меня аж у самой голова закружилась. Думаю, он все прочел в моем взгляде, в моем голосе.

– Хорошо, девушки, как скажете! – ответил он с дружеской улыбкой.

– Ну, тогда до завтра, Надя! – сказала я своим обычным тоном, как если бы мы с ней были одни.

И, не дав ей опомниться, я шутливо подхватила свою добычу под локоть и увела к себе в дом. Показала ему комнату, где он может расположиться. Благо места в моем доме достаточно. Стараясь не выдавать своего волнения и действовать уверенно, я принесла ему целую стопку чистого выглаженного постельного белья и сразу же принялась стелить постель.

Комната была небольшая, но уютная, с темно-оранжевыми занавесками, благодаря которым в солнечный день все вокруг казалось веселым, теплым, янтарным. Двуспальная кровать, письменный стол, шкаф, ковер на полу, обои в скромный розовый цветочек. Типичная деревенская спокойная комнатка. Окна выходят в сад, и в распахнутое окно льется свежий, прямо-таки целебный воздух. Райское место.

Оставив его одного, я с надеждой ждала, когда он выйдет из комнаты и мы продолжим с ним беседу. Нет, конечно, я не собиралась раскручивать его на откровенный душевный разговор, понимала, насколько это ему может быть больно. Но мне так хотелось его поскорее увидеть. Думаю, важным для меня в тот момент было понять, нравлюсь ли я ему или нет. Ведь я тогда ничего о нем не знала. Совсем. И я поверила этой байке про семейную ссору. Но я и сейчас могу сказать с определенностью: знай я, что он сбежал от полиции или из тюрьмы, что его ищут, глазом бы не моргнув, предоставила ему убежище. Вот так он мне понравился. Даже, думаю, тогда я испытала бы к нему еще более сильное чувство. Ведь девочкам всегда нравились плохие мальчики.

Я прождала его целых два часа! В его комнате было тихо, я несколько раз подходила к двери и прислушивалась, пыталась понять, там ли он вообще. Потом не выдержала, открыла осторожно дверь, дрожа всем телом от страха и не представляя себе, что я скажу, если он увидит меня. Но, к счастью, никто меня тогда не увидел, потому что Сережа мой спал, как ангелочек. Под одеяльцем, подложив ладошки под щеку. Намаялся, решила я тогда, бедняжка.

Странное дело: если бы, к примеру, та же Надька рассказала мне, что впустила в свой дом чужого мужика да и постелила ему сразу постель, я бы возмутилась, высказалась бы по этому поводу, что называется, по полной программе. Ты, мол, что, Надька, дура, ты же его совсем не знаешь: кто такой, зачем приехал, что ему здесь, в Идолге, нужно?! А что, если он грабитель или убийца? Может, он из тюрьмы сбежал и прячется?! Но это если бы кто другой такое сделал. Себя же я жалела, никаких дурных слов в свой адрес, понятное дело, сказать не могла, а потому сразу приняла его, как человека, который нуждается в помощи. И распахнула ему свою душу.

Тогда я еще не знала о его кулинарных предпочтениях, а потому наварила картошки, приготовила селедочку с лучком, ну, вроде дежурное русское блюдо, которым хорошо закусывать водочку. Знаю, что мужики любят это. Ну и, понятное дело, кореечку тоненько нарезала, салатик с помидорчиками-огурчиками настрогала, банку опят маринованных из погреба достала. Чаек на всякий случай заварила с травками, кто знает, может, Сережа непьющий вообще.

Стол накрыла, ждала-ждала, потом не выдержала, прилегла на диване перед тихо работающим телевизором да и уснула. Еще когда только начала дремать, подумала, хоть бы Надьку черти не принесли. Вот этого больше всего боялась. Тогда нам пришлось бы втроем сидеть за столом. А мне хотелось вдвоем. Но Надька, к счастью, не пришла. Чистила-драила, как я себе представляла, свою времяночку, стелила постельку, коврики, половички, отмывала раковину, носила воду в умывальник, стелила скатерть, чтобы поставить на стол вазу с букетиком ромашек…

– Добрый день, хозяюшка! – услышала я над самым ухом и проснулась. Увидела зеленые глаза, и так стыдно мне стало, что Сережа застал меня спящей на диване. А что, если я еще и похрапывала!

– Ой, извините! Я все ждала-ждала вас, когда проснетесь… Да вы, видать, уморились…

– Может, перейдем на «ты»? – предложил он мне, усаживаясь рядом со мной на диване.

– Хорошо, давайте… давай… Я тут на стол собрала, перекусишь?

Слава богу, не приставал вот так сразу, чего я боялась. Тогда бы напряглась, стала думать всякое разное, нехорошее. Но он улыбнулся, кивнул головой, мол, давай перекусим.

Селедочку хвалил и картошку уписывал за обе щеки. А потом начал расспрашивать, есть ли в Идолге магазин, что в нем можно купить. Я начала рассказывать, он кивал головой, и я понимала, что он даже как будто удивлен, что в нашем захолустье в обыкновенном сельском магазине можно купить хоть черта лысого.

Ближе к ночи, когда наше застолье все еще продолжалось, да только мы перешли на более благородные напитки вроде коньяка, и, когда меня сморило и я видела перед собой просто красивого мужчину, который не сводил с меня влажных своих кошачьих глаз, я вдруг поняла, что счастлива. Вот еще ничего не было, он только целовал мою руку, а мне и этого хватало. Он говорил мне комплименты, из которых я поняла одно: он видит во мне здоровую свежую деревенскую молодую женщину, которая ему очень нравится. И тогда уже меня не смущали никакие Надьки или Ирки, я поняла, что влюбилась по уши и что мне теперь все трын-трава.

Обходительный, нежный и ласковый мужчина – что еще нужно одинокой, в соку, женщине? Да ничего.

Мы провели чудесную ночь, и уже под утро, когда мы оба курили, лежа в постели, и в окошко светил бледный месяц, он сам мне во всем признался. И про любовницу свою рассказал, которая почему-то на дачу не приехала, и про то, как на его глазах ее муж открывал сейф, а потом ушел, словно для того, чтобы Сережа забрал эти деньги, про его внезапную кончину…

Не могу сказать, что я одобрила его поведение, нет, это не так, конечно. Сама-то я так никогда в жизни не поступала, я всегда зарабатывала деньги своим трудом, но чисто по-человечески поняла его и простила. Понятное дело, что его быстро вычислили. По телефону его любовницы. Уж слишком много звонков с ее телефона на Сережин. Удивительно, подумалось мне тогда, что его не вычислил ее муж. Хотя если все обстояло так, как рассказывал Сережа, то, видать, этому Нечаеву не было никакого дела до жены, у него была своя жизнь и, возможно, тоже любовница. И не одна.

Так получалось, что и бежать-то ему не было смысла, потому что он понимал: рано или поздно его все равно вычислят с помощью вдовы, возьмут отпечатки пальцев, сравнят с теми, что обнаружат на даче, и предъявят обвинение в краже денег. Кто-нибудь все равно настучал бы вдове, что Нечаев приезжал на дачу за деньгами. Сережа где-то внутри себя был даже готов к тому, что к нему придут и станут задавать вопросы. Но отпечатки пальцев на даче могут означать, что он просто бывал там, встречался с Людмилой, и не обязательно, что это именно он похитил деньги. Да на дачу могли залезть воры, кто угодно! Вот если бы он сбежал из города, то его стали бы искать, так он рассуждал… Словом, он спрятал деньги и оставался дома до тех пор, пока за ним не пришли. И когда спросили, является ли он любовником Людмилы, поначалу отпирался, чего колоться-то сразу, но а потом уже, когда ему рассказали о смерти ее мужа, тогда и признался, вроде какой смысл теперь скрывать, когда мужа нет. Отрицал свое пребывание на даче в день смерти Нечаева. Говорил, что был дома, но свидетелей этому, конечно же, нет. Они обыскали его квартиру, ничего не нашли. Те небольшие деньги, что он хранил в коробке из-под конфет, принадлежали ему. Он очень, очень надеялся, что его не задержат, тем более что убийства он никакого не совершал и что невозможно доказать, что деньги взял он. Но его задержали, несколько часов он провел в следственном изоляторе, после чего повели на допрос.

Допрос проходил в кабинете следователя. Сережа рассказывал, что окна кабинета были с решетками, все как полагается, и что когда его только начали допрашивать, у него и в мыслях не было бежать, наоборот, он собирался рассказать о своих отношениях с Людмилой и отрицать свое участие в ограблении Нечаева. Но словно сама судьба второй раз подсказала ему (и очень подло поступила, между прочим!), что следует делать. Ведь все знают притчу о знаках, о том, что нас повсюду подстерегают знаки, и наше дело их заметить и поступить так, как нам подсказывает наша судьба. Так, к примеру, у меня был один знакомый, который однажды решил отправиться налегке путешествовать по Карелии. Так вот, он вышел из дома, был ветер, и к его ногам прибило мятый листок бумаги, на котором было написано: «Не ходи туда». И он вернулся домой. И никто не знает, что случилось бы, если бы он не обратил внимания на этот знак и отправился в путь. Но это я отвлеклась. Итак – знаки судьбы. Кто бы мог предположить, что, пока Сережу допрашивал один следователь, в соседнем кабинете другой следователь допрашивал человека, которого обвиняли в регулярном изнасиловании своей дочери (об этом Сережа узнает позже, из газет), и что он, понимая, что его ждет в тюрьме, прямо в кабинете следователя разбил графин с водой и осколком стекла вскрыл себе вены! Следователь был молодой, неопытный, растерялся, ворвался в тот кабинет, где допрашивали Сережу, и сказал, что его подследственный умирает. Сережин следователь бросился в соседний кабинет вместе с тем, молодым следователем, оставив дверь кабинета не запертой. «Я и сам не знаю, зачем я это сделал, но просто подошел к двери, открыл ее и спокойно вышел на улицу». Так сказал мне Сережа. Понимая, что давить на него не следует, что ему и так несладко, я не стала говорить ему, что у меня лично создалось такое впечатление, будто им кто-то руководит сверху (или снизу, из преисподней, честное слово!). Что сначала открытый сейф он принял как знак судьбы и похитил деньги. Потом открытая дверь – и он сбежал из кабинета следователя, даже не понимая, что тем самым подписал себе приговор! Что расписался в преступлении! В воровстве!

«Я подумал тогда, что деньги у меня есть и я просто сбегу куда-нибудь подальше, на море, куплю себе домик и буду спокойно жить. Я не хочу в тюрьму. А тогда я так вдруг отчетливо увидел себя в тюрьме, что меня чуть не стошнило!» Я поняла, что он хотел этим сказать. Что он не верит в правосудие, не поверил и тому, что его, единственного подозреваемого в этом деле, отпустят. Что решат, будто он чуть ли не на глазах Нечаева полез в этот сейф или вообще напал на Нечаева, своего соперника, и отнял деньги, чем сильно испугал его и довел до инфаркта. Больше того, приплетут, что все это было заранее тщательно спланировано не без участия жены Нечаева, которая знала, что ее муж в этот день приедет на дачу, чтобы забрать деньги. А ведь все произошло случайно! Случайно!!! И Сергей приехал на дачу просто на свидание.

Он понял, что совершил ошибку, взяв деньги, и что это и есть настоящее преступление, за которое он может получить срок. И вот для того, чтобы не сидеть в тюрьме, где он не выдержит и дня (человек изнеженный предельно, как я потом пойму), он и решился на следующий отчаянный шаг – бегство.

Мне неудобно было спрашивать у него, куда он спрятал деньги. Но он, рассказывая мне историю, то и дело говорил о том, что они у него есть и что он хотел их использовать, чтобы убежать куда-нибудь подальше, на море. Но пока что надо, чтобы это дело затихло, чтобы его перестали искать. А для этого ему нужно отсидеться в каком-нибудь укромном месте. Поэтому времянка Нади на самом деле явилась бы для него исключительным местом, где он мог провести некоторое время. Главное, чтобы его не увидели соседи. Во времянке у Нади никто никогда не жил, она использовала ее в хозяйственных целях. Любка, соседка, не любопытная, но если Сережа не будет попадаться ей на глаза, то и вообще никто в деревне о нем не узнает. Дверь времянки выходит в сад, там же находится и туалет, так что, выйдя из домика по нужде, он не рискует попасться на глаза Любке. Остается одно: объяснить эту ситуацию Надьке. Но как? Согласится ли она прятать у себя преступника? Надька, она баба хорошая, но не дура. Можно было бы придумать какую-нибудь сказку, чтобы не выдавать всей правды о Сереже, но в голову ничего не шло. Поэтому я решила рассказать ей правду. Я знала, что она меня не выдаст, как не выдаст и Сережу. Она не подлая. Но преподнести ей эту информацию я должна была под доверительно-романтическим соусом, как бы цинично это ни выглядело. Тогда цель была бы достигнута, и моя подружка все сделала бы правильно.

Наутро я отправилась в магазин за продуктами. Но перед этим заглянула к Наде. Села задумчиво так, достала сигаретку, закурила, а потом и сказала ей, что влюбилась. Что все было. Что мужчина сказочный, но прячется от закона. Что он не преступник, просто так сложились обстоятельства. Вкратце рассказала историю о похищении денег. Надька слушала меня, раскрыв рот. Я даже зажмурилась, ожидая, как на меня сейчас обрушится град упреков и призывов следовать разуму, а не гормонам. Как вдруг услышала:

– Все сделаем в лучшем виде. Можешь не беспокоиться. В кои-то веки к нам залетел такой красавчик. Спрячем, Валечка. Думаешь, я не просекла, как ты на него смотрела? Я тебе подруга или нет? У меня хотя бы Борис есть, а ты-то у нас совсем одна.

– Надя, ты правда не осуждаешь меня?

– Я тебе не враг, могла бы уже понять давно.

Я обняла подругу и заплакала.

Она сказала, что времянка готова, хоть сейчас вселяйся. Обрадованная, я побежала в магазин. Сережа мне денег дал, сказал, что любит курицу и чтоб непременно на сливочном, сладкое – печенье, шоколад, сказал, чтобы я купила хорошего мыла, шампунь, словом, проинструктировал меня, и я вернулась с полными сумками.

Этим же вечером я и поселила его у Нади. Еду готовила дома, приносила ему во времянку, сама проводила там много времени, расслабилась, почувствовала себя по-настоящему любимой женщиной.

Потом приехала Ирка, и мне пришлось на время прекратить свои визиты. Чтобы племянница поскорее уехала, я дала ей денег. Потом, правда, потекли будни, мне надо было много работать, возить свои консервы, брынзу в город, контролировать собственное хозяйство, встречаться со своим работником, Андреем, говорить с ним о наших делах, запасать люцерну на зиму, договариваться о покупке пшеницы, кукурузы… Но у меня тогда энергии прибавилось, и я просто летала.

Во времянку перекочевал мой ноутбук, чтобы любимый мог спокойно смотреть фильмы по Интернету, читать.

В городе я нашла одного человека, моего старого знакомого, через которого узнала кое-что по делу Сергея. Да, его на самом деле искали. И что на него заведено уголовное дело о краже денег покойного Германа Нечаева.

Нашла я и Людмилу Нечаеву, приехала по адресу, позвонила в дверь, чтобы просто увидеть ее. Из любопытства. Интересно же было посмотреть, какая она – бывшая любовница Сережи. И даже немного расстроилась, когда поняла, насколько она не похожа на меня, что Людмила – настоящая горожанка, чистая и ухоженная. А еще у нее такие же ярко-зеленые глаза, как у Сережи. Так странно… Я, помнится, спросила ее, не знает ли она, продается ли в их доме квартира. Словом, наврала, наплела ей кое-что, чтобы только не вызвать подозрения.

Сереже, понятное дело, об этом ничего не рассказала. Зачем?

9. Глафира

Я приехала по адресу, где проживала Ирина, племянница погибшей Валентины Шинкаревой.

Дверь мне открыла высокая, худая, с волосами до пояса, девушка. Огромные темные глаза, маленький вздернутый носик.

– Здравствуйте. Вы – Ирина Шинкарева?

– Да, это я.

Взгляд испуганный. Я знаю этот взгляд. Интересно, чего она боится?

– Меня зовут Глафира, я – помощник адвоката Елизаветы Сергеевны Травиной, которая занимается поисками убийцы вашей тети, Валентины Шинкаревой.

Я говорила сухо, глядя ей прямо в лицо.

– Проходите.

Она впустила меня и тщательно заперла дверь.

– Вот сюда, в комнату.

В комнате было как-то неуютно, темно из-за плотно задернутых коричневых штор. Еще накурено.

– Я сейчас окно открою… Знаете, мерзну постоянно. На улице лето, а мне холодно. Нервничаю. До сих пор не могу прийти в себя оттого, что Валю убили. Просто в голове не укладывается. Может, бандиты какие? Но тогда бы украли что-нибудь… А так…

Казалось, она озвучивает свой внутренний монолог, словно меня нет рядом. Потом, будто очнувшись, спросила:

– Вам чай или кофе?

– Холодной воды, если можно, но только не из крана, – попросила я ее.

На Ирине был простой желтый сарафан. Худые смуглые плечи не предполагали никаких округлостей. Не то что у меня. Может, она вообще не ест?

– Сразу предупрежу, что я – неофициальное лицо. Вы можете не отвечать на мои вопросы. Но если хотите, чтобы как можно скорее разыскали убийцу, то советую вам все же отвечать. Причем отвечать честно. Это может помочь делу.

– Да пожалуйста! – щеки ее порозовели.

– Скажите, где вы были вечером двадцать пятого августа?

– В Идолге.

– У тети? – удивилась я, никак не ожидая, что услышу самую настоящую правду. Племянница убитой только что мне призналась, что за несколько часов до убийства тетки была в деревне! – Хорошо. Скажите, какие отношения связывали вас с вашей тетей?

– Нормальные, какие же еще… Она была добрая, вечно вытаскивала меня из передряг… Да нет, вы не подумайте, ничего такого криминального, а так, по жизни… Просто у меня как-то не ладится ничего, вечно без работы, в долгах… Деньги, если заведутся, сразу же все проматываются. И я понимаю, отчего так.

– И отчего же?

– Честно? Да потому что знаю: если что, сразу к тетке поеду, к Валюше. И та спасет, выручит.

– Понятно. Когда вы приехали в Идолгу в последний раз?

– Да вот, двадцать пятого и приехала.

– В котором часу?

– В два часа приезжает местный автобус из города.

– С какой целью? Снова попали, как вы выразились, в передрягу?

– Да можно и так сказать, хотя я из них и не выбралась еще… У меня долги. По квартплате, список уже вывесили в подъезде, стыдно соседям в глаза смотреть. Грозят отключить электричество и воду.

– Вы где-нибудь работаете?

– Недавно уволилась, а до этого работала в химчистке, приемщицей. Но там совсем гроши платили. Работа скучная, неинтересная. Зато лучше, чем мыть грязную посуду в ресторане, где я весной работала…

– Почему уволились из ресторана? И в каком ресторане работали?

– «Шико». Это хороший, дорогой ресторан. Я бы оттуда никогда не уволилась, несмотря на тяжелую и грязную работу, но меня оттуда, мягко говоря, попросили.

– За что? – спросила я, предполагая единственный вариант ответа: воровала.

– Пару вилок украла, – призналась Ирина. – Ну и еще… по мелочи.

– Из-за вилок?

– Меня одна дура из кухни заложила, она видела, как я с нетронутой тарелки семгу себе в сумку положила… Не могла быстро сообразить, где взять салфетку, растерялась, а тут она увидела. А у них там свое распределение с тарелок. У нас уборщица – мать троих детей, ну и ей всяческие поблажки делали, разрешали с тарелок забирать и плюс то, что остается от готовки, обрезки разные, хлеб… Ну, вам это неинтересно. Да и неважно все это. Уволили, и уволили. Сама виновата. И ведь само по себе все это унизительно, но, подумала, все равно же клиент отказался от еды, ему позвонили, ну и он куда-то ломанулся… Не пропадать же добру. А семга была прекрасная, вкуснота!

– Вы рассказывали Валентине про это?

– Рассказывала. Она же мне родная была, все мои тайны знала.

– И что сказала? Осудила?

– Сказала, что я дура. Но она и без того часто меня дурой называла. Говорила, что самое лучшее для меня это переехать вообще к ней в Идолгу и помогать ей. Она даже готова была мне зарплату платить, лишь бы я, как она говорила, не болталась и не делала долгов.

– Так откуда долги?

– У меня парень был, он в карты играл. Ну, я его жалела, все деньги ему отдавала, он говорил, что его грозились убить. А я и верила. Хотя, кто знает, может, он и правду говорил. Да только как теперь это проверить?

– Можете назвать его фамилию?

– Саша Морской. Да его на проспекте все знают. Яркая личность. Красивый, подлец. Нет, вообще-то он добрый, и когда выигрывал, то и мне деньжат подкидывал. Иначе откуда у меня шубейка каракулевая, сапожки итальянские, духи? Сама бы я ни в жисть не накопила. Я вообще не могу копить.

– Где он живет, ваш приятель?

– Да там же, на проспекте Кирова и живет. В старом доме. Внизу магазины, а наверху, как в коммуналках, старожилы живут, еще не вымерли, мамонты… Их, конечно, расселяют, но уж больно они капризные. Вот и тетка Сашина тоже из таких, из капризных, ей, видите ли, в центре квартиру подавай, не хочет она на выселках жить. Хотя ее тоже можно понять – всю жизнь человек в центре прожил…

– Адрес?

– Кирова три, квартира пять. Очень просто. Да только зачем он вам? – До нее вдруг дошло, что я заинтересовалась ее проблемным любовничком. – Вы что, будете с ним обо мне разговаривать? Да вы что?! Не надо! Он-то здесь при чем? Вы же пришли со мной про тетку мою поговорить. Он с ней и знаком-то не был!

– Вы приехали в Идолгу в два часа дня и сразу же отправились к Валентине, так? Как она вас встретила? Вспомните, в каком она была настроении.

– Да в отличном! Ну, во всяком случае, до моего прихода точно была в хорошем настроении. Она как раз постирала и развешивала белье на веревке в саду. Напевала что-то. Да и выглядела она в тот момент на все сто! Красивый халат, в розочках. Волосы уложены. Вся такая свеженькая, хорошенькая. Да она почти всегда хорошо выглядела. А чего бы ей не выглядеть, когда у нее денег – куры не клюют! Она себе самые лучшие и дорогие кремы всегда покупала, маски разные… Да и вообще у нее все всегда пучком было! – Тут она вздохнула и задумалась.

– Что было потом?

– Ну, обнялись-поздоровались. Она меня обедом накормила, сказала, что у нее полно дел, ушла куда-то, потом вернулась, по дому суетилась.

– Вы с ней не ругались в тот день?

– Ну… как сказать… Ругались немного. Да она всегда меня поругивала, жизни учила. Я рассказала ей, что мне срочно деньги нужны, чтобы за квартиру заплатить. Тринадцать тысяч накопилось. Ну и еще кое-что у нее просила. Ладно, расскажу. Я решила счастья за границей попытать. Я по Интернету познакомилась с одним парнем из Турции, из Антальи. Он меня в гости позвал. Ну, я не дура какая, чтобы к незнакомому турку в гости вот так взять и поехать. Я решила своим ходом, по горящей путевке. Мне нужно было всего-то семьсот долларов. Ну Валька… Валентина и взъелась на меня. Как ты, говорит, можешь у меня такие крупные суммы просить, если знаешь, что все равно не отдашь. Ладно в родном городе вечно в истории влипаешь, а тут – Турция! И где тебя потом искать? Украдут тебя турки и все такое, как начала, как начала! А я вдруг почувствовала себя в каком-то тупике. Ну просто не знала, что ей и сказать-то. Тем более что она была права, в том смысле, что когда я еще ей деньги верну, если верну вообще…

Ирина отвернулась, фыркнула, вспоминая свой разговор с теткой.

– Но сумма действительно крупная, если уж на то пошло, – выразила я свое мнение. – Вы же не девочка маленькая, чтобы вас содержать.

– Ну правильно! Поэтому-то она на меня и наорала! Говорит, лучше бы ты у меня здесь жила и работала, спокойнее было бы. И деньги были бы, да и замуж, может, вышла бы за нормального парня.

– Сильно кричала?

– Да мы обе кричали. Я сказала ей, что не для того родилась, чтобы дерьмо из-под коз вычищать или гусей пасти. Что это просто смешно! Сказала ей сгоряча, что сама-то она грязную работу не делает, что у нее работник есть.

– А что вы, Ирина, можете рассказать про ее работника?

– Животное. Послушное, молчаливое животное. Очень работящий человек. Правда, нервный очень. Когда устанет, а потом выпьет, вся дурь из него так и прет.

– А как он относился к Валентине?

– Как к хозяйке и благодетельнице. Но тоже иногда орал на нее, что, мол, устал, что у него руки болят, что надо купить доильный аппарат. А Валька считала, что он нарочно изображает из себя уставшего, что многие пастухи доят и не такое количество коз…

– Чем закончился ваш разговор с тетей?

– Я расплакалась и ушла в свою комнату.

– У вас в доме была своя комната?

– Ну да. Я там ночевала, когда приезжала. А что, нельзя? Ладно… Извините.

– Что было потом? Вы еще с ней разговаривали?

– Нет. Говорю же, я пошла в комнату и легла. Ну и уснула. У меня это просто, только голова подушки коснется, как готово дело. Я вообще могу где угодно спать. В любой ситуации. Даже когда телевизор, к примеру, громко работает.

– И когда вы вышли из комнаты?

– Утром. Мне надо было на восьмичасовой автобус.

– Что ж, значит, денег она вам так и не дала?

– Ах, я же забыла сказать главное. Поздно ночью, когда я спала, я услышала сквозь сон, как в комнату кто-то заходит. Понятное дело, что это Валя была. Я слышала, как она что-то положила на столик, рядом с кроватью, потом присела рядом со мной, я продолжала делать вид, что сплю, что не слышу ее, и она сказала мне тихо так: «Ты прости меня, девочка…» И после этого я на самом деле уснула. А когда проснулась, то увидела на столе деньги в конверте. Отдельно тринадцать тысяч и, вы не поверите, тысяча евро! Не доллары, а евро! У меня сердце чуть не выскочило из груди, так я разволновалась. И так мне стыдно стало за мои крики, вообще за то, что я так себя с ней вела, что грубила. Как будто она обязана была содержать меня. Она же мне не мать все-таки.

– Учитывая, что Валентину убили ночью, около двух часов, больше вы свою тетю не видели, так?

– Ясен пень! Я встала, поискала ее, не нашла, решила, что она пошла к своим козам, туда, на ферму, хотела ей позвонить, но она была вне зоны доступа сети. Я хотела ее поблагодарить и извиниться. Ну вот. Я собралась да и поехала домой. А чуть позже мне позвонила тетя Женя, наша знакомая, соседка, на другой стороне улицы живет, позвонила и сообщила, что Валю убили.

– Откуда у этой вашей знакомой номер вашего телефона?

– У нее куры, яйца, много яиц, и когда я работала в ресторане «Шико», она попросила меня узнать, втайне от Вали, не сможет ли она, тетя Женя, поставлять яйца в ресторан, вот тогда мы и обменялись номерами телефонов. Правда, у нее ничего-то с ее яичным бизнесом не получилось, туда уже Валюша возила яйца, которые скупала у наших, местных…

– Да, энергичная особа была ваша тетя…

– Так что я извиниться не успела, поблагодарить за деньги – тоже.

– Нет никаких мыслей относительно того, кто мог желать смерти вашей тети?

– Нет. Просто даже не представляю. Если бы убили ее одну, то можно было бы задать этот вопрос Наде, они с ней дружили, всегда всем делились, наверное, она и подсказала бы. Но ведь и ее тоже убили!

Мы с Лизой уже предполагали, что во времянке Надежды ночевал или жил мужчина, поэтому я не могла не задать Ирине и другие вопросы, связанные с этим обстоятельством.

– У Валентины был мужчина? Друг, любовник?

– Да никого у нее не было!

– Вы уверены, Ирина?

– Абсолютно! Если бы кто был, то она рассказала бы.

– А если это был женатый мужчина, все равно рассказала бы?

– Конечно. Что же я, закладывать ее, что ли, буду?

– А у Нади кто был?

– К ней только ее бывший заходил, урод.

– Ирина, пожалуйста, вспомните что-нибудь странное, необычное, на что вы обратили внимание в жизни вашей тети. Может, она говорила или делала что-нибудь не так, как всегда.

– Да, заметила. Она стала много есть. Просто как лошадь, – неожиданно заявила племянница. – У нее холодильник ну просто забит был продуктами! Я еще ее спрашиваю, ты чего это, тетушка, так затариваешься каждый раз? А она мне отвечает: мы, мол, живем в деревне, многого не видим и все такое… Хочется деликатесов попробовать. Но говорила она это как бы шутя… А потом я увидела один чек из интернет-магазина и чуть не упала! Оказывается, моя тетка была продвинутая дама и продукты заказывала себе из города, по Интернету. Там, скажу я вам, такие вещи… Знаете, что я думаю, почему она вдруг решила мне дать все-таки эти деньги?

– ???

– Да потому что ей просто стало стыдно за то, что она так жирует, уже не знает, что себе купить, куда деньги потратить, а я бедствую, за квартиру не могу заплатить. Словом, совесть в ней проснулась, она пришла ко мне, поцеловала меня и оставила деньги. Я так думаю.

– После того, как вам позвонила тетя Женя, вы сразу приехали?

– Конечно! Взяла такси и приехала! У меня же деньги-то были, ну, что она на квартиру мне дала, чтобы я оплатила коммунальные услуги. Думаю, не стану дожидаться автобуса, сразу прыгнула в такси и через час уже была здесь. Приехала, значит, подхожу к воротам, и сердце мое стучит, стучит… Все не верится, что Валюши больше нет. Я боялась, что как приеду, так увижу толпу людей там, возле дома, в доме. А кругом – ни души. Это я потом узнала, что все собрались за Идолгой, на поляне.

– А почему не остались в деревне? У вас тут дела?

– Так похоронами же надо заниматься.

– Ирина, вас будут допрашивать. Долго и упорно. И вы должны быть готовы к этому. Советую вам найти хорошего адвоката, иначе…

Она смотрела на меня и хлопала длинными ресницами. Дурочка. Все выложила мне как на духу, еще не понимая, что каждое ее слово может быть истолковано против нее.

– А зачем мне адвокат?

– Вы, Ирина, единственная наследница Валентины Шинкаревой. Я точно знаю. Вам разве это неизвестно?

– Ну, про завещание мне ничего не известно… А что? Оно существует? – спросила неуверенным тоном Ирина и густо покраснела.

– Существует, – сказала я чистую правду, поскольку Лиза выяснила это сразу же, как только начала работать по этому делу. – Ваша тетя оставила все вам. Только вам.

– Как? Вообще – все?

– Да. Если вы скажете следователю, что в вечер накануне гибели Валентины вы с ней ссорились и просили денег, то сами понимаете…

– Вот дура я, дура! – Ирина прикрыла рот рукой, словно желая остановить рвущиеся наружу и другие глупости.

– Что же касается похорон, то они будут не скоро, тело вам отдадут только после проведения целого ряда экспертиз, уверяю вас. Вот вам моя визитка. Если будут какие-то вопросы или что-нибудь вспомните, звоните, не стесняйтесь.

– Постойте… – она вдруг переменилась в лице, стала какая-то другая, собранная, повзрослевшая. – Я слышала, что Кузнецов поселил вас с вашей адвокатшей в своем доме.

Вот сейчас я видела перед собой настоящую Ирину, без фальшивых нот в голосе, без бездарной игры на публику, которая в курсе абсолютно всего, что происходило и происходит в Идолге сейчас и что связано со смертью ее тетушки. И про «адвокатшу»-то она знает, и про то, что мы находимся под крылышком Кузнецова. Да и о Варфоломееве тоже наверняка в курсе, что он оплачивает нашу работу.

– Да, это правда, – ответила я, испытывая растущее к этой нахалке неприязненное чувство. Нет, ну это же надо: приехать к тетке требовать деньги на Турцию и на погашение долгов!!! Лентяйка, распутная девица. И правильно, что Валентина ругала ее. Могла бы и выпороть. А что?

– Вы сейчас поедете в Идолгу или у вас еще здесь есть работа? – спросила Ирина, и я подумала, что она, теперь уже точно богатая наследница, решила сэкономить на такси. А прежде, после звонка тети Жени, когда ей сообщили, что Валентину убили, она не поскупилась на такси. Снова сыграла роль или действительно не при делах? Имеет отношение к убийству или нет?

– В Идолгу. Хотите, чтобы я вас взяла с собой?

– Да, если можно.

– Тогда собирайтесь.

Однако она не умеет врать, подумалось мне тогда. Когда она врет, у нее краснеет лицо и наливаются кровью уши. Исходя из этой ее особенности, можно с легкостью определить, когда она лжет. Получается, что она соврала, будто не знает ничего о завещании. Знала. Но вряд ли сама убила тетку. Могла нанять кого-то, да этому человеку помешали, неожиданно на сцене появилась Надя, и пришлось убить ее как свидетеля…

Я вышла из квартиры Ирины во двор и сразу же почувствовала какое-то давление, задрала голову и увидела надвигающиеся на город темные, почти черные тяжелые тучи. Порывы ветра качали кроны старых дубов, окружавших двор. Ветер как будто нервничал, бросал охапки пыли с мусором вверх, словно проверяя свои силы. А это значит, что уже очень скоро небо полностью будет затянуто тучами и на город хлынет ливень.

Следом за мной на крыльцо выбежала Ирина.

– Послушайте, сейчас разразится гроза… Сегодня по радио передавали. Поедемте скорее, а то я ужасно боюсь грозы, молнии, грома… Когда гремит, мне хочется забраться под кровать и переждать там весь этот кошмар.

– Конечно, пойдемте быстрее, вот моя машина.

Ветер, казалось, вымел всех людей с вечерних улиц. Его порывы были так сильны, что грозили перевернуть машину, которая на большой скорости летела вон из города, как если бы спасалась от грозы.

Мне позвонила Лиза, она беспокоилась, говорила, что в Идолге уже гремит гром и сверкает молния. Что надо торопиться, она ждет. Да и банька уже готова – Кузнецов расстарался.

10. Лиза

После бани, которую устроил нам Кузнецов, мы с Глашей расслабились. Копченый лещ, холодное пиво…

Ужинали мы в его доме, в просторной столовой. Стол нам накрыла его жена, миловидная, в кудряшках, Катя. Картошка, вкусно приготовленная тушеная кабанятина, салат из помидоров, жареные грибы, вареники с творогом, чай с травками. Мы с Глашей просто блаженствовали. Странное дело, отсутствие мужей нас нисколько не напрягало, напротив, без наших мужчин мы чувствовали себя свободными, раскованными. Нет, полезно все-таки время от времени расставаться. Хоть начинаешь себя чувствовать самостоятельным, не зависящим ни от кого человеком.

Катя, эмоциональная женщина, время от времени промокала глаза салфеткой, вспоминая погибших Валентину и Надежду.

– Да не было у них врагов, и быть не могло. Да и вряд ли их бандиты убили, для бандитов что главное – нажиться. А в доме у каждой все на месте, ничего не украдено. Вот за что их убили? И как могло случиться, что они умерли почти одновременно? Что же это получается, пока одну душили, другая в это время стояла и смотрела? Или же убийц было двое и они как по команде бросились убивать ни в чем не повинных женщин? Но, говорят, следов борьбы на их телах нет. Я хоть и не следователь, но заметила, что они одеты были по-разному. На Валентине было очень красивое платье, вы же видели, такое белое, в красных маках, как если бы она в гости собиралась. А на Наде – фланелевый халат в розовую полоску. Думаю, она приготовилась ко сну или вообще уже спала, когда к ней постучали… Наверное, их убивали в разных местах, может, даже в доме каждой из них, понимаете? Предположим, убийца пришел к гости к Вале, и она поджидала этого мужчину, нарядилась и все такое, стол накрыла…

– Стол не был накрыт, – осторожно поправила ее Глаша. – В кухне все было убрано, она никого не ждала.

– Возможно тогда, она отправилась на свидание, пусть даже и на поляну, где ей обещали пикник… Хотя Валя была разумной женщиной и никогда в жизни не отправилась бы на свидание поздно ночью, в лес… Не знаю, что и предположить. А что в домах? Есть следы борьбы? Кровь?

– Да, есть кровь, ею перепачкан угол чугунной печки в Надином доме, – сказал Кузнецов, который, судя по всему, был в курсе прокурорского расследования. – И это кровь не хозяйки дома, Нади, а Валина.

У меня тоже имелись кое-какие сведения относительно результатов осмотра домов, а также судебно-медицинской экспертизы. Но делиться информацией в присутствии Кати, которая наутро разнесет все по деревне, я не имела права. Важно было выслушать то, что знала и предполагала она сама.

– Так может, она просто ударилась? – Катя посмотрела на меня вопрошающе, ожидая, что я поддержу разговор.

– Или ее ударили, – предположил Владимир Александрович. – Печка, я видел, мне по пояс, как бы это она, интересно, ударилась об нее виском? И вообще, главный-то вопрос: что делала Валя в доме Нади ночью?

– Смерть она свою там искала… – всхлипнула Катя.

Рассуждать на интересующую всех тему можно было до бесконечности, мне же хотелось, чтобы мы поскорее с Глашей отправились на свою половину и, уже оставшись вдвоем, основательно все обсудили. Я знала, что у нее имеется важная для меня информация. Да и у меня кое-что было. Мои друзья в городе помогли мне и прислали отсканированные акты медицинского заключения.

– Вы извините нас, Катя, Владимир Александрович, но нам надо работать… Вы уж отпустите нас… – прочла мои мысли Глафира, поднимаясь из-за стола. Она разрумянилась от сытной вкусной еды, но глаза ее уже слипались. Устала.

– Да-да, – засобиралась я. – И работать, и отдыхать.

– Хорошо, хорошо, пожалуйста. Я вам отнесла туда фрукты, электрический чайник, чай, травки… – сказала Катя.

– Спасибо большое за ужин, за баню! – сонным голосом проговорила моя Глафира. – Все было просто великолепно.

– Да, вы хорошая хозяйка, Владимиру Александровичу просто повезло с такой женой, – сказала я.

В комнате, которую нам отвели хозяева, стояли кровать и диван, постели были постелены. За окном уже вовсю бушевала непогода, всполохи молний на мгновение превращали ночь в яркий белый день. Гремел гром, по крыше барабанил дождь, омывая стекла. А в комнате было тепло от включенного масляного радиатора. Мы с Глашей забрались в свои постели.

– Он правду говорит, угол чугунной печи действительно перепачкан кровью, и кровь эта – Валентины. Хотя хозяйка дома – Надя. Получается, что Валентина пришла к своей соседке ночью или вечером, нам это неизвестно. Но, скорее всего, уже было поздно, потому что на Надежде был халат, как ты знаешь, а под ним – ночная рубашка, – сказала я. – И постель ее была смята. Значит, она либо только что легла спать, либо уже спала, когда к ней пришла соседка.

– Но если Валя пришла к ней так поздно, то почему же на ней было такое нарядное платье?

– Думаю, что она шла вовсе и не к ней. Может, она думала, что Надя уже спит, а сама собиралась встретиться с ее жильцом, который наследил повсюду. У меня есть доказательства того, что во времянке проживал мужчина. Повсюду отпечатки его пальцев. Они также и в доме Надежды. У Нади есть и банька. Так вот, жилец пользовался этой баней, и на куске мыла эксперты обнаружили мужской волос. В доме Валентины отпечатков его пальцев не обнаружили. Получается, что он, живя во времянке, бывал только в доме Надежды, причем повсюду, включая ее спальню, мылся в бане. Но ел, судя по всему, во времянке. После того как я сама обследовала времянку, я обратилась к экспертам, чтобы они поработали и там. Надо сказать, что следователь, его фамилия Коростелев, зовут Иван Михайлович, неплохой, в общем-то, мужик, и мое участие в этом деле воспринял нормально, даже, я бы сказала, с пониманием. Мы договорились с ним обмениваться информацией. Думаю, что Кузнецов проинформировал его о нас, поэтому он и не сопротивлялся…

– Понятно, – отозвалась Глаша, укрытая до подбородка легким одеялом. – Ему только лучше будет, если мы общими усилиями раскроем это дело. Тем более что дело громкое – двойное убийство.

– Так вот, в шкафчике во времянке мы нашли полный набор посуды, вилки-ложки, салфетки, хлебницу с хлебными крошками. У Нади в холодильнике – куриный суп, миски с салатами, много продуктов, которые она сама бы никогда не съела в таком количестве.

– А в микроволновке – жареная курица. Ты хочешь сказать, что она готовила дома и приносила еду во времянку.

– Думаю, что и Валентина тоже готовила для этого мужчины. У нее морозилка забита морожеными курами. Трехлитровая банка со сметаной, дорогой сыр, консервы. Если бы с ней жила племянница, то можно было бы предположить, что она затаривается так для двоих. Но племянница у нее не жила. И еще. В шкафу во времянке я обнаружила три тарелки из сервиза, часть которого хранится в серванте, в гостиной Нади.

– Да все ясно! Две женщины, одинокие, приютили у себя мужчину и подкармливали его. Остается узнать, с какой из этих женщин этот жилец поддерживал близкие отношения, – на то, что они имелись, указывает презерватив.

– Глаша, я не сказала тебе главного, просто не хотела, чтобы Катя услышала. Обе женщины были беременны.

Глафира моя присвистнула:

– Ну ничего себе!

– Обе забеременели почти одновременно – у каждой по шесть недель!

– Послушай, но это просто удивительная история. Получается, что эти две скромные и серьезные с виду женщины держали во времянке мужчину, которого делили между собой! Может, они приходили к нему по расписанию?

– Конечно, я не очень хороший психолог, но сдается мне, что эти деревенские женщины не стали бы распределять свои ночи, как это бывает, скажем, в семьях мормонов. Да и мужчина этот – не султан Сулейман, чтобы к нему приходили наложницы, когда тот пожелает. Сельские женщины, на мой взгляд, не обладают той сексуальной раскованностью, которая присуща городским жительницам. Я не ханжа, но у меня на этот счет имеется вполне твердое убеждение. Я бы могла и дальше развивать эту мысль…

– Хочешь сказать, что мы с тобой, горожанки, – сексуально раскованные?

– Я знаю одно, что чем дальше от столицы, тем больше нравы жителей меняются, и уж если какая-нибудь деревенская бабенка, да к тому же еще и с довольно высоким самомнением, как наши жертвы, вцепится с мужика, то вряд ли станет им делиться с кем бы то ни было. Тем более с подругой. Это тебе не Москва и не Петербург. Приведу пример. Одна моя подруга, которая живет в Петербурге, замужняя, надо сказать, дама, и вообще хорошего воспитания, из хорошей семьи, к тому же у нее трое детей (!), время от времени ходит вместе со своим супругом в совместную баню, а их сестра с мужем и вовсе… как бы это помягче сказать… меняются партнерами – понимаешь, о чем я? Они посещают особенные рестораны с кабинками… Ладно, Глаша, это не для твоих нежных ушей. Словом, уверена, что если у того мужчины и было что-то с этими женщинами, то и та и другая тщательно скрывали эту связь. Вернее, одна-то наверняка приходила к нему, если так можно выразиться, официально, а другая – тайком от нее.

– Да, Лиза, это больше похоже на правду. И если учесть, что Надежда была как бы занята, то можно предположить, что связь имелась у Валентины с этим мужчиной. Назовем его для удобства «жилец».

– Получается, что Надежда просто сдавала ему жилье?

– Да. Однако Борис тоже об этом не знал. Если бы знал, то непременно поделился бы этой новостью с женой, а та наверняка растрезвонила бы по всей округе. Это ведь деревня, здесь невозможно ничего скрыть.

– Подождем результатов тестов ДНК и тогда узнаем, один ли у этих нерожденных малышей отец. И если окажется, что только Валентина была беременна от «жильца», то Надежда забеременела одновременно с ней от другого мужчины, предположительно от своего бывшего мужа, Бориса.

– А что с осмотром домов? Ты что-нибудь успела? – спросила Глафира.

– Как ты знаешь, эксперты приехали довольно быстро, а потому если что и было интересного, то они забрали. Я побывала у Надежды в доме после того, как они уехали. Перед этим позвонила следователю, Коростелеву, и честно призналась в том, что хотела бы узнать, что важного или полезного они нашли в этом доме. Тот сказал, что ничего особенного. Судя по пыли и какому-то странному мусору, который эксперты собрали с пола, рядом с печкой, которая, как мы уже знаем, вымазана кровью Валентины, кто-то не так давно открывал чердак. Дело в том, что в доме есть большой чердак, где хозяева хранили какие-то старые вещи, связанные в стопки книги, коробки, упакованные в большие пакеты старые перины, подушки, понимаешь? Так вот, этот мелкий мусор и пыль на полу – с чердака.

– Чердак обследовали?

– Да, ничего не нашли, да и свежих следов на полу чердака тоже нет.

– А когда пришли, этот люк, я не знаю, как сказать, дверца, ведущая на чердак, была открыта или закрыта?

– Закрыта.

– И много мусора?

– Да нет, все это почти микроскопическое, говорю же – пыль, мышиный помет. Так-то полы чистые, а тут – мышиный помет. Стали думать, откуда он, ну и вычислили.

– Ну, если там ничего интересного не нашли, значит, не стоит на это обращать внимание. Да, кстати, а как забирались на чердак?

– Думаю, где-то должна быть лестница, но я ее не видела или просто не обратила внимания.

– Вот лестницу стоит поискать. Так, на всякий случай. Что еще сказал Коростелев?

– Сказал, что в доме было чисто, следов борьбы нет, ничего такого. Все убрано, просто не за что зацепиться. Из документов – паспорт, счета, какие-то квитанции, ничего необычного или интересного.

– Я попросила Сережу Мирошкина, чтобы он помог мне навести справки, касающиеся финансов наших жертв: банковские счета, поступления, расходы. Ведь если наши дамы содержали этого «жильца», то они должны были выбиться из привычного бюджета. Мы не знаем, с чем он покинул их, что прихватил. Это родственники и друзья говорят, что у женщин ничего не пропало, что, мол, все драгоценности на месте и наличные. Но они могли и не знать о каких-то других движениях средств. Или о кредитах, к примеру. За что-то он их убил.

– А что сама нашла? Я ведь знаю, что с пустыми руками ты вряд ли вышла из дома Валентины или Надежды.

– Самое интересное, на мой взгляд, это бумажная салфетка с монограммой ресторана «Шико» в доме Надежды. Этой салфеткой убийца, я предполагаю, вытирал угол печки или капли крови на полу. Понимаешь, Надежда была женщиной аккуратной, у нее в доме чистота и порядок, как я уже говорила; спрашивается, как могла оказаться салфетка из ресторана в мусорном ведре?

– Похоже, следователь не обратил на нее никакого внимания?

– Там были другие салфетки, вернее, обрывки туалетной бумаги, которыми убийца вытирал кровь. Имеется и рулон этой самой туалетной бумаги, от которого он ее отрывал, и часть этого мусора, я полагаю, они взяли на экспертизу. Но вот на эту салфетку не обратили внимания. А она, повторяю, с монограммой, к тому же на ней есть записи, сделанные шариковой ручкой. Цифры, расчеты. Я тебе сейчас покажу все это богатство.

Я принесла пакет, из которого извлекла салфетку. Белая, с четырьмя красными буквами, выполненными в готическом стиле: «Шико».

– Видишь, обведено число 25 000, из него вычитаются сначала 10 000, и остается «15 000». Дальше, на столе в гостиной лежит чек на 14 800 рублей из магазина «Изумруд» и маленький шелковый шнурок, крепящийся к золотистой картонке, что все вместе позволило мне предположить, что это чек и этикетка к какой-то драгоценной штучке, купленной в ювелирном магазине «Изумруд».

– Хочешь сказать, что эти пятнадцать тысяч и четырнадцать восемьсот…

– Да, я думаю, что Надежда, поскольку это все-таки ее дом, как раз и подсчитывала свои расходы, прикидывая, сможет ли она себе купить эту драгоценность… Судя по чеку, у нее все сошлось, все получилось.

– А дата на чеке?

– К сожалению, чек порван как раз в том месте, где должна стоять дата. Вот только выяснить, специально это было сделано или нет, не представляется возможным. Надежды нет, а кто еще может это знать?

– Ты хочешь отправить меня в «Изумруд» и в ресторан «Шико»?

– Да, хочу. Тем более что именно в этом ресторане, насколько нам теперь известно, одно время работала Ирина, племянница Вали. Заодно и ее следует расспросить, может, она что знает о Наде и ее дорогой покупке.

– Хорошо, завтра утром и отправлюсь. Помнишь, я рассказывала тебе о том, что утром Ирина нашла деньги, за которыми приезжала, и даже бо́льшую сумму?

– Ну да, и что?

– А то, что мне показалось это очень странным. То Валентина ругает свою племянницу за то, что та нахально требует у нее деньги на поездку в Турцию, а то вдруг дает их ей.

– А по-моему, в этом ничего странного нет. Вспылила тетка, покричала-покричала, а потом, когда племянница отправилась спать, Валя успокоилась, пораскинула мозгами и решила, что ее племянница, в сущности, несчастная девушка… Постой, уж не хочешь ли ты сказать, что на это ее решение мог кто-то повлиять?

– Косвенный образом. Ее любовник, «жилец». Предположим, что после скандала с племянницей Валентина отправилась к своему любовнику, провела у него какое-то время, успокоилась окончательно, получив свою долю женского счастья, и решила, что не такая уж это и большая сумма. Что у нее дела в порядке, денежки текут, к тому же и мужчина любимый под боком… Единственно, что омрачало ее, так это ссора с Ириной. Вот она и решила сделать приятное, осчастливить племянницу. Я так думаю. Тем более что Ирина приезжала к ней не первый раз, и Валентина всегда давала ей деньги. Она добрая была, понимаешь? Не злая, не жестокая. Иначе бы Ирина не паслась у нее постоянно.

– Вот и представь себе тогда. Ирина получает деньги, радуется. Не думаю, что после этого она решается убить тетку. Пусть даже чужими руками.

– Сначала тетка ей отказала, Ирина могла пойти в комнату и оттуда позвонить какому-нибудь из своих неблагополучных дружков, мол, приезжай и сделай то, о чем мы с тобой договаривались.

– Да, все могло быть и так. И мы не можем не подозревать Ирину, тем более что она, как нам известно, единственная наследница, и после смерти тети ей достается дом и все хозяйство плюс деньги, если таковые имеются в банке… Но все равно, что-то подсказывает мне, что она не имеет к убийству Вали никакого отношения. Уж слишком отчаянное убийство, что ли.

– Как это?

– Думаю, если бы это убийство было запланировано, то Валентину убили бы в каком-нибудь другом месте, и уж, конечно, преступник не допустил бы присутствия свидетелей. А тут – двойное убийство! Убиты женщины, которые скрывали мужчину! Да это точно он убил.

Я пыталась представить себе этого мужчину. Какой он? Судя по обстановке во времянке и его пристрастиям, привычкам, это не мог быть какой-нибудь закоренелый, грубый, сбежавший из тюрьмы зэк. Это привыкший к комфорту и женской заботе мужчина, чистоплотный, имеющий свои предпочтения в еде и разбирающийся в ней. Возможно, он женат (или был женат), поскольку чувствуется, что мужчина ухоженный, следящий за своей внешностью. Хотя он может быть и холостяком, заботящимся сам о себе. У меня был один знакомый, который очень много времени уделял своей внешности, любил комфорт, ходил дома в шелковом халате и на ночь надевал на руки густо намазанные кремом или оливковым маслом перчатки. Но одно качество в нем было несомненным: его любили женщины.

– Лиза, почему он прятался?

– Глаша, я тоже постоянно задаю себе этот вопрос. И ответ может быть только один…

– Он прячется от закона?

– Конечно! Я жду звонка, – сказала я, глядя на часы. – В скором времени мы, возможно, узнаем его имя. Судя по беременности женщин, он появился здесь месяца полтора-два тому назад. Вот и выясним, кто сбежал из тюрьмы или СИЗО в июне.

– А может, он просто брачный аферист?

– Брачные аферисты, как правило, меняют свое место жительства, но уж никак не прячутся так глубоко, как этот. Аферисты находят себе новую жертву, живут открыто с женщиной, обещая ей золотые горы и в это самое время обкрадывая их. Нет, думаю, он не в ладах с законом.

– Хочешь чаю?

– Хочу.

Глаша поставила кипятиться воду, заварила чай с мятой и мелиссой. В комнате запахло травами, полем. А за окном продолжала бушевать непогода.

– Что его заставило их убить? Что? То время, когда он мог бояться того, что его выдадут, прошло. Что-то связывало этих людей, эту троицу. И ведь обе женщины знали о том, что он преступник.

– Я тоже так думаю. Они были вполне адекватные, серьезные женщины, отдающие себе отчет в своих действиях. Вероятно, он придумал для них такую сказку, я хочу сказать, романтическую сказку, историю, в которой он выставлял себя жертвой. Что это его обидели, использовали, оклеветали, заставили совершить противоправное действие. Допускаю также и то, что одна из женщин могла по своим каналам, пользуясь личными связями в правоохранительных органах, навести о нем справки и выяснить, что он не настолько опасен, чтобы его бояться.

Сережа Мирошкин, наш друг, следователь прокуратуры, с которым мы много времени работали вместе, параллельно, позвонил только в десять часов вечера. Сказал, что получил информацию о побеге.

Разговор с ним был коротким. Я даже не ожидала, что все будет так легко. В июне был только один побег, и не из городской тюрьмы, как мы предполагали, или других мест лишения свободы. Из кабинета следователя Русакова среди бела дня сбежал подследственный Сергей Гаранин, 1981 года рождения, обвинявшийся в хищении крупной суммы денег у гражданина Нечаева Германа Борисовича, 1977 года рождения. Сережа Мирошкин сказал, что отправил мне по электронной почте статью местной журналистки Татьяны Гусаровой, которая занималась освещением этого дела в прессе, к письму приложил и фотографии Сергея Гаранина, Германа Нечаева, его жены Людмилы.

Я получила письмо на свой телефон и прочла. Получалось, что Сергей Гаранин обвинялся в том, что проник на дачу своей любовницы, Людмилы Нечаевой, чтобы напасть на ее мужа, Германа Нечаева, приехавшего на свою дачу для того, чтобы взять из сейфа наличными приблизительно два миллиона рублей. Есть свидетель, друг Нечаева, Владимир Тимонин, который дал показания. Он сообщил, что Нечаев хранил часть своих наличных денег на даче и что об этом, вероятно, знала его жена, но утверждать это он не может. Никто, кроме самого Нечаева и Тимонина, не знал о том, что тот едет на дачу, но, возможно, жена подслушала его телефонный разговор с Тимониным, из которого поняла, что Нечаев поедет туда в определенный день и час, и передала эти сведения своему любовнику, который дождался там Нечаева, напал на него в тот момент, когда тот открыл сейф, и Нечаев от испуга получил инфаркт и скончался.

Из заключения судмедэкспертизы выходило, что у Нечаева было слабое сердце и что смерть действительно наступила от инфаркта. Следов насилия на теле жертвы обнаружено не было. Одежда его также оказалась в порядке, что свидетельствовало о том, что вряд ли на него было совершено нападение. На нем в день смерти был белый летний костюм и белая сорочка. Ни пятен, ни следов борьбы, ни капли крови. Вдова призналась в том, что действительно находилась в связи с Сергеем Гараниным и что они нередко встречались на даче, где ее муж практически никогда не бывал; что она не знала о планах своего мужа в отношении покупки пруда и леса, как не знала и о том, что именно там он хранил свои наличные деньги. Она знала о существовании сейфа и даже видела, как ее муж открывал его, но это было очень давно, и, уж конечно, она не рассказывала об этом своему любовнику. И Гаранин не мог знать того, что Нечаев приедет на дачу за деньгами.

Но Сергей не мог украсть деньги. Журналистка ерничает по поводу того, как легко Гаранину удалось сбежать из кабинета следователя, которого отвлек его коллега, позвавший на помощь в свой кабинет, где вскрыл себе вены один насильник…

– Жаль, что нет ни слова о самом Гаранине, какой он, чем занимался и все такое, – вздохнула Глаша.

– Это я постараюсь узнать у его любовницы Людмилы Нечаевой, – сказала я. – Но обрати внимание, моя дорогая, как же везло этому Гаранину! Сначала на его глазах Нечаев открывает сейф, умирает от сердечного приступа, и Гаранину ничего другого не остается, как воспользоваться этим обстоятельством и забрать деньги. Потом, после того как его задержали (уверена, что он и не скрывался, чтобы не навредить себе, вроде как он ни в чем не виноват!), перед ним открывается дверь кабинета следователя, словно приглашая сбежать! Поверь мне, Глаша, я бы тоже сбежала. Инстинктивно. Деньги бы не стала красть, это да, но сбежать – точно сбежала бы, тем более, если бы знала, что на меня повесят всех собак, как это у нас умеют делать…

– Думаешь, его собирались обвинить в смерти Нечаева?

– Да просто уверена!

– Значит, ты думаешь, что Гаранин и есть наш «жилец»?

– Вполне допускаю. И если представить себе, что он рассказал даже всю правду одной из женщин, той, с которой познакомился первой, то, уверена, она бы посочувствовала ему и уж точно не стала бы воспринимать как преступника. Скорее наоборот. И проникшись этой историей, приняв сторону Гаранина, поделилась ею со своей близкой подругой. Если первой была Валентина, то она рассказала Наде, и та предоставила ему свою времянку.

– А почему Валентина не поселила его у себя? Хотя… К ней же приезжала племянница…

– Вот именно! А с племянницей, к тому же еще, как бы помягче выразиться, неравнодушной к мужчинам, сама понимаешь, Валентина не стала рисковать. Вот так. Если же он сначала познакомился с Надей, то та, соответственно, рассказала все Валентине и попросила не выдавать его, мол, давай поможем человеку, спасем его, невиновного, от тюрьмы.

– Думаю, сыграло то обстоятельство, что он хорош собой, этот Гаранин, – предположила Глафира. – Ну, или, во всяком случае, очень приятный внешне. Обаятельный, понимаешь?

– Думаешь, они обе влюбились в него?

– Уверена! Поэтому-то и молчали. Обе. Хранили его тайну.

– И сколько это, как ты думаешь, могло продолжаться?

– До тех пор, пока у него не появилась бы возможность воспользоваться украденными деньгами для того, чтобы купить себе новый паспорт на другое имя и уехать куда-нибудь в теплую страну, к морю. Я так думаю.

– А деньги? Их не нашли?

– О них нигде ни слова. Думаю, что не нашли. Иначе бы мне сообщили.

Мы разговаривали сначала вполголоса, по привычке, словно нас могли услышать, а потом и вовсе перешли на шепот.

– А гроза-то кончилась, – сказала вдруг Глафира. – Как тихо сразу стало.

А у меня было такое впечатление, будто время остановилось и мы выпали из привычного пространства. В голову полезли мысли о дочери, муже.

– Странно, Глаша, мне почему-то не хочется домой. Не то чтобы совсем не хотелось, ты должна понять меня… Словно мы сейчас делаем что-то важное, что непременно должны довести до конца. Как будто у нас какая-то миссия, что ли…

Глаша, конечно же, поняла меня, взглядом согласилась со мной.

– Ладно, Глафира, гаси лампу и давай спать. Завтра нам предстоит много дел. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Лиза.

И вдруг я услышала:

– Лиза, вот мы все говорим: «жилец» да «жилец», предполагая, что он их убил. Но Люба, соседка-то, сказала, что видела в окно, как коляску с мертвецами катила… женщина!!! В шляпке!!!

11. Надежда

Я когда его увидела, вся моя сущность отреагировала на него. Не знаю, как это сказать. Слово «любовь» настолько избито. Сейчас в моде другое слово, которое тоже понятно, ну, если, конечно, человек умный. «Химия». Вот, я была словно пробирка, и во мне происходила самая настоящая химическая реакция. Думаю, что сразу же поднялись температура и кровяное давление. Я смотрела на него, и все мои соки забродили, в ушах зашумело. Я представила себя в его объятиях. Понимаю, что это глупо, ну совсем глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Сделалась как пьяная. Может, это произошло еще и потому, что у него цвет глаз совпал с моим… Все знают, что у меня зеленые глаза. Как знают и то, что волосы у меня рыжие, это мой природный цвет. Наши местные бабы спрашивают у меня иногда, действительно ли я такая темпераментная, как все рыжие и зеленоглазые. Что им ответить, дурам? Ведь они ничего не смыслят в любви, в страсти. Мы вот с Валентиной можем говорить об этом часами. Правда, у нас времени на это нет, но уж как только с ней сядем распить рюмочку-другую, так все эти наши мысли и вопросы вылезают. Мы словно сравниваем, как понимаем то или другое, особенно, одинаково ли мы чувствуем. Это так интересно. Но не с каждым человеком можно поговорить так откровенно, как разговариваем мы с Валюшей. А мы делимся нашими впечатлениями, анализируем их, чтобы понять всю суть любви, этой химии. Ведь это Валя рассказала мне, что прочла где-то, а может, и по телевизору услышала, что любовь – это химия. Я так скажу – скучное это слово. Может, оно и правильное – действительно, когда любишься, с организмом что-то происходит, но тогда про все можно сказать, что это химия. Вот, к примеру, не любишь кого-то, ну просто люто ненавидишь, и тебя прямо в пот бросает, и хочется броситься и надавать пощечин, а то и врезать в лицо кулаком, да, у меня такое бывает иногда, если я ненавижу человека (к примеру, Розку ненавижу, продавщицу нашу из магазина, такая любопытная, сучка!), так вот… Что же это получается, что ненависть и злоба – тоже химия? Ладно, бог с ней, с этой химией. Не знаю, куда уж меня понесло. Я же говорила о том, что со мной произошло, когда я только увидела Сережу. Ну, во-первых, он красивый, как бог. Высокий, стройный, у него ноги длинные. И сам он такой современный, подтянутый, чистый такой. Глаза прозрачные, зеленые, с черным зрачком, они как драгоценные камни, понимаете? А еще ресницы темные, густые. Ну очень красивый мужчина. А волосы светлые, немного были растрепанные, но это ему очень шло. И знаете, что еще раззадорило меня? Наверное, то, что он сидел в саду Валентины. То есть уже был как бы ее. Словно он вот вошел к ней и сразу же стал ей принадлежать только потому, что постучался в ее калитку, а не в мою. Хотя если бы завернул за угол, то увидел бы, может, меня, улыбнулся, поздоровался, спросил бы, не сдаю ли я комнату. А я в то утро выглядела на все сто! Я первый раз надела розовый шелковый костюм. Жакет с большим вырезом, чтобы грудь было видно, а юбка узкая, чуть колени прикрыты. И туфли у меня не сказать чтобы на шпильке, но на тоненьком таком невысоком каблучке. И волосы уложены, и помада розовая, в тон костюму, и сумочка беленькая. Словом, я была в то утро одета так, как если бы знала, что встречу свою судьбу. Да вот только судьба моя проморгала Сережу с самого начала.

– Познакомьтесь, Сергей, это Надя. Моя соседка и подружка в одном флаконе, – представила меня Валюша, страшно гордая за то, что этот ангел залетел именно в ее яблоневый сад.

Я собиралась было поздороваться культурно, сказать «здравствуйте» вместо обычного моего «здрасти», и даже ручку ему протянула, ну вроде бы как в шутку, для поцелуя, хотя никакого поцелуя, конечно, не ожидала, подурачилась просто. А рот мой возьми и ляпни: «Здрасте!» У меня так бывает иногда, начинаю говорить, а мой язык (враг мой!) выдает совсем не то, что хотела сказать. Может, я одна такая на белом свете, не знаю, может, так у всех, надо бы поговорить на эту тему с Валей…

Но он все равно улыбнулся мне, мы познакомились. И тут выяснилось, что ему нужно жилье, а Валя вспомнила про мою времяночку. Если б кто знал, как я тогда обрадовалась! И кто бы мог предположить, что моя времянка, построенная еще при царе Горохе, сослужит мне такую службу! Да разве я, увидев Сережу, могла предположить, что он поселится прямо у меня под носом, за окном? Что я буду видеться с ним едва ли не чаще, чем Валя! Что мне будет позволено подкармливать его, ухаживать за ним?! И это при том, что Борис никогда ничего не узнает?! Да это был просто подарок судьбы! И было грех им не воспользоваться.

Да, понимаю, Валя – моя самая близкая подруга, и подло было даже мечтать о том, чтобы быть с Сережей, тем более что еще перед тем, как Сереже поселиться у меня, Валентина сказала мне открытым текстом, что, мол, Надя, «он мой». То есть Сережа – ее собственность. Помнится, я даже попыталась сделать вид, что обиделась. Ты что, Валя, разве нужно меня предупреждать, ведь и так все ясно, тем более у меня есть Борис. Но Борис – разве он мой, разве он – моя собственность? И разве Валя, искушая меня красавцем Сережей, не провоцировала меня, не дразнила? Вот говорят же: не дразни гусей.

Знаете, мы с такой легкостью восприняли его историю с побегом из кабинета следователя. Да, да, Сережа сбежал, а перед этим будто бы украл деньги. Но мы с Валей словно опьянели от этого мужчины, знаете, как это бывает, когда напьешься и кажется тебе, что море по колено, что жизнь прекрасна и удивительна. Да еще денек был такой веселый, солнечный… Не знаю, как это правильно сказать, но что-то подействовало на нас с Валюшей, и мы не увидели в нашем новом знакомом преступника. Правильнее будет сказать: не хотели видеть, вот и не увидели. Но это уже потом, когда все закрутилось-завертелось, когда мы все трое были уже связаны по рукам и ногам, вот тогда и полезло всякое такое в голову. Что, мол, а не преступницы ли мы с ней, что прячем у себя беглого? Точнее, я прятала, получалось. Времянка-то моя.

Но такие мысли как приходили, так и уходили. И оставалась только радость оттого, что он здесь, со мной, у меня, можно сказать, под рукой. Ручной такой мужчина.

Нет, сначала все было совсем не так, как вы могли бы подумать. Все было чинно и культурно.

Да забыла сказать еще о своих переживаниях в тот, первый, день, когда я чистила-драила времянку, зная, что в это самое время Сережа находится в доме Валентины и что они там, как молодожены, никак не насытятся друг другом. Вернее, я думала только о Валентине, завидовала ей жгуче, до сердечной боли. Прямо-таки дышать было трудно.

Я-то знала, что у нее давным-давно никого не было, что страдает она, бедняжка. Молодая ведь еще, вся в соку, как яблочко. Ко мне Борис приходит, у меня хоть раз или даже два раза в неделю мужик есть, причем свой, родной, который меня вдоль и поперек знает, умеет сделать приятное. И если по-хорошему, то я не должна была и мечтать о моем жильце. Да и подло это, опять же.

Но сердцу не прикажешь. Так оно у меня колотилось, когда Валя этим же вечером привела его ко мне. С видом хозяйки стала показывать мою чистенькую, беленькую времяночку. Вот, мол, Сережа, смотрите, это кровать, а это умывальник… А мыло-то как хорошо пахнет! Тогда она явно перегнула палку, не следовало ей вести себя так, как если бы она была там хозяйка, а я так, служанка ее, просто привела помещение в порядок.

Она вообще такая, Валентина. То ничего-ничего, а то как выдаст. Неделикатная она, вот. Хотя добрая. И если причиняет боль, то не со зла, это точно. А из-за невоспитанности, я думаю. Конечно, мы обе с ней деревенские, да и родители у нас обыкновенные, не ученые какие, они всю жизнь на ферме проработали, но не в лесу же живем, могли бы уже и научиться, как себя в приличном обществе вести.

Поселила она во времянку своего ненаглядного, пришла ко мне, глаза горят, щеки красные, видно, что с женщиной что-то творится. Но что-то приятное, какая-то сумасшедшинка в глазах.

Она призналась мне, что влюбилась. Что так растерялась, что не знает, как себя с ним вести, с этим нашим жильцом. Я на правах близкой подруги спрашиваю, мол, было чего или нет? Она говорит, что нет, еще рано, но знаки внимания он оказывает, хотя и нервничает сильно. Мы с ней откровенно тогда поговорили. В подробностях говорили о том, что привело его к нам в Идолгу, можно ли ему верить или нет. Но потом решили, что не похож он все-таки на преступника, что слишком уж нежный, и что если бы хотел он нас обмануть или обокрасть, не дай бог, то уж точно не стал бы рассказывать о себе, что деньги украл, что от следователя сбежал, ну не идиот же он. Просто признался человек во всем, чтобы мы сами решили, помогать ему или нет, селить у себя или это опасно. Вот так мы решили. И, думаю, не ошиблись в нем. Никакой он оказался не преступник. Уже потом, много позже, мы убедились в этом, когда прочли в газете про то дело, с этим гражданином Нечаевым, у которого наш Сережа украл деньги. Журналистка написала, что у Нечаева действительно случился сердечный приступ, что никто его и пальцем не тронул. Значит, Сережа не врал нам, и после этой статьи он стал нам еще дороже. Вот так.

Поселился он, значит, у меня, и я должна была как бы забыть о нем. Валя перла ему продукты сумками, разные необходимые вещи вроде туалетной бумаги, белья, книг, газет опять же… Потом принесла ему ноутбук, чтобы Сереже не скучно было. Ну и, конечно, проводила с ним, как с игрушкой какой, все свое свободное время. Да только его у нее не так уж и много было. С самого утра, в пять часов, она отправлялась на свою маленькую ферму, чтобы проконтролировать дойку и сдать молоко. Часть молока она приносила домой и заквашивала, чтобы потом делать брынзу. Затем надо было ехать в город, отвозить продукты в ресторан, делать покупки. Возвращалась, а дома тоже полно разных дел. И варенье варить, и компоты, огурцы закатывать, стирать, убираться… Я знала всю ее жизнь по часам. И понимала, что во всей этой круговерти она, если не дура, должна была найти пару часов, чтобы отдохнуть, выспаться, прийти в себя. И вечерком, нагруженная кастрюльками-баночками, сумками-пакетами – во времяночку, к своему любовничку.

Завидовала ли я ей? Говорю же, да, страшно. Понимала, что она подруга моя, но все равно ничего не могла с собой поделать. Вот как представлю, что они вместе, да на моей койке во времянке, так аж челюсть судорогой сводит.

Провожу, бывало, своего Бориса, стою на крыльце, остываю от его ласк, жду, когда кровь успокоится в жилах, а сама думаю о том, что Валя уже приехала из города, что уже, наверное, котлетки ему жарит или курицу, он страсть как любит курятину. Потом тяну носом, и точно – пахнет чем-то вкусным, это моя подружка готовит для моего жильца. Представляю себе, как она прибегает к нему, как стучит в дверь, как он открывает, и она бросается ему на шею.

И тогда я тоже возвращаюсь к себе, прибираю со стола, заправляю постель, словом, уничтожаю следы Бориса, а заодно и своей какой-то уж совсем пресной, как обязательная работа, личной жизни, раскладываю по местам все мужнины подарки, продукты, моюсь и тоже начинаю что-нибудь стряпать. Знаю, что рано утром, когда Валя помчится на ферму, к своим козам, я постучусь к Сергею и предложу ему или пирог с яблоками, или оладушки со сметанкой… А он, ему же скучно, предложит мне выпить с ним чаю. Я откажусь, понятное дело, Валя-то совсем рядом, может в любую минуту или ко мне заглянуть, или к Сергею, поэтому говорю ему, что позже приду, а сама думаю, вот Валентина в город укатит, тогда и чайком побалуемся, и кино, может, по ноутбуку посмотрим. Вот так невинно все начиналось.

12. Глафира

В ювелирном магазине «Изумруд», куда я отправилась на следующее утро, вместо того чтобы расспрашивать продавцов, я, забыв обо всем на свете, принялась разглядывать витрины с золотом.

Я не верю тем женщинам, которые говорят, что предпочитают серебро. К серебру я отношусь примерно так же, как к мельхиору, не видя в них особой разницы. Что вилки с ложками, что сережки или кольца из серебра – скучный, серый металл. Может, просто моя сущность тянется к золоту, не знаю, но для меня золото – это освещенный прожектором истории драгоценный и очень красивый теплый металл.

Теперь, когда у меня появилась возможность покупать себе драгоценности, я принялась скупать массивные кольца, браслеты и, как гном, складывать их в яркую расписную палехскую, с нарядным золотым петушком, шкатулку. Думаю, что мое поведение можно было в этот период моей жизни объяснить очень просто: я увлеклась одной компьютерной игрой, где можно было без зазрения совести вскрывать сундучки с золотом у сказочных жителей, тем самым облегчая себе способ покупки боевого оружия. Да и вообще, золото есть золото.

И вот когда я примеряла уже восьмое кольцо, до меня вдруг дошло, зачем я вообще пожаловала в этот магазин. Рассчитавшись с терпеливыми продавщицами за два кольца с рубином и бирюзой, чем заслужила улыбки девушек, обслуживающих меня, я решила наконец заняться делом и достала из кармана потертый чек. Представившись помощником адвоката, я показала чек и попросила продавщиц вспомнить, какое изделие в их магазине стоило четырнадцать тысяч восемьсот рублей. На чеке стерлась дата, поэтому задача для работниц магазина оказалась почти невыполнимой. Огромное количество золотых и серебряных изделий, брильянты, драгоценные камни…

В результате решили воспользоваться архивными данными компьютера, и выяснилось, что только одно наименование продавалось у них по этой цене: гарнитур, состоящий из золотого колье и перстня с рубинами. Таких гарнитуров было всего три, и продались они очень быстро, всего за неделю. Украшения выглядели богато, но стоили дешево, поскольку некоторые части колье и перстня были выполнены из дутого золота. Все три гарнитура были куплены три года тому назад, 13, 23 и 25 мая. Разумеется, особо рассчитывать на то, что кто-нибудь запомнил покупателей, не приходилось. Однако одна из продавщиц, Вера Коршунова, неожиданно вспомнила кое-что.

– Двадцать пятое мая – день рождения моей бабушки. Я очень хорошо запомнила этот день, потому что должна была в обеденный перерыв купить ее любимые пирожные в кондитерской, что прямо напротив нашего магазина. Было жарко, и я все думала, покупать их так рано или подождать до вечера, когда соберутся гости, но к концу дня эти пирожные, бисквитные с кремом, какие любит бабушка, обычно разбирают. И я решила купить и оставить их в рыбном магазине у своей подружки, здесь, недалеко, за углом… А почему я так все подробно объясняю… Я купила эти пирожные, но сначала зашла сюда, чтобы оставить другие покупки, и как раз в это время в магазин вошла покупательница. Молодая женщина в зеленом шелковом костюме. Знаете, у нее был взгляд… Как бы это поточнее выразиться… Словом, она знала, зачем пришла. Уверенной походкой подошла к витрине и просто ткнула пальцем в стекло, вот, мол, что мне надо. Я потом ее вспомнила, она приходила к нам несколько раз и подолгу задерживалась именно у этой витрины… Мы почти всегда знаем, зашли к нам в магазин просто так, чтобы посмотреть-поглазеть, или же перед нами реальный покупатель. Так вот, она, эта женщина, была реальным покупателем. И выглядела очень счастливой, когда купила наконец этот гарнитур. Колье довольно вычурное, вечернее, понимаете? Поэтому она его положила в сумку. А вот перстень надела сразу, причем он пришелся ей впору, не пришлось переделывать. Она выглядела такой счастливой, что я даже забыла о пирожных, которые надо было убрать в холодильник. Ну вот, собственно, и все. Покупательница ушла, мы с девчонками выпили по чашке кофе из автомата, а потом я отнесла коробку с пирожными в рыбный магазин.

– Вы бы смогли ее описать?

– Нет, не думаю. Помню только, что на ней был темно-зеленый атласный костюм, и волосы – огненно-рыжие.

Рыжие волосы были у Надежды. Да и чек из ювелирного магазина был также найден в ее доме. Ну и что это нам может дать? Предположим, что Надежда купила колье с перстнем, и что с того? По свидетельству бывшего мужа, Бориса Карасева, ничего из дома не было похищено. Другое дело, что ни я, ни Лиза прежде не обращали внимания именно на эти украшения.

– А кто купил остальные гарнитуры? – спросила я у продавщиц безо всякой уже надежды. И правильно: на этот вопрос я ответа не получила. Удивительно, что вообще вспомнили хотя бы одну покупательницу. Вот только что мне это дало?

Я поблагодарила девушек и вышла из магазина. И вдруг вспомнила, что купила и себе кое-что. Улыбнувшись ярко сиявшему солнцу, я сошла со ступенек магазина, села в машину и позвонила Карасеву. Спросила, помнит ли он гарнитур из золота с рубинами, не украли ли его. На что получила утвердительный ответ, что, мол, да, он его помнит, золото на месте. Я спросила, не знает ли он, когда и кем гарнитур был куплен, в том плане, что не сам ли он подарил своей бывшей жене золото, на что Борис Карасев, не задумываясь, ответил, что эти украшения купила сама Надежда. Задавать вопросы, касающиеся денег, тем более не было смысла: Надежда неплохо зарабатывала, к тому же ей помогал Карасев. Ну, купила себе женщина украшения и купила. В чем криминал-то?

Вот и получалось, что я своим визитом в «Изумруд» лишь потеряла время. Хотя, с другой стороны, мы с Лизой не могли не задаться позже вопросом: почему чек трехгодичной давности оказался на столе в доме, где, судя по всему, и были совершены убийства обеих женщин? То, что он хранился у Нади, факт. У кого же еще он мог находиться все эти три года? Другой вопрос: зачем, с какой целью она его достала? Кроме того, оставалась еще салфетка из ресторана «Шико», салфетка, на которой, возможно, Надиной рукой производились какие-то расчеты.

А что, если и этот чек, и эту салфетку извлекли откуда-то из документов, к примеру, случайно, в то время как внимание участников предсмертного действия (их трое – Надя, Валя и убийца) было привлечено к совершенно другим предметам или документам? Просто были вынуты из стола или секретера документы, среди которых случайно оказался этот чек…

Если честно, то вся эта история с золотом меня стала уже раздражать. Чтобы как-то успокоиться, я достала из сумочки купленные кольца, надела их и принялась любоваться ими на солнце. Конечно, ручки у меня, мягко говоря, пухлые. Да и пальчики не тонкие. Скорее смахивают на сосиски или даже сардельки, но как же облагораживают даже такие пальчики золото и драгоценные камни! Да и вообще, кто сказал, что тонкие пальцы это красиво, а пухлые – нет. Все это очень относительно. Вот моему мужу, к примеру, нравится во мне все!

Так, подбадриваемая собственными приятными воспоминаниями, связанными с моим мужем и нашими с ним нежными отношениями, я, сама не знаю как, оказалась в кондитерской «Буше».

От одного духа этой кондитерской настроение поднималось и хотелось жить. Я купила эклеров с заварным кремом, один «наполеон» и перекусила. И только после этого направилась в ресторан «Шико».

Это был небольшой и очень дорогой ресторан. Скромная, темного дерева дверь с табличкой, на которой тусклыми золотыми буквами было выведено «ШИКО». Буква «О» представляла собой хитрую физиономию королевского шута, с «рожками» шутовского колпака в красно-золотистых тонах. Шоколадного цвета гладкие стены старого особнячка, который занимал ресторан, коричного цвета оконные рамы, сверкающие чистотой вытянутые окна, плотно закрытые светло-бежевыми шелковыми занавесками. Внутри ресторана все было бархатно-пурпурным, золотым, сверкающим и приглушенным. Темно-красные ковры, внушительного размера камин, барная стойка красного дерева, официантки в нарядах куртизанок: корсаж с глубоким декольте, отделанным кружевом и со шнуровкой, пышные юбки бордового и зеленого цвета с разрезом от бедра.

Мы были с Димой в этом ресторане пару раз. Помнится, заказывали какие-то французские блюда: блинчики «Сюзетт» с апельсинами, устрицы, жареные лягушачьи лапки. Да, готовят они вкусно, но мне не нравится, с каким высокомерием там относятся к случайным клиентам, гостям, посетителям, назовите как хотите. Понятное дело, что этот ресторан не для всех, из-за его особого стиля и дороговизны он стал как бы клубом для определенного круга людей, считавших себя избранными, словом, «белой костью». Зайти с улицы и поужинать, к примеру, вам не удастся, поскольку столики надо заказывать предварительно, недели за две или, если повезет, за неделю. Хотя я в это не верю. Просто хозяин постоянно держит места для своих друзей, которые могут нагрянуть к нему в любой день. И не обязательно это местные политики, чиновники, артисты или бизнесмены. Зачастую это бывают столичные гости, как мне рассказывала Лиза, которые в роскошно отделанных подвалах «Шико» играют в карты или рулетку…

Не думаю, что вышколенные официанты и официантки запомнили меня с Димой, в свое время уплетавшей блинчики с апельсинами, да и на завсегдатая дорогого ресторана я в своих широких штанах цвета хаки и белой батистовой тунике не тяну. Значит, я чужая, случайная, и гнать меня надо из этого волшебного места метлой.

– У вас столик заказан? – спросили меня при входе. Сухой и белый как лунь швейцар в красной ливрее и с очень бледным лицом смотрел на меня едва ли не с испугом. Думаю, что я показалась ему слишком большой.

– Я из полиции, – сказала я ему, показав свое удостоверение помощника адвоката. – Мне надо поговорить с персоналом ресторана. Сейчас день, у вас посетителей, я думаю, немного, поэтому лучше вам пропустить меня сейчас, чем я потревожу ваших гостей вечером.

Швейцар стал пятиться, после чего кивнул головой, впуская меня в святая святых – в полутемный зальчик ресторана. Посетителей не было вообще! Я выбрала столик возле окна и дождалась официантку. Очень красивая девушка с пышной грудью склонилась надо мной в ожидании заказа. В руках ее был маленький блокнот и золотая ручка.

– Мне кофе и землянику со сливками, – сказала я. – А еще я хотела бы, чтобы ваши официанты посмотрели фотографии и ответили мне, видели ли они здесь вот этих женщин.

И я разложила на зеленой скатерти фотографии Надежды и Валентины.

– Вот эта женщина тут была, – сразу сказала моя официантка, ткнув золотой ручкой в фотографию Надежды. – Но только давно, днем. И не одна. С мужчиной. Вернее, они раза три были.

– Как давно это было?

– Года три тому назад, я тогда еще только устроилась сюда… Не знаю почему, но я сразу запомнила эту пару. Особенно женщину.

– А мужчина? Помните его? Можете его описать?

– Могу сказать, что он сильно отличается от наших постоянных посетителей. Обыкновенный такой мужичок, из тех, кто пыль в глаза женщинам пускает и деньги считает.

– Он вам на чай не оставил? – не выдержала я.

– Это имеет значение?

– Скажите, – я прочла на табличке имя официантки, – Вероника, откуда в вас столько презрения к простым людям? К обыкновенным трудягам?

Нас никто не слышал, а мне до смерти хотелось немного осадить эту зазнайку, разносящую тяжелые подносы и за деньги улыбающуюся клиентам.

– А кто вы такая, чтобы задавать мне подобные вопросы? – Она разозлилась так, что ноздри ее стали раздуваться, а кончик носа побелел. Глаза же сверкали красными молниями отраженных в них светильников.

– Нельзя все мерить деньгами, дорогуша. Я хорошо знаю клиентов вашего ресторана, слышала и о хозяине, думаю, что мне не трудно будет собрать целое досье на него. Я много чего вообще знаю, – запугивала я ее, подготавливая к самому главному. – И если сюда сегодня вечером заявится полиция, то, можете мне поверить, я извещу вашего хозяина о том, что это вы его заложили.

Она даже моргать перестала. Смотрела на меня, забыв закрыть рот.

– Да что я вам такого сделала-то?

– Вы презрительно отозвались о человеке, который обедал здесь у вас и считал, как вы выразились, деньги. А что плохого в том, что он их считал? Ведь он их заработал собственным трудом…

Разговаривая таким образом и защищая человека, о котором не имела ни малейшего представления, я в глубине души понимала, что просто трачу время. Что вижу перед собой девушку, которая, обслуживая богатых посетителей, и сама успела причислить себя к их кругу, забыв о том, что она всего лишь обслуживающий персонал, живущий на зарплату и зависящий от чаевых.

– Он что, ваш знакомый, родственник? – нахмурилась Вероника. – Я не знала.

– Да я вообще его не знаю! Просто эту женщину убили, вот я и ищу людей, которые общались с ней…

– Убили? Какой ужас… Я сейчас вспомнила ее в подробностях… Да-да, это точно была она. Сидела вон за тем столиком, рядом с баром. Мне даже показалось, что она чувствует себя не в своей тарелке… Так, стоп. Два раза они были точно днем, обедали, а вот последний раз он привел ее вечером. Вы же знаете, что к нам так просто не попасть, у нас запись…

– И?..

– Но они были вечером. Я уж не знаю, как им это удалось, но точно вечером. Потому что он напоил ее. Она громко хохотала, и наши посетители постоянно оглядывались на нее. Собственно говоря, я потому и запомнила их. У нас редко бывают подобные клиенты.

– Пожалуйста, вспомните, когда это было, поточнее, и как он выглядел, опишите мне его!

– Приблизительно три года тому назад, я же говорила, я тогда только начинала здесь работать. Их столик обслуживала Ирина Самарцева, она уже давно уволилась, вышла замуж, представляете, – хохотнула она, – за москвича, можно сказать, олигарха, и уехала с ним в Москву!!! Так вот, эти двое ужинали здесь, как раз незадолго до того, как с Иркой все это и случилось… Три года тому назад, точно! В мае. Описать мужика этого? Да он такой… простой…

– Поможешь составить фоторобот?

– Не знаю, никогда не пробовала.

– Вас отпустят прямо сейчас? В смысле, с кем я могу договориться о том, чтобы вас отпустили?

– С Ингой Александровной…

Я позвонила Лизе, сказала, чтобы она договорилась со знакомыми криминалистами для составления фоторобота спутника Надежды Карасевой. После этого встретилась с администратором ресторана, холеной породистой блондинкой в черном брючном костюме. Та оглядела меня с головы до ног, и глаза ее стали какие-то уж совсем холодные, рыбьи.

– Глафира Кифер, – представилась я, показывая ей свой документ. – Пожалуйста, отпустите Веронику для составления фоторобота преступника.

– Что? Какого еще преступника? Вероника, что все это значит? – Голос еще недавно надменной администраторши задрожал.

– Здесь женщина одна ужинала, три года тому назад… – проблеяла вконец растерявшаяся под ее убийственным взглядом Вероника. – Ее убили… Меня попросили составить фоторобот ее приятеля, с которым она тут была. Вот и все, Инга Александровна!

– А… Ну ты даешь… Ладно, иди. Только не забудь переодеться!

Через несколько минут Вероника в шортах и мужской клетчатой рубашке уже садилась ко мне в машину.

– «Крайслер», обожаю! – Она нежно провела ладошкой по гладкой поверхности авто. – Круто! Знаете, я бы ни за что не догадалась, что у вас такая крутая тачка и что вы вообще – помощник адвоката и все такое…

– Внешность обманчива, – покачала я головой. – Научитесь разбираться в людях и судить о них не по внешнему виду и по толщине кошелька, а по душе, характеру…

– Но я всегда считала, что адвокаты и их помощники – крутые ребята и одеваются строго, ну там в костюмы, что у них другой прикид… А на вас эти штаны… Нет, может, они, конечно, и дорогие, я ничего не говорю, да и туничка тоже классная, видно, что брендовая…

– Мне так удобно. Я же не всегда в кабинете сижу, приходится и в засаде прятаться, – с видом опытной, прошедшей огонь и воду ищейки, объясняла я ей, – и за преступниками гоняться, в смысле, на велосипеде… Где только не приходится бывать: и в морге, и в полиции, словом, повсюду… Вы же видите, какой я комплекции, в узком костюмчике и на каблуках при моих килограммах далеко не уедешь…

Я и сама не знала, зачем вообще что-то ей, тупой зазнайке, объясняю. Может, захотелось просто вправить ей немножко мозги, чтобы она оглянулась вокруг и поняла, что мир делится не только на тех, кто ест устрицы в «Шико», и тех, кто не может себе этого позволить, а потому заслуживает презрения. Что мир велик и многообразен и что надо быть добрее к людям…

Не знаю, пошел ли ей наш с ней содержательный, длящийся в течение поездки разговор впрок, но с криминалистами она вела себя сдержанно, смотрела им в рот и ловила каждое слово. Чувствовалось, что прониклась девочка серьезностью момента, что старается изо всех сил, составляя фоторобот человека, который и есть, возможно, убийца двух ни в чем не повинных женщин.

Не забыла расспросить я ее и об Ирине Шинкаревой, которая, если ей верить, работала когда-то в «Шико» посудомойкой.

– Шинкарева, Ирка? Да это ж дура непроходимая! Красивая девка, могла бы выйти замуж за богатенького и спокойно себе жить. Да не умеет она с мужиками управляться, вместо того чтобы ей служили, она им служит, разве что тапочки в зубах не носит. Последнюю рубашку с себя снимет и мужику своему отдаст. Когда она к нам пришла, у нее какой-то парень жил, с Кавказа, что ли, не знаю точно, нигде не работал, сидел на Иркиной шее, все ждал, когда она принесет ему еду из ресторана. Ну и стала она подворовывать. Ее и поймали, рыбу украла! Еще вилки, кажется, сперла. Говорю же, дура. Себя не ценит. Зачем вообще в посудомойки пошла, могла хотя бы попытаться официанткой устроиться. С ее-то внешностью, может, и приняли бы. Но она робеет перед мужчинами, боится клиентов… Говорит, что непременно поднос уронит, одежду обольет… Повторяю: дура!

– А Валентину Шинкареву знаете?

– А это еще кто такая?

– Она поставляла в ваш ресторан гусей, гусиные консервы, брынзу…

– А… Валя, знаю, видела ее много раз. Очень деловая женщина, уважаю таких. Говорят, она вдова, сама все хозяйство тянет. У нас спрос на домашнее гусиное мясо, вы же знаете, в магазинах сплошная химия… И брынза у нее знатная, когда у нас бывают итальянцы или французы, всегда заказывают именно ее козью брынзу. Не представляю, когда она все это успевает. И ведь выглядит прилично, всегда подтянута, хорошо одета, накрашена…

– Убили ее, – сказала я. – Одновременно с Надеждой, соседкой ее. С той самой женщиной, фотографию которой я вам показала…

– Ничего себе! Так это вот кто… Понятно… Что же это получается: Валю убили?

Это было для нее настоящим шоком. Когда речь шла о какой-то незнакомой ей женщине, которая три года тому назад ужинала в ресторане, это одно. А сейчас она узнала об убийстве женщины, которую знала, которую уважала.

– Да уж, ну и работенка у вас, не позавидуешь, – сказала она, когда мы возвращались уже обратно в ресторан. – Постойте… А Ирка-то эта, Шинкарева, она ведь, кажется, племянница Валентины. Она случайно не наследница ее? Помнится, она как-то рассказывала о своей тетке, о том, как та ей помогает… Ничего так. Тепло о ней отзывалась. Типа «палочка-выручалочка» тетка ее. Я мало общалась с Иркой, а теперь, когда такое случилось, всякое в голову лезет. Так, может, это она ее… тетку-то свою и убила? Хотя, уф, что я такое говорю? Глафира, вы это, того… простите меня… Меня в этом ресторане совсем испортили. Да и вообще, нехорошее это место…

Я слушала ее и рассматривала составленный ею фоторобот человека, с которым Надежда ужинала три года тому назад. В мае. Возможно, как раз тогда, когда Надежда и нацарапала на ресторанной салфетке цифры, подсчитывая, хватит ли у нее денег на покупку колье и перстня. Мужчина, ресторан, деньги, золото… Кто он, этот человек, смотрящий на меня с портрета? На самом деле обыкновенное лицо, густые темные брови, поджатые губы. Кто он такой? И где он сейчас? На Бориса не похож.

Быть может, причиной убийства Надежды стала банальная ревность? Если этот «чернобровый» – ее любовник, а здесь во времянке образовался еще один, то кто знает, может, бывший любовник и удушил ее из ревности? А тут, как назло, в доме нарисовалась Валентина, соседка, заглянувшая к ней просто так, поболтать? Увидела, как «чернобровый» душит Надю, закричала; может, даже бросилась на убийцу, и тогда, чтобы заставить женщину замолчать, он ударил ее, она упала и стукнулась головой об угол чугунной печки. Вот так и получилось два трупа. Один – как бы «настоящий», причинный, а другой – свидетель, который должен был замолчать. И что делает преступник? Пытается вывезти трупы из дома. Только вот зачем? Все равно же их найдут? А для того, чтобы у него было время сбежать.

Итак. Он по очереди, в старой коляске переправляет тела женщин за Идолгу и оставляет на поляне. Сам же убегает.

Но как же тогда женщина в шляпке, которая будто бы катила эту коляску, если верить соседке Любке?

Любка. Она алкоголичка. Шляпка могла ей просто померещиться.

13. Лиза

Соседи – кладезь информации. Люди, которые живут рядом с интересующими нас лицами, знают о них подчас гораздо больше самых близких родственников. От показаний этих людей, каких-нибудь тихих пенсионеров или домохозяек, зависит иногда судьба человека. Соседи бывают важными свидетелями, которые могут, к примеру, за одну минуту разрушить сфабрикованное алиби преступника. Или, наоборот, их показания помогут снять наручники с невиновных.

Главное, уделить должное внимание соседям, показать, что ты уважаешь их за желание помочь следствию или ценишь за их личностные качества, такие как внимательность, неравнодушие, бдительность. Со старушкой соседкой, потенциальной свидетельницей, можно и чайку попить, поговорить о жизни, о том о сем, с одиноким стариком вспомнить славные времена его прошлого, затронуть осторожно политику, а затем перейти к самому важному – спровоцировать его на откровенный, подробный разговор о соседях.

Вот и к Татьяне Лилеевой я шла, надеясь на то, что она расскажет мне о Сергее Гаранине, нашем «жильце», всю правду. Одно дело поговорить с его любовницей, перед которой он наверняка разыгрывал одну из своих мужских ролей, основной целью которой было произвести на нее самое благоприятное впечатление. А вот с соседкой можно быть естественным и особо не напрягаться. Поэтому, перед тем как отправиться к Людмиле Нечаевой, вдове умершего бизнесмена Германа Нечаева, смерть которого, как полагает следствие, была спровоцирована Гараниным, я решила встретиться с его соседкой.

После моего звонка в дверь Татьяна, как я поняла, долго всматривалась в глазок, пытаясь понять, кого видит перед собой, после чего тихо спросила: «Кто там?»

– Я адвокат, мне надо поговорить с вами о вашем соседе, Сергее Гаранине, – сказала я, приблизившись к самой двери, чтобы меня не услышали другие соседи.

Щелкнули замки, дверь приоткрылась, и я увидела симпатичную молодую девушку с длинными, ниже пояса, обесцвеченными волосами. Большие темные глаза смотрели на меня с недоверием.

– Вы что, защищаете Сережу? – спросила она наконец. – Его что, поймали?

– Пожалуйста, впустите меня, мне не хотелось бы… – Я взглядом показала на пространство вокруг себя. – Поговорим, я вам все объясню.

– Хорошо, проходите.

В квартире пахло лимонами. Таня готовила себе лимонад. Запотевший графин толстого прозрачного стекла, наполненный водой, ломтиками лимона и кубиками льда, стоял на кухонном столе, и, глядя на него, захотелось пить.

– Садитесь. Жарко что-то… Хотите? – И Таня, длинноногая, в розовых шортах в зеленую полоску и белой майке, поставила передо мной высокий стакан с лимонадом. Налила себе и села напротив меня. Лицо ее выражало смертельную скуку. – Снова про Сережу пытать начнете? Так надоело все это уже, честное слово. Вы адвокат? Чей адвокат? Кого собираетесь защищать?

– Я не защищаю… Мне поручили помочь разобраться в одном очень сложном деле. Убиты две женщины…

И я вкратце рассказала Тане об убийстве Шинкаревой и Карасевой.

Таня достала сигареты и закурила.

– И вы предполагаете, что этот человек, ну, мужчина, который жил во времянке, – Сергей?

– Мы сейчас находимся на том этапе следствия, когда со дня на день будет готов сравнительный анализ отпечатков пальцев из времянки, домов жертв и следов из квартиры самого Сергея Гаранина, понимаете? Для вас, я полагаю, не секрет, каким образом полиция вышла на вас?

– Да, знаю. Сережа, перелезая со своего балкона на мой, наследил на перилах… Ему же надо было деньги спрятать, вот он и решил, вконец растерявшись, воспользоваться моей квартирой, думал, что надежно спрятал… У меня на антресоли, представляете?!.

Все это мне было известно из материалов дела («Гаранин – Нечаев»), которое раздобыл для меня следователь Коростелев в благодарность за собранную информацию по Шинкаревой и Карасевой. Из материалов дела следовало, что Сергей Гаранин, ограбив Нечаева на его даче, скрылся с места преступления, вернулся домой: хотел, вероятно, где-то там спрятать деньги, но потом, желая подстраховаться, решил их спрятать неподалеку от собственной квартиры, и опять же не выходя из дома. Вроде как он ни при чем, никуда не уезжал, не скрывался. Квартира соседки Татьяны была в этом плане просто идеальным местом. И если бы не профессионализм следователя и экспертов, осматривавших квартиру Гаранина, если бы они не обратили внимания на следы пальцев на пыльных перилах балкона, то деньги бы не нашли. Уж точно никому не пришло бы в голову искать их у соседки! Правда, там была лишь половина суммы.

– Ладно, Таня, с деньгами все ясно…

– Конечно, ясно, – горько усмехнулась Татьяна. – Всем сразу стало ясно, что он вор. Но как поступили бы они сами, все эти люди, которые сейчас охотятся на него, если бы на их глазах умер человек, причем сам умер, от сердечного приступа, да еще рядом с открытым сейфом?! Да я просто уверена, что полицейские сами бы обчистили сейф. Ну, может, друг перед дружкой они бы и не посмели этого сделать, а вот так, поодиночке, попав в похожую провокационную ситуацию, точно прикарманили бы себе чужие денежки. Поэтому я не считаю Серегу вором, вот так. А уж убийство на него повесить – это вообще полный бред! Сережа – не преступник! Вот то, что он спал с обеими женщинами, в это я легко могу поверить. Он такой, ласковый котяра… Любит женщин, а они любят его. Он как-то быстро становится для них своим, понимаете?

– У вас были с ним отношения?

– Да, признаюсь, были. – На этот раз легкая улыбка тронула ее губы. – Но романом это назвать было нельзя. Просто время от времени проводили вместе с ним вечера. Бывало, принесет шампанского, конфет, ну мы и празднуем свое одиночество вдвоем…

– Расскажите, какой он, ваш сосед Гаранин. Как давно вы его знаете?

– Года три мы с ним знакомы. Вот как бабушка моя умерла, так я и переехала сюда, в эту квартиру. Сразу обратила внимание на соседа. Красивый, молодой, интеллигентный, вежливый такой, всегда здоровается, чуть ли не раскланивается. Хорошо одевается, а уж пахнет от него так, что хочется за ним идти… Он интересный, понимаете? Он много читает, во многом разбирается, современный такой, кино любит. А как говорит о духах! Это он посоветовал мне посмотреть фильм «Парфюмер», вернее, мы с ним вдвоем его смотрели. Потрясающий фильм! Ну просто нет слов!

– Он был обыкновенным продавцом в парфюмерном магазине… Откуда у него деньги, чтобы хорошо одеваться, на подарки женщинам?

– Я не знаю, какие у него финансовые, деловые отношения с хозяином магазина, но думаю, он продавал «левый» товар. Без чеков. Я тоже иногда задумывалась над этим… Наверно, у него были постоянные покупательницы. Или же он имел процент с продажи. Предполагаю, что он заказывал настоящие духи из каких-нибудь европейских интернет-магазинов и продавал за хорошее деньги своим постоянным клиенткам… Понимаете, он не был скупым, жадным или алчным до денег. И старался заработать ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы жить с удовольствием. Уверена, что на его банковском счету ничего нет. Хотя… Не знаю, мы с ним никогда о деньгах не говорили.

– Вот вы говорите, что он не преступник, что не мог убить женщин… Но они убиты, а он скрылся. Причем незадолго до того, как обнаружили тела убитых. Предположим, он находился во времянке, когда на женщин напал кто-то, настоящий убийца. Но не мог же он не забеспокоиться, когда ни одна из его любовниц не зашла к нему утром? Его ведь, вероятно, кормили завтраками, обедами и ужинами. Допускаю, что по утрам он принимал душ в бане. И по-любому постарался бы увидеть хотя бы Надежду, хозяйку времянки. Тем более что у них были такие теплые, близкие отношения. Не могу не предположить, что Гаранин завтракал в доме Надежды. Зачем, спрашивается, относить ему еду во времянку, когда можно просто позвать его…

– Или позвонить? – оживилась Татьяна.

– Уверена, что и вы ему тоже пытались звонить… – сказала я, прекрасно понимая, куда она клонит. Хочет узнать, не вычислили ли мы его местонахождение по телефону. – Таня, судя по вашему рассказу о Гаранине, он не дурак. А потому он с самого начала, еще когда бежал с нечаевской дачи, вынул из телефона сим-карту, уничтожил ее. После того как он присвоил себе деньги, у него начался новый отсчет времени, новая жизнь, на которую он сам себя обрек.

– Говорите, что он не дурак?! Э-эх, Сережа, Сережа… Ну, взял деньги, потом опомнился, так верни их! Покайся! А он взял да и сбежал! Из кабинета следователя! Не понимаю, что с ним стало… Это так не похоже на него.

– Нередко случается, что человек на самом деле не знает, как поступит в следующий момент в определенных обстоятельствах…

– Знаете, как мне все это представляется? Вот если бы этот Нечаев не имел к Сереже даже косвенного отношения, ну, вы понимаете… если бы он не был связан с его женой, то есть эта семья являлась бы для него совсем чужой, ну, посторонние люди, то тогда бы он этого не совершил. А так, когда он понял, что Нечаев умер и что эти деньги принадлежат его, Сережиной, любовнице, Людмиле…

– Он вам рассказывал о ней?

– Не то чтобы рассказывал, но я знала о ней… Так вот, если бы он не был связан с женой Нечаева, тогда другое дело, я бы и сама посчитала его вором. Но он, я думаю, рассудил, что, прихватив эти деньги, он как бы спасет их, понимаете? Я много думала об этом. Чего греха таить, представители наших правоохранительных органов не всегда чисты на руку, все мы люди, все мы – «человеки». Вот он и подумал, что лучше уж он их возьмет, чтобы потом передать Людмиле, чем оставит распахнутым сейф, полный денег. Как вы думаете, я права?

– Возможно.

– И остаться там, вызвать полицию он тоже не мог, это же понятно! Спрашивается, что он там делал? Конечно, после смерти Нечаева ему как бы и бояться-то уже нечего. Ну любовник, ну приехал, чтобы встретиться с любовницей… Мужа-то уже нет, он мертв. Я вот представляю себе, что он испытывал в тот момент, когда с Нечаевым все это произошло… Думаю, что, во-первых, он растерялся, ну, а во-вторых, испугался, конечно. Не захотел быть замешанным в это дело. А вдруг бы полицейские предположили, что в сейфе было больше денег, что тогда? Или вот еще что. Он мог бы, к примеру, позвонить самой Людмиле, но я не знаю, почему он этого не сделал… Тогда все было бы по-другому.

– Людмила получила ожог в солярии, поехала в больницу, а телефон оставила в салоне… – сказала я.

Что ж, Татьяна – вполне здравомыслящая девушка, рассуждала я уже в машине, собираясь на встречу с Людмилой Нечаевой. На самом деле, если бы Гаранин позвонил Людмиле и рассказал о том, в какую ситуацию попал, что ее муж умер, она приехала бы и уж потом вызвала бы и полицию, и «Скорую помощь». И Гаранин был бы ни при чем. И ему не пришлось бы давать показания в кабинете следователя, не было бы соблазна сбежать оттуда и прятаться в Идолге.

Поскольку жизнь его складывалась таким образом, что он ни разу не сопротивлялся течению, то есть сама судьба его как бы вела и привела в конечном счете в Идолгу, то почему бы не предположить, что, имея сразу двух любовниц, он однажды был попросту разоблачен! Возможно, одна из женщин устроила ему сцену ревности в доме Надежды… То есть это могла быть и сама Надежда… Нет-нет… не то… Несчастный случай. Это у Валентины травма, которую она получила, ударившись головой об угол печки. Значит, сцена ревности могла произойти между Гараниным и Валентиной. Она женщина простая, не стала деликатничать, обматерила его и набросилась на него с кулаками, возможно, ударила его по лицу, а он, судя по всему, мужчина изнеженный, не привыкший к грубости, оттолкнул ее от себя, и она упала. Зацепилась, может, ногой за что-нибудь или просто потеряла равновесие и упала. Ударилась головой об угол чугунной печки и умерла. Если предположить, что все это происходило на глазах у Надежды, хозяйки дома, то получается, что она – единственная свидетельница этого происшествия. Но мог ли Гаранин наброситься и на нее, чтобы избавиться от свидетельницы? Сначала воровство, потом побег, а теперь еще и убийство?!

В это верилось с трудом. Хотя, если бы спросили Татьяну до всех этих событий, способен ли Сергей Гаранин на воровство, не говоря уже о побеге, разве могла бы она предположить такое?

Скромный продавец парфюмерии, любитель женщин превратился в убийцу?

Людмила Нечаева, хорошо сложенная блондинка с зеленоватыми глазами и слегка подпорченным красными пятнами ожогов лицом, в черных домашних штанах и белой майке, встретила меня растерянным взглядом.

– Проходите, пожалуйста. Правда, я не понимаю, при чем здесь адвокат… – Она провела меня в пышно обставленную и увешанную картинами гостиную, усадила за стол. – Кофе?

– Нет, спасибо. Если можно, просто воду.

Траура в доме не чувствовалось. Было прохладно от работающего кондиционера. Представившись еще раз и объяснив ей суть дела, я начала задавать вопросы о Сергее Гаранине.

– Вы можете, конечно, презирать меня, но я грущу о Сереже куда больше, чем о Гере, – призналась она сразу и заплакала. – Я к нему так привязалась за время нашего знакомства. Он хороший, замечательный… И деньги эти он не украл, а взял для меня, в этом я просто уверена. И если бы он позвонил мне сразу, прямо с дачи, и сказал, что произошло, я приехала бы…

Она повторила все то, что я и предполагала, рассуждая о ситуации, в которую попал Гаранин.

– Конечно, мне неприятно слышать, что у него завелось сразу две любовницы, но в этом – весь Сергей. Умеет он устраиваться с комфортом даже в самых сложных ситуациях, как оказалось. Вместо того чтобы прятаться где-то в сомнительных местах, он предпочел тихое место в деревне, надежных и обделенных лаской женщин… Вот котяра!

Но даже это выражение прозвучало у нее как-то нежно, с любовью.

– Мог бы и позвонить мне… Взял бы телефон одной из своих дам и позвонил бы мне. Думаете, я бы бросила его? Будьте уверены, устроила бы его с не меньшим комфортом. Другое дело, что он боялся, что за мной будут следить… Что ж, он, наверное, прав. И где он теперь? Что ему грозит?

– Скажите, Гаранин способен на убийство?

– Глупости! Нет, это просто невозможно. Он не такой человек. Он милый, ласковый, нежный, добрый… Это кто-то другой убил этих несчастных женщин. Возможно, он был где-то поблизости, может, в той же времянке находился, когда в дом этой женщины вошел убийца… Сережа испугался и убежал. Думаю, именно так все и случилось.

– Вы на самом деле не знали, что в сейфе на даче ваш муж хранил деньги?

– Да понятия не имела! Хотя следователь считает иначе. Теперь, после смерти Германа, я стала наследницей, мне перейдут все его деньги, бизнес… Я знаю, что следователь копает именно в этом направлении! Да я и понятия не имела, что у Геры слабое сердце. Нет, он, конечно, жаловался на боли в груди, но не больше, чем я, к примеру. У каждого человека время от времени покалывает слева, вроде как сердце… Ни он, ни я не придавали этому обстоятельству значения. К тому же надо было знать моего мужа, Гера терпеть не мог врачей, а от больничного запаха у него начинала кружиться голова. И даже если бы я проявила чуткость и предложила ему обследоваться, он все равно бы не пошел. Знаете, у него один раз заболело ухо, он перестал им слышать. Мы предположили с ним, что у него там пробка. Я говорю ему, пойдем, мол, к врачу, пусть промоют тебе ухо, так знаете, как Гера на меня кричал?! Что никуда он не пойдет, что он вычитал в Интернете, что ухо при жевании пищи двигается и выталкивает серу… В конечном итоге, когда он уже перестал спать, когда боли стали невыносимыми, я отвезла его к врачу. Он увидел этого врача и потерял сознание, сразу… Но это я отвлеклась… Кстати, пробку вынули… Это было ужасно больно…

– Я поняла вас. Да и экспертиза показала, что ваш муж умер от сердечного приступа, что на него никто не нападал. Но он мог увидеть Гаранина на даче, причем как раз в тот момент, когда открыл сейф… Он же не знал, что это ваш любовник, подумал, что это грабитель, испугался, вот с ним и случился приступ…

– Думаю, что именно так все и произошло, – согласилась Людмила. – То есть получается, что Сережа виноват в его смерти косвенным образом. Я уверена, если бы не эти ожоги… вы, вероятно, в курсе, – она слегка коснулась кончиками пальцев своих обожженных скул, – я бы приехала на дачу, и мы бы, конечно, услышали шум мотора и успели бы каким-нибудь образом спрятаться… Вернее, я бы спрятала Сережу, и ничего бы не случилось! А так… Словно какой-то рок подстерегал его… Вот вы слушаете меня, наверное, и думаете, что так, мол, ему и надо, потому что он бабник… Да, мне бы его тоже презирать за то, что он так со мной поступил, что исчез именно тогда, когда мне нужна была его поддержка, но я не могу… Не могу на него долго сердиться. Как увижу его, так сердце мое становится как теплое масло… не знаю, как сказать… Думаю, что это и есть любовь. Все готова ему простить!

Она перевела дыхание и снова спросила, кого я собираюсь защищать.

– Я же вам объяснила, что помогаю следствию. Меня попросил один человек помочь найти убийцу Надежды Карасевой, которая работала у него бухгалтером.

– Так, может, все дело именно в ней, в ее делишках? – предположила Людмила. – Бухгалтеры вечно во что-то вляпываются благодаря своим хозяевам. Может, все дело в каких-то документах? Поэтому у женщин ничего и не украли. И мой Сережа здесь ни при чем?

– Но тогда почему же он убежал?

– Знаете, а ведь он теперь так и будет убегать… Всю оставшуюся жизнь. Он же страх как боится тюрьмы. И если бы ситуацию с нашими с Герой деньгами еще можно было бы как-нибудь разрулить, я бы, к примеру, сказала, что он мне передал эти деньги, ну, или собирался передать. Но кто простит ему побег из кабинета следователя?

– И это я помогла бы ему уладить, – предложила я, желая только одного: чтобы Гаранин объявился и рассказал всю правду об убийствах женщин.

– Что, серьезно?

– Вполне. Но это при том условии, что Гаранин не имеет к убийству этих женщин никакого отношения и если он расскажет мне в подробностях все, что ему известно по этому делу. Скажите, вы могли бы разыскать его? Дать ему какой-нибудь знак, что вы хотите встретиться с ним? Ведь сейчас он снова где-то скрывается и, возможно, пользуясь своей внешностью и обаянием, попытается получить помощь из женских рук, вы понимаете меня?

– Еще как понимаю, – воскликнула с горечью в голосе Людмила. – Но как, как я могу ему помочь? Где искать?

– Может, у вас есть какое-нибудь место, ваше место, ну, я не знаю, скамейка в парке?

– Нет, ничего такого нет.

– Людмила, вы подумайте, и если что-нибудь придумаете, то позвоните мне и скажите. Возможно, вам понадобится моя помощь. И главное, вы должны помнить: если Гаранин не виновен, то я помогу вам. Если не он убил Шинкареву и Карасеву, то пусть возвращается в привычную жизнь и продолжает радовать женщин духами. Я говорю это безо всякой иронии.

– Хорошо, я подумаю.

– У вас есть фотография Сергея?

– Конечно! На телефоне!

– Вы не могли бы переслать ее на мой телефон?

– Легко!

Я получила несколько довольно четких изображений Сергея. Что ж, очень интересный мужчина. И неудивительно, что его просто разрывали на части – Надя и Валя. И каждая из них сохранила беременность…

Попрощавшись с Людмилой Нечаевой, я позвонила Коростелеву. Он сообщил мне, что отпечатки пальцев во времянке идентичны отпечаткам в домах Шинкаревой и Карасевой и в квартире Гаранина. Вот и отпали всякие сомнения в том, что во времянке проживал именно Сергей Гаранин.

Теперь, когда у меня появилась возможность распечатать его фото, я собиралась показать его официанткам ресторана «Шико». Кто знает, может, Надежда была знакома с Сергеем раньше и это с ним она ужинала в ресторане? Может, она бывала там не только с тем мужчиной, фоторобот которого, составленный официанткой, мне прислала Глафира, но и с красавчиком Гараниным, и его там вспомнят? В любом случае все это надо было проверить.

14. Племянница Ирина

Я нисколько не врала, когда сказала Валентине, что хочу поехать в Турцию. А что? Горящая путевка стоит не так уж дорого. Там, за границей, полно иностранцев, а я девушка видная. Да и сам факт, что они приехали в Анталью, говорит уже о том, что они, эти мужчины, не бедные. Но расчет у меня был не на турецких мужчин, о которых ходят самые разные слухи, а на немцев. Мне стало известно, что в Турции отдыхает очень много немцев. И что все они, как и остальные иностранцы, любят русских девушек. Не могу сказать, что я хорошо говорю по-немецки, так, в объеме школьной программы, но уж понять элементарное смогу. Вот и решила я счастья попытать. Поэтому так умоляла Валю дать мне денег. Мне всегда казалось, что это в родном городе мне так не везет, да и вообще в России. Такое ощущение, словно меня здесь каждая собака знает, вот и пинает. А там, за границей, меня никто не знает. Поселюсь в хорошем отеле, надену купальник, в котором я прямо как богиня, и поплыву лебедем… У меня хорошая фигура, и это просто счастье! Намечу себе маршруты, чтобы почаще попадаться на глаза мужчинам, словом, уже там, на месте разберусь…

Но кто мог предположить, что совсем скоро мне никто не будет нужен и что я стану листать проспекты не турецких курортов, а итальянских и испанских?! Вот ведь как судьба распорядилась.

Мужики. Да на кой они мне сдались?! Так, если только любовь. Хотя нет ее, этой любви. Мне же от мужиков всегда были нужны лишь деньги. А сейчас у меня есть деньги. Есть. Есть деньги. Деньги есть. Я произношу эти слова, словно заклинание. Кто-то мне сказал, что если будешь повторять эти слова, ну, что деньги есть, то они действительно появятся. Теперь они у меня есть. И много. Главное, чтобы никто, ни одна душа об этом не узнала…

А это значит, что я должна вести себя тихо, как мышка.

Понятное дело, что деньги я спрятала. Уложила в старую сумку и закопала в лесу. Во всяком случае, это надежнее, чем прятать дома. Да и в Идолге сейчас неспокойно. Полицейские шныряют, адвокатши эти. Вообще непонятно, почему расследованием этого дела занимаются какие-то две адвокатши. Может, они, конечно, и широкого профиля, но не до такой же степени, чтобы жить в Идолге и вынюхивать там все.

Главное, чтобы они ни о чем не догадались. Но у них ума не хватит, чтобы узнать про эти деньги. Да и вообще никому в голову не придет, что случилось в жизни моей тети накануне ее смерти. И почему она так расщедрилась. И это просто чудо какое-то, что я успела выяснить все до прихода экспертов. И как правильно сделала, что взяла такси. Но вообще-то я по гроб жизни должна теперь тете Жене, которая, едва узнав о смерти Валюши, позвонила мне. Пока вся деревня развлекалась там, на поляне, разглядывая Валюшу с Надей да судача о том, кто их убил, тетя Женя первая сообщила мне о случившемся. И что же получается? Я утром встала, забрала деньги, которые мне оставила Валюша, и уехала в город, уверенная в том, что моя тетя, встав спозаранку, уже хлопочет по хозяйству. А она, бедная, уже лежала на поляне с разбитой головой. Значит, пока я спала, она зачем-то пришла к Наде, и там ее убили. Выходит, у меня нет алиби. Да и наследница я единственная. Это удивительно, что меня до сих пор не арестовали как главную подозреваемую. Хотя все вокруг только и делают, что намекают, намекают… Вот и про завещание тоже спрашивали. А что мне было отвечать, что я знала об этом завещании? Ну, знала, что тетка написала его, но что в нем было, я точно не знала. Конечно, хотелось верить, что она все завещала мне, но мало ли что взбредет в голову человеку. Да и завещание можно писать хоть каждый день, меняя его в зависимости от обстоятельств.

Короче, в моем положении мне надо на самом деле сидеть тихо и не высовываться. И ничем не выдать себя.

Люди поговаривают, что женщин убил какой-то мужчина, который жил во времянке у Нади. Но я лично никогда никого там не видела. Хотя особо и не присматривалась. Еще говорят, что вроде бы Валентина с Надей не поделили его и что они вообще обе были беременны от него! Но надо знать наших сельских, такое насочиняют, мало не покажется. Нет, конечно, в жизни разное случается, и кто знает, может, действительно во времянке кто-то жил… А что, тогда можно было бы объяснить такое количество продуктов в доме Вали. Может, она готовила для этого мужика, а он ее потом возьми и убей. Ну, когда узнал, что она беременна от него. Но что же это тогда получается, что он, узнав о беременности Нади, убил и ее тоже? Это полный бред. Такого быть не может.

А эти беременности… Надо было спросить адвокатшу об этом.

Но, с другой стороны, если бы я спросила, то они точно подумали бы, что я убила. Как же, до беременности Вали я была единственной наследницей, а если бы Валя родила, то все досталось бы ее ребенку. Вот и снова получается, что это я ее убила. Но я не убивала ее! Думаю, что они там, в полиции или прокуратуре, все-таки не дураки какие-нибудь и немного разбираются в людях, потому и отпустили меня, не стали задерживать. Понимают, что я не тяну на убийцу. Как вообще можно такое представить, что я удушила Надю и ударила по голове свою тетю? Разве что придумать, будто бы я была в сговоре с этим мужиком, ну, любовником обеих соседок. И мы с ним как бы разработали план, заманили мою тетю к Наде и там расправились с обеими. Ну не идиотизм?

Даже если предположить, что мы с этим парнем – убийцы, то уж, во всяком случае, разработали бы более безопасный план и уж точно не стали бы вывозить трупы на поляну для пикников. Вот, мол, смотрите все. Сделали бы все по-тихому, умно. Но это я так, в порядке размышлений.

Деньги. Боже, какое это счастье иметь деньги, да еще когда их много! Жизнь сразу меняется. И все, что мучило тебя еще недавно, исчезает, не терзает душу. Правда, все обиды становятся зудящими, как комариный укус. Так и хочется расчесать до крови. Наказать всех мужиков, которые из тебя эту самую кровь и пили. Кто унижал, оскорблял, обманывал, играл на твоих чувствах, обкрадывал, обещал и не выполнял… А таких у меня было не дай бог никому. И знаете, чего хочется больше всего, к примеру, вот сейчас? Узнать, с какой тварью живет мой Юрка, ну, тот, который однажды продал меня одному парню за тысячу баксов… Да, и такое было в моей веселой-невеселой жизни. Вот если бы Валя знала, точно убила бы. Удушила бы собственными руками. Мне кажется, она за меня бы вступилась, может, и заявление заставила бы меня написать и довела бы дело до суда. Ведь это было фактически изнасилование. Она вообще была горячая, моя тетя. Внешне такая спокойная, но, когда дело касалось ее близких – горло бы перегрызла. И это еще у нее не было собственных детей. А если бы были, то она стала бы самой прекрасной матерью на свете. Все бы сделала для своих детей, от всех бед защитила.

Помню, она как-то рассказывала мне, как защищала свою подружку в детском санатории, куда ее отправили родители. Ту просто заклевали, и она вступилась, дралась, как мальчишка, ей в драке даже губу поранили, я помню этот еле заметный шрамик над губой. Надо сказать, что шрам придавал ей шарм. Шарм, шрам… Просто буквы переставить, а как меняется смысл!

Но я отвлеклась. Юрка. Гад и мразь. Вот закончится дело об убийствах, все утихнет, и тогда я куплю себе машину, такую открытую, красную или лимонного цвета, шикарную, кабриолет называется. Ну, прежде, конечно, запишусь на водительские курсы. Так вот, наряжусь, сяду в машину и прокачусь прямо перед носом этого подлеца. С ветерком. Вот, мол, смотри, сучок, как я теперь живу. И ничего, что все это богатство досталось мне не в замужестве, о чем я всегда мечтала. Что ж, каждый находит свое счастье по-своему. Вот и я тоже нашла. Могу представить себе, как удивится этот Юрка, как побледнеет… А потом наверняка позвонит и предложит встретиться. Он такой наглый, будет смотреть тебе в глаза так, словно ничего и не произошло, словно он чистый и невинный, как ангел. Да, жаль, что я тогда ничего не рассказала Валентине, просто стыдно было. Если бы рассказала, она дала бы делу ход. И Юрку, возможно, посадили бы. Но тогда об этом узнала бы вся Идолга. Уж не знаю как, но все, что происходит с жителями нашей деревни или с их родственниками, невозможно скрыть. Конечно, у кого-то в городе знакомые или родственники в полиции работают, или же наш участковый пробалтывается, да мало ли какие связи существуют между людьми, что делает нашу жизнь прозрачной! Вот и я тогда тоже испугалась, что в Идолге узнают, что меня продали. Думаю, что он кому-то просто задолжал, каким-то своим друзьям или другу… Ну и договорился, что расплатится мной. Я приехала к нему домой, такая вся накрашенная, нарядная, в новых туфлях. Он напоил меня, накормил, а потом к нему пришел один мужик, так, ничего себе внешне, одет прилично. Я его раньше никогда не видела. А Юрка исчез. Ну, мужик сначала разговаривал со мной, все подливал мне, подливал… Я-то думала, что Юрка где-то в квартире, ну, в туалете или за сигаретами вышел. А потом отключилась. Пришла в себя уже утром. По мне как танк прошел. На простыне кровь… Мне бы сразу обратиться в полицию, чтобы меня отправили на экспертизу, а я, дура, решила просто все это забыть. Заперлась дома и сидела там, плакала, курила… Вот так. Это потом мне один приятель Юрки рассказал про эти деньги, про мужика и все такое…

Кабриолет. Да на фига он мне нужен?! Может, лучше купить пистолет и пристрелить его, как крысу?!

Если честно, то у меня руки чешутся. Так и хочется найти его, посмотреть в рожу. А потом схватить за горло и удушить. Раз – и все.

Во всяком случае, если Надю удушили и если это не бандит какой, а сделали это как бы мотивированно, то есть за дело, то я могла бы, пожалуй, понять убийцу. А что, если и Надя в свое время причинила кому-то боль? Все же знают и воспринимают, вернее воспринимали, ее как жертву, ну, мол, от нее муж ушел к другой, жизнь ей сломал. А кто знает о другой ее жизни, тайной? Может, у нее был роман с кем-нибудь и она унизила мужика? Или женщину какую-нибудь обидела. К примеру, ее удушила жена этого любовника из времянки? Приехала в Идолгу, нашла ее дом, спряталась в кустах и увидела собственными глазами, как к Наде пришел ее муж. Подождала, пока он уйдет, после чего зашла и набросилась на Надю, стала душить. А в это время к Наде заглянула соседка, моя Валя. Увидела все это, ахнула, может, захотела позвонить в полицию… Хотя нет, какой звонок, когда надо было спасать подругу?! Она набросилась на эту бабу, а та оказалась сильнее, проворнее, тем более что ей придавали силы ревность и злость, ненависть… Эта баба отшвырнула от себя Валю, та упала и ударилась головой… Некоторые в Идолге поговаривают, что ее убили ударом по голове тяжелым предметом, а другие утверждают, что она ударилась об угол печки.

Валя, ее нет. Как это странно…

Юрка. Нет, я не стану его убивать. Хочется пожить спокойно, в свое удовольствие. Жизнь его и так накажет.

И вообще, кроме Юрки есть и другие подонки. Тот же Сашка Морской. Сама не знаю, зачем ему давала все свои деньги. Входила в положение, дура.

Еще Лешка был, оказалось, что женатый…

Бог с ними со всеми. Не надо оглядываться назад. Надо жить и думать о будущем. А будущее сейчас зависит только от того, оставят меня в покое или нет.

Я специально напросилась тогда к этой адвокатше, чтобы поехать с ней в Идолгу. Пусть она не думает, что я боюсь ее или что нервничаю, когда разговариваю с ней.

Тогда на улице разразилась гроза. Мы ехали за городом, словно двигались по дну морскому или речному, такой ливень поливал стекла машины. Даже страшно было.

Мы продолжали разговаривать с адвокатшей о моей тете, обо всем. Словно повторили все то, о чем говорили до этого. Мусолили одно и то же. Я думаю, это у них, у профессионалов, прием такой. Чтобы меня сбить, запутать. Но как можно меня запутать, если я говорю правду. Когда говоришь правду, то всегда легко, ничего не надо запоминать, просто говоришь все как есть. Вот если бы она стала задавать мне вопросы, связанные с тем, что я нашла в комнате моей Вали… Когда начинаю думать об этом, в жар бросает.

Привезла меня эта женщина, ее зовут Глафира, в Идолгу. Высадила возле дома Вали, я сказала, что если ей нужна какая-то еще информация, то она может рассчитывать на меня. Я поблагодарила ее за то, что она доставила меня с комфортом домой, забежала, прячась под зонтом от ливня, на крыльцо, достала ключи и открыла дом. Знаете, это такое приятное чувство, когда ты входишь в свой дом. Дом, который упал тебе с неба. Дом, который до этого часто спасал тебя от жизненных неприятностей, от холода и голода. Дом, который представлялся тебе живым и добрым, как Валя.

Вошла и вдохнула запах дома, запах кипяченого молока, мяты, которую Валя подсушивала на полотенце в кухне, запах яблок, рассыпанных в спальне на полу…

Я включила электрический чайник, достала из холодильника колбасу, сделала себе бутерброды и села ужинать перед телевизором.

Для Валентины жизнь закончилась, но для меня-то она продолжается, слава богу…

15. Глафира

В саду Нади, в траве, моя глазастая Лиза нашла лестницу. Узкую, деревянную, легкую. Лестница не садовая, для сбора яблок, к примеру. Нет, конечно, ее можно приставить и к вишневому дереву, и к яблоне, чтобы достать низкие ветки, но вот чтобы обобрать все дерево, до верхушки, не получится. И тогда Лиза стала искать другую лестницу. Ведь во времянке было много яблок, то есть урожай яблок большой, да и яблони старые, высоченные. И разумеется, эти яблоки как-то снимали. Лиза нашла и другую лестницу, садовую, длинную и тоже легкую. На участке Вали. Позвонила Коростелеву и попросила, чтобы сняли отпечатки пальцев на обеих лестницах. Но оказалось, что сделать это не так-то просто. Ведь следователю довольно трудно будет объяснить, зачем ему понадобились эти лестницы. Разумеется, на лестницах обнаружатся пальчики Карасевой, Шинкаревой и, возможно, Гаранина, но что это может дать следствию?

– Лиза, а какие такие волшебные отпечатки пальчиков ты хочешь найти на лестнице?

– Свежие, Глаша, – ответила она мне. – Пойми, тот мусор, который высыпался с чердака, появился, как я понимаю, именно в день убийств. И это не случайность. То есть кто-то пытался, возможно, спрятаться на чердаке или найти там что-то важное. Но что? И почему туда так никто и не забрался? Ведь свежих следов на полу чердака не нашли. Поэтому и надо выяснить, кто хотел туда забраться, чьи следы последние. И тогда, быть может, что-нибудь прояснится. К тому же, возможно, на чердак хотел залезть кто-то четвертый, понимаешь? А что, если это и был настоящий преступник, и его пальчики есть в нашей базе?

Закончилась эта эпопея с лестницами тем, что Лиза позвонила Варфоломееву и подключила его к этой проблеме. Спустя два часа прибыли люди, которые сняли отпечатки с обеих лестниц. Как и предполагалось, это были отпечатки пальцев Карасевой и Шинкаревой. Отпечатков Гаранина не было. Выходит, он не помогал им собирать урожай яблок (что вполне оправданно, ведь он скрывался, а потому не мог вот так запросто, средь бела дня выбираться из времянки, чтобы лазать по деревьям) и не он пытался забраться на чердак.

Когда мы в самую жару с Лизой пили чай в саду Кузнецова, у калитки появилась почтальонша. Лиза пригласила и ее выпить с нами чаю.

Высокая, худая, коротко стриженная женщина лет сорока пяти в старых джинсах и легкой белой куртке, на плече – сумка с несколькими газетами и письмами.

– Сейчас у нас мало кто выписывает газеты, – сказала она, присаживаясь к столу. – Почти в каждом доме теперь компьютер с Интернетом, люди понимают, что к чему, а те, кто победнее, если уж так хочется, идут в библиотеку и читают там свежую прессу. Телевизор смотрят, радио слушают. А вы, стало быть, те самые адвокатши, которые ищут убийц Нади с Валей?

– Да, мы те самые адвокатши. Вас как зовут? – спросила ее Лиза, подливая ей чай.

– Александра я, – представилась почтальонша. – Какой ужас! Таких хороших женщин убили.

– Скажите, Александра, кто-нибудь из них выписывал газеты, журналы? Приходили ли им письма?

– Нет, что вы! Они у нас были, как это сейчас говорят, продвинутыми. У обеих Интернет, они и в магазин-то только за хлебом, почитай, ходили. А большинство продуктов им из города приходило, по почте, значит. Люди говорят, что это выгодно, дешевле выходит, чем самому в город ездить, хотя обе в городе часто бывали по делам. Не знаю, какая польза от этих интернет-магазинов, так, баловство одно. Но кто как приспосабливается. Они даже из-за границы заказывали вещи разные. Я знаю, потому что, сами понимаете, на почте работаю.

– Значит, говорите, писем никаких не было…

– Нет, не было. Они и письма-то по Интернету могут получать.

Почтальонша ушла. Я спросила Лизу, когда будет готов отчет об исследовании содержимого компьютеров женщин.

– Коростелев обещал прислать сканеры. Но на словах сказал, что там ничего интересного. Обычные женские сайты по рукоделию, домашнему дизайну, музыка, фильмы и, конечно же, интернет-магазины. Уверена, что они заказывали вещи не только себе в последнее время, но и Гаранину. Но когда вернут компьютеры, я сама еще посмотрю.

Получили мы информацию и о финансовом состоянии обеих женщин. У Надежды Карасевой были кое-какие накопления: почти полмиллиона рублями и пятьсот евро на валютном счете. У Валентины – пять миллионов рублями и двадцать тысяч евро. Никаких движений по счетам, за исключением незначительных, связанных опять же с покупками в интернет-магазинах, у погибших женщин не было. А это свидетельствовало о многом. Во-первых, Гаранин не был аферистом в полном смысле этого слова, то есть не раскручивал своих любовниц на значительные траты, не требовал крупных сумм за свою любовь или что-нибудь в этом духе. Не разыгрывал он перед ними и жертву правоохранительных органов, не играл на их доброте, пытаясь выудить деньги для решения своих проблем, то есть для закрытия уголовного дела – для взяток. Уже этот факт заставил нас с Лизой увидеть в Гаранине мужика, а не флакон с духами.

Показали мы фоторобот, составленный официанткой из ресторана «Шико», сначала жене Кузнецова, Кате, взяв с нее слово, что она при любом раскладе дела будет молчать. Катя вертела портрет, пытаясь узнать в нем хоть какие-нибудь знакомые черты, но потом пожала плечами и сказала, что она не знает этого мужчину. Правда, заметила, что он ей кого-то напоминает, но так и не вспомнила, кого именно. На самом деле, фоторобот был какой-то странный, неубедительный и невыразительный, и он странным образом походил даже на моего мужа Диму. Недаром же говорят, что у фоторобота, в принципе, эффективность невысокая. Может, в кино эти портреты и «прокатят», но в реальной нашей работе такое случается нечасто.

– Глаша, здесь мне негде развернуться, – сетовала Лиза, имея в виду отсутствие возможности работать в привычном для нас ритме при помощи людей: экспертов, специалистов в различных областях криминалистики. – Мне нужен доступ к информации, которую тут мне никто не предоставит. Думаю, что Коростелев сам, лично побывал в банке, где Карасева и Шинкарева хранили свои деньги, чтобы узнать: каково положение их финансовых дел в связи с убийством. То есть не убили ли их из-за денег. Но ведь банковская справка может ответить и на другие, не менее важные вопросы, связанные с деньгами или интересующими следствие датами из жизни жертв. Коростелев узнал только то, что деньги у обеих жертв были. И что?

– Глаша, этого мало, мало! – воскликнула раздраженная комариными укусами Лиза, то и дело шлепая себя по плечам и лицу. Из-за приятной прохлады, несмотря на то, что давно стемнело, мы продолжали с Лизой сидеть в саду. – Пойдем в дом, меня сейчас просто съедят эти вампиры! Меня интересуют движения их средств за последние два-три года.

– Что именно тебя интересует?

– Вот смотри. Надежда. Неплохо зарабатывала, откладывала деньги, и они у нее, в принципе, были. Но это сейчас, в этом году. А как обстояли ее дела, к примеру, на тот момент, когда она, скажем, покупала себе эти рубины? Может, у нее тогда был напряг с деньгами, но купить украшения очень хотелось… У женщин такое иногда бывает, вот хочется купить что-то, а денег нет. Но так хочется, что аж в глазах темно. Плюс – желание получить это «что-то» в подарок от мужчины, который ходит у тебя в любовниках. Да и перед односельчанами хочется показаться в этих рубинах… Ведь она явно что-то подсчитывала там, в ресторане, на салфетке. И делала она это, может, в отсутствие мужчины, который ее сопровождал, скажем, пока он отлучался в туалет или же, что будет самое удивительное, – в его присутствии!

– Хочешь сказать, что можно рассматривать вариант, при котором они оба подсчитывали деньги?

– Понимаешь, мне бы заказать почерковедческую экспертизу, но салфетку-то мы эту прибрали неофициально. Она не проходит в деле как вещдок, как улика.

– Так давай отдадим ее Коростелеву! И фоторобот покажем!

– Если бы я была уверена, что он обратит на все это внимание, не «потеряет» ту же салфетку, то, может, и отдала бы. Но он сильно зависит от своего начальства, а поскольку дело громкое, освещаемое в прессе, то всех интересует лишь одно – скорейший результат. Коростелев сам мне признался в том, что всех устроила бы версия, что убийца женщин – Сергей Гаранин. И теперь начальство будет давить на бедного Коростелева, чтобы тот подтасовал факты, закрыл глаза на многое, только бы этот вариант прокатил… И тогда останется лишь найти Гаранина и повесить на него эти убийства. И я совсем не удивлюсь, если журналисты уже про все пронюхали и выдали эту версию как единственно правильную. Вот и представь себе, что чувствует сейчас Гаранин. Да он на Северный полюс сбежит на попутках… Как ты думаешь, где он сейчас скрывается?

– Если он не виноват и прячется, то ему не позавидуешь, – сказала я. – Вся жизнь его сейчас страх и ужас… Классический случай, когда человек оказался не в то время не в том месте. Пришел, увидел два трупа и убежал куда глаза глядят… Причем заметь, ничего не взял… Не стал мародерствовать…

– Вот скажи мне, Глафира, женщины его любили, прятали у себя и старались всячески ублажить… За что? За какие такие качества?

– Думаю, что он их тоже любил. И относился с нежностью… Он был искренен с ними, и они это чувствовали. В любви не всегда важен секс.

– Его соседка, Татьяна Лилеева, когда рассказывала о нем, то у меня создавалось впечатление, будто он в какой-то степени щедрый человек… Не буду ходить вокруг да около в своих предположениях. Я считаю, что не только Валентина и Надежда старались угодить ему, но и он им тоже делал подарки. И что деньги на это у него были. И именно поэтому-то они, чувствуя, что он на самом деле не мошенник какой, не альфонс, помогали ему от всего сердца. Он так расположил их к себе, что каждая из них пожелала оставить его ребенка, родить…

– Я тоже предполагала, что он часть денег взял себе, – сказала я.

– Правильно, но не все. Я хочу сказать, что большую часть он спрятал у Татьяны, и эти деньги нашли, а остальное оставил себе. Но взял с собой не все, когда уехал куда глаза глядят, прячась от полиции. Я просто уверена, что большую часть оставленных денег, которую не обнаружили ни в квартире Гаранина, ни у Татьяны, он все-таки хорошенько спрятал. Но куда? У него не было времени, чтобы закапывать где-то…

– Значит, в квартире, – предположила я, следуя за мыслью Лизы. – Но там же целая группа работала, эксперты… Уверена, они все просмотрели, простучали…

– Послушай, поехали к нему… Воспользуемся балконом Татьяны, перелезем к нему…

– Но у него же все заперто, если мы и перелезем…

– Знаешь, а мне кажется, что у Татьяны есть ключи от его квартиры. Ведь никто не знал о том, что они были не просто соседями, но и близкими людьми, да если бы даже и знали, то она вряд ли рассталась бы с этими ключами. Знаешь, по-моему, она где-то в глубине души влюблена в него и ждет его возвращения, во всяком случае, готова ему помочь в случае, если он объявится. Вот представь, он вернулся, пришел домой. Много времени уже прошло, наблюдение с его дома сняли. Ключей у него нет, куда он пойдет?

– К Татьяне.

– Вот именно. И придет он туда не только потому, что ему захочется побывать в родных стенах, принять душ и выспаться. Нет, когда есть деньги, это можно сделать где угодно.

– Думаешь, у него закончились деньги, и он придет домой, чтобы их взять?

– Поехали!

Конечно, это было лишь предположением, но как интересно все-таки попасть в квартиру Сергея Гаранина. Да и вообще, хотелось какого-то движения, действия, ведь мы топтались на месте, у нас не было ни одной, по сути, версии случившегося. Круг подозреваемых был расплывчатым. Племянница, которая могла быть заинтересована в смерти тетки, не тянула на убийцу. Да и вела она себя глупо, сама подставляла свою голову, рассказывая о своей ссоре с теткой накануне ее смерти. Нет, ее мы с Лизой сразу вычеркнули из списка подозреваемых.

Гаранин? В его виновность мы тоже не верили. Где мотив убийства? Разве что в доме Надежды в ту страшную ночь разразилась самая настоящая драма, когда одна из женщин, вдруг прозрев, поняла, что Гаранин ей изменяет…

Был еще один факт, который не давал нам с Лизой покоя. На шее удушенной Надежды Карасевой отсутствовали отпечатки пальцев. Вернее, были вмятины, оставленные сильными пальцами, а вот отпечатков их не было. Их стерли обыкновенной водкой. Бутылка с водкой стояла в кухне на столе, рядом с ней лежало кухонное полотенце, с помощью которого преступник и стер все свои следы. То есть удушил, потом убил свидетельницу – Валентину (или наоборот, сначала разбил голову Валентине, а затем удушил свидетельницу Надежду), после чего нашел бутылку водки, смочил ею полотенце и протер шею мертвой женщины.

Кто побывал в доме Надежды той ночью? Ведь если убийство произошло именно в ее доме, то с большей вероятностью можно было предположить, что убийца пришел все-таки по ее душу. Иначе он пришел бы к Валентине.

Вопросов было множество. И помочь нам в расследовании мог сам Гаранин, который, как затравленный зверь, прятался где-то поблизости. Лиза говорила, что она это чувствует.

– А ты не почувствовала его присутствия в квартире Лилеевой? – спрашивала я ее в свое время, когда она только вернулась из города, где встречалась с соседкой Гаранина.

– Его там не было, и она не знала, где он. Это точно. Когда я пришла к ней, ее интересовало в первую очередь, нашелся ли он. И она не лгала, она вела себя естественно. Или я ничего не понимаю в людях.

И вот поздно вечером мы оделись, сели в машину и поехали в город, чтобы понаблюдать за квартирой Гаранина, а заодно и за его соседкой.

– Если вдруг окажется, что у Татьяны нет ключа от его квартиры и что мы не сможем к нему попасть, что ж, проведем остаток ночи у себя дома, – сказала Лиза как-то неестественно весело уже в машине.

Она сказала это с такой легкостью, словно речь шла о том, чтобы заглянуть на чашку чая к подружке, что мне стало стыдно и за нее, и за себя, конечно. Забросили мы своих мужей и детей. Работа работой, но я сильно скучала по мужу. Однако расследование предполагало все-таки наше присутствие в Идолге. Тем более что шли дни, а мы, повторяю, топтались на одном месте. Лиза сильно нервничала, и я понимала ее. Она не могла допустить, чтобы мы не оправдали надежд Кузнецова и Варфоломеева, мы должны были в самое ближайшее время вычислить убийцу.

Поэтому, доверяя ее интуиции, я согласилась с ней на эту ночную поездку.

16. Сергей Гаранин

Меня воспитывала бабушка. Мама жила своей жизнью. И когда она приезжала к нам с бабушкой, такая молодая, красивая, я никогда не воспринимал ее как свою мать. Ее звали Лариса, бабушка звала ее Ларой. И я тоже, когда подрос, стал звать ее так же. И, странное дело, чем реже я видел Лару, тем больше любил ее и радовался, когда она приезжала. Конечно, я был ребенком и не понимал, что моя мать просто спихнула меня бабушке, чтобы я не мешал ее жизни. Она не видела, как я болел, не переживала за меня, когда я чуть не умер от сильнейшего воспаления легких, не сидела у моей постели и не читала сказок, не делала сложных перевязок на моих руках и ногах, когда я болел стрептодермой и мое тело напоминало сплошную зудящую рану. Она всегда видела меня здоровым, веселым, радующимся ее приходу. Сама же Лара представляла собой настоящий праздник. Она носила все яркое, цветастое, легко и быстро двигалась на высоких тоненьких каблучках, была хохотушкой и любила делать мне подарки. От нее пахло как от клумбы с розами, которую мы с бабушкой устроили прямо под окнами во дворе пятиэтажного дома, в котором жили. Сейчас я понимаю, что Лара всегда предупреждала бабушку о своем приходе, потому что в этот день с самого утра бабушка прибиралась, пекла пироги, стелила белую скатерть, на столе появлялась большая фарфоровая ваза с яблоками или сезонными фруктами. Думаю, таким образом бабушка, скорее всего, как бы отчитывалась перед своей дочерью за те деньги, что та давала на мое содержание. А деньги она давала, я это знаю точно. Сколько раз видел, как она вкладывала в бабушкину руку купюры и говорила ей при этом что-то на ухо. Может, это были такие слова: «Вот, на первое время хватит, а потом я еще привезу» или «Прости меня, но мне пора… Меня ждут».

Мама привозила мне шоколад, конфеты, печенье, фрукты, игрушки, новую одежду. Водила меня в парк, где я катался на всех аттракционах-качелях-каруселях, или в кино на детский фильм, или в цирк, или просто брала такси, и мы ехали с ней в центр города, чтобы смешаться с нарядно одетой толпой таких же, как и мы, прогуливающихся. Мороженое, сладости в кондитерской, кафе на набережной… Да, мама всегда была для меня настоящим праздником.

О том, что она утонула, я узнал лишь спустя несколько месяцев после ее смерти. Бабушка считала, что чем позже я это узнаю, тем для меня лучше.

Лара поехала с компанией на острова, там выпила и ночью вместе со всеми полезла в воду голышом, купаться при луне. Заплыла далеко, а вернуться у нее уже не было сил. Да и переохладилась она сильно. Ее тело отнесло течением к близлежащей деревне, она зацепилась своими длинными светлыми волосами за корягу, и в таком вот ужасном виде ее и увидели утром рыбаки.

Смерть страшная, и когда я начинаю думать об этом, то словно задыхаюсь, представляю себе, как было трудно и больно ей. А еще холодно. Понимала ли она в те последние минуты, находясь в холодной, уже успевшей остыть от августовской жары воде, что она умирает?

Слава богу, бабушка моя прожила долго, до семидесяти восьми лет. И всегда заботилась обо мне, опекала. Когда она лежала в больнице, поручала меня нашей соседке с необычным, редким именем Сабина. Молодая красивая Сабина, с серыми холодными глазами и черными блестящими кудрявыми волосами, была третьей по счету женщиной, которую я искренне любил.

Бабушка, мама, Сабина. От них я всегда видел лишь тепло, заботу и ласку. Отсутствие в моей жизни мужчин – отца, дяди, брата, к примеру, – никак не сказывалось на моем, как я полагал, воспитании. Мы с бабушкой умели обращаться при надобности с молотком, а то и пилой. Ребенком я, в отличие от моих сверстников, нисколько не переживал по поводу того, что меня воспитывает бабушка. Меня не дразнили, к счастью, одноклассники попались спокойные, не было тех драчунов, которые отравляли жизнь тихим мальчикам вроде меня в других классах. Моя единственная печаль, боль, заключалась в смерти моей матери, которая навсегда останется в моей памяти совсем молоденькой девушкой в ярком красном платье с большим вырезом, красных туфельках и с длинными золотыми волосами.

Если мы с бабушкой занимали однокомнатную квартирку на первом этаже пятиэтажки, где через стенку располагался большой молочный магазин, то Сабина, наша соседка со второго этажа, жила одна в трехкомнатной квартире, где еще ребенком мне позволялось все, даже кататься на маленьком трехколесном велосипеде. С годами бабушке все труднее было выгуливать меня. Во дворе было тесно от машин и старых лип. Квартира же Сабины представлялась мне целым миром, где я беспрепятственно перемещался из комнаты в комнату, брал из холодильника или кастрюли, сковородки все, что на меня смотрит, включал телевизор и магнитофон, спал на мягкой постели Сабины, играл с ней в прятки, догонялки, в «оркестр», горланил наши любимые песни и даже в самую жару плескался с ней под душем. А какие она пекла для меня оладьи!!!

Я не знал, сколько ей лет, но подозревал, что она чуть младше моей мамы. Думаю, с ее появлением в моей жизни постепенно заполнилась та пустота, которая образовалась со смертью матери, бабушка же всегда оставалась для меня именно бабушкой, а не мамой, а потому воспитывала меня одной любовью и чувствами. Именно любовь, потакание всем моим прихотям и желаниям, капризам и требованиям сделала меня настоящим эгоистом. И моя любовь к женщинам обусловлена, я полагаю, тем, что от окружающих меня женщин я видел лишь ласку и любовь. Женщина сама по себе – источник тепла, и пока я буду жив, постараюсь всегда окружать себя ими.

Они чувствуют, когда их любят, и готовы поделиться своей любовью. И самое удивительное, что я могу часами говорить о женщинах, перебирать их в своей памяти, как драгоценные четки, и проживать снова и снова запомнившиеся моменты.

Женщины… Тогда, до всего этого ада, я и не знал их обратную сторону…

Когда я приехал в Идолгу (а оказался я там по воле случая, просто сошел, ничего не соображая после своего спонтанного побега, с электрички на одной из станций), то имел смутное представление о том, что мне делать дальше. Я бродил по зеленым улицам, рассматривая дома, и размышлял о том, что хорошо бы снять где-нибудь на окраине этой деревни комнату. Но при мне не было багажа, да и выглядел я не лучшим образом, с лихорадочным блеском в глазах, с трясущимися от волнения руками, и это могло вызвать подозрение. Вот я и стал думать, при каких обстоятельствах молодой мужчина мог оказаться в чужом для него месте в таком состоянии, да еще и налегке. Идея выдать себя за мужа, тяжело переживавшего ссору с женой, показалась мне наиболее подходящей и привлекательной. С одной стороны, я был как бы занят для женщин, положивших на меня глаз, с другой – почти свободен, перспективен. И главное, я в тот момент представлял собой благодарный объект для женской заботы. И я не ошибся. Впоследствии мне сопереживали, хотели помочь, желали вернуть вкус к жизни.

Женщина, которую я увидел первой, была чудесной. Ее звали Валентина. Сама женственность в сочетании с деловитостью. Очаровательна и умна. Не похожа на городских изнеженных дам, но и не обделена природной грацией и плавностью движений. Из Валентины могла бы получиться превосходная жена. Вероятно, она такой и была для своего мужа. Но оказалось, что она не так давно овдовела. Для меня это был просто идеальный вариант.

Я понимал, что в той ситуации, в которой я оказался, мне надо настроиться психологически на новую жизнь, на новые отношения, на время позабыв свое прошлое. Начать усиленно приспосабливаться к новым условиям, к новым людям и войти в роль мужчины, находящегося на грани развода, чтобы это выглядело убедительно. Тогда, познакомившись с Валентиной и вполне допустив, что именно она станет моим ангелом-хранителем, я и предположить не мог, как недолго мне придется быть актером. Наши русские, с добрым сердцем женщины способны растопить лед ожесточения и страха и стать мужчине поистине близким и преданным человеком. Такой стала для меня на тот период Валентина. И это ей первой я рассказал всю правду. Подумал, что все-таки я продавец, специалист по духам и косметике, а не артист, а потому каждый день разыгрывать не свойственную мне роль будет сложно. Я боялся ошибиться, боялся, что чем-нибудь выдам себя, после чего потеряю доверие женщины, приютившей меня. А это уже было опасно – оскорбленная в своих лучших чувствах женщина способна на самые неожиданные поступки. К примеру, сообщит обо мне в полицию. В сущности, этого я боялся больше всего.

К тому же мне, как и любому человеку, слабому человеку, просто необходимо было выговориться. Мне важно было мнение другого человека о моих поступках. Хотелось, не скрою, услышать, что и другой человек, оказавшись в моей ситуации, повел бы себя подобным образом. Чтобы кто-то сказал мне, что я пока еще не преступник, что просто человек, запутавшийся в своих чувствах, страхах, потерявший на время нравственные ориентиры.

Услышать совет, как мне поступать дальше, как себя вести и что предпринять, чтобы не оказаться за решеткой, – вот что было бы для меня настоящим подарком судьбы.

За тот короткий период времени, что прошел с момента моего бегства и до встречи с Валентиной, я, разумеется, только об этом и думал. И единственным человеком, который мог бы мне помочь в этой ситуации, как мне тогда казалось, была Людмила. Достаточно было сказать, что я бы отдал ей эти несчастные деньги, что я не украл их, а взял исключительно для того, чтобы их не похитили настоящие воры, которые могли бы увидеть их в доме, где находился покойник, как это дело могло быть закрыто. Но что делать с побегом? Здесь можно было уладить все с помощью взятки. Но с кем связаться, как договориться об этой взятке, я не имел представления. Возможно, среди моих покупательниц-поклонниц и имелась женщина-адвокат с богатым опытом, способная как-то оправдать мой поступок, но как вычислить ее, эту волшебницу, как ее найти, я не знал. Время шло, я уезжал все дальше и дальше от города, голова моя раскалывалась от мыслей, страх же вообще накрыл меня с головой.

Мне надо было прийти в себя и все хорошенько обдумать. Вот почему я, оказавшись в Идолге, решил спрятаться на время, затаиться, чтобы уже оттуда, с помощью Людмилы или кого-нибудь другого попытаться найти нужного мне человека.

Почему я сбежал? На самом-то деле меня спровоцировала на этот поступок незапертая дверь кабинета следователя. Вот и все. Но можно же было придумать все, что угодно. К примеру, сказать, что это сам следователь предложил мне это за определенную сумму, которую я пообещал ему. Или же, наоборот, следователь решил повесить на меня убийство или изнасилование и что он шантажировал меня, вымогал взятку. И я сбежал лишь для того, чтобы сообщить об этом его начальству… Словом, на большее моей фантазии не хватало. Но юристы, люди, съевшие на подобных делах собаку, настоящие профессионалы, могли бы выдумать версию поинтереснее, поубедительнее моих.

Дом Валентины успокоил меня. Оказавшись в тихой комнате, на кровати, укрывшись одеялом, я словно укрылся на время и от своих проблем. Я крепко уснул. А когда проснулся и увидел Валю, в глазах которой читалась пробуждавшаяся любовь, я понял, что сама судьба привела меня к ней. И что она непременно поможет мне. Что вместе с ней мы все сделаем правильно.

Появление Надежды застало меня врасплох. Еще одна сельская нимфа. И тоже хороша, уверена в себе, расторопна и умна. Ревность, блеснувшая в глазах Валентины, вызвала у меня легкую усмешку. Намечался веселый и вместе с тем довольно опасный водевиль. Мне показалось даже, что судьба моя, забыв обо мне, сама стремится к какой-то только ей известной цели, хохоча при этом и издеваясь над здравым рассудком. Спрашивается, зачем понадобилось Вале рассказывать потом всю правду обо мне Наде? По устоявшейся привычке делиться новостями друг с дружкой? Или она приняла это решение, рассудив, что, посвятив в нашу тайну подружку, мы станем сильнее? Что нас уже будет трое, мол, три головы лучше, чем одна? Возможно, она была права, поскольку Надя, заподозрив что-то, а именно мое желание хранить тайну моего местонахождения от жителей Идолги, не стала бы молчать и рано или поздно все равно выпытала бы правду обо мне. Но теперь-то что говорить? Дело было сделано. И две женщины принялись с рвением опекать меня.

Мой роман с Валентиной для Надежды являлся по-своему официальным. То есть Валя не скрывала, что у нас с ней близкие отношения, что мы – любовники. А потому, следуя правилам, установленным между подругами, Надя не имела права посягать на меня. Тем более что у нее уже был любовник, ее бывший муж Борис.

Вот так все и начиналось. А как уж вышло, что у меня завязались отношения и с Надеждой, я и сам не понял. У нас была тайна на троих, и любовь получилась тоже на троих. И я понимал, что в один прекрасный день, когда у меня созреет план моего возвращения в настоящую жизнь, когда на руках у меня будут какие-то козыри, полученные мною не без помощи моих подруг, я уйду. Красиво, но все равно уйду, не оставив ни одной из них надежды на продолжение отношений. И уж тем более на брак. Другое дело, понимали ли они это?

Стыдно сказать, но это скрываемое ими соперничество, эта игра, которая, я чувствовал, не могла довести нас до добра и была опасна, скрашивала мою жизнь в этом вынужденном затворничестве. Я любил обеих женщин и находил их обеих прекрасными. Я был благодарен им за их заботу, за нежность, за желание помочь мне.

Однако время шло, а никаких сдвигов в моем деле не ощущалось. Женщины время от времени ездили в город, пытались найти адвокатов, юристов, которые могли бы помочь мне избежать уголовного наказания. Юрист должен был быть опытным, с авантюрной жилкой, умным и надежным. Деньги, чтобы заплатить следователю или прокурору, у меня были. И я каждый раз ждал новостей, надеялся, пока наконец не понял, что я напрасно жду от своих дам того, чего они, в принципе, дать мне не могут. Вернее, не хотят. Значит, понимали, что стоит мне выйти на свободу, сбросив с себя уголовную сеть, как я вернусь в свою прежнюю жизнь и растворюсь там.

Обещал ли я им рай? Конечно, обещал. Каждой – отдельный рай, подтвержденный штампом в паспорте. Замужество, дети… Я говорил им то, что они хотели слышать. И подчас ловил себя на том, что я и сам уже начинаю во все это верить. Это было как фильм, где мне отведена главная роль. Фильм, где прожитая мною жизнь была как сон, после которого хоть и просыпаешься в холодном поту, но все равно знаешь, что это сон, неправда, что впереди тебя ждет мирный, привычный день.

17. Соня Карасева

Все в Идолге знают об их свиданиях. И только мой муж наивно полагает, что его встречи с Надькой – большая тайна.

Раз в неделю он превращается в чужого мне человека, в предателя. Тщательно бреется, носится по дому в поисках белых трусов, белых носков, белых брюк и белой рубашки. Понятное дело, это в теплое время года. Зимой же он едет на свидание к своей бывшей в голубом итальянском свитере. Он говорит, что сам его купил, но я не верю. Бориса не затащишь в магазин, он вообще ничего не понимает в покупках. Думаю, это подарок Надьки.

Он регулярно пьет свои таблетки, что ему уролог прописал.

– Опять в графине воды нет! – кричит на меня, запивая не нужный ему «Простамол» и мысленно уже находясь далеко от дома. В пяти километрах.

У него нет никакого простатита, есть только страх, что он появится у него, как у всех его друзей. Иногда мне кажется, что он в своем стремлении как-то загладить свою вину перед бывшей женой забывает о своих обязанностях передо мной, перед его настоящей женой. А потому дня за три начинает явно пренебрегать мною, выдумывая массу различных причин, словно копит свои мужские силы для Надьки. В такие дни я чувствую себя обманутой. Уставшая за целый день беготни по дому, по хозяйству, не чувствуя под собой ног, вся измочаленная, я нахожу успокоение в том, что, пока мой муж спит, собираясь с духом и с физическими силами, чтобы изменить мне, предать меня, отлеживаюсь в ванне.

Слава богу, у нас хороший дом с прекрасной ванной. Лежа почти по уши в ароматной пене и отпивая из хрустального фужера свое любимое красное вино, я представляю себя в другой жизни, более спокойной и благополучной. Где нет места измене и тем страхам остаться одной, которые то и дело накрывают меня с головой.

Я часто спрашиваю себя, может, вовсе и не чувство вины движет Борисом, когда он отправляется на свидание к своей бывшей, а все-таки любовь?

Я знаю, многие считают, что он женился на мне из-за денег. Да, по сути, все так и говорят за моей спиной. Но никто не знает, каким бывает со мной Борис, нежным, любящим. Как он любит наших деток. Никто не слышит, какие он мне говорит слова, когда мы остаемся одни в нашей спальне, когда он чувствует себя по-настоящему счастливым. Но если так, говорю я себе, то тогда зачем же он причиняет такую боль, когда отправляется на свидание с Надькой?

А она, наверное, и рада, что он шастает к ней, как кот. Думает, что крепко держит его. На поводке. На коротком поводке.

Рядом с Надькой живет одна моя знакомая. Хорошая женщина, вот только я никак не могу понять, почему она, увидев меня, принимается рассказывать о Борисе и Надьке. Она считает, что делает мне добро, держа меня в курсе их отношений. Уверена, что она сама мало что знает, у нее много работы, она вообще крутится как белка в колесе, работая на ферме. Но получается, что все, что она знает, ей рассказывают ее подружки. И когда Борис приезжал к Надьке и что дарил. Как шпионки. И ведь каждая готова прикрыться женской солидарностью, мол, мы держим тебя в курсе, чтобы ты знала, чем занимается твой муж, вроде как я ничего не знаю. На самом деле им бы только языками почесать. Противно все это. Еще больно. Неужели они не понимают, что ранят меня своими сплетнями. Что подогревают во мне страшное чувство, которое растет во мне, разбухает, как ребенок. И чувство это – моя ненависть к Надьке. Когда я вижу ее в магазине ли, клубе или поликлинике, мне хочется подойти к ней и плюнуть ей в лицо. Или еще лучше, вцепиться в ее волосы. Да так, чтобы скальп сорвать. Кожу с кровью. Меня порой просто трясет от злости и бессилия. Я же понимаю, что не могу сделать это, скажем, в общественном месте. Но сколько раз я представляла себе, что прихожу к ней домой. Вечером или ночью. Стучу в дверь или просто открываю. У нас мало кто запирается днем, разве что на ночь. Значит, можно прийти вечером. Зайти в дом и спрятаться где-нибудь, чтобы меня не видели. Дождаться, когда к ней придет Борис, послушать, о чем они говорят и что делают, а потом, неожиданно так, выйти и сказать им в лицо: какие же вы суки, господа, какие же гады! И ты, Борис, что обманываешь меня. И ты, Надька, у которой совести нет. Ведь женат он, у него жена есть, дети.

Ну чего он у нее забыл?

Одна знакомая сказала мне, что мужчинам нужно разнообразие. И что они гуляют от своих жен еще и потому, что постоянно проверяют себя как мужчину. Или вообще коллекционируют женщин. Уроды! Как будто это так важно в жизни. Ведь помимо секса есть многое другое, ради чего люди живут и чувствуют себя счастливыми. Ласка, внимание, нежность, забота, приятные слова, поцелуи, объятия… Мне вот, к примеру, сам секс ну не то что неприятен, просто никак. Я вполне могла бы обойтись и без него. Мне бы только спать в обнимку с Борисом, чувствовать, что он рядом, его тепло. Но все чаще и чаще, когда он обнимает меня, я со страхом жду, что он назовет меня Надей. И что тогда? Сделать вид, что я ничего не услышала? Моя близкая подруга считает, что если я хочу сохранить брак, то не должна ему ни в коем случае устраивать сцены, скандалы. Что мужчины этого не любят (а кто любит-то?), что они сбегают от таких жен туда, где их никто не пилит, где тишина и покой и где женщина ведет себя независимо, ничего не требуя и ни за что не упрекая. Но вот как не требовать и не упрекать, находясь в браке, когда столько всего общего, столько разных дел, хозяйство. Каждый мой шаг, к примеру, связан с Борисом. Когда живешь в деревне, то, обидевшись, на мужа, нельзя вот так взять и хлопнуть дверью, как это могут позволить себе городские женщины. В деревне птицу и коз надо поить и кормить, гусей и индюшек пасти, огурцы и помидоры поливать, сорную траву выпалывать. Стоит тебе только хлопнуть дверью, как все начнет погибать. Всем живым существам нужны вода и корм, растениям – вода и уход. И невозможно оторваться от всего этого. Просто нельзя. А вот Борису все можно. Он может с легкостью все бросить и исчезнуть на целый день, а то и на сутки. Знает, что за хозяйством присмотрят, что все будет в порядке. Знает он и то, что я молчу, не упрекаю. Но не знает, что терпение мое на исходе. И что еще совсем немного, и я сорвусь, сделаю что-нибудь. Но не с собой, нет. И не с Борисом. А с той, что никак не отпустит моего мужа, никак не успокоится, ведь он уже не принадлежит ей, у него семья, дети.

Конечно, все в Идолге знают меня в лицо, поэтому вот так, средь бела дня взять и прийти – себе дороже: все решат, будто я приходила к Надьке разбираться, мол, оставь в покое мужа и все такое. Но на самом деле я просто хотела посмотреть на нее вблизи, вернее даже, рассмотреть, понять, что же так привлекает в ней моего Бориса. Чем она так притягивает его.

Я долго думала, как мне одеться, чтобы и смешной не выглядеть и чтобы меня никто не узнал. И придумала. Надела длинную юбку из тонкой материи, белую блузку, на голову – шляпу соломенную с небольшими полями, как не носят пенсионерки, а глаза спрятала под темными очками. Все это сильно меняет внешность. Увидев себя в зеркале и представив себя со стороны, мне было бы сложно определить, скажем, даже возраст такой женщины. Светлые волосы, слегка прикрывающие уши, могли принадлежать одновременно и молодой женщине, и зрелой.

Надев весь этот маскарад, я показалась себе нелепой, движения мои были скованны, а в душе образовалась холодная пустота, которая бывает, когда человек чувствует, что зашел в тупик, когда ищет выход и не находит его.

Ревность сжигала меня, не позволяла радоваться жизни. Все то, что радовало меня прежде – наше хозяйство, деньги, дом, мебель, занавески, цветник, хлебопечь, новая ванна и многое-многое другое, – все это внешнее благополучие воспринималось мною теперь как плата за украденную у меня любовь. То есть всем этим судьба расплатилась со мной за измены Бориса. Пеки хлеб в новой хлебопечке, отмокай в новой ванне, нюхай свои розочки и забудь о Борисе. Он все равно не твой.

Но была и другая расплата. Ведь это я первая украла Бориса у Нади. Я не была с ней особо-то знакома, а поэтому сделала это легко, радуясь при этом, что он разлюбил ее и полюбил меня. Я тогда не думала о том, что мужчина, предавший единожды, предаст и во второй, и в третий раз.

Но я все равно должна была увидеть ее. Подойти к забору таким образом, чтобы меня не было видно, спрятаться и понаблюдать за ней. Согласна, затея бредовая. Но не в гости же мне к ней напрашиваться. Привет, Надюха, как дела? Как там мой Борис, не надоел тебе еще? Может, оставишь его в покое?

Если честно, то я боялась нашей встречи с ней. Мне казалось, что за те годы, что Борис прожил со мной, она похорошела. Я представляла себе ее жизнь спокойной и полной удовольствий. А еще я была уверена, что она все свое свободное время тратит исключительно на себя. Да, конечно, у нее тоже было небольшое хозяйство, но по сравнению с нашим – просто микроскопическое. И работники у нас есть, которые смотрят за ондатрами, чистят клетки, да и вообще помогают во всем, и тем не менее я всегда занята. И практически не имею возможности съездить в город, в парикмахерскую, скажем. Да и маникюр с педикюром научилась делать сама, дома. Я прихожу в спальню часов в одиннадцать вечера, и у меня хватает сил только на то, чтобы разобрать постель и надеть ночную рубашку. Все.

Все дела переделаны, муж и дети накормлены, выкупаны, одежда на завтра приготовлена, выглажена, на кухне все прибрано, мясо из морозилки вынуто… И так изо дня в день. Но если раньше мне вся эта работа по дому и хозяйству приносила радость, ведь мы все делали вместе с Борисом, да и вообще жили с ним душа в душу, то теперь мне казалось, что за моей спиной хохочет Надька…

У меня всего две козы. Я дою их утром и вечером, чтобы было молоко детям. И так это у меня ловко получается, что я сама удивляюсь. Никогда, до коз, не представляла себе, что у меня такие сильные руки, пальцы…

Так, стоп.

Итак. Я переоделась и приехала в Идолгу. Несколько раз прошлась по улице, где стоял дом Надьки, и всякий раз, проходя мимо, старалась не смотреть на него. В тот день было жарко, улица была пустая, ни одного человека. Но я знала, чувствовала, что за мной кто-нибудь да наблюдает. Так всегда бывает – думаешь, что тебя никто не видит, а потом окажется, что видела вся деревня. Окна домов – это глаза жителей. Ну и пусть смотрят, думала я, в который уже раз приближаясь к дому Надежды и почему-то не чувствуя своих ног, тела. Словно то была не я, а кто-то другой. Сложное это чувство. Возможно, виной тому была эта дурацкая шляпа, очки. Но все равно, раз я пришла, я должна была хотя бы увидеть ее. Конечно, было бы неплохо подойти и поговорить с ней, но я все-таки не артистка. Думаю, номер с дежурным вопросом «Вы дом не продаете?» не прокатил бы. Расхохоталась бы мне в лицо, смахнула бы с моей головы шляпу и очки… Нашла бы много едких и оскорбительных слов, чтобы только уничтожить меня, показать, насколько она выше всех этих дешевых уловок брошенной женщины.

Поэтому меня трясло, когда я притаилась под пыльным кустом сирени, откуда через металлическую сетку ограды могла наблюдать за двором Нади.

Был полдень, все вокруг было залито теплым оранжевым светом. Цветник у моей соперницы был богаче моего, ухоженный. Таких пышных роз у меня никогда не было. Они под лучами солнца словно светились изнутри. Пахло яблоками. И еще чем-то съедобным. Я знала, что сегодня здесь моего Бориса не будет, он уехал в командировку в Москву, а это значит, что хотя бы в этом плане я могу быть спокойна и меня тут, возле ворот, он не увидит. Большое окно у крыльца было распахнуто, и слабо шевелилась кружевная занавеска, скрывающая от меня, как я предполагала, кухню. Где-то в глубине дома работал телевизор, я слышала знакомые интонации диктора.

Под яблоней стоял стол, покрытый пестрой клеенкой, на нем – электрический самовар, поднос с чашками. Не знаю, как долго я стояла, но усталости не чувствовала. И вот наконец я была вознаграждена за свое терпение: распахнулась дверь, и на крыльце показалась Надька. В открытом желтом платье, вся в кудряшках, словно только что накрутила. В руках – большое блюдо c едой, издали напоминающей картофельные оладьи. Легко так, вприпрыжку спустилась со ступенек и чуть ли не бегом бросилась куда-то в сторону. Мне даже пришлось подняться на цыпочки, чтобы хорошенько рассмотреть, куда же она полетела с этими оладьями. Я была, признаться, очень удивлена, когда увидела, что она стучится в дверь своей времянки. Спустя несколько секунд, как если бы она дождалась ответа, Надя открыла дверь и скрылась внутри домика.

Меня сразу же затошнило. У меня всегда так бывает, когда чувствую, что происходит что-то противоестественное, то, чего мой мозг не в состоянии воспринять, расшифровать. Что происходит? Почему она стучится в собственную времянку? Кого она там кормит?

Ответ пришел быстрее электронной почты, стоило мне только вспомнить мой последний разговор с Борисом. Он звонил из Москвы и сказал, что задержится еще на пару-тройку дней. Так вот, значит, куда он завернул после Москвы.

Я достала телефон и набрала номер мужа. Сначала трубку долго не брали, а когда взяли, я услышала голос Бориса. Такой жирный голос, какой бывает, когда жуешь. Он говорил со мной с набитым ртом:

– Да, Сонечка? Что случилось? Ты чего мне звонишь? У меня же роуминг…

– Извини, набрала тебя по инерции… У тебя все хорошо? – спросила я его онемевшими губами.

– Да, мы тут с другом обедаем, заказали окрошку…

– Ладно, извини. Пока…

– Пока. Я скоро приеду. Может, завтра…

Окрошку он, значит, ест. А у самого рот набит оладьями!!!

Не знаю, может, другая на моем месте не выдержала бы, устроила скандал, ворвалась бы в эту времянку и разнесла бы там все в пух и прах! Но я не смогла. Я побоялась, что после этого Борис уж точно бросит меня. С детьми и фермой. И что я тогда буду делать? Искать себе нового мужа? Чтобы потом пахать, как пашет, скажем, Валя Шинкарева, соседка Надьки. Ее, правда, муж не бросал, он погиб, и Валя осталась одна вкалывать на ферме. Героическая женщина.

У меня же сразу все развалится. Работники сядут мне на шею. Ондатры мои умрут. Все дело пропадет…

А так… Я замужняя жена. У меня есть муж, который, как ни крути, везет на себе все хозяйство, зарабатывает деньги, воспитывает детей. Но как, как закрыть глаза на его измены, обман? Превратиться в тварь бессловесную?

А что, если войти туда, увидеть все (все!) и молча повернуться и уйти? Может, тогда он почувствует свою вину, придет домой и покается? Повинится и пообещает прекратить свои отношения с Надькой? Или… Как узнать его реакцию?

Прожив с Борисом какое-то время, я знаю, что, в общем-то, он ответственный человек, и вот так взять и бросить семью, ферму вряд ли сможет. А потому, что бы я ни сделала, как бы ни поступила, скорее всего, ничего не изменится. Вернется домой и будет спокойно себе жить дальше. Может быть, даже и слова не скажет, как будто ничего не произошло.

Я постояла еще некоторое время, подождала неизвестно чего да и вернулась домой. Сорвала с себя маскарадные тряпки, швырнула шляпу и разрыдалась. А что мне еще оставалось?

Мои руки судорожно сжимали невидимую тонкую шею ненавистной мне женщины. Я знала, что еще вернусь туда, в Идолгу, обязательно вернусь.

И я вернулась…

18. Людмила

Я вспомнила имя этой певицы. Острое, как лезвие: Zaz.

Изабе́ль Жеффруа́ – француженка, молоденькая, симпатичная, голос с хрипотцой. Когда слушаешь ее, то кажется, что у нее внутри горла сплошная рана, которая саднит. Что она поет круглые сутки, без остановки, и что от горла уже ничего не осталось.

Веселые такие, беззаботные песенки. Думаю, Сергей всегда хотел жить вот так же весело, легко, и чтобы его окружало все красивое – солнце, молоденькие девушки, и чтобы все пахло сладкими фруктами и цветами. И все могло бы быть именно так, если бы не я. Ведь это же я во всем виновата. Этот солярий, ожоги, мое опоздание длиною в целую жизнь… Приди я вовремя, ничего бы не случилось. Но я не пришла, не пришла! И теперь из-за меня Сергей мается где-то, прячется и приходит в ужас всякий раз, когда представляет себя в тюрьме. Не надо хорошо знать этого человека, чтобы, раз увидев его, понять, что в тюрьме он долго не протянет. Он красивый, холеный, изнеженный комфортом, избалованный хорошей едой и одеждой. Мужики в тюрьме будут бить его до тех пор, пока не забьют до смерти.

Кража или разбой, побег, а теперь вот еще на него хотят повесить двойное убийство!!! Как же, убийцу вычислили. Он просто в очередной раз оказался не в то время не в том месте. Это точно. Сережа не способен на убийство.

Вспоминаю свою реакцию, когда мне сообщили о том, что его подозревают в убийстве двух женщин из Идолги. Вернее, отсутствие этой реакции. Мне тогда словно сон приснился, что пришла адвокатша и рассказала весь этот бред. Предположим, он действительно скрывался в этой деревне, прятался у этих женщин. Но зачем ему их убивать?! Это не такой человек!

Да, в нем нет мужественности. Но мне этого и не надо. Может, кому-то подавай мачо, а по мне так лучше спокойный, уравновешенный и неконфликтный мужчина, который хорошо разбирается в психологии женщины, знает, как доставить ей удовольствие.

Если бы не эта история, я, быть может, развелась бы с Герой и вышла замуж за Сережу. И, уверена, мы жили бы с ним счастливо. Может, у меня и не было бы столько денег, сколько сейчас, но на жизнь бы нам хватало. И, главное, я была бы счастлива как женщина. Меня бы окружали вниманием и заботой. Сергей очень предусмотрительный, все замечает, каждую мелочь, старается угодить, предупредить…

Я тоскую по нему. Очень тоскую. Вот только не знаю, где его искать. На его место в «Туберозу» взяли молодую женщину, которая вообще ничего не смыслит в духах. Как ни зайду в магазин, она постоянно болтает с кем-то по телефону, на покупателей вообще не обращает внимания. Я бы на месте хозяина выгнала ее. Но, может, это какая-нибудь родственница или знакомая. Ведь люди берут на такие места более-менее проверенных людей, чтобы не воровали. Это главное.

Я подозреваю, что за моей квартирой ведется наблюдение. Я в Сережином деле прохожу как свидетельница под меткой «любовница», а Сережу ищут, и они просто не могут не следить за мной. Думаю, они следят и за его квартирой тоже, и за соседкиной. Мне уже доложили, что с этой девчонки, соседки его, тоже глаз не сводят. Все надеются, что она приведет их к нему, в какое-то тайное место. Но я так полагаю, что она не дура, чтобы не понимать этого.

Я же в основном сижу дома. Квартиру привела в порядок, все черные тряпки с зеркал убрала, окна помыла, сижу, слушаю Zaz, вспоминаю, как мы с Сережей на машине катались за городом, какие пикники Сережа мне устраивал, как нам с ним было хорошо, легко. С Герой я никогда не чувствовала себя так. Он давил на меня только уже тем, что жил в одном городе со мной. Не то что раздражал, просто я чувствовала над собой контроль. И только когда мы с Сережей вырывались за город, я знала, что свободна, что уж здесь-то точно не встречу его. Хотя, даже если бы и встретила, не думаю, что он устроил бы мне сцену. Ему было вообще не до меня.

Никак не могу привыкнуть к тому, что Геры нет. Мне все кажется, что в прихожей звенят его ключи, слышны его шаги, что вот сейчас откроется дверь и он скажет мне: «Люся, я пришел». Что означало: давай, накрывай на стол, корми меня. Но приходит вечер, никто не приходит, не звонит, я сижу одна в пустой квартире, слушаю музыку, пью кофе, курю сигареты, снова пью кофе и тупо смотрю телевизор.

Сегодня мне пришло странное письмо. «Извещаем Вас, что заказанные Вами 13 августа духи «1842 Rosa Alba» стоимостью 5000 руб. будут доставлены Вам в ближайшее время. Время доставки будет сообщено дополнительно».

Духи «1842 Rosa Alba».

Увидев это знакомое название духов, я почувствовала, как сердце мое забилось.

Я никому не заказывала эти духи, сначала я покупала их у Сергея, в «Туберозе», потом он их мне просто дарил.

Значит, это его весточка!

Мне сразу же вспомнились слова адвокатши: «Может, у вас есть какое-нибудь место, ваше место, ну, я не знаю, скамейка в парке?» Она хотела узнать, есть ли у нас с Сергеем условленное «наше» место, где мы встречались или обменивались письмами. Как в романе или кино. Но у нас действительно не было такого места. Но волшебные духи, которые ассоциировались у меня только с Сережей, были.

«Роза Альба». Что он хотел сказать этим письмом? Наверняка отправил из какого-нибудь интернет-кафе или еще откуда-нибудь, где его не могли засечь.

Что он хотел сказать этим письмом? Что мне делать? Идти в «Туберозу»? Нет, это невозможно. Я была уверена, что продавщица магазина наверняка предупреждена о Сергее и уж точно не станет ему помогать. Тем более что ей рассказали о том, что он замешан в деле о двойном убийстве. Она не станет его покрывать. Да и вход в «Туберозу» ему заказан.

Но письмо-то вот оно. Он прислал его полчаса тому назад. А я получила. И что теперь? Мои действия?

Раздался звонок в дверь. Я подошла и посмотрела в глазок. Увидела мальчишку.

– Тебе чего, мальчик? – спросила я, держа дверь приоткрытой, на цепочке.

– Вы Людмила? – спросил он, хлюпнув забитым носом и ухмыльнувшись. Поди, насмотрелся фильмов, теперь ему самому, наверное, прикольно, что он стал кем-то вроде посыльного. Разве что пароль не произнес.

– Да, я.

Мальчишка, а ему было лет десять, сунул руку в карман джинсов и достал оттуда коробку духов «Роза Альба».

«…это роза, чай даржелинг, розовый грейпфрут, роза Альба, лилия… глициния опять же, амбра и кашмирский мускус…»

– Спасибо! – крикнула я, но мальчишка уже исчез. Уверена, он был проинструктирован, чтобы не задерживаться возле моей двери.

Я заперлась, быстро распечатала коробку и нашла в ней записку. В ней адрес и приписка: «…запомни и сожги!».

Я метнулась в спальню, переписала адрес и спрятала листок под подушку. Записку же, написанную рукой Сережи, порвала на клочки и спустила в унитаз. И как же правильно я сделала! Буквально через минуту раздался звонок в дверь. Я подошла и увидела в глазок знакомое лицо – следователь, Михаил Борисович Русаков! Тот самый, который вел дело Сережи и из кабинета которого он благополучно сбежал!

Что ж, оперативно работают! Проследили мою почту и решили выяснить, что это за заказ и не связано ли это письмо с Сережей.

Я приоткрыла дверь:

– Слушаю вас, – сказала я, разглядывая с отвращением его скуластое худое лицо. Выследили, гады!

– Вы позволите мне войти? – Его лицо, в отличие от моего, выражало лишь скуку и усталость.

– Проходите. – Я впустила его. – Что вам еще от меня нужно?

– Задать несколько вопросов.

Я не собиралась предлагать ему кофе или чай, и он все еще продолжал стоять на пороге.

– Ну хорошо… – усмехнулся он. Мы понимали друг друга без слов. – Вам сегодня пришло письмо, в котором предлагались духи. Вы действительно заказывали эти духи?

– Ничего я не заказывала, – ответила я, решив, что буду все отрицать. Если скажу, что заказывала, то начнут рыться в почте в поисках заказа. Я же хотела, чтобы меня поскорее оставили в покое. – А вы что, шарите в моей почте? У вас право такое имеется?

– У нас все имеется. Но вы и нас тоже поймите. Вы – хорошая знакомая, можно сказать, друг Сергея Гаранина, которого мы разыскиваем в связи с убийством двух женщин из деревни Идолга, плюс, как вам известно, за кражу денег и побег!

– А я тут при чем? Вы что же, думаете, что он будет прятаться у меня?

– Возможно, этим письмом он хотел сообщить вам, где он находится. Поверьте мне, Людмила, вам лучше рассказать нам правду, иначе вы будете проходить по делу уже не как свидетельница, а как сообщница убийцы!

Он выглядел нелепо, этот следователь. Был не уверен в себе. Ведь это его имя было пропечатано в той статье о побеге Сергея, это из его кабинета он сбежал. И это он спровоцировал его на побег.

– Если у вас ко мне больше нет вопросов, то, пожалуйста… – Я показала ему на дверь. Меня всю трясло, я сильно тогда нервничала. Откуда мне было знать, как он будет себя вести после моих резких слов.

– У вас есть духи, о которых идет речь в письме?

– Не знаю, может, и есть. У меня много духов. Все-таки мой любовник имел дело с духами… Он выписывал их из-за границы. Я имею в виду, конечно, редкие духи. Он жил этим, понимаете? А сейчас по вашей вине он прячется где-то, как крыса! – воскликнула я. – Вы затравили его! И во всем, что с ним произошло, виноваты только вы! Мой муж умер от сердечного приступа, и Сергей, оказавшись рядом, просто забрал мои деньги, понимаете? Мои!

– Это мы уже слышали, – ответил он мне, отмахнувшись от меня словно от мухи. – А потом…

– …Потом вы специально оставили дверь открытой, провоцируя его на побег! Вы же видели, кто перед вами – никакой не преступник, тихий и скромный человек, безобидный! Он испугался того, что вы посадите его, вот и сбежал! Сработал инстинкт самосохранения, вот и вся причина побега! А сейчас он запутался, совсем запутался! Это вы преступник, господин следователь, вы! И вся ваша шайка! Я вообще никому из вас не верю! Вы готовы за свои погоны…

– Так, стоп, гражданка Нечаева. Вы соображаете, что говорите? Я вам пришлю повестку, и вы завтра придете ко мне, вот там и поговорим.

– Я приду со своим адвокатом, и тогда вам уж точно не поздоровится. Хотя вам и сейчас несладко: думаю, теперь, после того как вас пропечатали во всех газетах и вы стали скандально известным следователем, вряд ли ваше начальство жалует вас.

– Хватит! – рявкнул он, как больной пес, которого пнули. – Если Гаранин объявится, немедленно сообщите мне. Вот вам моя визитка.

– У меня уже есть ваша визитка, – прошипела я, продолжая кипеть от гнева.

Русаков ушел. Я подумала, что теперь уже точно за мной будут следить. Однако оделась, вышла из дома и направилась в ближайший супермаркет. Пусть следят, думала я, то и дело оглядываясь и находясь в таком взвинченном состоянии, когда могу напасть на любого, кого только замечу в слежке. Да что же это такое, думала я, чего им всем от меня надо? Я что, не могу сходить спокойно в магазин или поехать куда-нибудь в центр, погулять, зайти к подруге или еще куда? Это моя жизнь, и я никому не позволю в нее вмешиваться!

Слежки я не заметила. Купив банку колы, я, еще находясь в магазине, заказала по телефону такси, дождалась, глядя на дорогу сквозь стеклянную витрину, вышла и села в машину. Попросила отвезти себя в аэропорт. Там вышла, побродила внутри полупустого зала, во внутреннем дворе, представлявшем собой ухоженный цветочник, понаблюдала за водителями частных такси, выбрала одного, что постарше и посерьезнее с виду, подошла к нему, попросила отвезти меня на вокзал, там смешалась с толпой. Адрес я выучила назубок и знала, что нужная мне улица находится в двух кварталах от вокзала. В одном из вокзальных киосков я купила шелковую косынку, надела ее, достала из сумки солнцезащитные очки, скрывающие пол-лица, прошлась по перрону туда-сюда, снова зашла внутрь вокзала, побродила там и вдруг, увидев, как из двери с надписью «Служебный вход» выходит девушка, метнулась туда, сказала ей, чтобы не закрывала дверь; вошла внутрь какого-то узкого коридорчика, освещенного тусклой лампой, свернула направо, прошла несколько шагов, распахнула дверь и оказалась в стеклянной коробке с выходом на улицу. Вышла, спустилась в подземный переход и снова смешалась с толпой. Окруженная нагруженными багажом пассажирами, я вышла на перрон, на третий путь, прошла немного и поднялась на металлический мост, соединяющий два берега широкой железнодорожной рельсовой реки, перешла на другую сторону и, завернув за угол желтого старого двухэтажного дома, спряталась в пыльных кустах акации. Стала наблюдать. Ждала там минут пятнадцать, пока не убедилась в том, что за мной никто не следит.

Вышла, отряхнулась от пыли, сняла косынку, очки и направилась по указанному в записке адресу.

Это был старый, сталинской постройки трехэтажный дом зефирно-розового цвета. Высокие пирамидальные тополя окружали его с трех сторон. Я подумала, что жильцам этого дома, наверное, не удается поспать в тишине, что грохот поездов заставляет трястись и сам дом, и даже посуду, стоящую в буфетах. Может, конечно, те, кто живет в этом доме давно, уже привыкли к этому грохоту и не замечают его? Или же, услышав очередной паровозный свисток или гул приближающегося поезда, матерятся, прикрыв уши ладонями?

Я вошла в воняющий кошками подъезд, поднялась на второй этаж и позвонила. Дверь была мрачная, как и все вокруг. Дерматин, выкрашенный в темно-зеленый цвет. Имелся и глазок. Я замерла в ожидании звуков шагов. Но было очень тихо. Мне так хотелось шепнуть, мол, Сережа, я здесь, открывай, не бойся, но я не сделала этого, потому как на просторной площадке располагались еще две двери с глазками. Сергей тут новый жилец, а потому внимание к нему повышенное.

Вдруг дверь открылась, сильная рука схватила меня и втащила внутрь. Сережа обнял меня, и мы стояли так, прижавшись друг к другу, сдерживая себя, чтобы не разрыдаться. Во всяком случае, я. Конечно, Сережа довольно изнежен, но я ни разу не видела, чтобы он плакал. Я же вдруг поняла для себя, что никогда еще не была так счастлива. Внутри меня разливалось тепло, я физически его ощущала. Кровь бурлила по жилам, мне не хватало дыхания от переполнявших меня чувств. Сережа! Неужели это правда и я его наконец нашла? Вернее, это он меня нашел. Придумал способ, как передать мне записку.

– Глупо, скажи? – шептал он мне в самое ухо, и я чувствовала аромат его волос, его кожи, его чистой тенниски.

– Что глупо? – Я целовала его щеки, глаза, нос.

– Да записку эту придумал, связал с духами… Просто не знал, как сделать, чтобы ты взяла эти духи, чтобы поняла, что это я… Вот и вспомнил про «Розу Альбу»…

Обнявшись, мы вошли с ним в комнату. Плотно зашторенные темно-вишневыми занавесками окна. Широкая кровать, аккуратно застеленная шерстяным покрывалом.

– Здесь пахнет старым домом, запах просто неистребим, – сказал Сережа, усаживая меня на кровать. – Ну, как ты, Люда?

– Тебя ищут, – сказала я, обнимая его. – Они считают, что ты убил тех двух теток…

– Это не тетки, а нормальные женщины. Они здорово помогли мне… – В его голосе звучало тепло.

Ревность остудила меня. Я выпрямилась, посмотрела ему в глаза.

Нет-нет, он все тот же Сережа, его новый образ жизни и новые окружавшие его люди не успели изменить его. Наоборот, он стал еще загадочнее, прекраснее.

– Надеюсь, ты не успел жениться ни на одной из них? – мрачновато пошутила я, чтобы прощупать почву.

– Нет, я все так же свободен. И по-прежнему люблю тебя.

– Сережа, я помогу тебе. Не знаю, почему ты не пришел ко мне раньше? Почему не сообщил о себе? Мы бы уже давно наняли адвоката… Все как-то нелепо получилось, скомканно… Смерть Германа, похороны… Я закружилась, немного растерялась. Тебе надо было с самого начала прийти ко мне, слышишь? Вот прямо с дачи – и ко мне. Я бы спрятала тебя, и тебя никто бы не нашел. Обыска же не было, да и не могло быть. Я же – потерпевшая сторона. Если бы мы с тобой договорились сразу, если бы ты позвонил мне тогда, то я подтвердила бы, что никаких денег ты не брал, вернее, что ты все привез мне… И тогда бы ничего, слышишь, ничего не было бы!

Я все повторяла и повторяла одно и то же, словно пытаясь самой себе доказать, что в том, что с ним произошло, виновна все же не я, а обстоятельства.

– Ты расскажешь мне, где был, что с тобой случилось? Кто эти женщины? И, главное, что ты сам думаешь об этих убийствах? Кто, кто их убил? Кто виноват в их смерти, Сережа?!

Он взял меня за плечи, прижал меня к себе, и я услышала:

– Я.

19. Лиза

Гаранина по фотографии в ресторане «Шико» никто не опознал, его никто не видел там раньше.

В Идолге никто не смог опознать человека с фоторобота (спутника Надежды Карасевой), составленного официанткой Вероникой.

Тогда я назначила ей встречу и попросила ее за определенную плату помочь мне в эксперименте. Привела ее к нашим экспертам и предложила ей составить мой фоторобот. «Посмотри внимательно, – сказала я ей перед этим, – на меня, а потом иди и постарайся помочь составить мой фоторобот по памяти». Эксперты ничего не знали, фоторобот какого человека ей предлагается составить.

В ожидании результата я зашла в парикмахерскую и попросила подправить себе челку. Потом зашла в кафе и съела пирог с яблоками. После не выдержала и поехала к себе домой. Муж, я знала, был в Москве. Дома я застала няню с дочкой.

Она, увидев меня, улыбнулась. Ей было два с половиной года, она любила рвать книжки, строить дома из больших цветных кубов, ездить на маленьком велосипеде. Мы с ней обнялись, я расспросила няню, как дела, спросила, все ли в порядке, не нужно ли чего. Няня Тоня, так звали девушку, сказала, что у малышки хороший аппетит, что она подолгу спит, а когда просыпается, то спокойно играет со своими игрушками и книжками. Иногда смотрит мультфильмы. Что это, в общем, спокойный, беспроблемный ребенок. Играя с дочерью, я дала себе слово: сразу же после завершения этого дела о двойном убийстве мы втроем – я, муж и дочь – поедем отдыхать в Италию. И если получится, то возьмем и семью Глаши, с ее мужем и двумя сыновьями.

Уложив дочку спать и поговорив с няней, я вернулась к экспертам, чтобы посмотреть, как продвигается дело по составлению фоторобота. И была неслыханно удивлена, когда увидела уже завершенную работу: с составленного официанткой Вероникой портрета на меня смотрела копия Анжелины Джоли. Я расхохоталась так, что долго не могла успокоиться. Вертела в руках листок с портретом и смеялась до слез, до коликов в животе.

– Ребята, я попросила Веронику составить мой портрет, – вытирая слезы, объяснила я всем присутствующим свое поведение.

Все устремили свои взгляды на перепуганную и раскрасневшуюся от смущения Веронику, и раздался дружный взрыв смеха.

Что ж, теперь мне, во всяком случае, было понятно, почему никто из окружения Надежды Карасевой не узнал в фотороботе знакомое лицо. Невнимательность, проблемы со зрительной памятью, неспособность увидеть в предлагаемых частях лица нужный вариант. Что ж, такое бывает.

– Ладно, Вероника, забудьте об этом, – успокаивала я ее уже в машине. – Все мы – люди разные, с разными талантами. Не беда.

Мне позвонил Сережа Мирошкин, сказал, что надо встретиться. Я отвезла Веронику в ресторан «Шико» и заехала в прокуратуру к Сереже.

В кабинете он был не один. Напротив него за столом сидел высокий худой мужчина лет тридцати в белой рубашке и черных джинсах.

– Познакомься, Лиза, это Михаил Русаков. Миша, это Елизавета Травина.

Русаков привстал со стула и пожал мою руку.

– Очень приятно. Давно хотел с вами познакомиться.

– Лиза, Миша ведет дело Гаранина, помнишь, я тебе рассказывал?

И тут я поняла, кого вижу перед собой. Это был тот самый следователь, из кабинета которого сбежал Сергей Гаранин.

– Вы его нашли? – спросила я то, что меня интересовало в первую очередь.

– К сожалению, нет, – признался, вздыхая, незадачливый следователь. – Гаранин прислал Нечаевой на электронный ящик письмо, где предлагал купить духи, ну, и мы сразу поняли, откуда ветер дует… Установили слежку за квартирой.

– Не поняла…

– Мы предположили, что в этом письме есть какой-то шифр, ну, может, в тексте письма было зашифровано место, где они должны встретиться…

– Она сказала, что у них нет условленного места… – пробормотала я, понимая, что меня провели. И что у каждой, наверное, любовной пары имеется свое, овеянное романтикой и воспоминаниями, место или предмет, явление, слово. Вот только не каждому об этом расскажешь. В нашем случае речь шла о духах. Вероятно, о каких-то конкретных духах или запахах. Гаранин – продавец парфюмерии, и этим все сказано.

– И что?

– Нечаева, получив письмо, сразу же засобиралась, вышла из дома и начала колесить по городу… Сначала зашла в магазин, затем поехала в аэропорт, потом на вокзал…

– Они упустили ее, – предположила я.

– Да, упустили. Но она точно отправилась к нему на встречу, иначе не заметала бы следы. Она знала, что за ней следят.

– Жаль, очень жаль, – сказала я, поскольку лишь Гаранин, по моему глубочайшему убеждению, мог пролить свет на это темное и непонятное убийство двух женщин, обожавших его. Только он мог сказать, кто была та третья женщина, о которой рассказывала соседка Люба, женщина в шляпке, толкавшая впереди себя старую детскую коляску с трупом. Лишь Гаранин мог быть свидетелем жестоких убийств и, главное, догадываться о мотиве этих преступлений. Три человека – Гаранин, Карасева и Шинкарева – были связаны между собой любовью, ревностью, тайной, разделенной на троих, тайной его побега, а значит, скрытым преступлением.

Я долго думала над мотивом убийств этих женщин, но ни одна из версий не касалась Сергея Гаранина. Поговорив о нем с Татьяной, его соседкой, и Людмилой Нечаевой, я достаточно хорошо, как мне тогда казалось, составила его психологический портрет. Такой человек не был способен на убийство. На предательство – да, на спонтанный, необдуманный поступок вроде побега – да, на кражу, когда деньги сами, как в случае с Германом Нечаевым, плывут тебе в руки, – тоже да, но только не на убийство женщин, с которыми был в близких отношениях.

Но женщин убили, и он, живший в шаге от них и наблюдавший их жизнь двадцать четыре часа в сутки, сбежал из времянки, получается, сразу после убийства! Причем не просто сбежал, а постарался представить все так, будто его там, в этой времянке, никогда и не было. У него, видать, было не много времени, чтобы замести свои следы. Он даже догадался рассыпать яблоки по полу времянки, чтобы никому и в голову не могло прийти, что там еще совсем недавно кто-то жил. Может, никто бы о нем и не догадался, если бы не пьянчужка Любка, которая обратила внимание на эти яблоки…

А кто вытер следы своих пальцев с шеи Надежды Карасевой полотенцем, смоченным водкой? Убийца? Или Гаранин, помогая убийце?

Что, если этот любовный треугольник превратился в четырехугольник? Что, если кто-то четвертый появился вдруг в доме Надежды или Валентины? Племянница Ирина? Она ближе всех была тетке (и единственная наследница Шинкаревой). Или Борис Карасев, бывший муж Надежды, заметивший свет в окне времянки или вообще застукавший свою бывшую жену в постели с Гараниным?

Да, жаль, что упустили Людмилу. Но, с другой стороны, она же не мышь, вернется домой, а потом снова будет искать встречи со своим любовником. И уж на этот раз они точно договорятся о встрече, все обдумают, обмозгуют.

Конечно, собираясь на встречу с Сережей Мирошкиным, я меньше всего ожидала увидеть в его кабинете посетителя. Обычно, позвав меня, он откладывал свои дела и поездки, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. Все наши разговоры носили исключительно конфиденциальный характер; другими словами, у нас было множество тайн, которыми мы не собирались ни с кем делиться. И я была уверена, что, позвав меня к себе, он приготовил мне бомбу. Я сгорала от любопытства и была в предвкушении интересных новостей. Но неудачник Русаков вызвал во мне лишь чувство раздражения и досады. Пришел сказать, что Нечаеву упустили… Разве это новости? Ну да, информация, конечно. Хотя бы можно предположить, что Гаранин в городе, а это уже кое-что.

Но на самом деле бомбу Сереже привезла я. Она лежала в моей сумочке и только и ждала своего часа, чтобы разорваться.

Вежливо закончив разговор с Русаковым, мы с Сережей пожелали ему удачи, и, когда он наконец ушел и мы остались одни, я эту самую бомбу и достала.

– Что это? – спросил Мирошкин, разглядывая пластиковый пакет в форме шара, который я устроила между его пепельницей и бутылкой с пивом.

– Это бомба! – прошептала я.

– Какая еще бомба? Где ты ее нашла?

И тут я поняла, что не совсем готова рассказать даже Мирошкину о той дерзкой вылазке, которую мы с Глафирой предприняли этой ночью.

– Сережа, этой ночью мы побывали в квартире Гаранина, – сказала я, сама не веря в сказанное. – По сути, мы с Глашей совершили самое настоящее преступление, забравшись в чужой дом.

– Что ж, я не удивлен. – Сергей расплылся в улыбке, и я расценила ее как предвкушение хороших новостей. – И что же это за бомба?

– Вот, смотри! – и я не без удовольствия достала из пакета пыльный и разорванный футбольный мяч.

– Не понял… Что это?

– Понимаешь, я долго думала, куда Гаранин мог спрятать оставшиеся деньги. Ну, то есть часть он взял себе на расходы, он же не мог сбежать, не прихватив денег. Так вот, остальные деньги, как я предполагала, он должен был спрятать у себя дома.

– Так ведь весь дом перерыли.

– Значит, плохо рыли. Мы-то с Глашей нашли! Кучу денег! Одна часть была спрятана вот в этом мяче, который пылился на балконе, в картонной коробке с пустыми бутылками. Другая – в морозилке, в двух пакетах с пельменями!

– Ну, вы молодцы!

– Удивительно, как опытные специалисты не смогли их найти. Вроде бы все элементарно!

– Да уж, Лиза, ты не перестаешь меня удивлять. Вы с Глафирой – настоящие авантюристки. Ты мне скажи, как вы туда забрались, в его квартиру? Наверное, как пауки, по стене дома!

– Почти. Признаюсь, мне это дело представляется настолько любопытным, интересным, что я дошла до того, что пообещала Татьяне, соседке Гаранина, к которой мы вломились с Глафирой вчера вечером, естественно, без приглашения, что если она откроет мне его квартиру (а у нее были запасные ключи, как я и предполагала!), то я, в случае если Гаранин вернется, буду защищать его бесплатно в суде.

– Лиза, да ты с ума сошла!

– Ничего подобного! Если он согласится сотрудничать со мной и одновременно поможет следствию, то я сделаю все возможное и невозможное, чтобы суд его оправдал. Уж во всяком случае, с него снимут обвинение в краже, уверена – Людмила Нечаева расстарается.

– Ну, это-то да…

– Остается только побег из кабинета следователя, а это срок – два года. Но, думаю, что и этот вопрос можно будет уладить.

– А убийство?

– Сережа, твой тезка никого не убивал, я в этом уверена. Я понимаю еще, убийство, скажем, по неосторожности, но чтобы хладнокровно удушить женщину, беременную от него, а потом разбить голову второй женщине, также беременной… Причем это были женщины, которые прятали его! Нет-нет, там какая-то совсем другая история. Там был, я думаю, еще один человек, настоящий убийца, который все это и сделал. Но у Карасева, бывшего мужа Надежды, который мог бы, предположим, удушить ее из ревности, есть алиби. Он накануне убийства своей бывшей жены находился в городе, у ветеринара, ему были нужны антибиотики для ондатр, у него же ферма… Ветеринар, его друг, пригласил Бориса вечером в гости, и Карасев заночевал у него. Там были жена, дети, и все подтвердили, что с вечера до утра Карасев находился у них дома. Я сейчас называю тебе тех людей, у которых был мотив для убийства. Ревность, к примеру. Жена Карасева, Соня. Она целый день крутилась у себя дома, во дворе, ее видели соседи, вечером она забегала к соседке, та заболела, и Соня приносила ей козьего молока. Однако где она была ночью, никто сказать не может: Карасев, как я уже тебе сказала, находился в городе, дети спали… Возможно, она воспользовалась отсутствием мужа, чтобы… Хотя, если честно, я не верю, что это она.

– Думаешь, мать двоих детей не способна удушить соперницу? Ты что, Лиза?! Вспомни, сколько было разных случаев, когда самые безобидные и спокойные с виду женщины убивали своих соперниц!

– Да, я понимаю. Соню надо проверить. Я сказала Коростелеву, чтобы он взял отпечатки ее пальцев, может, она была в доме Надежды… Но, повторяю, я в это не верю. И уж если предполагать такое, то, поверь мне, если бы она захотела убить Надежду, к которой все эти годы продолжал бегать Борис Карасев, то сделала бы это более продуманно, аккуратно, и уж точно не стала бы так рисковать, приходить к ней ночью и душить. Сделала бы это в другом месте и другим способом. Или вообще – чужими руками. Нет, Сережа, все это глупости! Во-первых, Соню знают в Идолге, и ее появление на улице, где жила Карасева, заметили бы…

– А если она пришла туда ночью, когда стемнело? – перебил меня Мирошкин.

– Хорошо. Давай представим себе. Вот она пришла. Не сразу же она набросилась на Надежду, сначала наверняка они ругались, Соня нападала, Надежда приводила какие-то свои аргументы, мол, это ты, Соня, увела у меня мужа и все такое… На шум, предположим, прибежала Валентина. Валя с Надей, как я тебе уже рассказывала, дружили, и, услышав ругань, крики, Валентина не стала бы сидеть дома, она непременно бы пришла…

– Вот она и пришла. И увидела, как Соня душит Надежду.

– Ну, да, конечно, и Соня тотчас бросается на Валентину и пытается ее тоже убить?!

– Да, я понимаю, что все это звучит нелепо, но их убили, понимаешь? У-би-ли. И я не верю, что это сделал кто-то чужой. У Сони – железный мотив. Ревность. Она делает женщину сильной, Соня потеряла голову… Она обезумела от ревности. Думаю, что Надежда сама спровоцировала ее какими-нибудь подробностями из своей интимной жизни с Борисом, то есть подогрела ее настолько, что та, не помня себя от ревности и злости, набросилась на нее.

– Хорошо. Мы это проверим. Хотя мне кажется, что, действуя в этом направлении, мы просто потеряем время.

– Наследство? Племянница Валентины? Ты рассказывала, что у нее были постоянные проблемы с деньгами. И вообще она неблагополучная.

– Это так, но она, по-моему, слишком глупа и нерешительна, чтобы такое сотворить. Слишком уж дерзкие убийства! Да и вела она себя, когда мы с ней беседовали, ну просто глупо. Сама рассказывала о том, что приехала к тетке за деньгами, рассказала об их ссоре, о том, как та сначала не давала ей денег на Турцию, а потом вдруг дала… Будь она убийцей, вряд ли стала бы рассказывать о своих сложных отношениях с теткой, об их ссоре.

– А может, они действовали с Гараниным вместе? Может, он и с ней успел законтачить?

– Но она, кажется, не знала о его существовании. Ох, Сережа, даже не знаю, кого еще подозревать…

– У тебя есть план?

– Да, собираюсь вплотную заняться прошлым этих женщин. Буду опрашивать всех тех, кто знал их, кто с ними общался. И еще. Вот мы все говорим, что это двойное убийство. Надежду точно убили, удушили. А Валентина… У нее такая травма головы, которая могла быть получена, как если бы ее нарочно с силой ударили головой об печку или же она сама упала…

– На ровном месте?

– Ее могли толкнуть. Но кто?

– Сама Надежда. Предположим, они ругались. Хотя чего там предполагать, когда есть показания свидетельницы, соседки Любы, правда, алкоголички, которая утверждает, что они кричали друг на друга и было это приблизительно в час ночи.

– То есть незадолго до убийства?

– Да. Но она могла и не разобрать, кто именно кричал. Просто предположила, потому что крики раздавались из дома Надежды… Мне нужен Гаранин. И только он. Жаль, что люди Русакова упустили Людмилу. Но я непременно встречусь с ней и поговорю.

– Она не признается, и если любит Гаранина, то сделает все, чтобы никто его не нашел. Сейчас за ней следят, поэтому она будет сидеть тихо как мышка и не высунется из дома.

– Плохо ты знаешь женщин. Уверена, что она предпримет новую попытку встретиться с ним. Или же они договорились, что не она, а он придет к ней. Придумает что-нибудь, чтобы проникнуть в ее дом, в квартиру. Разносчик пиццы, врач «Скорой помощи»… Я прямо сейчас поеду к ней и поговорю. Объясню ей ситуацию. Внушу ей, что Гаранину лучше встретиться со мной, я все-таки адвокат, я помогу ему. Уверена, что они с Людмилой говорили об этих убийствах, и он сказал ей, что никого не убивал, что прячется просто потому, что боится, что эти убийства повесят на него. А я скажу ей, что гарантирую ему свободу. Что я занимаюсь расследованием этих убийств, и если он мне поможет, то я помогу ему. Ну не всю жизнь же ему прятаться. Ему, с его привычками, с его характером будет трудно так долго скрываться. Да он спит и видит, чтобы весь этот кошмар закончился и он смог бы вернуться в свой привычный мир. Это же не закоренелый преступник…

– Хорошо, поезжай. Вот только не торопись обещать ему свободу. Все-таки он украл деньги, а потом сбежал… Даже если и не он убил этих несчастных женщин, то все равно, сбежал с места преступления, и это вместо того, чтобы прийти в полицию и все рассказать.

– Сережа, все это слова. Уверена, что многие поступили бы именно так, как он, окажись на его месте. А у него и без того рыльце в пуху…

Мы поговорили с ним еще немного, и я поехала к Людмиле Нечаевой.

20. Глафира

– Какая такая салфетка еще?! – проворчал недовольный Коростелев, гася очередную сигарету в металлической пепельнице. Это был довольно молодой мужчина, высокий, суховатый, со впалыми щеками и глазами навыкате. Толстые губы и вовсе портили его лицо. Однако его проницательный и умный взгляд выдавал в нем незаурядного и интересного человека.

Мы сидели в его кабинете. Он курил одну сигарету за другой, видно было, что человек сильно нервничает.

Понятное дело, что он сразу, с самого начала сообразил, что я всего лишь помощница Лизы, поэтому и относился ко мне соответственно. Но меня это не обижало. Я понимала, насколько ему трудно вести расследование, когда на него давят все, кому не лень: Кузнецов, Варфоломеев, мы с Лизой и, конечно, его непосредственное начальство. Все требуют от него результатов, вся Идолга следит за его действиями и ждет, когда же он принесет на блюдечке убийцу.

– Иван Михайлович, послушайте меня. В ночь, когда было совершено убийство, на столе оказалась вот эта салфетка, – я достала салфетку с монограммой ресторана «Шико», расстелила на его столе. – Смотрите, видите? Этой салфеткой кто-то вытирал кровь, возможно, с пола или печки… Но кроме этого, здесь имеются и записи. Видите эти цифры? – И я принялась рассказывать ему о наших предположениях, касающихся связи этих цифр с покупкой Надежды Карасевой ювелирного гарнитура с рубинами.

– Ну и что? – воскликнул Коростелев, откидываясь на спинку стула и сцепив ладони на коротко стриженном затылке. Его голубая рубашка под мышками потемнела от пота.

– Эти рубины были куплены примерно три года тому назад. Спрашивается, каким образом эта салфетка оказалась на столе в ночь убийства? И зачем Надежда Карасева ее вообще хранила?

– А вы уверены в том, что эти цифры, – Коростелев принялся внимательно изучать салфетку, – имеют какое-то отношение к этим рубинам?

– Рубины стоят четырнадцать тысяч восемьсот рублей. Да, я забыла сказать, что там же, в доме, мы нашли и чек магазина «Изумруд», где были куплены эти рубины, чек как раз на сумму 14 800 рублей. Здесь же, на салфетке, мы видим, проставлена сумма пятнадцать тысяч. И что самое главное, приблизительно в это же самое время, когда купили эти рубины, Надежда действительно бывала в ресторане «Шико» с мужчиной, которого мы, правда, так и не вычислили… очень неудачный фоторобот.

– Она была там три года тому назад? Ну и что с того?

– Знаете, я тоже бываю иногда в ресторанах, в самых разных. Так вот, я не приношу оттуда салфетки домой. Даже представить себе не могу, зачем бы я потащила домой салфетку.

– Ну, я понимаю еще, если бы на салфетке было что-нибудь написано. Но здесь только цифры! Ну и что, что она купила рубины? Кстати, она сама их купила?

– В том-то и дело, что да. Но если бы это были ее деньги и она пошла бы и купила, то что в этом такого особенного, верно?

– Верно. Думаете, ей эти деньги кто-то дал? Может, взятка или что другое?

– Я думаю, что эта салфетка была сохранена исключительно потому, что содержала в себе важную информацию. Смотрите, изначально у Надежды была сумма в 25 000, видите? Она вычла из нее 10 000, и осталось 15 000. То есть из первоначальной суммы вычли стоимость чего-то, на что необходимо было потратить деньги…

– Может, это ресторанный счет?

Браво! Мне захотелось пожать Коростелеву руку. Ну почему мне эта мысль не пришла в голову?

– Иван Михайлович, вы – гений! Признаю. Ну конечно!

– Вы так хорошо мне все это описали, что я представил себе, как эта пара – Надежда и неизвестный мужчина – сидит в ресторане за столиком. Выпивают, закусывают. И, вероятно, эти люди – близки.

– Почему вы так решили?

– Да потому что независимо от того, кто писал эти цифры, женщина знала, сколько у мужчины денег. То есть между ними существовали такие отношения, как бы это правильнее сказать, почти семейные, понимаете? Итак, у мужчины было двадцать пять тысяч. Они решили, что десять тысяч сейчас прокутят, и у него, то есть у них, останется еще пятнадцать. Как раз столько, сколько ей нужно на покупку рубинов. Но только что все это доказывает? Думаете, существует связь между этим мужчиной и убийствами?

– Уверена. Надежда незадолго до смерти показывала кому-то эту салфетку и этот чек, словно хотела кому-то что-то доказать. Возможно, напоминала этому же мужчине, из ресторана, который заявился к ней поздно вечером, об их отношениях…

– …Или попыталась шантажировать его…

– Шантаж? А почему бы и нет? Интересная мысль. Но вот только зачем?

– Возможно, этот мужчина приехал к ней с желанием продолжить отношения, а тут узнал, что у нее есть любовник, Гаранин… Вероятно, Гаранин во время своего добровольного затворничества выходил из времянки только вечером, когда темнело. Вот он и пришел к своей любовнице и хозяйке в одном лице. Пришел, Надежда посадила его за стол или уложила в кровать… – Уши Коростелева порозовели. – Во всяком случае, на Надежде был домашний халат, в то время как на Вале – платье… И тут на пороге возникает гость! Нежданный гость. Который, однако, считает, что имеет право на Надежду.

– Но не бывший муж, так?

– Нет-нет, муж здесь ни при чем! Ее бывший любовник, к примеру.

– Гаранин сбегает… – продолжила я за Коростелева. – Он так боится разоблачения или того, что его схватят, что забывает о своих обязательствах перед Надеждой… Но тогда кому же понадобилось замести следы его пребывания во времянке? Кому это вообще было нужно, кроме самого Гаранина?

– Никому, – подтвердил мою мысль Коростелев. – Но тот факт, что он сам замел следы, еще не говорит о том, что он убийца. Возможно, он был во времянке, слышал крики, доносящиеся из дома Надежды, прибежал и увидел два трупа. Учитывая его проблемы, ему ничего другого не оставалось, как сбежать. Ведь тот, кто убил женщин, может и случайно, но подставил именно Гаранина.

– Думаете, существовал некто, кто знал о том, что он живет во времянке?

– Во всяком случае, это не исключается. Человеку вообще трудно спрятаться так, чтобы его никто не видел. Даже если он не включал свет во времянке вечером, чтобы его не заметили соседи, он мог выходить оттуда и днем, в туалет, скажем, или в баню.

– Я думаю, что в вечернее и ночное время суток он не сидел в темноте, а находился в доме Надежды. Или в доме Валентины.

– Иван Михайлович, пожалуйста, отдайте на экспертизу эту салфетку. Мы хотя бы будем знать, чей это почерк. Но я уверена, что эти записи делала Надежда.

– Или мужчина, с которым ее видели в ресторане. Говорите, неудачный фоторобот составили? Что ж, это не удивительно, ведь прошло три года. Официантка могла просто не вспомнить его лицо.

– Лиза попросила другую официантку помочь нам. Может, на этот раз что-нибудь удастся выяснить. Но мне почему-то кажется, что этот человек – из Идолги.

– Почему?

– Интуиция.

– Я не верю в интуицию. Только фактам.

– И еще… Надо бы взять отпечатки пальцев Сони Карасевой.

– Мотив. Я тоже думал об этом. Но я знаю ее, видел несколько раз. Совершенно безобидное существо. Очень милая молодая женщина. Вы думаете, что она способна задушить свою соперницу?

– А вы как думаете?

– Я сегодня же поговорю с прокурором. Но уверен, что ему эта версия не понравится. Он в свое время был очень дружен с Сониным отцом.

Я рассказала Коростелеву о том, как люди Русакова, следователя, который занимался поисками сбежавшего от него Гаранина, установили слежку за Людмилой Нечаевой и как потеряли ее.

– Да уж, поймай мы Гаранина, мы бы многое от него узнали. Во всяком случае, он мог видеть убийцу в лицо.

О нашей с Лизой вылазке в город, о том, что Лиза нашла в квартире Гаранина деньги, я промолчала. Подумала, что это не имеет отношения к делу об убийстве женщин. К тому же не хотелось, чтобы он узнал, какими способами мы добываем информацию. Это было незаконно, ведь мы вторглись на частную территорию.

Коростелев пообещал поговорить с прокурором района о том, чтобы отдать салфетку на экспертизу, я же, распрощавшись с ним, отправилась по старому адресу: в дом Валентины Шинкаревой, где у меня была назначена встреча с ее племянницей Ириной.

– Вы придете на похороны? – спросила она меня, когда мы с ней пили чай в саду.

Над Идолгой нависла большая фиолетовая туча. На скатерть упало несколько капель дождя.

Ирина изменилась. Я не могла понять, что же в ней такого произошло, что у нее даже взгляд стал другим. Она как бы успокоилась, движения ее уже не были судорожными, нервными. Да и тембр голоса стал мягче. Возможно, тот факт, что ее не трогают, не вызывают больше на допросы, не задают вопросов, не подозревают в убийстве собственной тети, повлиял на нее лучшим образом. К тому же осознание того, что она теперь не бедная, что у нее есть дом, деньги и бизнес, который достался ей от Валентины, заставило ее взглянуть на мир совершенно другими глазами.

Обратила внимание я на безукоризненный маникюр, искусно сделанный макияж, прическу, красивое розовое домашнее платье.

– Ирина, вы хорошо выглядите, – не выдержала я. – И неплохо держитесь для племянницы, которая завтра будет хоронить свою единственную родственницу.

– Я понимаю, вы все ждете, что я буду плакать. Но я не артистка, и слез у меня нет. А есть только злость к тем, кто ее убил. И я готова заплатить вам дополнительно, чтобы вы только поскорее нашли его… или их… или ее… Не представляю, кто мог убить Валю. Но уверена, что вы найдете.

Я знала этот сорт людей, бросающихся подобными фразами, мол, готовы заплатить и все такое. На самом деле она, скорее для себя, озвучила свой новый статус: я богата, у меня есть деньги, и об этом должны знать все.

– Как вам известно, нашу работу оплатил Кузнецов, – напомнила я ей. – И от того, заплатите ли вы нам или нет, следствие не пойдет быстрее. Все идет так, как идет.

– Но у вас уже есть какие-нибудь зацепки? Вы что-нибудь узнали?

– Думаю, вам не следует разговаривать со мной в таком тоне. Мы работаем, и когда будет результат, об этом узнают все, кто заинтересован в поимке преступника. Я же пришла к вам, Ирина, чтобы вы проводили меня к вашему работнику. Тому, кто пасет и доит коз. Как его зовут?

– Андрей… – протянула она, удивленная. – А зачем он вам?

– Где он сейчас?

– Как где? На пастбище, конечно! Коз пасет. Их, если не пасти, молока не будет, вымя высохнет… Я, конечно, не специалист, мало что понимаю, но Валя так всегда говорила. Она расстраивалась, когда Андрей пил. Ругалась на него, грозилась уволить. Но найти пастуха в наших краях не так-то просто. Мало кто может быть пастухом. Человек должен знать животных. К тому же одним из главных условий при приеме на работу является то, что человек должен быть один. Без жены, без семьи. Иначе придется кормить всю ораву.

– Это Валентина так говорила?

– Конечно, кто же еще. Андрей – хороший пастух, козы его слушаются. Еще – он не бьет их, что среди пастухов вообще редкость. Поэтому Валентина его прощала, все его пьянки, загулы…

– Он молодой?

– Лет тридцать пять ему.

– Где он живет?

– При козах есть старый дом, вот Валентина ему там все и устроила. Даже теплый душ.

– Он живет один?

– Вы хотите спросить, не ходит ли к нему кто? Этого не знаю. Скорее всего, ходят. Какие-нибудь местные дэвушки. А что, он парень высокий, черноволосый, загорелый, как черт. Но выглядит мужественно, не хлюпик, физически развит, несмотря на то, что кажется худым. Он жилистый, сильный.

– Вы проводите меня к нему?

– Прямо сейчас? – Капли дождя с тихим стуком посыпались на стол, на наши головы и плечи. – Дождь ведь! Пойдемте в дом…

Она схватила поднос, быстро загрузила его чайной посудой и бросилась к дому.

– Ирина, у вас есть номер телефона Андрея?

– Ну конечно! Мы позвоним ему сейчас. Хотя лучше позвонить попозже. Сейчас он наверняка гонит стадо домой, он не пасет в дождь.

Конечно, я могла бы на машине поехать к пастуху и поговорить с ним. Но кто знает, разыщу ли я его дом, да к тому же он действительно сейчас занят.

Мы продолжили с Ириной пить чай уже в доме.

– Знаете, так непривычно, что Валюши нет. Пекла сегодня блины, стою на кухне, и все мне кажется, что Валя где-то рядом, что вот сейчас окликнет меня… И еще мне как-то не по себе из-за того, что она умерла, а я хозяйничаю в ее доме. Она, бедняжка, всю свою жизнь работала, а я, получается, буду всем этим пользоваться.

– Но помимо материального наследства в виде дома, денег и прочего существует еще и бизнес – козы. Как вы будете со всем этим справляться?

– Знаете, мне тут наши сельские доброхоты советуют все продать и жить себе спокойненько. Но плохо они меня знают. У меня что, мозгов, что ли, совсем нет? Или я бездарь какая-то, лохушка, чтобы все то, что тетка моя наработала, похерить? Да я уже послезавтра собиралась отправиться к Андрею и все у него расспросить – что да как с этими козами. Надо уже корма заготавливать, это мне одна хорошая женщина подсказала. Сейчас самая низкая цена на кукурузу будет, да и люцерну надо косить по третьему разу… Короче. Вот протрезвеет Андрей после завтрашних поминок, сядем с ним и обо всем потолкуем. А то, смотрите-ка, хотят, чтобы я продала всех коз! У Валюши, думаете, простые козы? Нет, молочные, какие-то швейцарские или немецкие. У них вымя – во! – Она показала руками размер большого астраханского арбуза.

– Валентины нет, но молоко-то каждый день доится… И куда оно девается? Вы его продаете? Или как?

– С утра пораньше приезжает машина и забирает молоко. Раньше, когда Валюша была жива, она большущий бидон привозила домой и здесь, на кухне, делала брынзу. Вон, видите дверь, она ведет в кладовку. Там и висели марлевые мешочки, стекала сыворотка… А в большом холодильнике, там же, в кладовке, стоит бочонок с рассолом. А сейчас? Сейчас мы все молоко сдаем. Но я и брынзу освою, я смогу. Да, жаль, конечно, что при жизни Вали особо-то ни во что не вникала. А ведь она мне говорила, мол, учись, Иришка, все в жизни пригодится…

– А кто ее научил брынзу делать?

– Бабка ее и научила, еще когда Валя девчонкой была. Они тогда в Каменке жили, в двадцати километрах отсюда. У бабы Насти тоже козы были. Она не только брынзу делала, но еще домашний сыр.

– Она жива? – спросила я и тотчас пожалела: знала же, что у Валентины никого, кроме племянницы, в живых нет.

– Померла, давно уже.

– И что, в этой Каменке у вас никого не осталось?

– Ну, живут какие-то очень дальние родственники, так, седьмая вода на киселе… Но бабу Настю точно все помнят и знают. Вот приедете в Каменку, спросите, помнят ли они бабу Настю Кубасову, и сразу все скажут: да, конечно помним.

– Валентина долго там жила?

– До замужества и жила. Она и школу там закончила, и когда в городе в сельскохозяйственном техникуме училась, часто в Каменку ездила. Как же, у нее там закадычные подружки, друзья, мама… Я знаю, что она встречалась в городе с одним парнем, он из интеллигентных был, не то физик, не то математик, замуж звал, ему родители и квартиру купили, и машину, но Валюша за него не пошла. Скучный он, говорит. Но все знали, что не в этом дело. Просто в Каменке у нее любовь была. Большая.

– Любовь? И что? Как звали этого парня?

– Как, как?! Егором звали!

– А… Так это ее муж!

– Ну да! Знаете, какая у них любовь была…

– Но если была любовь, зачем же она тогда встречалась с городским парнем?

– Не знаю. Может, отомстить хотела Егору за то, что он вроде бы изменил ей с кем-то… Я толком ничего об этом не знаю. Валя рассказывала, что любила одного Егора, и он по-настоящему любил только ее. Да вот погиб… Так жалко его. Такой хороший был мужик! Добрый, щедрый, мне всегда помогал.

– А вы не знаете, зачем он в тот день ездил в город?

– Да кто ж его знает? Люди ездят в город за покупками или по каким-нибудь другим делам.

– Может, его ограбили?

– Точно не знаю, но Валя, кажется, какие-то деньги искала, все грешила на ментов… Это сейчас их называют полицейскими, а раньше они были просто ментами. Или гаишниками. Вроде бы денег при нем не оказалось. Машину нашли, в ней – Егор… Но денег при нем не оказалось. Вы же понимаете, когда человек погибает, только потом начинаешь думать о таких вещах, как пропажа денег. А тогда она просто с ума сходила, никак не могла понять, как так могло случиться, что он не справился с управлением и врезался в столб. Это после уже она рассказала мне, что у него сердце остановилось. А мы ничего и не знали, что он сердечник. Никогда на сердце не жаловался.

– Ирина, вы позвоните Андрею, пусть он сам сюда придет, и я поговорю с ним.

– Ну хорошо. Сейчас позвоню.

Но не успела она это сделать, как зазвонил домашний телефон. Ирина взяла трубку. Выслушала, сказала: «Хорошо, я найду и принесу» – и положила трубку на место.

– Знаете, вот ни стыда у людей, ни совести. Звонят из библиотеки, спрашивают, не могла бы я разыскать три книги, которые когда-то давно брала Валентина, и вернуть. Человек умер, его нет, а им книги подавай. Бессердечные…

– Обычные житейские дела, Ирина. Книги – это их работа. Найдите и верните. Пусть о Валентине останутся хорошие воспоминания. Это же так просто.

– Да, честно говоря, я давно уже нашла эти книги, просто мне туда не хочется идти. Я тоже в свое время брала у них «Джен Эйр» и не вернула. Года три уже прошло. Как-то приехала сюда, жара, скукота. Ну не могу я по компьютеру читать, сходила в библиотеку, записалась, все чин чином, взяла книгу, и все. Книги больше нет. Я ее подружке дала, та – соседке, ну и потерялась.

– Хотите, я сама отнесу Валентинины книги? – предложила я. – Я знаю, где библиотека находится, в самом центре. Буду домой возвращаться и заеду.

– Вы серьезно?

– Конечно. Но только после того, как вы позвоните Андрею. А то мне уже начинает казаться, что Андрей – это фантом!

– Алкоголик он, никакой не фантом! Сейчас позвоню.

Через полчаса пришел Андрей. Черный от загара, небритый, с растрепанными мокрыми волосами молодой мужчина. Стрельнул в меня взглядом, мол, ты кто такая? От него разило сырой несвежей одеждой, луком и алкоголем. Ужас!

– Ирина, пожалуйста, оставьте нас наедине, я должна задать ему несколько вопросов.

Ирина, обидевшись, вышла из кухни.

– Меня зовут Глафира, я помогаю расследовать убийство вашей хозяйки, – сказала я, внимательно наблюдая за пастухом. Трудно было представить себе женщину, которая захотела бы оказаться в его объятиях. Разве что такая же пастушка. – Что вы можете сказать по этому поводу?

– Валентина классная баба была, – сказал он, уставившись в окно. – Как подумаю, что ее нет, такая тоска берет. Не понимаю, кто и за что мог ее убить. Сначала подумал, что за деньги, но люди говорят, что у нее ничего не украли. Тогда за что?

– Вы знали Надежду Шинкареву?

– Надьку-то? Конечно, знал. Подлая баба.

– В смысле?

– Завидовала она Валентине, вот и весь сказ.

– Чему завидовать-то? Валентина одинокая была, такая же, как и Надя…

– У Валентины деньги были, а Надька жила за счет своего бывшего мужа. Не любила его, терпела, а жила.

– А тебе откуда это известно?

– Не в лесу, чай, живу. У меня тоже знакомые имеются, у которых глаза и уши есть.

– Где вы были вечером 25 августа?

– Это когда их убили? У себя был. Стадо пригнал, доил коз.

– Вы сами доите или помогает кто?

– Мальчишка соседский помогает. А я ему пиво покупаю или сигареты.

– Вы вручную доите или аппаратом?

– Нет, как вручную? У меня сто коз, это просто невозможно. Руки отвалятся. Это раньше я доил вручную, мне Валентина покупала специальную мазь, чтобы руки не болели. А потом купила мне аппарат. Поначалу я с ним тоже мучился, она сама помогала мне, мы с ней вдвоем доили. А затем я сказал, что хватит, Валентина, не дело это, я найду человечка, который будет мне помогать.

– Не представляю себе этот доильный аппарат, – призналась я, – но ваша жизнь, конечно, заметно изменилась, стало намного легче работать… Значит, 25 вечером вы были дома. Один?

– Один. Я вообще один живу.

– А кто вам готовит?

– Сам и готовлю, кто мне еще чего приготовит? Нет, бывало, утром приедет Валентина, а в руках ее корзинка… – тут лицо пастуха исказилось, губы задрожали, и он всхлипнул, – …корзинка, а в ней еда… пирожки какие-нибудь, консервы, котлеты… Уроды, гады, знать бы, кто это сделал… Убил бы своими руками!

Он сжал крепкие черные кулачищи.

– Может, наследил этот упырь? Ну… там… отпечатки пальцев или еще чего? Я кино-то смотрю…

– Андрей, вы кого-нибудь подозреваете?

– Не знаю… Но два дня тому назад кое-что произошло, и я призадумался… Мы же все думаем, что их убил мужчина. И никому не приходит в голову, что это могла быть женщина.

– ???

– Два дня тому назад, – тут он понизил голос до шепота и приблизился ко мне, – я, как обычно, пригнал коз к роднику. Это близко здесь, прямо за селом, такое красивое место, там все пикники устраивают. Городские особенно жалуют это место. Ну, козы пьют, я лежу в тенечке под кустом, смотрю, чтобы все напились. Вдруг вижу, идет кто-то. Высокая такая женщина в шляпе. Такая странная. Очки еще нацепила. Идет, оглядывается. В руках пакет. Меня не видит. Подошла к роднику, зачерпнула воды, умылась, попила и дальше себе пошла. Остановилась возле старой ивы, снова оглянулась, пакет в траву спрятала, развернулась и пошла по тропинке в сторону автобусной остановки.

– И что?

– Когда она ушла, меня любопытство разобрало. Думаю, кто такая, что положила? На любовную записку-то не похоже. Подхожу, беру пакет, открываю и вижу в нем, вы не поверите: две ондатровые мужские шапки! Новые!

– И что? Ондатровые шапки…

– Вы погодите. Дослушайте. Думаю, зачем положили эти шапки здесь, в укромном месте за селом? Не успел я так подумать, вижу, с другой стороны, где у наших сельских огороды, идет кто-то. Я снова спрятался, жду, смотрю. И вдруг вижу – Ольга Ивановна Овсянникова. Ее, эту суку, извиняюсь, все в Идолге знают. Она на базаре мясом торгует. Сволочь редкая. Всех обвешивает, грубая такая, матершинница. Все знают, что она мужа своего, Петра, бьет. А уж за рубль – удавится. Она не идет, а прямо-таки бежит, оглядывается. Ну просто заговор какой-то. Шпионки, мать их. Подходит, забирает пакет и – ходу!

– Андрей, при чем здесь шапки?

– Вы что, думаете, что раз я пастух, то у меня мозгов совсем нет? У кого ондатры? Кто их разводит? Борис Карасев, что в Докторовке живет. Бывший муж Надьки. У нас многие в Идолге покупают у него шапки, он своим большую скидку делает. К нему можно прийти и купить. Все чин чином. Но про эти шапки, мне кажется, он ничего не знает.

– Думаете, это Соня, жена его?..

– А вы думаете, что баба не может удушить? Или вы считаете, что она не знает, что Борис к Надьке бегал?

– Постойте, ну при чем здесь эти шапки?

– Думаю, Сонька эта расплатилась с Овсянниковой за какую-то услугу или за молчание. Она же через дом от Надьки и Вальки живет. Думаю, увидела Овсянникова ее в тот вечер или ночью, не знаю… Сказала Соньке, что все видела, ну и та попросила ее молчать, а за молчание пообещала шапки. Вы пойдите к этой Овсянниковой, у нее большой кирпичный дом с зеленым забором. И ворота огромные, на них еще дракон оранжевый нарисован. Прямо точный портрет Ольги Ивановны, она сама как дракон!

Все выглядело так логично и просто, что я не могла скрыть своего восхищения Андреем.

– Значит, предполагаете, что это Соня Карасева могла убить Надежду?

– Больше некому. Я понимаю еще, если бы ее ограбили, а так… Удушили… Я Соньку не знаю, ни ее характера, ничего. Но то, что она все знала о Борисе и Надьке – факт. Да это все знали. Не могу поверить, что ей добрые люди не доложили. Получается, что она вышла замуж за Бориса, сделала его хозяином, подняла, получается, его, а он, кобель, вместо того чтобы быть благодарным ей, продолжал бегать к Надьке.

– Спасибо за информацию, Андрей.

– Да не за что. Я вот сказал вам, где живет эта Ольга Ивановна, да только вы время потеряете, если соберетесь к ней. Она знаете какая? Во-первых, она отматерит вас прямо на пороге и уж в дом точно не пустит. А уж если услышит про шапки, и вовсе собак на вас спустит. У нее два ротвейлера. Настоящие звери!

– Значит, говорите, не признается, что взяла шапки?

– Ни за что. Причем она не то что откажется, она вообще разговаривать с вами не станет! Даже если придете к ней с прокурором, даже если у вас будет разрешение на обыск, скажет, что купила эти шапки на базаре, вот и весь сказ.

– Постойте… Эта женщина в шляпе и очках…

Лиза рассказывала, что Любка, соседка Надежды, тоже говорила о том, что труп в детской коляске везла женщина в шляпе.

– Да Сонька это была, вот точно говорю, кто еще может шапки-то приносить? А шляпу надела и очки нацепила, чтобы ее никто не узнал. Да и шла она со стороны Докторовки. Может, сначала на велосипеде ехала, все-таки пять километров между Докторовкой и Идолгой, а потом его в кустах оставила. Здесь возле родника болотистая низина, лучше пешком по узкой тропе идти. Так что вам надо к Соньке ехать и с ней говорить. Если это она удушила Надьку, то нервы у нее сейчас на пределе… Может, и признается.

В дверь постучали. Это Ирина, обиженная тем, что ее выставили, что ей не доверяют, потеряла терпение и теперь злилась.

– Заходите, Ирина! – позвала я ее.

Она вошла и сверкнула глазами на Андрея.

– Тебе доить уже пора, а ты тут расселся! – прикрикнула она на него.

– А… Ты же теперь моя новая хозяйка, я и забыл! – нисколько не обиделся Андрей, и губы его растянулись в улыбке. – А что, я не против! Молодая, красивая!

– Ты чего, берега попутал? – нахмурилась Ирина.

– Вот, еще один дракон на горизонте объявился! – рассмеялся Андрей. – Ты не очень-то покрикивай, если уйду, чего делать будешь? Вас, баб, к власти ну никак допускать нельзя.

Ирина поджала губы.

Я поблагодарила ее за чай, записала номера их телефонов, забрала книги Валентины, которые обещала отнести в библиотеку, и собиралась уже распрощаться, как вдруг вспомнила, о чем хотела спросить пастуха.

– Андрей, еще один вопрос, последний: когда Валентина купила доильный аппарат?

…Я вышла, вокруг бушевала гроза, и я подумала, что в такую непогоду самое время навестить Карасевых. И если то, что рассказал мне Андрей, правда, в судьбе Сони прогремит самый настоящий гром.

21. Лиза

Людмила Нечаева, как я и предполагала, молчала, как партизан. Отрицала свою встречу с Гараниным, заявила, что я блефую, что у меня нет никаких доказательств этого.

– Людмила, вы подумайте хорошенько над происходящим. Сейчас у вас с ним есть реальный шанс изменить ситуацию, сделать так, что с Сергея снимут обвинения, и тогда он будет свободен! Я – адвокат, сумею это сделать, причем совершенно бесплатно. Но для этого он, во-первых, должен встретиться со мной, во-вторых, рассказать мне все, что произошло в ночь убийства в доме Надежды. Возможно, с его помощью мне удастся вычислить преступника. Если же он и дальше будет прятаться, то лишь усугубит свое положение.

Людмила сидела заплаканная на диване и молча слушала мои доводы.

– Мы начнем с вами действовать. Вы прямо сейчас напишете заявление в прокуратуру, в котором изложите, что Сергей Гаранин в день смерти вашего мужа передал вам все деньги, которые ваш муж собирался взять из сейфа на даче, – два миллиона рублей. И тогда я забуду о тех находках, которые сделала вчера ночью. В квартире Сергея.

– Каких еще находках? – встрепенулась Людмила. – Что вы имеете в виду?

– Вчера мы провели повторный обыск квартиры Гаранина и обнаружили там два тайника с деньгами. Так вот, я готова замолчать эту информацию, понимаете меня? Кроме этого, вам же известно, что большая часть суммы была обнаружена в квартире его соседки Татьяны. Я и этим вопросом готова заняться и постараюсь сделать так, как будто это ее деньги. Вы же понимаете, что и Татьяна в случае необходимости сможет изменить свои показания. Безвыходных ситуаций нет! Мне, правда, придется кого-то подмазать, но зато в деле появятся чистенькие и новые документы, касающиеся этих злосчастных денег, из которых будет следовать, что Гаранин их не крал, вы понимаете, насколько это важно?! Таким образом с него снимут это обвинение. Останется только побег. Но и здесь я что-нибудь придумаю, представлю дело таким образом, будто он никуда не сбегал, а просто вышел, скажем, в туалет. Я поговорю с Русаковым, тем самым следователем, из кабинета которого он сбежал. Заплатим его начальству, но уже с вашей помощью, Людмила, поскольку сумма должна быть довольно внушительной, и они там сами разберутся, как решить эту проблему. Но, для того чтобы мне начать действовать, повторяю, я должна встретиться с Сергеем и поговорить. Я уверена, что он не убивал этих женщин, и в этом случае он является наиважнейшим свидетелем, который мог видеть настоящего убийцу.

Людмила молчала, соображая, как ей лучше поступить. Она не доверяла мне, как не доверяла никому, и больше всего боялась подставить Гаранина, выдать его.

– Когда вы договорились встретиться с ним? Где? Как вы будете связываться? Он позвонит вам? Или вы – ему? Может, вы купили ему телефон? Или дали телефон вашей подруги?

– Но где гарантии? – не выдержала она. – Где? И почему я должна верить вам?

– А почему я должна верить, что Гаранин – не убийца? Обе женщины были беременны…

Я так устала уговаривать ее, что мне уже было не до щепетильности, не до ее чувств к Гаранину, тем более что даже эта болезненная для нее информация в конечном счете не повлияет на ее отношение к мужчине, которого она любит, и при благополучном раскладе они все равно будут вместе. Тем более что этих женщин уже нет в живых. Она простит его, простит!

– Обе женщины были беременны, понимаете? Беременны! Мы отправили на экспертизу его волос, который обнаружили на куске мыла, во времянке. Таким образом определили ДНК. Так вот, эти женщины были беременны от него! В доме, где произошли убийства, повсюду следы вашего Гаранина. И самое главное: в ночь, когда все это произошло, он исчез!!! Думаете, этого мало, чтобы упечь его за решетку на всю оставшуюся жизнь?

– Нет, он не убивал их!!! Он просто испугался, когда увидел их… – Она застыла со сжатыми кулачками и зажмурилась, словно не желая видеть что-то страшное, к чему она не была готова.

– Что он вам рассказал?

– Ничего! Но только сказал… Хотя нет, он ничего не говорил…

– Людмила!

– Хорошо, я сделаю так, как вы говорите. Понимаю, что другого выхода у нас все равно нет. Но вы можете поклясться мне, что поможете ему?

– На тех условиях, которые я только что озвучила. Мне нужна его помощь. Где он?

– Снимает квартиру, – простонала Людмила.

– Он сейчас там?

– Думаю, да. Он боится и никуда не выходит. Я обещала, что приеду к нему, привезу продукты.

– Предлагаю поехать вместе, и прямо сейчас!

– Елизавета Сергеевна…

– Слушайте меня, и все устроится.

– Да, я понимаю. Я знаю, я читала о вас в Интернете, вы хороший, опытный адвокат… Но мне страшно, и знаете, чего я боюсь? Что после того, как я приведу вас к нему, он больше не станет доверять мне, будет думать, что я – предатель.

– Вы хотите ему помочь, и поможете, если будете действовать так, как я вам скажу. И если он в дальнейшем не оценит это, тогда зачем вам такой мужчина?

Я хотела продолжить свою мысль, мол, зачем вам вообще такой мужчина, который ни одной юбки не пропустит, но промолчала. Она и так все знает, к чему добавлять ей боли?

– Хорошо, я сейчас оденусь.

Я слышала, как она одевается в спальне, хлопает дверцей шкафа, как разговаривает сама с собой. Что ж, если ей посоветоваться не с кем, то пусть поговорит сама с собой. Уж сам себе человек лгать не станет. Понятное дело, она сильно нервничала. Однако к моему приезду основательно подготовилась, собрала информацию обо мне и теперь знает хотя бы, что я адвокат, а не аферистка какая.

Когда она вышла из спальни, на ней были зеленые льняные брюки и белая блузка.

– Я рада, что вы не надели на себя черное, честно. Вот увидите, все получится, и Сергей еще скажет вам спасибо. А теперь поедем, мы и так потеряли много времени.

– Скажите, вот мы приедем, и что дальше? Куда вы его повезете? – спросила она меня в машине, когда мы выезжали со двора.

– Никуда. Мы с ним просто поговорим, и все. Я же обещала, что не стану впутывать в это дело прокуратуру или полицию. Я провожу частное расследование. И если он поможет мне и я найду убийцу, то, повторяю, я сделаю все, чтобы его оставили в покое, чтобы закрыли дело.

– Но если так, то, значит, он еще какое-то время должен оставаться на этой квартире. Поэтому, пожалуйста, давайте заедем куда-нибудь, купим ему продуктов.

– Курицу?

– Да! – воскликнула она удивленно. – А вы откуда знаете?

Мы приехали на место. Заросший огромными деревьями двор, тянущийся вдоль железнодорожного полотна. Грохот поездов, эхо громкоговорителя с вокзала, специфический запах мазута. Да уж, не хотела бы я жить в этом районе, тем более в этом старом доме.

Мы поднимались по лестнице, Людмила тяжело вздыхала. Остановились напротив двери. Я отошла в сторону, чтобы меня не увидели.

– Звоните, – приказала я. И она повиновалась, надавила пальцем на кнопку звонка. После быстро перекрестилась: господи, помоги!

– Сережа, открой, – сказала она тихо, обращаясь к глазку. – Это я.

– Сейчас, – услышала я, не веря в то, что развязка этого дела так близко!

Раздался щелчок замка, дверь открылась, и на пороге появился Гаранин. Увидев меня, он первым делом посмотрел на Людмилу.

– Все будет хорошо, Сережа, – Она старалась, чтобы голос ее звучал твердо. – Пойдемте, Елизавета Сергеевна.

Фотография не всегда точно отражает внешность человека. Так было и на этот раз. Гаранин оказался очень красивым молодым мужчиной. Гораздо красивее, чем на фотографии, сделанной Людмилой с помощью телефона. Глядя на него, нельзя было сказать, что у него смазливая внешность. Нет. Он был похож на ангела. Столько благородства в чертах лица, в осанке, даже в голосе. Удивительно, что он подался в продавцы.

Чистая гладкая кожа, темно-зеленые глаза, светлые волосы, красивые губы.

– Сережа, это Елизавета Сергеевна Травина, адвокат. Она будет тебя защищать. Она сделает так, чтобы твое дело было прекращено…

Она говорила, опустив глаза, словно ей было нестерпимо стыдно за свой поступок.

– Что же мы стоим в прихожей, проходите, пожалуйста, – сказал Гаранин, и вдруг я испугалась. По-настоящему. И с чего я взяла, что он – не убийца? Деньги-то взял, побег совершил… Откуда у меня вдруг такая уверенность?

В кухне было прибрано, чувствовалось, что в этом доме любят порядок.

– Кофе? Чай? – спросил меня Гаранин, глядя мне в глаза, сощурившись, словно оценивая соперника.

– Сергей, вы расслабьтесь, я не собираюсь вас закладывать, никто не узнает, где вы скрываетесь, обещаю.

– Да я понял все… В конце концов, я же не могу вечно прятаться. Я устал.

– Сережа, мы по дороге купили кое-что поесть… Вот, печенье к чаю…

Людмила хотела этой фразой еще раз дать ему понять, что он находится в безопасности. Но он, похоже, действительно устал от затянувшейся беготни и страха быть пойманным.

– Людмила, вы извините меня, пожалуйста, но я хочу побеседовать с Сергеем один на один.

Она поняла, поэтому сразу вышла из кухни.

– Вот за это спасибо, – услышала я от Гаранина. – Это уж точно не для ее ушей. Так что вам рассказать?

– Все. С самого начала.

– Знаете, мне сейчас кажется, что все это произошло не со мной…

И он начал рассказывать. Всю правду. Я поняла это, когда он сознался в том, что взял нечаевские деньги.

– Никогда не был вором, а тут… Не знаю, что на меня нашло. Что называется, бес попутал.

Рассказал, где спрятал деньги, сколько взял с собой. Как сел на электричку и поехал в неизвестном направлении, подальше от города. Как бродил по Идолге, как встретил Валентину, как познакомился потом с Надеждой. Как поселили они его во времянке.

– Вас, наверное, интересуют мои отношения с этими женщинами, так ведь?

– А вы как думаете? Те люди, которые знают о вашем проживании в Идолге, связывают как раз ваши отношения с жертвами с их убийством. Они думают, что это вы их убили.

– Но зачем? Мотив?

– Возможно, для вас это будет шоком, но обе женщины были беременны от вас.

Лицо Гаранина приняло страдальческое выражение.

– Бог мой, какая трагедия!!! Но ни Валя, ни Надя ничего мне не сказали!

– Неужели вы не понимали, чем все это может закончиться? Вы поправьте меня, если я ошибусь, но я предположила вашу, так сказать, официальную связь с Валентиной…

– Да, это так. У Нади был мужчина, он приходил к ней… Да я и не собирался… У нас сложились очень хорошие, близкие и доверительные отношения с Валей. Она была чудесной женщиной, мне даже казалось, что я ее любил и мог бы даже жениться на ней. Но я – городской житель, вряд ли смог бы долго прожить в деревне. А Валя не бросила бы свою ферму, хозяйство… Мы с ней много говорили об этом. А Надя… В то время, когда Валентина была в отъезде, она кормила меня… Да чего говорить, я с самого начала понял, что у нее на уме. У нее тоже была несладкая жизнь. Я имею в виду визиты ее бывшего мужа, которые ей становились уже в тягость. Она никак не могла принять тот факт, что он уже не принадлежит ей, что у него новая семья, дети, она была уверена, что он ходит к ней из жалости.

– Однажды вы пожалели ее.

– Да. Пожалел. Как мог, по-мужски. Я думал, что больше такое не повторится, но Надя… Знаете, мне неудобно говорить об этом.

– Мне нужно понять ваши отношения с женщинами вплоть до их смерти… Валя догадывалась?

– В том-то и дело, что нет! – воскликнул он. – Она ничего не знала! Она любила свою подругу и была ей благодарна за то, что та позволила мне проживать в ее времянке. Еще за то, что Надя умела хранить тайны.

– Но вы не могли не понимать, что рано или поздно ваша связь откроется. Вы представляли себе дальнейшее развитие событий в этом случае?

– Я находился в зависимости от этих женщин! Я понимал, что они не выдадут меня, но и дальше жить в этой времянке, сидеть там, как в конуре, я уже тоже не мог. У меня нервы были на пределе. Мне казалось, что я медленно, но верно деградирую, что только тем и занимаюсь, что ем и сплю. Да, конечно, вкусная еда, уход женщин, их любовь, ласка… Так все это зашло далеко, что я уже не мог отказать Надежде. А она решила, что уже имеет право на меня. А что уж говорить про Валентину, на которой я и вовсе собирался жениться…

– Валентина до встречи с вами была одна? У нее не было мужчины?

– Нет, не было. Она была вдовой. Ее муж погиб, разбился на машине. Несколько лет тому назад.

– Сергей, расскажите мне все, что вам известно о том трагическом вечере и ночи с 25 на 26 августа.

– Я очень хорошо все помню. Я пообедал и лег спать, а чего еще делать? И проснулся, когда услышал голоса за окном. Окна времянки выходят во двор Валентины. Забор там низкий, перелезть можно, все видно. Короче, часа в два приехала ее племянница Ирина. Она часто к ней приезжала, все денег просила на то, на се. И Валентина ей всегда давала. Валя вешала белье, когда та приехала. Встретились они хорошо, обнялись. Потом пошли в дом. Я снова задремал, а затем услышал их громкие голоса, они ругались. Я еще подумал тогда, что она снова приехала денег просить. Валентина ей говорила простые и ясные вещи, что, мол, хватит уже на мужиков надеяться, что надо самой добиваться всего в этой жизни, работать, наконец! А Ирка просила у нее денег на Турцию. Валентина отматерила ее… Ну а потом все стихло. Когда Ирина приезжала, Валентина не приходила ко мне, боялась, что та заметит меня, станет задавать вопросы. Надя тоже это понимала, и те редкие ночи, когда Валентины у меня не было, Надя звала меня к себе. Борис бывал у нее только днем, к тому же приблизительно раз в неделю. Больше к Наде никто не приходил, ни подруги, ни родственники. Разве что Валя, но не ночью же! Это я к тому, что эта ночь, как раз с 25-го на 26-е обещала быть спокойной. Конечно, я понимал, что обманываю Валентину, и хотел уже поговорить с Надеждой. Я решил ей объяснить, что дальше так продолжаться не может, что я, наверное, женюсь на Вале… Но не успел.

Меня так и подмывало спросить этого ловеласа, а как же твои отношения с Людмилой?! Ведь только она могла бы спасти его от уголовного дела, связанного с кражей денег. О какой женитьбе на Валентине могла идти речь, когда такие серьезные проблемы, светит срок?! Но промолчала. Подумала, что не мое это дело. К тому же любил ли он Людмилу вообще? Если бы любил, разве стал бы скитаться и прятаться у чужих людей, когда можно было бы найти способ связаться с Людмилой и попросить ее помочь ему спрятаться.

– …Я был у Нади в тот вечер. Она накормила меня ужином, и мы сидели с ней на диване. Просто разговаривали. Мы оба понимали, что до ночи еще далеко и что Валя может прийти сюда в любую минуту; у них было так заведено, они постоянно ходили друг к дружке, на чашку кофе, на сигаретку, как они говорили. К тому же окна гостиной выходят во двор, стало быть, при желании, если подойти поближе, то сквозь щель в занавеске можно увидеть то, что происходит в комнате…

– Скажите, Валентина знала, что Надежда тоже подкармливает вас?

– Знала и не была от этого в восторге, она словно заранее ревновала… Так вот, мы сидели на диване, потом Надя вышла из комнаты и вернулась уже… нагишом. Представляете?! Это было не по правилам. К ней в любую минуту, повторяю, могла прийти Валентина. Это была провокация чистой воды. Я сказал ей об этом. Но она лишь отмахнулась, мол, мне все равно. Мне надоело прятаться, и все в таком духе… Я почувствовал себя полным идиотом, который сам себе расставил сети. Я попросил ее одеться. Она надулась… Обиделась. Племянница Валентины осталась ночевать у нее, как я уже говорил, поэтому во времянку ко мне она вряд ли пришла бы. Словом, чтобы не усугублять ситуацию, я решил вернуться во времянку и лечь спать. На душе у меня было скверно. Я, выходит, негодяй, который обнадежил несчастную одинокую женщину. Да что там – я вообще запутался в женщинах и не знал, как мне себя вести дальше. Конечно, мне было бы проще, если бы я еще в самом начале связался с Людмилой, каким-нибудь образом сообщил ей, где нахожусь, и она бы с радостью помогла мне. Но все эти мысли мне пришли уже позже, когда я жил в Идолге. Поначалу я не обращался к ней по многим причинам. Одна из которых – возможная слежка за ее квартирой, да и за ней. Следователь Русаков, я был уверен, не успокоится, пока не отыщет меня. Для него это было уже делом чести. К тому же я чувствовал вину перед Людмилой. Я-то знал, что взял эти деньги. И не собирался их отдавать… Я стал вором!

– Что было потом? Вы ушли к себе?

– Да, я ушел. Но когда приблизился к времянке, а было уже темно, я не включал там свет – Валентина снабдила меня маленьким фонариком, чтобы я мог перемещаться ночью по двору, в баню, в туалет… Мне показалось, что у дома Надежды кто-то стоит. Какая-то темная фигура. Но не Валентина… Вроде бы женщина, да к тому же в шляпе. Хотя, подумалось мне тогда, я мог и ошибиться и принять очертания деревьев и кустов за человека. И когда я уже входил во времянку, послышался шорох, как если бы кто-то шел по тропинке. Эти два дома – Валентинин и Надеждин – связывает узкая тропинка, которая проходит сквозь большой лаз в заборе. Соседки редко пользовались калиткой, чтобы навестить друг друга. Разве что, если они шли с улицы, из магазина, или со станции, или автобусной остановки. Какой смысл обходить сад, когда можно быстро добежать напрямик?

Я вернулся к себе. Было очень тихо. У меня под кроватью жил сверчок. И когда я выключал телевизор, он, словно ему давали команду, принимался стрекотать во всю глотку… Вот и в тот вечер тоже было тихо, если не считать сверчка.

И вдруг я услышал женские голоса. Мне показалось, что я слышу голос Нади, которая на повышенных тонах отчитывала кого-то, ты чего, мол, пришла. Или пришел… Ей отвечал голос, но тише, глуше. Потом все стихло, хлопнула дверь. Я ничего не понимал. Однако мог предположить, что это пришел Борис. Может, он увидел в окне меня, я не знаю. Хочу рассказать об одной детали. Надя сменила шторы. Купила очень красивые, красные и вроде бы непрозрачные, плотные, но с широким кружевом посередине. Я поначалу не обратил внимания, но потом понял, что издали в окне ничего не видно, даже вечером, когда в комнате горит свет. Но если подойти поближе, то сквозь кружева можно разглядеть абсолютно все.

– Думаете, она купила эти шторы специально, чтобы Валентина вас увидела вместе?

– Я так предполагаю. Просто она хотела поскорее расставить все точки над «i». И эти точки расставила сама жизнь…

– …или смерть, – сказала я задумчиво. – Женщины для достижения своей цели способны на многое. Ей хотелось развязки, ясности. Значит, она была в какой-то степени уверена в своих женских силах, в том, что вы предпочтете ее Валентине. Вы обнадежили ее…

– Да я обеих обнадежил.

– Не зная о беременности подруги, Надежда, вероятно, узнав о собственной беременности, готовила для вас бомбу, козырь, называйте как хотите. Но почему она не рассказала вам об этом?

– Теперь, после того, как я сам узнал об этом от вас, могу лишь предположить, что она поджидала удобного момента.

– И этот момент наступил?..

– Думаю, да. Потому что спустя некоторое время снова послышались голоса, женские.

– Вы узнали их?

– Нет. Вернее, один узнал, это был голос Нади. А вот другой голос или голоса я различить не мог, потому что они были тише.

– Вы уловили смысл слов?

– Нет… По отдельным репликам разве что… Надя кричала что-то, может, мне и показалось, но речь шла о каком-то аппарате…

– О чем?

– Не знаю, возможно, я и ошибаюсь. Еще она говорила что-то о горах: «горы», «горы»… Может, она собиралась отправиться в горы… Или было другое слово, похожее на это… Знаете, в комнате Нади работал телевизор, и женские голоса прерывались звуками выстрелов, громкой музыкой, какая сопровождает обычно боевики… Потому я мало что понял. Вернее, почти ничего не понял, за исключением того, что они ругались. Все, кто находился в комнате, ругались…

– У вас не было желания подойти к окну и посмотреть, кто там? Может, Надежда нуждалась в вашей помощи?

– Возможно, вы будете меня презирать, но я предположил, что наступил момент истины, что там, в доме, сейчас происходит разговор двух подруг, которые делят мужчину, то есть меня. И что, вероятно, при этом присутствует еще кто-то…

– Та женщина в шляпе?

– Не знаю… Может, та женщина уже ушла…

– А не могло быть так, что они разговаривали вообще не о вас?

– Да, скорее всего, и не обо мне. Просто мне в тот момент так показалось. Знаете, как говорят: у кого что болит, тот о том и говорит. Просто я думал об этом, даже, признаюсь, боялся этого, потому что не знал, что будет потом со всеми нами… Простит ли меня Валентина… Что, если они договорятся, думал я, и выкинут меня из времянки! А тут еще эта сцена… голая Надя в окне… В смысле, что ее могла увидеть Валентина. Короче, то, чего я боялся, то, как мне тогда показалось, и случилось. Это уже после того, как все случилось, эта трагедия, я подумал, что их могли убить за что-нибудь другое, не связанное со мной… Может, они были свидетелями какого-то преступления, и этот человек пришел и убил их… или же пришел убивать Надежду, а тут зашла Валя… Может, у женщин была какая-то тайна, связанная с деньгами или с другими мужчинами… Я уже голову сломал, предполагая различные варианты событий…

– Что было потом, Гаранин? – перебила я его грубо.

Слушая его, глядя ему в глаза, я вдруг поняла, что он меняется на глазах. Вернее, меняется только в моих глазах. И его интеллигентное, красивое, еще недавно такое благородное лицо приобретает налет слащавости и глупости. Подонок, трус! Если бы он не отсиживался в своей норе, слушая крики женщин, быть может, он смог спасти их, спугнул бы убийцу!

– …Потом все стихло, и я уснул.

– Вы пили в ту ночь?

– Мне было так гадко, так мерзко на душе… Конечно, я пил. У меня всегда был запас водки.

– Вот поэтому вы и уснули. А когда проснулись?..

– Слышу – тишина. Я взял фонарик и вышел из времянки. В доме горел свет. Я вошел в кухню… Вы же видели, наверное, какая большая у Нади кухня… И вот там все и произошло…

– Гаранин!

– Надя лежала, наполовину задвинутая под стол. Я даже лица сначала не мог увидеть. Но у нее ноги были так вывернуты… Ну, словом, она была похожа на сломанную куклу… А рядом с печкой, тоже на полу, лежала Валя. У нее на виске была рана. Небольшая такая, но глубокая. И Валя не дышала. Я моментально протрезвел. У меня волосы встали дыбом! Ах, да… На полу валялась лестница… Над головой у меня был открыт люк, ведущий на чердак. И тогда первое, что мне пришло в голову, это человек, который убил их, успел побывать на чердаке, что там Надя что-то прятала. В голову полезло: наркотики, оружие, деньги… И тут же я понял, что судьба снова испытывает меня. Вернее, сама судьба засовывает мою голову в петлю. Кто-то там, наверху, – Гаранин указал пальцем на потолок, – хочет моей смерти. Хочет, чтобы я закончил свои дни в тюрьме. То есть получается, я бежал-бежал от этой тюрьмы, и в конечном счете из меня сделали убийцу! Представил себе, как появится полиция, как меня схватят и начнут задавать вопросы: кто такой, что здесь делаешь, почему живешь во времянке, от кого прячешься… Да я в бегах!!! Повсюду, во всех двух домах и времянке следы моих пальцев! Я недавно ужинал в доме Нади, да что там, я почти жил у них!!!

Я заглянул под стол. Увидел Надю, ее лицо… Я не эксперт, но сразу понял, что ее удушили.

– Что вам бросилось в глаза, помимо трупов?

– Говорю же, лестница! Она мешала мне…

– В каком плане?

– Большая лестница лежала поперек кухни, мешала мне двигаться. А мне надо было сделать так, чтобы не осталось отпечатков пальцев.

– Это вы протерли шею Надежды водкой?

– Какую еще шею? Какой водкой? Зачем мне это надо было?! Я должен был сделать так, чтобы в доме Нади не нашли никаких трупов. И чтобы лестницы не было. И моих отпечатков на посуде, рюмках… И чтобы представить времянку как просто садовый домик, набитый яблоками… Чтобы никто, кто будет заниматься расследованием убийств, и не догадался, что во времянке вообще кто-то жил.

– Куда вы дели трупы?

– Я погрузил их по очереди на старую детскую коляску и отвез за деревню, на поляну. Мне надо было, чтобы их не нашли быстро, чтобы у меня оставалось время для того, чтобы убежать.

Глупо было спрашивать, почему он сразу не обратился в полицию. Хотя это добавило бы ему плюсов. Но, как он верно предполагал, убийства двух женщин наверняка повесили бы на него. И ему понадобилось бы много сил, средств и времени, чтобы оправдаться.

– Так это вы были в шляпке? – вспомнила я показания соседки Любки.

– Да… нашел в доме старую соломенную шляпу, в которой Надя пропалывала свои грядки, и надел. Подумал, что раз в доме уже побывал кто-то в шляпе, то в случае, если кто увидит меня с коляской, то тоже запомнит эту шляпу. Тем более это и мог быть убийца… Или могла…

– Но в доме действительно была женщина в шляпе?

– Не уверен… Но мне кажется, что была. И тоже ругалась…

– Итак. Вы попытались создать видимость того, что во времянке никто не жил, стерли некоторые отпечатки в доме Надежды… А в доме Валентины были?

– Нет, не был… Я же знал, что там племянница Ирина.

– А может, это она была в шляпе?

– Может, и она. Но, с другой стороны, зачем ей ночью тащиться к Наде? С какой стати? Ей бы с теткой своей разобраться и помириться.

– Это не вы повлияли на решение Валентины все-таки дать племяннице нужную сумму для погашения коммунальных платежей плюс деньги на поездку в Турцию?

– Нет, я в их дела не вмешивался.

– Скажите, Сергей, вот вы общались с двумя женщинами… Постарайтесь вспомнить, может, они рассказывали что-нибудь, связанное с их проблемами, криминалом, деньгами?

– Нет, ничего такого. Надя иногда плакала, жаловалась на Бориса, который, с одной стороны, помогал ей материально, а с другой – не собирался к ней возвращаться, то есть мешал ей встречаться с другими мужчинами, создать свою, новую семью. Валентина же изредка рассказывала о своем хозяйстве, говорила, что благодарна мужу за то, что он построил ферму, купил коз. Еще она вся была в мечтах и размышлениях, связанных с нашим возможным браком, какими-то неизбежными изменениями в ее жизни. Обе женщины были веселыми, крепкими, оптимистками, и никаких проблем, которые могли бы отразиться на их лицах или настроении, у них явно не имелось.

– Итак. Вы перевезли тела ваших любовниц на поляну и бросили там…

– Я понимаю, что поступил ужасно… Но я же вам все объяснил! Да, я положил их на траву и бросился вон, кустами, посадками, к платформе, чтобы дождаться первой электрички, идущей в город.

– Что было в городе?

– Снял вот эту квартиру. Здесь шумно, грязно, пахнет старым домом и кошачьей мочой. Я отвык от одиночества, успел привыкнуть к тому, что за мной ухаживают, как за королем, кормят, купают, как ребенка… Я к моим женщинам так привязался. Вот если бы меня спросили, можно ли любить двух женщин одновременно, я бы ответил: да, да и еще раз – да! Даже трех женщин! Главное, чтобы они не пересекались. Валюша, Надя, Людмила… Прекрасные женщины. Такие разные, но одинаково добрые, любящие, заботливые… Мне надо было уехать. Но я не мог бросить Валю, которой наобещал золотые горы… А ведь она хотела мне дать денег на адвоката. Она постоянно думала, как мне помочь. И что, кто теперь живет в ее доме? Ирка?

– Да. Смерть тетушки сделала ее богатой наследницей.

– Ну что ж. Если она не дура, то не станет продавать ферму, продолжит Валино дело. А если дура… Но это ее жизнь. Мне-то теперь какое дело…

Я была разочарована разговором. Он рассказал мне практически все то, о чем я догадывалась. Он не видел убийцу. Разве что силуэт женщины в шляпе, в кустах.

Зато теперь знала, что шею, горло Надежды протирал водкой убийца. Еще я подумала, что убийство это не было спланировано. Иначе душитель приготовил бы орудие преступления: шарф, веревку, проволоку, ремень… А Надю удушили руками.

– Гаранин, оставайтесь здесь, я сама буду привозить вам продукты. Сидите и никуда не высовывайтесь. А Людмиле тут делать нечего. За ней следят. Я отвезу ее домой.

Он казался выпотрошенным, сидел раскрасневшийся, с мокрыми, взъерошенными волосами. Ему было стыдно, и он не мог уже смотреть мне в глаза.

Людмила же, успокоенная тем, что Гаранин остается в квартире, что я не обманула их, не выдала полиции, распрощалась со своим любовником тепло и нежно:

– Вот увидишь, Сережа, все будет хорошо!

– Ну, что я вам говорила? Он не убивал никого! Ведь так? Так? – говорила она уже в машине.

Мы выехали на центральную улицу города.

Я хотела ей ответить, но воздержалась. Побоялась, что мои слова больно ранят ее. Зачем ей знать, что Гаранин убивал своих женщин, медленно и хладнокровно убивал их своей ложью и цинизмом, что он их попросту использовал, называя это любовью. Что он трус и подлец и что мне уже не хочется его защищать. Но я дала слово и вынуждена буду сдержать его.

Позвонила Глафира, сказала, что она уже в Идолге и там начинается дождь. Что она встречалась с Коростелевым и убедила его отдать салфетку на экспертизу, а теперь намерена еще раз побеседовать с Ириной, племянницей Валентины, а после этого постарается встретиться с работником Валентины, пастухом, имени которого она пока еще не знает. Я попросила ее покопаться в прошлом Валентины, пусть Ирина расскажет что-нибудь о своей тете: где она провела детство, кто родители, где училась, где встретилась с мужем… Что ей известно о прошлом Надежды.

22. Ольга Ивановна «Дракон»

Только я знаю, кто убил Валю и Надежду. И теперь, когда я взяла эти шапки, когда дала слово молчать, как я могу нарушить его?

Я видела ее вечером, накануне убийства. Видела я ее и раньше. Вырядится в балахон, шляпу наденет, очки, придет сюда, ходит взад-вперед мимо Надькиного дома и думает, что ее никто не узнает. А я узнала.

Я узнала бы ее из тысячи, потому что знала ее еще девчонкой. Мало кто знает, что у меня с ее отцом был роман и что я раньше была не такая, как сейчас, в смысле, не такая драконистая. Я была веселая, любила пошутить и, несмотря на то, что такая полная, знала, что нравлюсь мужчинам. Вернее, нравилась.

Знала, что Сонькин отец, Алексей, положил на меня глаз. Мы с ним поближе познакомились на новогоднем вечере, в клубе. Я знала, что он овдовел, да и я тогда собиралась разводиться со своим, словом, подсел он ко мне за столик, а я сидела с подружкой, Райкой, угостил шампанским, потом пригласил на танец. Мы много танцевали. Медленные танцы, конечно. Быстрые у меня не получаются, мне всегда руки некуда деть. Когда пускали быструю музыку, мы возвращались за столик и снова пили шампанское, угощались пирожными и фруктами. Алексей не обращал внимания на то, что на нас все смотрят. Два села собрались праздновать Новый год в клубе, в нашей Идолге. Почти все друг друга знают. Было весело, как-то по-семейному. Я знала, что у Алексея маленькая дочка есть, что он сам ее воспитывает. И вот надо же было такому случиться, что, когда праздник был в самом разгаре, когда разыгрывали фанты и все хохотали, веселились, ему позвонила соседка, которая присматривала за его дочкой, и сказала, что у Сонечки температура. Алексей – хороший отец, он извинился передо мной, сказал, что если я не против, то мы встретимся с ним второго января, возле этого же клуба, в три часа. Я была не против. Он ушел, а я весь оставшийся вечер танцевала с Райкой. Когда вернулась домой, муж уже спал. Я никогда не беру его с собой на праздники. Он пить не умеет. Как перепьет, так начинает танцевать, да так смешно, что все вокруг потешаются. А мне стыдно. Вообще-то, он безобидный, мой Сашка, дома во всем мне помогает, посуду моет, прибирается. Еще умеет лечить мне голову, колдует над моей головой, какие-то специальные движения руками делает, и боль постепенно утихает…

Мы встречались с Алексеем почти год. Я иногда бывала у них дома, помогала ему с дочкой. Да и по хозяйству. Вот откуда я хорошо знаю Соньку.

И вдруг, как гром среди ясного неба, узнаю, что Алексей женился. Какая-то дальняя родственница его покойной жены приехала, пожила у него несколько дней, а потом у них все и сладилось. Они поженились. Спрашивается, почему он не предложил мне выйти за него? Только потому, что я уже была замужем? Так ему стоило только сказать мне, и я бы мигом развелась.

Обиделась я на Алексея страшно. С тех пор ни разу в Докторовке не была. Как отрезало. Так и живу со своим, скучно, но куда деваться? Привыкли уже друг к другу.

Да, забыла сказать: после свадьбы Алексей прислал мне ящик шампанского и две ондатровые шапки. Ни записки, ни письма. Но и так понятно, что он чувствовал свою вину передо мной.

Они не долго прожили. Эта, жена его новая, заболела и умерла. А Алексей пожил еще некоторое время, потом подцепил какой-то кишечный вирус и тоже умер. И я подумала тогда (в Докторовку на похороны не поехала, дома водочкой помянула Лешку): что бог ни делает – все к лучшему. Кто знает, может, и я, если бы вышла за него, заболела и померла.

Когда узнала в этой «шляпе» Соню, то сразу поняла, чего ее так тянет к нам в Идолгу, да еще и на нашу улицу, – Надька. Все знают, что Борис к ней шастает. Но по большому счету никому до этого дела нет, все живут своей жизнью. Позубоскалят, да и снова возвращаются к своим делам, мужьям и женам, детям и друзьям. И никто не задумывается над тем, как больно ей, Соне, такой кроткой и милой женщине, знать, что ее муж так и не оставил Надьку. Женское горе огромное, как море. Можно только представить себе, сколько слез она выплакала, поджидая его со свидания. Сначала она молча наблюдает, как он собирается, вроде как по делам, как в шкафу красивые трусы ищет, новые носки, выбирает себе отглаженную женой рубашку, присматривается, какой к ней галстук лучше подойдет, а то еще и у жены спросит. Сонька его завтраком покормит, поцелует на пороге, а он уже мысленно у другой, у Надьки, махнет рукой, мол, «пока, дорогая», сядет в свой джип и покатит в город. Там купит разных вкусностей, цветов-подарков и окольной дорогой, чтобы не светиться перед всей Идолгой, поедет к Надьке. Машину поставит под дубом, в тени, рядом с Любкиным домом.

Вечером вернется любимый. Подшофе, от него духами будет пахнуть женскими, салатами-закусками, луком или чесноком. Глаза будут бегать, а жена, нацеленная на то, чтобы не скандалить, дабы не разрушить брак, еще и поужинать ему предложит. Убила бы на месте!

Видать, не выдержала Соня, решила поговорить с Надькой, придумала, как прийти сюда, вырядившись, чтобы оставаться неузнанной, но войти к сопернице долго не могла. Потом все-таки и решилась, и им всем мало не показалось…

Надо же – удушила!!!

Я прямо представляю себе это, как она сначала говорит с Надькой, а та смеется ей в глаза и отвечает, что это, мол, ты, сучка, у меня Бориса увела, а он все равно меня любит… Или что-нибудь в этом роде. Может, сказала, что Борис женился на папашиных деньгах, что тоже могло взбесить и без того взвинченную Соню. Вот так, слово за слово, оскорбление за унижением и довели Соню до греха. Набросилась она на Надьку да и придушила ее! А тут на пороге появляется Валюша, соседка. Пришла потрепаться по-соседски, выкурить сигаретку-другую. Смотрит, а Надька на полу, а на ней – озверевшая, ополоумевшая от злости, потерявшая контроль над собой Соня.

Страсти какие! Да неужто такое возможно!

Но обе мертвы. Значит, возможно. К тому же я своими глазами видела Соню. Было темно, а я все на лавке сижу, своего поджидаю. Отправила его к нашей медсестре за иголкой (мне витамины прописали). Шприцы-то у меня есть, а вот иголки закончились. Нет, огромные, толстые такие иголки есть, но они болючие, надо тоненькие. Очень уж я боюсь уколов. Ну, вот я и отправила Аркадия своего к Жемчужниковой, на соседнюю улицу. А у него там приятель живет, как раз рядом с домом медсестры, ну, думаю, точно зашел к приятелю, и они там сидят на завалинке, пиво пьют.

Прохладно стало, воздух такой, что хоть пей. Сижу я, дышу, мечтаю о том, как завтра поеду в город, куплю себе крем для лица, у меня кончился. Как заеду к сестре, отвезу ей яиц да фарша домашнего. А она мне обещала фартук сшить, с оборками… Короче, сижу, дышу и вдруг слышу тихие такие шаги. Я замерла. И гляжу, идет по улице, прижимаясь к нашему ряду, женщина в шляпе. Я тихо встала и спряталась в кусты. У меня сердце заколотилось. Я подумала, что вот сегодня они точно встретятся. Не зря она такой путь проделала, чтобы поворачивать обратно. Детей спать уложила и отправилась выяснять отношения. Ну, думаю, будет сейчас Надьке светопреставление. То, что Бориса у Надьки нет, это точно, иначе я бы увидела его джип. Значит, Сонька идет разбираться только с Надькой. Скорее всего, будет на совесть давить, просить, чтобы та оставила Бориса в покое.

Мне хотелось, конечно, дождаться возвращения Сони. Было у меня в мыслях и поближе к дому Надькиному подойти, может, чего в окнах увижу. И тогда, я думаю, никакого бы убийства не было. Я бы увидела, как Соня нападает на Надежду, да и вбежала бы в дом, растащила бы обеих в разные стороны, потом и Валентина бы мне помогла. Если бы не мой Аркадий! Вернулся домой минут через пять после того, как мимо меня прошла Соня. Принес иголки от Жемчужниковой еще толще и длиннее, чем мои! Говорит, такие дала… Короче, поскандалили мы с ним, наорала я на него и за всем этим забыла про Соньку. Так мне обидно стало, что у меня не муж, а котлета какая-то! Ни мозгов, ни фантазии, так, пустое место.

Вспомнила про Соню, когда мы уже спать укладывались. Хоть и любопытно было узнать, чем же все у них там закончилось, сон прямо сморил меня. Да мы еще с Аркадием помирились, поужинали вместе жареными карасями… Выпили по сто грамм.

Я на следующий день, часов в десять утра узнала, что Надю и Валю нашли мертвыми. В ужас пришла! Подумала, что в этом и моя вина есть. Что вмешайся я, по-другому их судьбы сложились бы. Значит, такому и быть.

Вот только Соня у меня из головы не шла. Знала, что убийцу ищут, что сыщиков из города наняли, каких-то крутых, что Кузнецов их, важных, даже в своем доме поселил. Мне пойти им и рассказать, так Соньку жалко. Все-таки двое детишек у нее.

Отправилась я на следующий день в магазин. Купила хлеба, колбасы и собиралась уже пойти домой, смотрю – автобус катит в сторону Докторовки. Словно специально для меня. Я махнула рукой, села и через пятнадцать минут уже была на месте. Автобус остановился у их магазина, я и туда зашла, перца молотого купила, ванили, сама не знаю зачем. Как будто этого добра в нашем магазине нет. Ну, купила и купила. Потом пришла к дому Сони. Вспомнила ее отца, подумала, что грех это – травить ей сейчас душу. Но, с другой стороны, если она убийца, пусть знает, что кое-кому об этом известно. Но больше всего мне, конечно, хотелось посмотреть ей в глаза.

Я позвонила, Соня вышла на крыльцо, увидела меня и нахмурилась. Некоторое время стояла, смотрела на меня, словно что-то вспоминая. Потом спросила:

– Ольга Ивановна?

– Я это, Сонечка, я. Открывай.

Она спустилась с крыльца, подошла к калитке, отперла, впустила меня. Но в дом не пригласила. Предложила сесть на скамейке перед домом, под навесом. Квасу мне принесла. Глаза прячет. Хотя, может, мне все это только казалось…

– Соня, – говорю я ей, – я видела тебя позавчера ночью, как ты к Надьке шла, – сказала я, глядя на нее в упор.

Сонька вся аж зарделась. Уши на солнце загорелись, как лампочки!

– Никуда я не шла… К какой еще Надьке?

– К бывшей жене твоего Бориса.

– Это в Идолге, что ли?

– Ну да! Была же там? В шляпе, очках…

– Нигде я не была.

– Ты мне брось, девка, врать! Положение твое серьезное… Ты там была, а потом сама знаешь, чем все закончилось…

Она смотрит на меня, пытается, видно, понять, что мне известно.

– И чем же все закончилось? – спрашивает. – Вы что, все слышали?

Ну вот и призналась сама! Дурочка!

– Ну, слышала, – соврала я, сама не знаю зачем.

– А разве я не права была?! Ольга Ивановна, вы всю мою жизнь знаете… И Бориса тоже знаете… Сколько можно было терпеть?! Все, что накопилось, выплеснула ей. А она, гадина, хохочет!

Слезы покатились по Сониному розовому лицу.

– Послушай, – я оглянулась, чтобы удостовериться, что нас никто не слышит. – Вся полиция ищет того, кто это сделал, но я тебя не выдам. Буду молчать как рыба. А ты мне за это малость самую – пару шапок дай. Аркашке моему и сыну. И тебе спокойнее будет, что ты как бы расплатилась за мое молчание, и мне хорошо. А уж мужикам моим и подавно!

Соня смотрела на меня, и лицо ее выражало удивление. Вроде бы она ничего не понимала.

– Тебе надо было сдержаться, понимаешь? Мне твои чувства понятны, но как ты теперь, после всего, что натворила, жить-то будешь?

– Да что я такого особенного натворила, Ольга Ивановна?! Ну, пришла, поговорила с ней, вернее, мы обе наговорили друг другу разного… Видели бы вы ее! Такая сучка! Я ее почти голую застала, набросила на себя какую-то рубашку с вырезом до пупка… Ходит, грудь свою демонстрирует… Издевается прямо надо мной… Понятное дело, что я дома не могу позволить себе такого, хожу все больше в штанах да рубашке… Я все понимаю, мужчины любят таких женщин, которые их заводят, но я-то не такая! Он, говорит она мне, не любит тебя! И не хочет…

– Соня, я понимаю, тебе было больно, но убивать-то зачем? – спросила я ее шепотом.

– Как «убивать»?

– Так ты же ее удушила…

– Ольга Ивановна, вы что?! Кого я удушила? Вы вообще понимаете, что говорите?

– Так вчера же утром за Идолгой, на поляне два трупа нашли – Нади Карасевой и Вали Шинкаревой… Ты сама их туда отвезла или тебе помог кто?

Вы не представляете себе, как сразу тихо вокруг стало. Словно деревья и цветы, что у нее в саду растут, замерли, слушая.

23. Глафира

Лиза пропала. Я звонила ей целый день, но ее телефон молчал. Как умер.

И это как раз тогда, когда мне было чего рассказать ей!

Во-первых, был готов фоторобот, составленный барменом ресторана «Шико», и он сильно отличался от того, что составила официантка Вероника. И этого человека опознали все, кому я его показала: соседка Любка, племянница Валентины – Ирина, Кузнецов с женой и многие другие…

Встречалась я и с женой Карасева, Соней, которая тоже рассказала мне немало интересного.

Было мне что рассказать и о пастухе Андрее, и, что немаловажно, о своем визите в местную библиотеку, куда я относила книги Валентины.

Информации было так много, что я растерялась. Мне просто необходимо было поделиться ею с Лизой, чтобы она, с ее мозгами и интуицией, восстановила фрагменты событий той трагической ночи в единое целое.

Чтобы ничего не забыть, я все записала. По пунктам, касающимся всех фигурантов этого дела.

Перелистала я еще раз копии результатов многочисленных экспертиз.

Разгадка маячила передо мной, но ухватить главное я пока была не готова. Мне не хватало чего-то важного, что помогло бы мне назвать имя убийцы.

И вот вечером, когда мы с Кузнецовым уже готовы были поднять тревогу по поводу пропажи Лизы, когда на столе остывали испеченные его женой блины, послышался шелест шин за окном, затем торопливые шаги, звук открываемых дверей, и мы увидели Лизу.

Послышался вздох облегчения: наконец-то, жива и здорова! Но видно было, что смертельно устала. Где была? Чем занималась?

– Лиза, разве так можно? – покачал головой Кузнецов, вставая ей навстречу. – Вы куда пропали?

– Я никуда не пропадала. Просто у меня разрядился телефон, вот и все.

– Надеюсь, все в порядке? – спросил наш гостеприимный хозяин обеспокоенно.

– Да. Но мне надо принять душ, отдохнуть…

– Все-все, оставляю вас одних. Ужинайте. Если что-то будет нужно, только скажите. – Кузнецов направился к двери, повторяя: – Только скажите, только скажите…

– Владимир Александрович, – вдруг окликнула его усталым голосом Лиза. – Почему вы не спрашиваете, как идет расследование? Вы на нас уже рукой махнули?

Тот мгновенно повернулся. Глаза его расширились.

– Лиза, я понимаю, что дело трудное и что вы, в отличие от работников прокуратуры, сильно ограничены в средствах, – затараторил он, пытаясь успеть сказать все то, о чем он думал в последние дни и что сильно беспокоило его. – Вы не можете назначать экспертизы, не имеете права производить обыски и все такое… Я до сих пор теряюсь в догадках, как вы в таких обстоятельствах умудряетесь проводить расследование. Ведь вы, по сути, можете лишь встречаться с людьми, собирать информацию и сопоставлять факты. Я прав?

– Почти.

В этом «почти» заключались все наши профессиональные тайны, о которых он мог только догадываться: секретнее сотрудничество с работниками прокуратуры, которые помогали нам в добывании информации (копии документов: протоколы осмотра места преступления, экспертизы разного рода, архивные материалы и пр.), и многое, многое другое.

– Я не спрашиваю вас ни о чем, чтобы просто не мешать, чтобы вы не думали, что я как-то давлю на вас. Я вижу, что вы работаете, и мне этого достаточно. А еще, честно говоря, я испытываю чувство вины за то, что из-за нашего «идолговского» дела вы не видитесь со своими близкими. Что вынуждены проживать здесь, в непривычной обстановке.

– Владимир Александрович, у вас прекрасные условия проживания, чудесный дом… Но, думаю, скоро нам с вами придется расстаться… – Лиза смотрела на него как-то странно, и даже мне стало не по себе от ее слов.

– Лиза, что-нибудь случилось? У вас проблемы?

– Нет, что вы, – она вдруг улыбнулась, – совсем наоборот. Думаю, что часа через три, если вы еще не будете спать и у Кати найдется банка варенья к чаю, я смогу самым подробным образом отчитаться о проделанной нами работе.

У меня даже дыхание остановилось. Как я любила эти мгновения, эти полные тайн намеки, произносимые Лизой в самом конце нашей работы. Может, Кузнецов и не понял, но я-то сразу догадалась, что Лиза знает имя убийцы. И теперь ей оставалось лишь разложить все события в хронологическом порядке и подытожить всю работу.

Неужели мое расследование, добытая мною информация, которой я так гордилась и результатами которой собиралась поделиться с ней, теперь окажутся никому не нужными?

Кузнецов ушел, мы с Лизой остались одни. Лиза посмотрела на меня:

– Глаша, ты и представить себе не можешь, где я была и что узнала. Я сейчас так нервничаю, что меня трясет… Конечно, сказывается и усталость, и нервное перенапряжение…

– …И голод, так? Ты когда последний раз ела?

– Не знаю… Может, вчера. Сегодня утром я только кофе пила, и потом в обед тоже – снова кофе.

– Если ты так устала, что не можешь говорить, ложись, поспи. Но сначала съешь хотя бы пару блинов.

– Ладно, уговорила. Вот только сейчас руки вымою. Да, вот, открой мой телефон и скачай на компьютер последние снимки. Посмотри. Уверена, ты будешь удивлена. И заинтригована, конечно.

Она ушла в ванную комнату, я открыла телефон, фотогалерею, скачала снимки, сделанные сегодня. Фотографии каких-то женщин, сельские пейзажи, кладбище, могилы…

– Это кладбище в Каменке, – услышала я над самым ухом и вздрогнула. Вернулась Лиза. – Ты же сама сказала мне, что Валентина родом из Каменки.

– И что, ты поехала туда?

– Поехала. Понимаешь, все то время, что мы изучали окружение этих женщин, меня не покидало ощущение, будто мы движемся в противоположную от истины сторону. И единственный мотив, который показался мне стоящим, была Ирина, племянница Валентины. Только она одна выиграла от смерти Валентины.

– А Соня? Жена Бориса Карасева? Разве она не выиграла? Ведь теперь ее мужу некуда бегать, не перед кем самоутверждаться.

И я рассказала Лизе все, что знала о Соне. О том, как она, переодевшись, приезжала на велосипеде в Идолгу, как за несколько часов до убийства Надежды ее видела Ольга Ивановна по прозвищу «Дракон», об ондатровых шапках…

Лиза слушала меня внимательно. Не остановила и после того, как я перескочила на тему Андрея-пастуха, козье молоко, его больные от дойки руки.

Дала мне возможность отчитаться по всем пунктам, включая и фоторобот, составленный с помощью бармена из ресторана «Шико».

– Спасибо тебе, Глаша. Ты отлично поработала. Вот теперь, после того, что я узнала от тебя, у меня сложилась полная картина преступления.

– Лиза! Так кто убийца? Что ты делала в Каменке?

– Смотри…

Лиза села перед монитором и принялась листать сделанные ею в Каменке снимки.

– Видишь этих женщин? Это жительницы села Каменка. Знаешь, тихое такое село. Раньше там производили кирпичи, но после перестройки кирпичный завод разрушили, сровняли с землей, все порастащили, разворовали. И теперь там люди выживают исключительно благодаря своему хозяйству, земле. Выращивают картошку, лук, морковь, капусту. Это здесь, в Идолге да в Докторовке, развернулись фермерские хозяйства, люди вкладывают деньги в землю, в развитие животноводства, а там – полная разруха, люди пьют… И эти женщины тоже пьющие, смотри, какой взгляд вот у этой… Ее зовут…

– Лиза, я что-то не понимаю. При чем здесь фермерские хозяйства?

– Да ни при чем, Глаша. Я поехала туда, чтобы узнать о прошлом Валентины, а заодно и сообщить им дату похорон. Хотя Ирина и говорит, что у Валентины, кроме нее, родственников нет, я решила проверить. И знаешь, она права в том, что у Валентины нет близких родственников, ну, то есть тех, кто мог бы тоже претендовать на долю наследства. Однако родственники и знакомые есть. И я подумала, что неплохо было бы поговорить с ними, понять, каким человеком была Валентина. Ведь все, что мы знаем о ней, нам известно со слов племянницы Ирины.

– Почему мне ничего не сказала?

– Хотела позвонить тебе уже из Каменки, но там так все закружилось, завертелось… Прости, больше такое не повторится.

– Лиза, что ты делала на кладбище?

– Ладно, Глаша. Сиди и слушай.

Валентина, в девичестве Кубасова, родилась и училась в Каменке. Родители ее рано умерли, ее воспитывала баба Настя. Ее все в Каменке знают. Это она научила Валю делать брынзу и сыр, у нее было самое больше стадо коз в этом районе. Сильная была женщина, сколотила себе целое состояние. А потом вдруг, ни с того ни с сего, продала коз, свой большой дом, в котором жила с внучкой Валюшей, и купила маленькую избушку на окраине села. Вале было тогда семнадцать лет. Не прошло и месяца, как баба Настя, которая никогда ничем не болела, умерла. Валя отправляется в город, учиться, потом возвращается и выходит замуж за Егора Шинкарева, и они после свадьбы переезжают сюда, в Идолгу, покупают дом, в котором она жила до самой смерти.

– Зачем бабе Насте было продавать коз?

– Вот я сегодня целый день и искала ответ на этот вопрос, и знаешь, где я его нашла? На кладбище.

– Лиза…

– Валя и Егор – это была самая настоящая любовь. Они дружили с детства, со школы, люди говорят, они дышать друг без друга не могли.

Но незадолго до смерти бабы Насти в Каменке происходит трагическое событие: одноклассница Вали, Марина Воропаева, погибает. Ее находят повешенной вот на этом кладбище, на кресте, на безымянной могиле.

– И что? Какая связь?

– Посмотри хорошенько на эту женщину, ее зовут Александра. Она была соседкой и подругой бабы Насти. Когда я пришла к ней и рассказала о смерти Вали, о том, где и при каких обстоятельствах она погибла, эта Александра и рассказала мне, приняв изрядное количество самогона, что девочка эта, Марина, не повесилась. Что ее… Глаша, ее убила Валя Кубасова. Она удушила ее своими не по-детски сильными, натренированными дойкой коз руками. И баба Настя, которой Валя во всем призналась, чтобы скрыть преступление внучки, пошла к следователю и предложила ему большую взятку. А тот, в свою очередь, поделился деньгами, я так полагаю, с судмедэкспертом из района, который и указал в своем экспертном документе, что девочка повесилась на веревке. Что не было на ее шее следов удушения руками. Деньги на взятку бабе Насте дал в обмен на стадо и ее дом один чеченец, который переехал в Каменку из Грозного с большой семьей. Он и сейчас там живет, у него уже внуки…

– В это трудно поверить… Семнадцатилетняя девочка удушила свою одноклассницу. Но за что?

– Марина Воропаева тоже была влюблена в Егора Шинкарева и однажды, воспользовавшись моментом, напоила его и затащила к себе в постель. Забеременела и хотела его женить на себе.

– Но ты же говоришь, что у него с Валей была любовь.

– Была, но водка – коварная штука… Скорее всего, никакой беременности не было. И Марина все подстроила, лишь бы быть с Егором.

– Так вот почему умерла баба Настя…

– Внучка разрушила всю ее жизнь, Глаша. Вот женщина и не выдержала, на нервной почве у нее развился сахарный диабет, она некоторое время лежала в коме, а потом и умерла. Валентина же, устранив соперницу, вышла замуж за так любимого ею Егора и вместе с ним уехала из Каменки.

– Да, это была счастливая пара – Егор и Валентина…

– Была… Валентина вплоть до последнего часа своей жизни была уверена, что она у Егора – единственная.

– Понимаю, что ты хочешь сказать…

– Брошенная мужем, одинокая и несчастная Надежда, ее самая близкая подруга, положила глаз на Егора, и в один прекрасный для нее день стала его любовницей.

– И встречались они в городе, он водил ее в дорогие рестораны, среди которых – «Шико»… Ведь это он был там тогда, три года тому назад, с Надеждой. Его все узнали по фотороботу…

– Вот видишь, все сходится! И Валентина никогда бы об этом не узнала, если бы в их жизни не появился Сергей Гаранин. Гаранин был вторым мужчиной в ее жизни, которого она полюбила и за которого собралась замуж.

Тем вечером, когда у нее ночевала племянница, она решила зайти к Надежде, чтобы, возможно, поделиться с ней, рассказать об очередном скандале с Ириной, которая попросила у нее кучу денег. Может, она планировала после разговора с подружкой все-таки заглянуть к Сергею. Тем более что время было уже позднее и племянница легла спать. Знаешь, я думаю, что она бы, наверное, приходила к Гаранину ночью и в то время, когда у нее гостила племянница, но не делала это исключительно ради Сергея. Осторожничала, очень боялась, что Ирина увидит, куда она ходит, и станет задавать вопросы.

Гаранин рассказывал мне, что когда он в тот вечер был у Надежды, та, словно нарочно, словно чувствуя, что к ней может заглянуть Валентина, ходила перед своим любовником голышом…

– Думаешь, в тот момент ее и увидела Валентина?

– Да я теперь просто уверена в этом!

– Но скандал она не стала закатывать, Сергей же спокойно вышел от Надежды и пошел к себе во времянку, пить, он сам тебе об этом рассказал…

– Да, не стала… Но она испытала шок! Она была в ярости! Ей надо было прийти в себя и подумать, как ей действовать дальше.

– И в это же самое время к дому Надежды подошла Соня.

– Да. Вот она-то точно собиралась наброситься на Надежду с упреками, мол, оставь моего мужа в покое…

– Да, они сильно поругались, это мне Соня сама рассказала… Но у Надежды были свои обиды на Соню, ведь это же она увела Бориса…

– Да, они поругались, и эту ссору слышал Гаранин, потом Соня ушла. Прошла немного по улице, потом…

– …Потом нашла в кустах спрятанный ею же велосипед и вернулась домой.

– А вот Валентина, которую трясло от злости на подругу и на Гаранина, который спокойно сидел в комнате Надежды и смотрел, как она расхаживает перед ним голая, решила вернуться к соседке-предательнице, чтобы… Думаю, она и сама тогда не знала, чем может закончиться этот ее визит. Скорее всего, они просто разругались бы в пух и прах, и все. Но остались бы живы. С Гараниным Валентина бы рассталась, однозначно. У нее не такой характер, чтобы терпеть предательство. Ведь она ему душу открыла, планы строила относительно их брака… Да и с подружкой порвала бы все отношения.

– Можно себе представить ее чувства… Сначала ссора с племянницей, затем ее желание все же помочь племяннице. Ведь на ее фоне она чувствовала себя куда более счастливой и устроенной – у нее был Гаранин и его любовь к ней!

– Она возвращается к дому Надежды, видит – свет уже не горит. Одна ли она спит или с Гараниным – Валентине неизвестно. Да это уже и неважно. Она входит в дом, скорее всего, дверь была не заперта. Я думаю, что Карасева оставила ее открытой, в надежде что Сергей вернется к ней позже. Входит, включает свет и направляется в спальню, чтобы застать там любовников или одну Надежду, чтобы высказать ей в глаза то, что она о ней думает!

Гаранина в доме нет. Надежда спит одна. Валентина включает свет в спальне, Карасева просыпается, и Валентина начинает ей все выговаривать… Она кричит… Обзывает ее, упрекает… Все это и слышит соседка Любка.

– И тут Карасева, на которую обрушили целый ушат упреков и ругани, спокойно так вонзает нож в спину своей подружки… Сообщает ей, что Гаранин ее не любит, как не любил и ее обожаемый Егор!

– Да, Глаша, примерно так и я себе все это представляю. Егор – его имя, их любовь, их брак – было святым для Валентины. Слишком дорогую цену она заплатила, чтобы быть с ним. Никто не знает, какие кошмары могли ее мучить в связи с убийством Марины Воропаевой. Ведь с этим она жила… Конечно, она не верит ни единому ее слову, она говорит, что Егор любил только ее, что был верен ей и все такое… И тогда Надежда представляет ей доказательства их романа. Такие доказательства, с которыми не поспоришь.

– Салфетка из ресторана…

– Ты молодец, что встретилась с Андреем. Надо было сделать это раньше… – сказала Лиза. – Двадцать пять тысяч рублей?..

– Да, это стоимость доильного аппарата. Валентина отправила мужа в город покупать доильный аппарат. А тот решил распорядиться этими деньгами по-своему.

– Пригласил Надежду в ресторан. Возможно, там она и попросила его, чтобы он дал ей денег на рубины. Они выпили, Надежда, которая была в курсе того, зачем Егор приехал в город, посмеялась над ним, мол, мамочка отправила его покупать доильный аппарат, и, возможно, потребует полного отчета… Спровоцировала его на то, чтобы он потратил все деньги… После чего, раскрутив его на подарок, принялась черкать на салфетке, подсчитывая, сколько может стоить их ужин, чтобы остались деньги на драгоценности стоимостью около пятнадцати тысяч рублей.

– И ведь он дал ей эти деньги… Когда они возвращались домой, эти деньги лежали в сумке у Надежды.

Егор в тот вечер много выпил, он нервничал, понимал, что совершил то, чего не должен был совершать. Знал, что Валентина ждет его дома, надеется, что тот привезет доильный аппарат, а он вместо этого прокутил все деньги и отдал любовнице! Его так развезло, что он, уже почти доехав до Идолги, не справился с управлением и вписался в столб!

– Мы уже никогда не узнаем, была ли в машине Надежда. Она могла выйти раньше, чтобы тайно, огородами, добраться до дома. Или же ей просто повезло, и она не пострадала при этой аварии.

– А Егор погиб. Уверена, что патологоанатом, производивший вскрытие, сообщил Валентине, что в крови ее мужа был высокий процент алкоголя. Но для всех посторонних у Егора отказало сердце.

– Андрей мне говорил, что после этой аварии с Егором Валентина искала какие-то деньги в машине, все грешила на «ментов»…

– Ну правильно! Доильного-то аппарата в машине не было. Значит, Егор его не купил. А где, спрашивается, деньги? Она их и искала.

Вот и представь себе, что творилось в душе Валентины, когда Надежда показала ей эту салфетку, где они с Егором, в ресторане (!) подсчитывали, на что пойдут семейные деньги Шинкаревых! А потом еще, чтобы добить подружку, Карасева преподнесла ей чек на рубины! Карасева не могла и предположить, какую бурю в душе Вали вызовут эти ее доказательства неверности Егора! И ее собственное предательство. Валентина испытала чувство, сильнейшее чувство, похожее на то, которое толкнуло ее тогда, в Каменке, наброситься на Марину Воропаеву. Валентина удушила бывшую подружку.

Гаранин сказал, что нашел труп Надежды, наполовину задвинутый под стол…

– Она не могла видеть искаженного лица Карасевой…

– Да. Я тоже так думаю.

– Зачем она полезла на чердак? Ведь это она?..

– Думаю, она полезла туда, чтобы найти какие-нибудь старые одеяла, в которые можно было бы завернуть труп. Валентина – женщина практичная. Она пыталась сделать все возможное, чтобы избежать наказания. Это в Каменке у нее была баба Настя, которая решила за нее все проблемы, связанные с убийством Марины. А здесь она должна была действовать одна. С умом. Она сильно нервничала, ее трясло. Ей надо было избавиться от трупа, при этом нигде не наследив.

– Значит, это она водкой протерла шею Карасевой?

– Да. Везде, где могла, она стирала отпечатки пальцев. Но главным для нее оставался труп. Надо было его куда-то спрятать.

– Почему она просто не взяла любое одеяло или простыню?

– Не знаю… Возможно, она просто хотела открыть чердак, чтобы посмотреть, нельзя ли туда спрятать тело… Она растерялась, она не знала, что делает… Принесла лестницу, приставила ее, полезла, забралась на самый верх, открыла люк, но оступилась, сорвалась и упала, ударившись головой об угол печки… Смерть наступила мгновенно. Вот и вся история с двойным убийством.

– А потом пришел Гаранин. Увидел трупы и вывез их на старой коляске за деревню…

Лиза сделала несколько глотков остывшего чая.

– Признаться, я до последнего грешила на Ирину, племянницу…

– А мне не давал покоя широкий жест по отношению к ней Валентины. Сначала та отругала племянницу и отказала в деньгах, а потом вдруг сделала ей такой роскошный денежный подарок! Если бы не эти книги, которые я взялась отнести в библиотеку, этот вопрос остался бы открытым.

– Ты, Глафира, молодец!

– Нет, это просто случай! Разве мы могли предположить, что накануне своей смерти Валентина решит проверить свои лотерейные билеты и отправится в библиотеку, чтобы найти газету с таблицей выигрышей?

– Значит, она проверила, поняла, что выиграла кучу денег, попросила у библиотекарши эту газету, взяла ее домой, чтобы в спокойной обстановке еще раз все хорошенько проверить, и, когда убедилась в том, что она стала обладательницей пятнадцати миллионов рублей, окончательно успокоилась, что сможет помочь Гаранину. Что теперь у нее есть деньги на взятки, на адвокатов… Кто знает, может, она отправилась к Надежде так поздно, чтобы рассказать о выигрыше? Находясь в приподнятом настроении, она вспомнила свою ссору с племянницей и решила, что надо ей все-таки помочь, пусть уезжает в Турцию, кто знает, может, встретит там свою любовь…

– Племянница… Вот повезло ей! Она, наверное, уже и деньги получила, лотерейные… Как только узнала о смерти тетки, сразу же примчалась, дом обшарила, газеты с таблицей и билетами нашла. Теперь она, с такими деньжищами, быстро найдет свою любовь…

– Валентина… Да… Думаю, что в тот вечер она была счастлива, как никогда, и ей хотелось сделать счастливыми всех, всех! Может, если бы она не вошла тогда к Надежде, не увидела бы в кружеве занавески свою голую подругу, соблазняющую Гаранина, то ничего бы и не было…

– Не в этот вечер, так в другой, все равно бы Надежда сделала так, чтобы Валентина поняла, что Гаранин изменяет ей. Ведь были подругами, самым сокровенным делились… Скажи, Лиза, почему так? Почему самые близкие наносят самые жестокие удары? Это что, уже стало закономерностью в человеческом обществе?

– Не хочется тебя разочаровывать, Глаша, и не могу это назвать закономерностью, но такое случается очень часто… Близкие люди, как правило, знают о тебе многое… Поэтому и знают, как причинить боль, куда ударить побольнее… Неприятно об этом говорить…

– А ты, Лиза? Мы же с тобой подруги!

– Ну что ты так разнервничалась? Успокойся. Не о нас речь. Мы сделали свою работу, и я поздравляю тебя.

– Это все из-за любви. Любовь… Какое это опасное чувство, оказывается. Сколько же преступлений совершается ради любви…

– Любовь – это великое чувство, Глаша… А сколько прекрасных поступков совершается во имя любви!

Произнеся эти слова, она устроилась поудобнее на диванчике, поправила подушку и закрыла глаза. Она устала, очень устала. Ей выдался тяжелый день.

Я укрыла подругу одеялом и на цыпочках вышла из комнаты.

Мой муж, Дима, позвонил мне сегодня девять раз, а я ему – только три. Но все двенадцать раз мы говорили с ним о любви. Да, права Лиза, любовь – это самое прекрасное чувство на свете…

Я вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Content

Анна Данилова
Ангел в яблоневом саду

1. Любка, соседка

2. Глафира

3. Племянница Ирина

4. Глафира

5. Людмила

6. Лиза

7. Сергей Гаранин

8. Валентина

9. Глафира

10. Лиза

11. Надежда

12. Глафира

13. Лиза

14. Племянница Ирина

15. Глафира

16. Сергей Гаранин

17. Соня Карасева

18. Людмила

19. Лиза

20. Глафира

21. Лиза

22. Ольга Ивановна «Дракон»

23. Глафира