АМЕРИКАНСКАЯ ПОВЕСТЬ

Книга вторая

Эдит Уортон

СЛИШКОМ РАННИЙ РАССВЕТ

Эдит Уортон (Edith Wharton, 1862–1937) по рождению и по воспитанию была связана тесными узами с «именитой» нью-йоркской буржуазией. Это не помешало писательнице подвергнуть проницательной критике претензии американской имущей верхушки на моральное и эстетическое господство в жизни страны. Сравнительно поздно начав литературную деятельность, Эдит Уортон успела своими романами и повестями внести значительный вклад в критико-реалистическую американскую прозу первой трети 20-го века. Скончалась во Франции, где провела последние годы жизни.

«Слишком ранний рассвет» («False Dawn») был напечатан в сборнике «Старый Нью-Йорк» (1924). Конфликт, обрисованный в повести, частично основан на действительных фактах из биографии Джеймса Джексона Джарвиса (1818–1888), американского знатока и собирателя живописи раннего итальянского Возрождения, непризнанного и осмеянного в Нью-Йорке и в Бостоне в те же примерно годы, что и молодой Льюис Рейси в «Слишком раннем рассвете».

Часть I

1

Томительный июльский день пахнул сеном, вербеной и резедой. На столе, на веранде, багрянея под листьями мяты, крупные ягоды спелой клубники плавали в чаше бледно-желтого хрусталя; то была разноцветно сверкавшая многоугольными гранями георгианская чаша[1] с фамильным гербом Рейси, награвированном между львиных голов. Время от времени сидевшие за столом джентльмены, заслышав угрожающий писк, шлепали себя по лбу, по шее или по лысине, но старались делать это не слишком приметно; мистер Холстон Рейси, у которого они были в гостях, ни за что не признал бы, что у него на веранде в Хай-Пойнте хозяйничают москиты.

Клубника была выращена садовником мистера Рейси; георгианская чаша перешла к нему по наследству от прадеда (дед мистера Рейси подписал Декларацию независимости), а веранда была верандой его загородного дома на заливе, расположенного на приличном, не слишком далеком для езды расстоянии от его городского дома на Кэнел-стрит.

— Еще по одному, Коммодор, — сказал мистер Рейси, расправляя батистовый носовой платок размером в добрую скатерть и вытирая концом его дымящийся от испарины лоб.

Мистер Джеймсон Леджли улыбнулся и поднял бокал. Для близких друзей он был «Коммодором», поскольку юные годы провел на флоте и даже участвовал мичманом под командой адмирала Портера[2] в войне 1812 года. Жизнерадостный холостяк, походивший загорелым лицом на тех бронзовых идолов, которых он, надо думать, привозил из далеких плаваний, он и сейчас, оставив давно уже службу, сохранил прежнюю внешность профессионального моряка. В своих белых парусиновых брюках и в кепи с золотым галуном, сверкая белозубой улыбкой, он выглядел заправским капитаном фрегата. И в самом деле, он прибыл в гости с Лонг-Айленда водным путем, и его белая стройная яхта стояла сейчас на якоре в бухте за мысом.

Перед домом Холстона Рейси расстилалась лужайка, спускавшаяся под уклон к заливу. Лужайка была гордостью мистера Рейси; каждые две недели траву на лужайке косили, а с весны лужайку утаптывала по-особому подкованная старая белая лошадь. Перед верандой были разбиты три круглые клумбы с геранями, гелиотропами и бенгальскими розами; за ними ходила сама миссис Рейси, надевая при этом перчатки с высокими крагами и укрываясь от солнца под маленьким складным зонтиком с резной ручкой слоновой кости. Дом, перестроенный и расширенный мистером Рейси после женитьбы, был известен в этих краях еще в годы войны американцев за независимость, ибо в нем помещался штаб Бенедикта Арнольда.[3] В кабинете мистера Рейси можно было увидеть современную событиям гравюру с изображением коттеджа колониальных времен. Но едва ли кто опознал бы то скромное обиталище в нынешнем, величавом, сложенном из отборного леса и под каменную кладку оштукатуренном, здании с угловой башенкой, узкими высокими окнами и стоявшей на скошенных опорах верандой — в «Усадебных пейзажах Америки» Даунинга этот дом фигурировал под смелым наименованием «Тосканская вилла».

По технике исполнения грубоватая старая литография и образцовая гравюра на стали у Даунинга (с пририсованной плакучей ивой на лугу перед домом) столь же далеко отстояли одна от другой, как и сами строения. Мистер Рейси имел основания хвалить своего архитектора.

Он вообще хвалил почти все, с чем был связан узами родства или выгодой. Едва ли кто мог утверждать, что брак с мистером Рейси дал счастье его супруге, но все знали, что он был о ней самого высокого мнения. То же и с дочерьми, Сарой-Энн и Мэри-Аделин, двумя юными копиями флегматичной миссис Рейси. Никто не сказал бы, что им приходилось легко с их жовиальным папашей; сам же он расточал им громогласные похвалы. Но главным объектом самодовольства мистера Рейси был его сын — его Льюис, хотя, по острому слову Джеймсона Леджли, который иной раз позволял себе вольности, если бы Холстону дали возможность спроектировать будущего наследника по своему разумению и вкусу, с его стапелей сошел бы совсем иного класса корабль.

Мистер Рейси был корпулентный, могучий мужчина: рост, размах плеч, толщина выражались у него примерно в одинаковых цифрах, так что, с какой позиции на него ни взгляни, он казался равно мясистым. Добавим, что каждый квадратный дюйм его тела был так превосходно ухожен, что, если принять в данном случае агрокультурную терминологию, его хотелось сравнить с огромным поместьем, ни один акр которого не остался под паром. Лысина мистера Рейси, грандиозная, как и все в нем, сияла, как если бы ее каждодневно полировали, и в особенно жаркие дни он целиком представлял собой некое ирригационное чудо. Поверхность мистера Рейси была столь обширной и располагалась на столь разных уровнях, что зачарованный зритель не мог оторвать глаз, наблюдая, как каждая струйка пота выбирает себе свое русло. Так, выступая на крепких и свежих кистях его рук, капли пота сливались по пяти направлениям, устремляясь к фалангам пальцев. Что же до лба, и висков, и подступавших под глаза пухлых щек, каждый из этих склонов орошался отдельным потоком, то разливавшимся вширь, то низвергавшимся как водопад. И зрелище это не возбуждало у вас неприятного чувства, поскольку залитая потом поверхность выглядела безукоризненно чистой и розовой, а стекавшие книзу ручейки благоухали дорогим одеколоном и лучшим французским мылом.

Миссис Рейси не была столь огромной и розовой, однако же в своем роде довольно увесистой, и когда облекалась в одно из пышных шелковых платьев из дорогого муара, кутала горло до подбородка в бесчисленных рюшах и блондах и надевала новомодный французский чепец с гроздью лилового винограда, то почти достигала размеров супруга. И вот эта-то пара столь отличной оснастки (как непременно сказал бы при случае Коммодор) умудрилась произвести на свет Льюиса, недомерка, малявку, в детстве сущую крохотку, да и теперь ничуть не более тени, какую отбрасывает человек нормального роста в солнечный полдень.

Льюис сидел, свеся ноги, на перилах веранды и полагал, что гости отца, джентльмены у чаши с пуншем, размышляют как раз об этом.

Роберт Гуззард, банкир, высокий и грузный, уступавший в размерах только мистеру Рейси, откинулся в кресле, поднял свой бокал и приветливо кивнул Льюису:

— За счастливое путешествие!

— Не сиди как воробей на ветке, сынок, — наставительно сказал мистер Рейси, и Льюис, спрыгнув с перил, поклонился мистеру Гуззарду.

— Я задумался, — робко сказал он. Это было его обычное объяснение.

Амброуз Гуззард, младший брат Роберта Гуззарда, мистер Леджли и мистер Дональдсон Кент — все подняли бокалы и приветливо повторили:

— За счастливое путешествие!

Льюис опять поклонился и коснулся губами бокала, о котором совсем позабыл. Из гостей его занимал только Дональдсон Кент, отцовский кузен. Со своим ястребиным профилем и всегда молчаливый, он легко мог сойти за бесстрашного ветерана Войны за независимость; на самом же деле он жил в постоянной тревоге, не способный ни на малейшее ответственное решение.

Этому благоразумному и осмотрительному господину несколько лет назад выпало неожиданное и поистине незаслуженное им испытание — он должен был взять к себе дочку умершего младшего брата. Джулиус скончался в Италии; впрочем, это его личное дело, не надо было там жить. Но жена его умудрилась скончаться там же еще до него, оставив малолетнюю дочь, и Джулиус указал в завещании, что поручает ее попечению своего почтенного старшего брата Дональдсона Кента, эсквайра, владельца особняка на Лонг-Айленде и конторы на Грейт-Джонс-стрит. Ну знаете, как заметил сам мистер Кент и повторила следом за ним супруга мистера Кента, он ничем в своей жизни — ни поступком, ни помыслом — не заслужил от неблагодарного Джулиуса, долги которого, кстати сказать, он не раз погашал; этого последнего, заключительного подвоха.

Приехала девочка, ей было четырнадцать лет, все нашли, что она некрасива: худа, смугла, малоросла. При крещении она была наречена Беатриче (прискорбное обстоятельство само по себе), а вдобавок эти вздорные иностранцы сумели укоротить Беатриче до еще худшего — Триши. По счастью, она оказалась живой, послушной и услужливой девочкой, а то, что Триши была некрасива — как не раз повторяли Кентам посещавшие их друзья, — было тоже скорее к лучшему. В доме росли два мальчика, Дональд и Билл, и блистай бесприданница красотой, это стало бы вечным поводом для беспокойства; за милости дяди и тети она могла отплатить им самой черной неблагодарностью. Поскольку же Триши дурнушка, такой опасности не было, и они оставались добры к ней без каких-либо задних мыслей — по натуре Кенты были незлыми людьми. А по мере того как шли годы, опекуны полагались все более на свою подопечную; и мистер и миссис Кент с охотой искали опору во всех, кого не боялись или не подозревали в тайных враждебных умыслах.

— Да, в понедельник он едет, — сказал мистер Рейси, энергично кивая Льюису, который, едва пригубив свой пунш, поставил бокал на стол. Кивок означал: «Пей, слюнтяй!» — и Льюис, откинув голову, выпил до дна, чуть при этом не захлебнувшись. Всего только третий бокал, но и такое скромное возлияние было ему не по силам; он заранее знал, что будет сперва возбужден и речист, к вечеру — сумрачен и проснется с головной болью. А Льюису требовалась ясная голова, чтобы думать о Триши Кент.

Сейчас он, конечно, не может жениться на Триши. Ему уже двадцать один год — сегодня как раз исполнилось, — но он все еще в воле отца. Пожалуй, оно и к лучшему, что он уедет в Европу. Разве он не мечтал, не грезил об этом с того самого дня, когда впервые, совсем малышом, загляделся на виды Европы, висевшие по стенам наверху, в коридоре, где так пахло циновками. А потом, когда Триши рассказала ему об Италии, ему еще пуще захотелось там побывать. Ах, поехать туда вдвоем! Она была бы его гидом, его Беатриче! (Триши подарила ему миниатюрного Данте из библиотеки отца, где на гравированном фронтисписе была изображена Беатриче, а сестра его, Мэри-Аделин, которую обучил итальянскому романтический эмигрант из Милана, помогла ему справиться с итальянской грамматикой.)

Поехать сейчас вдвоем с Триши — несбыточная мечта. Но позднее, после женитьбы, они непременно вернутся в Италию, и тогда, может статься, он, Льюис, будет там ее гидом, познакомит ее с красотой и историей ее родных мест; ведь она же, по сути, знает страну очень слабо: любопытные, но мало что значащие детские впечатления.

Эти мысли воодушевляли его и примиряли с неизбежностью близкой разлуки. Ведь, если начистоту, он еще мальчуган, вернется же он настоящим мужчиной — вот так он ей завтра и скажет. Он приедет вполне определившимся человеком; его знание жизни (и сейчас, конечно, немалое!) станет более полным, глубоким; и тогда никто на всем свете не посмеет их разлучить. Льюис внутренне усмехнулся, представив, как мало подействуют крик и сарказмы отца на этого прибывшего из Европы закаленного путешественника.

Между тем джентльмены делились курьезными происшествиями, случившимися с ними во время их собственного пребывания в Европе.

Никому из них, правда, в том числе и мистеру Рейси, не довелось так поездить по странам Европы, как это сейчас предстояло юному Льюису. Но братья Гуззарды дважды ездили в Англию по банкирским делам, а смельчак Коммодор после всех своих странствий на Дальнем Востоке умудрился еще побывать в Англии, в Бельгии и во Франции. У всех троих воспоминания еще были довольно свежи, и они возвращались к ним не без удовольствия, хоть и с некоторым неодобрением. «Ах, эти француженки!» — посмеивался Коммодор, показывая свои белоснежные зубы. Но Дональдсон Кент, пустившийся в дальнее путешествие, чтобы провести медовый месяц в Европе, был застигнут в Париже революцией 1830 года, в Италии схватил лихорадку, а в Вене едва избежал ареста, принятый за шпиона обознавшимся полицейским. Единственным светлым пятном в этом долгом кошмаре (после которого он никогда более не отваживался ездить за океан) были овации, которыми его наградили венцы, посчитав его герцогом Веллингтонским,[4] когда он в синем сюртуке своего гида пытался незаметно покинуть гостиницу. «Это был непритворный восторг», — рассказывал мистер Кент.

— И как только бедный мой брат терпел эту Европу! — говаривал он. — Впрочем, вот вам последствия… — добавлял он обычно, как бы давая понять, что, останься Джулиус в Америке, его дочь не была бы дурнушкой.

— Ну, а что до Парижа, милый мой мальчик, — наставительно сказал мистер Кент, обращаясь на сей раз к Льюису, — пуще всего опасайся игорных притонов в этом их Пэлли-Ройле.[5] Ноги моей, конечно, там не было, но и с улицы поглядеть — страх берет.

— Я встречал одного, которого обчистили там до нитки, — подтвердил Роберт Гуззард, а Коммодор, осушавший тем временем десятый бокал, хихикал и, влажно поблескивая глазами, все повторял: «Шлюхи, ах эти шлюхи!..»

— Что касается Вены… — сказал мистер Кент.

— Да и в Лондоне, — вступил Амброуз Гуззард, — шулера на каждом шагу, у них тысяча способов вас обобрать. Только и знают что ловить «желторотых». Это, знаете, кличка у них такая для неискушенного путешественника.

— А в Париже, — сказал мистер Кент, — меня чуть было не вызвали на дуэль. — Он вздохнул сперва с ужасом, а потом с облегчением и устремил взгляд вдоль берега бухты, где в отдалении стоял его мирный дом.

— На дуэль! — захохотал Коммодор. — На дуэли и у нас можно драться; в дни моей юности в Новом Орлеане я дрался не раз. — Матушка Коммодора была по рождению южанкой и, потеряв мужа, вернулась в Луизиану к родителям, так что сынок ее имел немало возможностей приобрести там разнообразнейший светский опыт. — Что же касается девок… — доверительно сказал Коммодор, протягивая хозяину свой опустевший бокал.

— Дамы! — вскричал предостерегающе мистер Кент.

Все встали. Коммодор столь же твердо держался на ногах, как и все остальные. Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге предстала хозяйка в шелковом платье с оборками и в парижском чепце, а за ней обе дочки в накрахмаленной кисее и в розовых коротких жакетах. Мистер Рейси горделиво и одобрительно оглядел своих дам.

— Джентльмены, — ровным голосом возвестила хозяйка, — обед на столе, и мы с мистером Рейси просим, чтобы вы оказали нам честь…

— Это вы оказали нам честь, сударыня, столь любезно пригласив нас к себе, — сказал Амброуз Гуззард.

Миссис Рейси присела, гости ответили низким поклоном.

— Предложите руку хозяйке, Гуззард, — сказал мистер Рейси. — Два других джентльмена поведут моих дочерей. Это прощальный обед в тесном кругу семьи. Мэри-Аделин, Сара-Энн!

Оба названных джентльмена церемонно приблизились к девушкам, мистер Кент, будучи членом семьи, вместе с мистером Рейси и Льюисом замыкал небольшую процессию.

Ах, это пиршество! Видение его не раз возникало перед Льюисом Рейси в годы его путешествия. Дома он был малоприметный едок, не жадный и не придирчивый; но там, на чужбине, где ели чеснок, муку из каштанов и страшных бородатых моллюсков, он вспомнил с вожделением тот обеденный стол.

В центре вздымалось многоярусное сооружение из фигурного серебра с эмблемами Рейси — ваза с букетом роз в окружении корзиночек с засахаренным миндалем и мятными леденцами в полосатых обертках. Возле этого настольного украшения теснились лоустофтские блюда[6] с малиной и первыми делавэрскими персиками. Далее, если следовать мысленным взором от центра к периферии стола, мы увидим вазы и блюда с домашними булочками, бисквитами, слоеными пирожками с клубничным вареньем, кукурузными пышками прямо из печки; и золотистое масло из маслобойки, где оно лежало обернутым во влажный миткаль. А вот мы подходим к виргинскому окороку, над которым шефствует сам мистер Рейси, и к находящимся под наблюдением хозяйки перегородчатым блюдам с яичницей на подсушенных ломтиках хлеба и приготовленной на открытом огне пеламидой. Льюис позднее с трудом восстанавливал в памяти, где в этом затейливо-сложном строю было место для ножек индейки с хрустяще поджаренной корочкой, для залитой сметаной измельченной курятины, аккуратно нарезанных помидоров и огурцов, серебряных массивных молочников с желтыми сливками, лимонного желе и «плавучего пирога», — но все это, ясное дело, стояло готовым к приходу гостей или подавалось на стол во время пиршества. И конечно, еще нельзя позабыть высокие башни из вафель, колеблющиеся на своем основании, и неизменные спутники их — узконосые кувшины с кленовым сиропом, которые, едва они начинали пустеть, заново наполняла черная Дина.

И как они ели, о как они ели! Хотя полагалось считать, что дамы лишь чуть прикасаются к пище. У одного только Льюиса эта баснословная снедь лежала нетронутой, пока повелительный жест отца или молящий взгляд Мэри-Аделин не побуждали его нехотя браться за вилку.

Между тем мистер Рейси продолжал разглагольствовать.

— Полагаю, что юноша, до того как он ступит на жизненный путь, должен увидеть свет, сформировать свои взгляды, утвердиться во вкусах. Пусть глянет на прославленные памятники искусства, познакомится с политическим строем других государств, со всеми этими устарелыми обычаями и традициями, бремя которых мы столь доблестно сбросили в нашей стране. Он увидит много такого, что достойно осуждения и сожаления («Ах, эти девочки!..» — напомнил о себе Коммодор), и вознесет благодарность Всевышнему за то, что родился и вырос в нашей Стране Свободы. Притом, — великодушно заключил мистер Рейси, — потраченное им время пройдет не без пользы.

— Ну а воскресные праздники? — предостерегающе вопросил мистер Кент, и миссис Рейси тотчас откликнулась, адресуясь к своему сыну: — Это то, о чем я говорила.

Мистер Рейси не любил, чтобы его прерывали, и с досады сделался как бы еще корпулентнее. На минуту он словно навис над слушателями, после чего обрушился разом, подобно лавине, и на мистера Кента, и на супругу.

— Воскресные праздники! Нашли о чем говорить! Чем, скажите, опасно европейское воскресенье доброму прихожанину нашей епископальной церкви? Все мы ревностные сыны и дщери церкви, не так ли? Полагаю, за этим столом не найдется ни хнычущих методистов, ни безбожников-унитариев. И дамы этого дома не ходят украдкой на проповеди в баптистскую молельню на углу переулка. Верно я говорю или нет? А если я прав, то чего нам бояться папистов?[7] Я не меньше других осуждаю их языческие доктрины, но, черт их всех подери, они тоже молятся в церкви. И служба у них настоящая, совсем как у нас. Служат священники в подобающем им облачении, не какие-нибудь прощелыги, будь они прокляты, в драных брюках и сюртуках, толкующие о Всевышнем на том же языке, что с друзьями в трактире. Нет, сэр, — возгласил мистер Рейси, наседая на съежившегося мистера Кента, — не церкви опасны в Европе, страшны выгребные ямы.

Миссис Рейси вдруг побледнела. Льюис знал, что состояние санитарных удобств за границей сильно ее беспокоило.

— Ночные миазмы, — прошептала она еле слышно.

Но мистер Рейси вернулся к своей основной теме:

— Полагаю, что, если молодой человек решил путешествовать, он должен поездить вволю… в пределах, понятное дело, своих… гм… материальных возможностей. Повидать белый свет. С таким боевым приказом мой сын пускается в плавание. Коммодор! Так давайте же выпьем за то, чтобы приказ мой был полностью выполнен!

Убрав блюдо с виргинским окороком, а точнее, с тем, что от него оставалось, черная Дина поставила чашу с пуншем, и хозяин, вооружась разливательной ложкой, стал наполнять пряно благоухающим пламенем стоявшие на серебряном подносе бокалы. Мужчины все встали, дамы заулыбались, роняя слезы, и последовавшие затем тосты за здоровье Льюиса и за успех его путешествия оказались столь выразительными, что хозяйка дала поспешный знак дочерям, и под шорох накрахмаленных юбок все три исчезли за дверью.

Льюис успел услышать, как мать пояснила сестрам:

— Если папа в таком настроении, это значит, что он очень любит нашего милого Льюиса.

2

Невзирая на вынужденные вчерашние возлияния, Льюис поднялся еще до восхода солнца.

Бесшумно открыв ставни, он высунул голову и оглядел лужайку, мокрую от росы; дальше угадывались кусты и темнела под звездным небом вода залива. Голова у него побаливала, но сердце в груди ликовало. Предстоящая радость протрезвила бы и более хмельную голову, чем у него.

Он быстро оделся, стянул цветастое одеяло со своей огромной кровати красного дерева, туго скатал его, взял под мышку и с этой таинственной ношей, не обуваясь, с башмаками в руке, уже приготовился тихо спуститься по скользкой дубовой лестнице, когда тьму внизу в холле вдруг озарил свет зажженной свечи. Замерев, он перегнулся через перила и, к своему изумлению, увидел сестру Мэри-Аделин. Она была в шляпе, в плаще, но тоже без обуви и шла, как ему показалось, из кладовой. Обе руки у нее были заняты: в правой она держала башмаки и свечу, в левой — прикрытую сверху корзинку.

Брат и сестра вглядывались друг в друга в голубом полумраке. Шедший сверху свет свечи искажал черты девушки, и спустившемуся навстречу ей Льюису показалось, что на лице сестры играет испуганная улыбка.

— Ты-то зачем поднялся? — прошептала она. — Я спешу отнести кое-что этой бедняжке, молодой миссис По;[8] она так тяжко хворает. Надо вернуться, пока мама не пошла в кладовую. Ты не выдашь меня, правда, Льюис?

Льюис жестом показал, что участвует в заговоре, и осторожно отодвинул засов. Оба молчали, пока не отошли подальше от двери. Потом сели на приступке веранды, обулись и торопливо, тоже в полном молчании, прошли через призрачные кусты к калитке, которая вела в переулок.

— А ты куда, Льюис? — спросила сестра, в изумлении глядя на одеяло под мышкой.

— Куда я? — переспросил в замешательстве Льюис и стал рыться в кармане. — Я, конечно, без денег… Ты ведь знаешь, старик ничего не дает… но вот тебе доллар. Если он пригодится для миссис По, буду счастлив… почту за большую честь…

— Ах, Льюис… разумеется, он пригодится… и это так мило с твоей стороны. Я куплю им кое-что в лавке… Они мяса совсем не видят. Только то, что я принесу. А у нее ведь чахотка. И обе, и мать и она, так безумно горды… — Мэри-Аделин прослезилась, растроганная помощью Льюиса, а он вздохнул с облегчением: его тайна осталась при нем.

— Предутренний ветерок, — тихо сказал он, чувствуя, как воздух свежеет.

— Да, надо спешить, — заторопилась сестра. — К восходу солнца мне нужно быть дома, чтобы мама не знала…

— А мама не знает, что ты там бываешь, у миссис По?

На полудетском личике девушки выразилось лукавство.

— И знает, и в то же время не знает. Мы так с ней условились. Мистер По ведь безбожник, а ты знаешь, как на это смотрит отец…

— Понятно, — кивнул ей Льюис. — Теперь нам в разные стороны. Пойду немного поплаваю. — Передай ей, сестренка, что третьего дня в Нью-Йорке я слушал мистера По, он читал там стихи…

— Как, Льюис, ты слушал его? Но отец говорил нам, что он богохульник!

— Он поэт, великий поэт. Передай, что я так сказал. Обещаешь, сестренка?

— Не знаю… Мы с ней не ведем разговоров о мистере По. — Девушка смущенно умолкла и пустилась своим путем.

В маленькой бухте, откуда еще так недавно отплывал Коммодор, покачивалась в предутренней зыби неуклюжая шлюпка. Льюис подгреб на ялике, привязал его, перебрался на шлюпку. Порывшись в карманах, он извлек бечеву, парусную иглу и множество других неожиданных и странных предметов. Связав два весла, он укрепил их стоймя между передней банкой и носом и поднял на импровизированной мачте парус из одеяла. После чего закрепил бечеву за конец цветастого паруса и, держа ее левой рукой, взялся правой за руль.

Венера, меланхолично светившая серебром на узкой полоске бледно-зеленого неба, метнула в воды залива сияющий круг, как только утренний бриз надул этот парус любви.

Пройдя две-три мили вниз по заливу, Льюис Рейси спустил свой удивительный парус и пришвартовался в маленькой бухточке. В ту же минуту ивняк, окаймлявший усыпанный галькой берег, таинственно расступился, и Триши Кент заключила его в объятия.

Солнце уже поднималось из низких туч на востоке, поливая их жидким золотом, и, по мере того как свет разливался по небу, Венера теряла свой блеск. Но под ивами царствовал водянисто-зеленоватый сумрак, хранивший еще запоздалые шорохи ночи.

— Триши! Триши! — Юноша упал перед ней на колени. Потом он спросил: — Ты уверена, ангел мой, что никто не догадывается?

Девушка рассмеялась, забавно наморщив носик. Она склонила головку к нему на плечо, прижалась к его щеке крутым лбом и завитками волос и, держа его руки в своих, дышала шумно и радостно.

— Думал, совсем не доеду с этим дурацким парусом… — жаловался Льюис. — Скоро уже рассветет… только подумать, мне двадцать один вчера стукнуло, а я езжу к тебе в этой шлюпке, оснащенной, как детский кораблик в утином пруду. Как меня это мучает!..

— О чем тужить, милый! Тебе двадцать один год, и ты полный себе хозяин.

— Какой я себе хозяин? Он тоже так говорит, но держит меня как в тисках. Сейчас открыл в лондонском банке счет… Положил десять тысяч долларов на мое имя… Ты слышала, десять тысяч?.. А в кармане у меня нет ни цента. Что с тобой, Триши, милочка?..

Она обвила его шею руками, но сквозь поцелуи он чувствовал вкус ее слез. — Ну что с тобой, Триши? — молил он.

— Я совсем позабыла, что это — наше прощание… Зачем ты напомнил мне про Лондон?.. Как это жестоко! — корила она его, и в зеленой тьме их убежища ее глаза засверкали, как сверкают звезды перед бурей. Только у Триши глаза излучали такую стихийную ярость.

— Злючка! — засмеялся он, сам не на шутку взволнованный. — Мы прощаемся, верно, но ведь ненадолго. Что два года для нас? Пустяки! А домой я вернусь возмужалым, свободным, ни от кого не зависящим и буду просить тебя выйти за меня замуж… Громко, во всеуслышание, пусть знает весь свет… Подумай об этом, милая, и обещай мне быть храброй… и терпеливой, хотя бы ради меня… И я тоже тебе обещаю, — заявил он торжественно.

— Там будут другие девушки, множество, сотни… В этом испорченном Старом Свете они так хороши. Дядя Кент говорил, что в Европе дурные нравы, даже в моей бедной Италии.

— Ну а ты остаешься с кузенами, Биллом и Дональдом. Каждый день вместе с ними, с утра и до вечера. Я ведь знаю, он тебе нравится, этот верзила Билл. Ах, будь я шести футов ростом, насколько я был бы спокойнее, оставляя тебя. Ты ведь так непостоянна, дитя, — попытался он пошутить.

— Непостоянна? Это я непостоянна?! Ах, Льюис!..

Он увидел, что она сейчас разрыдается. В теории кажется весьма притягательным держать в объятиях проливающую слезы красотку, но на деле это было не так. Льюис чувствовал, что вот-вот разрыдается сам.

— Нет, нет, ты тверда, как алмаз, крепче стали. Мы оба такие и такими останемся, не правда ли, cara?[9]

— Да, мы оба такие, caro. — Она вздохнула, утешенная.

— И ты будешь писать мне, Триши, длинные-длинные письма. Обещаешь, не правда ли? И не забывай нумеровать их, чтобы я сразу увидел, если вдруг одно пропадет.

— Да, Льюис, а ты обещаешь носить их вот тут, у сердца? Не все, разумеется, — добавила она, рассмеявшись, — потому что их будет столько, что у тебя вырастет спереди горб, ты станешь как Пульчинелла. Но хоть бы последнее ты должен носить на груди. Обещаешь?

— Да, да. Обещаю, при условии, конечно, что в нем ты напишешь, что будешь меня любить, — еще раз попытался он пошутить.

— Ах, конечно, буду тебя любить… В ответ на твою любовь, Льюис… И даже без этого…

Венера погасла в лучах восходящего солнца.

3

Льюис заранее знал, что расставание с Триши не самое тяжкое, что ему предстоит; страшнее беседа с отцом.

От этой прощальной беседы зависело все — и в первую очередь его ближайшие планы на будущее. Сейчас, пробираясь домой по росистой, нагретой утренним солнцем траве, он опасливо покосился на отцовские окна и возблагодарил судьбу, что ставни затворены.

Миссис Рейси, бесспорно, была права, полагая, что крепкие выражения, которые мистер Рейси позволял себе за обедом в присутствии дам, означали, что он в добродушнейшем настроении, так сказать «в халате и шлепанцах». Случалось же это столь редко, что Льюис иной раз задавался нескромным вопросом, как вообще отец соизволил спуститься с Олимпа, чтобы даровать жизнь ему и сестрам.

Льюис отлично знал, что их фамильное состояние — собственность матери, знал он и то, что мать для него готова на все. Что толку в этом! На второй же день после свадьбы мистер Рейси без лишнего шума взялся управлять капиталом жены, выдавая ей на руки более чем скромную сумму и наперед рассчитав все ее личные траты, вплоть до почтовых расходов и доллара, который она бросала по праздникам в церковную кружку. Он любил объяснять, что выдает эти деньги исключительно «на булавки»; все расходы по дому он взял на себя, а жене предоставил полное право тратиться «на рюшки и перышки».

— Только на рюшки и перышки, если хочешь меня порадовать, моя дорогая, — говаривал он. — Красота требует надлежащей оправы. Не хочу, чтобы друзья, которых мы позовем обедать, злословили бы, что миссис Рейси опять слегла сегодня с мигренью, а вместо нее за столом сидит наша бедная родственница в альпаковом платье. — И в полном согласии с этим желанием супруга бедная миссис Рейси, полупольщенная, полузапуганная, тратила все, что он ей выдавал, на наряды для себя и для дочек, экономя потом на топливе и на харчах для прислуги.

Мистер Рейси сумел убедить жену, что такой распорядок был единственно правильным; несколько жестким, быть может, но отличным по своим результатам. И когда миссис Рейси касалась этих вопросов в разговорах со своими родными, то всегда со слезами признательности превозносила готовность супруга принять на себя тяжкий труд — управлять ее капиталом. А поскольку ее состояние под началом мистера Рейси действительно приумножалось, то ее практичные братья — довольные, что сбыли заботу с рук, и втайне уверенные, что, дай сестре волю, она пустила бы все свои деньги на глупую филантропию, — оба считали, что все в полном порядке. Только ее старая мать иногда говорила: «Подумать только, что бедная Люси-Энн не смеет сварить себе каши, пока он не отмерит овсянки…» Но говорила она это чуть слышно, ибо было известно, что мистер Рейси владеет чудесным даром узнавать обо всем, что творится у него за спиной, и может жестоко отомстить престарелой обидчице, которую, впрочем, с придыханием в голосе именовал дорогой своей тещей, не упуская добавить, что, будь ему это дозволено, называл бы ее от души и своей дорогой матушкой.

К Льюису мистер Рейси подходил с той же меркой, что к супруге и дочерям. Он хорошо одевал его, не скупясь, нанимал наставников, превозносил до небес — и считал каждый цент, отпущенный ему на личные траты.

Но имелась и некая важная разница, о которой и Льюис и остальные были осведомлены.

Предметом честолюбивых мечтаний мистера Рейси, страстью всей его жизни было основание «династии», и для этой цели он располагал только Льюисом.

Мистер Рейси глубоко почитал родовые имения, право старшего в роде на наследование семейной недвижимости, — словом, все, на чем держится поместная аристократия в Англии. Никто громче его не воспевал демократические порядки в Америке, но они отступали в тень перед куда более важной проблемой основания «династии»: этому он отдавал все старания и помыслы.

В итоге, как Льюис не мог не догадываться, теснившиеся в широкой груди мистера Рейси гигантские замыслы сосредоточились на его малорослой недостойной особе. Льюис был собственностью мистера Рейси и воплощением его надежд; этого было довольно, чтобы он высоко ценил сына (ценить — не значит любить, отмечал про себя Льюис).

Особенно ценил мистер Рейси литературные способности Льюиса. Будучи сам не лишен кое-какой образованности, он создал для себя идеал «просвещенного джентльмена», каким и желал видеть сына. Мистер Рейси был бы намного более доволен, если бы Льюис был повиднее физически, сочетал бы духовные интересы со спортивной закалкой (речь идет, разумеется, о тех видах спорта, какие признаны в порядочном обществе); но чего нет, того нет, что поделаешь. Однако, считал мистер Рейси, пока Льюис достаточно молод и способен еще совершенствоваться, двухлетнее заграничное путешествие может иметь самое благотворное действие на его организм; он возвратится домой совсем другим человеком, не только умственно, но и физически. Мистер Рейси сам путешествовал в молодости и отлично помнил, сколь ему это оказалось полезным. И он рисовал себе заманчивую картину, как с парохода сойдет возмужавший, бронзовый от загара, вкусивший независимой жизни Льюис, побывавший в кое-каких переделках, отдавший дань молодости в этих далеких странах и готовый теперь к степенной жизни на родине.

Обо всем этом Льюис легко догадывался; догадывался он и о том, что после двух лет путешествия мистер Рейси, конечно, намерен его женить и тогда же наставить на путь деловой жизни; причем и невесту, и поле его будущей деятельности мистер Рейси выберет сам, не подумав спросить его, Льюиса, мнения.

«Он хочет осчастливить меня на свой вкус и для собственной пользы», — так думал Льюис, когда подходил к столу, где семья собралась для завтрака.

По утрам в эти летние месяцы мистер Рейси выглядел особенно выигрышно. На нем были ослепительно белые парусиновые брюки со штрипками, сапоги лаковой кожи и тончайшего кашемира сюртук; белоснежный шейный платок уходил под пикейный желтовато-кофейный жилет, весь он был ясным и свежим, как это погожее утро, и аппетитным, как стоявшие перед ним на столе сливки и персики.

Против мистера Рейси восседала хозяйка дома, тоже в безукоризненном утреннем туалете, но несколько бледнее обычного, как и подобало родительнице, которой предстояла разлука с единственным сыном. Зато Сара-Энн была розовее обычного и явно старалась, чтобы разговор за столом не коснулся опоздания сестры. Льюис поздоровался и сел справа от матери.

Мистер Рейси извлек из кармана часы с репетицией, снял их с золотой массивной цепочки и положил рядом со столовым прибором.

— Мэри-Аделин снова опаздывает. Ее брат покидает нас на целых два года, а она не спешит явиться к прощальному завтраку. Я назвал бы это несколько странным.

— Ах, мистер Рейси!.. — нерешительно отозвалась миссис Рейси.

— Нахожу это несколько странным, — повторил мистер Рейси. — Впрочем, — добавил он не без едкой иронии, возможно, Господь в своей мудрости наградил меня странной дочерью.

— Боюсь, что у Мэри-Аделин разыгралась мигрень. С утра она просто не могла оторвать головы от подушки, — быстро вмешалась сестра. Мистер Рейси насмешливо поднял брови. Наступила очередь Льюиса.

— Опасаюсь, сэр, что во всем виноват я один…

Миссис Рейси стала еще бледнее. Сара-Энн залилась румянцем, а мистер Рейси откликнулся ворчливо и недоверчиво: — В чем это ты виноват?..

— Разве не из-за меня, сэр, вчера все выпили лишнего…

— Ха-ха-ха! — захохотал мистер Рейси, и гроза миновала.

Он отодвинул стул, улыбнулся и сделал знак Льюису, после чего, оставив дам за столом мыть посуду (в порядочных нью-йоркских домах этот обычай пока еще сохранился), оба, отец и сын, удалились в кабинет мистера Рейси.

Чем занимался его отец, уединяясь в своем кабинете, всегда оставалось загадкой для Льюиса (вернее всего, проверял там счета, может статься, раздумывал, какую еще новую гадость поднести своему семейству). То была небольшая, почти что пустая, угнетающе действовавшая на всех, кто входил в нее, комната, и Льюис, у которого и так замирало сердце каждый раз, как ему приходилось ступать за ее порог, упал духом еще более обычного. «Вот оно!» — сказал он себе.

Мистер Рейси устроился в единственном в комнате кресле.

— Друг мой, лишнего времени у нас нет, но я успею сказать тебе самое главное. Час-другой — и ты начнешь путешествие. Это важный момент в жизни каждого юноши. Твои способности и природные данные, как и материальные средства, предоставленные тебе, позволяют надеяться, что путешествие твое будет успешным и ты вернешься домой настоящим мужчиной…

Пока что ничего неожиданного. Льюис знал все это заранее. Он молча склонил голову, выражая согласие.

— …Настоящим мужчиной, — повторил мистер Рейси, — готовым занять свое место в жизни нашего общества. Полагаю, что тебе предстоит стать видной фигурой в Нью-Йорке. Денег у нас достаточно, — мистер Рейси откашлялся, — но деньги — не все, хотя ты всегда должен помнить, что это — всему основа. Воспитание, внешний лоск, знание света — вот чего не хватает многим из нашего круга. Что они знают о живописи, о словесном искусстве? Допускаю, наша страна не имела достаточно времени, чтобы создать свою живопись, написать свои книги… Ты что-то хотел сказать? — прервал себя мистер Рейси с фальшивой предупредительностью.

— Нет, нет… — пробормотал Льюис.

— А то мне казалось, ты придаешь слишком много значения потугам этих писак, рифмачей-богохульников. Говорят, у трактирной швали их горячечный бред имеет какой-то успех.

Льюис смутился, поняв, в кого метит отец, но ничего не сказал, и мистер Рейси продолжал свою речь:

— У нас нет своего Байрона… А где Вальтер Скотт? Где Шекспир? То же и в живописи. Где наши Старые мастера? Что говорить, есть художники не без дарования, но лишь современного склада. Шедевры же были созданы в давние времени, и по большей части мы довольствуемся их копиями… Так вот, милый мальчик, я поделюсь с тобой замыслом, который, уверен, должен тебя порадовать. Я знаю, как ты любишь искусство, и я намерен эту любовь поощрять. Разумеется, место, которое ты займешь в нашем обществе, обязательства джентльмена и богатого человека не позволят тебе добиваться признания в качестве живописца или знаменитого скульптора. Но я вовсе не против того, чтобы ты научился владеть резцом или кистью как любитель, я имею в виду и на время своего путешествия. Такого рода занятия образуют твой вкус, воспитают верность суждения и помогут тебе в важном деле — собрать для меня коллекцию живописных шедевров, заметь, оригинальных полотен, ни в коем разе не копий. Копии, — подчеркнул свою мысль мистер Рейси, — пусть собирают те, кто менее взыскателен, или те, кто не может себе иного позволить. Да, дорогой мой Льюис, я решил создать галерею, фамильную галерею шедевров, которая будет переходить в нашей семье по наследству. Твоя мать полностью разделяет мой замысел. И ей хочется тоже, чтобы у нас на стенах красовались создания прославленных мастеров-итальянцев. Не знаю, удастся ли нам приобрести Рафаэля, но мы купим Доменикино, Альбано, Карло Дольчи, Гверчино… Карло Маратту, парочку-другую пейзажей Сальватора Розы…[10] Надеюсь, ты понял, что я имею в виду. Мы создадим так фамильную галерею Рейси, и тебе, Льюис, выпала честь заложить основу собрания. — Мистер Рейси умолк и отер стекавший по лбу пот. — Полагаю, что лучшей миссии я не мог для тебя и придумать.

— Разумеется, сэр, еще бы! — вскричал Льюис, вне себя от волнения. Ничего подобного он не предвидел, и сердце его колотилось от счастья и гордости. На минуту он позабыл про любовь и про Триши, позабыл обо всем. Он представил себе, как станет бродить среди созданий искусства, которые доселе созерцал лишь в мечтах, и будет не только восторженным их почитателем, — о! — а тем счастливцем, которому предоставлено право отобрать иные из них, даже пусть самые малые, и увезти их домой. Он лишь с трудом сознавал, что за счастье ему привалило: волнение, как и раньше случалось, лишило его дара речи.

До него доносилось, гудение мистера Рейси, развивавшего в деталях свой план. С обычной обстоятельностью и педантизмом мистер Рейси сообщил, что один из владельцев Лондонского банкирского дома, где для Льюиса будет открыт денежный счет, сам является собирателем живописи, и он согласился снабдить юного путешественника рекомендательными письмами к другим знатокам искусства во Франции и в Италии; так что Льюису будет открыта возможность совершить все намеченные покупки, пользуясь их покровительством и их компетентным советом.

— И чтобы ты чувствовал себя с этими собирателями и знатоками на равной ноге, — продолжал свою речь мистер Рейси, — я предоставил тебе на расходы круглую сумму. Я даю десять тысяч, чтобы ты путешествовал эти два года, ни в чем себе не отказывая. Я кладу дополнительно на твое имя другие пять тысяч… — Он выдержал паузу, после чего продолжал с особой отчетливостью, чтобы сыну врезалось в память каждое слово: — Особо пять тысяч на покупки картин, которые — я прошу твоего внимания — перейдут по наследству сначала к тебе, а далее, будем надеяться, к твоим сыновьям, и внукам, и правнукам, пока будет длиться род Рейси.

Эти заключительные слова как бы имели в виду, что по своей долговечности династия Рейси не уступит и самим египетским фараонам.

Голова Льюиса шла кругом. Подумать, пять тысяч! Даже в долларах это была огромная сумма, ну а на европейские деньги просто неисчислимая… «Напрасно отец заранее отчаивается, — думалось Льюису, — если я кое-что сберегу, откажусь от излишних роскошеств, я еще удивлю его Рафаэлем. А мама, какая милочка, какой молодец! Вот для чего она постоянно на всем экономила. А я-то считал это скупостью и крохоборством…»

У Льюиса в глазах были слезы, и, хотя он молчал, его распирало желание выразить отцу свой восторг и признательность. Он вошел в кабинет, чтобы выслушать проповедь о деньгах, что счет любят, и еще, может быть, назидания о «подходящей женитьбе» (он заранее знал, какую из дочек Гуззарда отец ему прочит в жены). И что же? Вместо того ему дают кучу денег, велят ее тратить по-царски и поручают купить великолепную коллекцию живописи.

— Ну, нет, — пробормотал он под нос, — без Корреджо[11] я не вернусь.

— Так что же ты скажешь? — прогудел мистер Рейси.

— Что сказать мне вам, сэр?! — вскричал Льюис и прижался щекой к исполинскому склону под отцовским пикейным жилетом.

В потоке восторга он не упустил молчаливо приметить, что отец не сказал ничего, что шло бы вразрез с его, Льюиса, планами касательно Триши. Может быть, мистер Рейси догадывается об их тайных замыслах, даже мирится с ними? На минуту у Льюиса промелькнуло сомнение: не вернее ли было бы открыться во всем отцу. Впрочем, боги грозны и тогда, когда милостивы, и быть может, в эти минуты особенно опасны для смертных…

Часть II

4

Льюис Рейси стоял на скалистом выступе и зачарованным взглядом смотрел на Монблан.

Царил ослепительный август, но здесь, высоко в горах, воздух был ледяным. Льюис укутался в плащ на теплом меху, который по мановению руки принес ему взятый в европейское путешествие камердинер, ожидавший теперь на почтительном расстоянии внизу. Еще ниже, у поворота горной дороги, стоял элегантный и легкий путевой экипаж, в котором он путешествовал.

Прошел всего год с небольшим с того дня, когда, стоя на палубе уходящего в океан пакетбота, он простился с Нью-Йорком, и надо сказать, что спокойно взиравший сейчас на красоты Монблана молодой человек находил в себе мало общего с тем расплывчатым юнцом, каким был покидавший Нью-Йорк Льюис Рейси; разве только одно их сближало — в глубинах его существа жил все тот же старинный страх перед Рейси-старшим. Но и этот подспудный страх был теперь изрядно ослаблен разделявшим их расстоянием и протекшим со дня их последней беседы временем; он остался за линией горизонта, застрял, так сказать, на другом конце света и напоминал о себе лишь в минуты, когда в какой-нибудь из европейских банкирских контор клерк вручал Льюису надписанный отцовской рукой аккуратный, с сургучной печатью пакет. Старший Рейси писал сыну редко, когда же писал, то выражал свои чувства натянуто и высокопарно. Взяв в руки перо, мистер Рейси испытывал скованность и его природная склонность к сарказму терялась в округлых периодах, сочинение которых давалось ему нелегким трудом. Так что в письменном виде эта страшившая Льюиса черта отцовской натуры давала знать о себе разве что в начертании той или иной характерной литеры и еще в нестерпимом педантстве, с которым отец выводил на конверте: «Льюису Рейси, эсквайру».

Не будем настаивать, что молодой человек вымел из памяти все, чему к этому времени истекла годичная давность. Многое он продолжал хранить, или, точнее сказать, перенес в память нового Льюиса, которым он ныне стал; например, сердечную склонность к Триши, которую, к его удивлению, не смогли притушить ни слащавые чары английских красавиц, ни миндалевидные очи всех гурий Востока. Не раз, блуждая по улочкам какого-нибудь овеянного преданиями старого города или отдаваясь красе навевавшего томную грусть пейзажа, он бывал поражен, когда вдруг перед ним возникало скуластое, с выпуклым лбом и широко поставленными глазами маленькое смуглое личико Триши; так застывал он в каком-нибудь экзотическом здешнем саду, услышав запах вербены, той самой вербены, что цвела у них дома у самой веранды. Триши была некрасива; его новые впечатления не только не шли вразрез с этим мнением его домашних, но скорее подтверждали его; ее облик не совпадал ни с одним из признанных образцов женского обаяния; и все же, почти позабыв вкус ее поцелуев и эти особые, терпкие нотки в ее голосе, он хранил ее образ и в сердце, и в разуме не менее прочно, чем прежде. Случалось, не без некоторого чувства досады он мысленно клялся, что вполне в его власти сделать усилие и расстаться с ней навсегда; время, однако, бежало, все оставалось по-прежнему; так таится изображение на дагерротипной пластинке; оно вне вашего взора, но оно — там.

Причем новому Льюису вся эта юношеская влюбленность казалась не столь уже важной. С высоты обретенной им зрелости Триши Кент представлялась теперь скорее милым ребенком, чем путеводной звездой, Беатриче, как ему это чудилось раньше.

Улыбнувшись своей умудренной новой улыбкой, он подумал сейчас, что, как только приедет в Италию, непременно возьмется за большое послание к Триши; он давно уже ей не писал. Льюис начал свое путешествие в Лондоне и провел там около месяца; собрал письма и рекомендации, приобрел экипаж и все нужное для дальнейшей поездки, после чего принялся колесить по стране, посещая старинные города и овеянные преданиями замки, от Эбботсфорда и до Кенилворта, стараясь не пропустить ничего, что заслуживало внимания просвещенного путника. Потом пересек Ла-Манш, высадился в Кале, не спеша докатил до Средиземного моря, снова сел на корабль до Пирея; а затем, преобразившись из туриста в гяура, ушел с головой в новый, сказочный мир.

Надо думать, что именно странствия по Востоку и превратили его в нынешнего Льюиса Рейси. Притягательный и пугающий, романтичный и зачумленный, с соловьями и блохами, исполненный плутовства и поэзии, этот Восток и в блеске своем, и в убожестве оказался совсем иным, нежели тот, что мерещился юному Льюису по прочитанным книгам. Так что же могло в нем остаться от нью-йоркской Кэнел-стрит и лужайки над заливом после базаров Смирны, после Дамаска, Пальмиры, после Акрополя, Митилены и Суниона? Даже москиты, единственно напоминавшие ему здесь о доме, казались иными москитами, вернее всего, потому, что кусали его на фоне иного пейзажа. И что значат страхи, посещавшие некогда вас на берегу Гудзона, в Нью-Йорке, для того, кто проехал пустыню в арабском бурнусе, кто ложился спать в шатрах из козлиных шкур, отбивался от разбойников на Пелопоннесе, был однажды ограблен проводниками в Баальбеке и многократно обобран таможенными чиновниками в каждой новой стране, куда шел его путь. Мудрено ли, что прежний, оставшийся в прошлом, привыкший к уютной, размеренной жизни малыш казался новому Льюису заспиртованным эмбрионом. Даже громы мистера Рейси-старшего представлялись ему не более чем ворчанием далекой грозы, какое порой доносится в летний спокойный вечер. И собственно почему он должен бояться мистера Рейси, когда его не страшит сам Монблан?

Продолжая взирать как равный на равного на грозную вершину горы, он заметил, что возле его кареты остановился другой экипаж, из которого с живостью выскочил молодой человек и в сопровождении слуги стал подниматься по склону. Льюис сразу узнал и карету, и ее легонького молодого владельца — его синий сюртук, развевавшийся шейный платок и шрам на лице, несколько портивший его выразительный изящно обрисованный рот. Это был англичанин, прибывший вчера в их гостиницу с гидом и камердинером, и с таким грузом книг, рисовальных принадлежностей и путевых карт, перед которым собственный багаж Льюиса полностью пасовал.

Льюис с опаской отнесся к новоприбывшему; за обедом тот сидел, погруженный в задумчивость, и, казалось, не замечал ничего, что творится вокруг. По правде сказать, Льюис жаждал с кем-нибудь побеседовать. Переполненный впечатлениями, он не имел для них выхода, не считая скудных записей по вечерам в дневнике, и настоятельно чувствовал, что должен их выразить в форме живого рассказа или они пропадут, обесцветятся, сольются с рассказами тысяч других. И этот новоприбывший, такой синеглазый — под цвет своего сюртука, — с выразительным ртом и со шрамом, казался ему желательным собеседником. Англичанин, однако, оставался бесчувственным к тайным мечтаниям Льюиса, сидел с видом как бы отсутствующим (так казалось самолюбивому Льюису), подобно тому как античные боги, не желая общаться со смертными, закрывали себя облаками. Покидая столовую, он сухо пожелал доброй ночи. Льюис льстил себя мыслью, что ответил не менее холодно.

Но сегодня все было иначе. Незнакомец подошел, поднял шляпу с великолепной, спутанной гривы волос и, приветливо улыбаясь, спросил, не интересуют ли Льюиса, случаем, очертания перистых облаков.

И голос его, и улыбка внушали доверие, а взгляд был таким подкупающим, что этот странный вопрос показался Льюису и естественным и уместным. Если он и был удивлен, то лишь самым приятным образом. Покраснев оттого, что ничего в облаках не смыслит, он ответил, не мудрствуя:

— Мне кажется, сударь, что меня интересует решительно все на свете.

— Славно сказано! — воскликнул новый знакомый и протянул Льюису руку.

— Но не скрою от вас, — отважно добавил Льюис, — к перистым облакам я специально никогда не приглядывался.

— Почему бы вам не начать? — весело предложил собеседник, на что Льюис ответил столь же веселым согласием. — Стоит только вглядеться попристальней, и рождается интерес, — сказал незнакомец уже более серьезно, — а вы, как мне кажется, принадлежите к тем избранным, кому дан зоркий глаз… — Льюис вспыхнул от удовольствия. — Вы из тех, кто ищет дорогу в Дамаск,[12] — продолжал собеседник.

— Я уже побывал в Дамаске, — воскликнул в ответ Льюис, жаждая поделиться подробностями своего путешествия, и покраснел еще гуще, поняв с опозданием, что о Дамаске речь шла лишь в метафорическом смысле.

— Побывали в Дамаске? Собственной персоной? — просиял молодой англичанин. — Так это не менее интересно — по-своему, — чем строение облаков или мхов. Сейчас, — сказал он, указывая на вершину Монблана, — мне предстоит запечатлеть на бумаге эти зубцы. Рисовальщик я не очень искусный, и вам будет скучно смотреть на мою мазню перед лицом столь великого подлинника. Но надеюсь, что вечером — мы ведь, кажется, с вами в одном отеле — вы пожертвуете чуточку вашего времени и расскажете мне что-нибудь о своих путешествиях. Отец положил мне в ящик с кистями несколько бутылок старой мадеры, и, быть может, вы согласитесь отобедать со мной, — добавил он все с той же неотразимой улыбкой… После чего расстелил на скале плащ, слуга развязал саквояж с рисовальными принадлежностями, и когда Льюис подходил к своему экипажу, его новый знакомый уже полностью углубился в работу.

Мадера оказалась на славу, как и обещал молодой англичанин. Возможно, что именно эта бутылка вина и сообщила некий золотой ореол их беседе; а быть может, и так, что красноречие синеглазого собутыльника заставляло Льюиса Рейси, весьма скромного потребителя вин, подносить к губам каждую новую рюмку, словно он пил нектар.

Приняв приглашение к обеду, Льюис втайне рассчитывал, что обрел наконец аудиторию для рассказа о своих путешествиях, но когда их встреча закончилась (уже после полуночи), он вдруг обнаружил, что был большей частью внимательным слушателем. Притом не было ощущения, что он не сумел вволю высказаться. Но каждое произнесенное слово подхватывалось собеседником и омывалось в волнах столь живительного воображения, что начинало сверкать подобно пыльному камушку, брошенному в быстро текущий ручей. Внимательно слушая Льюиса, тот умел повернуть рассказ под новым углом, подвести к неожиданным выводам, и будничный, мало чем примечательный факт вдруг превращался в подобие брызжущего огнем ограненного хрусталя. Духовный мир англичанина оказался несметно богатым, оставляя далеко позади и познания, и круг мыслей Льюиса, но его непритворная страсть к общению, радушие и прямота в обращении с младшим товарищем говорили о щедрой готовности делиться своими сокровищами. Нет, не в вине была магия, не бутылка мадеры придала их беседе подобие волшебного сна; вернее будет сказать, что каждая капля мадеры — превосходной старой мадеры, как позднее выяснил Льюис, — была как бы освящена волшебством их беседы.

— Нам обязательно нужно вместе поехать в Италию, — сказал на прощание молодой англичанин, — я хотел бы помочь вам кое-что повнимательнее там рассмотреть. — И в ночной тишине, расставаясь на гостиничной лестнице, они поклялись в вечной дружбе.

5

В Венеции, в неприметной на вид церквушке, почти что часовенке, о которой ни слова не было сказано в туристском путеводителе, у Льюиса Рейси открылись глаза. Когда бы не молодой англичанин, с которым случай свел Льюиса[13] у Монблана, он в жизни не заглянул бы сюда. А не загляни он сюда, чего бы вообще стоило все его путешествие?

Он долго стоял озадаченный (он мог теперь в этом признаться) тем, что сначала он принял за скованность в позах и жестах изображенных на фресках людей, детски невинным, как ему показалось в ту пору, тщанием, с каким было выписано их платье, одежда (сколь по-иному смотрелись благородные складки на полотнах великих художников, которыми учил восхищаться в своих «Рассуждениях» сэр Джошуа![14]), и простодушным, словно лишенным экспрессии выражением их юных лиц (даже в седобородых старцах присутствовало нечто младенческое). Но вдруг вниманием Льюиса завладело одно лицо на картине — круглощекая скуластая девушка с широко посаженными глазами в узорной, унизанной жемчугом сетке на волосах. Постойте, так это же Триши, в точности Триши Кент! Но кто бы посмел назвать ее теперь некрасивой! На картине она выглядела несравненной принцессой из сказки. И в какой волшебной стране проводила она свои дни! Ее окружали гибкие юноши, круглолицые, с капризными губками девушки, румяные старцы, черные до глянца арапы, диковинные птички и кошечки, кролики, щиплющие траву. И все это общество располагалось на золоченых террасах, под розовыми и голубыми аркадами, гирлянды из лавра ниспадали с балконов цвета слоновой кости, купола церквей и минареты вырисовывались на фоне летнего моря. Этот невиданный мир захватил, пленил Льюиса, и он не печалился более ни о благородных одеждах, ни о человеческих ликах, с запечатленными на них преувеличенными страстями, ни о темном, как сажа, колорите полотен; забыл обо всем, чем готовился восхититься у Сассоферрато и Гвидо Рени, Карло Дольчи, Карраччи, Ло Спаньолетто;[15] забыл даже о рафаэлевском «Преображении», хотя до того твердо знал, что это величайшая картина на свете.

Позднее Льюис ознакомился почти со всем, что следует видеть и знать изучающим итальянскую живопись. Он посетил Флоренцию, Неаполь и Рим, поехал в Болонью ради эклектической школы,[16] потом направился в Парму, чтобы увидеть Корреджо и Джулио Романо.[17] Но то, что открылось ему в самом начале, осталось волшебным зерном во рту; с этим зернышком он постигал язык птиц, и ему было внятно, что шепчет трава. Иной раз Льюису Рейси казалось, что, будь он даже один, без поддержки английского друга, который шел рядом с ним, вдохновлял, пояснял и указывал, — и тогда бы круглолицая маленькая Урсула провела бы его со спокойной уверенностью мимо всех, кто осмеливался вступать с ней в соперничество. Она была его ментором, его путеводной звездой. Какими бесцветными, пресными казались ему все эти мадонны в красном и синем, с потупленным взором, после того как он встретил ее вопрошающий девичий взгляд и вгляделся в узор на ее парче. Ему не забыть тот день, когда ради нее он отверг Беатриче Ченчи.[18] Ну а что до толстомясой нагой Магдалины у Карло Дольчи, вылупившейся на зрителя в доброй старой манере, да еще с этой книгой в руках, которую она не читает, фу… он с ней расстался и сам, не прибегая к чарам святой Урсулы…

Да, ему открылось новое царство искусства. И теперь, по милости Божией, ему выпала честь открыть это царство другим. Ему, так мало что знавшему и так мало что значащему Льюису Рейси! Подумать, как бы не эта случайная встреча на склонах Монблана, он остался бы прежним, как был. Он содрогнулся, представив себе целый сонм асфальтово-черных монахов, неаполитанских мальчишек в лохмотьях, томных мадонн и розовотелых амуров, которых он вез бы сейчас в багаже в трюме своего пакетбота.

В волнении, владевшем Льюисом, полыхал подлинно апостольский жар. Еще два-три часа — и он обнимет Триши, он вернется домой к своим почтенным родителям. Но это не все! Он также провозгласит свой новый завет всем тем, кто погряз в плену устарелых взглядов перед Сальватором Розой и Ло Спаньолетто.

По приезде Льюиса сильнее всего поразили две вещи: родительский дом над бухтой показался ему много меньше, чем он его помнил; а мистер Рейси, напротив, крупнее, чем он ожидал.

Признаться, это было совсем не то, к чему он готовился. Там, в Европе, их вылощенная «тосканская вилла» казалась ему довольно внушительной даже в сравнении с настоящими итальянскими виллами, послужившими якобы для нее образцом. Казалось же это, наверное, потому, что, проходя по обдуваемым ветром пустым анфиладам, он каждый раз представлял себе, как мягко ступает нога по дорогому ковру и как ярко пылает камин у них дома; он с нежностью вспоминал даже скрип родной половицы.

Тем временем образ родителя как бы усыхал в его памяти. Сколь узки, незрелы казались ему все суждения мистера Рейси. Что за вздор он молол, например, об Эдгаре По, поэте истинном, нет никакого сомнения, хоть Льюис знал теперь строки и более великих поэтов. А мелочное тиранство отца по отношению к матери, к сестрам! А что мистер Рейси знает вообще о людях, книгах, идеях, составляющих ныне духовный мир его сына? А безапелляционность, невежество, с которыми он выносил приговор произведениям искусства?

Правда, в сфере изящной словесности, располагая весьма скромными сведениями (большей частью почерпнутыми из «Получаса с известными авторами» — книги, которую мистер Рейси любил полистать, отдыхая после обеда), он не заявлял особых претензий на эрудированность («Тут я не профессор», — обычно говаривал мистер Рейси с небрежностью). Но, коль скоро речь шла о живописи или скульптуре, он претендовал на авторитетное мнение и бывал докторален: цитировал знатоков, приводил текущие цены и, как показал разговор перед отъездом сына в Европу, имел готовое мнение, кого брать и кого не брать в фамильную коллекцию Рейси.

Льюис не был настроен воинственно. Во-первых, Америка не Европа, во-вторых, со времени европейского путешествия мистера Рейси утекло много воды. Можно ли упрекать мистера Рейси в том, что картины, которыми он восторгался, более не вызывают восторгов, и откуда мистеру Рейси знать, почему так случилось? В годы, когда он был молод, художники, которым сейчас поклоняется Льюис, были почти неведомы; о них не писали ни критики, ни специалисты-исследователи.

Откуда было знать американскому джентльмену, щедро уплатившему своему итальянскому гиду, чтобы тот познакомил его с признанными вершинами живописи, что в этот самый момент, когда он, восторгаясь, стоит перед Карло Дольчи или Сассоферрато, тут рядом, под пылью и паутиной таятся неведомые шедевры.

Нет, Льюис не имел особых претензий, он почти что жалел отца. А войдя в кабинет и увидев мистера. Рейси, сраженного злой подагрой, с укутанной в плед ногой, он с особенной силой почувствовал, что должен проявить снисходительность…

Позже Льюис пытался вспомнить, что же было тому причиной: то ли поза отца — огромное брюхо больного словно вспучилось над диваном, а укутанная нога протянулась подобно горному кряжу, — толи виной оказался гудящий голос мистера Рейси, раздраженно отчитывавшего супругу и дочек, — только сыну почудилось, что особа отца заполняет весь кабинет без остатка.

— А теперь, досточтимые дамы, когда вы насытились поцелуями и объятиями, предоставьте и мне возможность побеседовать с сыном. — Но когда миссис Рейси и сестры в своих пышных нарядах, повинуясь приказу, покинули кабинет, стало, странное дело, еще теснее и Льюис еще более ощутил себя юным Давидом, вышедшим на бой без пращи.[19] — Отлично, сынок, — прогудел мистер Рейси, багровея и отдуваясь. — Вот ты и вернулся домой. Привез нам кое-какие истории о своих приключениях. И, как я могу заключить по поступившим счетам, парочку-другую шедевров для нашей фамильной коллекции.

— Что до шедевров, сэр, вы не ошиблись, — слегка улыбнулся Льюис и с тревогой отметил, что голос его прозвучал как-то тускло, а улыбка далась ценой ощутимых усилий.

— Вот и отлично… Отлично, — одобрил отец, помахивая рукой. Пальцы были лиловыми, как видно, их тоже не пощадила подагра. — Риди сделал, как ему было указано? Я велел все картины отправить на Кэнел-стрит вместе с твоим багажом.

— Разумеется, сэр. Мистер Риди встретил меня с точнейшими указаниями. Он не имеет привычки делать что-то по-своему.

Мистер Рейси взглянул на сына в упор.

— Не знаю, что ты хочешь сказать. Риди делает, как я велю. А если бы делал иначе, я не держал бы его тридцать лет.

Льюис молчал. Отец оглядел его испытующе.

— Ты, кажется, пополнел. Как здоровье? В порядке? Превосходно!.. Отлично!.. Да, чуть не забыл, у нас сегодня обедает Гуззард с обеими дочками. Надеются, я полагаю, увидеть тебя в наимоднейшем парижском жилете и галстуке. Твои сестры мне говорят, что Мальвина стала весьма элегантной девицей. — Мистер Рейси слегка хохотнул. «Старшая дочка Гуззарда. Так я и знал», — подумалось Льюису, и холодок пробежал у него по спине. — Теперь о картинах, — сказал мистер Рейси, заметно воодушевляясь. — Проклятая хворь приковала меня к дивану; лежа здесь, я могу лишь раздумывать о нашей коллекции. Пока доктора не поставят меня крепче на ноги, и я сам не взгляну на полотна, и мы не решим с тобой, как и где их развесить, никто не должен их видеть. Пусть Риди пока что займется их распаковкой. А в будущем месяце мы переедем все в город, и миссис Рейси, Бог даст, устроит такой прием, какого в Нью-Йорке не видывали. В честь наших картин и еще одного… гм… заслуживающего внимания события в биографии моего сына.

Льюис откликнулся негромким почтительным хмыканьем. Перед его затуманенным взором возникло задумчивое личико Триши. «Завтра же — к ней», — решил он, став снова самим собой, как только захлопнулась дверь отцовского кабинета.

6

Обойдя комнату в доме на Кэнел-стрит, где были расставлены распакованные Риди картины, мистер Рейси долго стоял в глубоком молчании.

Он взял с собой только Льюиса, брюзгливо отвергнув боязливые намеки своих дочерей и немую мольбу миссис Рейси, тоже страстно желавшую ехать. Хотя приступ подагры прошел, мистер Рейси все еще находился на положении больного и легко приходил в раздражение; посему миссис Рейси, опасавшаяся больше всего на свете разгневать супруга, прогнала дочерей прочь из комнаты при первых же признаках недовольства мистера Рейси.

Пока Льюис шел по пятам за прихрамывающим родителем, надежда в нем возрастала. Картины были расставлены по столам и по стульям, иные повернуты, чтобы уловить скудный свет, и в полумраке пустынного дома излучали какую-то новую, пленяющую душу красу. Нет, решительно он не ошибся, он должен был привезти именно эти картины!

Мистер Рейси молча стоял посреди комнаты; его лицо, с такой живостью выражавшее недовольство и ярость, было сейчас спокойным, почти неподвижным; Льюис знал эту маску отца, она скрывала замешательство и тревогу. «Что же, не сразу! Здесь надобно время!» — твердил он себе, сдерживая обуревавшее его юное нетерпение.

Мистер Рейси откашлялся, и эхо прокатилось по пустынному дому, после чего обрел речь, и голос его был бесстрастным, как до того его взгляд.

— Меня всегда удивляло, — сказал он раздумчиво, — как далеки от подлинника даже самые лучшие копии. Ты уверен, что это не копии? — вдруг резко спросил он.

— Разумеется, сэр. К тому же… — Льюис чуть не сказал: «Кто же станет писать с них копии?» — но, по счастью, осекся.

— Что значит «к тому же…»?

— К тому же… у меня были опытные советчики.

— Полагаю, что так. Я позволил тебе делать покупки только на этом условии.

Льюис почувствовал, что весь как бы съеживается, словно становится меньше по мере того, как раздувается рядом его отец. Но он взглянул на картины, и красота их одарила его животворным лучом.

Брови мистера Рейси зловеще сошлись, но лицо, осталось недвижным — с оттенком сомнения во взоре. Он не спеша огляделся.

— Что же, начнем с Рафаэля, — сказал он. Было заметно, что он не уверен, на какую картину он должен направить свой взгляд.

— Ну, сэр… В наши дни… Рафаэль… Я ведь писал, что отпущенных денег на это никак не хватит.

Мистер Рейси слегка погрустнел.

— И все-таки я надеялся. Вдруг попадется какая-нибудь второстепенная вещь… Что же, начнем тогда с Сассоферрато, — сказал он, справляясь со своим недовольством.

Льюис теперь был спокойнее, даже позволил себе чуть-чуть усмехнуться.

— У Сассоферрато сплошь второстепенные вещи. Его больше не ценят как мастера… Его время прошло…

Мистер Рейси застыл, уставившись взором на ближайшее полотно.

— Сассоферрато?.. Не ценят?.. Его время прошло?..

— Вот именно, сэр. Сассоферрато не место в подобной коллекции. — Льюису показалось, что он нашел правильный тон: у мистера Рейси застряла кость в горле; теперь ему надо откашляться и избавиться от Сассоферрато.

Еще минута молчания, после чего мистер Рейси, подняв свою трость, указал на небольшую картину. Юная девушка со вздернутым носиком и выпуклым лбом, в расшитой драгоценными украшениями маленькой шапочке была изображена на фоне искусно переплетенных цветов водосбора.

— Карло Дольчи. Манера его, но, признаться, не вижу характерной чувствительности.

— Пьеро делла Франческа![20] — триумфально объявил Льюис, весь трепеща от волнения.

— Копиист? — Отец строго посмотрел на него. — Значит, копия с Дольчи. Так я и думал.

— Дольчи тут ни при чем. Подлинник великого мастера. Более великого…

Промах был неприятный, мистера Рейси кинуло в жар, но он счел за лучшее подавить раздражение.

— Начнем тогда с менее великих, — сказал он медовым голосом. — Покажи Карло Дольчи.

— Здесь нет Карло Дольчи, — ответил Льюис без кровинки в лице.

Он не мог после вспомнить, что услышал в ответ. Помнил только, что долго стоял возле кресла, в котором полулежал обессилевший разом отец, такой же бледный, как он, и дрожащий.

— Да… Подагра… Теперь жди снова приступ… — бормотал мистер Рейси.

— Прошу вас, поедем домой, — умолял его Льюис. — Потом я вам все объясню, обо всем расскажу…

Старик бешено взмахнул тростью.

— Объяснишь мне потом? Расскажешь? Нет, изволь объясниться немедленно!.. Сию же минуту!.. Сын Гуззарда вернулся на прошлой неделе из Рима, привез Рафаэля, — добавил он хриплым голосом. Ему было действительно худо.

Льюис стал объясняться. Позднее ему казалось, что он слышал собственный голос, словно стоял в стороне и был равнодушным свидетелем. Он пытался доказывать то, что, как он полагал, должны были доказать без него и сами картины; приводил довод за доводом, низвергал богов и кумиров, возглашал новые имена. Эти новые имена пробудили новую ярость у мистера Рейси.

«Значит, после того, как я потратил полжизни, — читалось в его негодующем взоре, — на то, чтобы вытвердить, назвать без запинки какого-нибудь Ло Спаньолетто или Джулио Романо, изволь, начинай все с начала, с азов. Сколько еще надо маяться, ломать свой язык, пока я сумею с такой же спокойной уверенностью небрежно сказать, подводя гостя к картине: „А вот и мой Джотто ди Бондоне[21]“.»

Но и это еще не все, здесь кроется что-то похуже. Хорошо, он готов попотеть, он запомнит этого Джотто ди Бондоне, но тогда пусть ему гарантируют восхищение, почтительный взгляд. А если ответом будет недоумение, смешки? «Что?.. Как вы назвали его?.. Нельзя ли еще разок?» И так перед каждой картиной в его галерее — в фамильном собрании Рейси! Видение было столь горестным для мистера Рейси, что он поистине мог почитать себя жертвой предательства.

— Боже мой! Как, ты сказал, зовут этого малого? Карпатчер?[22] Не так ли? Приберег его под конец, считаешь главной жемчужиной? Знаешь, лучше бы твой Карпатчер держался своей профессии. Работал, наверное, смазчиком на этих европейских паровых поездах… — Мистер Рейси был вне себя, и остроты его были чуточку ниже обычного уровня. — Ну а этот вояка из золота, в розовых латах, — хоть вешай на елку, — этого кто написал? Как ты сказал, Анджелико?[23] Вот тут ты попался, мой мальчик. Никакого Анджелико нет, а есть Анжелика Кауфман,[24] женщина-живописец. И мошенника, вора, который выдал эту мазню за ее полотно, колесовать его надобно, четвертовать, и я его еще четвертую! Если есть на свете закон, он вернет мне все, что уплачено, до последнего медяка, не будь я Холстоном Рейси! Удачно купил, говоришь? Эта картина пяти центов не стоит! Боже мой, да понял ли ты, что я доверил тебе крупные деньги?

— Разумеется, сэр, конечно. И вот я подумал…

— Хотя бы сообщил, написал…

Льюис не мог сказать правду: «Если бы я написал, вы не дали бы мне их купить». Потому он нерешительно мямлил: «Я писал… намекал… Переворот во вкусах, в оценках… новые имена».

— Переворот в оценках? Новые имена? Да откуда ты взял это? Только на прошлой неделе я получил письмо от комиссионеров из Лондона, тех самых, которых я рекомендовал тебе так настоятельно. Они сообщают, что этим летом выставят на продажу полотно Гвидо Рени.

— Комиссионеры!.. Что они смыслят?

— Комиссионеры? Не смыслят? Кто же смыслит тогда? Уж не ты ли? — Мистер Рейси презрительно усмехнулся, белея от бешенства. Льюис, тоже белый как мел, не сдавался.

— Я писал вам, сэр, о своих новых знакомых. Мы вместе были в Италии, потом снова виделись в Англии.

— Да черт их всех побери! Никому не известные люди вроде художников, которых ты накупил. Я дал тебе список людей и обязал тебя с ними советоваться; я назвал имена художников, которых ты должен купить. Сделал все, послал на готовое. Не оставил ни малейших сомнений.

— Вот и эти картины, я думал, не оставят ни малейших сомнений. — Льюис нерешительно улыбнулся.

— Картины? Не оставят сомнений? Что ты хочешь этим сказать?

— Что картины защитят себя сами. Покажут, что их творцы много выше иных, кто снискал себе шумную славу.

Мистер Рейси зловеще захохотал.

— Много выше иных?.. Чье же это суждение? Надо думать, твоих друзей? Как зовут того малого, с кем ты подружился в Италии, кто искал для тебя картины?

— Джон Рескин, — ответил Льюис.

Хохот мистера Рейси становился все более глумливым.

— Всего-навсего Рескин. Джон Рескин, и все. И готов поучать всех на свете, до Господа Бога включительно. Кто отец твоего великого Рескина?

— Почтенный лондонский виноторговец.

Смех мистера Рейси вдруг оборвался. Его взгляд выражал теперь крайнее отвращение.

— Розничный?..

— Кажется.

— Тьфу!

— И не только Рескин, отец. Я писал тебе и о других английских друзьях, с которыми я познакомился на обратном пути. Все видели эти картины, и все согласились, что придет такой день, когда они будут стоить огромные деньги.

— Придет день?.. Жаль, они не назвали число, месяц и год. Ты писал о них, помню, Браун, Хант и Росситтер; кажется, я не ошибся. Нигде не встречал их имен. Разве только в торговом справочнике.

— Не Росситтер, отец. Его зовут Данте Россетти.[25]

— Ах, Россетти, прошу прощения. Интересно, чем промышляет отец мистера Данте Россетти? Продает макароны?

Льюис ничего не ответил, и мистер Рейси продолжал свою речь упорно и неуклонно.

— Мои друзья, к кому я направил тебя, — знатоки в вопросах искусства; люди, знающие цену картине; в тысяче безвестных полотен они найдут настоящего Рафаэля. Что же, приехав в Англию, ты не застал их на месте? Или они отказались тебе помочь? Только не лги, — сказал мистер Рейси, — потому что я точно знаю, что сын Холстона Рейси всегда найдет у них должный прием.

— Разумеется, сэр… Они были очень любезны…

— Без сомнения. Но это тебя не устраивало. Ты отверг их советы. Ты решил показать свою прыть перед кучкой невежд, таких же невежд, как и ты. Ты хотел… Да кто тебя знает, чего ты хотел!.. Ты забыл, что выполняешь данное тебе отцом поручение, что я твердо и ясно сказал, что делать и как поступать. И деньги! Великий боже! Все деньги пошли на покупку этих картин? Да никогда не поверю…

Мистер Рейси с трудом поднялся, опираясь на трость; он глядел на сына в упор яростным взглядом.

— Начистоту, Льюис! Деньги потеряны за игорным столом? Все эти Рескины, Росситтеры, Брауны — игроки, шулера, в том нет никакого сомнения. Ты, я думаю, не первый американский мальчишка, попавший к ним в лапы. Что?.. Не играл с ними в карты?.. Значит, женщины, Льюис? Потратил деньги на женщин. Да, господи боже!.. — вскричал мистер Рейси, нетвердым шагом ступая навстречу сыну. — Я не ханжа-пуританин и прямо скажу, мне приятнее знать, что деньги ушли на женщин, чем думать, что тебя обвели вокруг пальца, как последнего простака, и всучили тебе эту дрянь. Да это вырезки из Фоксова «Жития мучеников»,[26] а не картины для фамильной коллекции! Я тоже был молод, Льюис, где молодость, там и проказы… Начистоту, сэр, смелее! Деньги ушли на женщин!

— Нет.

— Не на женщин, — простонал мистер Рейси. — Деньги ушли на картины… Больше ни слова… Домой… Я еду домой. — Он обвел комнату налитыми кровью глазами. — Так вот она, коллекция Рейси. Мишура и скелеты. Ни одной женщины с нормальными женскими формами… Я скажу тебе точно, Льюис, на кого походят твои дурнушки-мадонны. Копия Триши Кент… Ты созвал маляров из всех стран Европы и заказал им ее портрет: только вот зачем — не пойму… Нет, не касайся меня… я сам… — прорычал мистер Рейси, тяжко шагая к выходу. С порога он бросил на сына испепеляющий взгляд. — И для этого ты превысил кредит? Нет, я еду домой один.

7

Мистер Рейси скончался почти через год, но все в Нью-Йорке считали, что его убила эта история с картинами. Назавтра, после того как он увидел их первый и единственный раз, мистер Рейси призвал своего юриста и переписал завещание. После чего слег с подагрой и так занемог, что никто не счел странным, что Рейси откладывали осенний прием, которым они хотели отметить открытие фамильной коллекции. И никто не докучал им расспросами по этому поводу. Но зато в их отсутствие во всех нью-йоркских гостиных коллекция Рейси была всю зиму предметом оживленных и пикантных бесед.

Кроме мистера Рейси только два человека видели эти картины. Мистеру Кенту их показывали, поскольку и сам он бывал когда-то в Италии; вторым, кто их видел, был Риди, экспедитор мистера Рейси, который занимался распаковкой картин. На расспросы родных и знакомых мистера Рейси мистер Риди скромно ответствовал, что единственное, о чем он берется судить в картинах, — это размер: одни бывают побольше, другие поменьше; что эти невелики: «Маловаты, я бы сказал».

Мистер Кент, как стало известно, напрямик изложил свое мнение мистеру Рейси, открыто сказал, что в Италии подобных картин не встречал и где мог добыть их Льюис, не представляет. На людях он отзывался о картинах уклончиво, и это сходило за дипломатичность, хотя проистекало скорее из робости мистера Кента. «Ничего неподобающего в сюжетах картин я не заметил» — вот и все, что любопытствующим удавалось узнать от него.

Что до Гуззардов, то, как все полагали, мистер Рейси просто боялся узнать их суждение; молодой Джон Гуззард только что привез Рафаэля. Неизбежны были сравнения, причем самого нелестного свойства. Потому мистер Рейси не вел бесед о фамильной коллекции ни с ними, ни с кем другим. А когда огласили его последнюю волю, оказалось, что он завещал все картины Льюису. Деньги, все до последнего цента, завещал дочерям. В большей части семейное достояние принадлежало супруге мистера Рейси, но это ничего не меняло. Как и всю свою жизнь, миссис Рейси точно следовала директивам супруга; среди них было, видимо, также и молчаливое указание тихо почить через полгода после него. После того как ее положили в могилу рядом с мистером Рейси на кладбище Тринити-Черч,[27] прочитали ее завещание: оно оказалось составленным в те же самые дни, что и духовная мистера Рейси, и явно им продиктовано. Льюису мать назначала пять тысяч долларов в год; остальное (а ее капитал под управлением мистера Рейси стал одним из крупнейших в Нью-Йорке) оставляла двум дочерям. Одна из них тотчас же вышла замуж за Кента, другая — за Гуззарда. Эта последняя — Сара-Энн (брат ее никогда не жаловал) — не упускала в позднейшие годы иной раз ввернуть в разговоре: «Я никогда не завидовала бедному Льюису, что ему одному достались эти смешные картины. У нас, вы ведь знаете, свой Рафаэль».

Дом стоял на углу Третьей авеню и Десятой улицы. Он перешел к Льюису Рейси от некоего кузена, составившего свое завещание «в старом нью-йоркском духе»: каждый наследник получал свою долю в зависимости от близости родственных уз, связывавших его с завещателем. Район был отдаленным, и дом был запущенным. Но Льюис с женой тотчас же туда переехали. До того они жили в Тарритауне отшельниками.

Их возвращение в Нью-Йорк прошло незамеченным. Льюис женился на Триши через год после смерти отца. Мистер и миссис Кент отнеслись к браку Триши скептически, даже сказали, что их племянница могла бы сделать и лучшую партию. Однако, поскольку один из их двух сыновей (с детства к тому же питавший нежные чувства к Триши) оставался пока неженатым, родители здраво решили, что лучше ей выйти за Льюиса, чем оставаться у них и ловить в свои сети Билла.

Пробежали четыре года со времени их женитьбы, и нью-йоркское общество так и позабыло о Триши и Льюисе, как если бы с той поры минуло полвека. Да и кто они, собственно? Триши знали как Золушку в доме у Кентов. Льюис действительно — было такое время — должен был унаследовать миллионы Холстона Рейси, но после известной прискорбной истории остался ни с чем.

Молодые Рейси свыклись со своей замкнутой жизнью, и когда Льюис сообщил жене, что к ним перешел по наследству дом дядюшки Эбенезера, Триши всего только чуть подняла глаза от работы: она рукодельничала — украшала вышивкой одеяльце для будущего младенца.

— Нью-йоркский дом дядюшки Эбенезера?

Льюис перевел дыхание.

— Теперь я выставлю наши картины.

— Ах, Льюис! — Она выронила из рук одеяльце. — Ты хочешь туда переехать?

— Ну конечно, это очень просторный дом. А в двух угловых залах я размещу галерею. Отличное освещение! Помнишь, где дядюшка Эбенезер лежал в гробу?

— Ах, Льюис!

Если что утверждало Льюиса Рейси в мысли, что он волевой человек, это «ахи» его жены. Принимая от Триши дань беззаветной покорности, он даже испытывал нечто вроде отцовской тяги повластвовать, но, конечно, без всяких недобрых намерений.

— Там нам будет получше, Триши. Я ведь знаю, ты здесь скучаешь.

Она вспыхнула.

— Я? Я с тобой нигде не скучаю. И там, на Десятой улице, нам тоже будет житься прекрасно. Но нужен ремонт…

Он кивнул озабоченно.

— Да, придется взять деньги взаймы. А не хватит, — добавил он тише, — заложим картины.

У нее навернулись слезы.

— Не надо! Я смогу сэкономить.

Он взял ее за руку, повернулся к ней боком; он знал, что лицо его в профиль выглядит тверже. Он был не уверен, что Триши поняла его замысел, но пока оно, может, и лучше. Льюис стал теперь часто отлучаться в Нью-Йорк, ушел с головой в очень важные планы, корпел над бумагами непонятного содержания; а Триши все эти томительные летние месяцы просидела в Тарритауне, ожидая ребенка.

К концу лета появилась малютка, ее назвали Луизой; а когда ей исполнилось полтора или два месяца, семейство в полном составе переселилось в Нью-Йорк.

«Вот он, желанный час», — думалось Льюису, когда экипаж, подскакивая на неровностях мостовой, катил по Десятой улице к дому дядюшки Эбенезера.

Лошади стали, он помог выйти жене, нянька несла младенца, все подошли к подъезду.

— Ах, Льюис! — вскричала Триши, и малютка Луиза издала сочувственный вопль.

Над входной дверью дядюшки Эбенезера, респектабельной дверью, ведущей в почтенный дом, красовалась большая вывеска. Золотыми литерами по черному полю на ней было начертано:

ГАЛЕРЕЯ ХРИСТИАНСКОГО ИСКУССТВА

Открыта по будним дням от 2 до 4

Входная плата — 25 центов. Для детей — 10 центов

Увидев, что жена побледнела, Льюис крепко взял ее за руку.

— Поверь, это единственный способ, чтобы картины получили известность. И я добьюсь этого, несмотря ни на что. — В его голосе послышалось что-то от прежнего Льюиса.

— Хорошо, дорогой. Но ты хочешь пускать всех желающих?.. Даже случайных прохожих?..

— Если мы позовем только наших друзей, ничего не изменится. Они видели эти картины, и мы знаем, что они скажут.

Триши вздохнула, признавая его правоту.

— Ну, а… плата за вход?

— Позднее, если удастся, мы ее упраздним.

— Ах, Льюис, я так тебя понимаю.

Храбро взяв его под руку, она переступила порог под этой ужасной вывеской. Протестовавший младенец вопил в арьергарде.

— Наконец я увижу картины при ярком свете! — воскликнула Триши, входя в вестибюль, и остановилась, чтобы горячо обнять мужа.

— Теперь им отдадут должное! — откликнулся Льюис, осчастливленный поддержкой жены.

Когда, покинув Нью-Йорк, они затворились от мира, Льюис решил не читать ежедневных газет. Триши охотно его поддержала, и они стали жить у себя в Тарритауне, как если бы домик их был наглухо заперт или стоял бы вообще на иной, более счастливой планете.

Однако наутро, в назначенный день вернисажа, Льюис нарушил свое строгое правило и тайно отправился за свежими выпусками главных нью-йоркских газет. Вернувшись, он прошел прямо в детскую, где Триши в этот час обычно купала ребенка. Но он опоздал — купание было закончено, малютка дремала в своей скромной кроватке, а Триши, закрыв руками лицо, сидела одна у камина. Было нетрудно понять, что она обо всем уже знала.

— Полно, Триши, не принимай близко к сердцу, — сказал Льюис нетвердым голосом.

Она подняла залитое слезами лицо.

— Ах, дорогой мой… А я-то уверена, что ты не читаешь газет…

— Сегодня особый день, Триши.

— Конечно, особый. И ты совершенно прав. Какое это имеет значение?

— Никакого решительно. Все, что нам с тобой нужно, — это терпение и немного настойчивости…

На минуту она задумалась. Потом обняла его и склонила головку к нему на плечо.

— Дорогой мой, я все подсчитала, и, поверь, очень старательно. Пусть мы даже сэкономим на топливе, станем топить только в детской, все равно нам не хватит на смотрителя и на швейцара. Ты ведь хочешь, чтобы галерея была открыта все будние дни.

— Я подумал об этом, Триши. Я сам буду смотрителем, и я сам буду швейцаром.

Он посмотрел ей в глаза. Как она это примет? Она побледнела и еле сдержала слезы.

— Ах, как занятно! — сказала она весело. — У тебя будет случай, Льюис, послушать, что они там говорят. Ведь стоит им раз присмотреться к картинам, понять, почувствовать их, и у них появятся преинтересные мнения… Скажи, я права? — Она отвернулась от мужа и подняла из кровати спящую девочку. — А ты как считаешь, малютка?

И Льюису тоже пришлось на минутку отвернуть лицо в сторону.

«Найдется ли во всем нашем городе другая такая женщина?» — спросил он себя. О, нью-йоркское общество сумеет насытиться этим новым скандалом: Льюис Рейси — швейцар и смотритель собственной галереи. Каково будет бедной Триши! Она ведь более чувствительна к грубым насмешкам, чем он, и она не захвачена его апостольским рвением. Каково будет ей терпеть их глумление и шутки? Но Льюис тут же прогнал свои невеселые мысли. Пробил час! Он докажет им всем, что это великая живопись, — ни о чем другом он не станет сейчас и думать! Ухмылки невежественных газетчиков его не тревожат. В его галерею придут просвещенные, разумные люди. Они увидят, поймут… И он им в этом поможет.

8

Вначале посетителей было достаточно, но голос картин оставался для них невнятен — не помогли и старания Льюиса. Поскольку считалось невиданным, чтобы человек в своем собственном доме показывал картины за деньги, и газеты язвили по этому поводу, то в самые первые дни галерея подверглась набегу охотников до шумных сенсаций. Эти гости вели себя дурно, и однажды, чтобы выставить их, пришлось даже позвать полисмена, который впервые за всю свою профессиональную практику столкнулся с подобной задачей. Вскоре, однако, само название на вывеске — речь ведь шла о «Христианском искусстве» — охладило этот класс посетителей, и их сменили другие, тупо-благопристойные. Они с рассеянным видом бродили по залам и, покидая выставку, говорили, что деньги потрачены зря. Позднее и этих не стало — наступил полный спад. От двух и до четырех каждый день Льюис, ежась от холода, сидел, окруженный своими сокровищами, или мерно шагал по пустынным, покинутым залам. Но он не считал сражение проигранным: вот-вот откроется дверь — и войдет посетитель. Тот самый, кого он так ждет.

Был вьюжный февральский денек, и Льюис уже более часа шагал по своей галерее, когда к дому подкатил экипаж. Он спешно распахнул двери; под шуршание шелков вошла Сара-Энн Гуззард, его сестра.

На мгновение Льюис опешил — так случалось в былые дни, когда он представал перед мистером Рейси. Годы замужества и миллионы придали его круглолицей сестре нечто от устрашающей фамильной величественности. Но Льюис встретил отважно ее пустой взгляд.

— Здравствуй, Льюис, — важно молвила миссис Гуззард, но тут же запнулась.

— Здравствуй, Сара-Энн. Рад, что ты пришла взглянуть на картины.

— Я пришла проведать тебя и свою жену… — Она снова запнулась, нервно огладила платье и быстро добавила: — И спросить, долго ли будет тянуться эта комедия?

— Ты имеешь в виду галерею? — усмехнулся невесело Льюис. Покраснев, она молча кивнула. — За последнее время, по правде сказать, зрителей поубавилось.

— Слава Всевышнему!

— Но пока жив хоть один человек, который захочет взглянуть на мои картины, я буду здесь, чтобы встретить его… Вот как тебя…

Она содрогнулась.

— Льюис, боюсь, ты не вполне представляешь…

— Вполне представляю.

— В чем же дело? Покончи с этим. Или тебе еще мало?

— Болтовни о картинах?

— Болтовни о тебе. Среди родственников. Во всех нью-йоркских гостиных. Ты бросаешь тень на отца.

— Отец сам завещал мне эти картины.

— Да, но не для того, чтобы ты выглядел с ними шутом.

Льюис холодно, рассмотрел возражение сестры.

— Ты уверена? А я думаю, для того он их мне и оставил.

— Не черни память покойного! Довольно и того, что ты сделал. Я не знаю, как терпит твоя жена. Ты унижаешь ее.

Льюис сдержанно улыбнулся.

— Унижение ей не впервой. Ее достаточно унижали у Кентов.

Сара-Энн покраснела.

— Я уйду, если ты будешь так со мной разговаривать. Я пришла с согласия мужа.

— Муж позволил тебе навестить брата?

— Он позволил мне обратиться к тебе с деловым предложением.

Льюис изумленно поглядел на сестру. Она залилась еще пущим румянцем, до самых лент своей шелковой шляпки.

— Вы решили купить мою галерею? — спросил он в качестве шутки.

— Разумеется, нет, ты нарочно дразнишь меня. Впрочем, на что не пойдешь, когда надо спасать имя Рейси… — Взглянув на картины, она опять содрогнулась. — Так слушай, мы с Джоном согласны удвоить пособие, которое тебе назначила мама. Но с одним непременным условием: ты покончишь с этой затеей. А мерзкую вывеску снимешь сегодня же.

Льюис молчал, как бы взвешивая предложение сестры.

— Я очень признателен, тронут и… удивлен тем, что вы предлагаете. Но, прежде чем я скажу «нет», мне хочется тоже внести предложение. Я готов провести вас с Джоном по своей галерее. А увидев картины, я уверен, вы сами поймете…

Теряя свою величавость, миссис Гуззард отпрянула:

— Нет, нет, ни к чему… Я и отсюда их вижу… Да и не берусь быть судьей.

— Ну что же, тогда пойдем в детскую и посмотрим на Триши и девочку.

— Да, конечно, — она подняла на брата растерянный взгляд. — Значит, ты не согласен, Льюис? Подумай еще. Ты ведь сам говоришь, что посетителей нет. К чему же упорствовать?

— Я жду… В любую минуту может прийти настоящий ценитель.

Ничего не добившись, миссис Гуззард пригладила перышки и пошла наверх вслед за братом.

— Мэри-Аделин, ты как попала сюда? — вскричала она, застыв на пороге детской. Триши сидела перед камином с ребенком на руках, а с низкого кресла напротив привстала другая дама, тоже пышно наряженная, но, несмотря на свои шелка и меха, державшаяся с несколько меньшим апломбом, чем миссис Гуззард. Миссис Кент подбежала к Льюису и прижалась к нему пышной щечкой; тем временем Триши поздоровалась с Сарой-Энн.

— Вот уж никак не думала встретить тебя, — заявила сестре миссис Гуззард. Было ясно, что она не посвятила сестру в свой благотворительный замысел и теперь опасалась, что это сделает Льюис. — А я просто так на минутку заехала поглядеть на милую крошку, на ангельчика… — И, громко шурша шелками, она обняла изумленную девочку.

— Я рада тебя здесь увидеть, — простодушно ответила Мэри-Аделин.

— Давно бы заехала, да эти вечные хлопоты. Триши поймет меня. Быть хозяйкой большого дома…

— Разумеется… И вы не побоялись этой ужасной погоды… — пришла к ней на помощь Триши.

Миссис Гуззард слегка подняла густые отцовские брови.

— В карете четверкой погоды не замечаешь. Какой прелестный ребенок! Прелестный! Мэри-Аделин, — строго сказала она, — если ты уже собралась, поедем в моем экипаже. — Но Мэри-Аделин тоже была важной дамой и спокойно встретила взгляд старшей сестры.

— Благодарю, Сара-Энн, карета ждет меня у подъезда, — возразила она. Потерпев вновь фиаско, Сара-Энн удалилась, взяв Льюиса под руку. Но привычка подчиняться сестре взяла верх в душе Мэри-Аделин. На лице ее появилось детски робкое выражение, и она поспешно надела свои меха.

— Я напрасно так резко ответила… Ей просто хотелось поехать вместе со мной… — пояснила она, и через две-три минуты он с усмешкой глядел, как обе сестры покатили в карете Гуззардов.

Он вернулся в детскую, где Триши баюкала девочку.

— Тебе не угадать, дорогая, зачем приезжала к нам Сара-Энн. Предложить отступную, чтобы я закрыл галерею.

Триши встретила это сообщение мужа, в точности как он того ожидал: она рассмеялась своим воркующим смехом и крепче прижала к груди малютку. Не без некоторого коварства Льюис решил испытать стойкость жены.

— Если мы снимем вывеску, они удвоят наше месячное пособие.

— Никому не дам тронуть вывеску! — вспыхнула Триши.

— Ну а мне? — хмуро спросил он.

Она обернулась с тревогой в глазах.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Дорогая моя… Они знают, что делают… У нас кончились деньги.

Подойдя к ней, он обнял ее и ребенка.

— Ты сражалась, как целая армия храбрецов, но сражение подходит к концу. Расходы оказались крупнее, нежели я ожидал. А денег под залог наших картин банк не дает. К ним боятся даже притронуться.

— Знаю, — откликнулась Триши, — знаю от Мэри-Аделин.

Льюис залился злым румянцем.

— А откуда, черт побери, Мэри-Аделин узнала об этом?

— От мистера Риди, наверное, но не надо сердиться. Она полна добрых чувств. Она не хочет, чтобы ты закрывал галерею, пока ты веришь в нее. Они с Дональдом Кентом предлагают деньги взаймы, и мы сможем еще год продержаться. С этим она и приехала.

Впервые за все эти годы нелегкой борьбы Льюис почувствовал, как в груди у него закипают горячие слезы. Верная Мэри-Аделин! Ему вспомнилось раннее утро в старом доме в Хай-Пойнте, когда Мэри-Аделин с корзинкой в руке спешила украдкой от всех к жене мистера Эдгара По, угасающей от чахотки…

— Милая Мэри-Аделин! Какая умница, молодец! У нас еще целый год… — он умолк и прижался к личику Триши мокрой щекой.

— Ну как, дорогая, — сказал он, — что ответим, да или нет?

Он слегка отстранился и посмотрел на нее вопросительно.

Она тихо улыбнулась, и он улыбнулся в ответ.

— Разумеется, да!

9

В пору моего детства — это было полустолетием позднее — изо всех Рейси, столь мощных и столь известных в Нью-Йорке сороковых годов, оставалась в живых одна-единственная старая дама. Как и многие отпрыски горделивых колониальных семейств, Рейси вымерли начисто; о них помнили разве что три-четыре старухи, один или два специалиста по генеалогии да сторож в Тринити-Черч, хранитель могил.

Оставались, конечно, кое-какие семейства, соединенные с ними (и между собой) отдаленным родством, — Кенты, Гуззарды, Косби, другие, охотно сообщавшие вам, что один из их пращуров подписал Декларацию независимости, но при том вполне равнодушные к судьбе его прямого потомства. Где же они, куда делись эти старые, заслуженные ньюйоркцы, сорившие деньгами и жившие в свое удовольствие? Развеялись горстью праха, позабылись в то же мгновение, как стихли их пиршества и опустели в церквах их почетные скамьи.

Мне имя Рейси запомнилось с детства, потому что последняя представительница их рода, почтенная старая дама, находилась в каком-то родстве с моей матерью; и в те дни, когда маме казалось, что я буду примерно себя вести (главным образом потому, что назавтра мне было обещано что-нибудь соблазнительное), она брала и меня к старой мисс Алатее.

Алатея жила затворницей в доме, который у нас назывался «домом дядюшки Эбенезера». Когда-то, возможно, его почитали архитектурным шедевром, но сейчас он был лишь чудовищной, хотя и почтенной реликвией канувших в Лету времен. Ревматическая мисс Рейси восседала в огромной нетопленой комнате на втором этаже посреди палисандровых этажерок, столиков с бисерными узорами под стеклом на столешницах и портретов бледных, унылых господ в странной одежде. Сама Алатея была грузной угрюмой старухой в видавшем виды чепце из черных кружев, и настолько глухой, что временами казалась каким-то обломком позабытого прошлого. Розеттским камнем,[28] ключ к которому безвозвратно утерян.

Даже для мамы, взращенной в уважении к семейным традициям и мгновенно угадывавшей, кого именно мисс Алатея Рейси имеет в виду, когда что-то бубнит о Мэри-Аделин, Саре-Энн или «дядюшке докторе», общение со старухой бывало подчас затруднительным, и тогда мои детские выходки, прерывавшие их беседу, приносили ей облегчение.

И вот как-то, сидя с мамой у мисс Алатеи и рассеянно шаря глазами по комнате, я приметил на стенке среди мертвенно-бледных господ рисованный цветными карандашами портрет темноглазой, с высоким лбом девочки в платье из клетчатой шотландской материи и в украшенных оборками панталончиках. Ухватившись за мамин рукав, я спросил ее, кто эта девочка, и мама сказала: «Луиза Рейси. Умерла от чахотки, бедняжка. Кузина Алатея, сколько было Луизе, когда она умерла?»

Чтобы втолковать Алатее этот простейший вопрос, потребовалось немало стараний. Когда наконец она раскусила, в чем дело, и, Бог знает чем недовольная, пробасила «одиннадцать», мама настолько умаялась, что больше не в силах была продолжать диалог. Обернувшись ко мне с той особой улыбкой, которую мы с ней хранили исключительно друг для друга, она мне сказала: «Бедная девочка должна была унаследовать коллекцию Рейси».

Мамино замечание в ту пору мало что мне разъяснило. К чему относилась ее усмешка, я тоже не понял.

Это давнее происшествие ожило в моей памяти, когда в один из нечастых моих наездов в Нью-Йорк в минувшем году я пришел пообедать к Джону Селвину, моему старинному другу-банкиру, и, прохаживаясь по его отделанной заново библиотеке, вдруг застыл, встал как вкопанный, уставившись на каминную полку.

— Ну и ну! — сказал я, не в силах оторвать глаз от картины.

Мой хозяин расправил плечи, засунул руки в карманы, и лицо его выразило ту притворную скромность, которую принято напускать на себя, когда хвалят что-либо, находящееся в вашем владении.

— Да-да! Макрино д'Альба. Все, что мне удалось ухватить из собрания Рейси.

— Все, что вам удалось ухватить?! Ну я вам скажу!..

— Вы не видели, значит, что там был за Мантенья![29] А Джотто! А Пьеро делла Франческа! Из лучших делла Франческа, какие вообще есть на свете. Девушка в профиль, с жемчужной сеткой на волосах, на фоне цветов водосбора. Картина вернулась в Европу… Кажется, в Национальную галерею. А маленький Карпаччо!.. Господи Боже!.. Упоительнейший святой Георгий… Этот ушел в Калифорнию… — Мой друг опустился в кресло со вздохом голодного человека, которого отогнали от пиршественного стола. — С трудом сколотил на свою… чуть было по миру не пошел, — сообщил он, как бы испытывая при этом некое утешение.

Я рылся тем временем в памяти, пытаясь отыскать верный ключ к его словам о собрании Рейси. Он назвал его так, словно каждому, кто интересуется живописью, оно должно быть отлично известно.

Тут меня озарило, и я словно вновь увидел загадочную усмешку на лице моей мамы.

— Послушайте, это не те ли картины, которые должны были перейти к бедняжке Луизе?

Селвин недоуменно поглядел на меня.

— Что еще за бедняжка Луиза? — и, не дожидаясь ответа, сказал: — Год назад они были у этой дурехи, у Нетты Косби. Понятное дело, она ни о чем не догадывалась.

Мы вопросительно поглядывали один на другого. Мой друг удивлялся моей малой осведомленности, а я, со своей стороны, старался проникнуть в генеалогию названной им Нетты Косби. Мне это наконец удалось.

— Косби? Вы имеете в виду Нетту Кент, которая вышла за Джима Косби?

— Именно. А Кенты в родстве с Рейси… Потому ей и достались картины…

Мной по-прежнему владели воспоминания.

— Я ведь чуть не женился на ней, когда кончил Гарвард, — сказал я, более адресуясь к себе, нежели к собеседнику.

— И получили бы в жены набитую дуру. Зато в придачу собрание дорафаэлевских итальянцев, одно из прекраснейших в мире.

— Прекраснейших в мире?

— Ну да, вы что, сами не видели? Впрочем, вы не могли его видеть. Сколько лет провели вы в Японии?.. Четыре года, так я и думал. А Нетта нашла картины только этой зимой.

— Что значит — нашла картины?

— На чердаке у старой мисс Рейси. Помните эту старуху, мисс Алатею? Жила на Десятой улице в страшном особняке, когда оба мы были мальчишками. По-моему, состояла в каком-то родстве с вашей матушкой. Так вот, старая дура прожила там добрых полвека, а на чердаке у нее, над самой башкой, лежало все это время на пять миллионов картин. Их, наверное, свалили туда после смерти бедного Рейси, он купил их в Италии бог весть когда. Не знаю, какой это Рейси, в этих Рейси сам черт ногу сломит, а я в родословных никогда не был силен. Знаю только, что всем и каждому Рейси приходились кузенами; возможно, это и было основным их занятием. И нью-йоркский Дом Рейси тоже, думаю, назван в их честь, хоть они его и не строили… Но был среди них один Рейси, молодой человек, о котором я очень хотел бы узнать поподробнее. От Нетты мне перепали кое-какие крупицы — ей-то вообще все равно. Совсем еще юным, только что из колледжа, он поехал в Италию, отец поручил ему купить старых мастеров для своей галереи; дело было, я думаю, в сороковых годах прошлого века. И он вернулся домой с этими неслыханными, с этими потрясающими картинами!.. Мальчуган в его возрасте!.. Только подумать!.. А старик лишил сына наследства за то, что тот привез хлам! Оба, и он и жена, умерли уже очень давно. Над ними так потешались после этой истории с картинами, что им пришлось скрыться, уехать куда-то в провинцию, жить там отшельниками. В спальне у Алатеи висели, говорят, их портреты; очень странные люди, не от мира сего. Один и я увидал, когда заезжал последний раз к Нетте; их девочка, единственное дитя, худенькая большелобая девочка. Бог мой, так это же ваша бедняжка Луиза.

Я кивнул.

— В платье из шотландской материи и в панталончиках?

— Да, в этом роде. А после смерти Луизы и обоих ее родителей картины, я так понимаю, достались старой мисс Рейси. В общем, тогда или позже — все равно безумно давно — Алатея их унаследовала вместе с особняком на Десятой улице. А когда и ее час пришел, оказалось, что за все эти годы старуха не удосужилась подняться хоть раз на чердак и взглянуть на картины.

— Хорошо, что же дальше?

— Что дальше? Она умирает без завещания, а Нетта Кент, теперь уже Косби, — ее ближайшая родственница. Наследство казалось сперва незавидным; Косби нуждались в наличных и решили продать особняк, а картины, мебель и прочее пустить с молотка.

Аукционист объяснил им, что за картины много не выручишь и пускать их в продажу с постельным бельем, коврами и кухонной утварью — значит самим сбивать цену и на то, и на это. Картины (их было двадцать пять — тридцать) Косби решили привести в божеский вид и развесить у себя, благо стены пустые. «Сейчас они в паутине, — подумалось Нетте, — но среди них должны быть приличные копии ранних итальянских полотен». Лишних денег, конечно, не было, и Нетта решила: чем тратиться на специалиста, она почистит картины сама. Но едва, засучив рукава своей кофты, она принялась за работу, является всеведущий Некто: вы ведь знаете эти сюжеты, в последний момент возникает именно такой господин. В нашем случае им оказался молчаливый француз, как-то связанный с Лувром. Француз привез Нетте письмо из Парижа, и она позвала его на один из своих идиотских приемов. Доложили о госте, и Нетта подумала: будет недурно, если он увидит ее неглиже, — вы ведь помните, какие у Нетты прелестные руки. Гость входит в столовую, видит ведро с кипятком, мыльные хлопья и Нетту перед картиной, и он с бешеной силой хватает Нетту за ее прелестные руки — так что оставляет на них черно-лиловый синяк.

— Черт побери! — орет он. — Только не горячей водой!

Мой друг откинулся в кресле со вздохом, в котором ужас и облегчение слились воедино; и мы стали глядеть на бесподобное «Поклонение волхвов».

— Вот почему она мне досталась дешевле. Старый лак почти весь оказался смыт, безвозвратно погублен. К счастью для Нетты, она не успела коснуться других картин. Что вам о них сказать? Нужно видеть собственными глазами. Одну минуту, у меня, кажется, был каталог.

Он стал искать каталог, и я, памятуя, что чуть не женился на Нетте, задал ему вопрос:

— Ну а Нетта, что же, ни одной себе не оставила?

— Почему не оставила? Оставила — только в виде «роллс-ройсов» и жемчужных колье. А их новый особняк на Пятой авеню видели? — Он иронически улыбнулся. — Смешнее всего, что Джим уже твердо решился с ней развестись… Но тут объявились картины…

— Бедняжка Луиза, — пробормотал я.

© Перевод. Старцев А. И., 1991 г.

Эрскин Колдуэлл

СЛУЧАЙ В ИЮЛЕ

Эрскин Колдуэлл (Erskine Caldwell, 1903–1983) родился в городке Уайт-Оукс (штат Джорджия) в семье пресвитерианского священника. Перепробовав в юности несколько различных профессий, обратился к газетной работе. С начала 1930-х гг. — профессиональный писатель. В своих книгах Колдуэлл выступает как крупнейший знаток Юга США, социального быта «бедных белых» и негров. Один из признанных мастеров американской новеллы 20-го века, Колдуэлл был в СССР в первые месяцы войны с фашистской Германией и откликнулся серией очерков и книгой «Все на дорогу к Смоленску!».

Повесть «Случай в июле» («Trouble in July») напечатана в 1940 г.

Глава первая

Шериф Джеф Маккертен крепко спал в кровати рядом со своей женой, на втором этаже тюремного здания в Эндрюджонсе, главном городе округа Джули, когда громкий стук в дверь разбудил его. Он спал как сурок и никогда не просыпался раньше утренней зари, разве только если уж очень сильно шумели или жена трясла его за плечо.

Шериф с женой жили на втором этаже красного кирпичного здания тюрьмы, в удобной квартире из четырех комнат, выходивших на улицу. В первом этаже, под ними, помещалась контора, а за ней — длинная, как амбар, арестантская, разделенная высокими, до потолка, решетками на отдельные камеры. На случай пожара контору от арестантской половины отделяла тяжелая, окованная железом дверь и вторая дверь из толстой стали. Закон требовал, чтобы шериф проживал в тюремном здании, так как, находясь при тюрьме неотлучно, ему легче было уследить за арестантами.

Шериф ничего не имел против этой квартиры: она была бесплатная, и летом в комнатах было прохладно, а зимой — тепло. Зато его жена Кора немножко совестилась того, что приходится жить под одной крышей с арестантами. Всякий раз, как она заводила об этом речь, шериф отвечал ей, что люди в тюрьме совершенно такие же, как на свободе, разница только в том, что их посадили. Обычно в тюрьме сидели два-три негра, пойманных с фальшивой монеткой в десять или двадцать центов, или такие, которым потехи ради захотелось пугнуть из ружья приходскую вечеринку, а иной раз и два-три охотника до чужого добра — белые или негры.

На минуту в дверь спальни перестали стучать, и шериф лежал, прислушиваясь, но не вставал, в надежде, что тот, кто стучал, скоро уйдет. Он был сердит, да и как тут не рассердиться, когда человека будят среди ночи. Немало он положил трудов, чтобы подобрать себе таких надежных помощников, которые и без него могли бы управиться, если что приключится ночью. К тому же в тюрьме сейчас сидел всего один человек — старый негр по имени Сэм Бринсон, которого задержали, как и всегда, за то, что он продал заложенный автомобиль. Подержанная машина стоила долларов восемь, самое большее — десять, и шериф собирался на днях выпустить Сэма на свободу.

Кора повернулась на бок и принялась трясти Джефа за плечи.

— Джеф, что-то случилось, — сказала она и, встав на колени, принялась за него, как за белье на стиральной доске. Кора была маленького роста и весила меньше ста фунтов. Язык у нее был бойкий, и шериф не в силах был ее переспорить, но она отлично знала, что, когда он спит, разговаривать с ним бесполезно — это значило тратить время попусту. Шериф Джеф был внушительный мужчина, высокого роста, грузный, широкоплечий. Весил он около трехсот фунтов, а зимой ел больше и к весне прибавлял еще фунтов пятнадцать — двадцать. Кора крепко ухватила его за плечо и шею и принялась за него, словно за стирку комбинезона. — Проснись, Джеф! Проснись сию минуту! Что-то неладно, Джеф!

— Что там еще? — спросил он сонным голосом. — Который теперь час?

— Не все ли равно который. Проснись, говорят тебе!

— Имеет же человек право выспаться вволю, какую бы должность он ни занимал!

Она еще раз встряхнула его.

— Проснись, Джеф, — сказала она. — Проснись, тебе говорят!

Он протянул руку и зажег свет. Часы лежали на столе под лампой, и он видел их, не поднимая головы. Было четверть первого.

— Если это Сэм Бринсон убежал из тюрьмы и мои помощники разбудили меня среди ночи только ради того, чтобы сказать мне об этом, я им сейчас…

— Замолчи, Джеф, перестань брюзжать, — сказала Кора, выпуская плечо Джефа и присаживаясь на корточки. — Сейчас не время ссориться с помощниками или с кем-нибудь вообще. Мало ли что могло случиться. Среди ночи все может стрястись.

В дверь опять застучали, еще громче прежнего, изо всех сил. Было похоже, что на этот раз в дверь лупят ногой. Мухи на потолке проснулись и слетели на постель.

— Это ты, Берт? — пронзительным голосом спросила Кора. Она встала на колени, запахнув розовую шелковую рубашку на костлявой груди. — Что там такое?

— Это я, мэм, — сказал Берт. — Не хотелось мне будить шерифа Джефа, да ничего не поделаешь, приходится.

Шериф прихлопнул назойливую муху, щекотавшую ему лоб. После этого сон у него почти прошел. Он повернулся и сел на краю постели. Ворочался он медленно, и под тяжестью его тела звенели пружины и деревянная кровать скрипела, точно вот-вот развалится.

— Что это тебе приспичило в такое время, Берт? — заорал он, окончательно проснувшись. — Чего ради ты поднял шум и гром среди ночи? Не понимаешь разве, что мне нужно выспаться? Разве я могу проснуться утром со свежей головой, если ночью мне не дают покоя? — Он сердито прихлопнул еще одну муху. — В чем дело?

Кора перебежала через комнату маленькими, коротенькими шажками. Сняв желтый цветастый халат с гвоздя за дверью, она накинула его на плечи.

— Чего тебе нужно от мистера Маккертена, Берт? — спросила она, вернувшись к постели, и опять села на нее, плотно закутавшись в халат.

— Скажите мужу, миссис Маккертен, надо бы ему одеться и поскорей сойти вниз, — ответил он встревоженно. — Очень важное дело.

— Вот в том-то и беда с этой политикой, — проворчал шериф себе под нос. — Все важно, пока не посмотришь как следует, а как посмотришь, оказывается, что вовсе ни к чему было торопиться.

— Будет тебе ворчать, Джеф, — сказала Кора, толкая его локтем в бок. — Берт говорит, что дело очень важное.

— Ну да, залез негр в курятник, а этим дуракам набитым, Берту и Джиму, уж кажется, что дело важное.

— Вставай и одевайся, — сказала Кора, вскакивая и сердито глядя на мужа. — Слышишь, Джеф?

Он посмотрел на жену и прихлопнул муху, щекотавшую ему затылок.

— Берт! — заорал он. — Не мог ты подождать до рассвета? Если у тебя там новый арестант, посади его под замок, я им займусь пораньше утром, как только позавтракаю.

Он подождал, не скажет ли чего Берт. За дверью молчали.

— А если кто-нибудь из вас, дураков набитых, подобрал черномазую девку где-нибудь под забором и из-за этого меня разбудили, ну тогда я прямо не знаю, что с вами сделаю. Чтобы вы у меня черномазых девок оставили в покое! Все лето с ними валандаетесь в арестантской. Нечего сказать, хороши у меня помощники. Бросьте это, не то я вас обоих мигом вышвырну! Не нравятся вам белые девчонки, так можете в другом месте валандаться с черномазыми. Скажи Джиму Каучу, что я велел…

— Джефферсон! — резко прервала его Кора колючим, как булавка, голосом.

— А, чтоб им провалиться, надо же положить этому конец! — огрызнулся он.

— Да нет, шериф Джеф, совсем не в том дело, — живо сказал Берт. — Лучше сойдите вниз поскорей.

— Так неужто Сэм Бринсон убежал из тюрьмы? Вот и делай людям добро после этого!

— Нет, сэр. Сэм Бринсон все там же, в третьей камере. Спит сейчас как убитый.

Кора подошла к постели, села рядом с мужем и плотно завернулась в желтый цветастый халат, словно боясь к нему прикоснуться. Она еще ничего не говорила, но по ее взгляду шериф понял, что ему не удастся уйти, пока она не выговорится. Опустив голову на руки, он ждал, когда же она начнет. Ему слышно было, как Берт спускается по лестнице.

— Джеф, скажи, а ты сам никогда не имеешь дела с этими негритянками? — наконец спросила она, и голос у нее то повышался, то замирал от нежности и тревоги. — Я бы умерла от стыда, Джеф. Я этого не вынесла бы. Я бы с ума сошла.

Когда она замолчала, шериф медленно помотал головой из стороны в сторону. Скосив глаза, он мог видеть часы на столе. За свою жизнь он столько раз все это слышал, что отлично знал, сколько ей нужно времени, чтобы выговориться. Он устало опустил голову на руки и мирно закрыл глаза. Все-таки легче, если закрыть глаза и думать о чем-нибудь постороннем.

— В тюрьме с субботы до понедельника сидела негритянка. Ты ходил в арестантскую, пока она там была?

Он помотал головой.

Кора опять было принялась за свое, но тут Берт снова застучал в дверь.

— Шериф Джеф, идите скорей!

— Что случилось, Берт? — спросила Кора, вскакивая с постели.

— Да что-то неладно на Флауэри-бранч. Негр чего-то натворил, и целая толпа белых пустилась за ним в погоню. Похоже, что плохо дело, миссис Маккертен. Пожалуй, шерифу надо встать и посмотреть, в чем там дело, как вы думаете?

Шериф горестно застонал. Это значило, что ему придется встать, одеться и отправиться на рыбную ловлю. А он ненавидел рыбную ловлю, ненавидел, как никто на свете.

— Джеф, ты слышишь, что Берт говорит? — крикнула Кора, подбегая к нему и тряся его изо всех сил. — Слышишь или нет?

Он застонал, содрогаясь всем телом.

— Оттого я и состарился раньше времени, — сказал он с тоской, — что занимаю политическую должность. Я на этом деле все штаны протер, я теперь просто старый хрыч, и ничего больше.

Он встал, пошатываясь, ноги плохо держали его грузное тело — и потянулся за своей одеждой. Он видеть не мог рыбы, никогда в рот ее не брал и готов был дать крюк и пойти другой дорогой, если на улице пахло рыбой. Но рыбная ловля была единственным средством не впутаться в какую-нибудь историю. За те одиннадцать лет, что он пробыл в должности шерифа округа Джули, ему столько раз приходилось уезжать на рыбную ловлю, что теперь он лучше всякого другого знал, как нужно удить рыбу на червяка или муху. Поневоле пришлось ему ловить рыбу всеми известными способами. Он ставил верши, закидывал сети, стрелял рыбу из ружья, а если она не ловилась ни так ни этак, глушил ее динамитом.

— Джеф, — сказала Кора, — сейчас такое время, что для тебя самое лучшее сидеть на реке с удочкой.

Он повернулся к ней, брызжа слюной.

— Провались ты! — крикнул он. — Нашла время приставать ко мне со своей рыбой, ведь знаешь, что я терпеть ее не могу.

— Ну, Джеф, — сдержанно сказала Кора, возьми-ка ты себя в руки.

— Вы идете, шериф Джеф? — робко спросил Берт из-за двери. — А то как бы они не поймали этого негра, за которым гоняются.

— Ступай вниз, в контору, и дожидайся меня, — сказал шериф слабым голосом. — Сейчас приду посмотрю, что тут можно сделать.

И он продел ногу в штанину.

— Ну, слушай, что я тебе скажу, Джефферсон Маккертен, — начала Кора. — Уж коли тебе нужно отправляться на рыбную ловлю, так это именно сейчас, а ты…

— Отвяжись от меня! — закричал он, надев брюки и стягивая пояс на животе. — Не видишь разве, в какую я попал переделку! Одиннадцать лет я тут протираю штаны, работаю как вол, стараюсь не вмешиваться ни в какие политические споры, лишь бы не слететь с места. Нашла время лезть ко мне с пустяками. Ты же знаешь, что из-за этой истории я могу провалиться на будущих выборах. Что ты ко мне пристала, когда я изо всех сил стараюсь что-нибудь придумать.

— Я же тебе только добра хочу, Джеф, — нежно сказала Кора, как бы не замечая, что он сердится.

Он спешил одеться, только ноги плохо держали грузное тело, и это ему мешало. Когда дошло до башмаков, пришлось Коре стать на колени, надеть ему башмаки и зашнуровать их.

— Миссис Маккертен… — позвал Берт из-за двери.

— Он одевается, Берт, ступай вниз, в контору, подожди там.

Джеф топтался по комнате и заглядывал во все углы, ища свою шляпу. Кора нашла ее и надела ему на голову.

— Держу пари, что всю эту пыль столбом подняли из-за сущих пустяков, — сказал Джеф, глядя на жену. — А когда пыль уляжется, видно будет, что дело выеденного яйца не стоило. Вот не люблю тратить время зря: чего ради сидеть там до второго пришествия и ждать, пока все уладится?

— Пускай другие без тебя улаживают, — сказала ему Кора. Она погрозила ему пальцем. — Прямо тебе говорю, Джеф Маккертен, если ты отсюда не уберешься и не уедешь куда-нибудь денька на три, на четыре ловить рыбу, всю жизнь будешь об этом жалеть. Поезжай скорей на Лордс-крик, кому я говорю!

Он с тоской поглядел на мягкую постель, на оставленную его боками ложбинку. Продавленный матрас так и манил прилечь. Джеф хотел отвернуться и уйти, а ноги не слушались пуще прежнего.

— Попробовала бы ты сама хоть разок посидеть целый день на берегу да потыкала бы палкой в речку, полную осклизлой рыбы, — сказал он. — Комары меня живьем сожрут, а то и хуже — клещи вцепятся, от них в две недели не избавишься, все тело зудеть будет.

— Ну, Джефферсон Маккертен, попробуй сделать хоть шаг к Флауэри-бранч, — грозно сказала Кора, кивая головой, — как пить дать провалишься осенью на выборах. Тебя и в прошлый-то раз переизбрали только потому, что судья Бен Аллен сумел нажать кнопки в самую последнюю минуту. Если ты влипнешь во что-нибудь вроде линчевания, ни судья Бен Аллен, ни другой кто-нибудь во всем округе Джули не поможет тебе удержаться на месте. Когда доходит до голосования, на людей нельзя полагаться, все равно как на южный ветер в ноябре.

Жена все еще читала ему нотацию, но он уже сунул часы в карман и, не дожидаясь конца, тяжелыми шагами двинулся к двери. По сравнению с его грузной фигурой все кругом выглядело мелким и незначительным. Половицы жалобно скрипели под его шагами.

Кора глядела, как он медленно расхаживает по комнате, и ей невольно стало жалко его. Попадись только ей в руки тот, что заварил всю эту кашу, уж она бы ему показала, пожалел бы небось, что и на свет родился.

Джеф уже взялся за дверную ручку, и Кора подбежала к нему.

— Смотри не забудь захватить с собой гвоздичного масла, бутылочка у тебя внизу, в ящике стола, — просила она, похлопывая его по руке. — Это та бутылочка, что ты брал с собой прошлый раз от москитов. Гляди же, хорошенько натри лицо и шею. В этом году на Лордс-крике москитов видимо-невидимо. И смотри береги себя, Джеф.

Она нежно пожала ему локоть.

Джеф вышел из комнаты не оглядываясь. Сходя с лестницы, он желал про себя, чтобы люди, которые все это затеяли, поскорей разделались бы с линчеванием, а его известили бы только тогда, как все будет кончено. Никакого политического риска не было бы в том, чтобы прибыть на место после линчевания и сказать, что закону следует повиноваться, потому что к этому времени, в девяносто девяти случаях из ста, нельзя было найти ни одного человека, который указал бы виновников. Но в округе Джули были такие люди, которые за одиннадцать лет его службы ни разу не упустили случая напомнить ему, что присяга обязывает шерифа оберегать жизнь подсудимого до тех пор, пока он не предстанет перед судом. В последний раз, когда в округе Джули линчевали негра, лет шесть тому назад, Джеф уехал на рыбную ловлю, как только до него дошли слухи, что толпа белых устроила облаву на негра, и просидел на Лордс-крике целых пять дней. Он вернулся, когда негра уже повесили и все улеглось и утихло. Но некоторые люди с тех пор постоянно упрекали его в пренебрежении своими обязанностями. Они могли наделать ему неприятностей, если бы в округе Джули произошло еще одно линчевание. На этот раз шериф мог даже слететь с места.

— Берт! — крикнул он, осторожно сходя по лестнице и ставя на ступеньку сначала одну ногу, потом другую. — Слышишь, что ли, Берт!

Берт выбежал из конторы и остановился у лестницы.

— Плохо дело, шериф, — сказал Берт, входя за шерифом в контору.

— Что такое? — спросил шериф, останавливаясь посреди комнаты и сонно щурясь от яркого света. — Что плохо?

— Да вот эти беспорядки на Флауэри-бранч.

— Что случилось?

— Я и сам почти ничего не знаю. Позвонил Джиму Каучу, хотел было спросить, не знает ли он, а жена его сказала, что он уже час как ушел из дому и до сих пор не вернулся.

— Ну, не знаю, что я с вами сделаю, и с тобой и с Джимом, если окажется, что весь шум подняли зря.

— Говорят, будто черномазый мальчишка по имени Сонни Кларк изнасиловал вчера вечером белую девушку.

Шериф долгое время молчал. Он тяжелыми шагами подошел к своему столу, взял какие-то бумаги, потом опять бросил их на стол.

— Как зовут белую девушку? — спросил он, не глядя на Берта.

— Кэти Барлоу.

Шериф грузно плюхнулся в кресло перед столом. Это было особенное кресло, очень большое, с широко расставленными подлокотниками, чтобы в нем могло уместиться его объемистое тело. Он осторожно откинулся на спинку.

— Ну и воспитывают же там девушек, на песках за Флауэри-бранч: им все едино — что негр, что белый, — сказал он. — Нелегко это говорить про своих же белых, а только, по-моему, народ там, за Флауэри-бранч, очень уж неразборчивый: что белый, что негр — для них все едино. А этому черномазому не мешало бы все-таки вести себя поосторожнее, хотя бы и с белой девушкой из Флауэри-бранч.

— Эти Барлоу как раз оттуда, — сказал Берт.

— А она родственница Шепу Барлоу?

— Как раз его дочка.

Шериф так и разинул рот. Он уставился на Берта, недоверчиво покачивая головой. Бумаги посыпались со стола и разлетелись по полу.

— Боже ты мой! Дочка Шепа!

Берт кивнул.

— Плохо дело, — сказал наконец шериф. — Надо бы хуже, да некуда. С Шепом Барлоу шутки плохи. Лет десять назад Шеп убил негра только за то, что тот нечаянно сломал ручку у мотыги. А за несколько лет до того он убил еще одного негра уж совсем зря, просто ни за что ни про что. Теперь уж не помню, за что именно. Шеп Барлоу не таков, чтобы стерпеть, особенно если это его дочку изнасиловали.

— Вот это я и собирался вам сказать, шериф Джеф, для того и разбудил вас. Я все хотел вам сказать, что дело очень важное. Джим Кауч говорит…

— Надо было сразу сказать, что тут замешан Шеп Барлоу, — сказал Джеф, с трудом поднимаясь на ноги. — Это совсем другое дело. Теперь такая заварится каша! Попали мы в историю, это уж как пить дать.

Он начал насыпать табак из стеклянной табачницы на столе в кожаный кисет. Руки у него так сильно дрожали, что больше табака попало на стол, чем в кисет. Просыпанный табак он смахнул просто на пол.

— Может быть, когда Джим позвонит… — начал Берт.

— Может быть, может быть! — сказал Джеф дрожащим голосом. — Какое там «может быть». Принеси-ка мою удочку из чулана. Поеду денька на три ловить рыбу. А вы с Джимом приглядывайте тут за всем как следует, пока меня не будет. Только не делайте ничего без моего приказа. Кто бы там что ни говорил, вы не смейте пальцем шевельнуть, пока я не дам распоряжения.

— Слушаю, шериф Джеф, — ответил Берт.

Джеф один за другим выдвинул все ящики в письменном столе, разыскивая в них бутылочку с гвоздичным маслом. Наконец он ее нашел и поднес к глазам, держа против света. Она была до половины заполнена желтоватой жидкостью. Заткнув покрепче пробку, он положил бутылочку в карман.

— Денька через два можете выпустить этого негра, Сэма Бринсона, только передайте ему от моего имени, что, если он еще раз заложит старую машину, а потом смошенничает и продаст ее, я отправлюсь прямехонько в суд и скажу, чтоб ему запретили торговать, это его свяжет по рукам и ногам. И чтоб арестантская у вас не была битком набита негритянками, когда я вернусь. А то прошлый раз, когда я уезжал денька на три, у вас чуть ли не в каждой камере сидело по негритянке. Можете водить своих баб в другое место, так и передай Джиму от моего имени. Я не потерплю, чтобы вы мне из тюрьмы, как только я отвернусь, бордель устраивали. Попробуйте только, тогда я с вами, ребята, прямо не знаю, что сделаю.

— Слушаю, сэр, — сказал Берт.

Глава вторая

Пока Берт разыскивал в чулане удочку, Джеф Маккертен вышел на крыльцо и постоял немного, глядя на звездное небо. Как только он ушел от Берта и решетчатая дверь со стуком захлопнулась за ним, он сразу почувствовал себя одиноким. Он знал, что ему предстоит провести четыре или пять дней на Лордс-крике в полном одиночестве. Ему хотелось бы взять с собой для компании Кору, но он знал, что она никогда на это не пойдет.

Он сошел с крыльца и посмотрел на окна спальни во втором этаже. Свет все еще горел, и видно было, как тень Коры двигается по комнате. Он знал, что она не ляжет спать, пока не уверится, что он уехал на Лордс-крик.

Как раз когда он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на звезды, в центре города затарахтел мотор и по главной улице пронесся автомобиль. За квартал от тюрьмы, на углу улицы, автомобиль вдруг замедлил ход, и шины пронзительно заскрипели по мостовой. Еще минута — и сверкнули фары: на улице перед тюрьмой стало светло как днем. Автомобиль круто затормозил и остановился, подпрыгнув на месте. Джеф так и не успел спрятаться — кто-то выпрыгнул из машины и бежал к нему.

— Шериф Джеф!

— Это ты, Джим?

— Хорошо, что вы уже встали и оделись, шериф Джеф.

— А что такое?

Джим Кауч, старший из двух штатных помощников шерифа, подбежал к нему по дорожке, тяжело дыша. Остановившись перед шерифом, он перевел дыхание.

— Я только что с Флауэри-бранч, — наконец выговорил он хриплым от волнения голосом. Он замолчал и глубоко перевел дыхание, прежде чем заговорить. — Я думал, вы, может, еще не знаете, что там стряслось. — Он вздохнул и откашлялся. — Я не хотел вмешиваться в это дело, пока не узнаю, что вы собираетесь предпринять, шериф Джеф.

Джеф посмотрел на него сверху вниз ясным и безмятежным взглядом.

— Я? — спросил он спокойно. — Я уезжаю на рыбную ловлю, сынок.

По вымощенной кирпичом дорожке они подошли к крыльцу и открыли решетчатую дверь. Телефон в конторе вдруг зазвонил резко и пронзительно. Джеф вошел в коридор и остановился в дверях конторы. Берт уже взял трубку.

— Это контора шерифа Маккертена? — прогудел чей-то хриплый голос.

— Да, — сказал Берт, медленно скашивая глаза, и наконец уперся взглядом в лицо Джефа. — Говорит помощник шерифа Берт Стовол.

— Скажите, пожалуйста, чем вы там занимаетесь с вашим шерифом? — грозно спросил голос.

— То есть как это чем занимаемся? — переспросил Берт, раздумывая, кто бы это мог быть.

— Разбудите-ка лучше Маккертена да скажите ему, чтоб он брался за дело и ехал сюда ловить негра по имени Сонни Кларк, а не то я сам приеду в Эндрюджонс и стащу Маккертена с постели. Я требую, чтобы Кларка арестовали и посадили за решетку, безопасности ради. Понятно?

— Кто это говорит? — тревожно спросил Берт. — Кто вы такой? Как вас зовут?

— Это Боб Уотсон с Флауэри-бранч. Сонни Кларка обвиняют в том, что он изнасиловал белую девушку, дочь одного из моих арендаторов. Сонни работает у меня на плантации. А мне тут никаких скандалов не нужно. Если Сонни Кларка линчуют, завтра к вечеру у меня на плантации не останется ни одного негра. А если даже и не все они разбегутся, так перепугаются и со страху не выйдут на работу. Пропадет весь мой хлопок. Не забудьте, что сейчас самое горячее время. Я даже и на стороне никого не смогу нанять, если у нас здесь линчуют негра. Передайте от меня Маккертену, чтоб он поднимался с постели и ехал сюда ловить Сонни, а потом отвез бы его в Эндрюджонс или еще куда-нибудь да запер бы его покрепче на замок безопасности ради, пока вся эта история не уляжется. Прошлый раз я подал голос за Маккертена, когда его переизбирали, и жена моя голосует за тот же список. А если он не приедет сию минуту и не примет меры, пока не поздно, то ему в наших местах не получить больше ни одного голоса. Для чего же его и выбирали, и жалованье назначили такое, что он сам того не стоит? Вот именно для того, о чем я говорю. Передайте ему от меня, что довольно уж он ездил ловить рыбу, на всю жизнь наездился, а если и сейчас поедет, то как бы потом не пожалел. Всего хорошего!

Берт осторожно повесил трубку, опасаясь как бы телефон не зазвонил опять, пока он не успел отойти. Подойдя к двери, он пересказал Джефу почти слово в слово все, что говорил ему Боб Уотсон. Джеф слушал в полном смятении, навалившись всей своей тушей на дверной косяк.

Берт кончил говорить, и несколько минут все молчали. Джим Кауч стоял в коридоре за спиной Джефа и едва мог дождаться, когда шериф начнет действовать.

Джеф медленно перенес свое грузное тело через комнату и плюхнулся в большое кресло перед столом. Джим вошел за ним.

— Джим, — с трудом выговорил он, глядя на своего помощника полузакрытыми глазами. — Джим, вот ведь что приходится терпеть целые одиннадцать лет… Вот это самое и состарило меня раньше времени.

Джим и Берт сочувственно кивнули. Они оба понимали, что их начальник переживает сейчас самый трудный момент своей политической карьеры. С одной стороны была толпа граждан округа Джули, всех полноправных избирателей, занесенных в списки, которые, разумеется, приложат все силы, чтобы убрать его с поста, если он не даст им повесить Сонни Кларка. С другой стороны была небольшая кучка влиятельных людей, таких, как Боб Уотсон, которые пустят в ход все свое влияние, чтобы испортить ему карьеру, если он не докажет хоть чем-нибудь, что пытался помешать линчеванию.

— И хоть бы это случилось где-нибудь в другом месте, — утомленным голосом сказал Джеф, — все было бы легче. Ума не приложу, как этот проклятый негр попал к Бобу Уотсону на плантацию. Беда да и только.

Бот Уотсон был самый крупный землевладелец в округе Джули. Ему принадлежала чуть ли не половина земли под хлопком в округе и почти все лесные участки. Тысячи полторы акров хлопка обрабатывали его батраки. Остальные полторы тысячи акров он сдавал арендаторам, издольщикам и фермерам.

Кора сошла с лестницы и остановилась в дверях. По лицу мужа она сразу поняла, что какая-то неожиданность расстроила его.

Берт подошел к дверям и шепотом рассказал ей про разговор по телефону.

— Я пропал, Кора, — сказал Джеф, беспомощно глядя на жену.

— Пустяки, — сказала Кора. — Боб Уотсон — враль и хвастун, больше ничего. Не стоит и внимания обращать, что бы он там ни говорил. Слезай со своего кресла да поезжай на Лордс-крик, я же тебе это сказала чуть не час тому назад. Ну вставай, Джеф, пошевеливайся.

Джим Кауч вышел дожидаться на крыльцо. Берт приготовился помогать Джефу в сборах.

— Может, ты и права, Кора, — сказал Джеф, приободрившись. — Гораздо хуже сидеть и дожидаться, пока они там впутывают меня в историю. Некогда больше канителиться.

Он встал и, тяжело ступая, двинулся к двери. Жена пошла за ним и проводила его до крыльца, похлопывая по руке. Торопясь, он сошел с крыльца на кирпичную дорожку и затрусил к автомобилю. На тротуаре он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Кору, но той уже не было видно.

Джим пошел за ним к автомобилю по кирпичной дорожке.

— Если вы рассчитываете пробыть в отъезде дня четыре, а то и пять, — начал он нерешительно, — то, пожалуй, надо вам напомнить насчет миссис Нарциссы Калхун, шериф Джеф.

— Что еще такое?

— Может, вы про нее забыли. Ведь она уже два, если не три месяца собирает подписи под своей петицией. От этой петиции хорошего не жди, опять ввяжемся в какую-нибудь историю с неграми.

Джеф сразу съежился.

— Это верно, — сказал он, опуская глаза и глядя в землю. — Я совсем забыл.

Свет в спальне потух. Кора легла спать, думая, что он уже уехал. Он долго смотрел на темные окна, собираясь с мыслями.

— Если под ее петицией подпишется большинство избирателей, то наперед можно сказать, чем кончатся выборы.

Джеф кивнул, опять уставившись в землю.

Миссис Нарцисса Калхун была соломенная вдова, лет сорока восьми от роду, и зарабатывала на жизнь продажей Библий и брошюр религиозного содержания. Она всю весну и лето донимала Джефа, навязывая ему свои книжонки, и в конце концов он купил у нее одну брошюрку в надежде на то, что теперь она от него отстанет. После этого он довольно долго ее не видел, и вдруг, в одно прекрасное утро, недели три назад, она явилась к нему в контору с большой связкой бумаг под мышкой. Вот тогда-то шериф и узнал, что она ездит по всему округу и собирает подписи под петицией, в которой просит выслать всех негров в Африку. В письме к сенатору Эшли Дьюксу она сообщала, что негры выписывают из Чикаго по почте Библии с черным Христом на переплете и что он сам был бы возмущен и оскорблен не меньше ее, если б увидел Христа в образе негра. Она писала еще, что необходимо безотлагательно принять меры, чтобы пресечь распространение в Америке этих Библий с черным Христом. Сенатор ответил ей и поинтересовался, что же она, собственно, предлагает. Нарцисса написала, что хочет послать президенту петицию с миллионами подписей, чтобы он выслал всех негров обратно в Африку. На это сенатор ответил, что если она убедит всех избирателей в штате Джорджия подписать эту петицию, то он примет соответствующие меры. Для этой-то цели Нарцисса и собирала подписи всех белых, достигших двадцати одного года. Джеф с самого начала сказал ей, что как политический деятель он не может дать ей свою подпись. Но она с такой настойчивостью гонялась за Джефом, что он в конце концов обещал подписать петицию, если все остальные жители округа Джули ее подпишут.

— Эта петиция в корне меняет все дело, — сказал Джеф, усиленно соображая.

— Что же вы собираетесь делать, шериф Джеф? — спросил Джим.

— Уж лучше быть просто нищим: ему только и заботы, где бы выклянчить себе кусок хлеба, — уныло сказал Джеф. — Не так-то сладко быть шерифом, как иные думают, Джим. За день прямо вся душа изболит. Даже не припомню, когда у меня была минута покоя. Сущее мучение с этой политикой — не одно, так другое. Только пройдут одни выборы, а тут уж новые на носу, а ты вертись да беспокойся, чем-то они кончатся. Чудной народ эти избиратели. Уж какие кандидаты на моих глазах проваливались из-за сущих пустяков, из-за того, скажем, что не носили подтяжек. Нет, прямо с ума сойти можно!

Он присел на край тротуара и подпер голову ладонями. Джим стоял рядом, качая головой.

— Кабы знать, куда теперь ветер подует, — сказал Джеф, — не сидел бы я в потемках, как свинья в мешке. А вдруг эта петиция соберет подписи, дурак я буду, если отстану от других. А тут как раз эта история с негром, может, теперь все переменится. Может, теперь все бросятся наперебой подписывать эту самую петицию, захотят показать, что они тоже против негров. Дурак же я буду, если окажусь в хвосте.

Он поглядел на Джима, почти убежденный собственными доводами.

— Если уж такое лицо, как сенатор Эшли Дьюкс, норовит застраховать себя, так шерифу и подавно не мешает позаботиться о будущем. — Он вопросительно взглянул на Джима. — Верно, Джим?

— Верно-то оно верно, — сказал Джим, только вы тут у нас между двух огней. А сенатор Эшли Дьюкс далеко, потому он и не боится обжечься. Ничего еще не известно, эта петиция тоже темное дело, с ней, пожалуй, как раз должность потеряешь.

Джеф подошел к машине и взялся за дверцу. Он обернулся и посмотрел на окна во втором этаже тюремного здания, не встала ли опять Кора. В окнах было темно и тихо.

— Моя жена умная женщина, хоть собой и не так хороша, — сказал Джеф, озираясь по сторонам. — Жена сказала, чтоб я ехал ловить рыбу, что ж, пожалуй, я так и сделаю, как она сказала. Уж лучше я буду сидеть на бревнышке у ручья, чем бегать тут как очумелый и гадать, как обернется дело, когда все равно никто ничего не узнает до самого конца.

Джим молча смотрел, как шериф лезет в машину, протискиваясь животом под баранку. Он был разочарован. Он надеялся, что уговорит шерифа и тот решится принять участие в облаве на негра. Джим знал только две радости в жизни: охотиться на двуутробку с полночи до рассвета и участвовать в облаве на беглого негра, когда выпадал такой случай.

Из тюремного здания выбежал Берт.

— Опять телефон звонит, шериф Джеф, — сказал он встревоженно. — Я еще не подходил, подумал, что лучше сначала вам сказать, если вы еще не уехали. Что мне теперь делать?

— Ступай подойди к телефону, — сейчас же ответил шериф. — Это твоя обязанность разговаривать по телефону и ничего не обещать.

— Слушаю, сэр — сказал Берт, поворачивая обратно.

Он уже подошел к двери, когда Джеф окликнул его.

Берт опять вышел на крыльцо.

— Я подойду к телефону, только уж больше я ничего делать не буду, — сказал он, стараясь поскорей выбраться из машины. — Возьми трубку, Берт.

Джим помог ему протащить живот между рулем и сиденьем, после чего он без посторонней помощи вылез из машины. Все трое вошли в дом.

Они собрались у телефона. Берт взял трубку.

— Алло! — сказал он. — Алло!

— Только бы это не оказался опять Боб Уотсон, — сказал Джеф, подозрительно косясь на телефонный аппарат. — А то я, пожалуй, рассержусь и наговорю ему чего-нибудь.

— Алло! — повторил Берт.

— Алло! — ответил чей-то голос. — Это Эвери Деннис. — Голос был резкий и крикливый от возбуждения. — Это Эвери Деннис, с Флауэри-бранч. Я хочу заявить шерифу, что у нас бог знает что творится. Собралась целая толпа и топчет мое кукурузное поле. Они ловят этого негра, Сонни Кларка. Мне на него наплевать, а только они мне всю кукурузу вытопчут. В этом году с кукурузой уйма была работы, я все свободное время ее окучивал и не позволю, чтобы ее на моих глазах топтали.

— Так чего же вы от нас хотите? — спросил Берт, оборачиваясь и вопросительно глядя на Джефа.

Джеф кивнул на всякий случай. Он был не совсем уверен, следовало ли об этом спрашивать, но теперь уже ничего нельзя было сделать.

— Скажите шерифу, чтоб он немедленно явился сюда и прогнал их с моего кукурузного поля. Для того ему и платят жалованье, чтоб он охранял нашу собственность; так вот, пускай охраняет мою, пока не поздно. Тем более что сейчас тут на милю кругом ни одного негра не осталось. Вот возьму ружье да и сам начну стрелять, если они не уберутся с моего поля. Какое мне дело, пускай себе ловят негров, только осторожно, но, если они топчут мою кукурузу, ездят по ней на машинах, гоняют через поле мулов, я ни за что не отвечаю, мало ли что с ними может случиться. Так и передайте шерифу Маккертену.

— Я бы на вашем месте поостерегся, мистер Деннис, — посоветовал ему Берт. — Вам же хуже будет, если попадете в историю.

Джеф смотрел озабоченно. Он нагнулся к телефону, стараясь расслышать, что говорят.

— Так пускай шериф приедет сюда и выгонит их, — сказал Эвери Деннис. — Для того его и выбирали на эту должность, за это он и получает хорошее жалованье каждое первое число. Так и передайте ему.

— Я посмотрю, что можно будет сделать, — сказал Берт, вешая трубку.

— Кто это такой? — спросил Джеф, переведя взгляд на Берта.

— Эвери Деннис, — ответил ему Берт. — Он говорит, что у него на участке собралась целая толпа и топчет кукурузу. Он хочет, чтобы вы поехали туда и прогнали их с поля.

Джеф вздохнул с облегчением и сел. Лицо его расплылось в улыбке.

— А я-то готов был поклясться, что опять звонит какой-нибудь дурак, хочет, чтоб я поймал этого негра, пока его не повесили, — сказал он. — Ну, дело еще не так плохо, как я думал.

Берт и Джим стояли навытяжку, дожидаясь, не пошлет ли их Джеф на ферму Эвери Денниса, вместо того чтобы ехать самому.

Вдруг Джеф выпрямился в кресле, и бумаги со стола посыпались на пол.

— Как смеет этот Эвери Деннис звонить мне по телефону среди ночи! Вы подумайте, который теперь час! О, чтоб ему, да ведь я, может, давно уже спать лег! Невелика птица Эвери Деннис — простой почтальон из отдела бесплатной доставки. Гражданские чиновники не имеют права беспокоить политических деятелей, которых то и дело переизбирают! Вот такие-то господа вечно суют свой нос в политику. Стану я принимать жалобы от какого-то почтальона, когда у меня и без него хлопот по горло. Нет, мне такие прощелыги всегда были не по душе, провались они в тартарары.

Он высвободился из кресла и поднялся на ноги. Стоя рядом с маленьким письменным столом, он казался особенно крупным и внушительным.

— Достань-ка мне удочку, Берт, сколько раз тебе говорить, — скомандовал он, шагая по скрипучему полу.

— Слушаю, сэр шериф Джеф, — ответил Берт, вскакивая с места. — Я ее поставил в уголок на крыльце.

Глава третья

В то время как шериф Джеф Маккертен во второй раз за эту ночь садился в машину, чтобы ехать на Лордс-крик, Сонни Кларк выбирался ползком из густого соснового леса, покрывавшего весь южный склон Эрншоу-риджа. Эрншоу-ридж был длинный хребет рыжего глинозема, выступавший над песчаными равнинами и пологими холмами округа Джули, как набухшая жила. Он начинался где-то на западе, в соседнем округе, пересекал под углом северную часть округа Джули и скрывался из глаз на юго-востоке, в округе Смит. У подножия Эрншоу-риджа протекала по низинам извилистая Флауэри-бранч, впадая в Окони-ривер.

Сонни еще вечером прошел вброд по реке мили полторы против течения, потом, дойдя до леса, залег за упавший ствол сухого дерева и часа два лежал там, весь дрожа. Кроме тех двух или трех раз, что ему пришлось побывать в Эндрюджонсе, он еще никогда не забирался так далеко от дома. Он часто задумывался о том, что именно находится по ту сторону Эрншоу-риджа, и, насколько ему было известно, мир кончался здесь, по эту сторону хребта.

Он боязливо пробирался ползком сквозь колючий кустарник на опушке леса. На краю большой поляны он остановился и прислушался. Где-то в низине лаяла собака, и больше в ночной тьме не слышно было ни звука. Он встал и, оглянувшись по сторонам, осторожно прошел через поле к плантации. Больше ему некуда было идти.

Он двигался через поле скачками, то судорожно торопясь, то вдруг останавливаясь, когда ему казалось, что он слышит какие-то звуки, и снова начиная спешить, когда страх проходил. Он хорошо знал дорогу к негритянскому поселку. Перепрыгнув через изгородь, он весело побежал по борозде между рядами хлопка. С каждым шагом, приближавшим его к дому, он чувствовал себя все счастливее и счастливее.

Сонни было восемнадцать лет. Он жил со своей бабушкой, Мамми Тальяферро, в негритянском поселке на плантации Боба Уотсона. Он работал на плантации и зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя и бабушку. И мать и отец его погибли лет десять назад: грузовик, мчавшийся во весь опор с Эрншоу-риджа, налетел на фургон, в котором они ехали.

Вдруг перед ним встали хижины поселка. В свете звезд поля и даже самые строения казались среди ночи такими же знакомыми и близкими, как и среди дня. Минут десять — пятнадцать Сонни просидел, скорчившись, в канаве за первой хижиной; он хотел сначала увериться — безопасно ли выходить на открытое место так близко от домов.

Он никого не видел, все словно вымерло возле хижин, и ни в одной из них не было света. От этого ему стало так же страшно и одиноко, как было в лесу.

Немного погодя он пополз на четвереньках к задней стене ближайшей хижины. Поднявшись с колен, он заглянул в дверную щель.

В колеблющемся розовом пламени смолистых сосновых поленьев он разглядел Генри Бэгли и его жену Ви, нагнувшуюся над очагом в большой комнате. Генри всегда дружил с Сонни, и, прячась в лесу на Эрншоу-ридже, он все время думал о Генри. Он боялся идти к себе домой. Он знал, как трудно будет объяснить Мамми, что случилось, и, кроме того, боялся, что там его подстерегают белые и что они схватят его, как только он покажется.

Сонни ждал, затаив дыхание, не сводя глаз с огня, едва горевшего в очаге. Прошло несколько минут, прежде чем он набрался смелости окликнуть Генри. Приложив губы к дверной щели, он шепотом позвал Генри.

Генри не двинулся с места. Только глаза его обратились к двери.

— Кто там? — спросил он тихим голосом, испуганно и настороженно.

Ви осторожно наклонилась вперед и, стараясь делать как можно меньше движений, подбросила в огонь сосновое полено. В комнате стало светлее.

— Это я, — прошептал Сонни. — Это я, Сонни.

— Так для чего же ты шепчешь и пугаешь меня до полусмерти? — сказал он. — Что ты, совсем рехнулся, что ли?

— Я не хотел тебя пугать, Генри, — сказал Сонни.

Генри и Ви переглянулись и кивнули друг другу. Ви обернулась посмотреть, заперта ли на засов дверь с улицы, а Генри встал и на цыпочках подошел к двери во двор. Он приложил ухо к двери и прислушался.

— Выйди ко мне, Генри!

— Что тебе нужно?

— Мне надо с тобой поговорить.

Генри и Ви чуть-чуть приоткрыли дверь и выглянули во двор. Они увидели, что Сонни сидит на корточках в углу между крыльцом и стеной дома.

Генри открыл дверь немного шире и, сойдя с крыльца, остановился рядом с Сонни.

— Что с тобой случилось, Сонни? — спросил он.

— Я попал в беду, Генри, — сказал Сонни, протягивая в темноте руку и хватая Генри за руку. — Я в такую беду попал, Генри!

— Знаешь, у меня и своих забот довольно, — сказал Генри.

— В такую беду попал, что хуже некуда, Генри. Это не то что простая беда.

— Что же ты такое натворил?

— Я-то ничего не натворил, — сказал Сонни. — Похоже, что беда сама пришла и схватила меня за шиворот, Генри.

— Что же ты сделал?

— Ничего я не сделал, даже и не хотел, — жалобно сказал Сонни. — Я просто шел себе по дороге вчера вечером, на закате, шел и никого не трогал, и не думал даже, а тут все это сразу и стряслось.

— Что стряслось? — настойчиво спрашивал Генри, сжимая руку Сонни, вцепившуюся ему в плечо. — Да ну же, говори! Что там стряслось, на большой дороге?

— Ты знаешь Шепа Барлоу, что живет на той стороне реки, белого издольщика на плантации мистера Боба Уотсона?

— Знаю его я, — кивнул Генри. — Очень даже хорошо знаю. Что же он тебе сделал?

— Сам мистер Шеп ничего мне не сделал, — живо сказал Сонни. — Это его дочка, мисс Кэти.

Ви словно тень скользнула в хижину и прикрыла за собой дверь. Стоя за дверью, она шепотом уговаривала Генри, чтобы он бросил Сонни и шел за ней в хижину.

Наступило долгое молчание. Генри смотрел сверху вниз на поднятое к нему лицо Сонни, сидевшего на корточках. Оно блестело в свете звезд, мокрое от пота.

— Что же она сделала? — настойчиво спрашивал Генри.

Сонни вцепился в него обеими руками.

— Мисс Кэти выбежала из-за кустов, набросилась на меня и не отпускала, — сказал он, весь дрожа при воспоминании о том, что случилось. — Мисс Кэти не отпускала меня, никак не отпускала и все говорила: «Я никому не скажу, никому не скажу, никому не скажу» — вот так вот. Я ей говорил, что негру не полагается стоять на большой дороге, когда она тут гуляет, а она и слушать ничего не хотела. Не знаю, с чего это ей вздумалось ко мне приставать. Она все говорила: «Я никому не скажу, никому не скажу»:

Генри попытался оторвать от себя руки Сонни.

— Ну, парень, и впутался же ты в историю, хуже этой беды ничего не придумаешь. Что ж ты не вырвался и не убежал от нее? Неужто у тебя не хватило ума убежать куда-нибудь подальше? Надо же быть дураком, чтобы стоять развесив уши, когда белая девушка хочет впутать тебя в историю. Где же у тебя мозги после этого?

Сонни еще крепче вцепился в Генри.

— Ведь это еще не все, Генри, — сказал он еле слышно, прерывающимся голосом.

— Господи помилуй! Это еще не все! Что ты говоришь? Да ты, что же, совсем, значит, одурел?

— Как раз когда я стоял на большой дороге и вырывался у мисс Кэти из рук, а она меня не пускала, вдруг подъехал автомобиль, а в нем сидела эта белая женщина, миссис Нарцисса Калхун, с проповедником Фелтом. Они выскочили из машины и сразу схватили меня за шиворот. Я им сказал, что никак не могу вырваться от мисс Кэти, да они и слушать не хотели. Этот белый вытащил ножик, и я уж было подумал, что тут мне и конец пришел. Он повалил меня на землю…

— Что ты наделал, — еле слышно зашептал Генри, схватив его за плечо и с силой встряхнув, — сначала попал в беду с белой девушкой, а потом…

— Генри, да я же ничего не делал! Это все мисс Кэти, ведь она…

— Все равно. Сначала попал в беду, а потом тебя поймала миссис Нарцисса Калхун. Что ты, вчера родился, что ли? Эта белая женщина ездит по всей стране, хочет выхлопотать такую бумагу, чтобы всех негров выслали в Африку или еще куда-то. А ты возьми да и попадись ей с этой белой девушкой…

Сонни изо всех сил вцепился в Генри и потянул его к себе.

— Я же тут совсем ни при чем, Генри, — умолял он. — Богом тебе клянусь, ни при чем. Это все мисс Кэти, из-за нее и вышла беда…

— А если ты говоришь, что миссис Нарцисса Калхун с проповедником поймали тебя, так как же это выходит, что ты сидишь тут на корточках у моих дверей?

— Они меня отпустили.

— Отпустили? — удивился Генри. — Как же так они тебя отпустили.

— Миссис Нарцисса велела отпустить меня, потому что я все равно далеко не убегу.

Генри долго смотрел на него.

— Да, — прошептал он наконец, покачивая головой. — Здорово ты влип, нечего сказать.

— Что мне теперь делать, Генри? — умолял Сонни, придвигаясь к нему ближе.

— Лучше уходи отсюда, да поскорей.

— Да ведь я же ничего не сделал, Генри, — уверял Сонни. Он всхлипнул. — Я просто шел по дороге, весь день полол кукурузу на поле у мистера Боба и шел домой ужинать, а тут мисс Кэти выбежала из-за кустов прямо на меня. Я ее даже совсем не трогал. Она сама начала.

— Для белых это все равно, кто кого трогал, — уныло сказал Генри. — Они не будут стоять да рассуждать вот как мы с тобой. Прямо возьмут да и наделают дел, а рассуждать будут потом. Разве ты не знаешь, что миссис Нарцисса Калхун расскажет всем белым мужчинам и шерифу, на чем она тебя поймала? Раз негра поймали с белой девушкой, белые так этого не оставят. Миссис Нарциссе нужно собрать полную книгу подписей, чтобы поставить на своем и отправить всех негров в Африку. А на все остальное ей наплевать. Я уж знаю, что говорю, Сонни.

Сонни, весь дрожа, отчаянно цеплялся за руку Генри.

— Генри, я же тебе говорю, что я ничего не сделал мисс Кэти, — простонал Сонни. Теперь он стоял на коленях, прижимаясь к Генри, а Генри старался высвободить свою руку. — Я еще ни разу в жизни не дотронулся до белой девушки, даже и не думал никогда. Это мисс Кэти выбежала и сама меня схватила. Она, верно, сидела в кустах и дожидалась не знаю сколько времени, а потом взяла и выбежала прямо на меня.

Генри повернулся, стараясь высвободиться. Ему удалось отступить к двери, хотя Сонни крепко обнимал его колени.

— Все равно, делал ты или не делал, хоть и не говори им, — спокойно и безнадежно сказал Генри, — теперь уж белые сами скажут все, что им надо. Они и слушать человека не станут, если у него лицо черное.

— Я не знаю, что мне делать, — в отчаянии прошептал Сонни.

— Я тебе скажу, что делать. Уходи отсюда поскорее, улепетывай со всех ног, вот что. А придешь куда-нибудь, не останавливайся, иди дальше. Уходи совсем из этих мест. Ступай все прямо на север, да не задерживайся по дороге, пока не дойдешь. Здесь, в Эндрюджонсе, не место негру, которого поймали с белой девушкой.

— А куда же мне идти, по-твоему, Генри? — умолял Сонни, боязливо оглядываясь через плечо. — Вон туда, за Эрншоу-ридж?

— Да нет, ты не понимаешь. Совсем уйти, так далеко, чтобы больше и не возвращаться.

— Я хочу остаться здесь, убирать хлопок и кукурузу для мистера Боба, — заплакал Сонни. — Я не хочу уходить так далеко. Пускай они спросят мисс Кэти, она скажет им, что я тут ни при чем…

— Ш-ш! — остановил его Генри.

С дороги перед домом послышался резкий хруст, как будто ломали сухую щепку о колено. Потом залаяли гончие.

Сонни весь съежился и забился в угол. Генри вырвал свою руку из его судорожно сжатых пальцев.

— Что это? — дрожащим голосом спросил Сонни.

Генри прижался плотнее к двери, нащупывая за спиной щеколду. Он ничего не ответил, только мотнул головой, предостерегая Сонни, чтобы тот молчал. Потом он протянул руку и дотронулся до головы мальчика.

— Уходи скорее, — сказал он хриплым шепотом. — Сейчас не время околачиваться у моих дверей. Почем знать, когда белые бросятся сюда в погоню за тобой? Может, они уже подкрадываются в темноте, вот сию минуту.

Сонни обхватил ноги Генри обеими руками. Генри никак не мог стряхнуть его.

— Я не хочу уходить отсюда, Генри, — просил он жалобно, как ребенок, заблудившийся ночью. Он не сводил глаз с лица Генри, блестевшего в темноте. — Я хочу остаться здесь, где Мамми.

— Помолчи-ка насчет Мамми. Сейчас не время разговаривать про Мамми. Сам виноват, дал этой белой дряни впутать тебя в беду, так теперь ступай выпутывайся. А то как бы ты и нас с Мамми не впутал. Белые теперь никому не позволят вмешиваться в это дело, хоть бы и Мамми. Уходи отсюда, я же тебе сказал.

Сонни уцепился за него еще крепче.

— Ты скажешь Мамми, что я ни в чем не виноват? Скажи ей, что это мисс Кэти выбежала из-за кустов и набросилась на меня. Ты скажешь это Мамми, да, Генри?

— Да, да, — торопливо ответил Генри, отталкивая от себя мальчика. — Я скажу Мамми, когда можно будет. Сейчас не до этого, надо прятаться от облавы, надо прятаться от белых, пока они не сделают того, что хотят. А ты теперь уходи, ведь сказано тебе. Не могу я тут стоять с тобой, мне страшно.

Генри оторвал от себя руки Сонни и быстро шагнул за порог. Он захлопнул за собой дверь и крепко запер ее на засов изнутри, а Сонни остался на крыльце.

Довольно долго Сонни сидел, забившись в угол, боясь даже повернуть голову и оглянуться. Луна еще не взошла, но звездная ночь, перейдя за половину, казалось, стала гораздо светлее. Когда Сонни набрался смелости и оглянулся, он ясно, как днем при свете солнца, увидел живые изгороди, пересекавшие ровные поля. Дальше, за полями, мелькнули сливовые деревья, поднимавшиеся к небу, как темные руки. Он крепко зажмурил глаза и опять повернулся к двери. Хижина, в которой они жили вместе с Мамми, была очень далеко, ее почти не было видно, а он боялся выйти из укрывавшей его тени дома.

В поселке, где жили негры, работавшие на плантации Боба Уотсона, было около десятка домов, раскинувшихся на полмили по обеим сторонам дороги. В домах все еще не видно было ни одного огонька. Сонни постучал в дверь ладонью и позвал Генри. Ответа не было. Он пополз на четвереньках за угол хижины, подкрался к единственному окну и привстал, заглядывая в щель под плотно прикрытой деревянной ставней.

Ви уже засыпала огонь в очаге золой. В комнате не было ни проблеска света.

— Генри! — прошептал он, приложив губы к щели.

Ответа не было очень долго, хотя ему послышалось, что Ви и Генри перешептываются. Кроме этого, слышно было только мягкое шлепанье босых ног, когда Ви и Генри ходили по комнате. Они сняли башмаки, чтобы не шуметь.

— Генри! — прошептал он опять, гораздо громче прежнего. — Генри!

— Что тебе нужно? — шепотом ответил Генри из темноты. Голос был не злой, но по голосу слышно было, как ему хочется, чтобы Сонни ушел.

— Не могу я убежать, как ты велишь, Генри, — умолял он. — Я совсем не знаю, куда мне идти. Я хочу остаться тут, я же ничего не сделал, Генри.

Он слышал, как шептались Ви с Генри, но не мог разобрать слов. Он ждал, уцепившись пальцами за подоконник и повиснув на нем.

— Если ты не хочешь бежать, как я тебе говорю, — сказал Генри, приложив губы к щели, — тогда уходи отсюда как можно дальше и спрячься получше в лесу. Только не околачивайся тут, ведь белые, того и гляди, нагрянут сюда с минуты на минуту. Ведь не такой же ты дурак: понимаешь, что они собираются устроить облаву. Уходи куда-нибудь, спрячься получше, засядь и сиди. Когда все кончится, я тебя разыщу, если все будет благополучно.

— Правда, Генри? Ты придешь и разыщешь меня?

— А когда же я обещал и не держал слова? — уговаривал его Генри. — Беги скорей в самую чащу леса, беги, не останавливайся. Ну же, Сонни, не задерживайся, делай что говорят. — Голос его звучал настойчиво.

— Хорошо, Генри, — послушно сказал мальчик. — Я ухожу, раз ты мне велел.

Он выпустил из рук подоконник; ему стало гораздо легче после того, как Генри сказал, что ему не нужно бежать с плантации. Теперь, когда он знал, что ему нужно будет вернуться после того, как все кончится, и опять убирать хлопок для Боба Уотсона, он согласен был спрятаться в лесу где-нибудь поблизости и просидеть там сколько угодно.

На цыпочках он дошел до угла хижины и остановился, прислушиваясь, слегка склонив голову набок. Собаки перестали лаять и подвывать, больше ничего не было слышно. Где-то рядом трещали сверчки, но они в счет не шли. Он успокоился и уже ничего не боялся, стоя вот тут за углом хижины Генри.

Вдруг ему захотелось есть. Он вспомнил, что сегодня остался без ужина. Еще никогда в жизни ему так не хотелось есть, как сейчас. Если он уйдет в лес голодным и ему придется пробыть там несколько дней, а то и целую неделю, он может умереть голодной смертью. Он быстро повернулся на пятках и посмотрел на темное, закрытое ставней окно. Он несколько раз окликнул Генри, но ответа не было. Он вспомнил, что на обед сегодня не было ничего, кроме холодной брюквы. Он стиснул обеими руками живот, чтобы унять боль.

Он потянул к себе тяжелую деревянную ставню, но она была крепко заперта изнутри. Тогда, приложив губы к первой щели, он стал звать сначала Генри, потом Ви. Ответа не было.

Осторожно оглянувшись по сторонам, Сонни подполз к двери с улицы и постучался. Ему не ответили, он постучался громче.

Генри подошел к двери и прошептал:

— Кто там?

— Это я, Генри, — безнадежным тоном ответил Сонни. — Это я, Сонни.

За дверью долго молчали.

— Ведь сказано тебе, чтобы ты уходил, почему же ты не ушел? — сухо спросил Генри. — Пока еще у тебя есть время уйти куда-нибудь и спрятаться.

— Мне есть хочется, Генри.

Опять наступило долгое молчание, потом Генри сказал:

— Да ты прямо ко мне прилип. В жизни не видывал таких, как ты. Присосался, как новорожденный телок к старой корове. Неужто ты совсем одурел? — спросил он сердито, повышая голос.

— Мне есть хочется, Генри, — сказал Сонни кротко.

Генри и Ви зашептались за дверью.

— Не могу я уйти в лес голодный. У меня с утра крошки во рту не было.

— Смотри, тебе, может, и есть-то больше незачем, — предостерег его Генри. — Если ты будешь тут околачиваться, белые тебя поймают. А покойникам еда ни к чему.

Сонни услышал, как Генри зашлепал босыми ногами на кухню, и понял, что ему все-таки дадут чего-нибудь поесть. Он присел, скорчившись, у дверей и только повертывал голову вправо и влево, поглядывая на улицу. Все дома на улице были темны, как сама ночь. Поселок словно вымер. Прижавшись к дверям, Сонни раздумывал, знает ли кто-нибудь в поселке, кроме Генри и Ви, о том, что с ним случилось. Он решил, что знают, а иначе почему в хижинах так темно, хотя бы и после полуночи, и окна так плотно закрыты ставнями в душную летнюю ночь.

— Я немножко приоткрою дверь, а ты просунь руку в щель, — сказал Генри так неожиданно, что напугал его. — Ви ничего не нашла, кроме кукурузного хлеба, но пока тебе и этого хватит. Возьмешь, что я тебе дам, и убирай поскорей руку, я опять захлопну дверь. А не то ты захочешь войти в дом и спать на кровати. Слышишь, что ли?

— Слышу, Генри, — сказал он благодарно.

Он положил руку на дверь, дожидаясь, когда она приоткроется. Рука его мгновенно скользнула в щель и схватила хлеб, который ему сунули. Он сразу откусил от него большой кусок.

— Я не хочу тебе зла, Сонни, — настойчиво уговаривал Генри. — Я только хочу, чтобы ты убежал и спрятался подальше в лес, там тебе самое место. Ну, ступай, уходи! Слышишь, что ли?

— Я ухожу, Генри, — пообещал он. — Мне только есть хотелось.

Он отошел от двери, набив рот хлебом и торопливо прожевывая его. Повернув за угол, он остановился и прислушался, но ничего не было слышно. Он еще раз оглянулся на хижину, где была Мамми, пролез сквозь дыру в заборе за хижиной Генри и пустился через поле к Эрншоу-риджу.

Дойдя до середины первого поля, он вдруг вспомнил про кроликов. Неподалеку было сливовое дерево, и, он побежал к нему, согнувшись. Он прижался к стволу дерева. Ему показалось, что он как будто видит кроликов за полмили отсюда. Они сидели в клетке позади курятника Мамми.

Он стоял под деревом, думая, станет ли Мамми кормить их, пока его нет. Она может забыть, если будет беспокоиться о нем, и им придется сидеть взаперти два-три дня, а то и целую неделю, если он раньше не вернется. Чем дольше он смотрел в сторону крольчатника, тем грустнее ему становилось. Мамми стара и ничего не помнит. Ему больно было думать, что кролики будут сидеть взаперти голодные.

Он решил вернуться к курятнику и накормить кроликов. Он пошел через поле к канаве, где росла высокая трава. Он стал рвать траву горстями и запихивать ее за пазуху. Набив полную пазуху травой, он побежал вдоль забора к своей хижине. Курятник был в нескольких шагах от нее. При свете звезд Сонни увидел своих кроликов — они шевелили носами и просовывали мордочки сквозь сетку. Они запрыгали от радости, увидев, что он пролез через забор и идет к ним.

Сонни насыпал в клетки молодой зеленой травы и запустил туда руку, чтобы пощупать кроликов. Две самочки не двинулись с места и позволили ему почесать им уши и погладить по шерстке. Самец был осторожнее. Он забился в угол и жевал траву, поставив торчком одно ухо.

— Любишь покушать, Дэнди Джим? — сказал он кролику, придвигая ему поближе кучку травы. — Только и знай, корми тебя, ничего больше делать не даешь.

Он так увлекся своими кроликами, что даже подскочил, когда вспомнил, что ему нужно бежать. Он обошел курятник кругом и взглянул на хижину, но в ней было так же темно, как и во всех остальных. Ему хотелось войти, но, вспомнив, что говорил ему Генри, он вздохнул и печально побрел прочь.

Проходя мимо клетки с кроликами, он остановился и опять заглянул в нее. Дэнди Джим и самочки жевали сочную траву и настолько были поглощены этим занятием, что на этот раз не двинулись с места. Казалось, что клетка полным-полна кроликов. Крольчата тоже принялись за траву. Они прыгали по всей клетке, хватали и грызли одну травинку, потом бросали ее и начинали грызть другую.

Он хотел уже перелезть через забор, потом вдруг вернулся и поймал одного крольчонка. Крепко держа его обеими руками, он пролез в дыру в заборе и побежал по полю.

Добежав до канавы, где росла трава, он остановился и, нарвав несколько горстей, запихал ее за пазуху. Потом сунул туда же и кролика вместе с травой и осторожно застегнул рубашку.

После этого он бежал не останавливаясь, до забора на другой стороне поля. Перебравшись через забор, он постоял немножко — кролик тыкался мокрым носом в его голую грудь. Нос был холодный, но тыкался дружелюбно, и Сонни уже не чувствовал себя одиноким. Он побежал по тропинке к Эрншоу-риджу, прижимая локти к бокам, чтобы не раскачиваться на ходу и не пугать кролика.

Глава четвертая

Выехав из Эндрюджонса, Джеф Маккертен медленно двинулся по шоссе через низины, и ему уже сейчас так недоставало жены, что он сомневался, выдержит ли без нее три или четыре дня. Там, на речке, можно найти негра, который сумеет сварить ему обед и составить компанию, но он все равно будет ежеминутно чувствовать себя несчастным. Ничто на свете не могло заменить ему стряпни Коры и даже просто ее присутствия, когда наступала ночь.

Шоссе было прямое и ровное, и он доехал до поворота на Лордс-крик гораздо скорее, чем ему хотелось. Он затормозил машину и бросил последний, тоскующий взгляд на плоскую низину, прежде чем свернуть в густые болотные заросли, тянувшиеся полосой в две-три мили по обоим берегам речки.

Вдруг в темноте сверкнули фары другой машины, и свет ударил ему в глаза. Машина догнала его и, резко дернувшись, остановилась. Джеф не успел даже двинуться с места, как перед ним очутился Джим Кауч.

— Хорошо, что я догнал вас вовремя, — сказал Джим, задыхаясь. — Если бы вы успели доехать до речки, мне бы вас до утра не найти.

— Что там еще стряслось, Джим? — спросил он.

— Звонил судья Бен Аллен, шериф Джеф, — быстро ответил Джим. — Он говорит, что ему сию минуту надо вас видеть.

— Боже ты мой милостивый, Джим! — воскликнул Джеф. — Почему же ты ему не сказал, что я уже уехал на Лордс-крик? Ему ведь только нужно было узнать, слышал ли я про облаву и уехал ли уже из города, верно?

— Я ему это говорил, шериф Джеф, — ответил Джим, — а он сказал, чтобы вы как можно скорее возвращались в город и прямо ехали к нему.

Джеф выпустил из рук баранку. Он сразу ослаб, и в висках у него застучало.

— Не знаю, что взбрело в голову судье Аллену, — сказал он. — Неужели он передумал и не хочет, чтобы я ехал на речку, как всегда? Это на него не похоже.

— Я тоже не знаю, шериф Джеф, а только по телефону он говорил так, что сомневаться не приходится.

Джеф посмотрел на кукурузные поля, тянувшиеся к востоку, насколько хватал глаз. По другую сторону дороги из земли буйно поднималась густая и спутанная болотная поросль. Там, ближе к речке, все дышало тишиной и покоем. Луна взошла, и прохладный серебристый свет на осыпанных росой кустах напомнил ему одну ночь много лет тому назад, когда он шел к дому Коры на первое свидание с ней. Он сам не знал, почему ему вспомнилась та ночь, и вдруг ему захотелось вернуть то время, когда они только что поженились, и начать жить снова. Если б это было возможно, он бегал бы от политики, как от чумы.

— А я-то думал, что проведу несколько дней в тишине и покое здесь на речке, Джим, — сказал он расслабленным голосом. — Мне ведь, кроме как здесь, и не приходится отдыхать по-настоящему.

— Может быть, судье Аллену просто нужно что-нибудь сказать, — сочувственно ответил Джим, — а потом вам и опять можно будет сюда вернуться.

Джеф посмотрел на него с надеждой.

— Так ты думаешь, можно будет? Правда, Джим?

— Ну, конечно, — сказал ему Джим. — С чего бы это судья передумал? До выборов еще далеко.

— Хорошо, — сказал Джеф решительно. Он завел мотор и начал поворачивать машину. Развернувшись, он крикнул Джиму: — Я поскорей съезжу в город и повидаю судью Бена Аллена. А вы с Бертом глядите в оба, чтобы в тюрьме у меня все было как полагается.

Он дал газ и с места разогнал машину вовсю. Джим остался стоять на дороге.

До Эндрюджонса было восемнадцать миль, но не прошло и получаса, как шериф уже катил по главной улице города. На часах было всего пять минут третьего, когда он проезжал мимо здания суда, и он сейчас же свернул на Мэйпл-стрит, к дому судьи Бена Аллена. По пути, проезжая мимо ночной заправочной станции, он заметил трех или четырех человек возле машины, в которую накачивали горючее. Он прибавил ходу, чтобы его не узнали. Он был уверен, что эти люди тоже собираются на Флауэри-бранч, чтобы принять участие в облаве.

Перед домом судьи Бена Аллена он круто повернул машину и загнал ее под навес каретного сарая. Он торопливо выбрался из автомобиля, даже не захлопнув за собой дверцу.

Взойдя на крыльцо, он прошел по веранде и громко застучал в филенчатую дверь.

Судья Бен Аллен больше двадцати лет прослужил окружным судьей, а в шестьдесят пять лет подал в отставку. Жена у него умерла одиннадцать лет назад, и теперь он жил бобылем. Никто в Эндрюджонсе не знал, есть ли у него родня; сам он ни разу об этом не заикнулся. Никто не бывал у него в доме, кроме политиканов Эндрюджонса. Да и те немедленно уходили, переговорив о деле, и никогда не оставались просто посидеть. Судья Бен Аллен разводил голубей у себя на дворе. Его дом был самый большой и самый белый во всем городе. Это было трехэтажное строение колониального стиля, с толстыми круглыми колоннами от фундамента до крыши. В округе Джули демократическая партия раскололась на две фракции, и судья Бен Аллен был лидером большинства. Сторонники Аллена ни разу не проваливались на выборах с тех пор, как он ими верховодил, и всем округом заправляли те люди, которым посчастливилось стать в дружеские отношения с судьей. Избирателей-республиканцев в округе было так мало, что республиканская партия давным-давно утратила всякую возможность выставлять своих кандидатов на выборные должности, и даже та горсточка избирателей, которая при иных условиях могла бы голосовать за республиканский список, разбилась между двумя фракциями демократической партии.

Через несколько минут дверь открыл Уордлоу, старый негр судьи Бена Аллена. Уордлоу был на несколько лет моложе судьи, а выглядел чуть не вдвое старше. Волосы у него были белые, как хлопок, спина сутулая. Он ходил сгорбившись в три погибели и сильно шаркая подошвами.

Джеф отпихнул Уордлоу в сторону и вбежал в дом, захлопнув за собой дверь. Уордлоу вежливо посторонился. Не в первый раз шериф прибегал к судье впопыхах.

Судья Бен Аллен дожидался шерифа в кабинете. Он был в халате и туфлях, и Уордлоу накинул ему на плечо голубое с белым одеяло. Он сидел за письменным столом.

— В чем дело, судья? — сразу же спросил Джеф, став навытяжку перед письменным столом, как обвиняемый на процессе.

Судья Аллен посмотрел на него сурово, без улыбки. Джеф даже не помнил, когда он видел у него такое озабоченное лицо.

— Долго же вы собирались ко мне, Маккертен, — сказал он. — Можно было в десять раз скорее приехать.

— Я был далеко отсюда, почти у самого Лордс-крика, когда мне передали, что вы хотите меня видеть.

— Что же вы там делали среди ночи? — спросил судья сердито. — Почему вы были не дома, в постели?

Джеф внимательно посмотрел на него, прежде чем ответить. За последние десять лет судья Бен Аллен раз шесть, а то и восемь посылал его ловить рыбу, а он спрашивал себя, неужели судья рассердился из-за того, что на сей раз он уехал, не спросившись.

— Я ехал на рыбную ловлю, — сказал он наконец.

Судья Бен Аллен фыркнул и плотнее завернулся в одеяло.

— Плохо дело, Маккертен, — начал он таким тоном, как будто собирался огласить важное решение суда. — Садитесь, Маккертен.

Джеф сел.

— Плохо, и с каждой минутой становится все хуже и хуже, — сказал судья, глядя на Джефа и о чем-то думая. — Вот это-то меня и беспокоит. До выборов осталось меньше четырех месяцев. Время такое, что нам нужно действовать без промаха.

Джеф кивнул.

— Где вас видели сегодня ночью, после того как заварилась эта каша?

— Я спал почти до часу ночи, — быстро ответил Джеф. — А после этого я собрался и уехал, и доехал почти до Лордс-крика. Я сегодня ночью никого не видел, кроме моей жены и помощников.

Судья Аллен пристально посмотрел на Джефа, соображая, врет он ему или не врет.

— Подумаем, — сказал он.

Вошел Уордлоу, бесшумно скользя по ковру широкими, плоскими ступнями. Он занял свою обычную позицию, в углу у двери.

— Нелегко это говорить про своих же белых, — с запинкой начал Джеф, — а только я прямо не знаю, что это за люди там, на песках, чего ради они вздумали путаться с неграми. Там даже одна белая женщина жила с негром, и пока я до них добрался, они успели убежать. А эта Кэти Барлоу, может, правду говорит, а может, и нет, кто ее знает.

— Тут непременно кое-кто руку приложил, Маккертен, — сказал судья, откидываясь назад и стягивая одеяло у подбородка. — А кто больше всех может мне напортить, так это миссис Нарцисса Калхун. Угораздило же ее подвернуться со своей петицией, да так некстати, что теперь сам черт не разберет, как это может повлиять на выборы. Все это, конечно, сущий вздор от начала до конца, но от этого не легче, все-таки может повредить, когда выборы на носу. Людей ничего не стоит взвинтить, они теперь что угодно подпишут, раз изнасиловали белую девушку.

Он замолчал, обдумывая что-то. Немного погодя он обернулся и взглянул на Уордлоу, стоявшего в углу.

— Уордлоу! — заорал он. — Ступай к чертям в преисподнюю, жарься там на угольях за то, что дал этому черномазому изнасиловать белую девушку.

Уордлоу вздрогнул.

— Ох, не надо, судья, не надо! — умолял он. Губы у него задрожали. — Больше не буду ворчать, никогда в жизни не буду, что хотите заставляйте меня делать!

— Эта история может поднять на ноги всю оппозицию, — заметил судья, глядя на негра в углу. — Ну, скажи хоть что-нибудь! Что ты стоишь и трясешься как овечий хвост!

— Пускай всю оппозицию черти на угольях поджаривают, — сказал Уордлоу, спотыкаясь на каждом слове. Он старался вспомнить и повторить слово в слово то, что говорил судья, это от него и требовалось. — Пускай меня черти на угольях жарят за то, что я дал черномазому тронуть белую девушку.

Судья Аллен отвернулся от него.

— Как вы думаете, судья, не поехать ли мне поскорее на речку да не начать ли ловить рыбу? — с надеждой в голосе сказал Джеф. — Если б я сейчас уехал, я уже через полчаса был бы там.

— Рыбу вам теперь придется оставить, Маккертен, — сказал судья. — Вам нужно заняться чем-нибудь другим для моциона. А сидеть весь день на реке и ловить рыбу — для вас всего хуже. Вы бы не отяжелели так, если бы двигались побольше.

— Я очень много сбавил за весну, судья Аллен. Во мне теперь почти на пятнадцать фунтов меньше, чем зимой.

Судья Аллен долго молча водил глазами по комнате, обдумывая что-то.

— Я решил, что вам надо ехать сейчас на Флауэри-бранч и для виду погоняться за этим негром, Маккертен. — Он посмотрел прямо в глаза Джефу. — Эта баба, должно быть, чуть свет помчится собирать подписи под своей петицией. Если люди примут это так, как я опасаюсь, то нам волей-неволей придется примкнуть к большинству, чтобы не пострадали наши интересы. Я против того, чтобы негров высылали в Африку или еще куда-нибудь, и буду против, хотя бы все избиратели в округе Джули подписали эту петицию. Но время такое, что надо быть выше личных чувств. В суде полным-полно наших людей, и все они хотят остаться на своих местах и ждут от меня поддержки. Вот хоть бы вы, Маккертен. Ведь вы не хотите потерять свое место?

— Конечно, не хочу, судья, только…

— Так поезжайте немедленно и действуйте, гоняйтесь для виду за этим негром, а между тем намекните, что если вы его поймаете, так можете и выдать обратно, если большинство граждан этого потребует. К утру у меня будет возможность проверить, как заполняется петиция. Как только я узнаю, чего держаться, я вас извещу.

Судья Бен Аллен встал. Одеяло свалилось на пол.

— Все мы заинтересованы в том, чтобы выборные должности в округе остались за нами, — продолжал он, — и не допустим, чтобы оппозиция выставила нас за дверь после стольких лет.

У Джефа вертелось на языке, что ему, пожалуй, лучше вернуться на Лордс-крик и там дождаться, какой оборот примет дело, но он боялся, как бы не потерять места, и решил сделать так, как велел ему судья Бен Аллен.

Джеф не мог себе представить, как это он потеряет место шерифа, прожив столько лет в своей квартире, на втором этаже тюрьмы. Если он потеряет место, придется ему пахать землю. Он не знал, чем еще он мог бы заработать себе на хлеб.

Телефон на столе зазвонил, и все трое подскочили. Уордлоу двинулся было к столу, но судья Аллен сам взял трубку, сделав Уордлоу знак, чтобы тот убирался назад, в свой угол.

— Это судья Бен Аллен? — спросил женский голос.

Судья утвердительно хрюкнул.

— Судья Аллен, простите, что я беспокою вас среди ночи, но я просто умираю от страха. Это миссис Андерсон с Флауэри-бранч. Мой муж уехал с другими мужчинами ловить негра по имени Сонни Кларк, и я боюсь, что этот негр застрелит моего мужа: я знаю, у него есть какое-то ружье, и он может убить моего мужа. Неужели вы ничего не можете сделать? А шериф уже уехал ловить его или еще нет? Вы не знаете, случилось что-нибудь новое после полуночи? Я тут совсем одна, негр может ворваться в дом и что-нибудь со мной сделать. Ведь это же обязанность шерифа поймать его и убить. Когда же это будет?

Судья Аллен устало кивнул головой, глядя на аппарат.

— Самое лучшее, позвоните в контору шерифа, — сказал он как можно спокойнее. — Шериф вам поможет. Всего хорошего.

Он швырнул трубку на стол.

— Уордлоу! — заорал он. — Если я когда-нибудь увижу, что ты насилуешь белую девушку, я тебе глотку перережу! Слышишь, что ли?

Старик негр подскочил на месте, точно в него воткнули булавку.

— Да, сэр, слышу. — Он несколько раз закрыл и открыл рот. — Если вы когда-нибудь увидите, что… — Он пошевелил языком, чтобы вытолкнуть слова, которых от него ждали. — Если вы когда-нибудь увидите, что я трогаю белую девушку… — Он опять замолчал, словно давился словами. — Если меня поймают, пускай перережут мне глотку.

Он покачнулся и, чтобы не упасть, уперся ладонями в стену.

Джеф тревожно глядел на судью Аллена, и ему очень хотелось попросить, чтобы тот отпустил его на речку, хотя бы на одну эту ночь. Он верил в мудрость судьи Аллена, но не мог забыть и совета жены — держаться подальше от Флауэри-бранч. Если на Флауэри-бранч поймают негра, прежде чем шериф туда приедет, то он уж ничем не рискует, и избиратели не отдадут свои голоса кому-нибудь другому. На последних выборах он получил всего на сто пятьдесят шесть голосов больше других кандидатов. Он все еще ожидал случая сказать, что ему, пожалуй, лучше поехать на речку и остаться там до утра, когда судья заговорил.

— Сколько своих людей вы можете собрать вот сейчас, ночью? — спросил он.

Сердца Джефа упало.

— Я еще об этом не думал, судья Аллен. Трудно сказать так сразу. Несколько человек, пожалуй, соберу. А может быть, они все тоже уехали ловить негра, кто их знает.

Судья Аллен встал и вышел из-за стола, на ходу подталкивая халат коленками. Джеф подумал, что он похож на старичка, который собирается прочесть молитву на ночь.

— Не теряйте времени, а соберите побольше понятых, — сказал он. Голос его прозвучал четко и повелительно в просторной комнате с высоким потолком. — Через час вы должны быть на месте, посмотрите, что можно сделать, но ничего не начинайте. Как только я решу, чего нам держаться, я немедленно извещу вас, и, надеюсь, вы примете надлежащие меры. Если все повернется по-новому, мне, может быть, придется сделать кое-какие шаги, чтобы унять эту самую миссис Нарциссу Калхун. Я выхлопочу в суде предписание освидетельствовать ее умственные способности. Это ее обуздает на некоторое время. — Он направился к двери. — Хорошо, что удалось поймать вас, пока вы не удрали на свою речку, Маккертен.

Джеф поднялся с места, стараясь удержать в равновесии свое грузное тело.

— Что вы, судья, — запротестовал он, не в силах сдержаться дольше, — в такое время понятые могут все испортить, многие будут недовольны. Я всегда думал, что нельзя идти против воли народа. По-моему, пускай себе линчуют, лишь бы с политической стороны дело было в порядке.

Судья Аллен остановился в дверях.

— Будет порядок, как в аптеке, Маккертен, — сказал он. — Я сам об этом позабочусь.

Судья Бен Аллен повернулся и вышел из комнаты первым, а Джеф поплелся за судьей. Уордлоу распахнул дверь перед Джефом и с шумом захлопнул ее за ним.

Глава пятая

Во дворе у Шепа Барлоу собралась целая толпа мужчин. Они стояли кучками у крыльца, толпились между домом и амбаром, по двое и по трое выходили в поле, окружавшее дом. Почти все они были соседи и приятели Шепа Барлоу, арендаторы на плантации Боба Уотсона, как и сам Шеп.

Люди, приехавшие первыми, разложили дымный костер, для того чтобы отгонять комаров. Было очень похоже, что готовятся к еженедельной охоте на двуутробку, в которой обычно участвовали почти все жители здешних мест.

Вдруг на дороге, за четверть мили от дома, сверкнули фары автомобиля. В толпе мгновенно распространился слух, будто бы это едет шериф Джеф Маккертен; он всех отправит по домам, и сам арестует негра. Никто ничего не говорил, все молча смотрели, как автомобиль подъезжает к дому, но каждый приготовился дать отпор тому, кто попробует помешать облаве. Некоторые чертыхались вполголоса и грозили шерифу, но большинство угрюмо выжидало, что будет дальше.

— Джефу Маккертену лучше сюда не соваться, — сказал кто-то громким голосом и с угрозой в каждом слове. — Как бы ему не повредило, если он будет путаться тут под ногами.

Толпа повалила на дорогу и окружила автомобиль, как только он остановился у изгороди. Вспышки электрических фонариков осветили машину, дверцы распахнули настежь. Но это оказался вовсе не шериф. Из машины вылез, моргая глазами от испуга и слепящего света, парикмахер из Эндрюджонса по фамилии Делоуч.

— Да что с вами, ребята? — с трудом выговорил он, прижавшись спиной к машине. — Я же ничего такого не сделал.

— Тебе что здесь понадобилось? — спросил кто-то парикмахера, проталкиваясь сквозь толпу.

— Я слышал, что негр изнасиловал белую девушку, так вот, надо ж помочь изловить его, — объяснил он. — Мне не впервой ловить негра, и этот раз тоже не хочется пропускать.

— Он ничего, — сказал другой человек в толпе. — Я у него стригусь, когда бываю в городе. Я его давно знаю.

Толпа хлынула обратно во двор, и парикмахер вздохнул с облегчением. Он пошел за другими к костру.

— Ну как, пока еще ничего не случилось? — спросил он.

Ему не ответили, но кто-то из мужчин покачал головой.

— Я как раз на днях думал, что пора чему-нибудь такому случиться, — сказал парикмахер. — Негров вот уже около года не слышно, притихли после линчевания в округе Римрод. Я боялся, что в следующий раз это будет где-нибудь на другом конце штата, так что и попасть не надеялся. Всегда так бывает. Вспомните-ка хорошенько, так сами увидите, что оно всегда, как по часам, получается. Я за такими случаями слежу вот уже девять лет, с тех пор как открыл парикмахерскую в Эндрюджонсе.

По-видимому, все были с ним согласны, но никто не ответил. Почти все стоявшие вокруг костра были фермеры, соседи Шепа Барлоу, и всю свою жизнь они прожили бок о бок с ним. Горожан из Эндрюджонса было немного, и на них смотрели как на чужаков именно потому, что они были горожане. Фермеры считали расправу с негром своим личным делом и обижались, если горожане из Эндрюджонса вели себя так, словно и они тоже имеют право быть тут, наравне со всеми.

— Прошлый раз я участвовал в облаве года три тому назад, — сказал парикмахер. — В тот раз мы вздернули негра в округе Финн. Не так-то легко было его поймать, верьте слову! Три дня и три ночи мы его искали, а он сидел на болоте. И случилось это в ту же пору, как теперь, тоже в середине лета.

До приезда парикмахера из Эндрюджонса было много разговоров об изнасиловании, но никто не знал толком, что же, собственно, произошло. Даже и теперь некоторые относились ко всей истории скептически. Двое или трое мужчин постарше не побоялись высказать свое мнение; они находили странным, что одна только миссис Нарцисса Калхун видела, как Сонни Кларк изнасиловал Кэти Барлоу. Сама Кэти молчала на этот счет, точно воды в рот набрала, не был даже приглашен доктор, чтобы ее освидетельствовать. Им плохо верилось, чтобы восемнадцатилетний мальчишка-негр, пользовавшийся такой доброй славой, как Сонни, мог приставать к белой девушке, хотя бы и к Кэти Барлоу, если она сама его не вызвала.

Некоторые говорили открыто, что всю эту историю выдумала миссис Нарцисса Калхун, чтобы собрать побольше подписей под своей петицией.

Но большинство готово было поверить чему угодно, если это касалось негра. Один из таких людей, Оскар Дент, владелец лесопилки на Окони-ривер, славился тем, что избивал негров насмерть под любым предлогом, какой только подвернется. Оскар хвастался, будто бы на своем веку убил столько негров, что и счет потерял. Прошлой зимой он застрелил одного негра у себя на лесосеке, а другого убил железным ломом. За убийство его ни разу не судили: ему всегда удавалось оправдаться тем, что он действовал в состоянии самозащиты. Прокурор округа не раз пытался привлечь его к суду, но терпел фиаско и махнул рукой, сказав, что это только лишний расход.

Волнение, которое вспыхнуло, когда парикмахер из Эндрюджонса въехал во двор, улеглось. Голоса зазвучали тише. Мужчины, столпившись вокруг дымного костра, молча смотрели, как он тлеет. Если где и велись разговоры, то разве о том, какие будут осенью цены на хлопок. Если цены упадут ниже восьми центов за фунт, многим придется жить впроголодь весь следующий год; а если цена будет выше десяти центов за фунт, все не только будут сыты, но и смогут купить новое платье и даже кое-что из обстановки. Что бы ни случилось, в их жизни не было ничего важнее цен на хлопок.

Отец Кэти все еще не возвращался. Шеп уехал в машине незадолго до полуночи, и никто не знал, где он и когда приедет. Уезжая, Шеп просил подождать, пока он вернется, и ничего не начинать без него, а так как это был отец Кэти, с его желанием считались. Сборы к облаве и все, что к ним относилось, зависели от Шепа, и ничего нельзя было сделать, пока он не вернется домой.

Кэти была в доме, на попечении миссис Нарциссы Калхун. Еще вечером Нарцисса привезла Кэти домой и сказала, что останется с ней всю ночь. Она рассчитывала выехать завтра утром, сейчас же после завтрака, и посвятить весь день сбору подписей под своей петицией.

Дымный костер, ярко тлея, курился во дворе в конце дорожки, которая вела на улицу. Мужчины опять разбрелись по двору и стояли кучками, переговариваясь вполголоса.

— Можете ставить на Шепа Барлоу, — сказал кто-то из стоявших возле костра. — Я не знаю, что у него на уме, но, во всяком случае, я за него ручаюсь. Может быть, он знает, где прячется этот негр, и хочет взять его один, голыми руками. Это было бы похоже на Шепа.

— Пора бы уж начинать, — сказал другой. — Что толку стоять тут вокруг костра без всякого дела. К рассвету мы уже поймали бы этого негра, если бы сейчас отправились.

— Ведь все это вышло из-за дочки Шепа, — сказал третий. — А раз такое дело, по-моему, пускай устраивается, как ему хочется, оно и правильно будет.

Шеп был известен в округе Джули своим бешеным нравом. Его жертвами были не только негры, потому что, разозлившись на кого-нибудь, он действовал без промедления. В последний раз он убил какого-то прохожего белого, которого никто не знал. Так и осталось неизвестно, куда он шел и откуда и даже как его звали. Шеп убил его без всякого повода, ни за что ни про что. Прохожий вошел во двор как-то утром, часов около десяти, и напился воды из колодца, не спросив разрешения. Шеп в это время сидел на крыльце и не сказал ему ни слова.

Когда человек уже выходил со двора, Шеп догнал его и перерезал ему горло своим карманным ножом. Раненый лежал во дворе весь день и умер от потери крови. На следствии коронер[30] спросил Шепа, как он думает, может, этот прохожий был глухонемой; Шеп ответил, что он в этих делах не разбирается, и тогда коронер сказал, что ему не хочется обвинять человека в убийстве только потому, что он невежда. Шеп говорил потом, что ему очень не понравилось, когда его назвали невеждой, но так как они с коронером оба демократы и голосуют за Аллена, то он согласен забыть обиду и помириться.

В доме зажгли свет, и Кэти подошла к двери. Она постояла на пороге, вглядываясь в темноту. Мужчины заметили, что она там стоит, и сразу ее узнали. Они подошли поближе к крыльцу, чтобы лучше разглядеть ее.

— Я и не знал, что она так выросла, — шепнул один из них своему соседу. — Здоровая стала девка. А я-то думал, что она еще молода на мужчин глядеть.

— Я ее не раз видел на плантации в прошлом году, — сказал другой, — но как-то не обращал внимания. Ну, подросток и подросток, так я всегда считал.

— Может, она и была раньше подростком, — сказал один фермер, подвигаясь поближе к крыльцу, — а теперь этого не скажешь. Нахальная, как сучка. Поглядите-ка на нее!

Энни Барлоу, мать Кэти, умерла два года назад. В то время Кэти только что исполнилось тринадцать лет. Ее мать однажды утром свалилась в колодец на заднем дворе, вытаскивая из него ведро. Шеп хватился Энни в тот же вечер, когда пришел домой ужинать и увидел, что ничего еще не готово и даже стол не накрыт. Он взбесился и выгнал Кэти из дому, ей пришлось ночевать в лесу.

Шеп думал, что Энни на что-нибудь обиделась и ушла куда-нибудь в поле покапризничать, но вернется либо ночью, либо рано утром, как раз вовремя, чтобы приготовить ему завтрак. Он был уверен, что она вернется и будет такая же послушная, как всегда. Он лег спать, и спал очень крепко. Утром ему пришлось самому готовить завтрак, и он решил, что задаст Энни хорошую взбучку, когда она придет домой. К вечеру она не вернулась, и Шеп начал немножко беспокоиться. Когда стемнело, он пошел к Бобу Уотсону, и тот дал ему на помощь человек десять негров, чтобы обыскать лес и поля вокруг дома. Они искали всю ночь и все следующее утро до полудня, но не нашли даже следов Энни. Наконец Шеп навел справки в округе Смит, не уехала ли она гостить к отцу или к сестрам, но ему ответили, что ее там нет. Шеп искал ее всю остальную неделю, каждый день понемногу, и к воскресенью совсем было бросил поиски. Под конец он решил, что Энни сбежала в Атланту, Джексонвилл или еще в какой-нибудь большой город. В воскресенье к вечеру, когда он опустил ведро в колодец, ведро зацепилось за что-то на дне. Он сбегал в дом за ручным зеркалом Энни и пустил зайчика в глубь колодца. Он сразу узнал красное ситцевое платье Энни. Его больше злило то, что Энни все это время пробыла в колодце, чем если бы даже она в самом деле сбежала. Он заорал, начал звать Кэти и швырять что ни попало в колодец. Кэти убежала в лес со страха, что он и ее швырнет в колодец, как швырял все, что ни подвертывалось под руку. Остановить его было некому, и он не унялся до тех пор, пока не побросал в колодец почти все дрова из поленницы. Кэти не возвращалась домой до середины следующей недели, но и после этого она все лето боялась ночевать дома, пока ее отец копал новый колодец.

Мужчины во дворе столпились возле самого крыльца, чтобы получше рассмотреть Кэти. Она улыбалась, глядя на лица, смутно белевшие в темноте.

— Эй, Кэти! — вызывающе крикнул кто-то.

Она наклонилась вперед, улыбаясь мужчинам.

— Эй, Кэти, — крикнул тот же голос громче прежнего.

Кэти зажгла свет на крыльце, и во дворе стало светло, как днем. Мужчины, навалившиеся на крыльцо, шарахнулись назад, но их места сейчас же заняли другие, и каждый из них опять старался протиснуться поближе. На Кэти было все то же платье, разорванное сверху донизу. Миссис Нарцисса Калхун рассказывала, что так она и нашла Кэти, и пускай все видят, что сделал этот негр.

Нарцисса вертелась тут же за дверью и уговаривала Кэти выйти на крыльцо.

— Эй, Кэти! Как насчет этого самого? — окликнул ее кто-то.

Она открыла решетчатую дверь и вышла на крыльцо. Она постояла там минуту, оглядываясь через плечо, когда Нарцисса ей что-нибудь говорила. Вид у нее был смущенный. Ее лицо сильно раскраснелось, стало почти малиновым.

Наконец Нарцисса высунулась в дверь и что-то шепнула ей. Кэти сначала не решалась, потом сделала несколько шагов вперед. Все во дворе бросились к крыльцу, стараясь протолкаться вперед. Кэти подошла к столбику у ступенек.

— Никак не могу разозлиться как следует, — сказал один из мужчин постарше, стоявший сзади. — Иное дело, если бы это была не она, а другая девчонка.

— У Кэти Барлоу слава незавидная, что и говорить, — заметил другой, — да ведь она не виновата. После того как мать у нее умерла, старик за ней не смотрел.

— Это-то верно, — сказал первый, — только я что-то никак не могу разозлиться как следует.

Кэти улыбалась, глядя вниз на лица, светившиеся во тьме. Она оперлась на столбик, обняв его одной рукой, и перебирала пальцами разорванное платье. Толпа подалась вперед, стараясь получше разглядеть ее, когда разорванное платье распахивалось.

— Эй, Кэти! А про меня забыла?

Она бесстыдно улыбалась им в глаза, вся разгоревшись от возбуждения.

Несколько мужчин, столпившись возле самого крыльца, у ног Кэти, протолкались обратно и подошли опять к костру. Делоуч, парикмахер из Эндрюджонса, пробился сквозь тесно сгрудившуюся толпу. Они стояли вокруг дымного костра, глядя на Кэти. Несколько минут всё молчали.

Мило Скоггинс, арендатор с фермы двумя милями ниже по дороге, подошел к Делоучу и другим мужчинам, стоявшим возле костра. Достав из кармана бутылку с кукурузной водкой, он пустил ее по рукам. После того как все сделали по глотку, он сам докончил бутылку.

— А все-таки никто про нее ничего верного не знает, — сказал парикмахер, кивая головой в сторону Кэти. — Чудно что-то, она здесь все время живет, и никто с ней дела не имел.

— Вы не тех спрашивали, кого нужно, — сказал Мило. — Спросили бы меня.

Все окружили Мило. Парикмахер подтолкнул его локтем.

— А вы разве за ней что-нибудь замечали? — живо спросил парикмахер, опять подталкивая его.

— Н-да, замечал, — ухмыляясь, сказал Мило.

Парикмахер закивал головой, продолжая толкать его в бок.

— Прошлой осенью я собирал хлопок на плантации Боба Уотсона, мили за четыре отсюда, — сказал Мило. — Тут чуть ли не вся земля в руках у Боба Уотсона, и почти все на него работают, кто издольщиком, кто арендатором, как придется. В тот день, должно быть, человек тридцать пять, а то и сорок собирали хлопок на этом поле.

— Ну, а она что же? — нетерпеливо спросил парикмахер, кивая головой в сторону Кэти.

— Потерпите немножко, — сказал Мило, отпихивая его. — Сейчас и до этого дойду. Все мы собирали хлопок, и Кэти Барлоу тоже; я еще с утра заметил, что она все вертится около мужчин, а днем, часа этак в три, дай, думаю, погляжу, чего это ей надо. Взял да и отстал от других сборщиков, гляжу, скоро и она тоже отстала. Я с ней поговорил немножко, попытал ее насчет того-сего, и оказалось, что она не прочь, да еще как не прочь. Я тут же спросил ее, не повстречается ли она со мной после работы, и она согласилась.

Он замолчал и оглянулся по сторонам, не подошел ли еще кто-нибудь к костру. Другие мужчины смотрели на Кэти, стоявшую на крыльце, и ждали, что он расскажет дальше. Парикмахер возбужденно приплясывал на месте, толкая Мило в бок.

— На закате, когда все уже собрались идти домой, я сделал Кэти знак, и она пошла за мной к сараю, куда мы сваливали хлопок. Забрался туда и жду, гляжу в щелку, как она идет по полю. Скоро она прибежала и полезла на хлопок, где я лежал. В жизни не видывал, чтобы девчонка была так помешана на мужчинах. Я оглянуться не успел, а она уже все с себя стащила и лежит в чем мать родила. Красивей мне ничего видеть не приходилось, это я вам прямо скажу, растянулась на хлопке, вся голая, нежная такая. Она…

Толпа у крыльца зашумела, заволновалась. Мило замолчал и обернулся, стараясь разглядеть, что там делается. Кэти нервно хихикала, запахивая на груди разорванное платье.

— Эй, Кэти! Про меня не забудь! — завопил кто-то, стараясь перекричать остальных.

Парикмахер опять принялся толкать Мило. Тот подскакивал каждый раз, как острый локоть парикмахера попадал ему в бок.

Кто-то из мужчин достал бутылку и пустил ее по рукам. Выпив все до дна, они забросили пустую бутылку подальше.

Мило и другие мужчины подошли к толпе, стоявшей у крыльца.

— Эй, Кэти! — крикнул ей кто-то.

Мило протолкался вперед и долго смотрел на Кэти.

— Вот и сейчас она так же глядит, — сказал он шепотом одному из мужчин, который подошел к крыльцу вместе с ним. — Точь-в-точь так же, как тогда в сарае у Боба Уотсона.

Вокруг светлой лампочки под потолком на крыльце кружились мошки, то и дело задевая лицо Кэти. Она подняла руку и отогнала их. Платье у нее распахнулось, она прихватила его рукой и засмеялась.

— Эй, Кэти! — крикнул из темноты во дворе чей-то голос, более густой и грубый, чем другие.

Кэти расхохоталась, ухватившись обеими руками за столбик, чтобы не упасть.

Глава шестая

Выйдя из дома судьи Бена Аллена, Джеф Маккертен с тяжелым сердцем сел в машину и поехал обратно в город. Промчавшись во весь опор мимо ночной заправочной станции, где было теперь темно и пусто, он медленно кружил около здания суда округа Джули. Душа его терзалась стремлением последовать совету судьи Аллена ради своей политической карьеры, но сам он был убежден, что не стоило связываться с толпой, которая рвется в погоню за негром, что это принесет больше вреда, чем пользы. Он знал по опыту прежних лет, что судья Бен Аллен в таких случаях играет людьми, как пешками, и, если нужно, с радостью пожертвует одной фигурой для того, чтобы выдвинуть две. Джеф горько сожалел о том, что предстоит иметь дело не с каким-нибудь явным нарушением закона, вроде кражи со взломом или мошенничества.

Он сам не помнил, сколько раз объехал вокруг высокого кирпичного здания, увенчанного башней с острым шпилем; он делал круг за кругом, пока все не завертелось у него перед глазами. Машина виляла из стороны в сторону, как пьяная, но он все-таки спохватился вовремя и остановил ее. Он огляделся: перед ним была восточная стена здания суда.

Джеф раздумывал о том, кого судья Аллен выберет ему в преемники на должность шерифа, если население будет против его кандидатуры, и вдруг почувствовал смертельную тошноту. Голова его упала на руль.

Он не помнил, сколько времени пролежал так, но ему стало гораздо легче. Открыв глаза, он выпрямился, пытаясь разглядеть освещенный циферблат на башне суда, но густая листва деревьев скрывала его.

Джеф сам не знал, как это пришло ему в голову, но откуда-то из глубины потревоженного сознания выплыла мысль, что, пожалуй, можно будет выпутаться из этой истории на Флауэри-бранч и сохранить в чистоте свою политическую репутацию. Он помнил, что все время, пока он кружил по площади, ему хотелось спрятаться куда-нибудь, хотелось лечь и продолжать прерванный сон. Теперь он придумал, как сделать разом и то и другое.

— Боже ты мой милостивый!.. — сказал он себе, вылезая из машины и разминая ноги. — Хорош бы я был, если б поехал туда в такое время!

Теперь он чувствовал себя гораздо легче. Он был уверен, что не только не провалится на будущих выборах, а, наоборот, завоюет симпатии избирателей и получит гораздо больше голосов, чем получал до сих пор.

Разминаясь, Джеф прошелся несколько раз взад и вперед мимо машины. Он был в таком восторге от своего плана и так увлекся, что совсем забыл, где находится. Спрятавшись в тени машины, он огляделся по сторонам, не наблюдает ли кто за ним. Ему пришло в голову, что если б дежурный полисмен был на своем посту, то непременно увидел бы его посреди площади в такой неурочный час. Не заметив никого вокруг, он зашагал по улице, думая, что и дежурный, верно, тоже уехал из города и отправился на Флауэри-бранч.

Торопливо шагая, но все же стараясь не шаркать и не стучать каблуками по тротуару, он шел к тюрьме обходным путем, чтобы попасть в нее со двора. Он прошел три лишних квартала, лишь бы кто-нибудь случайно не увидел его поблизости от тюрьмы.

Джеф был очень доволен, что он, не долго думая, нашел способ угодить всем, включая судью Бена Аллена и себя самого. Его план казался ему так хорош, что даже Кора останется довольна. Он бежал, грузно переваливаясь с ноги на ногу, бежал так быстро, что сам не ожидал от себя подобной прыти.

Подойдя к тюрьме со двора, он остановился и прислушался. В здании было тихо, как в могиле на сельском кладбище. Свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь листву деревьев, ложился на мостовую узорами, похожими на вышивки Коры.

Осторожно подкравшись к задней двери, он достал связку ключей и разыскал среди них нужный. Ключ, слегка взвизгнув, повернулся в ржавом замке. Он подождал, прислушался, потом, уверившись, что шум не привлек ничьего внимания, открыл дверь и вошел. Дверь он нарочно оставил открытой настежь.

Джеф стоял в темной арестантской, прислушиваясь к громкому храпу Сэма Бринсона. Оттого, что Сэм был рядом, ему казалось, что дальше все должно пойти благополучно.

Он ощупью двинулся по коридору между двумя рядами камер. Темнота была непроглядная, и ему приходилось нащупывать каждый шаг, прежде чем двинуться дальше.

Найти знакомый ключ в связке было совсем не трудно, и он отпер одну из камер и вошел в нее. Ржавые шарниры резко заскрипели, когда он отворил тяжелую дверь из стальных прутьев, но громкий храп Сэма Бринсона не прервался ни на минуту. Он выбрал одну из камер по южной стороне коридора, так как отлично помнил, что запер Сэма Бринсона по другую сторону коридора, в той камере, где обычно держали негров.

Джеф медленно прикрыл дверь, стараясь, чтобы она поменьше скрипела. Закрыв дверь, он просунул руку между прутьями, запер ее и, размахнувшись, насколько можно, забросил всю связку ключей подальше в коридор.

Он очень хорошо знал, что скажет Берту утром, когда тот принесет завтрак Сэму Бринсону. Он объяснит, что как раз собирался выполнить приказ судьи Бена Аллена, когда пятеро неизвестных, у которых лица были закрыты платками, схватили его на площади перед зданием суда и начали грозить, что изобьют его револьверами, если он поднимет шум. После этого они отобрали у него ключи, отвели его в тюрьму, заперли там, забросили ключи и ушли, прежде чем он успел позвать на помощь.

А судье Аллену Джеф решил сказать, что неизвестные заперли его в тюрьме и сообщили ему, что это делается для того, чтобы он не успел собрать своих людей и не помешал им ловить Сонни Кларка. Тогда судья Аллен не сможет притянуть Джефа к ответу за то, что он не успел организовать отряд, как ему было приказано, и, что еще важней, Джефу не нужно будет ехать на Флауэри-бранч и губить свою политическую карьеру, восстанавливая против себя избирателей, которым хочется повесить негра.

Джеф неслышно засмеялся, колыхаясь всем телом, при мысли, как это удачно получилось, что ему пришел в голову такой хороший план. Он знал, что и Кора будет довольна, когда увидит, как отлично он сумел позаботиться о своей политической репутации. Она, верно, простит его за то, что он не успел уехать на Лордс-крик и спрятаться.

— Боже ты мой милостивый, — шептал он про себя. — Да если б я поехал на Флауэри-бранч, это было бы все равно что самому себе перерезать глотку. Дурацкая была бы штука, прямо не знаю, до чего дурацкая.

Он пожалел про себя этого мальчишку-негра, Сонни Кларка. И вдруг почувствовал себя таким беспомощным. Неприятно было думать, что мальчишку, может быть, сейчас убивают, но и самому Джефу тоже приходилось нелегко; все сложилось так, что могла погибнуть его политическая карьера, значит, надо было позаботиться о будущем, чего бы это ни стоило. И чтобы забыть про Сонни Кларка, он начал думать о том, как ему хочется спать.

В камере было два яруса коек, по две койки в каждом ярусе. Джеф ощупью добрался до нижней койки слева от двери. Он поискал в карманах спички, но не нашел ни одной. Он сел и кое-как снял с себя башмаки. Через минуту он уже лежал на спине и крепко спал.

За всю ночь он проснулся только один раз, когда ему показалось, что он слышит гул голосов и крики где-то в здании тюрьмы, но не в состоянии был открыть глаза и проснуться как следует. Он повернулся лицом к стене и опять уснул.

Перед самым рассветом крики опять разбудили его. Он вздрогнул и проснулся. Не успел он повернуться на бок, как шум голосов ворвался под высокие потолки арестантской. Кричало несколько голосов, и очень громко. Среди них он узнал голос Коры.

Несмотря на свой вес и толщину, он повернулся очень быстро и спустил ноги с койки.

— Что случилось? — крикнул он, стараясь разглядеть сквозь прутья, что делается в коридоре. Камеру он еще не успел разглядеть как следует, но сразу почуял что-то неладное. Отвернувшись от двери, он взглянул на койку напротив и так быстро выпрямился, что ударился головой о стальную раму верхней койки. Напротив на койке лежала молодая мулатка. Она села и завизжала во весь голос.

Джеф недоверчиво протер глаза.

И как раз в эту минуту по коридору быстро затопали тяжелые шаги.

— Боже ты мой милостивый! — завопил Джеф. — Где это я?

Он повернулся от мулатки и поглядел сквозь прутья двери. Какие-то странные лица таращились на него из-за прутьев. Он сообразил, что эти лица обвязаны платками, и ему стало страшно; казалось, что все это он видит во сне и никак не может проснуться.

Лица, закрытые платками, были точь-в-точь такие, какие он придумал, когда запирался в камере. Позади них он смутно видел знакомые черты Коры, Берта и Джима.

— Кора! — заорал он во весь голос.

Мулатка сидела перед ним, дико вращая глазами и придерживая на груди растерзанную одежду. Потом она завизжала на всю камеру.

— Спаси меня, Кора! — завопил Джеф, вскакивая на ноги и бросаясь к двери. — Выпусти меня отсюда!

Замаскированные столпились у двери и загородили от него Кору.

— Где этот черномазый Кларк, шериф? — спокойным голосом спросил один из них.

Джеф увидел, что из-за решетки на него направлено несколько револьверов, и невольно отступил назад.

Кора растолкала мужчин и стала перед Джефом, в двух шагах от двери. Она холодно смотрела на него.

— Что ты здесь делаешь, Джефферсон? — резким голосом спросила она.

Как только Джеф услышал ее голос, он сразу понял, что это не во сне.

— Джефферсон! — повторила она.

— Кора, я, право, ничего…

Он нерешительно покосился на мулатку.

— Вот что, шериф, — грубо сказал один из замаскированных. — Нам некогда тут с вами канителиться. Мы…

— Я — Джеф Маккертен! Мне никто не может приказывать…

Револьверы просунулись сквозь решетку и больно ткнули его в живот.

— Мы хотим знать, куда вы девали этого черномазого Кларка, — прогудел у него в ушах грубый голос. — Есть такой слух, что вы его поймали, привезли в город и заперли здесь, в тюрьме. Нам некогда терять время. Где этот черномазый Кларк, шериф?

— Не знаю, кто вы такие, — сказал Джеф, выпрямляясь, — но я никому не позволю приходить ко мне в тюрьму и пугать меня до полусмерти. Меня выбрали на эту должность, и каждый раз переизбирают, и я буду управлять тюрьмой по-своему, пока за меня подают голоса.

— Так вылезайте отсюда, Маккертен, да ставьте загородку покрепче, — сказал другой голос. — А то как бы ваше стадо про это не узнало да не бросилось к другому пастуху.

— Где этот негр, Маккертен? — сердито спросил третий голос.

— Ребята, я Сонни Кларка и в глаза не видал, — живо ответил Джеф. — Мне ужасно неприятно, что мы в таком месте встретились, только все это чистая случайность. Если бы вы только подождали минутку…

— Нам на это наплевать, Маккертен, — сказал кто-то. — Подавай сюда черномазого.

Кора в эту минуту стояла прямо перед Джефом. Она смотрела на него так, будто первый раз в жизни его видит.

— Если вы понимаете свою пользу, шериф, так бросьте заговаривать нам зубы, давайте сюда черномазого.

— Зачем тебе эта негритянка, Джефферсон? — заговорила Кора.

— Которая? Вот эта? — спросил Джеф, оборачиваясь и показывая на мулатку пальцем.

— Почему ты не уехал ловить рыбу, как я тебе велела? — продолжала Кора, будто бы не замечая его жеста.

Джеф раскрыл было рот, но тут один из замаскированных приставил к его груди дробовик.

— Нам некогда стоять да слушать, как вы тут ссоритесь с женой, Маккертен, — грубо сказал он, потом обернулся к Коре. — Вы уж извините нас, миссис Маккертен, нам терять время некогда. — Он опять повернулся к Джефу. — Давайте сюда этого Кларка, да поживей; можете цапаться с вашей хозяйкой, когда мы кончим.

— Ребята, я же знать ничего не знаю…

— Смотрите, Маккертен! Вы нам зубы не заговаривайте!

Джеф обернулся и беспомощно взглянул на мулатку. Она забилась в дальний угол койки и глаза не сводила с револьверов.

— Ребята, я же, честное слово, не видел Сонни Кларка, — убедительно сказал Джеф. — С какой стати мне врать? Я должен заботиться о моей политической репутации. Вот потому я и не стану врать. Вы же меня знаете, ребята, верно?

— Сейчас не время нас спрашивать, Маккертен. Мы сами вас спрашиваем.

Джеф старался разглядеть за дверью Джима и Берта и не мог понять, почему они не принимают никаких мер, когда тюрьма в такой опасности. Он увидел, что и тому и другому приставили револьверы к боку.

— Ребята, — убеждал Джеф, — всем в округе Джули известно, что я человек слова. Я всегда на этом стоял, с тех самых пор, как занялся политикой. За что меня люди и выбрали на эту должность и переизбирают каждый раз. Можете мне поверить…

— Напишите это на своей могильной плите, Маккертен, — грубо сказал один из неизвестных. — А сейчас давайте нам негра. Где вы его прячете?

Двое, сторожившие Берта и Джима, подтолкнули их вперед и пошли с ними по коридору, освещая фонариком каждую камеру. Двое остались стеречь Джефа, а пятый следил за Корой.

— Джефферсон! — сказала Кора, не сводя с него глаз ни на минуту. — Как ты мог спутаться с негритянкой, да еще тут же, в тюрьме! Вот возьму да и брошу тебя, совсем брошу!

— Миссис Маккертен, — сказал человек, стоявший позади, — вы уж лучше оставайтесь тут, где вы есть. Мы долго не задержимся.

— Кора, — умолял Джеф, — почем же я знаю, как она сюда попала, в эту камеру. — Он обернулся и боязливо покосился на мулатку. — Я только старался, чтобы с политической стороны дело было в порядке.

Вернулись остальные, подталкивая вперед Берта и Джима, словно арестантов.

— Куда вы спрятали негра, Маккертен? — спросил один. — До выборов не так далеко, как вы думаете. Правда, миссис Маккертен?

Кора поджала губы, и рот ее сжался в тонкую прямую линию.

— Округу Джули не нужны такие шерифы, которые стоят за негров, правда, миссис Маккертен? — спросил он опять, поглядывая на Джефа.

Кора сделала вид, что не слышит.

Джеф покачал головой из стороны в сторону, так, чтобы все видели. Он не мог не заметить, что Берт и Джим глядели на него с сомнением, но всего больше его тревожил негодующий взгляд Коры.

— Ребята, — начал он с надеждой, — я как раз собирался ехать на Лордс-крик ловить рыбу, когда началась эта история. — Он замолчал, переводя взгляд с одного лица на другое, но сразу увял, заметив, что его слова нисколько не действуют на замаскированных людей. Он крепче ухватился за прутья решетки. — Я виделся с судьей Беном Алленом, а все-таки попал вот сюда, где вы меня видите. Насколько мне известно, я и на десять миль не подходил к этому Кларку. Я о нем знаю не больше всякого другого.

Люди молчали. Глядя на их закрытые платками лица, он надеялся, что никто его не спросит, как же он попал под замок в свою собственную тюрьму, да еще в одну камеру с негритянкой.

— Ты же слышала, что он сказал, Кора, — упрашивал Джеф. — Скажи ему, что я говорю чистую правду.

Кора сделала вид, что совершенно его не слышит.

— Ребята, — сказал он, опять обращаясь к людям за дверью, — даю вам слово как шериф округа Джули, что я знать не знаю, где этот Сонни Кларк. Вот вам чистая правда, и больше я ничего сказать не могу.

Двое из людей куда-то скрылись. За окном чуть брезжило, и комната понемногу наполнялась серым, тусклым светом. Джеф слышал, как неизвестные перешептывались между собой. Сначала это его не беспокоило, а потом он испугался, как бы они не увели его с собой. Он умоляюще посмотрел на жену, надеясь, что она ему поможет.

Те двое вернулись и потребовали у Берта ключи от тюрьмы. Берт отдал им ключи, не сказав ни слова. Они отперли камеру Сэма Бринсона и растолкали его прикладами. Сэм выбежал в коридор, спотыкаясь, весь дрожа от страха.

— Эй, постойте-ка, — сказал Джеф, сообразив, что происходит. — Сэм Бринсон никому ничего не сделал.

— Мы его возьмем с собой, на случай, если тот, другой, не отыщется.

Сэм часто моргал глазами и дрожал всем телом.

— Стой прямо, негр, — приказали ему.

— Белые господа, прошу вас, сэр, я же ничего худого не делал, — сказал Сэм. — Провалиться мне, не делал. Вы спросите про меня у мистера Джефа, прошу вас, сэр. Мистер Джеф вам скажет!

— Замолчи, негр!

— Постойте-ка, вы! — начал Джеф. — Я не пойду против всех граждан, если им уж так хочется поймать этого Кларка, но Сэма Бринсона я обижать не позволю. Сэм за всю жизнь никому худого не делал, и я не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— А если так, зачем же он в тюрьме?

— Это только на время, — без запинки ответил Джеф. — Мне обещали в суде, что снимут с него обвинение и разрешат ему торговать. Сэм промышляет старыми машинами, продает их, меняет одну на другую. Случается, что он зарвется немножко, ну, тогда я сажаю его под замок.

— Ну, я в судебных делах не разбираюсь.

— Белые господа, — упрашивал Сэм, — отпустите меня, я больше не буду торговать машинами. Глядеть на них не стану, зажмурюсь, и все тут, коли машина попадется на глаза.

— Молчи, негр! — сказал один, толкая его в бок прикладом. — Тебе рот разевать не полагается, больно он у тебя велик. Не к лицу тебе рот разевать.

— Сэм Бринсон ничего такого не сделал, зачем его трогать, — настаивал Джеф, повышая голос. — Сейчас он сидит только за то, что променял поломанный велосипед со свалки на старую машину, почти что ничего не стоящую, вроде железного лома. Тут еще ничего плохого нет. Заложил ее за три доллара наличными, а потом взял да и променял на другую развалину, которую даже с места нельзя было сдвинуть. Получилось так, что он не успел выкупить ту старую машину до захода солнца, а на эти три доллара выкупил велосипед. Велосипед вместо машины у него не приняли, три доллара он истратил, вот и попал в переплет. А если б солнце село на полчаса позже, был бы он чист и прав, как директор банка.

Никто ничего не ответил. Неизвестные переглядывались, стараясь разобраться в запутанных комбинациях Сэма.

— Всем известно, что Сэм Бринсон помешан на старых машинах, бывают, знаете ли, такие негры, — заговорил опять Джеф. — Он ведь не то что какой-нибудь простой негр с плантации. Старьем он промышляет бог знает с каких пор, меняет его, продает. В прошлом месяце присяжные пригрозили засудить его, если он не бросит подписывать фальшивые акты на передачу имущества, но я ему это в вину не ставлю. Долго ли промахнуться, если не знаешь закона, и с белыми это случается.

— А ну вас, Маккертен, — сказал высокий, подходя к двери. — Разбирайтесь в этом, сами, коли охота. Тут изнасиловали белую девушку, и негры за это ответят.

Они начали подталкивать Сэма к выходу.

— За что же трогать старика Сэма, когда он виноват не больше моего! Сэм тут ни при чем! Его посадили под замок за два дня до этого!

— Так потрудитесь отдать нам другого негра, если вам этот понадобился. А не собираетесь, так молчите, поберегите свое красноречие для выборов. Перед подсчетом голосов оно вам вот как пригодится.

Замаскированные направились к выходу.

— Чтобы никто не двигался с места пять минут! — обернувшись, крикнул один из них. — И не пытайтесь догнать нас. А не то стрелять начнем.

У Джефа подкосились ноги от страха, он сел на койку. Первое, что бросилось ему в глаза, была спина желтокожей девушки, растянувшейся на койке перед самым его носом. Он бессмысленно уставился на грязный цементный пол.

Кора молча подошла к запертой двери.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — властно спросила она.

Он помотал головой.

— Никогда в жизни не чувствовал себя так скверно, — сказал он слабым голосом.

Берт и Джим подошли к решетке и уставились на Джефа, в унынии сидевшего на краю койки.

— Берт, возьми какие-нибудь ключи да отопри дверь, — сердито приказал Джеф, поднимая на него глаза. — Что ты стоишь как дурак и глазеешь на меня?

— Слушаю, сэр шериф Джеф, — сказал Берт, со всех ног бросаясь к двери.

Он отпер замок ключом из своей связки. Дверь со скрипом распахнулась, завизжав всеми четырьмя ржавыми шарнирами.

Мулатка села на своей койке.

— Так, значит, вы настоящий шериф, это верно? — развязно спросила она. — То-то мне и показалось, что вы похожи на шерифа Маккертена, только непонятно, как же это: шериф — и вдруг попал под замок.

Джеф зверем поглядел на нее.

— Ой, Господи! — взвизгнула она и забилась в угол.

Джеф встал, надел ботинки и, шаркая подошвами по неровному цементу, пошел к двери. Берт и Джим расступились, давая дорогу Джефу, и он, спотыкаясь, прошел между ними. У него был вид человека, много пережившего за короткое время.

— Берт, — спросил он, — кто посадил эту негритянку в тюрьму?

Берт ответил не сразу. Он глядел в землю.

Джеф посмотрел на Джима. Лицо у Джима было мрачное.

— Давно она здесь сидит?

— Дня два как будто, шериф Джеф, — ответил Джим, — глядя в сторону.

— Кто ее посадил?

Берт и Джим смотрели так, будто на плечи им навалилась огромная тяжесть.

— Кто-нибудь должен мне сказать. За то вам округ и платит хорошее жалованье, чтобы вы отвечали, когда я вас спрашиваю, так ведь?

Джим глядел ему прямо в глаза и кивал на каждом слове.

— Я ее посадил, шериф Джеф, — сказал он кротко. — Это я.

— Гони ее в шею, — приказал Джеф. — Да поживей.

Берт и Джим вошли в камеру и велели мулатке убираться. Она со всех ног бросилась к выходу.

— Говорил я вам, чтобы вы это бросили, — начал Джеф, сердито глядя на них. Он повернулся и, прихрамывая, пошел к двери в контору, на переднюю половину. — Если я еще раз поймаю негритянку у себя в тюрьме, я вас обоих выгоню.

Джеф сделал еще два-три шага, как вдруг чья-то ладонь больно ожгла его по щеке. Он было совсем забыл про Кору. Не успел он заслониться, как еще две пощечины ожгли его по другой щеке. Он поднял локти, закрывая лицо.

Берт и Джим съежились в углу.

— Вы за это ответите, Джефферсон Маккертен, — холодно сказала Кора. Она подняла руку, собираясь ударить его еще раз, но он нагнул голову и закрылся локтями. — Не думала я, что вы меня опозорите в моем собственном доме! Мне теперь на улицу показаться нельзя: как я посмотрю в глаза людям после этого?

Он покосился на Кору из-под локтя. Она смотрела на него злобным взглядом.

— Радость моя, — умоляюще сказал Джеф, — я же не знал, что она сидит в этой камере, увидел только, когда проснулся. А кроме того, тебе известно, что я ни одной негритянки пальцем не тронул после того раза. Неужели ты мне не веришь, милая?

— Чему же тут верить, когда я своими глазами видела!

Берт и Джим, стараясь не шуметь, на цыпочках вышли в контору, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Зачем же ты меня обманул, будто бы едешь на Лордс-крик, а сам заперся с этой негритянкой? Отвечай!

— Судья Бен Аллен…

— Да еще хочешь свалить всю вину на старика! — презрительно сказала Кора.

— Радость моя, он же не велел мне ездить на Лордс-крик, потому что беспокоился насчет петиции миссис Калхун, а велел мне сначала поймать этого негра.

— Ты, я знаю, не подпишешь эту петицию, Джефферсон Маккертен, тебе нужно, чтобы все негритянки остались в Америке!

— Да нет же, радость моя! Я подпишу, вот увидишь! — Он сделал несколько шагов к Коре, глядя на нее с надеждой. — Я побоялся послушаться судью Бена Аллена, побоялся рисковать своей политической карьерой, если покажусь на Флауэри-бранч. Я старался, чтобы линчевание с политической стороны было в порядке. Оттого и вышло, что я заперся здесь, я хотел ему сказать…

Он замолчал, приглядываясь к Коре — имеют ли успех его слова. Кора тоже смотрела на него, не сводя глаз.

— Радость моя, я хотел сказать судье Бену Аллену и всем другим, что какие-то неизвестные, у которых лица были закрыты платками, вытащили меня из машины и заперли в камеру, чтобы я не помешал им ловить негра. Это чистая правда, милочка.

Он остановился, отдуваясь.

— Дальше! — сказала Кора, делая шаг назад.

— Вот и все, радость моя. Только не получилось так, как я придумал, пришли эти другие и все испортили.

— Нет, это еще не все твои выдумки, рассказывай остальное. Уж все равно, давай послушаю, ведь я в этом доме долго не останусь, тогда некому будет рассказывать.

— Я пробрался сюда ночью, — в отчаянии начал Джеф, задыхаясь и спеша, — а потом заперся в камере и даже не знал, что тут уж сидит кто-то. Только тогда и узнал, когда проснулся. — Он замолчал и оглянулся в поисках Берта и Джима. — Ты же слышала, Берт и Джим сами ее сюда посадили. Я ничего об этом не знал. Сам не знаю, что я с ними теперь сделаю.

Кора повернулась и, не говоря ни слова, пошла к двери. Отворив ее, она вышла в коридор и, чопорно подняв голову, стала подниматься по лестнице.

Джеф пошел за ней, с трудом волоча ноги. Голова у него моталась из стороны в сторону, когда он тащился к двери. Он был похож на большого косматого зверя, которого куда-то волокут на аркане. Он поднимался по ступенькам вслед за женой, соображая, сколько времени ему понадобится, чтобы убедить Кору в том, что он неповинен в этом злодеянии, как любой новорожденный щенок.

Глава седьмая

Спустя три часа, когда Джеф вышел из спальни на втором этаже тюрьмы и спустился по лестнице; жаркое июльское утро было во всем разгаре. Он сходил медленно вниз, тяжело ступая своими слоновыми ногами по скрипучим ступенькам. Каждый раз, как он переставлял ногу, раздавался такой треск, будто на ступеньку свалился мешок с железным ломом.

Все это время наверху не слышно было ни криков, ни грохота падающей мебели. Снизу, с первого этажа, ничего не было слышно, кроме беспрерывного жужжанья; похоже было, что кто-то один говорит без умолку, не понижая и не повышая голоса. Берт терпеливо ждал в конторе, как раз под спальней, и наконец задремал под это монотонное жужжанье. Он даже не завтракал сегодня, чтобы быть под рукой, когда Джеф сойдет вниз.

Джеф сошел с последней ступеньки и, тяжело шагая, направился через переднюю к своей конторе.

— Берт! — заорал он.

Берт соскочил со стула и подбежал к двери.

— Слушаю, сэр, — сказал он сонным голосом.

— Берт, — сказал Джеф, как-то странно глядя на Берта, — у меня в молодости не хватило здравого смысла остаться на ферме, а теперь я бы душу за это отдал. Ну ее, эту политику, не надо мне ничего, я бы сию минуту все бросил и ходил бы себе за плугом, как последний идиот.

— Да, сэр шериф Джеф, — сказал Берт, сторонясь и давая ему дорогу.

Джеф протиснулся всей своей грузной тушей в узкую дверь.

Берт поторопился войти вслед за ним.

— Там вас дожидаются, шериф Джеф, — сказал он.

Джеф поднял глаза и встретился взглядом с миссис Нарциссой Калхун. Она стояла возле окна, а теперь пошла ему навстречу. Джеф хотел повернуться и уйти, но не успел — она перехватила его на полдороге. Когда он опять взглянул на нее, она указала на толстую папку, лежавшую на стуле.

— Чего вы хотите, Сисси? — спросил Джеф со страхом, глядя на петицию круглыми глазами.

Он подошел к своему креслу и, в ожидании, пока ему удастся успокоить в нем свое грузное тело, оперся обеими руками на стол.

— Рада слышать, что вы поступили так, как следует, Маккертен, — сказала она, улыбаясь ему очень недвусмысленно.

— Что же я сделал, Сисси? — растерянно спросил он.

— Покорился воле народа, вот что. Я горжусь вами, шериф Маккертен.

Он соображал, как бы ему удержаться подальше от предательской трясины, куда завлекала его миссис Нарцисса. Она подошла ближе и села в кресло у стола.

— Жена прочла мне ту книжку, что я у вас купил, Сисси, — сказал он, приветливо улыбаясь ей. — Еще месяц тому назад прочла… — Он замолчал и склонил голову набок, прислушиваясь к тому, что делается в верхнем этаже. — Там было насчет Христа, будто он вернулся на землю и устроился в продавцы, будто продает подержанные машины. Это, конечно; дело не мое; захотелось ему сойти на землю и торговать старыми машинами — пускай себе торгует. А если б меня спросили, я бы сказал, что и без него у нас в Америке довольно продают всякого хлама. Если уж Христу вздумалось торговать машинами, так продавал бы новенькие, а не такое барахло. Я тоже на этом деле здорово обжегся, купил подержанную машину у одного парня. И недели не прошло, как ось сломалась пополам, и пошло-поехало. Потом радиатор по дороге отвалился. Ну и так далее, одно за другим. Возьмем, к примеру, Сэма Бринсона; покажи только ему старую машину, он сразу идет на приманку, всем известно, что его то и дело надувают. Весь высох от возни с этим старьем, а концы с концами так и не сходятся. А чего ради? Так, зря. А все-таки Сэм…

Он выпрямился в кресле и обвел глазами комнату. Он совсем забыл про Сэма Бринсона.

— В чем дело? — спросила Сисси, глядя на него с любопытством.

— Пустяки, — сказал он. — Ничего особенного. — Он поглядел на Берта, но сообразил, что Берт, наверное, не успел узнать ничего нового после того, как увели Сэма. — Я думал о той книжечке, которую вы мне продали, Сисси.

Джеф прислушался, что делает Кора наверху, в спальне, не слышно ли чего-нибудь особенного. Он не тревожился на ее счет, пока слышались знакомые, привычные для него звуки. Он боялся той минуты, когда услышит, как злобно захлопывают крышку сундука или как тяжелый чемодан роняют на пол. Уходя из спальни, он был совершенно уверен, что теперь Кора выговорилась и не уедет, но всегда было опасение, как бы она опять не передумала.

Он позвал Берта и зашептал ему на ухо.

— Поди узнай, не слышно ли чего насчет Сэма, — сказал он как можно тише, чтобы Сисси не подслушала, — Да возвращайся поскорей. Я беспокоюсь, как бы они чего с ним не сделали.

Берт вышел.

— Ну… — нетерпеливо начала Сисси.

— Послушайте, Сисси, — сказал Джеф, глядя ей прямо в глаза. — Кто это написал насчет Христа, который торгует старыми машинами? Не вы?

— Нет, это не я, шериф Маккертен. Я только продаю эту книжку.

— И что же, верит кто-нибудь, что Христос сошел на землю и торгует старыми машинами, как там говорится?

— Насчет брошюр я не знаю, — сказала она, смутившись, и заерзала в кресле, — а за Библию могу ручаться.

Джеф тревожно посмотрел на потолок.

— Я сюда не о брошюрах пришла разговаривать, — спохватилась Сисси.

— А зачем же вы пришли?

— Насчет петиции, — сказала она, вскочив на ноги и грохнув перед ним на стол тяжелую пачку с бумагами.

— Послушайте, Сисси… — начал он.

— Опасные настали времена, шериф Маккертен, — сказала она, наклоняясь к нему через стол. — Вы же знаете, что творится на свете. Мы должны что-то предпринять. Нам надо выслать всех негров в Африку, туда, откуда они явились. Они до того быстро размножаются, что белому человеку скоро вздохнуть нельзя будет. Эти негры…

— Послушайте, Сисси, — сказал Джеф беспомощно, — нельзя же человеку, который занимает политический пост…

— Я выросла среди негров, — сказала она, глядя на него горящими глазами, — и всегда обращалась с ними хорошо. Но тогда они еще не покупали этих ужасных Библий, где Христа рисуют негром.

— Это ведь не грех, Сисси, — возразил он. — По-моему, негры имеют полное право говорить, что Христос был черный, говорят же наши белые, что он был белый. А доказательств нет ни у тех, ни у других, верно?

Глаза у нее загорелись, как свечки.

— А что ж, может, он и вправду был черный, — не унимался Джеф.

— Шериф Маккертен, если вы не откажетесь от этих слов, округ Джули вас никогда больше не выберет, — твердо сказала она. — Если вы не подпишете эту петицию и не поможете нам выслать всех негров обратно в Африку, откуда они явились…

— Так ведь не все они оттуда, Сисси, — сказал он с надеждой. — Много негров и тут родилось, у нас на задворках. Еще в прошлом месяце родились два негритенка.

— Знаю, — сердито сказала она, — но ведь я говорю вообще о черных. Все мы, белые, должны объединиться с сенатором Эшли Дьюксом и выслать негров обратно в Африку. Это наш нравственный долг.

— Почему? — спросил он, не поддаваясь.

— Потому! — упрямо сказала Нарцисса.

Они сидели молча, сердито глядя друг на друга.

Джеф ломал голову, где пропадает Берт, но все-таки надеялся: вдруг Берт вернется и скажет, что Сэма Бринсона отпустили целым и невредимым. Он знал, что Сэм Бринсон и сам найдет дорогу обратно, а все-таки вдруг Берт узнает, где он, тогда можно послать за ним машину. Ему неприятно было думать, что Сэму придется плестись двадцать миль по болотам, напрямик, без дороги.

Он посмотрел на потолок и, склонив набок голову, с удовольствием прислушался. Шаги Коры стали теперь гораздо легче. Он откинулся на спинку кресла и облегченно вздохнул.

Миссис Нарцисса Калхун схватила объемистую папку и сунула ее прямо под нос Джефу. Раскрыв папку, она ткнула пальцем в первую страницу, отпечатанную на машинке.

— Ваш нравственный долг подписать вот это, шериф Маккертен, — сказала она, тыча в страницу своим длинным пальцем.

— Что вы, Сисси, — отнекивался он, глядя на бумагу.

Президенту Соединенных Штатов

Мы, нижеподписавшиеся, законопослушные граждане и полноправные избиратели округа Джули, штата Джорджия, настоящим почтительно просим Вас, уважаемый Президент нашей родины, Соединенных Штатов Америки, безотлагательно выслать в Африку всех представителей негритянской расы, включая мулатов, квартеронов, октеронов, а также всех лиц, имеющих в какой-либо степени примесь негритянской крови.

Джеф наскоро пробежал бумагу, потом вернулся к началу и долго читал, задерживаясь на каждом слове и стараясь понять, что оно значит.

— Нет, сударыня, — сказал он торжественно, мотая косматой головой, — я на такие штуки не согласен. Может, в неграх и есть дурное, а только и наши белые тоже хороши, бывают почище всякого негра. Возьмем, к примеру, хоть Сэма Бринсона. На руку нечист, только и знай меняет одну старую машину на другую, а если б не это — хороший парень, компанейский, и среди белых не скоро такого найдешь. Без него мне скучно будет. Прямо-таки будет чего-то не хватать.

Нарцисса попятилась назад, глядя на Джефа с глубочайшим презрением.

— Вот как? Вы, значит, защитник негров, шериф Маккертен? — громко спросила она. Глаза ее метали искры.

Джеф поднялся с места со всей быстротой, на какую был способен, и оттолкнул от себя петицию. Папка свалилась на пол.

Нарцисса вся побагровела от злости.

— Называйте меня, как вам будет угодно, я своего мнения насчет негров не переменю, — стойко ответил Джеф.

Нарцисса нагнулась и наскоро собрала бумаги. Зажав их под мышкой, она попятилась к дверям.

— А ведь это вы пустили слух насчет изнасилования, да-да, уж без вас не обошлось, — сказал он. — А то откуда же вам все так хорошо известно? Держу пари на что угодно, это вы подучили девчонку Барлоу жаловаться.

Нарцисса взялась за ручку двери.

— Ну, погоди, дай только дождаться выборов, шериф Маккертен, — пригрозила она. — Ты сам хуже всякого негра, никто за тебя голосовать не станет. Не быть тебе, больше шерифом округа Джули. Сейчас пойду к судье Аллену и расскажу ему, каков ты есть. Он уж сумеет так устроить, чтоб тебя никогда больше не выбирали, хоть сто лет проживи. Вот увидишь! Погоди только!

Джеф не успел двинуться с места, как она повернулась и выбежала в прихожую, а оттуда во двор. Он вышел за ней на крыльцо и видел, как она села в машину и уехала. Рядом с ней сидел проповедник Фелтс.

Джеф вернулся в дом и открыл железную дверь, которая вела в арестантскую.

— Берт! — звал он, проходя по коридору и заглядывая в каждую камеру по очереди. Трудно было надеяться, что в одной из этих камер он увидит Сэма Бринсона, но он все-таки не мог не заглядывать.

— Берт! Поди сюда, Берт!

Дверь в конце коридора была открыта настежь, и он выглянул на улицу. Берт повернул с угла улицы к тюрьме и был уже на полдороге.

— Берт! — крикнул Джеф, сходя на тротуар.

Берт подбежал к нему.

— Ничего не могу узнать насчет Сэма, шериф Джеф, — сказал он уныло. — Многим известно, что его взяли, а что с ним дальше случилось — никто не знает. Я всех спрашивал, кого видел.

Джеф повернулся и пошел к себе в контору. Берт почтительно следовал за ним.

— С кем я ни говорил, все согласны, что нечего и надеяться увидеть Сэма живым, — сказал Берт. — Говорят, толпа озверела и не выпустит его, если только не разыщут Сонни Кларка. А Сонни, говорят, убежал.

Телефон в конторе зазвонил, как раз когда они входили в комнату. Берт снял трубку и нерешительно держал ее в руке, глядя на Джефа, не скажет ли он, что с ней делать.

— Ну, что ж ты, отвечай, — усталым голосом сказал Джеф. — Наверно, опять кто-нибудь из этих петухов индейских велит мне ехать на Флауэри-бранч и разгонять народ, чтобы ихние бабы не пугались.

— Алло, — сказал Берт в телефон. — Контора шерифа Маккертена.

Вдруг он обернулся к Джефу, побледнев от страха.

— Это судья Бен Аллен.

— О, Господи! — вздохнул Джеф и закрыл глаза, чтобы хоть минутку побыть в покое.

Берт положил трубку и отошел на цыпочках. Джеф, тяжело ступая, подошел к столу.

— Алло, судья, — сказал он, стараясь говорить бодрым голосом.

— Маккертен, почему вы не поехали на Флауэри-бранч вчера ночью, после того как ушли от меня?

— Судья Аллен, вчера ночью много произошло ошибок. Я бы вам объяснил, да времени нет. Просто как будто все на свете против меня обернулось. Чтобы столько стряслось неприятностей за один раз, это я и не припомню, когда со мной было.

На другом конце провода долго молчали.

— Consuetudo manerii et loci est observanda[31] — усталым голосом сказал судья Бен Аллен.

— Что это значит, судья? — живо спросил Джеф. На этот раз судья Аллен молчал еще дольше.

— По получении некоторых сведений из разных мест округа ситуация за ночь изменилась. Сейчас еще рано предсказывать исход, но для вас, может быть, лучше выждать несколько часов. За это время я сумею выяснить положение. Очень хорошо, что вы не поехали на Флауэри-бранч, и все-таки я не понимаю, почему же вы не поехали туда, как я вам сказал?

— Это трудно объяснить по телефону, судья. Очень рад, что я там не понадобился. Я только старался, чтобы это дело было в порядке с политической стороны. Если б только миссис Нарцисса Калхун не совалась…

— Вы оставайтесь тут, Маккертен: мне нужно, чтобы вы были под рукой на всякий случай. Насчет рыбной ловли или чего-нибудь вроде и думать не смейте. До свидания.

— До свидания, судья, — сказал Джеф усталым голосом, кладя трубку на место.

Он обернулся и взглянул на Берта, который стоял у окна. Лицо у Берта было бледное и мрачное.

— Берт, — сказал он, — подчас я и сам не знаю, жив я или умер. Послушайся моего совета: держись подальше от политики и не пробуй пролезть на выборную должность. Я бы на твоем месте женился на хорошей девушке, купил бы маленькую ферму и жил бы себе потихоньку.

— Почему, шериф Джеф?

— Все потому, Берт. Все потому!

Он с трудом встал и высвободил зад, застрявший между ручками кресла. Поднявшись на ноги, он взглянул вверх, на потолок, прислушиваясь, что там делает Кора. Все было тихо и мирно, как в летние сумерки. В комнате стоял чуть слышный запах вареных бобов. Джеф запрокинул голову, раздув ноздри, и глубоко вдохнул этот запах. Потом, тяжело ступая, направился к двери.

— Я просто измучился, беспокоюсь за этого негра, Сэма Бринсона, — сказал он. — Как только немного закушу, надо будет разузнать про него. Не могу же я сидеть сложа руки, когда с ним бог знает что делают.

Берт посторонился. Тяжелыми шагами Джеф направился к лестнице. Он постоял немного и послушал, прежде чем подняться наверх. Как только он стал на первую ступеньку, Кора прошла из спальни на кухню. Джеф поднимался по лестнице и, раздувая ноздри, вдыхал запах вареных бобов и горячего кукурузного хлеба.

Глава восьмая

Шеп Барлоу вернулся домой только к полудню, с красными от бессонной ночи глазами. Он уезжал на поиски один и не был дома со вчерашнего вечера. Иссиня-черная щетина, которой было уже три дня, когда он уехал, теперь смахивала на колючий щетинистый войлок. Шеп был жилистый небольшой человечек, и по сравнению с незначительным ростом его лицо казалось особенно страшным.

Человек шесть или восемь мужчин, стоявших во дворе под зонтичной магнолией, осторожно заговорили с ним, когда он проходил мимо. Все остальные разъехались, одни — на поиски негра, другие — обедать. Толпа еще утром начала волноваться и сердиться на проволочку, которая вышла из-за того, что Шеп не вернулся вовремя домой. Он сказал им, чтобы они ничего не начинали, пока он не вернется, и люди ждали его домой к восходу солнца. Большая партия отправилась на болото Окони, а другая, поменьше, — в противоположном направлении, к Эрншоу-риджу. Оставшиеся ждать возле дома были очень недовольны, что с этим делом так тянут, когда слух об изнасиловании уже восемнадцать часов тому назад облетел весь округ.

Шеп надеялся разыскать Сонни в одиночку. Ему хотелось поймать негра самому, чтобы обвязать ему веревку вокруг шеи и протащить за своей машиной по всей дороге, прежде чем выдать толпе. Но за все это время он не нашел даже следов Сонни.

Люди, стоявшие под деревом, смотрели, как Шеп идет через двор. Двое или трое заговорили с ним, но он даже не повернул головы в ответ. По тому, как он держался, они поняли, что он не нашел Сонни, злится и трогать его опасно.

Громко топая, он поднялся по ступенькам на крыльцо, швырнул свою шляпу на пол в сенях и вошел в столовую.

На пороге он круто остановился. Какой-то посторонний сидел за столом и обедал вместе с Кэти. Шеп никак не ожидал застать дома чужого человека, хотя чем больше он его разглядывал, тем больше ему казалось, что он где-то его видел. У незнакомца была длинная седая борода, доходившая почти до верхней пуговицы штанов. Густые волосы сплошь закрывали всю грудь. Старик дрожащей рукой поднес ко рту ложку с горохом, но, прежде чем сунуть ее в рот, осторожно раздвинул бороду.

— Это кто такой? — грозно спросил Шеп, входя в комнату и в упор разглядывая незнакомца. — Кто это, Кэти?

— Это дедушка Гаррис, папа, — сказала она. — Ты ведь его помнишь?

— Я ему сказал, чтобы он держался подальше отсюда, — заметил Шеп, не обращаясь ни к кому в особенности.

Злобно сверкая глазами, он подошел к своему месту во главе стола.

— Откуда он явился? — спросил Шеп. — Он постоял с минуту за своим стулом, прежде чем сесть. — Что ему нужно?

Старик положил ложку и посмотрел на Шепа поверх очков. Борода у него росла как-то по-особенному, и казалось, будто он все время чему-то ухмыляется. Белые как снег волосы завивались в кольца на щеках пониже скул и спускались на грудь волнистыми прядями, похожими на мятую папиросную бумагу.

— Здравствуй, сынок, — заговорил он, обращаясь к Шепу.

Глядя на него, никак нельзя было понять, в самом деле он смеется или это только кажется оттого, что борода у него так растет. Шепа злило, что над ним кто-то может смеяться.

Шеп резко отодвинул свой стул и сел, не ответив старику. Он наложил себе полную тарелку гороха и начал отправлять в рот ложку за ложкой. С вилкой в руке он потянулся за куском кукурузного хлеба и, обнаружив, что весь хлеб уже съеден, разозлился еще больше.

Дедушка Гаррис, который глядел на Шепа, ухмыляясь самым непозволительным образом, раздвинул бороду и не спеша отправил в рот еще ложку гороха.

— Дедушка Гаррис пешком пришел из округа Смит, когда узнал, что вчера случилось, — сказала Кэти.

— Про что узнал?

— Да что вы, папа, про изнасилование, конечно.

— Не было никакого изнасилования ни вчера, ни в другое время, — угрюмо сказал он. — Эта баба, что продает Библии, все выдумала; вы с ней вместе выдумали. Я и следов твоего негра не нашел. Всё враки.

Кэти, затаив дыхание, растерянно глядела на мужчин. Она не знала, что сказать.

— Я давно Кэти не видел, с тех самых пор, как ее мать умерла, — сказал дедушка Гаррис. — Сейчас же и отправился, как только услышал. Хотелось еще раз повидаться с Кэти, пока я еще здесь.

— А ты куда же собираешься? — спросил Шеп, глядя на него.

— Помирать собираюсь, — сказал дедушка Гаррис.

Шеп бесцеремонно разглядывал его, кривя рот.

— Ну, а собираешься помирать, так нечего таскаться по родственникам, — сказал он. — Таким старикам надо сидеть дома, на своем месте. — Он злился все больше и больше. — Я же тебе говорил, что не желаю тебя здесь видеть.

— Я никому в тягость не буду, сынок, — сказал дедушка Гаррис. — Я скоро уйду к себе, в округ Смит. Хотелось только, повидаться с дочкой моей Энни. В другой-то раз, пожалуй, и не придется ее повидать.

— Смотри убирайся поживей, а то как раз забудешь, что тебе домой пора, — сказал Шеп, снова берясь за ложку и наклоняясь над тарелкой гороха.

Дедушка Гаррис посмотрел на Шепа, потом на Кэти, и никак нельзя было понять, сердится он или ухмыляется, прикрываясь бородой. Казалось, будто завитки белых волос у него на щеках крутятся, как детские вертушки на ветру. В прошлый раз, в тот раз, когда его отсюда выгнали, он прошел пешком всю дорогу из округа Смит, чтобы попасть на похороны дочери. Тогда-то он и пригрозил Шепу позвать шерифа, если он не вытащит тело Энни из колодца и не похоронит ее, как полагается. Шеп выгнал его через пять минут после того, как похоронили Энни, и сказал, чтобы ноги его больше не было в доме.

— Я никому не хочу быть в тягость, — говорил дедушка Гаррис, ухмыляясь и прожевывая горох. Он раздвинул бороду и отправил в рот три ложки гороха подряд, одну за другой. — Вот побуду немного с Кэти и сейчас же отправлюсь домой. Не знаю, сынок, имею ли я право говорить это, но я все-таки надеюсь, что ничего худого не случится из-за беды с Кэти.

Шеп выпрямился, стукнул ложкой по тарелке.

— Ты что хочешь этим сказать? — громко спросил он.

— Сынок, лучше будет, если шериф округа этим займется; не нравится мне, что дочку Энни припутали к линчеванию. Если бы Энни была жива, она бы то же сказала.

— Не твое дело, помолчи-ка лучше, — сказал Шеп. — Я никому не позволю совать нос в мои дела и говорить, будто неграм можно насиловать моих дочерей.

Шеп оттолкнул от себя тарелку и с шумом поднялся из-за стола.

— Ну-ну, сынок, — спокойно сказал дедушка Гаррис. На полдороге к двери Шеп обернулся и крикнул Кэти:

— Где эта самая миссис Калхун?

— Она уехала сейчас же после завтрака, папа. Она сказала, что у нее есть дело в другом месте.

Шеп сердито посмотрел на дедушку Гарриса. Старик гладил свою шелковистую бороду и обтирал ее платком.

— Не лезь не в свое дело! — крикнул он. — Слышать не хочу, чтобы негра передали шерифу. А если Джеф Маккертен сунется в мои дела, так пожалеет, что его выбрали. Пристрелю на месте, как негра.

Он отвернулся от дедушки Гарриса и угрожающе посмотрел на дочь.

— А тебе нечего с дедушкой шептаться, слышишь, что ли? Я тебе отец, значит, делай по-моему!.

Кэти быстро закивала и попятилась от него.

Она не успела увернуться, отец схватил ее левой рукой и ударил правой. Он ударил ее кулаком по голове, она отлетела к стене и упала.

Он постоял немного, посмотрел на нее, затем повернулся и вышел.

За несколько минут до этого во двор въехали две машины, битком набитые людьми. Третья машина неслась по дороге к дому, подскакивая на ухабах.

Шеп стоял во дворе, оглядывая поле, заросшее сорной травой. Весь хлопок у него заглушила трава. Еще несколько дней — и все пропадет, урожай нельзя будет спасти. Почти все в этих местах уже кончили уборку, и он думал о том, что скажет Боб Уотсон, если увидит, в каком состоянии находится поле его арендатора.

Несколько человек подошли к Шепу, который стоял и смотрел на свое заглохшее поле.

— Здравствуй, Шеп, — сказал один из них.

— Здравствуй, — ответил он, не глядя.

Наступило молчание. Полуденное солнце немилосердно пекло. Все стояли, не говоря ни слова, и смотрели на заросший сорными травами хлопок.

Машина, подъезжавшая к дому, завернула во двор. Из нее выскочили несколько человек с дробовиками и винтовками в руках.

Один из стоявших возле Шепа подтолкнул его локтем.

— Вот что мы думали, Шеп, — с запинкой сказал он. — И хотели вас спросить.

Шеп повернулся на каблуках.

— Что-о-о? — сказал он сердито.

— Вы ничего не говорили шерифу насчет этого дела?

— Нет, черт возьми, не говорил! — крикнул он, злобно оглядывая стоявших кругом.

Нахмуренные лица прояснились.

— Так чего же мы ждем? — сказал один из приехавших, засовывая ружье под мышку. — Если бы мою дочь изнасиловал негр, я бы перестрелял всех негров в Америке, а уж добрался бы до виноватого.

— Шериф явится сюда с ищейками и уведет этого негра у нас из-под носа, если мы не поторопимся и не захватим его первыми, — сказал другой.

— Не видать шерифу этого негра, пока я жив, — сказал Шеп.

— Вот это настоящий разговор, Шеп!

Шеп оттолкнул стоявших рядом и побежал к дороге, где дожидались остальные машины.

— На болоте Окони собралась целая толпа, — сказал один из мужчин, догоняя Шепа. — И в лесу на склонах Эрншоу-риджа тоже много народа. А вы куда думаете двинуться, Шеп? Ведь негр не может быть в двух местах сразу. Как вы думаете, где он?

Шеи не ответил.

— Людям надоело ждать вас целый день, вот они и разбились на партии. А я остался здесь дожидаться вас; по-моему, в такое время незачем ссориться.

Кэти вышла на крыльцо, глядя на мужчин во дворе. Она подошла к столбу и прислонилась к нему. Двое или трое мужчин обернулись и стали смотреть на нее. Она улыбнулась им.

Человек, оставшийся сидеть в машине, теперь вылез и пошел навстречу Шепу. Это был Клинт Хаф, плотник из Эндрюджонса.

— Стой, Клинт, — сказал один из мужчин. — Не драться же вам с Шепом в такое время. Тут белую девушку…

Клинт оттолкнул его в сторону и подошел к Шепу. Они с Шепом ссорились и дрались еще мальчишками, в том возрасте, когда только еще обзаводятся ножами. У Шепа остался на груди шрам в три дюйма длиною на память об этом событии.

Они стали друг против друга, сохраняя, однако, известное расстояние.

— Ты это что же, нам все дело изгадить хочешь? — сказал Клинт. — Хозяин ты нам, что ли?

Клинт вытащил из кармана складной нож и раскрыл его.

— Погоди минутку, Клинт, — сказал тот же мужчина, становясь между ними. — Так мы негра не поймаем. У всех шансы одинаковые, кому повезет, тот и поймает.

Клинт отпихнул его с дороги. Шеп до сих пор не промолвил ни слова, зато сунул руку в карман и выхватил ножик.

— Ты, верно, спрятал этого негра, бережешь для Маккертена, — сказал Клинт. Он быстро оглянулся на тех, кто стоял кругом. — Кто отдаст насильника-негра в руки шерифа, тот сам все равно что негр.

Шеп одним быстрым движением раскрыл ножик, щелкнув лезвием.

Зрители попробовали развести Шепа и Клинта в разные стороны, но оба отчаянно упирались. Они стояли шагах в пяти друг от друга.

Шеп слегка присел, сжимая нож в кулаке. Клинт, бросив шляпу на землю, обходил Шепа кругом.

Мужчины во дворе столпились вокруг дерущихся, понимая, что теперь уж их разнять не удастся. Все были так поглощены этим зрелищем, что никто не заметил, как дедушка Гаррис протолкался вперед и выбежал на середину круга. Но было уже поздно: в ту же минуту Клинт и Шеп бросились друг на друга. Они сшибли с ног дедушку Гарриса, и он покатился по земле.

Сначала Клинт, а за ним и Шеп отступили назад. Они не знали, что случилось с дедушкой Гаррисом, но он так и остался лежать на земле. Люди столпились вокруг Шепа и Клинта, расталкивая их в разные стороны. Их отвели подальше друг от друга, а остальные подняли дедушку Гарриса, внесли его на крыльцо и положили на спину.

— Что с дедушкой Гаррисом? — взволнованно спросила Кэти, становясь на колени рядом с ним.

— Под руку сунулся, — ответил ей кто-то.

— Должно быть, хотел остановить их. Крови пока не видно. Он очнется немного погодя, ничего, будет жив. Во всяком случае, такому старику нечего лезть, когда дерутся. Пырнули бы ножом, тут ему и конец.

И Клинт и Шеп что-то кричали, но их развели подальше в стороны, чтобы они не бросились друг на друга. Обоих уговаривали отдать кому-нибудь ножи хоть до вечера.

— Дедушка Гаррис пробежал мимо меня, — волнуясь рассказывала Кэти, — но почем же я знала, что он собирается делать. А то я бы его остановила.

Кто-то отвел ее в сторону, а старика внесли в дом и уложили на постель. Кэти побыла с ним несколько минут, потом опять вышла на крыльцо: ей хотелось поглядеть на мужчин во дворе.

Стряхнув с себя тех, кто держал его, Клинт пошел к своей машине, сел в нее и уехал один.

Толпа повалила за Шепом на крыльцо. Он сел на ступеньки, что-то бормоча про себя.

— Нехорошо получилось со стариком, Шеп, — сказал ему кто-то. — Ну, да я думаю, скоро очнется. И к чему только он полез под руку, хватило же ума!

Шеп не ответил.

— А кто он такой, этот старикашка?

Шеп только тряхнул головой.

— Несчастный случай вышел, вот и все. Со всяким могло быть, кто бы ни полез разнимать тебя с Клинтом.

Шеп встал, огляделся по сторонам и пошел прямо в тот угол, куда он поставил ружье, вернувшись домой.

Ничего никому не сказав, он бросился к своей машине. Все поняли, что облава началась.

Глава девятая

Кэти Барлоу, вся красная, запыхавшаяся, была до того взбешена, что ей хотелось плеваться.

Тряхнув головой, чтобы волосы не лезли на глаза, и отведя их с лица, она сложила губы для плевка. Ей хотелось бы стать мужчиной для того, чтобы это выходило лучше.

Будь она мужчиной, она плевала бы на разные лады, думала Кэти. Сплевывала бы между ногами, через плечо и прямо в воздух. Плюнула бы даже в лицо Лерою Леггету.

Лерой, сидя на корточках в кабине грузовика, словно сатана на троне, насмешливо улыбался, глядя на нее сверху вниз. Она злобно сверкнула глазами, топнула правой ногой, потом левой, а Лерой не спеша поднял руку и сдвинул очки на лоб.

Белые круги около глаз так же издевались над ней, как и насмешливая улыбка, кривившая рот. Он возил бревна с Эрншоу-риджа на лесопилку в долине Окони и носил очки, чтобы пыль не лезла в глаза. Сдвинув очки на лоб, Лерой глядел на нее словно четырьмя глазами, глядел и издевался.

— Я до того зла, Лерой Леггет, так бы и плюнула тебе в рожу! — крикнула она ему, топая ногами.

Он расхохотался, запрокинув голову и шлепая ладонями по рулю.

— Ох, и зла же я на тебя, Лерой Леггет!

Сейчас ей казалось, что он совсем не похож на того человека, который повстречался с ней на мосту через Флауэри-бранч всего какую-нибудь неделю назад и подарил ей большой пакет апельсиновых леденцов, купленных в Эндрюджонсе специально для нее.

Кэти вытянула одну ногу вперед и осторожно поставила ее на подножку грузовика; потом, придвинувшись поближе к Лерою, изо сей силы плюнула ему в лицо.

Проходила секунда за секундой, а они смотрели друг на друга, не отводя глаз, и Кэти казалось, что все в мире словно замерло. Она не меньше Лероя была удивлена тем, что произошло. За всю свою жизнь она ни разу не плюнула человеку в лицо. Ей даже и во сне не снилось, что она на это способна. Когда она поняла, что наделала, ее бросило в дрожь.

Очень медленно он начал вытирать лицо рукавом, проводя по лицу сначала одной рукой, потом другой, вся кожа у него покраснела до корней волос и набухла от прилива крови.

Кэти опять сложила губы для плевка. Но тут он соскочил с грузовика и закричал на нее:

— Ах ты, ведьма!

Она отступила назад, к обочине дороги, плюя в него на каждом шагу.

— Говорят тебе, я зла, Лерой Леггет! — визжала она. — Ты это что мне говорил? Не имеешь права, и никто не имеет! Не позволю никому! Слышишь, Лерой Леггет?

Она медленно пятилась и плевала в него на каждом шагу.

В глазах Лероя загорелся гнев. Его покрасневшее лицо было мокро от пота, проступившего изо всех пор.

— Может, тебе и кажется, что ты зла, — процедил он сквозь зубы, — да все не так, как я.

— Только тронь меня, Лерой Леггет, — угрожающе сказала Кэти, — я отцу пожалуюсь. — Она осторожно отступила. — Я скажу ему, что ты со мной сделал на мосту. Вот увидишь, скажу!

— Не боюсь я его, да и никого не боюсь, — презрительно ответил он.

Он подступал все ближе, шаг за шагом.

— Всем про тебя расскажу! — в отчаянии крикнула Кэти. — И шерифу Маккертену, и судье Аллену, и миссис Нарциссе Калхун!

— Нет, это тебе так не пройдет, не позволю я бабе плевать мне в лицо! — крикнул он.

С быстротой, которая удивила ее самое, она нагнулась и сгребла с дороги горсть пыли. Пыль была желтая, тонкая, как мука, и утекала между пальцами. Удержать ее было трудно, и Кэти крепко сжала пальцы.

Лерой угрожающе размахивал руками, Кэти еще крепче сжала пыль в горсти.

— Никто тебя не насиловал, — сказал Лерой, глядя ей прямо в глаза. — Хвастаешься, больше ничего! А может, ты наврала на мальчишку за то, что он не захотел с тобой спать. Никто тебя не насиловал, Кэти Барлоу!

Кэти плюнула ему в лицо изо всех сил.

— Замолчи, Лерой Леггет! — крикнула она.

— Надо бы тебе всыпать как следует за вранье. Так всыпать, чтобы ты света не взвидела. Ох и чешутся же руки!

Он провел рукавом по лбу, вытирая пот.

— Не очень-то я тебя боюсь, Лерой Леггет, — сказала она, вся дрожа и стараясь скрыть свой испуг. — Ты меня такими разговорами не запугаешь.

— А ты все-таки бойся, — сказал он, подходя к Кэти, — сейчас я дух из тебя вышибу.

Вся насторожившись, она ждала и следила взглядом за руками Лероя. Он подходил все ближе и был уже в четырех-пяти шагах от нее. Она не посмела ждать дольше, размахнулась, бросила горсть пыли ему в глаза и проворно, как лисица, скользнула в заросли дурмана у дороги.

На бегу она слышала, как он бранится, но не посмела оглянуться, пока не почувствовала себя на безопасном расстоянии. Он стоял все на том же месте, ослепленный пылью, тер глаза и чертыхался во весь голос.

Кэти вздрогнула, глядя на него. Она понимала, что он обозлился и непременно побил бы ее, попадись она ему в руки, а силы у него довольно. Она была рада, что догадалась собрать горсть пыли и засыпать ему глаза. Он мог и до смерти избить ее тут же на дороге. Раздумывая об этом, она все отступала и отступала, и расстояние между ними все увеличивалось.

Глядя, как он протирает засыпанные пылью глаза, она вспомнила те слова, что так рассердили ее, вспомнила, как презрительно он смотрел на нее. Эти слова звенели у нее в ушах, бесили ее, доводили до исступления.

— Что хорошего быть шлюхой, Кэти, бросила бы ты это да выходила замуж, — сказал он ей. Она помнила даже, какое у него было лицо. Мрачное, сосредоточенное, и все-таки он смотрел на нее презрительно. — Я с тобой больше путаться не стану. Дурак бы я был, если б стал пить из каждой грязной жестянки, какая валяется на дороге. Вот что я хотел сказать. Ты просто-напросто шлюха с плантации.

Вся кровь бросилась ей в лицо, когда она вспомнила эти слова.

— Как тебе не стыдно, из-за тебя линчуют мальчишку-негра, а ведь он ни в чем не виноват. Если б я думал, что ты говоришь правду, я бы тоже ловил его вместе с другими. Если б это была правда, мало было бы его линчевать за это. Но ты же видишь, что я с ними не пошел.

Кэти всегда думала, что они с Лероем поженятся. Всего несколько недель назад они вели разговоры о том, как снимут дом на Эрншоу-ридже и купят в рассрочку мебель для столовой и спальни. Они боялись, что отец Кэти может не согласиться, потому что ей было всего пятнадцать лет, и все собирались убежать куда-нибудь и там обвенчаться. И сейчас у нее дома лежало платье, которое она шила тайком от отца, пряча его в картонке под кроватью. Платье было еще недошито, но на дне картонки лежало полдюжины салфеток с готовыми уже метками и два вышитых ею полотенца. В уголке лежали завернутые в тряпочку деньги, которые она скопила на простыню к свадьбе; полотно она собиралась купить на днях, когда поедет в город. Слезы навернулись ей на глаза. Она смахнула их, чтобы не мешали ей следить за Лероем.

В тот день она почти два часа прождала его у дороги. Солнце уже садилось, когда послышалось тарахтенье грузовика, проезжавшего по деревянному мосту через Флауэри-бранч. Она вскочила на ноги и начала махать Лерою, став посреди дороги. В ту минуту ей показалось, что он рад ее видеть. Она чуть не заплакала от счастья, когда он улыбнулся ей.

— Здравствуй, Кэти, — сказал он.

— Ты разве не сойдешь, Лерой? — спросила она в нетерпении: ей так хотелось, чтобы он ее обнял.

Он не ответил. Это ее испугало.

— Лерой!

Она храбро улыбнулась ему, стараясь скрыть страх, охвативший ее.

Вот тогда-то он и покачал головой, откинувшись на спинку сиденья. И презрительно посмотрел на нее.

А теперь он стоял на дороге, протирая глаза, полные желтой едкой пыли. Он сорвал очки и швырнул их на дорогу. И, должно быть думая, что она где-нибудь поблизости, он все еще ругал ее.

— Ты просто-напросто шлюха, — сказал он ей.

Это обидело ее почти так же, как презрительный взгляд. Вся кровь прилила у нее к лицу, когда она вспомнила эти слова.

Солнце садилось, словно устало после долгого летнего дня. На востоке все уже начинало дышать прохладой и покоем. Маленькое темное облачко надвигалось на солнце с горизонта. Еще минута — и это облако, пронизанное лучами солнца, окрасилось в пурпур и золото. На мгновенье западный край неба словно охватило пожаром; потом солнце скрылось, и облако помертвело и угасло. Поднялся легкий ветерок, впервые за этот день, и ветки деревьев заколыхались, зашелестели тяжелыми темными листьями.

На один миг Кэти забыла о Лерое. Она быстро оглянулась и увидела его на дороге, в пятидесяти шагах от себя. Он выпрямился и уже не бранил ее. Он смотрел, как она идет по колено в траве, обходя поле кругом.

Она понимала, что Лерой порвал с ней. Она чувствовала это по тому, как воздух обжигал ее пересохшее горло, видела по тому, как он с ней говорил, как он смотрел на нее. Она жалела, зачем ей вздумалось прятаться у дороги и ловить проходившего мимо Сонни Кларка, зачем она позволила миссис Нарциссе Калхун распустить слухи об изнасиловании, зачем стояла на крыльце и заигрывала с целой толпой мужчин. Он порвал с ней. Лерой все знал. Вот почему он презирал ее.

Он все еще смотрел на нее. Кэти повернулась и пошла прочь от него. Лерой сбил пыль со штанов и отворил дверцу кабины. Влезая в машину, он все еще смотрел на Кэти.

Лерой уехал, и она почувствовала себя одинокой. Она и сама не заметила, как начала плакать. Пробиваясь сквозь придорожные заросли, она протягивала руки и обнимала кусты и травы. Ей нужно было кого-нибудь обнять. Потом она опустилась на землю, прижавшись лицом к коленям, обхватив руками голову. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой. Она рыдала, сокрушаясь о том, что мать ее умерла и ей не к кому идти. Если б можно было спрятаться на груди у матери, она бы вытерпела эту муку, такую острую, что нельзя было удержаться от крика. Она долго плакала навзрыд, обхватив себя руками, стараясь не думать о вещах, которые она сшила и спрятала в красную картонку под кроватью.

Она старалась ни о чем не думать. Теперь она почувствовала только одно: ей не хочется больше жить. Лучше было бы умереть. Она жалела, что не осталась на дороге, когда Лерой угрожал ей. Если б она осталась, не пришлось бы ей лежать здесь и терпеть такую муку.

Уже стемнело, когда она открыла глаза и подняла голову. Внезапный страх заставил ее вскочить на ноги. Она озиралась кругом, всматриваясь в подступившую к ней тьму. Она сомневалась, не во сне ли все это, и ей чудилось, что кто-то подкрадывается к ней в темноте. Вскрикнув, она бросилась бежать по дороге, не смея оглянуться.

Выбившись из сил, она остановилась, с трудом переводя дыхание. Сердце у нее стучало так сильно, что невыносимо болела грудь. Она всматривалась в темную дорогу и не могла увидеть, гонятся за ней или нет. Она ничего не слышала, но ей казалось, что кто-то следит за ней из темноты. Вскрикивая, она опрометью бежала по дороге. Она то и дело падала, и поднималась, и опять падала.

Как ни быстро она бежала, она не могла уйти от страха, охватившего ее. Ей казалось, что где-то тут, в темноте, кто-то прячется и вот-вот ударит ее, свалит с ног в слепой ярости. Она сбилась с дороги, споткнулась и упала в колючие заросли кустарника. С трудом поднявшись на ноги, она бросилась бежать, вся исцарапанная, в крови, напрягая последние силы, чтобы спастись бегством.

Глава десятая

Выспавшись после обеда как следует, Джеф Маккертен сошел вниз, в контору, узнать, не случилось ли чего-нибудь особенного за это время, от полудня до вечера. В первый раз за несколько недель ему удалось выспаться днем без всякой помехи. Обычно выходило так, что, едва он задремлет после обеда, его будили: то нужно было вручить повестку, то арестовать какого-нибудь фермера в самом дальнем углу округа.

Берт дожидался его внизу, у лестницы. Вслед за Джефом он вошел в контору.

— Есть что-нибудь новое? — спросил Джеф.

— Ничего нет, шериф Джеф, — сказал Берт. — Весь день было тихо. Вы могли бы и не вставать. Мы с Джимом тут за всем приглядываем.

Джеф обвел взглядом контору, повернулся и сейчас же вышел на крыльцо. Он почувствовал себя успокоенным и отдохнувшим.

Только что зажглись уличные фонари, и, глядя на дрожащие полосы света, он опять захотел лечь в постель. Через какой-нибудь час Кора тоже ляжет, и ему можно будет лечь рядом с ней и забыть все тревоги на свете. Завтра суббота, и, уж конечно, из суда опять пришлют целую кучу бумаг к исполнению.

Из темноты вынырнул Берт.

— Его еще не нашли, шериф Джеф, — сказал он, испугав Джефа.

— Кого?

— Как кого? Да этого мальчишку-негра, — удивился Берт.

— О! — сказал Джеф, глядя на улицу.

Спустя минуту он повернулся к Берту.

— А Сэм уже вернулся?

— Нет, шериф Джеф. Похоже, что он совсем пропал. В городе про него не слыхать.

— Вот это плохо, — с расстановкой сказал Джеф. — Вот это действительно плохо.

Он подошел к перилам крыльца и взглянул на небо. На нем высыпали яркие частые звезды. Для луны было еще рано.

— А что судья Бен Аллен? — спросил он. — Звонил или еще нет?

— Нет еще, сэр, — сказал Берт.

Джеф замолчал, о чем-то соображая.

— Этот негр что-то долго гуляет на свободе, его давным-давно должны были поймать, — сказал он немного погодя. — Просто не понимаю, отчего такая задержка.

— Да ведь он всего сутки гуляет, шериф Джеф, — напомнил ему Берт. — Оно и началось только вчера вечером в это же время. К утру его поймают, надо полагать.

— Это ты верно говоришь насчет времени, а мне уже кажется, что я целую неделю не знаю покоя. И Сэм Бринсон что-то долго пропадает. Я очень за него тревожусь.

Берт ничего не ответил. Он ждал, не будет ли каких-нибудь инструкций.

— Дорого бы я дал, чтобы узнать, что случилось с Сэмом, — сказал Джеф, глядя на игру света и тени на мостовой. — И какое они имели право уводить человека насильно. Это же уголовщина — похищать мирных, ни в чем не повинных граждан, хотя бы и чернокожих. Сэм никому на свете зла не делал. Прямо божья коровка. У него и в мыслях ничего худого не было.

Джеф несколько раз прошелся взад и вперед по веранде, в задумчивости морща лоб. Берт не отходил далеко от двери, на случай, если Джефу вздумается позвать его. Прошло еще пять минут, прежде чем Джеф перестал шагать взад и вперед.

— Принеси-ка мою шляпу, Берт, — живо сказал он, сходя по ступенькам на улицу, где стояла его машина. — Ты повезешь меня на Флауэри-бранч. Мне нужно там навести кое-какие справки.

— Да ведь, шериф Джеф…

— Принеси мою шляпу, тебе говорят!

Когда Берт вышел из тюрьмы со шляпой, Джеф уже сидел в машине, дожидаясь его. Берт влез и сел на место.

— Берт, мы с тобой едем неофициально, частным порядком, чтобы закончить одно дело. Политика тут ни при чем. Это чисто личное дело.

Он указал рукой по направлению к Флауэри-бранч, сделав Берту знак отправляться в дорогу.

Они медленно выехали из города и через несколько минут катили по шоссе за полосой резкого белого света, раздвигающего тьму. По дороге почти не было видно освещенных окон, хотя вечер только что начался. Несколько раз им попадались навстречу дома, где виднелась лишь тоненькая полоска света под дверями. В хижинах негров было темно и тихо. Похоже было, что они стоят пустые, заколоченные наглухо.

Им повстречалось несколько машин, все они ехали медленно. Один раз на повороте дороги они увидели группу мужчин. Человек двенадцать бросились в придорожные кусты, когда фары неожиданно осветили их. Они стояли вокруг дымного костра. Дым относило далеко вперед, и Джеф с Бертом еще несколько минут ехали среди клочьев дыма.

Подъезжая к мосту, они увидели впереди тусклое зарево. Подъехав еще ближе, они увидели целое скопище автомобилей, стоявших где попало и, как видно, брошенных второпях. Было много машин с зажженными фарами. Несколько машин стояло чуть ли не на самом мосту.

— Подожди-ка, Берт, — тревожно сказал Джеф. Он выпрямился, беспокойно вглядываясь в темноту. — Потуши фары и поезжай медленнее.

Потихоньку продвигаясь вперед, они наконец оказались в нескольких шагах от ближайшей машины. Людей не было видно, но на мосту слышались голоса.

— Как вы думаете, поймали его? — боязливо спросил Берт, стараясь говорить шепотом.

— Кого это — его? — спросил Джеф.

— Сонни Кларка.

— Не знаю, — сердито ответил Джеф.

Он знаком велел Берту отъехать в сторону. Как только машина остановилась, Джеф открыл дверцу и вылез.

— Я свое дело помню, — проворчал он. — Я все так же хочу, чтобы это линчевание было в порядке и с политической стороны. Только я беспокоюсь насчет Сэма.

Вместо того чтобы идти по дороге, они обошли кругом через кусты и стали так, чтобы видеть мост. Можно было не бояться, что их здесь заметят. На мосту громко переговаривались. Берт и Джеф спрятались за орешником, стараясь подслушать, что говорят.

Даже на таком расстоянии они узнали некоторых в лицо. Шеп Барлоу и Клинт Хаф стояли посередине моста, друг против друга. Остальные столпились позади них.

— Здесь распоряжаюсь я, — послышался голос Шепа. — Кому это не нравится, тот может убираться ко всем чертям. А я буду распоряжаться, как мне угодно.

Клинт Хаф сделал несколько шагов.

— Это для чего же ты поставил машину посреди дороги и не даешь проехать? — сказал он сердито. — Так мы негра не поймаем. Моя старуха и та лучше тебя управилась бы. Стрельба, крики — мы ему только помогаем удрать отсюда. Убери свою машину с дороги!

Клинт придвинулся ближе к Шепу.

— Убери машину ко всем чертям, Барлоу! — крикнул он. — Не стоять же мне тут всю ночь, пока ты протрезвишься. Я тебя спихну с моста, если ты сейчас же ее не уберешь.

Джеф подтолкнул Берта локтем.

— Ругаются из-за Сонни Кларка, — шепнул Джеф. — Это не те, которые увели Сэма.

Шеп прислонился спиной к перилам моста.

— Я сказал, что здесь распоряжаюсь я! — заорал он, потрясая кулаками в воздухе. — Кто хочет ловить негра, подходи ко мне!

Никто не двинулся с места.

— Всякий пьяница лезет командовать, — сказал Клинт. — Если не уберешь машину, я ее столкну грузовиком.

Шеп и Клинт стояли друг против друга, а толпа придвинулась поближе, чтобы лучше видеть.

— Ну и облава на негра, куда это, к черту, годится, — сказал один из толпы. — Стоят да языками болтают, а негр, должно, быть, улепетывает во все лопатки. Так мы его никогда не поймаем.

— Оставьте Шепа в покое! Он знает, что делает!

— Держу за Клинта!

— Кой черт так ловит негра!

— Какая это облава, только языками молоть!

Клинт полез в карман за ножом, но не успел он его вытащить, как Шеп бросился вперед и сбил Клинта с ног. Клинт растянулся на спине.

— Гляди, Шеп, как бы он тебе нож не всадил, — предостерегающе крикнул кто-то. — Распорет он тебе брюхо, как борову!

— Молчи ты, пусть их дерутся. Шеп себя в обиду не даст, что пьяный, что трезвый. Видел я, как он пьяный дерется.

Парикмахер из Эндрюджонса бросился на Шепа с французским ключом. Но он не успел ударить Шепа, кто-то отшвырнул его к перилам. Он не удержался на ногах и упал.

— Какого черта, ребята, кто ж так делает! — послышался чей-то голос. — Отложили бы драку до завтра или вообще до другого раза. Я приехал вам на помощь, негра ловить.

Кто-то поднял Клинта и, подталкивая в спину, повел его к одной из машин. За ним двинулись человек пятнадцать — двадцать.

— Что ж теперь делать, Шеп? — спросил кто-то из них.

Шеп стряхнул с себя пыль и пошел к своей машине. Люди на мосту начали пререкаться: одни хотели идти за Клинтом, другие за Шепом.

Джеф и Берт, осторожно пятясь, пошли кругом через кустарник к тому месту, где стояла их машина. Когда Джеф перебирался через канаву, его осветили фонариком и сейчас же обступили кругом.

— Какого черта вы здесь делаете, Маккертен? — спросил кто-то. — Странно, по-моему, что вы суетесь людям под ноги как раз там, где вам совсем не место. Что-то тут нечисто, кому-нибудь очки втираете, а?

Двое мужчин схватили Берта и грубо подтолкнули его на дорогу.

— Ведь судья Бен Аллен велел вам сидеть дома, чего же вы? — спросил другой. — Я говорил с судьей Алленом по телефону, и он сказал мне…

— Погодите минутку, — растерянно сказал Джеф. — Тут просто недоразумение, я ни с кем ссориться не хочу. Я ведь изо всех сил старался, чтобы это линчевание с политической стороны было в порядке. Не стал бы я вас обманывать. Мне бы только узнать, куда девался Сэм…

— Какой еще Сэм?

— Сэм Бринсон, негр, — сказал Джеф. — Да его все знают. Тот самый, что промышляет старыми машинами и вечно попадается с закладными. Какие-то люди увели Сэма, вот я и хочу узнать, где он.

— Это еще не причина шнырять тут вокруг нас, когда мы ищем другого негра, Кларка.

— Погодите, ребята, — уговаривал Джеф, — не торопитесь, выслушайте меня сначала. Я думал, кто-нибудь здесь знает про Сэма. Его увезли из тюрьмы сегодня на рассвете, а ведь он во всей этой истории ни при чем. Бывает, что он и запутается, продаст иной раз старую машину, не выкупленную из заклада, а так ничего худого за ним нет.

— Сейчас неграм лучше не впутываться ни в какие истории, — сказал один. — Вашему Бринсону, да и всякому другому негру, сейчас лучше не попадаться белым на глаза.

— Сэм никому зла не сделал, — настаивал Джеф. — Это у него уж вторая натура — менять одну старую машину на другую.

— Нет его здесь, Маккертен, — послышался чей-то грубый голос. — Да и для вас в такое время самое лучшее поскорей вернуться в тюрьму.

Джеф пошел к своей машине, стоявшей у дороги. Провожатые молча шли рядом с ним. Джефу не нравилось их вольное обращение с ружьем и револьверами, и он боязливо косился на них.

Еще несколько человек вынырнули из темноты, тоже молча. Их лица в свете фар казались суровыми и решительными.

Берт стоял в канаве, а вокруг него человек десять держали ружья на изготовку. Виду него был встревоженный.

— Ну, ладно, Маккертен, — внушительно сказал кто-то. — Только смотрите не забудьте, о чем мы с вами сейчас говорили.

Джеф с Бертом сели в машину. На этот раз человек пятнадцать или двадцать стояли полукругом и ждали, пока Берт не завел мотор и не выехал на дорогу по направлению к Эндрюджонсу.

Берт отважился раскрыть рот только после того, как они проехали мили две-три. Дольше молчать было неудобно.

— Может, нам лучше вернуться в тюрьму? — предложил он. — Неизвестно, где сейчас Джим Кауч, а кому-нибудь надо же быть на месте, мало ли что может случиться.

Джеф знаком приказал ему замедлить ход. Берт круто затормозил и остановил машину у края дороги.

— Чтоб им провалиться, — сказал Джеф, вдруг набравшись решимости. — Не позволю, чтобы какие-то правонарушители мешали мне искать Сэма! Нет, не позволю! Мы не вернемся в город ни сейчас, ни потом. Я не переживу, если с Сэмом Бринсоном что-нибудь случится. Посидим здесь немножко в холодке, пока я что-нибудь придумаю. Я уже решил, что с места не двинусь и не вернусь в город, пока не узнаю, что с ним случилось. И поставлю на своем, хотя бы пришлось сидеть тут до второго пришествия.

Глава одиннадцатая

Из темной чащи соснового леса выплыла яркая, полная луна. Тонкая желтая пыль, поднятая автомобилями на немощеных дорогах, носилась в воздухе и слоями оседала на равнину. Темно-зеленые листья на придорожных кустах были покрыты желтой пылью, но когда горячий летний воздух, струей переливаясь с одного поля на другое, шевелил их, они сонно мерцали росой в ярком свете луны. Все вокруг угомонилось, притихло, и лишь по временам откуда-то издали доносился собачий лай.

Сидя рядом с Джефом, Берт молча ждал, когда тот заговорит снова, ждал почти целых полчаса. Он вынул часы и взглянул на циферблат.

— Не хотелось бы мне опять заговаривать про то же, шериф Джеф, — сказал он, следя за лицом Джефа в отраженном свете фар, — а только надо же кому-нибудь и в тюрьме дежурить.

— Зачем? — рассеянно спросил Джеф.

— Может, судья Аллен будет вам звонить. Вдруг он передумает, и мы ему на что-нибудь понадобимся, куда же он будет звонить?

Джеф сделал ему знак двигаться в путь.

Они медленно тронулись и мили полторы ехали по шоссе. Они были еще милях в девяти-десяти от Эндрюджонса, когда Джеф сделал знак рукой, чтобы Берт свернул с шоссе на узкую, размытую дождями боковую дорогу. Берт понятия не имел, что у Джефа на уме, но послушался беспрекословно. Он не мог припомнить, куда ведет эта извилистая, вся в выбоинах дорога, но его это не касалось: Джеф знал, что делает.

— Куда ведет эта дорога, шериф Джеф? — спросил он тревожно.

— Не твое дело куда, — отрезал Джеф. — Поезжай себе. Я знаю каждую кабанью тропу в округе Джули как свои пять пальцев. И во всяком случае, я всего неделю назад проезжал по этой дороге. Ну, пошел!

Они переехали мелкую речку и, подскакивая на ухабах, понеслись по узкой дороге. Со дна глубокого оврага машина взлетела на бугор и круто затормозила. Дорога неожиданно обрывалась у стенки покосившегося коровника. За этим ветхим строением виден был домик в два окна.

Берт не успел еще рот раскрыть, как Джеф распахнул дверцу и вышел из машины.

Вслед за Джефом Берт перелез через колючую проволоку, протянутую в один ряд между сараем и старой яблоней в углу двора. Проволока была ржавая и скрипела. В ограде валялись остовы старых машин во всех стадиях разрушения. В ярком свете луны они очень походили на обглоданные куриные скелеты.

Одни машины валялись на боку, другие были перевернуты на спину, как черепахи. По всему двору валялись клочья обивки, ржавые поршни и распределительные валы; казалось, будто их содрали с машины и выбросили. Фары автомобиля заливали теплым красным светом кучу ржавых маховиков.

Джеф осторожно пробирался по двору.

— Что это такое, шериф Джеф? — спросил Берт, нагоняя его у самых дверей домика.

— Здесь живет Сэм Бринсон, когда бывает дома, — сказал Джеф, в удивлении оглядываясь на Берта. — Я думаю, это всем известно.

Джеф подошел к двери.

— Надо же справиться, может, его уже отпустили, а я и не знаю.

Он постучал в дверь.

— Эй! — крикнул он. — Эй!

За дверью не слышно было ни звука. Окна были наглухо закрыты деревянными ставнями, даже из-под двери не пробивалась полоска света.

Джеф застучал ногой в шаткую дверь, сотрясая все строение.

— Эй! — крикнул он громче.

Он нагнулся, приложил ухо к щели и прислушался. Оба они явно слышали, как зашуршала кукурузная солома в тюфяке. Потом на пол с грохотом повалился опрокинутый стул.

Джеф отступил назад, радостно улыбаясь Берту.

Немного погодя дверь чуть приоткрылась. Нельзя было разглядеть, кто стоит за дверями.

— Это ты, Сэм? — с надеждой в голосе спросил Джеф, наклоняясь к щели и стараясь разглядеть темное лицо.

— Кто там? — еле слышно спросил женский голос.

— Мне нужно узнать, дома ли Сэм, — начал Джеф, стараясь говорить как можно ласковее. — Я шериф Маккертен из Эндрюджонса.

Дверь со стуком захлопнулась, сотрясая весь дом.

С минуту они молча смотрели на дверь, потом Джеф застучал изо всех сил. Он сделал шаг назад и подождал, но ответа не было.

— Это жена Сэма? — спросил он. — Это вы, тетушка Джинни?

— А зачем вам нужно это знать? — спросила она подозрительно.

— Я ищу Сэма, тетушка Джинни, — живо ответил он. — Ведь он сейчас не в тюрьме.

Дверь распахнулась. Из-за нее высунулось лоснящееся черное лицо тетушки Джинни. Она подозрительно глядела на Берта с Джефом, придерживая на груди красную ситцевую рубашку.

— Сэм прислал мне сказать, что его посадили в тюрьму, — решительно заявила она. — Что же, разве его там нет?

Джеф покачал головой.

— Я тут голову ломаю, откуда мне достать пять долларов, чтобы взять Сэма на поруки, — сказала она, — а он меня надувает, ну так я ж ему, дайте только до него добраться! — Она вдруг задохнулась и умолкла. Крепче придерживая рубаху у ворота, она наклонилась вперед и выглянула во двор. — Это какая-нибудь желторожая мулатка вздумала отбить у меня мужа, только это ей не удастся. Дайте мне только добраться до Сэма, я ему вправлю мозги.

— Не в том дело, тетушка Джинни, — осторожно сказал Джеф. — Женщины тут ни при чем. Сэма увели какие-то белые мужчины. Вот почему я и поехал искать его…

Тетушка Джинни ухватилась за дверь свободной рукой. Глаза у нее выкатились на лоб.

— Ах ты господи! — закричала она. — Неужто и мой Сэм попал в беду, как Сонни Кларк?

— Да нет же, ничего подобного, — уверял ее Джеф. — Сэма увели по ошибке, просто так что-нибудь.

С минуту все молчали. Тетушка Джинни запахнула еще плотнее красную ситцевую рубаху и попятилась за дверь.

Вдруг ее голова опять вынырнула из-за двери.

— А может, это из-за какой-нибудь машины? — спросила она, все еще не веря.

— Нет, — сказал Джеф. — Сэма увели куда-то просто по недоразумению. Мало ли что может случиться, я этого вовсе не хочу — вот я и приехал сюда разыскивать его. — Он отступил от двери. — Если он появится, скажите ему, чтобы сейчас же дал мне знать. Я беспокоюсь, так и передайте ему.

— Я ему передам, шериф, — обещала тетушка Джинни. — Так и передам, слово в слово, как вы сказали.

Они повернулись и пошли к своей машине. Вдруг тетушка Джинни окликнула их.

— Когда же это белые оставят негров в покое? — сказала она и скрылась, прежде чем Джеф успел ей ответить.

Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Провалиться бы им всем, сколько возни с этим народом, — сказал Джеф. — Похоже, они нарочно для меня все это затевают. В мои годы мне бы давным-давно пора быть дома в постели, а не таскаться среди ночи по дорогам да наводить порядки. Никакого я не вижу смысла во всей этой возне.

Он шел через двор, тяжело ступая между машинами и осторожно перебираясь через кучи ржавых решеток и изношенных шин. Проходя мимо стоявшего торчком кузова старой машины, он любовно провел по нему рукой, и чешуйки ржавчины посыпались у него из-под пальцев.

— А ведь любит Сэм возиться с машинами, правда? — восхищенно сказал он. — Будь я богатый человек, первым долгом подарил бы Сэму такую машину, на которой можно ездить. То-то было бы для него удовольствие, верно?

Берт кивнул; ему хотелось спросить, скоро ли Джеф вернется в город. Его беспокоило, что контора шерифа осталась в такое время без присмотра.

Он придвинулся к Джефу.

— Может, судья Бен Аллен захочет…

Джеф только отмахнулся от него.

— Я на свой страх действую, сынок, — сказал он, не задумываясь. — Не могу же я сидеть сложа руки, надо же хоть что-нибудь сделать для Сэма Бринсона.

— Но…

— Никаких «но», — сказал он решительно. — Сэм Бринсон мне вроде близкого друга, хоть он и негр. Я не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Что же вы собираетесь делать, шериф Джеф?

— Искать его, пока не найду, сынок, — сказал он, отводя глаза в сторону, и зашагал через двор к машине, уже не разбирая дороги.

Глава двенадцатая

Шеп Барлоу бежал по узкой тропе между двумя изгородями к негритянскому поселку на плантации Боба Уотсона; тяжелый револьвер оттягивал ему карман. По пятам за Шепом бежало еще человек шесть или семь, другие, не поспевая за ними, остались позади. Шеп торопился и не желал терять ни минуты. Как только они перелезли через изгородь, он побежал еще быстрей.

Еще за три мили от поселка, свернув с шоссе, толпа пустилась наперерез через поле, далеко обходя дорогу, которая вела мимо дома и амбаров Боба Уотсона. Боб Уотсон, не теряя времени, дал всем знать, что застрелит первого человека, который явится к нему на плантацию искать Сонни Кларка. Никому не было известно, где сейчас Боб Уотсон, и, чтобы он не успел им помешать, Шеп с компанией решили устроить молниеносный налет на негритянский поселок. Шеп был отчаянный храбрец в своей компании, но перед хозяином он чувствовал какой-то непреодолимый, застарелый страх. Боб Уотсон не раз грозился выгнать его с плантации, если он не будет лучше ухаживать за хлопком, который ему поручен.

Добежав до первой хижины в поселке, Шеп и все остальные замедлили шаг. Они прошли на цыпочках мимо первых домов, не зная, в котором из них живет Сонни. Ни в одном доме не было ни проблеска света, все они казались нежилыми. Тяжелые деревянные ставни плотно закрывали все окна в поселке, все двери были заперты, и щеколды не поддавались осторожно трогавшим их рукам.

Шеп Барлоу потихоньку переговаривался с одним из своих людей, решая, в какую из десяти хижин войти сначала. Недолго думая, они выбрали первую попавшуюся и молча окружили ее.

После того как строение было оцеплено, один из людей Шепа толкнул дверь, выходившую на улицу. Дверь была заперта крепко-накрепко. Он выхватил револьвер, приложив его к замочной скважине и выстрелил. Дверь сразу распахнулась настежь.

Несколько человек ворвались в комнату, осветив ее фонариками. Другие толкались и теснились у входа, стараясь пробраться внутрь. Наконец вошли почти все; остальные сорвали деревянные ставни и влезли в окна.

На единственной в доме кровати, скорчившись, сидел негр с женой, глядя на всех дикими глазами. Со страха они забились под ватное одеяло.

Шеп подошел к кровати и сдернул одеяло на пол.

— Как тебя зовут?

— Люк…

— Люк, а дальше?

— Люк Боттомли, простите, сэр, — ответил негр, весь дрожа.

— Где живет этот Сонни Кларк?

— Простите, кто, сэр?

— Оглох, черномазая сволочь! — заорал Шеп и, выхватив ружье у кого-то из стоявших рядом, ударил негра по голове.

Люк забился в угол кровати, закрывая своим телом жену.

— Отвечай, ну! — сказал Шеп.

— Сонни Кларк живет со своей бабушкой, Мамми Тальяферро, немного дальше по дороге, простите, белый хозяин, — тяжело дыша, сказал негр.

— Который это дом?

— Второй дом отсюда, напротив через дорогу, — быстро ответил он.

Все бросились к дверям.

Шеп остановился, не дойдя до порога, повернулся на каблуках и посмотрел на Люка с женой. Половина его людей уже вышла из хижины на дорогу.

— Я, пожалуй, подожду здесь, — громко сказал Шеп. — Подожду здесь и узнаю, правду ли говорит этот негр. Негры мне почти никогда не врут. Я всегда чую, если негр соврет.

Люк с женой, дрожа от страха, жались к стенке, в углу кровати. Шаткая кровать качалась и скрипела.

— Подожду здесь, узнаю, врешь ты мне или нет, — сказал Шеп, подходя к кровати. Он стал в ногах и осветил фонариком неприкрытое темное тело женщины. — Долго ждать не придется, — сказал он, ухмыляясь.

Несколько человек громили вторую комнату, пристройку, где не было ничего, кроме стола и печки.

— Это твоя жена лежит с тобой в кровати? — спросил Шеп.

Люк качнул головой. Губы у него раскрылись и сомкнулись несколько раз, но он не смог произнести ни звука. Замирая от страха, он смотрел на обступивших его людей.

— Тебе понравилось бы, если бы ее изнасиловали? — спросил Шеп, ухмыляясь своим компаньонам.

— Нет, белый хозяин, — хрипло сказал негр.

— Ну, еще бы, — издевался Шеп. — Ты бы взбесился, взял ружье и застрелил бы обидчика на месте, верно? Застрелил бы даже белого, верно, негр?

Люк умоляюще смотрел на белые лица вокруг кровати. Он растерянно покачал головой.

— Белого я бы не тронул, простите, сэр, — сказал он тихо и серьезно.

Женщина обхватила его руками, прильнула к нему, словно прося защиты.

— Где Сонни Кларк? — громко спросил Шеп, направляя луч света прямо в глаза негру. — Где он прячется?

— Я ничего не знаю насчет Сонни, — умоляюще сказал негр. — Простите, сэр, я ничего не знаю.

— Ты ведь слышал, что вчера вечером он изнасиловал белую девушку?

— Слышал, только ничего про это не знаю. Я и Сонни-то с третьего дня не видел. Я вам не вру, белый хозяин.

Один из людей Шепа вбежал в комнату, размахивая доской, изогнутой как бочарная клепка.

— Повернись, негр, — приказал он.

Люк умоляюще посмотрел на других мужчин, стоявших вокруг кровати. Он нерешительно повернулся.

— Пожалуйста, не надо, белый хозяин! — просил он. — Я ничего не сделал, за что же меня бить? Пожалуйста, сэр, не надо!

— Ведь ты негр? — сказал кто-то.

Другой, нагнувшись над кроватью, сорвал с негра рубашку. Люк с женой крепче прижались друг к другу, стараясь защититься от белых.

— Белый хозяин, я же ничего не сделал, за что меня бить? Я никогда не совался в чужие дела. Если б меня было за что бить, я бы молчал. А ведь я ничего не сделал, не за что меня бить. Я правду говорю, белые господа.

— Замолчи, негр, а не то плохо будет, изобьем, как еще ни одного негра не били.

— Белые господа…

— Повернись, тебе говорят!

Он повернулся на живот, обводя взглядом наклонившиеся над ним лица. Клепка раз за разом ударяла по его телу с глухим стуком, и каждый раз у женщины вырывался подавленный крик.

— Белые господа, сжальтесь надо мной! — застонал он.

— Замолчи, негр!

Каждый удар клепки по телу негра отдавался в комнате эхом.

После пятнадцати или двадцати ударов Люку приказали встать. Шатаясь, он поднялся на ноги и встал, прислонившись к кровати.

Кто-то из мужчин толкнул негритянку дулом ружья. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала.

— Белый хозяин, бейте меня еще, если хотите, — сказал в отчаянии Люк, глядя, как его жену толкают ружьем, — только не трогайте ее. Она ничего не сделала. Пожалуйста, сэр, не трогайте ее!

— Сколько раз нужно говорить этим уотсоновским неграм, чтобы они замолчали? — сказал кто-то из толпы. — Им это все равно, они ноль внимания.

Один из людей Шепа подошел к полке над очагом, взял оттуда бутылку со скипидаром и вернулся к кровати.

Остальные столпились вокруг, наблюдая.

— Белые господа, что вы хотите с ней делать? — закричал Люк.

— Тебе сказано молчать, значит, молчи! — сказал Шеп, отталкивая негра к стене ружейным стволом.

Теперь они занялись женщиной. Ее заставили лечь на спину и вылили скипидар из бутылки ей на живот. Сначала она дрожала в испуге, потом вскрикнула от боли, когда скипидар начал жечь ей кожу. Они стояли рядом, смотрели на нее и не давали ей скатиться с кровати. Она вскрикивала от мучительной боли, царапала себя ногтями до крови. Люк рвался к ней, но его опять отшвырнули к стене.

Все они стояли возле кровати, глядя, как корчится и извивается тело женщины, когда вернулись те, кто ходил обыскивать хижину.

— По-моему, он совсем не приходил домой вчера ночью, — сказал один из них. — Там сейчас Мамми, она говорит, будто бы знать ничего не знает про Сонни. Не думаю, чтобы врала. Ни одна старуха негритянка не станет врать в такое время. Видела много всякого, так побоится соврать и попасть в беду. Она сказала, что ничего не знает про Сонни.

Люди, только что вернувшиеся из хижины Мамми Тальяферро, бросились к кровати поглядеть, как корчится на ней негритянка. В комнате стоял сильный запах скипидара, и им без всяких слов было понятно, что с ней сделали. Они стояли, глазея на сведенное судорогой нагое тело.

Шеп первый отвернулся и выше на темную улицу. Он медленно шагал по дороге, поглядывая то направо, то налево, словно не решив, куда идти. В нем разгорелась злоба. Он только на то и надеялся, что найдет Сонни Кларка раньше Клинта Хафа и его людей. А теперь он боялся, что Сонни найдут где-нибудь в другом месте и линчуют его, а он, Шеп, останется ни при чем. Люди, которые вышли вместе с ним из хижины Люка Боттомли, ждали, что он будет делать дальше.

Издали, со стороны Нидмора, донесся неясный шум. Нидмор был поселок, стоявший на перекрестке двух дорог, у подножия Эрншоу-риджа, к северо-востоку от Эндрюджонса. Шеп приставил ладонь к уху и прислушался. Человеческих голосов не было слышно, и он перестал обращать внимание на этот шум.

Несколько человек ходили взад и вперед по дороге мимо хижин, переговариваясь негромкими голосами.

Шеп подбежал к одной из темных хижин и вышиб дверь ногой. На шум сбежались все остальные.

— Давайте поднимем всех негров Боба Уотсона и расспросим их хорошенько, — предложил кто-то Шепу.

Шеп отпихнул его в сторону, ничего не ответив. Он уже решил, что не стоит больше терять время в поселке. Ворвавшись в дом, он осветил комнату, быстро водя фонариком по стенам. За ним ринулись остальные, вспыхнуло еще несколько фонариков.

В хижине не было никого, кроме девушки-негритянки; она вскрикнула и спряталась под одеяло.

Шеп сорвал с нее одеяло. Девушка приподнялась, замирая от страха.

Негритянка была молодая, светлокожая. Она забилась в угол, поджав под себя ноги.

С нее сорвали рубашку и бросили на пол. Кто-то присвистнул, разглядев ее как следует.

— Где твой муж? — спросил ее Шеп, придвигаясь ближе.

— Он работает на лесопилке в болотах, — хриплым шепотом ответила она.

На вид ей казалось лет шестнадцать — семнадцать. Тело у нее было стройное, нежное.

— Ты мне лучше не ври, — пригрозил ей Шеп. — Давно ли он на лесопилке?

— Нет, сэр, я не вру, — ответила она, крепко обхватив себя руками. — Он там весь этот год работает.

— Как его зовут?

— Эмос Грин.

— Что ж он, и домой никогда не приходит?

— Нет, сэр, приходит каждую субботу.

— А где прячется Сонни Кларк?

— Кто?

— Сонни Кларк. Оглохла ты, что ли?

— Я ничего, ничего не знаю про Сонни Кларка. Я его даже не видела.

— Тебя не спрашивают, видела ты его или нет, — раздраженно сказал Шеп. — Тебя спрашивают, где он?

— Не знаю где, — торопливо ответила она, задыхаясь от страха.

Шеп отвернулся от нее и шагнул к окну. Как только он отошел, мужчины обступили кровать и вытащили девушку из угла на середину.

— Ты веришь, что негры насилуют белых девушек? — спросил кто-то.

— Нет, сэр, не верю, — сказала она.

— А согласна ты, чтобы твоего мужа застрелили, если он изнасилует белую девушку?

— Эмос попал в беду? — спросила она, обезумев от страха. Она умоляюще смотрела на обступивших ее мужчин.

— Ты почему не отвечаешь, когда тебя спрашивают? — сказал тот же мужчина, толкая ее прикладом.

— Да, сэр, пусть будет, как вы хотите, — всхлипывая, сказала она.

Вдруг где-то поблизости вспыхнуло пламя. Шеп бросился к двери и выбежал на улицу. Остальные бросились за ним.

— Где-то здесь горит! — сказал один из них.

Выбежав на улицу, они увидели, что горит курятник за хижиной напротив, через дорогу. Несколько человек побежали туда и хотели растащить пылающее строение. Но доски так дружно занялись, что потушить огонь было невозможно. Все отошли в сторону и молча смотрели на догоравший курятник. Трое или четверо потихоньку обошли хижину кругом и вернулись в тот домик, где осталась негритянка. Они проскользнули в дом и бесшумно прикрыли за собой дверь. Никто их не хватился.

— Кто поджег курятник? — спросил Шеп, выходя на дорогу.

Ему никто не ответил.

— Так мы негра не поймаем, если будем устраивать пожары, — недовольно сказал он. — Этак все они живо разбегутся. Надо быть совсем без головы, чтобы выкинуть такую штуку.

Он сердито зашагал по дороге. Толпа смотрела на догоравший курятник, и, как только погасла последняя искра, все бросились догонять Шепа. Никто не промолвил ни слова, пока негритянский поселок не остался далеко позади.

— Пора прищемить хвост этим неграм, — сказал кто-то. — Неделю назад захожу я в лавку в Эндрюджонсе, как вдруг является туда один черномазый с такими деньгами в кармане, каких я за все лето скопить не мог. До того мне стало обидно, что какой-то негр богаче меня. Вот в том-то и беда. Негры теперь зарабатывают не меньше, если не больше, белых. Нет, черт возьми, Америка — страна белых людей! Чтобы у какого-то негра кошелек был толще моего, а я бы его пальцем не мог тронуть? Так не годится!

— А ты подпиши петицию насчет негров, — сказал чей-то голос в задних рядах. — Вот и отделаешься от них.

— Нет, я с такой глупостью не согласен, — громко возразил оратор. — Лучше всего сделать, как я говорю. Почаще вешать ихнего брата. Тогда будут знать свое место. Черт возьми, мне будет скучно, если у нас ни одного негра не останется. А кроме того, — сказал он, повышая голос и оборачиваясь к толпе, — кто же будет работать, если мы вышлем всех негров?

Никто не нашелся, что ему возразить. Люди шли молча, стараясь представить себе страну без негров, в которой некому делать черную работу. Не стоило даже и говорить, так это было невероятно.

В миле от поселка Шеп и трое или четверо других, шедших впереди, вдруг остановились.

Посреди дороги стоял сам Боб Уотсон, целясь в толпу из ружья, ошибки тут не было. Дробовик предостерегающе поблескивал в лунном свете, и это предостережение было всем понятно. Никто не двигался с места. Боб Уотсон сделал шаг вперед.

— Вижу, никто моим словам не верит, — с расстановкой сказал он, глядя на них одним глазом. — Я же говорил, что застрелю на месте первого, кто явится на мою плантацию искать Сонни Кларка, и это без всяких шуток. Я не допущу, чтобы моих рабочих линчевали. Я не всех вас знаю, но я вижу тут и знакомые лица. Пожалуй, одна половина — это фермеры и издольщики. Значит, другой половине нечего делать на моей земле. Но и другие тоже напрасно явились.

Кто-то из задних рядов подал голос.

— Белую девушку изнасиловали, мистер Боб, — сказал он. — Не можем же мы позволить, чтобы негры у нас разбойничали. Надо им дать острастку.

— На то у нас есть шериф, чтобы арестовать преступника, — быстро возразил он. — Никто другой не имеет права находиться на моей земле.

— Черта с два, — сказал кто-то. — Джеф Маккертен не станет мешаться в это дело, а то как раз растеряет все голоса. Не так-то он глуп.

Не опуская ружья, Боб Уотсон подошел ближе к дороге.

— Ну, даю вам время убраться с моей земли, — сказал он. — Здесь у меня шесть зарядов. Даю всем время перелезть через изгородь и добежать до дороги, потом начинаю стрелять. Но предупреждаю вас: всякого, кто явится сюда искать Сонни Кларка, я застрелю без предупреждения. И не буду разбирать, кто работает у меня, а кто — нет. Понятно, Шеп?

— Да, мистер Боб, — сказал тот послушно, боком подвигаясь к изгороди. — Я понимаю.

Толпа бросилась врассыпную, одни уже мчались к дороге, другие, подтянувшись на руках, перелезали через изгородь.

Как только перелез последний, Боб Уотсон разрядил ружье в воздух.

Доставая из кармана патроны, чтобы перезарядить ружье, он слышал быстрый топот по всему полю. Он стоял на дороге, держа заряженное ружье под мышкой, пока топот не замер в отдалении.

Глава тринадцатая

К рассвету шериф Джеф Маккертен заплутался в густом высоком бурьяне и не знал, в какую сторону двинуться.

Незнакомая местность вокруг него казалась мирной и тихой. Клочья тумана отрывались от земли, смоченной росой, и плыли неизвестно куда над заброшенными полями. Джеф стоял, любуясь рассветом, как вдруг пестрый дятел над его головой весело застучал по стволу сухой и голой сикоморы.

Джеф огляделся по сторонам, не понимая, где же это он находится. С полуночи до рассвета они с Бертом бродили по незнакомым местам, но только сейчас он понял, что заплутался. Он почесал затылок, соображая, все ли еще он в округе Джули или, может быть, ночью перешел границу округа, сам того не заметив.

Джеф увидел, что из-за угла старого сарая к нему идет Берт. Берт осунулся, глаза у него ввалились. Шляпа едва держалась на макушке, плечи уныло сутулились.

— Берт, куда же это мы попали? — беспомощно воззвал к нему Джеф. — Я сроду не видывал такого заброшенного места.

— Мы всего в двенадцати милях от города, — едва выговорил Берт. — Это старый участок Фрэнка Тернера.

Берт с трудом продирался к нему сквозь бурьян. Джефу стало немного легче, когда он узнал, что земля, на которой он стоит, находится в его ведении. В самом начале его политической деятельности Джефа часто мучили кошмары: ему снилось, будто бы он попал в чужой округ, и у него на глазах совершается поджог за поджогом, убийство за убийством, насилие за насилием, а он стоит и ничего не может поделать. Именно по этой причине он за все одиннадцать лет ни разу не выезжал за пределы округа Джули.

— По-моему, Сэм Бринсон здесь не был, шериф Джеф, — сказал Берт. — По-моему, здесь лет десять ни души не было.

Они растерянно посмотрели друг на друга.

— Не понимаю, что такое могло случиться с Сэмом, — размышлял он вслух.

— Может, они выпустили его где-нибудь, а он боится выйти и прячется, — предположил Берт. — Если им надоело таскать его за собой, они, может, так и сделали, или…

— Что — или? — живо спросил Джеф.

— Взяли, да и… сделали то самое, что хотели.

— Нет! — торжественно сказал Джеф. — Только не Сэма. Какого-нибудь другого негра — может быть. Но не Сэма Бринсона.

Берт повернулся и побрел через бурьян к полуразрушенному дому. Подъезжая сюда ночью, они оставили машину где-то перед домом.

Джефу было очень трудно продираться сквозь густой бурьян, но он догадался пойти по следам Берта. Добравшись до сарая, он услышал какие-то крики. Он остановился и внимательно прислушался: у него мелькнула надежда, что это кричит Сэм.

Берт уже дошел до дома, но теперь возвращался к Джефу.

— Это Джим Кауч! — крикнул он ему.

Джеф подошел к сараю и бессильно привалился к стене. Он слышал, как трещит бурьян под ногами Берта и Джима, но не поднял глаз.

— Доброе утро, шериф Джеф, — сказал Джим, тяжело дыша. — Хороший денек, правда?

Джеф не ответил. Ему хотелось побыть хоть минуту в покое, прежде чем выслушать Джима. Он знал, что, если бы Джим пришел с хорошими новостями, он еще издали начал бы кричать об этом.

— А я-то вас разыскиваю по всему округу Джули еще со вчерашнего дня, — начал Джим. — Должно быть, человек двести, если не триста, спросил, не видели ли они вас. Мне бы вас ни за что не найти, если бы машина не стояла перед домом.

Сердце у Джефа упало. Он закрыл глаза, чтобы побыть хоть еще минутку в покое.

— Что случилось, Джим? — спросил он, наконец открывая глаза.

— Судья Бен Аллен…

Джеф застонал.

— Так я и знал, — сказал он слабым голосом. — Я всю ночь этого боялся.

— Судья Бен Аллен поругался с миссис Нарциссой Калхун из-за этой петиции, — зачастил Джим. — Выхватил у нее петицию, изорвал в клочки и сказал, что арестует ее за подстрекательство к бунту, если она напишет новую.

Джеф, разинув рот, с надеждой глядел на Джима.

— Потом он позвонил мне, велел немедленно разыскать вас и передать, чтобы вы арестовали Сонни Кларка и привезли его в тюрьму, безопасности ради, и чтобы ни один волос не упал у него с головы.

Джеф привалился к стене сарая, вцепившись пальцами в шершавые, потемневшие от времени доски. Вид у него был жалкий, словно у месячного теленка, запутавшегося в колючей проволоке.

— Ребята, — удрученно сказал он, — я устал, прямо не знаю до чего, никогда в жизни так не уставал. Всю ночь колесил по округу Джули, разыскивая Сэма Бринсона, а оказывается, судья Бен Аллен опять передумал и велит мне все бросить и ловить Сонни Кларка. А все эта Сисси Калхун, из-за нее заварилась каша. Попадись только она мне, я бы ей задал гонку, пожалела бы, что на свет родилась.

Он медленно съехал вниз по стенке сарая, и его тело глухо стукнулось о землю. Берт и Джим бросились к нему, но не успели поддержать вовремя.

Вдруг он почувствовал себя необыкновенно приятно, как никогда в жизни. Стоит знойный, летний день, и он смотрит, как Сэм Бринсон чинит старую машину на самом припеке. Сэм стучит молотком по ржавому кузову машины, а Джеф сидит в тени на берегу речки, прислонившись к стволу ветвистого дуба, и ловит форель-пеструшку. Так хорошо сидеть в тени, чувствуя под ногами прохладный мягкий ил, и слушать, как Сэм стучит молотком по кузову машины, что даже не верится. Он удит на червяка с поплавком, и вот поплавок начинает дергаться. Он смотрит, как по воде расходится рябь, и ждет, чтобы поплавок окунулся дважды. Не сводя глаз с поплавка, он шире расставляет ноги, зарывая пальцы еще глубже в прохладный мягкий ил. Вот он уже приготовился подсечь и ждет только, чтобы поплавок нырнул в третий раз. Ему хочется поймать штук шесть самых крупных форелей, повезти домой Коре, чтобы она поджарила их, обваляв в кукурузной муке. Вдруг поплавок ныряет в третий раз, и Джеф подсекает изо всей силы. Нога у него скользит, он теряет точку опоры и съезжает по глинистому берегу под воду, а удочка, вырвавшись из рук, всплывает над его головой.

Открыв глаза, он увидел, что Берт и Джим стоят над ним и старательно обмахивают его платками. Он опять закрыл глаза, удивляясь, отчего он так невзлюбил рыбную ловлю, если она хоть сколько-нибудь похожа на то, что он видел.

— Успокойтесь, шериф Джеф, — приговаривает Берт, — успокойтесь, сейчас вам будет легче, успокойтесь, шериф Джеф.

— Ребята, — сказал он, глядя на них как-то странно, — мне сейчас попалась такая здоровенная рыбина, какой вы и не видывали.

— Успокойтесь, шериф Джеф, — сказал Берт, начиная махать платком еще усерднее и переглядываясь с Джимом.

— У меня были рыбины по восьми, по девяти фунтов, да я их побросал обратно в речку, на что мне такая мелочь? По закону, полагается бросать обратно в воду всю рыбу мельче шести дюймов. Но Джеф Маккертен берет только такую, чтобы от носа до хвоста было не меньше…

Он сел, вглядываясь в заросли бурьяна.

— А где же Сэм? — крикнул он. — Куда девался Сэм?

— Все в порядке, шериф Джеф, — уговаривал его Берт. — Спешить некуда. Полежите немножко, успокойтесь.

Некоторое время все молчали. Берт и Джим глядели на Джефа, не переставая махать платками. Солнце поднялось над вершинами деревьев позади заброшенного поля, и лучи его били прямо в лицо Джефу. Он поднял голову, жмурясь от яркого света.

— Что-то на меня нашло, должно быть, — смущенно сказал он. — Все знают, что я терпеть не могу ловить рыбу.

— Ну, конечно, шериф Джеф, — сказал Берт. — А мы с Джимом и не поверили. Мы знаем, что вы не любите удить рыбу.

Джеф посидел немного, потом сделал Берту и Джиму знак, чтобы его подняли на ноги. Он с трудом встал и, пошатываясь, побрел через бурьян к своей машине, широко раздвигая крепкие стебли.

— Мне уже лучше, — сказал он, отстраняя Берта и Джима, которые хотели помочь ему. — Было бы и совсем хорошо, если бы я не наговорил вам таких глупостей.

Они шли по пятам за Джефом, чтобы подхватить его, если он споткнется о кочку.

Они распахнули перед ним дверцу машины и отступили на шаг, дожидаясь, чтобы он сказал им, что делать.

— Я выполню мой долг, как я его понимаю, — сказал он, усаживаясь в машине поудобнее. — Если судье Аллену нужен мертвый негр, пожалуйста, я его привезу. А если ему нужен живой, пусть подождет, пока я наведу справки насчет Сэма Бринсона, а не то придется ему самому ловить негра. На кладбище полным-полно таких политических деятелей, которые не прислушивались к голосу народа, ну а я не желаю, чтобы меня туда отнесли раньше времени.

— Значит, мы не поедем искать Сонни Кларка? — спросил Джим.

— Вот именно, сынок, — ответил Джеф. — Я не собираюсь бросаться как полоумный то в одну сторону, то в другую. Если судья Бен Аллен никак не может решиться на что-нибудь одно, значит, он не уверен, чего хочет народ. А мне нужно это знать. Пока я не узнаю, куда ветер дует, я не примкну ни к той, ни к другой стороне. А до тех пор я буду искать Сэма Бринсона. Буду искать хоть до второго пришествия, если понадобится.

— А мы скоро поедем искать Сэма? — спросил Берт, надеясь, что поиски будут приостановлены хоть ненадолго, чтобы можно было где-нибудь позавтракать.

— Да, — твердо сказал Джеф, хлопая ладонью по окну машины. — Да. Сию минуту поедем.

Он показал, куда надо ехать, и Берт повернул машину кругом. Они двинулись по направлению к Нидмору, а на другой машине, сзади, ехал Джим.

Проехав по дороге около мили, они увидели фермерский домик в три комнаты, приютившийся на краю хлопкового поля. Перед домом на ореховом столбе висел почтовый ящик. Человек в заплатанном комбинезоне стоял, прислонившись к столбу, и глядел на подъезжавшие машины.

— Стой, Берт! — сказал Джеф, толкая его в бок. — Может, этот прохвост знает, куда девался Сэм Бринсон. Останови машину.

Машина остановилась в нескольких шагах от фермера. Тот смотрел на них подозрительно, надвинув на самый лоб выгоревшую от солнца соломенную шляпу.

— Здравствуйте, — приветствовал его Джеф, высовываясь в окно и морща лицо в улыбку.

— Здравствуйте, — ответил фермер.

Они пристально смотрели друг на друга, дожидаясь, кто заговорит первым. Через несколько минут Джеф понял, что заговорить придется ему.

— А жаркая стоит погода, как вы скажете? — начал он.

— Да, пожалуй.

— Как жена и дети, здоровы?

— Не хворают.

— Убрали хлопок?

— Нет еще.

— Думаете осенью взять под хлопок ссуду?

— Еще не решил.

— Долгоносик не очень попортил ваш хлопок?

— Нет, не очень.

— Жарко, правда?

— Да.

Они подозрительно смотрели друг на друга, и каждый из них старался догадаться, что у другого на уме. Фермер достал из кармана ножик и начал строгать столб, на котором висел почтовый ящик. Джеф набрал в грудь побольше воздуха и высунулся дальше из окна.

— За кого вы собираетесь голосовать на будущих выборах? — выпалил он, не в силах удержаться от этого вопроса.

— Я демократ.

— За Аллена или против?

— Я не сторонник Аллена, если вам это хочется знать, — раздраженно сказал фермер, сдвигая шляпу на затылок и выпуская длинную струю табачного сока на переднюю шину.

Джеф откинулся на спинку сиденья и провел рукой по лицу: он почувствовал себя легче, узнав, с кем имеет дело.

— В этом году, как и всегда, я опять выставлю свою кандидатуру, — сказал он, сдвигая назад шляпу и улыбаясь человеку у столба. — Прошлое у меня в полном порядке. Я отдал лучшую половину жизни избирателям округа Джули, защищая их интересы, но у меня твердое правило: быть беспристрастным в политике и не выказывать предпочтения сторонникам Аллена, если это в ущерб законам…

— Как вас зовут? — спросил фермер, сплевывая на переднюю шину и выпрямляясь.

— Меня? — растерянно спросил Джеф. — Да ведь я шериф Джеф Маккертен. Я думал, это всем…

— Почему же вы не посадили этого негра в тюрьму?

Он смотрел на Джефа, прищурив один глаз и вытирая лезвие ножа о ладонь.

— Какого негра? Вы хотите сказать Сэма Бринсона? Я…

— Такого не знаю. Я говорю про Сонни Кларка.

Джеф судорожно глотнул воздух и покосился на Берта. Он начинал подозревать, что наделал себе больше вреда, чем пользы, остановившись здесь и заведя разговор о политике.

— Как же это вы не раскачались арестовать его раньше, чем толпа пустилась за ним в погоню?

— Я думал…

— Вы ведь получаете большое жалованье из общественных средств.

— Ну, не такое уж большое, — возразил Джеф. — На жизнь хватает, только и всего.

— Это куда больше, чем я зарабатываю, а таких, как я, много. Кроме того, округ содержит пару ищеек. Если вы хотели поймать этого негра, вам стоило только пустить ищеек по его следу. Разве не так?

Джеф открыл дверцу, чтобы впустить в машину свежий воздух. От жары у него по всему телу проступил пот, словно вода сквозь холщовый мешок.

— Так вот, насчет этих самых ищеек, — оправдываясь, начал Джеф. — Ищейки тоже не всегда годятся, напрасно так думают. Во всяком случае, тот негр очень хитрый, он, я думаю, пойдет вброд по Флауэри-бранч, так что ищейки его не учуют. А кроме того, такой поднимут лай, что и негра спугнут. Я так думаю, самое лучшее обыскать весь лес.

— Так почему же вы этого не сделали? — не отставал от него фермер.

Джеф беспокойно провел рукой по лицу. Он растерялся и не знал, как выйти из положения. Про себя он надеялся, что в округе Джули не много наберется таких избирателей, как этот человек, прислонившийся к столбу. Он понимал, что ему еще нельзя открыто становиться на ту или другую сторону и высказываться за или против линчевания, пока неизвестно, куда дует ветер. Будущих выборов он боялся как чумы. Он понимал, что на этот раз ему не удастся увильнуть, придется стать на ту или другую сторону, и твердо знал, что его не переизберут, если он не сумеет понять, чего хочет народ. В прошлом судья Бен Аллен предрешал исход выборов, заранее подкупив оппозицию и сделав ей кое-какие уступки. А теперь Джеф начинал сомневаться, так ли силен судья Аллен, чтобы повлиять на результаты выборов на этот раз, когда впервые в истории округа Джули кандидатам приходится высказываться открыто за или против линчевания. Он жалел, что у него не хватило догадки послушаться жены, ведь она советовала ему ехать на рыбную ловлю, ехать, не задерживаясь ни на минуту.

Человек в заплатанных штанах упорно не сводил с него глаз. Джеф покусывал нижнюю губу, надеясь, что он не повторит вопроса.

— Кстати, — сказал Джеф, стараясь, чтобы вопрос звучал как можно естественней, — вы, может быть, видели негра Сэма Бринсона?

Фермер прищурил глаза, посмотрел на переднюю шину, словно прицеливаясь, и без промаха сплюнул на боковую стенку резиновой покрышки. В углах его рта проступили едва заметные морщинки.

— Это кто такой? Первый раз слышу.

— Сэм живет на том берегу Флауэри-бранч, на полдороге между рекой и Эндрюджонсом.

Фермер медленно покачал головой.

— На кого он работает?

— Собственно говоря, ни на кого, — извиняющимся тоном сказал Джеф, — разве только на самого себя, если можно так выразиться. Промышляет старыми машинами, когда подвернется случай.

— Первый раз слышу, — сказал фермер, строгая ореховый столб ножом, — сдается мне, что он лентяй. Такие негры за все что угодно берутся, лишь бы не работать на плантации.

Джеф впал в такое уныние, что ему больше невмоготу было сидеть тут и разговаривать. Он сделал Берту знак, что пора двигаться. Берт завел мотор.

— Если вы услышите что-нибудь про Сэма Бринсона, — начал Джеф, силясь перекричать шум мотора, — дайте мне знать, буду вам очень обязан.

Фермер ничего не ответил. Он перевернул языком табачную жвачку за левой щекой, но автомобиль уже тронулся, и он не успел сплюнуть на шину. Так он и остался стоять, прислонившись плечом к столбу с почтовым ящиком.

Они проехали почти целую милю, прежде чем Джеф заговорил.

— Думаю, что на этот голос мне рассчитывать нечего, хотя бы я дожил до второго пришествия, — сказал он угрюмо. — Почем же я знал, что он имеет зуб против ленивых негров, да и против Аллена тоже? — Он замолчал, разглядывая кусты невеселыми глазами. — Каких только чудаков не приходится уламывать, когда выставляешь свою кандидатуру!

Дорога, по которой они ехали, шла с севера на юг вдоль восточной границы округа. Двигаясь на север, они приближались если не к Эндрюджонсу, который лежал в пятнадцати милях к западу, то хоть к Эрншоу-риджу.

За двадцать минут они миновали около десятка негритянских хижин, которые казались нежилыми. Во дворе одного домика висело на веревке недавно выстиранное белье, но самый дом, по-видимому, был брошен обитателями второпях: деревянные ставни на окнах были закрыты и заложены засовами, хотя дверь осталась открытой.

— Поезжай в Нидмор, Берт, — сказал Джеф, указывая ему дорогу. — Я хочу справиться насчет Сэма. Где-нибудь да он должен быть, верно? Не провалился же он сквозь землю?

Была суббота, и во всякое другое время по дороге даже в этот ранний час валом валили бы негры — и пешком, и верхом на мулах, и в своих автомобилях-развалюхах. Но теперь нигде не видно было ни одного негра. Даже в Нидморе не видно было негров.

Нидмор был маленький поселок на перекрестье двух дорог. На противоположных концах поселка стояли две лавки с фальшивыми фасадами из фанеры. Рядом с одной из лавок была высокая красная бензиновая колонка. В самом поселке не было ничего, кроме горсточки разбросанных в беспорядке некрашеных домиков, в которых жили белые.

Берт затормозил и остановился перед той лавкой, где была бензиновая колонка. Сейчас же подъехал и Джим Кауч. Джеф смотрел на голый песок вокруг поселка и никак не мог успокоиться. Он так устал, что был не в силах выйти из машины, и послал Берта в лавку за бутылкой кока-колы.

Глава четырнадцатая

Харви Гленн, молодой фермер, который жил почти на самой вершине Эрншоу-риджа, спускался после завтрака по тропинке от своего дома к шоссе, покусывая зубочистку, как вдруг заметил, что из чащи лопухов выглядывает курчавая голова негра. Харви остановился, отшвырнул зубочистку и оглянулся по сторонам, ища камень.

Покуда он искал подходящих размеров камень, высокие, по пояс, лопухи слегка заколыхались. Курчавая голова исчезла.

Харви второпях оглядывался по сторонам, ища хоть какой-нибудь камень.

Накануне вечером, когда весть о том, что готовится облава на негра, уже облетела весь округ, Харви, как всегда, лег спать со своей женой. По крайней мере половина мужчин на этом конце округа Джули принимала участие в облаве, но Харви сказал жене, которая к тому же боялась оставаться в доме одна, что он не намерен терять время даром, ведь негра в темноте не увидишь.

Однако утром, сейчас же после завтрака, он надел шляпу и начал спускаться вниз, в долину. Он был уже на полдороге между своим домом и шоссе, когда случайно посмотрел в сторону и заметил, как качаются лопухи.

— Это ты, Сонни? — спросил он, нагибаясь и подбирая камень с кирпич величиной.

Лопухи закачались сильнее, но никто не ответил.

— Слышишь, что ли, Сонни? — сказал он, повышая голос.

Ему показалось, что он слышит какой-то слабый звук. Кто-то не то стонал, не то всхлипывал.

— Что там такое? — спросил Харви, вытягивая шею.

Он шагнул в лопухи, остановился и привстал на цыпочки, стараясь разглядеть, не сидит ли там Сонни Кларк.

Он не решался подойти ближе, не убедившись, что это в самом деле Сонни Кларк, так как свое ружье он оставил жене.

— Отвечай же, Сонни, — сказал он сердито.

Лопухи уже не качались, и курчавой головы больше не было видно.

— Встань на ноги, Сонни, — скомандовал он, подходя ближе. — Встань, покажись мне, а не то я пущу в тебя вот этим камнем!

Голова Сонни осторожно выглянула из лопухов, словно черепаха из-под панциря. Его глаза, и без того круглые, округлялись все больше и больше.

— Здравствуйте, мистер Харви, — сказал Сонни. — Как поживаете?

Харви пробрался через лопухи и остановился в нескольких шагах от Сонни, разглядывая его.

— Что ты делаешь на моем поле, негр? — резко спросил он, обходя Сонни кругом, чтоб посмотреть, есть ли у него оружие.

Тело Сонни поворачивалось, словно вокруг оси, и большие круглые глаза следили за каждым движением Харви.

— Разве это ваше поле, мистер Харви? — спросил Сонни и даже заговорил громче от удивления. — Честное слово, мистер Харви, я совсем не знал, что это ваше поле. Я думал, может, оно ничье, уж очень на нем много лопухов.

— Земля всегда чья-нибудь да бывает, — наставительно ответил Харви.

— Правда? — сказал Сонни еле слышно. — Я этого не знал, мистер Харви.

— Ну, зато теперь знаешь, — сказал Харви, останавливаясь перед мальчиком и глядя ему в глаза. — Что ты здесь делаешь, зачем спрятался?

— Да, сэр мистер Харви. Теперь я знаю, чье это поле. — Он замолчал и опустил глаза. — Я и сам не понимаю, как я сюда попал.

— А почему ты не в поле? Ведь ты работаешь на плантации у мистера Боба Уотсона?

— Да, сэр, — с готовностью ответил Сонни, — я живу на плантации у мистера Боба. — Он оглянулся и обвел взглядом весь горизонт. — Мне что-то не захотелось сегодня работать. Я совсем болен, мистер Харви.

Харви отшвырнул камень и вошел в вытоптанный круг, где прятался Сонни. Должно быть, Сонни очень долго просидел там, может быть всю ночь. Мальчик отступил на несколько шагов, и его живые, быстрые глаза мигом обежали весь горизонт.

— Отчего же тебе не захотелось работать? — спросил его Харви. — Натворил чего-нибудь, а?

Лицо Сонни передернулось. Он судорожно глотнул воздух и глубоко засунул руки в карманы изорванных штанов.

— Мистер Харви, я ничего худого не сделал, — сказал он тихо и серьезно. — Честное слово!

— А девушку изнасиловать, это, по-твоему, не худое? — быстро спросил Харви.

Лицо у Сонни вытянулось.

— Разве вы знаете, мистер Харви?

— Конечно, знаю. Все в округе Джули знают. Теперь вся Америка знает, в газетах прочли.

— В газетах? — повторил Сонни. — Разве и в газетах про это напечатали?

Харви кивнул, не спуская глаз с мальчика.

— Я же этого не делал, мистер Харви.

Харви нагнулся, захватил в горсть верхушки трав и сорвал. Он растер их между ладонями, и на землю посыпались семена. Он выбросил шелуху и взглянул на Сонни.

— Что-то ты все же натворил, — сказал он наконец. — Что это было, а?

— Того, о чем вы говорите, я не делал, мистер Харви, — тихо сказал он, сделав шаг вперед и споткнувшись от волнения. — Про то, о чем вы говорите, я ничего не знаю. Я в жизни ничего такого не делал, мистер Харви. Не делал, вот и все.

— А миссис Нарцисса Калхун говорит, что делал. А ведь она белая женщина. Значит, по-твоему, белая женщина может врать?

— Нет, сэр, нет, мистер Харви, — отнекивался Сонни. — Я этого не говорю. Но ведь я же ничего не сделал, мистер Харви.

— Она говорит, что видела, как ты это сделал, и проповедник Фелтс тоже видел. И дочка мистера Барлоу говорит, что ты это сделал. Что же, по-твоему, все они врут?

— Я этого не говорю, мистер Харви. Я ни за что на свете не стану спорить против того, что говорят белые. Просто я не сделал ничего такого мисс Кэти, да и никому другому тоже, мистер Харви.

Сонни быстро бегал вокруг фермера, спотыкаясь на каждом шагу и чуть не падая. Он бегал все быстрей и быстрей, так ему хотелось убедить Харви в том, что он не виноват. Харви стоял на месте и заглядывал в измученное лицо мальчика каждый раз, как тот пробегал мимо.

— Я правду говорю, мистер Харви. Я и с цветными девушками ничего такого не делал. Я просто ничего об этом не знаю, мистер Харви.

Харви пристально смотрел на него. Он не мог отогнать от себя все растущей уверенности в том, что негр говорит правду.

— Как, и с негритянками тоже нет? — спросил он. — Никогда, ни с одной?

— Нет, сэр мистер Харви. Это правда. Я слышал, как про это говорят, а знать по-настоящему не знаю. Я бы вам не стал врать, мистер Харви.

Харви повернулся спиной к мальчику и пошел к дорожке, которая была шагах в десяти. Дойдя до узкой песчаной полосы, он остановился и посмотрел вниз, на дорогу и на верхушки деревьев у подножья Эрншоу-риджа. За ними лежала равнина, пересеченная изгородями, отделявшими одно поле от другого. Харви подумал: а где же теперь облава? Позавчера ночью они собрались у подножья Эрншоу-риджа, и Харви слышал, как они кричали и шумели.

Он обернулся и взглянул на Сонни, стоявшего по пояс в лопухах. Мальчик стоял на том же месте, где он его оставил. Он даже не пытался убежать.

— Что вы хотите делать, мистер Харви?

— Сам не знаю, — сказал тот.

Харви показалось, что под рубашкой у Сонни что-то шевелится. Он подошел ближе.

— Что ты там прячешь?

Сонни расстегнул рубашку, сунул руку за пазуху и вытащил кролика.

— Откуда у тебя кролик?

— Это мой, — сказал Сонни, поглаживая кролику уши. — Я его взял из дома позавчера ночью, мистер Харви.

Сонни держал кролика за уши, поставив его на согнутую руку. Кролик барахтался, ему хотелось вырваться и щипать редкую траву, росшую между лопухами. Сонни сунул его обратно за пахузу и застегнул рубашку.

— Не знаю, — растерянно сказал Харви, глубоко надвигая шляпу на глаза. — Прямо-таки не знаю.

— Чего вы не знаете, мистер Харви? — спросил мальчик.

Харви ему не ответил. Он опять вернулся на дорожку и долго смотрел вниз, в долину. Сонни не двигался с места.

Харви было трудно на что-нибудь решиться. Сначала он говорил себе, что он белый. Потом он взглядывал на черное лицо Сонни. После этого переводил взгляд на поля и равнины внизу и думал о том, чем все это может кончиться. Озверевшие от погони люди будут хлопать его по спине и хвалить за то, что он один, без всякой помощи, поймал негра. А после этого мальчика повесят, и он знал, что никогда, до самой своей смерти не простит себе этого. Он пожалел, что не остался дома.

— Мистер Харви… — жалобно начал Сонни.

Харви сердито обернулся.

— Мистер Харви, пожалуйста, сэр, позвольте мне спрятаться в вашем доме. Я спрячусь в сарае и буду делать все, что вы велите. Пожалуйста, сэр мистер Харви, не отдавайте меня тем белым, внизу.

Эти слова все решили. Не мог же он позволить себе прятать негра, когда половина мужского населения округа Джули перевернула все кверху дном в поисках этого самого негра.

— Иди-ка сюда, — жестко сказал он, поманив Сонни пальцем. — Пойдем.

Он начал спускаться вниз по тропинке. Сделав несколько шагов, он услышал, что Сонни идет за ним. Он не обернулся.

Они спускались по извилистой дорожке к шоссе, проходившему внизу. От того места, где они начали спускаться, до шоссе было около полумили. Харви обернулся и взглянул на Сонни только тогда, когда они проделали больше половины дороги. Иногда он слышал, как под босыми ногами Сонни шуршали сухие листья или ломался сучок. В остальное время совсем не было слышно, что он идет за Харви.

Дойдя до просеки, они остановились. Несколько автомобилей промчалось по пыльному шоссе, появилось и исчезло с бешеной быстротой. Пыль пеленой висела над дорогой.

Харви повернулся на каблуках и взглянул Сонни прямо в глаза.

— Почему же миссис Нарцисса Калхун сказала, что ты это сделал, если этого не было? — спросил он сердито. — Да и не она одна. Еще двое говорили то же.

Харви был сердит, но он и сам не мог бы сказать, что его рассердило. Он, не спуская глаз, смотрел на Сонни.

— Мистер Харви, — тихо сказал Сонни, — я не знаю, почему белые говорят, что это я, когда я этого не делал. Я шел по дороге и никого не трогал, а тут вдруг мисс Кэти выбежала из кустов и набросилась на меня. Не знаю зачем. Я подумал, что она совсем рехнулась. Она начала говорить, что она никому про меня не скажет. Я хотел ее спросить, чего она никому про меня не скажет, а она и слушать не стала. Я и тогда знал, что мне не полагается стоять и разговаривать с белой девушкой, да ничего не мог поделать. Она вцепилась в меня и не выпускала. И не слушала ничего. Я хотел вырваться, а она вцепилась еще крепче, и я ничего не мог поделать. Только я двинулся, она как начнет меня трясти изо всех сил. Я хотел…

— А она знала, кто ты такой?

— Да, сэр. Она знала, что я — Сонни, потому что все называли меня по имени. А тут как раз подъехала миссис Нарцисса Калхун с проповедником Фелтсом и остановились рядом с нами. Мисс Кэти на меня не жаловалась. Мисс Кэти ничего не говорила. Похоже было, что она тоже хочет убежать, как я. А эта белая женщина схватила ее и не отпускала. А проповедник Фелтс сшиб меня с ног и не давал мне встать. Вот тогда белая женщина и заставила мисс Кэти пожаловаться на меня. И еще велела повторить один раз. Потом велела проповеднику отпустить меня, а сама держала мисс Кэти и не выпускала. Вот как это вышло, мистер Харви. И если бы сам Господь Бог здесь говорил за меня, он сказал бы то же самое. А ведь вы сами знаете, Бог врать не станет.

Харви отвернулся, стараясь не глядеть на мальчика. Теперь он больше, чем когда-либо, был убежден, что Сонни ни в чем не виноват. Если бы Сонни был на несколько лет старше, если бы он не в первый раз на этом попался, Харви не стал бы колебаться ни минуты. Он привязал бы Сонни к дереву и дал бы знать об этом толпе, которая ищет его два дня и две ночи.

— Если я не выдам тебя белым, которые рыщут за тобой по всему округу уже двое суток, они узнают, что я тебя выпустил, скажут, что я заступаюсь за негров. — Он постоял, роя песок носком башмака. — Они могут даже выжить меня отсюда. Эти люди внизу решили тебя вздернуть, и теперь их ничем не удержишь.

— Что вы говорите, мистер Харви? — встревоженно спросил Сонни.

Харви резко отвернулся, чтобы не видеть умоляющих глаз мальчика.

Не оглядываясь, Харви спустился вниз по дорожке, перескочил через канаву и побежал по полю, топча редкую сухую полынь и заячью капусту. Сонни бежал за ним по пятам, не отставая ни на шаг.

Он пересек узкую, невспаханную полосу и остановился. Сонни остановился рядом и заглянул ему в лицо. Харви повесил голову и долго молчал, не в силах сказать ни слова.

— Противно мне это, Сонни, — начал он, заставляя себя глядеть мальчику в глаза, — но ведь Америка — страна белых. Неграм всегда приходилось это терпеть. Я не знаю, теперь, пожалуй, ничем нельзя помочь. Так уж повелось, ничего не поделаешь.

Сонни ничего не ответил, но глаза у него так выкатились, что белки стали похожи на коробочки чистого, белого хлопка. Он хорошо понял, что сказал Харви.

Они пошли по тропинке к шоссе, наклоняя головы, чтобы не задеть низко нависшие ветки орешника, и сторонясь колючих кустарников по обеим сторонам тропинки.

— Мистер Харви, — тихо прошептал Сонни.

Харви остановился и оглянулся. Он уже решил, что будет делать, но не знал, как ему быть, если Сонни вдруг нырнет в чащу.

— Чего тебе, Сонни?

— Мистер Харви, сэр, я хочу попросить вас кое о чем.

— О чем это?

Сонни шагнул вперед, раздвигая ветки сильными черными руками, и умоляюще взглянул на него.

— Мистер Харви, если, по-вашему, это так нужно, как вы говорите, сделайте мне такое одолжение, застрелите меня из ружья, только не отдавайте меня этим белым.

Харви искал и не мог найти слов. Он смотрел на мальчика странным взглядом, так, словно видел его впервые в жизни. Потом он уже не видел ничего перед собой и отвернулся. Ноги его задвигались, унося его вперед по тропинке.

— Вы сделаете это, мистер Харви?

— Не могу, Сонни.

— Почему, мистер Харви?

Он покачал головой; каждый мускул у него на шее мучительно ныл.

— Почему, мистер Харви? — просительно повторил Сонни.

— Со мной нет ружья, — ответил Харви и споткнулся.

Глава пятнадцатая

Утро было еще в полном разгаре, когда Джеф с Бертом выехали из Нидмора. Но Джефу уже начало казаться, что день тянется без конца. Джим Кауч был послан обратно в Эндрюджонс с запиской к судье Аллену, составленной по возможности туманно. После целой ночи утомительных скитаний, голодный и невыспавшийся, Джеф наконец покорился своей судьбе. Однако где-то в глубине его души все еще таилась надежда, что произойдет какое-то чудо и в результате подсчета голосов окажется, что он переизбран.

Они ехали молча. Немощеная дорога была вся в выбоинах и кочках, и временами, когда попадался участок дороги, похожий на стиральную доску, машина так скрипела и тряслась, что казалось, того и гляди, развалится. В конце концов Джеф не вытерпел и велел Берту ехать потише.

— Да ведь за последние два дня по этой дороге проехало больше автомобилей, чем за целый год, начиная с января месяца, — сказал Берт.

— Как только вся эта история кончится, непременно напомню дорожному мастеру, чтоб он послал сюда грейдеры и выровнял дорогу как следует.

Как раз в эту минуту на повороте дороги они чуть не налетели на человека, ехавшего верхом на муле. Это был фермер, который вез лавочнику в Нидмор корзину яиц на продажу.

Берт успел вовремя затормозить машину. Фермер, у которого только одна рука была свободна, никак не мог заставить неповоротливого мула сойти с дороги. Берт свернул в сторону.

— Здравствуйте, — сказал фермер, останавливая мула. — Вы ведь шериф Маккертен, верно?

— Здравствуйте, — ответил Джеф, выдавливая из себя улыбку. — Да, пока что я шериф. По крайней мере до выборов. А если за меня будут голосовать такие молодцы-фермеры, как вы, то, пожалуй, и останусь шерифом. За кого вы голосуете в этом году?

— Пока еще не решил, — сказал фермер, перекладывая корзину с яйцами из одной руки в другую. — Придется еще подумать, прежде чем голосовать. Я всегда так делаю.

— Отлично, — сказал Джеф, усиленно растягивая рот, чтобы улыбка не вышла кривая, — люблю, когда избиратели так говорят. Люди должны проверить своего кандидата, прежде чем выбрать его на какую-нибудь должность. Сколько раз бывало, что выберут неподходящего человека, а народ от этого страдает.

Фермер кивнул и переложил корзину с яйцами в другую руку.

— Ну и штуку я сейчас видел, — сказал он, оглядываясь на дорогу позади и кивая головой, — так, в полумиле отсюда. Приеду в Нидмор, обязательно расскажу.

— А что вы видели? — спросил Джеф, выпрямляясь на сиденье.

— Негра, — сказал фермер. — Чудное что-то, только я этого негра первый раз в наших местах вижу. А всего чуднее, что какой бы то ни было негр показался на дороге. С третьего дня я ни одного негра здесь не видел, все они попрятались в лесу.

— Куда он шел? — спросил Джеф, порываясь встать. — Где он сейчас?

Фермер покачал головой.

— Он стоял недалеко отсюда, на полянке у дороги, когда я его в первый раз заметил. Стоит как одурелый и даже не пробует бежать. Я с ним заговорил, а он как будто и не слышит. Вот это и показалось мне чудно. Первый раз вижу, чтобы негр так себя вел.

Джеф подтолкнул Берта локтем и начал раскачиваться взад и вперед, словно стараясь сдвинуть машину с места.

— Надо будет посмотреть, в чем дело! — крикнул он фермеру и больно толкнул Берта в бок. — Скорей, Берт! Скорей!

Они неслись по дороге, уже не замечая ни выбоин, ни кочек. Джеф держался обеими руками за дверцу. Он то и дело оборачивался и смотрел на Берта, не в силах сдержать свое нетерпение.

— Это Сэм, это он и есть, — говорил он возбужденно. — Не кто другой, как он. Он и есть, он самый.

Они мчались по дороге со скоростью пятьдесят миль в час, но Джефу и этого было мало. Он опять начал толкать Берта локтем.

— Знаешь, что я сделаю, Берт? — сказал он, глядя на Берта выпученными от волнения глазами.

— Что, шериф Джеф?

— Похлопочу, чтобы суд признал Сэма невменяемым. Тогда перестанут его донимать наложением ареста. Вот это будет жизнь: за свои поступки он больше не отвечает, спекулируй старыми машинами, сколько хочешь. Так я и сделаю! Как только вернусь в город, сейчас же похлопочу, чтобы его признали невменяемым.

Берт налег на тормоза, и машина, взвизгнув, остановилась. В каких-нибудь десяти шагах стоял Сэм Бринсон, растерянно глядя на них. Джеф выскочил из машины со всей быстротой, на какую был способен. Сэма трясло, словно в лихорадке. Штаны на нем были до того изодраны, что казались сшитыми из лоскутов.

— О, чтоб тебя, Сэм, где же ты был все это время? — бросаясь вперед и путаясь в придорожном бурьяне, закричал Джеф.

Сэм нырнул в чащу и вмиг пропал из виду.

— Сэм! — позвал Джеф, колотя наугад по крепким, как проволока, зарослям. — Погоди минутку, Сэм!

Берт подбежал к Джефу.

— Стойте, не шевелитесь, шериф Джеф, — сказал Берт. — Может, мы его услышим.

Они настороженно прислушивались, вертя головой направо и налево и осторожно раздвигая ветки.

— Это вы, мистер Джеф? — спросил жидкий, испуганный голос.

— Это я, Сэм! Теперь уж нечего бояться. Выходи!

Они подождали, но Сэм не показывался.

— Слышишь, что ли, черный мошенник! — потеряв терпение, крикнул Джеф. — Выходи сейчас же, пока я не рассердился и сам тебя не выгнал. Я все равно тебя вижу. Ты от меня не спрячешься.

В двадцати шагах от них закачались кусты. Сэм вылезал из кустов не сразу, а постепенно, шаг за шагом.

— Где же ты был все это время, Сэм?

— И не спрашивайте, мистер Джеф. Спросите лучше, где я только не был. Натерпелся так, как за всю жизнь не доводилось, честное слово.

Он стоял перед ними, весь сгорбившись. Глаза у него налились кровью.

— Я думал, что тебя уже давно прикончили, — сказал ему Джеф. Он был так рад видеть этого негра, что ему хотелось подойти и потрогать его, убедиться, что он в самом деле жив и здоров. — А я-то везде тебя ищу, — сказал он, притворяясь, будто сердится. — Где же ты был?

Сэм весь задрожал, вспоминая последние несколько часов.

— Мистер Джеф, эти белые загоняли меня чуть не до смерти. — Он посмотрел на свои ноги. У башмаков отлетели подметки, и верха болтались на щиколотках. — Они гоняли меня через кустарники с веревкой на шее, а когда им это надоело, привязали меня к машине и поволокли. Они ехали так быстро, что я не мог удержаться на ногах и волочился по земле. Я думал было, что сейчас мне и конец, а тут они нашли этого Сонни Кларка, уже утром, совсем недавно, и отпустили меня.

— Нашли? — крикнул Джеф.

— Да, сэр мистер Джеф. Его нашли, а меня отпустили. Это было еще утром, а теперь, я думаю, они его прикончили.

— Где? — спросил Джеф.

— Там, на дороге у реки, где ивы растут.

Джеф вытащил часы и долго смотрел на циферблат. Он даже поскреб стекло ногтем, словно подталкивая стрелки вперед.

— Время уже позднее, — сказал он, для сравнения взглядывая на солнце. — До обеда совсем немного осталось.

Спрятав часы, Джеф зашагал к машине. Берт не отставал от него.

— Мистер Джеф, — робко сказал Сэм, — что вы сделаете со мной?

Оглянувшись, они увидели, что Сэм пятится в кусты.

— Поди сюда, черный мошенник! — сказал Джеф. — Теперь я с тебя ни на минуту глаз не спущу. Садись в машину. Я тебя отвезу обратно в тюрьму, там целей будешь.

Все влезли в машину. Сэм, вместо того чтобы сесть на сиденье сзади, сел на пол.

Когда проехали мили три, Сэм окликнул их тихим голосом.

— Чего тебе, Сэм? — спросил Джеф.

— Я забыл рассказать вам про кролика.

— Про какого кролика?

— Я и сам себе не верю, — сказал он с запинкой, — только я это видел.

— Что ты видел?

— Когда эти белые схватили Сонни, у него из-за пазухи выскочил кролик, будто в животе у него сидел. Но только он и двух прыжков не сделал, в него тут же начали стрелять; разнесли прямо в клочья. Я далее и не хочу, чтобы вы этому верили, мистер Джеф, я и сам не верю. А только я это своими глазами видел.

Берт и Джеф переглянулись, но не сказали ни слова. Джеф перегнулся всем туловищем и посмотрел на Сэма, сидевшего сзади на корточках. Потом выпрямился и опять стал смотреть на дорогу.

У самого моста через Флауэри-бранч их обогнали две машины, промчавшись в вихре густой желтой пыли. Они промелькнули так быстро, что нельзя было разглядеть, кто в них сидит.

— Похоже, что все уже кончилось, как Сэм и говорил, — заметил Берт.

— Ну, если они времени не теряли и начисто с ним разделались, я рад, что спас хоть одного из двух, — сказал Джеф.

В сотне шагов от моста они увидели десятка два автомобилей, стоявших посреди дороги, и еще несколько машин, которые свернули с дороги и стояли в придорожном бурьяне.

Джеф положил руку на плечо Берта, чтобы он остановил машину. Через минуту он велел Берту свернуть с дороги в кусты, чтобы машину не сразу заметили. Сэм, почувствовав, что машина больше не движется, встревоженно выглянул из-за спинки сиденья. И тут же со стоном нырнул обратно.

— Одни мы тут ничего не сделаем, — дрожащим голосом сказал Берт. — Лучше уж вернуться в город и собрать понятых…

— Ничего этого теперь не надо, — сказал Джеф, — у них все кончено, сынок.

Берт загнал машину в кусты, так что ее почти не видно было с дороги.

Джеф вылез из машины и присел за кустами, высматривая, что делается под ивами на берегу реки.

— Все кончено, как я и говорил, — шепнул он стоявшему рядом Берту.

Они увидели тело Сонни Кларка, безжизненно повисшее на голом суку, с которого пулями и дробью сбило все листья. Человек сорок или пятьдесят все еще стояли вокруг дерева. Остальные уезжали. Слышно было, как у моста тарахтели еще две машины, готовясь тронуться в путь.

— Единственно, что можно теперь сделать, это послать сюда коронера, — с грустью сказал Джеф. — Больше мы ничего сделать не можем, сынок.

Берт схватил его за руку.

— Может, все-таки записать несколько фамилий, — сказал он, — на случай если судья Бен Аллен захочет начать дело.

Джеф удивился.

— Нет, — сказал он решительно. — Я не желаю в это путаться и портить себе политическую репутацию. Народ…

— Но как же…

Джеф пошел к автомобилю, оставив Берта в кустах. Спустя минуту Берт позвал его громким шепотом.

— Подите сюда скорей, шериф Джеф, — звал он.

Джеф вернулся посмотреть, зачем он понадобился.

— Глядите-ка! — Берт показал совсем в другую сторону, вниз по ручью.

Кэти Барлоу переходила ручей вброд с того берега. Мужчины, стоявшие под деревом, еще не успели заметить ее, хотя она была всего в десяти шагах от них. Она остановилась и взглянула вверх, на тело Сонни Кларка, которое медленно вращалось на веревке.

— Он не виноват! — закричала она во весь голос. Неожиданно возникший крик отдался в тишине леса эхом, не умолкавшим почти целую минуту. Она бросилась вперед. — Все неправда! Он не виноват! Это миссис Нарцисса Калхун велела мне жаловаться! Он не виноват!

И тут она исступленно зарыдала.

Мужчины, добравшиеся уже до места, бегом вернулись к дереву. Те, которые еще оставались там, замерли на месте, словно оцепенев.

Берт слышал, как Джеф раз десять подряд судорожно глотнул воздух.

— Почему вы мне не верите? — кричала Кэти, перебегая от одной группы к другой и колотя мужчин кулаками. — Он не виноват! Никто не виноват! Это все неправда!

Тело на веревке перестало вращаться, остановилось на минуту, потом начало медленно поворачиваться в обратную сторону. Мужчины смотрели на тело так пристально, словно до сих пор не видели его.

— Никто не виноват! — кричала Кэти. Она была растрепана и вся в грязи, словно всю ночь бродила по болотам. — Все неправда, говорят вам!

Мужчины обступили Кэти полукругом, почти совсем загородив ее. Ни Берт, ни Джеф теперь ее не видели.

— Спросите Лероя Леггета! — кричала она. — Он знает, что это неправда! Спросите его! Лерой знает!

Она бросилась к дереву, на котором покачивалось тело Сонни Кларка. Мужчины двинулись за ней.

— Почему вы не найдете Лероя и не спросите у него? — хрипло кричала она мужчинам. — Он вам скажет, что все это неправда! Он знает! Знает! Знает!

Потом все в лесу стихло. Берт и Джеф слышали только свое хриплое дыхание. Мужчины подходили все ближе к дереву, и голова Кэти изредка мелькала между движущимися фигурами мужчин.

Пронзительный вопль раздался в лесу. Потом — глухой и злобный гул голосов. Голубая сойка, отчаянно махая крыльями, сорвалась с дерева и с резким криком полетела к Эрншоу-риджу.

— Что там делается, Берт? — взволнованно прошептал Джеф.

— Ничего не вижу, — беспомощно ответил Берт.

— Если ей угрожает опасность, мы обязаны ее защитить, — помолчав, сказал Джеф. — Но ведь они ей ничего худого не сделают, как, по-твоему, Берт?

Берт молчал, раскачивая молоденькое деревце.

— На худое как будто не похоже, — сказал он наконец. — Вот если бы они…

Джеф ухватился за самое крепкое из молодых деревьев. Пот катился у него со лба.

Кэти опять взвизгнула, но гораздо тише, едва слышно. Толпа рассыпалась так же быстро, как собралась: мужчины бежали к мосту, толкаясь и переругиваясь. Только теперь Берт и Джеф заметили мелькавшие в воздухе камни. Кто-то бросил в Кэти еще один камень, и она, даже не застонав, упала на землю.

Джеф схватил Берта за плечо, ноги под ним подкашивались. Оба они не могли вымолвить ни слова.

Один из толпы вдруг повернул назад, подбежал к дереву и швырнул тяжелым камнем в неподвижное тело Кэти. Потом он бросился бежать к мосту, оглядываясь через плечо.

— Берт… — выговорил наконец Джеф.

Как только шум автомобильных моторов замер вдали, они выбрались из кустов.

Берт добежал до дерева гораздо раньше Джефа. Опустившись на колени, он приподнял Кэти с земли. Потом подошел и Джеф.

— Кэти… — сказал Берт, стараясь держать ее как можно бережнее.

Она открыла глаза и взглянула на них сквозь спутанные черные волосы. Берт осторожно откинул волосы с ее лица.

На ее губах появилась слабая улыбка.

— Скажите Лерою, — шепнула она чуть слышно.

Улыбка исчезла.

Берт осторожно опустил Кэти на кучу камней и выпрямился, пристально глядя в лицо Джефу.

— Шериф Джеф, голова у нее вся как будто… — Он замолчал и странным взглядом посмотрел на Джефа. — Голова у Кэти…

Джеф кивнул, отвернувшись в сторону. Он подошел к речке и стал смотреть, как вода бурлит вокруг поваленного ствола.

Оглянувшись, он увидел, что Берт стоит понурив голову возле тела девушки, а над ним медленно вращается на веревке другое, темное тело. Джеф провел рукой по лицу, потер воспаленные глаза.

Он повернулся и пошел прочь.

— Неужели и после этого не перестанут линчевать негров? — пробормотал он, уходя.

Берт побежал за ним и догнал его.

— Что вы сказали, шериф Джеф?

— Ничего, сынок, — выговорил он более внятно. — Нам надо скорее ехать в город и донести о происшествии. Коронеру надо знать, что тут случилось. Это его обязанность — расследовать причины насильственной смерти… Ему нужно все знать, чтобы выполнить свой долг, как он его понимает, без страха и пристрастия.

Он шел, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой.

— Вот так бы и надо поступать человеку на выборной должности, — сказал он громко. — Как же я про это забыл?

И он побрел дальше один.

Перевод И. Дарузес

Уильям Фолкнер

СТАРИК

Уильям Фолкнер (William Faulkner, 1897–1962), один из самых выдающихся американских прозаиков XX века, родился в Нью-Олбени (штат Миссисипи) в семье потомков плантаторов, разоренных после победы Севера в Гражданской войне. В дальнейшем большую часть своей жизни писатель провел в городе Оксфорде (в том же штате). В своих многочисленных романах и книгах рассказов он разрабатывает характерную тематику американского Юга, начиная с рабовладельческих и пореформенных лет и вплоть до новейшего времени. Фолкнер склонен к формальному эксперименту, и это долгое время ограничивало его популярность. Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1950 год.

По-русски: Фолкнер У. Собр. соч. в 6-ти томах. М., Художественная литература, 1985–1987.

Повесть «Старик» (по-английски «Old Man» — «Старик»; так именуется река Миссисипи в американском фольклоре) вышла в 1939 г. в книге «Дикие пальмы». Будучи вполне самостоятельным произведением, она напечатана «перекрестно» с «Дикими пальмами», повестью примерно того же объема (за главой из одной повести следует глава из другой, и так до конца). Степень связанности двух повестей — предмет споров американских специалистов по творчеству Фолкнера. По первоначальному замыслу автора название книги — «Если не забуду тебя, о, Иерусалим!» (стих из библейского «Псалтыря», 136, 5). На русском языке публикуется впервые.

I

Некогда (дело было в штате Миссисипи, в мае двадцать седьмого, то есть в год Большого наводнения) жили-были два каторжника. Первый, лет двадцати пяти, был высокий, тощий, с втянутым животом, загорелый; волосы у него были черные, как у индейца, а в глазах, светлых, цвета бледно-голубого фарфора, полыхал гнев, но гнев, нацеленный не на тех, кто сорвал его преступный замысел, и даже не на упрятавших его сюда адвокатов и судей — гнев его был адресован писателям, авторам, скрывавшимся за бесплотными именами на обложках книжонок о Бриллиантовом Дике, Джессе Джеймсе[32] и об им подобных; именно они, эти писаки, считал он, своим невежеством и легкомыслием — должны же они соображать, как серьезно то, о чем они пишут и за что берут деньги, — довели его до беды: он положился на сведения, которые они пустили в розничную продажу; эти сведения несли на себе печать достоверности, подлинности (что тем более преступно, ведь нотариально засвидетельствованных справок о подлинности к таким историям не прилагается, а значит, тем скорее уверует в них человек, честно протягивающий свои десять центов в надежде, что и с ним обойдутся так же честно, а потому не требующий, не просящий, не ждущий никаких документальных подтверждений), но оказались неприменимыми на практике и (с его точки зрения) преступно ложными; случалось, он останавливал своего мула, не допахав борозды (исправительная колония в штате Миссисипи не огорожена стенами, это не тюрьма, а хлопковая плантация, обычная ферма, где каторжники работают в поле под надзором вооруженных винтовками и длинноствольными пистолетами охранников и доверенных заключенных), и погружался в раздумья: охваченный бессильным гневом, он копался в мусоре, который хранила его память с того дня, когда он в первый и единственный раз на себе познал, что такое судопроизводство; он ворошил этот мусор до тех пор, пока бессмысленные и многословные юридические определения не складывались наконец в более-менее внятное: «использование услуг почты в целях обмана и обкрадывание адресатов» (в поисках справедливости он теперь уже и сам взывал к той слепой силе, которая, верша над ним суд, утянула его в свою круговерть и швырнула на дно), — ибо он, как никто другой, чувствовал себя одураченным примитивной почтовой системой, укравшей у него даже не деньги, сумасшедшие, шальные деньги, о которых он, впрочем, не больно-то и мечтал, а его свободу, честь и гордость.

Пятнадцать лет каторжных работ (посадили его, когда ему только-только исполнилось девятнадцать) он получил за попытку ограбления поезда. Свой план он разрабатывал загодя, в точности следуя авторитетным (и ложным) указаниям печатного слова в мягких обложках; два года он выписывал и собирал эти книжонки, читал их, перечитывал, запоминал наизусть и, по мере того как вызревал его замысел, сравнивал между собой разные истории, сопоставлял методы, выбирая для себя только самое ценное, а шелуху отбрасывая, и старался сохранять непредвзятость суждений, чтобы, когда в назначенный срок почта доставит очередную брошюрку, в последнюю минуту, спокойно, без спешки внести в план уточняющие штрихи, подобно тому как добросовестная портниха, получив свежий журнал мод, вносит чуть заметные изменения в отделку парадного платья. Но когда настал великий день, он даже не успел пройти по поезду, не успел собрать часы и кольца, брошки и припрятанные кошельки, потому что его схватили, едва он вошел в почтовый вагон, где, по его расчетам, везли сейф с золотом. Он никого не застрелил, потому что его пистолет не стрелял, хотя и был заряжен; позже он признался окружному прокурору, что и пистолет, и потайной фонарь со свечкой, и закрывавший лицо черный платок он купил на гроши, которые заработал, распространяя подписку на «Журнал сыщика» среди своих соседей в лесной деревушке. И вот теперь он нередко (времени для этого у него было хоть отбавляй) погружался в раздумья, исходя бессильным гневом, оттого что не сказал на суде всей правды, просто не сумел, не знал, как такое сказать. Ведь нужны ему были не деньги. И не богатство, не сумасшедшая добыча; для него все это стало бы лишь знаком отличия — вроде красивой висюльки, которую цепляешь на грудь и носишь с гордостью, как носит спортсмен-любитель олимпийскую медаль, — эмблемой, символом, наглядно подтверждающим, что и он тоже, избрав собственную тактику, добился успеха в нынешние бурные переменчивые времена. И потому нередко, шагая за плугом по жирным разломам чернозема, или прорежая мотыгой разросшийся хлопок и кукурузу, или укладываясь после ужина в койку на ноющую от усталости спину, он вдруг взрывался проклятьями, обрушивая нескончаемый поток грубой изобретательной ругани не на реальных людей из плоти и крови, которые упекли его сюда, а на тех, чьи имена — он, правда, об этом не подозревал — были всего лишь псевдонимами, да и сами они были даже не людьми в полном смысле слова — об этом он тоже не подозревал, — а всего лишь условно обозначенными призраками, писавшими о призраках.

Второй каторжник был невысок ростом и толст. Почти безволосый, с очень белой кожей. Он был похож на личинку, внезапно настигнутую солнечным светом, когда кто-то перевернул трухлявое бревно или прогнившую доску; и он тоже нес в себе (правда, не в глазах, как тот, первый) жгучий огонь бессильного гнева. Но по нему это было не заметно, и, следовательно, никто, о его гневе не знал. О нем вообще никто ничего толком не знал, включая людей, отправивших его на каторгу. Горевший в нем гнев был рожден отнюдь не лживостью печатного слова, а тем парадоксальным фактом, что оказаться здесь его вынудил собственный добровольный выбор. Да, его заставили выбирать между исправительной колонией на ферме в штате Миссисипи и федеральной тюрьмой в Атланте, и то, что он, мертвенно-бледная безволосая личинка, выбрал открытое пространство и солнце, просто еще раз подтвердило, как бдительно оберегала свою тайну его одинокая душа — так, бывает, смотришь на черную стоячую воду, и вдруг в ней что-то знакомо бултыхнется, но тотчас, не дав себя разглядеть, уйдет на дно. Какое он совершил преступление, его собратья по каторге не знали; знали только, что приговорен он к ста девяноста девяти годам лишения свободы — уже в самом этом невероятном, несбыточном сроке проглядывало нечто злобно-бессмысленное и фантастическое, намекавшее на характер его преступления, видимо, столь ужасного, что люди, уславшие его сюда, те, чей долг неколебимо стоять на страже правосудия, определяя ему наказание, забыли о беспристрастности, превратились из поборников справедливости в слепых ревнителей общечеловеческой морали, из проводников закона — в ослепленное яростью орудие всеобщей мести и, сплоченные кровожадным порывом, выступили как единое целое — и судья, и адвокат, и присяжные, — что, несомненно, нарушало принципы правосудия, а может быть, даже шло вразрез с законами. Возможно, только федеральный прокурор и прокурор штата знали, в чем на самом деле заключалось его преступление. Там было много всего: и некая женщина, и перегон украденного автомобиля через границу штата, и ограбление бензоколонки, и убийство сторожа. Кроме него и женщины во время убийства в автомобиле был еще один человек, и любой, хотя бы раз взглянув на толстяка (что всего раз и сделали оба прокурора), немедленно понимал, что, даже подогрев себя для куражу спиртным, он никогда бы не осмелился ни в кого выстрелить. Но случилось так, что его, женщину и угнанный автомобиль полиция захватила, а тот, другой, который, конечно, и был убийцей, сбежал, и потому, когда измотанного, расхристанного, рычащего от ярости толстяка втолкнули наконец в прокурорский кабинет, где прямо перед собой он видел злорадные лица двух мрачных, непреклонных прокуроров, а за спиной у него, в приемной, разбушевавшаяся женщина вырывалась из рук полицейских, ему предложили выбирать. Его дело могли слушать либо в федеральном суде, либо в окружном суде штата. Федеральный суд вменил бы ему в вину «статью Манна»[33] и угон автомобиля, другими словами, предпочти он пройти через приемную, где бушевала женщина, в зал федерального суда, у него был бы шанс получить менее суровый приговор; или же он мог признать себя виновным в убийстве и предстать перед судом штата — в этом случае ему разрешили бы, избежав встречи с женщиной, выйти из кабинета через заднюю дверь. И он выбрал; когда ему приказали встать, он встал и услышал, как судья (смотревший на него так брезгливо, будто окружной прокурор и впрямь извлек его на свет, перевернув кончиком ботинка прогнившую доску) огласил приговор: сто девяносто девять лет исправительных работ на ферме. Оттого-то он (времени у него тоже было хоть отбавляй: сначала его пробовали научить пахать, а когда ничего не вышло, определили в кузницу, но старший кузнец, из доверенных, сам попросил убрать его оттуда, так что теперь, по-бабьи повязав длинный передник, он стряпал, подметал и мыл полы в бараке надзирателей) тоже нередко погружался в раздумья и исходил бессильным гневом, хотя по нему, в отличие от первого каторжника, это было незаметно, ведь он посреди работы не останавливался и не замирал, оперевшись, к примеру, на швабру, а следовательно, никто о его гневе не знал.

Именно этот второй каторжник начал в конце апреля читать им вслух газету, когда они все вместе, прикованные нога к ноге общей цепью, под надзором вооруженных охранников возвращались с полей и, поужинав, собирались в бараке. Газета выходила в Мемфисе, по утрам ее читали за завтраком надзиратели, а вечером толстый каторжник читал ее вслух своим собратьям, которых, честно говоря, не очень-то интересовало происходящее во внешнем мире; многие из них вообще не смогли бы сами прочесть ни слова и даже не знали, где расположены бассейны рек Огайо и Миссури, а некоторые никогда не видели и Миссисипи, хотя последнее время все они (кто пока только несколько дней, а кто уже и десять, и двадцать, а то и тридцать лет) пахали, сеяли, ели и спали под сенью пролегавшей вдоль нее дамбы (одним предстояло провести здесь еще месяцы, другим — годы, третьим — всю оставшуюся жизнь); понаслышке они, правда, знали, что за высоким земляным валом должна быть вода, это же подтверждали и доносившиеся издали гудки, а кроме того, вот уже с неделю, футах в шестидесяти у них над головой, по небу проплывали пароходные трубы и башенки рулевых рубок.

Однако они слушали, и вскоре даже те из них, кто, как высокий каторжник, никогда прежде не видели водоема размером больше деревенского пруда, стали понимать, что означают сообщения из Мемфиса или Каира о «приближении уровня к тридцатифутовой отметке», и уже бойко рассуждали об искусственных песчаных волноломах. Возможно, их расшевелили репортажи о срочно брошенных на береговые работы воинских частях, о бригадах, где белые и черные вместе, по две смены подряд воевали с неуклонно прибывающей водой; рассказы о людях, пусть даже и неграх, которых, как их самих, заставляли работать и которые за свой труд не получали ничего, кроме грубой пищи да нескольких часов сна на земляном полу палатки, — голос читавшего рождал в их воображении картину за картиной: забрызганные грязью белые, с непременными длинноствольными пистолетами; муравьиные цепочки негров, несущих мешки с песком, падающих и вновь карабкающихся вверх по крутому склону, чтобы швырнуть в лицо стихии свою жалкую песочную гранату и вернуться за новой. Но, возможно, их интерес объясняется и чем-то большим. Возможно, они следили за приближением катастрофы с тем смешанным чувством изумления и недоверчивой надежды, что некогда охватило рабов — львов, медведей и слонов, конюших, банщиков и пирожников, — смотревших из садов Агенобарба[34] на вознесшееся над Римом пламя пожара. Как бы то ни было, они слушали, а тем временем подошел май, и надзирательская газета заговорила языком крупных, в два дюйма, заголовков (казалось, даже неграмотный сумел бы прочесть эти отрывистые, как удар кнута, набранные жирным шрифтом фразы): Наводнение в Мемфисе достигнет пика в полночь… В бассейне Уайт-ривер крова лишилось 4000 человек… Губернатор вызвал части Национальной гвардии… Чрезвычайное положение объявлено в следующих округах… Президент Гувер сегодня выезжает из Вашингтона спецпоездом Красного Креста; и, спустя еще три вечера (дождь лил не переставая — не апрельские или майские короткие и бурные грозовые ливни, а тягучий, ровный, серый дождь, какой в ноябре или декабре предвещает холодный северный ветер. В тот день они даже не выходили в поле, и одно то, с каким натужным оптимизмом подавала газета новости почти суточной давности, казалось, опровергало эти сообщения): Пик наводнения миновал Мемфис… 22 000 беженцев благополучно эвакуированы в Виксберг… «Дамбы выдержат!» — заявляют армейские инженеры.

— Значит, надо так понимать, сегодня ночью их прорвет, — заметил один из слушавших.

— Кто знает, может, пока вода дойдет досюда, дождь еще не кончится, — сказал другой.

Остальные хором его поддержали, потому что все они думали о том же: всех их мучало невысказанное подозрение, что если небо расчистится, то, пусть даже прорвет дамбы, пусть даже вода двинется прямо на ферму, им все равно придется снова выйти в поле и работать, что, кстати, впоследствии и произошло. В этой их мысли не было ничего парадоксального, и, хотя они не смогли бы объяснить словами, инстинктивно они понимали, откуда она родилась: земля, которую они возделывали, и урожай, который они собирали, не принадлежали ни им, работающим на этой земле, ни тем, кто заставлял их под дулом пистолета на ней работать, так что и одним и другим — и каторжникам и охранникам — было безразлично: вместо семян они могли бы точно так же сеять гальку и точно так же прорежали бы мотыгами хлопок и кукурузу, сделанные из папье-маше. Оттого-то, когда под стук барабанившего по крыше дождя они улеглись на койки, спалось им неспокойно — сказалось все разом: проблески бредовой надежды, пустой день, вечерняя читка заголовков, — а среди ночи в бараке вдруг ярко вспыхнул свет, голоса охранников разбудили их, и они услышали, как неподалеку в ожидании пыхтят грузовики.

— Выкатывайтесь! — заорал надзиратель. Он был уже полностью одет, в резиновых сапогах, в непромокаемом плаще и с пистолетом. — Час назад у Маундс-Лендинга прорвало дамбу. Поднимайтесь и вон отсюда!

II

Когда запоздалый рассвет пробился сквозь струи дождя, толстяк и высокий вместе с двадцатью другими каторжниками были уже в пути. Грузовик вел доверенный заключенный, рядом с ним в кабине сидели два вооруженных охранника, а каторжники, тесно прижатые друг к другу, как спички в перевернутом «на попа» коробке или как кордитовые стерженьки в гильзе снаряда, стоя ехали в высоком, похожем на конское стойло, открытом кузове, и общая цепь, к которой они были прикованы за щиколотку, билась о неподвижные ступни, покачивавшиеся икры и громыхавшие на полу кирки и лопаты, приклепанная обоими концами к стальным бортам.

А потом, внезапно и неожиданно, они увидели наводнение, про которое уже две недели, а то и больше читал им по вечерам толстяк. Дорога вела на юг. Ее проложили по насыпи — или, как говорили в тех краях, по навалу, — футов на восемь возвышавшейся над равнинной местностью и с обеих сторон ограниченной котлованами, из которых и была взята земля для строительства. В этих котлованах всю зиму стояла вода, скопившаяся после осенних дождей, и вчерашний дождь, конечно, тоже внес туда свою лепту, но сейчас они увидели, что глубокие ямы по бокам дороги исчезли, а вместо них расстилался плоский неподвижный пласт коричневой воды, доползшей уже до распаханных полей, где ее длинные, застывшие нити тускло поблескивали в сером свете утра между бороздами, похожие на прутья опрокинутой гигантской решетки. А потом (грузовик шел на хорошей скорости), пока они смотрели и молчали (они и до этого почти не разговаривали, но теперь окончательно притихли и то и дело все вместе, как по команде, вытянув шею, поворачивались направо, чтобы бросить оценивающий взгляд на пространство к западу от дороги), гребни борозд тоже исчезли, и глаза видели только сплошную, безупречно ровную, неподвижную, серо-стальную гладь, из которой оцепенело, будто воткнутые в цемент, торчали телеграфные столбы и ряды кустов, разделявшие земельные участки.

Вода была совершенно неподвижная, совершенно гладкая. Вид у нее был если и не безобидный, то все же очень к себе располагавший. Чуть ли не ласковый. Казалось, по ней можно ходить. Казалось, она застыла намертво, и, лишь въехав на первый мост, они поняли, что она наделена движением. Мост стоял над канавой, над небольшим ручьем, но сейчас ручей превратился в невидимку, и только ряды кипарисов и кусты куманики обозначали его путь. Вот здесь-то, на мосту, оба картожника увидели и услышали движение — медленное, степенное, направленное против течения ручья на восток («Смотрите-ка, течет задом наперед», — тихо сказал кто-то) перемещение этой, на вид по-прежнему недвижной, окаменевшей глади, из-под которой, откуда-то из самой глубины, доносился глухой рокот, похожий (впрочем, никто из ехавших в грузовике не смог бы подсказать такое сравнение) на гул поездов метро глубоко под улицей и наводивший на мысль о непостижимой бешеной скорости. Было ощущение, будто вода состоит из трех отдельных, разных слоев: верхний, такой спокойный и ласковый, неторопливо нес грязную пену и мелкие обломки веток, словно с коварным расчетом маскируя главный, стремительный и лютый поток, который, в свою очередь, прятал под собой ручей — тонкую струйку, журча ползущую в противоположном направлении, следующую к своей лилипутской цели заданным курсом, непотревоженно и в полном неведении, подобно муравьям, что ползут между рельсами под мчащимся экспрессом, пребывая в полном неведении о его мощи и ярости, будто он для них все равно что циклон на Сатурне.

Вода теперь была по обе стороны дороги и, раз уж ее движение перестало быть для них секретом, похоже, отбросила всякую скрытность и притворство: они, казалось, явственно видели, как она все выше оглаживает бока насыпи; деревья — еще недавно, лишь в нескольких милях отсюда, их кроны вздымались над водой на высоких стволах — теперь, казалось, начинались сразу с нижних веток и напоминали декоративные кусты на стриженом газоне. Грузовик проехал мимо негритянской хижины. Вода доходила до оконных карнизов. На самом верху крыши, прижимая к себе двух младенцев, сидела на корточках женщина; мужчина и подросток, стоя по пояс в воде, затаскивали визжащую свинью на крышу высокого сарая, где на коньке уже примостились несколько кур и индюк. Рядом с сараем, на стоге сена стояла привязанная к столбу корова и непрерывно мычала; к стогу, вопя и подымая брызги, приближался верхом на муле мальчишка-негритенок: его ноги впивались мулу в бока, он лупил его без передышки и, перекосившись всем телом, тянул за собой на веревке второго мула. Увидев грузовик, женщина на крыше закричала, ее голос негромким мелодичным эхом разносился над коричневой водой и, по мере того как грузовик удалялся, звучал слабее и слабее, пока не затих вовсе, а почему — может, дело было в расстоянии, а может, женщина сама перестала кричать, — в грузовике не знали.

Потом дорога пропала. Она была ровная, без ощутимого уклона, но тем не менее вдруг разом скрылась под коричневой гладью, не нарушив ее ни зыбью, ни морщинами; вошла в воду, не потревожив ее, как входит в тело тонкая плоская бритва, косо направленная умелой рукой, и осталась там, словно лежала под водой уже годы, словно так и было задумано при строительстве. Грузовик остановился. Шофер вылез из кабины, прошел к заднему борту и вытащил из кузова две лопаты, что всю поездку с лязгом бились о цепь, змеей обвивавшую их щиколотки.

— В чем дело? — спросил один. — Ты чего это придумал?

Не ответив, шофер вернулся к кабине. Оттуда уже вылез охранник, без пистолета. Вдвоем — оба в высоких резиновых сапогах, у обоих в руках лопаты — охранник и шофер осторожно вошли в воду и двинулись вперед, на ощупь проверяя глубину черенками лопат. Не получивший ответа каторжник заговорил снова. Он был немолод, с копной буйных седых волос и слегка безумным лицом.

— Да что же это они, черт возьми, делают? — сказал он.

Ему опять никто не ответил. Грузовик тронулся, въехал в воду и пополз за шофером и охранником, медленно толкая перед собой плотную и вязкую складку шоколадной воды. И тут седой каторжник начал кричать.

— Разомкните цепь, будьте вы прокляты! — Яростно размахивая руками, осыпая соседей ударами, он протискивался вперед и, наконец добравшись до кабины, замолотил кулаками по железной крыше. — Разомкните нас, будьте вы прокляты! Разомкните цепь! Сволочи! — выкрикивал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Они же нас утопят! Разомкните цепь!

Но его будто не слышали, с тем же успехом он мог взывать к мертвецам. Грузовик полз дальше; охранник и шофер, нащупывая дорогу лопатами, шагали впереди, второй охранник сидел за рулем, двадцать два каторжника стоя ехали в кузове, стиснутые, как селедки в бочке, и прикованные общей ножной цепью к стальным бортам. Пересекли еще один мост — два хрупких и нелепых железных перильца под косым углом вылезали из воды, с десяток футов тянулись параллельно ей, а потом косо уходили в нее вновь, оставляя чувство злой досады, как бывает, когда во сне привидится даже не кошмар, а нечто вроде бы многозначительное, но в то же время явно бессмысленное. Грузовик полз дальше.

Ближе к полудню они прибыли по месту назначения, в город. Улицы были мощеные; колеса грузовиков издавали шум, похожий на звук рвущегося шелка. Теперь, когда охранник и шофер снова сели в кабину, они ехали быстрее, грузовик даже вспенивал носом воду, и поднятые им волны, перекатываясь через затопленные тротуары и прилежащие газоны, с плеском ударялись о приступки и веранды домов, где среди пирамид мебели стояли люди. Проехали через деловой район; из какого-то магазина, шагая по колено в воде, выбрался мужчина в болотных сапогах, тянувший за собой плоскодонку, в которую был погружен стальной сейф.

Наконец доехали до железной дороги. Пути пересекали улицу под прямым углом, разрезая город пополам.

Эта дорога тоже шла по навалу, по насыпи, возвышавшейся над городом футов на десять; упершись в насыпь, улица круто расходилась в обе стороны прямо возле амбара для киповки хлопка и погрузочной платформы, поднятой на сваях до уровня дверных проемов стандартного товарного вагона. На платформе была разбита серая армейская палатка, возле нее стоял часовой в мундире Национальной гвардии с винтовкой через плечо и с патронташем на груди.

Грузовик повернул и вполз на пандус, по которому обычно въезжали фургоны с хлопком, а сейчас подкатывали к перрону грузовики и частные машины, выгружавшие горы домашнего скарба. Каторжников отсоединили от приклепанной к кузову цепи, и, скованные попарно ножными кандалами, они поднялись на перрон, в хаос беспорядочно нагроможденных кроватей, чемоданов, газовых и электрических плит, радиоприемников, столов и стульев, картин в рамах — все это передавали по цепочке и заносили в амбар негры под присмотром небритого белого в грязной вельветовой паре и болотных сапогах, а у дверей амбара стоял еще один гвардеец с винтовкой, но каторжники, не останавливаясь, подгоняемые охранниками, прошли мимо него в сумрачное, похожее на пещеру строение, где среди составленной ярусами разнородной мебели одинаково тускло, сгустками бледного пустого света мерцали кольца проволоки на кипах хлопка и зеркала трюмо и шифоньеров.

Пройдя через амбар насквозь, они вышли на погрузочную платформу к той самой палатке, возле которой стоял первый часовой. Здесь им пришлось ждать. Никто не объяснял, чего они, ждут и зачем. Охранники разговаривали с часовым, а каторжники в ряд, как вороны на заборе, сидели вдоль края платформы, болтая скованными ногами над бурой застывшей гладью, откуда, словно вопреки логике отвергая перемены и предвестья беды, подымалась целая и невредимая насыпь, молчали и глядели через пути, туда, где отрезанная дорогой половина города — макет из неподвижных, строго чередующихся элементов: дом, куст, дерево, — казалось, плыла по бескрайней текучей равнине под разбухшим серым небом.

Через какое-то время с фермы прибыли остальные четыре грузовика. Тесной колонной, бампер к бамперу, шурша колесами, будто разрывая шелк, они вползли на пандус и скрылись за амбаром. Потом сидевшие на платформе услышали топот и глухое клацанье кандалов: из дверей амбара вышла первая партия вновь прибывших, за ней вторая, третья… — теперь их, одетых в полосатые тиковые комбинезоны и куртки, было здесь уже больше сотни, да еще пятнадцать — двадцать охранников с винтовками и пистолетами. Те, что приехали первыми, встали и, смешавшись с новенькими, расхаживали по двое, как пары близнецов, соединенных клацающей, бренчащей пуповиной; а потом заморосил дождь, неспешный, ровный, мелкий, будто был не май, а декабрь. Но никто из них не сделал и шагу к открытой двери амбара. Они даже не глядели в ту сторону — ни с тоской, ни с надеждой, ни безнадежно. Ничего такого у них, наверно, и в мыслях не было, ведь они, без сомнения, понимали, что, даже если амбар еще не набит до отказа, оставшееся место понадобится для мебели. Как, наверно, и понимали, что, даже найдись там свободный закуток, он не для них: не потому, что охранники хотят, чтобы они вымокли, а просто охранникам и в голову не придет увести их из-под дождя. В общем, они просто перестали разговаривать, подняли воротники и, скованные по двое, стояли, словно выведенные на старт пары гончих псов: стояли неподвижно, терпеливо, почти задумчиво, повернувшись к дождю спинами, как овцы или коровы.

Еще через какое-то время они заметили, что на платформе уже больше десятка солдат — в прорезиненных накидках солдатам было тепло и сухо — и один офицер с пистолетом на боку; потом, хотя они даже не шелохнулись, донесся запах еды, и, повернувшись, они увидели, что прямо в дверях амбара установлена военная полевая кухня. Но они не тронулись с места, они ждали, пока их построят в шеренгу, и лишь тогда, медленно продвигаясь вперед и терпеливо пригибая голову под дождем, получили каждый миску похлебки, кружку кофе и два куска хлеба. Ели тоже под дождем. Садиться не стали, потому что платформа была мокрая, просто опустились по-деревенски на корточки, сгорбились и нагнулись вперед, пытаясь заслонить миски и кружки, но дождь все равно с плеском лил туда, как в крохотные пруды, и неслышно, невидимо пропитывал собой хлеб.

Они простояли на платформе три часа, прежде чем за ними пришел поезд. Стоявшие ближе к краю увидели его первыми и глядели не отрываясь — пассажирский вагон, похоже, вез себя сам и, хотя никакой трубы они не видели, тащил за собой облако дыма: вместо того чтобы улетать вверх, это облако, медленно и тяжело смещаясь вбок, опускалось на залитую водой землю, невесомое и в то же время вконец обессиленное. Поезд подъехал и остановился — не состав, а всего один, старого образца деревянный вагон с открытой задней площадкой, прицепленный к передку небольшого, куда меньше, чем вагон, маневренного паровоза. Их погнали садиться, и они толпой ринулись в передний конец вагона, где стояла маленькая чугунная печка. Она не горела, но они все равно сгрудились вокруг нее, вокруг холодного и немого куска металла в линялых потеках табачных плевков, хранившего призрачные воспоминания о тысячах воскресных экскурсий — Мемфис или Мурхед, и обратно; орешки, бананы, мокрые пеленки, — и, толкаясь, протискивались поближе.

— А ну, угомонитесь, хватит! — закричал один из охранников. — Рассаживайтесь, быстро!

В конце концов трое охранников, отложив пистолеты, пробились сквозь толчею, разогнали их, заставили пройти назад и сесть на лавки.

На всех лавок не хватило. Многие стояли в проходе, стояли, все так же скованные кандалами; потом они услышали, как зашипел выпущенный из тормозов воздух, паровоз дал четыре гудка, вагон лязгнул и пришел в движение; платформа и амбар умчались прочь — казалось, поезд рванул с места на полной скорости; и снова, как недавно, когда он приближался к платформе, возникло ощущение чего-то нереального: тогда, хотя паровоз был сзади, поезд ехал вперед, а сейчас, хотя он ехал назад, паровоз был спереди.

Когда и пути, в свою очередь, ушли под воду, каторжники даже не обратили на это внимания. Они почувствовали, что поезд встал, услышали протяжный, с воем пролетевший над пустошью, безответный, скорбный и отчаянный гудок, но даже не полюбопытствовали, в чем дело; и они все так же безучастно — одни сидя, другие стоя — смотрели в исполосованные дождем окна, когда поезд вновь пополз, а коричневая вода забурлила между рельсами, закрутилась между спицами колес и заплескалась облаками пара о набитое огнем, провисшее брюхо паровоза; опять раздались четыре коротких гудка, но сквозь торжество победы, сквозь гонор в них пробивалась обреченность и даже слышались прощальные нотки, как будто стальная машина сама понимала, что остановиться больше не посмеет, а вернуться назад не сможет. Два часа спустя — начинало смеркаться — за полосами дождя они увидели горящую ферму. Дом стоял в пустоте и окружен был пустотой; ясное, ровное, похожее на погребальный костер пламя, чопорно отстраняясь от своего отраженного в воде двойника, горело в полумраке над мерзостью водяного запустения — в этой картине было нечто, само себе противоречащее, вызывающее и фантастическое.

Вскоре после наступления темноты поезд остановился. Каторжники не знали, где они находятся. И не спрашивали. Им бы и в голову не пришло об этом спросить — они же не спрашивали, зачем и почему их увезли. Они даже не могли ничего разглядеть, потому что света в вагоне не было, а окна, снаружи мутные от дождя, изнутри запотели от жара спрессованных тел. Им были видны только молочные вспышки мигавших неизвестно откуда сигнальных огней. Издали доносились какие-то голоса, команды, потом охранники в вагоне начали на них кричать; каторжников подняли и погнали к выходу. Сквозь клочья плывшего вдоль вагона пара они спустились навстречу его злобному шипению. Параллельно поезду, сам похожий на поезд, стоял массивный тупорылый моторный катер, а за ним тянулась на тросе вереница яликов и плоскодонок. Солдат вокруг было много; отблески огней играли на стволах винтовок, на пряжках патронташей, и, когда каторжники, опасливо ступая в доходившую до колен воду, рассаживались по лодкам, на кандалах тоже мерцали и дрожали блики; а тем временем и вагон и паровоз вовсе исчезли в клубах пара, потому что машинист с кочегаром уже выбрасывали из топки горящий уголь.

Спустя час они увидали впереди какие-то огоньки — на горизонте подрагивала тусклая полоска из крохотных красных точек, будто подвешенная к небу. Но прошел еще час, пока они туда доплыли, и, сидя на корточках, кутаясь в намокшие куртки (с дождем они свыклись и давно не чувствовали отдельных капель), каторжники наблюдали, как огоньки все приближаются, а потом проступил и сам гребень дамбы; вскоре они начали различать поставленные в ряд армейские палатки и людей вокруг костров, от которых на воду падало зыбкое отражение, высвечивая беспорядочное скопление лодок, привязанных возле дамбы, что темной громадой высилась уже почти над головой. Внизу среди лодок мигали и переливались огоньки; катер, заглушив мотор, тихо скользил к причалу.

Поднявшись на вершину дамбы, каторжники увидели перед собой длинную череду серых палаток, перемежавшихся кострами, возле которых, среди бесформенных тюков с одеждой стояли или сидели на корточках люди — мужчины, женщины и дети, негры и белые, — их глаза поблескивали в свете костров; повернув головы, они молча разглядывали полосатую форму и кандалы; ниже по склону, тоже сбившись в кучу, как лодки, но не привязанные, стояли с десяток мулов и две-три коровы. А потом высокий каторжник услышал какой-то посторонний звук. Не то чтобы услышал сразу и внезапно, а просто вдруг понял, что слышит его давно; но звук этот был настолько чужд всему познанному им миру, настолько не поддавался никакому сравнению, что до этой минуты он даже не воспринимал его, не подозревал о нем, как, должно быть, не подозревает об окружающем ее грохоте букашка, несущаяся на камне вместе с лавиной; чуть ли не весь день сегодня он провел на воде и уже семь лет пахал, боронил и сеял в тени высокой дамбы, на которой сейчас стоял, но тем не менее далеко не сразу признал этот низкий глухой рокот. Он остановился. Колонна каторжников, врезавшись в него, качнулась назад, словно затормозивший товарный поезд, и кандалы загремели, словно вагоны.

— Шагайте! — крикнул охранник.

— Что это там? — спросил высокий каторжник.

Ему ответил негр, сидевший на корточках возле ближнего костра.

— Это он, — сказал негр. — Это Старик.

— Старик? — переспросил каторжник.

— Чего встали? Эй, вы там, шагайте! — закричал охранник.

Они пошли дальше; навстречу попалось еще несколько мулов — те же скощенные глаза, те же отвернутые на миг от костров длинные угрюмые морды, — потом, миновав их, они вышли к пустому палаточному городку: легкие походные солдатские палатки, все двухместные. Охранники начали их туда загонять, по шесть скованных парами каторжников в каждую палатку.

На четвереньках, будто собаки, пролезающие в тесную конуру, их шестерка заползла внутрь и кое-как разместилась. От сбившихся в кучу тел в палатке скоро стало тепло. Постепенно они угомонились, и теперь слышно было уже всем; они лежали молча и слушали басовитый рокот — глубокий, наполненный силой и мощью.

— Старик? — снова спросил поездной грабитель.

— Угу, — отозвался кто-то. — Он о себе понятие имеет, ему хвастать не надо.

На рассвете охранники разбудили их, пиная сапогами торчавшие наружу пятки. Напротив раскисшего причала и скопища лодок поставили полевую кухню, откуда уже доносился запах кофе. Вчера они ели всего один раз, да и то в полдень, под дождем, но по крайней мере высокий каторжник двинулся за едой не сразу. Вместо этого он впервые взглянул на Старика, на великую реку, рядом с которой провел эти последние семь лет, но которую никогда прежде не видел; замерев, пораженный своим открытием, он стоял и смотрел на строгую, нигде не нарушенную волнами и лишь слегка покачивающуюся серо-стальную поверхность. Река простиралась далеко за доступные его глазу пределы — покрытая шоколадной пеной, грузно колыхавшаяся ширь только в одном месте, примерно в миле от него, была прорезана хрупкой, на вид тонкой, как волос, линией, и мгновенье спустя он догадался: Это же еще одна дамба, спокойно подумал он. И мы оттуда выглядим точно так же. То, на чем я стою, оттуда выглядит именно так. Сзади что-то ткнулось ему в спину; голос охранника пронесся над ухом:

— Пошел! Пошел! Еще будет время насмотреться.

Им выдали те же, что вчера, похлебку, кофе и хлеб; они опять сели на корточки и, хотя дождя пока не было, заслонили собой миски и кружки. Ночью из воды всплыл совершенно целый сарай. Прижатый течением к дамбе, он застыл неподалеку от причала, на нем толпой копошились негры: отрывая дранку и доски, они переносили их на берег; высокий каторжник неторопливо, сосредоточенно жевал и смотрел, как сарай тает прямо на глазах — точно дохлая муха, исчезающая под кучей трудолюбивых работяг-муравьев.

Они кончили есть. Тут снова, как по команде, пошел дождь, но они все так же стояли или сидели на корточках в своих задубевших робах, которые за ночь нисколько не высохли, а просто немного нагрелись, чуть выше температуры воздуха. Потом их подняли, разделили по списку на две группы, заставили одну группу вооружиться грязными ломами и лопатами, и всех вместе погнали наверх. Вскоре к причалу, скользя, вероятно, над лежавшей в пятнадцати футах под килем хлопковой плантацией, подошел катер со свитой лодок, осевших в воду по самые борта; в лодках, держа на коленях узлы с вещами, ехало множество негров и горстка белых. Когда мотор на катере заглушили, над водой раздалось треньканье гитары. Лодки причаливали и разгружались; каторжники смотрели, как мужчины, женщины и дети, волоча тяжелые мешки и взвалив на плечи увязанные в одеяла пожитки, карабкаются наверх по скользкому склону. А гитара все тренькала, и наконец каторжники увидели его — молодого черного узкобедрого парня с гитарой на перекинутой через шею бечевке. Он взбирался на дамбу, продолжая перебирать струны. Кроме гитары, у парня не было с собой ничего — ни еды, ни смены белья, ни даже пиджака.

Высокий каторжник был так поглощен этим зрелищем, что не услышал охранника, пока тот не выкрикнул его имя, подойдя вплотную.

— Заснул, что ли?! — гаркнул охранник. — Вы, ребята, как, с лодкой управитесь?

— А где с ней надо управляться? — спросил высокий.

— В воде, — отрезал охранник. — Ты думал, где?

— Туда я ни на какой лодке не поплыву, — высокий косо мотнул головой, показывая на невидимую реку по ту сторону дамбы.

— Нет, это с нашей стороны. — Охранник нагнулся и ловко разомкнул цепь, соединявшую высокого каторжника с тем, толстым, безволосым. — Тут рядом, чуть дальше по дороге. — Он выпрямился. Оба каторжника следом за ним спустились к лодкам. — Держитесь вон тех столбов, пока не доплывете до автозаправки. Ее вы сразу отличите, у нее еще крыша видна. Заправка стоит на протоке, а что это протока, тоже сразу поймете — там верхушки деревьев торчат. Поплывете вдоль протоки, пока не увидите разросшийся кипарис. На нем женщина сидит. Снимете ее оттуда, потом развернетесь, возьмете круто влево, на запад, и доплывете до сарая, где на крыше сидит мужчина… — Он повернулся и посмотрел на них: оба каторжника стояли совершенно неподвижно, с напряженными лицами и оценивающе поглядывали то на лодку, то на воду. — Ну? Чего вы ждете?

— Я грести не умею, — сказал толстый.

— Значит, самое время научиться. Садитесь в лодку, — приказал охранник.

Высокий подтолкнул напарника вперед.

— Залезай, — сказал он. — Не трусь, ничего с тобой не будет. Купать тебя никто не собирается.

Оттолкнувшись от берега — толстый устроился на носу, а высокий сел ближе к корме, — они увидели, что охранники расковали еще несколько пар и подводят их к лодкам.

— Я вот думаю, а сколько еще парней тоже первый раз видят такую большую воду? — сказал высокий.

Толстый ничего не ответил. Он стоял на коленях на дне лодки и опасливо шлепал по воде веслом. Уже в самом наклоне его мясистой, мягкой спины отражались недоверие и тревожная настороженность.

Вскоре после полуночи в Виксберге причалило спасательное судно, до краев набитое лишившимися крова людьми. Это был пароход, предназначенный для мелководья; весь день он шарил по зажатым среди кипарисов и эвкалиптов протокам и обыскивал хлопковые поля (иногда вместо того, чтобы плыть, он тащился на брюхе), собирая свой скорбный груз с крыш домов и сараев, а порой даже с деревьев, и сейчас пришвартовался в этом выросшем как на дрожжах городе несчастных и отчаявшихся, где под моросью дождя чадили язычки керосиновых ламп, а спешно проведенный электрический свет озарял мерцанием штыки военной полиции и повязки с красным крестом на рукавах врачей, медсестер и работавших в столовых добровольцев. Обрывистый берег над причалом был сплошь уставлен палатками, но тем не менее их не хватало на всех; люди укрывались кто где мог, некоторые же, и в одиночку, и целыми семьями, сидели и лежали прямо под дождем, мертвые от усталости, а между ними, обходя их, переступая через них, сновали врачи, медсестры и солдаты.

Среди первых с парохода сошел один из надзирателей колонии, почти вплотную за ним следовали толстый каторжник и еще один белый — щуплый человечек с изможденным небритым серым лицом, все еще выражавшим беспредельное возмущение. Надзиратель, казалось, точно знал, куда ему надо. Сопровождаемый своими не отстающими ни на шаг спутниками, он уверенно протискивался между грудами мебели и обходил спящих, пока наконец не оказался в ярко освещенном и наспех приспособленном под кабинет помещении — по существу, здесь было что-то вроде военного штаба, — где за столом сидел начальник колонии, а рядом с ним два армейских майора.

Надзиратель не тратил времени на предисловия.

— У нас пропал человек, — сообщил он и назвал фамилию высокого каторжника.

— Пропал? — переспросил начальник.

— Ага. Утонул. — Не поворачивая головы, надзиратель приказал толстому: — Расскажи.

— Это ведь он сказал, что умеет грести, — начал толстый. — А я такого отродясь не говорил. Я уже ему объяснял, — он кивком показал на надзирателя. — Я грести не умею. И значит, когда мы добрались до протоки…

— Не понимаю, о чем он, — перебил начальник.

— Это с катера увидели, — объяснил надзиратель. — У протоки на кипарисе сидела женщина, а подальше сидел вот этот, — он показал на своего второго спутника; начальник и оба майора повернулись и поглядели на него, — на сарае. Катер их не подобрал, там уже места не было. Рассказывай дальше.

— Ну вот, подъезжаем мы, значит, туда, где была протока, — продолжил толстый напрочь лишенным интонаций голосом, монотонно, без пауз. — И тут лодка у него вырвалась. Что случилось, я не знаю. Я просто сидел и ничего не делал, потому что он же ясно сказал, что грести умеет и с лодкой управится. Никакого водоворота я не видел. Просто лодку вдруг крутануло и понесло назад будто ее к поезду прицепили а потом она опять закрутилась а я случайно посмотрел наверх, а там прямо надо мной была ветка и я успел за нее ухватиться а лодку из-под меня выдернуло одним махом все равно как носок с ноги и я потом увидел только что она перевернулась а этот который говорил что грести умеет цеплялся за нее одной рукой, а другой все держал весло. — Он кончил говорить. Его голос не понизился, не затих, а просто разом оборвался, и каторжник застыл в молчании, глядя на стоявшую на столе ополовиненную бутылку виски.

Начальник повернулся к надзирателю:

— Откуда ты знаешь, что он утонул? Может, понял, что есть возможность сбежать, и воспользовался случаем, почем ты знаешь?

— Куда бы он сбежал? — возразил тот. — Ведь всю дельту затопило, на целых пятьдесят миль. До самых гор все на пятнадцать футов под воду ушло. Да и лодка-то перевернулась.

— Парень утонул, — сказал толстый каторжник. — Насчет этого можете не сомневаться. Иначе говоря, вышло ему помилование, до срока освободился, можете так в приказе и написать, рука у вас не отсохнет.

— И что же, больше его никто не видел? — спросил начальник. — А та женщина на дереве?

— Не знаю, — сказал надзиратель. — Я ее пока не нашел. Должно быть, ее другая лодка подобрала. Зато я привел вот этого, который на сарае сидел.

Начальник и оба офицера снова взглянули на того, второго, на его изможденное небритое злое лицо, еще хранившее следы пережитого страха — страха, смешанного с бессилием и гневом.

— Он так за тобой и не приплыл? — спросил начальник. — Ты его так и не видел?

— Никто за мной не приплывал, — сказал беженец. Его начала бить дрожь, хотя первые слова он произнес довольно спокойно. — Я сидел как дурак на этом чертовом сарае и все ждал, что его в любую минуту накроет. Видел и катер, и лодки эти видел, только там, понимаешь, места для меня не было. Набили, понимаешь, целую прорву черномазых ублюдков, один даже на гитаре играл, а для меня, понимаешь, места у них не нашлось! С гитарой, понимаешь! — выкрикнул он и дальше кричал уже во весь голос, трясся, брызгал слюной; лицо у него дергалось, кривилось. — Для черномазого ублюдка с гитарой место нашлось, а для меня…

— Успокойся, — сказал начальник. — Успокойся.

— Дайте ему выпить, — посоветовал один из офицеров.

Начальник плеснул в стакан виски. Надзиратель протянул стакан беженцу, тот взял его трясущимися руками и попытался поднести ко рту. Секунд двадцать они молча наблюдали за ним, потом надзиратель отобрал у него стакан, сам поднес его к губам беженца и держал так, пока тот пил, но на заросший подбородок все равно поползли тонкие струйки.

— В общем, мы подобрали и его, и… — надзиратель впервые назвал фамилию толстого каторжника, — уже в сумерках, и поплыли назад. А тот пропал.

— М-да, — сказал начальник. — Ну и дела. У меня за десять лет ни один заключенный не пропадал, а тут нате вам, да еще так нехорошо. Завтра отошлю вас назад на ферму. Сообщи его семье и немедленно подготовь все документы.

— Понял, — кивнул надзиратель. — Только знаешь что, шеф? Он все же был неплохой парень, и, может, зря мы его в лодку-то посадили. Правда, он сам сказал, что грести умеет. Слушай, а что, если написать: «утонул, спасая людей во время Большого наводнения двадцать седьмого года» — и послать губернатору, пусть подпишет. Родным все же приятно будет, на стенку повесят, чтобы соседи видели, и вообще. Может даже, власти деньжат им за парня подкинут — в конце концов, его сюда прислали на ферме работать, хлопок растить, а не на лодке шастать, да еще и в наводнение.

— Ладно, я сам за этим прослежу, — сказал начальник. — Тебе главное поскорее провести по всем ведомостям, что он умер, а то ведь ловкачей много, деньги на его питание мигом прикарманят.

— Понял. — Подтолкнув своих спутников к двери, надзиратель вышел вместе с ними. В темноте, под моросящим дождем он снова повернулся к толстому каторжнику: — Ну что? Выходит, обставил тебя твой напарничек. Он-то теперь освободился. Отбыл свой срок. А тебе еще трубить и трубить.

— Освободился, как же! — буркнул толстый. — Такая свобода мне даром не нужна.

III

Вынырнув на поверхность, высокий каторжник, как правдиво засвидетельствовал толстый, по-прежнему держал в руке весло. И вовсе не потому, что подсознательно надеялся вновь оказаться в лодке — была минута, когда ему уже не верилось, что он ее поймает или хотя бы найдет что-нибудь ей взамен, — просто он даже не успел его отпустить. Слишком уж стремительно все развивалось. Он был застигнут врасплох, он лишь почувствовал первый мощный рывок течения, увидел, как лодку завертело и его напарник, взмыв вверх, исчез, словно вознесшийся на небо пророк Исайя, а в следующее мгновение он сам очутился в воде и, борясь с тянувшим за собой веслом — он и не подозревал, что оно до сих пор у него в руке, — всякий раз, как удавалось вынырнуть, цеплялся за крутившуюся волчком лодку — она то далеко отскакивала от него, то, будто решив вышибить ему мозги, зависала прямо над головой, — пока наконец не ухватился за корму; его тело как бы превратилось в плавучий якорь, и они — человек, лодка и торчавшее над ними, как мачта, весло — исчезли из поля зрения толстого каторжника (который тоже, и столь же стремительно, правда переместившись не в сторону, а вверх, исчез из поля зрения высокого), будто живая картина, которую всю целиком с невероятной быстротой убрали со сцены.

Теперь он попал в узкий канал, в протоку, где до сегодняшнего дня царил покой, не нарушавшийся, вероятно, с тех древних времен, когда исторгнутые недрами воды сотворили этот край. Зато сегодня течение здесь было бурным; со дна тянувшейся за кормой борозды ему казалось, будто небо и деревья с головокружительной скоростью проносятся мимо и мрачно, с грустным удивлением поглядывают на него сквозь холодные желтые брызги. Но ведь деревья на чем-то стояли, и стояли надежно; он подумал об этом и, охваченный на миг отчаянной злостью, вспомнил о твердой земле, о той прочной, плотной, незыблемой, навеки скрепленной трудовым потом поколений земле, которая была где-то под ним, где-то внизу, куда он не дотягивался ногами; и в эту минуту, опять застав его врасплох, лодка нанесла ему сокрушительный удар кормой в переносицу. Повинуясь тому же инстинкту, что раньше не позволил ему расстаться с веслом, он забросил весло в лодку и двумя руками ухватился за борт как раз в ту секунду, когда лодка вильнула в сторону и опять завертелась волчком. Теперь обе руки у него были свободны, он подтянулся, перевалился через корму, упал в лодку лицом вниз и, обливаясь смешанной с водой кровью, шумно задышал — не от изнеможения, а от лютого гнева, что рождается в человеке после пережитого ужаса.

Но почти тотчас заставил себя встать, ошибочно полагая, что лодка помчалась еще быстрее и, следовательно, уносит его все дальше. Итак, он поднялся из красноватой лужи — с него текло ручьями, промокшая роба оттягивала плечи, будто железо, черные волосы плоско прилипли к черепу, насыщенная кровью вода расчерчивала куртку полосами, — осторожно, быстрым движением провел рукой под носом, поглядел на кровь, потом схватил весло и попытался развернуть лодку. Его даже не беспокоило, что он не знает, где, на котором из деревьев, что уже пронеслись или еще пронесутся мимо, сидит его напарник. Он об этом даже не задумывался в силу неопровержимой логики, подсказывавшей, что тот находится в противоположной стороне, и значит, плыть надо вверх, то есть против течения, а само понятие «течение» после только что пережитого заключало в себе такую стремительность, такую силу и скорость, что вообразить его иначе, как в виде прямой линии, разум просто отказывался — это было бы все равно что представить себе пулю диаметром с хлопковое поле.

Лодка уже начала разворачиваться. Она поддалась с готовностью, и он пропустил тот жуткий, цепенящий миг, когда до него дошло, что поворачивается она как-то слишком легко; описав носом дугу, лодка подставила бок потоку и тут же опять коварно завертелась, а он, обливаясь кровью, оскалив зубы, продолжал все так же сидеть, и его потерявшие силу руки все так же молотили никчемным веслом по воде, по этой, безобидной на вид, субстанции, что недавно сжимала его, стягиваясь, как анаконда, в железные кольца, а сейчас, казалось, была не плотнее воздуха и сопротивлялась его требовательному страстному натиску тоже не больше, чем воздух; лодка, давно угрожавшая ему и в конце концов зло, как мул, лягнувшая его в лицо, сейчас, казалось, парила над водой, невесомая, как цветок чертополоха, и крутилась, будто флюгер, а он все молотил веслом и, думая о своем напарнике — он живо представлял себе, как тот, благополучно избежав опасности, спокойно сидит на дереве в бездеятельном ожидании, — с бессильной, придавленной страхом ненавистью размышлял о ведающей людскими судьбами деспотической силе, которая одному определила безопасное убежище на дереве, а другого бросила в неуправляемую, взбесившуюся лодку, и все лишь потому, что понимала: из них двоих именно он, и только он, приложит усилия, чтобы вернуться и спасти своего товарища.

Лодка перестала крутиться и снова поплыла по течению. Сбросив недавнее оцепенение, она, казалось, опять летела с невероятной скоростью, и он подумал, что, должно быть, его на много миль отнесло от того места, где он расстался со своим напарником, хотя в действительности за время, что он плыл один, лодка лишь описала большой круг и сейчас опять готовилась врезаться в то же препятствие — кучку кипарисов, зажатых в кольце бревен и мелких обломков, — на которое уже однажды наскочила раньше, когда корма ткнулась ему в лицо. Но он об этом не знал, потому что до сих пор ни разу не скользнул взглядом поверх бортов. Сейчас он тоже не подымал глаз, но ему было ясно, что его вот-вот обо что-то ударит; он почти физически ощущал, как бездушную плоть лодки пронизывают токи жаркой злорадной неукротимой решимости; все это время он без роздыху молотил веслом обманчиво кроткую, вероломную воду и, как ему казалось, выложился уже до предела, но тут вдруг неизвестно откуда, неизвестно из какого тайного, неприкосновенного запаса у него вновь появились силы, и упрямое желание выстоять передалось его нервам и мышцам; он продолжал грести до последней секунды и свой заключительный гребок (разогнулся он уже чисто машинально — так, поскользнувшись на льду, человек машинально хватается за шляпу и кошелек) довершил в тот самый миг, когда лодка ударилась и он уже во второй раз повалился на дно.

Но теперь он поднялся не сразу. Он лежал лицом вниз, раскинув руки и ноги; в его позе была даже некая умиротворенность, будто он покорно предался размышлениям. Рано или поздно ему придется встать, он это понимал, ведь вся жизнь из того и состоит, что рано или поздно ты должен вставать, а потом через какое-то время снова ложиться. И если на то пошло, у него еще оставались силы, он еще не впал в отчаяние и не так уж страшился встать. Просто ему казалось, что по воле случая он превратился в пленника обстоятельств, что время и все вокруг — все, кроме него самого, — застыло в оцепенении; он чувствовал себя игрушкой во власти потока, стремившегося неизвестно куда сквозь день, не думавший клониться к вечеру; когда же потоку надоест с ним играть, он изрыгнет его обратно, в относительно безопасный мир, откуда его так грубо похитили, а пока что и его поступки, и его бездействие не имеют особого значения. И потому он еще несколько минут лежал, теперь уже не только чувствуя, но и слыша, как мощное течение негромко скребет по деревянному днищу. Наконец он приподнял голову, осторожно провел ладонью по лицу, снова посмотрел на кровь, потом сел на пятки, перегнулся через борт, сморкнулся — из носа вырвалась красная струя — и уже вытирал пальцы о штанину, когда над головой у него раздался тихий голос: «Долго же ты добирался», — до этой минуты у него не было ни повода, ни времени поднять глаза выше бортов, но тут он взглянул наверх и увидел, что на дереве сидит и смотрит на него женщина. Их разделяло не более десяти футов. Она сидела на нижней ветке одного из кипарисов, что плотной, сросшейся кучкой стояли в кольце сора и бревен, куда врезалась лодка; в старомодной широкополой шляпе, одетая в короткий солдатский китель поверх домашнего ситцевого халата, она держалась за ствол дерева и болтала над водой голыми ногами в грубых мужских башмаках без шнурков: эта женщина — он даже не удосужился рассмотреть ее как следует, потому что достаточно было одного, самого первого удивленного взгляда, чтобы перед ним прошли поколения ее предков и вся ее жизнь, — будь у него сестры, вполне бы могла быть одной из них, а не угоди он на каторгу юным парнишкой, еще не достигнув того возраста, когда поневоле женятся даже такие, как он, плодовитые самцы-однолюбы, могла бы оказаться его женой; вполне вероятно, она действительно приходилась кому-то сестрой, и уж наверняка была (по крайней мере, ей следовало быть) замужем, хотя последнее обстоятельство открылось ему лишь позднее — он попал за решетку слишком молодым, его познания о женщинах носили чисто теоретический характер.

— Я уж было подумала, ты не вернешься.

— Как это?

— Ну, после того раза. Когда ты врезался в бревна, а потом залез в лодку и уплыл.

Он огляделся по сторонам и вновь осторожно потрогал рукой лицо; да, возможно, именно здесь лодка ударила его тогда кормой в переносицу.

— Как видишь, вернулся, — сказал он.

— Ты бы не мог придвинуть лодку поближе? А то я, пока сюда залезла, прямо надорвалась. Может, я лучше…

Но он не слушал, он только что заметил, что весло пропало; когда его повалило, он закинул весло не в лодку, как в прошлый раз, а куда-то за нее.

— Да вон оно, там, в кустах, — сказала женщина. — Ты до него дотянешься. На-ка, лови.

Она держала в руках конец длинной виноградной лозы. Лоза вилась вверх вокруг ствола кипариса, и наводнение вырвало ее корни из земли. Чтобы не упасть с дерева, женщина обмоталась этой лозой, но сейчас сняла ее с себя и кинула ему свободный конец. Поймав его, он направил лодку вдоль кромки обломков, подобрал весло, подъехал прямо под ветку и, удерживая лодку на месте, смотрел, как женщина, тяжело заколыхавшись, опасливо готовится спуститься вниз — ее движения выдавали не боль, а скорее мучительную осторожность; сонная, грузная неуклюжесть ее тела не прибавила ничего нового к тому ошеломившему его впечатлению, когда первый же брошенный на нее взгляд похоронил его неистребимую мечту — ведь даже в неволе он (все с той же страстью, забывая, что именно печатное слово привело его к краху) продолжал жадно поглощать несусветно романтические дрянные книжонки, бдительно проверявшиеся цензорами и тайно, контрабандой, проносившиеся в тюрьмы; и кто знает, какую красавицу — может, Прекрасную Елену, а может, Грету Гарбо[36] — мечтал он освободить из плена на неприступном утесе или спасти от дракона, когда вместе со своим напарником садился в лодку. Он смотрел на нее и даже не пытался ей помочь, лишь зло удерживал лодку на месте, пока женщина слезала с дерева — она повисла на руках, теперь он видел ее целиком, — и, глядя на ее выпиравший, обтянутый ситцем огромный живот, думал: И это ради нее-то. Ведь сколько на свете баб, так надо же, чтобы судьба кинула мне в лодку вот это.

— А где сарай? — спросил он.

— Какой сарай?

— Ну, на котором человек сидит. Его тоже надо забрать.

— Не знаю. Тут вокруг полно сараев. И на каждом небось кто-нибудь да сидит. — Она внимательно его разглядывала. — Ты же весь в крови. И вообще, с виду прямо живой каторжник.

— Угу, — он злобно оскалился. — Это только с виду живой, а так, будто уже на виселицу вздернули. Ладно, мне еще моего напарника подобрать надо, а потом тот сарай отыскать.

Он отчалил. Проще говоря, отпустил конец лозы. Ничего больше и не требовалось, потому что, даже когда лодка застряла над нагромождением бревен, даже когда, натягивая лозу, он удерживал лодку в сравнительно неподвижной, отгороженной бревнами заводи, ему все равно был слышен ровный, несмолкающий гул и он ощущал мощную силу воды, мурлыкавшей всего в дюйме от хрупких досок кормы, а едва он отпустил лозу, эта сила вновь подчинила себе лодку, но не грубо, не рывком, а легко, деликатно, по-кошачьи мягко; и если раньше он надеялся, что дополнительный груз сделает лодку белее управляемой, то теперь понял, как безосновательны были его надежды. В первую минуту ему вдруг поверилось (тоже без всяких оснований), что лодка и в самом деле его слушается; он сумел повернуть ее против течения и ценой неимоверных усилий удерживал так, даже когда осознал, что хотя плывут они более-менее по прямой, но лодка движется кормой вперед; и он все еще напрягался из последних сил, даже когда лодку стало заносить вбок и ее нос описал дугу; что последует дальше, он знал уже слишком хорошо и, понимая, что бороться бесполезно, позволил лодке развернуться — он рассчитывал, что по инерции она сама опишет полный круг и он успеет поймать тот миг, когда можно будет вновь направить ее против течения; но лодка, резко виляя носом, понеслась наискось через протоку навстречу новому заслону из затопленных деревьев; поток под днищем бешено набирал скорость, они попали в водоворот, но каторжник этого не знал; ему было некогда делать выводы или задавать себе вопросы, он сидел на корточках — оскаленные зубы белой полоской выделялись на распухшем, покрытом кровавой коркой лице, легкие в распертой груди, казалось, вот-вот лопнут — и молотил веслом, а громады деревьев нависали над ним все ниже и ниже. Лодку ударило, завертело, снова ударило; женщина полулежала, вцепившись руками в борта и откинувшись назад, будто хотела спрятаться за собственным животом, а каторжник рубил веслом уже не воду, а живые, истекающие соком деревья; он больше не думал о том, что надо куда-то плыть, куда-то добираться — у него сейчас было только одно желание: любым способом уберечь лодку, не дать ей разбиться о стволы. А потом что-то словно взорвалось, на этот раз удар пришелся ему в затылок, и склоненные деревья, круговерть воды, лицо женщины — все вдруг слилось и исчезло в ослепительной беззвучной вспышке.

Час спустя, медленно скользя по старой просеке, а значит, уже выбравшись из протоки, лодка проползла через лес и выплыла на хлопковое поле — серую бесконечную, успокоенно застывшую гладь, нарушенную лишь линией телеграфных столбов, похожей на шагающую вброд сороконожку. Сейчас гребла женщина, движения ее были ровными, сосредоточенными, в них сквозила все та же странная полусонная бережность; каторжник, сев на дно и зажав голову между колен, пытался тем временем остановить снова хлынувшую из носа кровь и пригоршнями плескал воду себе в лицо. Женщина перестала грести и, пока лодка замедляла ход, осмотрелась по сторонам.

— Вот и выплыли, — сказала она.

Каторжник поднял голову и тоже огляделся.

— Выплыли куда?

— Я думала, может, ты знаешь.

— Я? Я не знаю даже, где меня мотало. Если бы кто сейчас показал, в какой стороне север, я бы и то не знал, туда мне или не туда.

Он снова зачерпнул воды, обмыл лицо, на ладони у него остались розовые потеки, и он посмотрел на них не то чтобы удрученно или встревоженно, а скорее с насмешливым, неприязненным удивлением. Женщина глядела ему в затылок.

— Нам обязательно надо куда-нибудь доплыть.

— А то я не понимаю? Одного велено с сарая снять, другой где-то на дереве застрял. Да еще и ты тут, вот-вот разродишься.

— Меня вообще-то раньше времени подперло. Может, вчера растрясла себя, когда на дерево лезла, да потом еще целую ночь там просидела. Но пока держусь. А только все равно, лучше бы поскорей куда-нибудь добраться.

— Это уж точно. Я, между прочим, тоже хотел куда-нибудь добраться, только у меня не больно получилось. Ты сообрази, куда тебе надо, а там посмотрим — может, тебе повезет больше. Давай-ка лучше передохни.

Женщина протянула ему весло. Нос у лодки ничем не отличался от кормы, и каторжник просто повернулся кругом.

— Плыть-то в какую сторону надумал? — спросила она.

— Это уж моя забота. Ты, главное, потерпи подольше. — Он начал грести, направив лодку через поле. Снова пошел дождь, поначалу несильный. — Во-во, — сказал он. — Ты лучше у лодки спрашивай. Я с самого завтрака из нее не вылажу, а куда мне надо и куда она меня тащит, так до сих пор и не пойму.

Разговор этот состоялся примерно в час дня. А ближе к вечеру (они давно уже плыли опять по какой-то протоке; попали они в нее, сами не заметив как, а потом выбираться оттуда было поздно, да и каторжник не видел в том нужды, тем более что теперь они плыли гораздо быстрее) лодка выскочила на усеянный обломками водный простор, в котором он признал реку и, несмотря на свои более чем скудные сведения о крае, где, не отлучаясь ни на день, провел последние семь лет, по размерам реки догадался, что это Язу. А вот что текла она сейчас задом наперед, он не знал. И потому, едва лодку подхватило потоком, начал грести, двигаясь, как он думал, вниз по течению, туда, где, по его расчетам, были города — Язу-Сити или, на худой конец, Виксберг, а если повезло и протока впадала в Язу севернее, то еще раньше шли маленькие городки, названия которых он не знал, но там ведь все равно должны были быть люди, дома, и он бы куда-нибудь — да куда угодно — сдал свою подопечную, забыл бы о ней навсегда и вернулся бы к своей аскетической жизни в мир кандалов и пистолетов, уберегавших его от вторжения всего чужеродного, всяких там женщин, беременностей и тому подобного. Когда он поглядывал на ее разбухшее неповоротливое тело, ему казалось, что оно не имеет к ней никакого отношения, что это просто сгусток некой инертной, но в то же время живущей своей отдельной жизнью массы, опасной и привередливой, и что оба они — и женщина, и он сам — в равной степени жертвы этого сгустка; а еще он думал — эта мысль не покидала его уже часа четыре, — что, стоит женщине на минуту (впрочем, хватило бы и секунды) опрометчиво снять руку с борта или отвести взгляд, он без труда может скинуть ее в воду, и бесчувственный жернов, не испытывая при этом никаких мук, утопит ее вместе с собой; но у него больше не вспыхивало желания отомстить ей за то, что она этот жернов оберегает, он жалел ее, как жалел бы, наверно, добротный сарай, который необходимо сжечь, чтобы уничтожить расплодившихся в нем паразитов.

Он продолжал грести, помогая течению; греб ровно, напористо, тщательно рассчитывая силы, в уверенности, что плывет вниз по Язу, навстречу городам, людям, и скоро наконец ступит на твердую землю; женщина время от времени приподнималась и вычерпывала из лодки копившуюся на дне дождевую воду. Дождь лил непрерывно, но все так же вяло, бесстрастно; небо и еще довольно яркий свет растворялись в воде равнодушно, без скорби; лодка скользила, окруженная аурой серой дымки, которая плавно, без переходов сливалась с качавшейся, покрытой слюнявыми пузырями пены, захламленной сором и обломками водой. Потом день и разлитый в воздухе свет явно начали убывать, и каторжник позволил себе приналечь на весло — ему показалось, что лодка замедлила ход. Так оно и было, но каторжник ведь не знал. Он думал, ему это просто чудится, и во всем виноваты сумерки или, в худшем случае, дает себя знать усталость от изнурительного, без роздыха и еды дня, отягощенного приступами тревоги и бессильной злостью на судьбу, которая ни за что ни про что втравила его в эту передрягу. В общем, он теперь греб быстрее, но не потому, что обеспокоился, — напротив, его бодрило и окрыляло само соседство знакомого потока, реки, чье древнее имя сохраняли в первозданности многие поколения, обживавшие ее берега, подчиняясь извечному стремлению — оно было присуще человеку даже в те времена, когда он не придумал еще слов для обозначения воды и огня, — селиться у воды, рядом с текучей живой силой, что, притягивая к себе людей, властно определяла их дальнейшую жизнь и даже меняла их физический облик. Так что он не беспокоился. И продолжал грести, не подозревая, что в действительности плывет против течения, туда, откуда навстречу ему уже устремилась вся та вода, что последние сорок часов, прорвав дамбу, текла на север, а сейчас возвращалась назад, в Миссисипи.

Постепенно совсем стемнело. Наступил настоящий вечер, серое расплывчатое небо исчезло, но поверхность воды, словно по закону обратной связи, была теперь видна гораздо лучше, как если бы по ней вместе с дождем растекся вымытый им из воздуха дневной свет; перед лодкой расстилалась желтая, казалось даже, чуть светящаяся, гладь, обрубленная вдали линией, за которой глаз не различал уже ничего. У темноты имелись свои преимущества; ему теперь было не видно дождя. Он мок под ним целые сутки и потому давно его не чувствовал, но сейчас, когда он вдобавок его и не видел, дождь в каком-то смысле утратил для него реальность. А еще он теперь был избавлен от необходимости отводить глаза, чтобы не видеть вздутый живот своей пассажирки. И он все так же греб — мерными, уверенными движениями, спокойно, ни о чем не тревожась и лишь досадуя, что в облаках так долго не вспыхивают отблески огней Язу-Сити или городов поменьше, до которых, как он считал, ему осталось плыть самую малость, хотя на деле он отдалился от них уже на много миль, — когда вдруг до него донесся странный шум. Он не понял, что это, ведь ничего подобного он прежде не слышал, и было бы наивно предполагать, что когда-нибудь он услышит такое снова, потому что услышать этот звук даже раз в жизни дано очень немногим, а услышать его дважды не дано никому. Но он и теперь не встревожился, просто не успел, ибо в тот же миг глазам его — хотя отчетливо просматриваемое пространство перед лодкой кончалось довольно близко — предстало тоже нечто этакое, чего он никогда прежде не видел. Линия, резко отграничивавшая светящуюся воду от темноты, была сейчас футов на десять выше, чем минуту назад, и закручивалась в трубку, будто раскатанное тугое тесто. Ползя вверх, вал клонился вперед; его гребень, взвихренный, словно разметавшаяся на скаку грива, и тоже пронизанный свечением, искрился и подрагивал, как пламя. Женщина съежилась на носу лодки, и каторжник не понимал, осознает она происходящее или нет; сам же он, ошеломленно разинув рот, с перекошенным от ужаса, распухшим, вымазанным кровью лицом, продолжал тем временем грести прямо навстречу валу. Он просто опять не успел подать мышцам команду, и, загипнотизированные ритмом, они трудились по-прежнему. Лодка уже не двигалась вперед и, казалось, застыла, подвешенная в пустоте, но он продолжал грести, весло все так же опускалось, чиркало, поднималось и снова шло вниз; а потом вместо пустоты лодку внезапно окружило месиво мчащихся со всех сторон обломков, мусора и черт-те чего еще; доски, небольшие строения, мертвые, но почему-то нелепо ухмыляющиеся животные, целые деревья — они, точно дельфины, выпрыгивали наверх и снова ныряли в воду, а над всем этим хаосом, будто птица, что, замешкавшись над проносящимися внизу полями, нерешительно раздумывает, куда ей опуститься, да и стоит ли опускаться вообще, невесомо, бесплотно парила лодка; на дне ее, скорчившись, сидел каторжник и, машинально продолжая грести, ждал лишь подходящей минуты, чтобы закричать. Но ему не выпало такой возможности. Лодка вдруг словно встала на дыбы, замерла, потом подскочила, стрелой вскарабкалась, как кошка, по завитку водяной стены, взмыла над лижущим воздух гребнем и, застряв меж ветвей дерева, повисла в вышине, а каторжник, окруженный, будто птенец в гнезде, молодой листвой, все ждал, когда наконец можно будет закричать, все сгибался и разгибался, хотя у него даже не было теперь весла, и смотрел вниз на ввергнутый в неистовство, безумный, повернутый вспять мир.

Около полуночи под вспышки молний и канонаду грома, взрывавшего тишину с таким грохотом, будто палила целая батарея орудий, будто все четыре стихии и сама небесная твердь после сорокачасового запора облегчились наконец оглушительным сверкающим салютом, снисходительно одобряя буйство и ярость потока, лодка в сопровождении мельтешащей свиты из дохлых коров и мулов, хижин, сараев и курятников пронеслась мимо Виксберга. Каторжник об этом не знал. Он не поднимал глаз высоко; ухватившись за борта, он все еще сидел на корточках и глядел на обступавшее его желтое бурление, откуда, крутясь, выскакивали, чтобы вскоре опять исчезнуть, большие деревья, остроконечные крыши домов и длинные грустные морды мулов, которые он отпихивал обломком неизвестно где подобранной доски (а они, казалось, в ответ укоризненно поглядывали на него невидящими глазами и с недоумением, удивленно выпячивали мягкие обвислые губы); лодка то летела по прямой вперед, то скользила боком, то пятилась назад, иногда она плыла по воде, иногда ехала на крышах и деревьях, а порой путешествовала даже на спинах мулов, как будто этим животным и после смерти не суждено было избавиться от проклятья судьбы, уготовившей их бесполому племени участь вьючной скотины. И он не увидел Виксберг; лодка с бешеной скоростью неслась по стремнине узкого пролива между взмывающими в небо пьяными берегами, и он не видел разлитого над ними марева огней; увидел только, как мешанину обломков впереди разрезало пополам, и ее половины, громоздясь друг на друга, поползли вверх; образовавшаяся дыра засосала его мгновенно, он даже не успел сообразить, что проскочил в проем железнодорожного моста; потом на один жуткий миг лодка смущенно застыла перед выросшим из темноты пароходом и, казалось, не могла решить, то ли ей на него вскарабкаться, то ли нырнуть и проплыть под ним снизу; и почти тотчас каторжника обдало жестким ледяным ветром — его запах и сырой привкус несли ощущение бескрайнего водного простора и пустоты; потом лодка сделала последний, направленный бросок вперед, и родной штат, завершающим рвотным спазмом исторгнув каторжника из своих пределов, бросил его в суровые объятья Отца Вод.

Полтора месяца спустя, одетый в новую робу из полосатого матрасного тика, побритый и коротко остриженный, он примерно так рассказывал об этом, сидя в бараке на своей прежней койке:

Когда гроза истощила запасы грома и молний, лодка часа три-четыре летела в зыбкой кромешной тьме, и ему казалось — а будь светло, он бы убедился в этом воочию, — что колыхавшаяся вокруг ширь беспредельна. Буйная и невидимая, эта ширь, качаясь, вздымалась под лодкой, обступала ее со всех сторон, топорщилась грязной фосфоресцирующей пеной и несла в своих складках плоды разрушений, — безымянные огромные невидимые предметы ударялись о нос, о корму, пропахивали борта и вихрем мчались дальше. Он не знал, что плывет по Миссисипи, по реке. И даже если бы знал, ни за что бы не поверил. Вчера по обе стороны потока примерно через равные промежутки мелькали деревья, и он понимал, что плывет по какому-то каналу. Но сейчас, поскольку даже при дневном свете он не увидел бы ни намека на берега, ему и в голову не могло прийти, что он оказался на реке; вообще-то он ни о чем таком не думал, но если бы задался вопросом, куда же его забросило и что лежит у него под ногами, то, пожалуй, ответил бы, что несется с головокружительной и необъяснимой скоростью над самым большим хлопковым полем в мире; если бы он, который вчера твердо знал, что плывет по реке, он, который принял этот факт без сомнений и колебаний, а потом увидел, что река вдруг повернула вспять и кинулась прямо на него, свирепая и кровожадная, будто обезумевший жеребец… если бы он сейчас хоть на миг заподозрил, что окружавшая его буйная и бескрайняя ширь — это тоже река, ему бы просто отказал рассудок; он бы потерял сознание.

Когда наступило утро — серый клочковатый рассвет был пронизан ветром, налетавшим всякий раз, едва унимался ледяной дождь, — оглядевшись по сторонам, он понял, что никакое это не поле. Швырявшая лодку вода текла не над пашней, понял он; мерная поступь пахаря, колыхание напруженных ягодиц мула — все это было незнакомо укрытой водой земле. Тогда-то у него и мелькнула мысль, что нынешний разгул стихии не аномалия, не исключение, случающееся раз в десять лет, а что исключение составляют как раз промежуточные годы затишья, когда вода спокойно и сонно позволяет человеку сковывать ее хрупкими нелепыми сооружениями; а то, что происходит сейчас, это нормально, потому что сейчас река делает именно то, что ей хочется, то, ради чего она терпеливо ждала десять лет, — так мул готов послушно работать десять лет ради того, чтобы однажды все-таки лягнуть хозяина. А еще он понял кое-что о страхе, кое-что такое, чего ему не удалось открыть для себя в прошлый раз, хотя тогда он тоже пережил настоящий страх, — в ту далекую ночь в почтовом вагоне, когда он, совсем еще юный, увидел перед собой дважды полыхнувшее дуло пистолета и лишь через несколько секунд убедил перепуганного охранника, что его собственный пистолет не стреляет; он понял, что, если запастись терпением, страх постепенно перестает быть мукой и превращается просто в надоедливый отвратительный зуд, как после сильного ожога.

Грести теперь было не надо, и он (уже сутки без еды и больше двух суток без сна), мчась по бурлящей пустыне — он давно понял, куда его вынесло, но не отваживался в это поверить, — только рулил обломком доски, стараясь сберечь лодку, удержать ее на плаву среди домов, деревьев и мертвых животных (вокруг него, словно резвящаяся рыбешка, выпрыгивали из воды целые городки, склады, коттеджи, сады, фермы); его больше не заботило, куда он приплывет, он думал лишь о том, как бы по дороге не разбить лодку. Он ведь ни о чем особенном не мечтал. Для себя ему вообще ничего было не нужно. Он хотел только одного; поскорее избавиться от этой женщины, от необходимости видеть ее живот, и потому старался лишь сделать все как положено — не ради себя, ради нее. Ведь он же запросто мог бы в любую минуту посадить ее снова на какое-нибудь дерево…

— Или мог бы сам выпрыгнуть, а ее оставил бы тонуть вместе с лодкой, — перебил толстый каторжник. — Тогда тебе дали бы десять лет за побег, плюс повесили бы за убийство, и еще взыскали бы с твоих стариков стоимость лодки.

— Угу, — кивнул высокий.

…но он же этого не сделал. Он хотел, чтобы все было как положено, хотел найти кого-нибудь, неважно кого, и передать ее из рук в руки, хотел поставить ее на что-нибудь твердое, а потом, если надо, пожалуйста, готов был снова прыгнуть в реку. Вот и все, чего он хотел, — просто доплыть куда-нибудь, безразлично куда. Ничего больше ему не требовалось. Но даже в этой малости ему было отказано. Лодку несло все дальше…

— А что, навстречу никто даже не попадался? — спросил толстый. — Может, хотя бы какой пароход мимо шел или катер?

— Не знаю.

…и он лишь следил, чтобы она не перевернулась, а когда наконец темнота поредела и рассеялась, он увидел…

— Темнота? — переспросил толстый. — Ты же вроде говорил, был день.

— Угу. — Готовясь свернуть самокрутку, он достал свой новый кисет и сейчас аккуратно сыпал табак на сложенный желобком листок бумаги. — С тех пор успело снова стемнеть. Там, пока я был, много раз темнело.

…что лодка, не сбавляя скорости, плывет между затопленными деревьями по извилистому проходу, в котором он снова признал реку, — побывай он здесь на пару дней раньше, он понял бы, что сейчас течение двигалось в обратную сторону. Но чутье подвело его, не подсказало, что вновь, два дня спустя, он попал на реку, которая тоже течет задом наперед. Он, конечно, вряд ли допускал, что это опять та самая река, хотя, мелькни у него такая мысль, он нисколько бы не удивился, потому что коварная сумасбродная стихия уже давно и, похоже, надолго отвела ему роль пешки и, потехи ради, могла забросить, куда ей вздумалось. Главное, он догадался, что перед ним все-таки река, а это само собой подразумевало близость суши, близость если и незнакомого, то по крайней мере доступного пониманию участка земной поверхности. Теперь он был уверен, что нужно только взяться за весло, грести, и со временем он обязательно доплывет до какой-нибудь, пусть даже мокрой, но все же возвышающейся над водой плоскости, и может быть, там даже будут люди; если же грести достаточно быстро, то он доплывет туда еще скорее; а кроме того, нужно, позарез необходимо перестать смотреть на женщину — едва рассвело, ее присутствие вновь стало бесспорным и, видимо, уже непреодолимым фактом, — которая, как ему теперь казалось (ведь к первым двум суткам без сна прибавились еще одни, и не ел он уже тоже больше двух суток, даже если считать ту курицу — захлебнувшаяся, дохлая, она висела, зацепившись крылом за дранку крыши, что вчера промчалась мимо лодки, и хотя женщина есть не стала, сам он съел кусок сырого куриного мяса), утратила все человеческое и превратилась в одно сплошное, выжидательно застывшее страшное брюхо, и каторжнику верилось, что, если надолго отвести взгляд, оно исчезнет, а если ухитриться и вообще больше не смотреть в ту сторону, исчезнет навсегда. Вот чем были заняты его мысли, когда он вдруг понял, что водяной вал опять возвращается.

Он и сам не знал, как он это определил. Он же не услышал никакого постороннего шума, ничего не почувствовал, ничего не увидел. Конечно, он заметил, что лодка попала как бы в полосу штиля, в том смысле, что если еще недавно вся масса воды — неважно, в ту сторону она текла или не в ту — перемещалась горизонтально, то сейчас это движение прекратилось, и вода лишь колыхалась на месте вверх и вниз; но он считал, что об опасности его предупредило даже не это, а нечто более существенное. Может, все объяснялось просто его граничащей с фанатизмом, неистребимой уверенностью, что жидкая среда, которая, видимо, уже навеки подчинила себе его судьбу, изначально хитроумна и коварна; и, может, просто он вдруг четко осознал — независимо ни от чего, без страха и удивления, — что сейчас ей самое время подготовиться к очередной каверзе. Поэтому он крутанул лодку, развернул ее рывком, как лошадь на скаку, и, двинувшись в обратную сторону, уже не увидел перед собой прохода, по которому плыл еще минуту назад. Он не понимал, то ли просто не различает его, то ли проход исчез еще раньше, а он не заметил; возможно, река бесследно затерялась в затопленном мире, а может быть, наоборот, весь мир растворился в одной безбрежной реке. И он не знал, плывет ли он по прямой впереди вала или скользит зигзагами параллельно ему; знал только, что свирепая мощь за спиной неуклонно нарастает, а потому, пока он не доплыл до чего-нибудь плоского, до чего-нибудь возвышающегося над водой, ему остается лишь все так же грести, насилуя изнуренные, одеревеневшие мышцы, и стараться не смотреть на женщину, отлепить от нее взгляд, перевести его в сторону и задержать там как можно дольше. А потом, вконец вымотанный, пытаясь чуть ли не физически оторвать запавшие глаза от той точки, куда они впились, словно резиновые присоски игрушечных детских стрел; напрягая выдохшиеся мышцы, которые работали уже помимо его воли, как бывает, когда усталость, достигнув пика, переходит в особое гипнотическое состояние и легче продолжать начатое, чем остановиться, он снова с маху ударился о какую-то преграду, снова в который раз повалился вперед, но тут же приподнялся на четвереньки и, опухший, безумный, уставившись на человека с пистолетом, хрипло крикнул:

— Виксберг?.. Где Виксберг?

Даже сейчас, когда он об этом рассказывал, даже сейчас, семь недель спустя, когда, целый и невредимый, он снова был в безопасности, закованный в кандалы и надежно, гарантированно защищенный от внешнего мира еще десятью годами, которые за попытку побега прибавили к его первоначальному сроку, в выражении его лица, в голосе и в интонациях проступило что-то от пережитого тогда полуистерического-полуизумленного отчаяния. Он ведь так и не ступил на ту, другую лодку. Рассказывая, как он уцепился за ее обшивку (обшарпанный, замызганный баркас с пьяно покосившейся жестяной трубой даже не изменил курса, когда он в него врезался, хотя эти трое, должно быть, следили за его приближением; второй мужчина, босой, бородатый, с всклокоченными волосами, сидел у руля, а еще там была женщина: одетая в грязные мужские обноски, она стояла, прислонившись к двери кабины, и наблюдала за каторжником — как давно, он не знал — с той же холодной задумчивостью, что и оба ее спутника) у как эта посудина грубо потащила его рядом с собой, а он тем временем пытался изложить и растолковать им свою простую и (по крайней мере, с его точки зрения) разумную просьбу — рассказывая об этом, пытаясь все это пересказать, он чувствовал, что его снова бросает в жар от обиды, и глядел, как табак никчемно сеется сквозь его дрожащие пальцы, а потом, сухо шелестнув, на пол упала и бумага.

— Сжечь робу?! — крикнул каторжник. — Зачем мне ее сжигать?

— Ты б еще названье тюрьмы себе на грудь повесил, — сказал который с пистолетом. — Как ты в этой пижамке сбежать собираешься?

Рассказывая, он попытался объяснить, что втолковывал это тем троим, да и не только им, а всему вокруг — пустынным водам, скорбным деревьям, небу, — не для того, чтобы оправдаться, ведь оправдываться ему было не в чем (и сейчас тем более: он же знал, что его слушатели, другие каторжники, не требуют от него никаких оправданий), а просто он боялся, что сон сморит его, измученного до предела, на полуслове, и он вдруг непостижимым образом задохнется. Он рассказал тому, с пистолетом, как им с напарником дали лодку и велели подобрать мужчину и женщину, как он потерял напарника, как не смог отыскать мужчину на сарае, и он объяснил, что ничего ему на свете не надо, только бы набрести хоть на какое ровное место, где можно будет на время оставить женщину, пока он не найдет какого-нибудь полицейского или шерифа. В ту минуту он думал о доме, вернее, о ферме, где жил чуть ли не с детства, о приобретенных за долгие годы друзьях, понятных ему во всем, как и он им; о знакомых полях, где он трудился, научившись и хорошо выполнять, и любить свою работу, о мулах, чью натуру он постиг и уважал не меньше, чем натуру иных людей; о вечерах в бараке, где летом на окнах была натянута москитная сетка, а зимой тепло грела печка и где кто-то заботился, чтобы всегда хватало еды и топлива; о воскресных бейсбольных матчах и киносеансах — не считая бейсбола, все остальное было ему прежде незнакомо. Но больше всего он в ту минуту размышлял о себе, о своем характере (два года назад его захотели сделать доверенным заключенным. Ему не пришлось бы ни пахать, ни кормить скотину, он бы только расхаживал с заряженным пистолетом и следил, как работают другие, — но он отказался. «Лучше уж буду пахать, как пахал, — сказал он совершенно серьезно. — А с пистолетом от меня толку мало, один раз уже пробовал, хватит».), о своем добром имени, о том, что он привык держать свое слово, и не только перед теми, на кого тоже можно положиться, но и перед самим собой; о том, что для него дело чести всегда выполнять что поручено, и он гордился своей способностью выполнить любое поручение, в чем бы оно ни заключалось. Он размышлял обо всем этом, слушая, как человек с пистолетом что-то там говорит о побеге; висел, вцепившись в обшивку баркаса, грубо тащившего его за собой (как он сказал, именно тогда он впервые заметил на деревьях длинные бороды мха, хотя, почем знать, может быть, мох нарос еще несколько дней назад), и чувствовал, что вот-вот взорвется от ярости.

— Да что ты все никак в башку себе не вдолбишь?! Не собираюсь я никуда сбегать! — закричал он. — Не веришь, сторожи меня сам, у тебя вон и пушка есть — пожалуйста! Мне бы только приткнуть куда-нибудь эту бабу, а…

— Я уже сказал, ее я пущу, — невозмутимо перебил его мужчина с пистолетом. — А которые шерифа ищут, для таких у меня на судне места нету, будь они хоть во фраке, а не то что в тюремной робе.

— Если залезет на палубу, шарахни его пистолетом по мозгам, — посоветовал тот, что сидел у руля. — Он же пьяный.

— Не полезет он никуда. Сумасшедший он.

Тут заговорила женщина. Она все еще стояла, прислонившись к двери, одетая, как и оба мужчины, в линялый, залатанный и грязный комбинезон.

— Дай им какой-нибудь жратвы, и пусть убираются. — Сойдя с места, она прошла к краю палубы и холодно, угрюмо посмотрела сверху на спутницу каторжника. — Тебе рожать-то скоро?

— Да по срокам вроде только через месяц, — ответила та. — Но я…

Женщина в комбинезоне повернулась к державшему пистолет:

— Дай им какой-нибудь жратвы, — повторила она. Но он, не отвечая, продолжал разглядывать женщину в лодке.

— Чего ждешь? — сказал он каторжнику. — Подымай ее на борт и проваливай.

— Ты бы лучше подумал, чего тебе самому будет, если с полицией свяжешься, — сказала женщина в комбинезоне. — Припрешь ее к шерифу, а шериф спросит, кто ты такой — что тогда?

Мужчина даже не посмотрел в ее сторону. И пистолет лишь слегка качнулся, когда свободной рукой он наотмашь, с силой ударил ее по лицу.

— Сукин ты сын, — сказала она. Но он опять даже не взглянул на нее.

— Ну! — поторопил он каторжника.

— Не могу я так! — крикнул тот. — Неужели не понимаешь?

Вот тогда-то, сказал он своим слушателям, он и сдался. Понял, что обречен. Точнее, понял, что обречен был с самого начала, и ему никогда не отделаться от своей пассажирки, теперь он был в этом совершенно уверен, а ведь те, кто отправил его на лодке, были тоже совершенно уверены, что он не сдастся, не отступится; и когда женщина в комбинезоне кинула им среди прочего банку сгущенного молока, он усмотрел в этом предзнаменование, бесплатно и бесповоротно, как телеграмма о смерти, известившая его, что он уже не успеет до рождения ребенка отыскать ровную, не уходящую из-под ног твердь. Он рассказывал, как, удерживая лодку вплотную к баркасу, ощущал под собой первые, пробные толчки, предвещавшие приближение гигантской волны, а женщина в комбинезоне тем временем сновала между кабиной и бортом, швыряя в лодку еду — кусок солонины, драное грязное одеяло, комья подгорелого холодного хлеба, который она вывалила из таза, словно мусор; как, прижимаясь к баркасу, он сопротивлялся нараставшей силе течения, разбуженного вторым валом, о котором он в те минуты забыл, потому что все еще пытался объяснить свою бесхитростную просьбу, свое невероятно простое желание, но мужчина с пистолетом (из всех троих обут был только он) наступил ему на руки, начал топтать его пальцы, и, спасаясь от тяжелых каблуков, он на миг отдергивал то одну, то другую руку, пока не получил ботинком в лицо, и тогда, стараясь увернуться, мотнулся в сторону, разжал обе руки и всем весом свалился в лодку; подхваченная крепнущим течением, она отскочила от баркаса, ее понесло вперед, а он снова принялся грести изо всех сил — так, уразумев наконец, что обречен свалиться в пропасть, человек сам спешит к ее краю, — но то и дело поглядывал назад на баркас, на быстро уменьшавшиеся, отделенные от него ширившейся полосой воды, замкнутые насмешливо-угрюмые лица и, чуть ли не в агонии, сквозь подступившее удушье, с окончательной невыносимой ясностью сознавая, что ему не просто отказали, а отказали в ничтожном пустяке — ведь он просил и хотел такой малости, а они потребовали, чтобы за эту малость он заплатил тем единственным на свете поступком, который (они же сами наверняка понимали) был для него невозможен, ведь иначе он бы давно его совершил и был бы сейчас совсем в другом месте и никого бы ни о чем подобном не просил, — подымал весло над головой, тряс им и выкрикивал проклятья даже после того, как пистолет полыхнул огнем и пуля пронеслась по воде сбоку от лодки.

И вот, стало быть, рассказывал он, так он там и болтался, потрясая веслом и вопя, когда вдруг вспомнил про волну, про тот второй, утыканный домами и мертвыми мулами водяной вал, что, набирая высоту и мощь, катился вслед за ним с затопленных болот. Перестав кричать, он снова начал грести. Опередить волну он не пытался. Он по опыту знал, что, когда она его нагонит — а нагонит непременно, — ему волей-неволей придется двигаться с ней в одном направлении, и тогда его понесет так быстро, что, попадись по дороге самое распрекрасное место, он уже не сможет остановиться и ссадить женщину вовремя. Время, выиграть время, куда-нибудь доплыть, пока вал не обрушился на лодку, — вот единственное, к чему он сейчас стремился и на что надеялся, а значит, должен был как можно дольше продержаться впереди волны. И потому он продолжал грести, заставляя работать мышцы, которые так давно и так беспредельно устали, что уже не ощущали усталости — в точности, как бывает, когда человека слишком долго преследуют неудачи и наконец он перестает их замечать; более того, ему кажется, что все не так уж плохо. Даже когда он ел — горелые комки размером с бейсбольный мяч (женщина с баркаса вывалила их прямо на дно лодки, они полежали в воде, но весом и твердостью все равно напоминали каменный уголь), странные, словно из железа, тяжелые, как свинец, предметы, которые потеряли право называться хлебом, едва их вытряхнули из закопченого, обгоревшего таза, — то ел только одной рукой, да и ту отнимал от весла с великой неохотой.

Он, как сумел, попробовал описать и весь тот день — лодка мчалась среди бородатых деревьев, а волна время от времени высылала своих гонцов на разведку, и они с любопытством, тихонько щекотали дно лодки короткими осторожными щупальцами, а потом с еле слышным, похожим на смешок шипением бежали дальше, и вновь вокруг не было ничего, лишь вода, деревья да тоска, а лодка все плыла и плыла, пока ему не стало казаться, что он уже даже не пытается отдалиться от того, что позади, и приблизиться к тому, что впереди, и что оба они, и он, и волна, одновременно и недвижно зависли во времени, в беспримесной призрачной пустоте, которую он ворошит веслом совсем не потому, что надеется куда-то доплыть, а просто чтобы сохранить неизменным то ничтожно малое, ограниченное длиной лодки расстояние, которое отделяет его от сонно застывшей, неотвратимо притягивающей его взгляд кучи женской плоти; и наступившую затем ночь, когда лодка понеслась с еще большей скоростью, потому что, если не видишь и не знаешь, где ты, любая скорость кажется огромной; и как впереди не было ничего, а сзади подгоняла нарисованная памятью жуткая картина: гигантская кренящаяся стена воды, пенный гребень с частоколом похожих на клыки зазубрин; как потом снова рассвело (очередное звено в бесконечной цепи иллюзорных перемен — день, ночь, снова день, — вызывающих то ощущение усеченности, сбоя и неправдоподобности, какое возникает в театре, когда на сцене увеличивают или, наоборот, уменьшают свет); как очертанья лодки проступили из темноты и как, увидев, что женщина не лежит больше под мокрым скукожившимся кителем, а, вцепившись обеими руками в борта, сидит-с закрытыми глазами совершенно прямо и кусает губы, он неистово замолотил по воде обломком доски и, дико глядя на женщину из-под опухших от бессонницы век, закричал, прокаркал:

— Терпи! Бога ради, держись, терпи!

— Я стараюсь, — отозвалась она. — Только скорее! Скорее!

Он ушам своим не поверил, рассказывал он: скорее, торопись — да уж куда скорее?! — падающему с обрыва велели ухватиться за что-нибудь и спастись; сами эти слова, вырвавшиеся в мучительном забытьи, звучали бредово, нелепо, смехотворно и безумно, поражали своей неправдоподобностью больше, чем любая сказка, разыгрываемая в огнях рампы.

К тому времени он был уже в бассейне реки…

— В бассейне? — переспросил толстый каторжник. — Но это же где купаются.

— Вот именно, — хрипло ответил высокий, глядя вниз, себе на руки. — Я и выкупался. — Огромным усилием уняв на миг дрожь в руках, он отделил от пачки два листка папиросной бумаги и даже сумел удержать руки в неподвижности еще пару секунд, пока оба листка, кружась и порхая, нерешительно опускались на пол к его ногам.

…в бассейне, в широком тихом желтом море, где, как ни странно, сразу чувствовалась во всем упорядоченность, отчего у него, даже в ту минуту, возникло ощущение, что, если и не полное затопление, то, во всяком случае, большая вода для этого места не в новинку; он даже вспомнил сейчас, как оно называлось — две-три недели спустя кто-то сказал ему это название — Атчафа-лайа…

— Луизиана? — удивился толстый. — Это что же, тебя аж в другой штат забросило? Ну и дела. — Он недоверчиво посмотрел на высокого. — Да нет, ерунда. Ты просто был по ту сторону от Виксберга.

— Ни про какой Виксберг я там ни от кого не слышал, — возразил высокий. — А вот что по ту сторону Батон-Руж, это мне говорили.

И он стал рассказывать про маленький белый аккуратный, точно нарисованный, примостившийся среди громадных, очень зеленых деревьев городок, который возник в его рассказе, пожалуй, так же неожиданно, как это случилось в действительности, когда, явившись внезапно, будто мираж, воздушный и невероятно уютный, городок этот предстал перед ним россыпью лодок, пришвартованных к дверям товарных вагонов, что застыли в воде длинной цепью. Он попробовал описать и другое: как, стоя по пояс в воде, он на мгновенье оглянулся и посмотрел на женщину — она полулежала, глаза ее были по-прежнему закрыты, костяшки вцепившихся в борта пальцев побелели, из прокушенной губы стекала на подбородок тонкая струйка крови, — как он стоял и смотрел на нее с гневным отчаянием.

— А сколько мне надо будет пройти? — спросила она.

— Говорю тебе, не знаю! — закричал он. — Но вон же она, земля, вон! И земля, и дома.

— Так-то хоть в лодке, а то шаг сделаю, и, глядишь, прямо в воду рожу, — сказала она. — Ты уж давай, подплыви туда поближе.

— Ладно! — со злым недоумением, безнадежно выкрикнул он. — Жди. Я пойду, сдамся им, тогда они должны будут… — Он не закончил, не стал дожидаться, пока закончит; и еще он рассказал, как, подымая брызги, спотыкаясь, то шагал, то пытался бежать, всхлипывал, задыхался; но он уже увидел: над желтым разливом высилась погрузочная платформа и по ней сновали фигурки, одетые в «хаки», — всё, как раньше, всё то же самое, один в один; и промежуточные дни, прошедшие с того безобидного утра, словно сложились в гармошку, сказал он, сплющились и исчезли, будто их никогда не было; два разделенные этими днями мгновения вдруг оказались рядом: то, далекое, перешло в это, которое было сейчас (перешло? или, может, слилось с ним?), и, перенесясь через не существовавший больше промежуток, он попросту повторил прежний путь, только в обратном направлении, — спотыкаясь, падая, он шагал с поднятыми руками сквозь брызги и что-то хрипло каркал. «Вон один из них!» — донеслось до него, потом раздалась команда, лязгнули затворы и кто-то встревоженно выкрикнул: «Вон он идет! Вон там!»

— Да! — рванувшись, побежав, закричал он. — Вот он я. Здесь! Здесь! — повторял он, выбегая навстречу первым недружным выстрелам. — Я хочу сдаться! Я сдаюсь! — размахивая руками, вопил он, остановившись среди пуль, и глядя — без ужаса, но изумленно, с беспредельным мучительным гневом, — как скопление присевших фигурок в «хаки» разделилось пополам и в просвете возник пулемет; тупое толстое дуло косо поползло вниз, дернулось и выжидательно замерло, наставленное на него, а он все вопил хриплым, каркающим голосом: — Я хочу сдаться! — крутился на месте, падал, подымая брызги, барахтался и продолжал вопить, даже когда с головой ушел под воду, и когда прямо над ним — чок-чок-чок, слышал он, — зашлепали пули, и когда, елозя по дну, он пытался встать на ноги, а из воды торчали только два полушария, в которых безошибочно угадывался его зад, — даже тогда гневный, яростный вопль рвался из его рта, пузырями проплывал у него перед лицом; ведь он же просто хотел сдаться. А потом он оказался в относительно укрытом месте, вне досягаемости огня, правда не надолго. Иначе говоря (он не рассказал, ни как это случилось, ни где), у него появилась возможность на минутку остановиться и перевести дух, прежде чем он побежал снова, — обратная дорога к лодке была пока достаточно безопасной, хотя за спиной у него по-прежнему слышались крики, а иногда гремели и выстрелы, — и, задыхаясь, всхлипывая — из ладони ему вырвало длинный клок мяса, но когда и как, он не знал, — впустую растрачивая драгоценное дыхание, не адресуя эти слова уже никому — так предсмертный крик кролика не взывает к слуху смертных, а скорее выносит обвинение всему, что живет и дышит, и, себе самому, своим глупым безумствам и мучениям, ибо единственное, что, пожалуй, бессмертно, это неистощимая способность всего живого совершать глупости и страдать, — бормотал: «Мне же ничего не надо, я просто хочу сдаться».

Он вернулся к лодке, залез в нее и вновь взялся за служивший веслом обломок доски. Дойдя в своем рассказе до этого места, он, несмотря на весь неистовый драматизм кульминации, совершенно успокоился — пальцы у него больше не дрожали, он даже сумел согнуть следующий листок папиросной бумаги и наполнил узкую канавку табаком, не просыпав ни крошки, — и говорил легко, как будто прямо из-под шквала пулеметного огня перенесся в заводь, где ничто не сулило новых потрясений; поэтому все, что он рассказывал дальше, доходило до слушателей словно сквозь затуманенное, хотя и прозрачное стекло, как нечто воспринимавшееся не слухом, а зрением — череда силуэтов, не слишком четких, но все же хорошо различимых, плавно, без суеты плывущих друг за другом в логическом порядке, не издавая ни звука. Они были в лодке, в центре широкой и тихой, безбрежной котловины, их крохотный жалкий челнок летел, подчиняясь неотвратимой власти течения, снова направленного неизвестно куда; мелькавшие в обрамлении дубовых рощ, недостижимые, призрачные, как мираж, маленькие городки, казалось, не имели под собой никакой опоры и висели в воздухе на фоне неменяющегося горизонта. Он этим городкам не верил, они стали ему безразличны, он был обречен; они теперь утратили для него реальность: тающий дым, бредовые видения — не более; непрестанно погоняя лодку, потеряв и цель, и даже надежду, он плыл дальше и время от времени поглядывал на женщину: напряженно застывшая, один сплошной комок, она сидела, подтянув колени к животу и обхватив их руками, с закушенной нижней губы стекала кровавая слюна. Он плыл в пустоту, убегая от пустоты, и грести продолжал лишь потому, что греб уже слишком долго и теперь боялся остановиться, боялся, что его мышцы в тот же миг закричат от смертельной боли. И то, что затем случилось, не вызвало у него удивления. Доносившийся сзади шум был ему хорошо знаком (по правде говоря, он слышал его прежде всего раз, но такое запоминается навсегда), к тому же он давно ждал его; продолжая грести, он оглянулся и увидел: закручиваясь в трубку, увенчанная гребнем, волна легко, как солому, несла свой неизменный груз — деревья, обломки, мертвых зверей; он целую минуту глядел на это зрелище, отгороженный от него чудовищной усталостью — той запредельной усталостью, что подмяла под себя его гнев, положила конец страданиям, лишила даже способности ощущать новые обиды, — и злобно, с холодным любопытством размышлял, велика ли степень напряжения, которую еще смогут вынести его потерявшие чувствительность нервы, и какие очередные испытания придумала для них стихия; глядел и размышлял, пока волна, собирая воедино всю свою громовую мощь, не заревела прямо над ним. Только тогда он отвернулся. Ритм его движений остался прежним, он греб и не быстрее, и не медленнее; выложившийся без остатка, он все так же размеренно, словно в трансе, опускал и подымал весло, когда заметил плывущего оленя. Он даже не понял, что это олень, и не изменил курса, чтобы поплыть следом, просто наблюдал за скользящей впереди головой, а волна тем временем, закипев, изогнулась, и лодка знакомо взмыла всем корпусом вверх, попала в мешанину скачущих деревьев, домов, мостов и заборов, но он все так же греб, и продолжал грести, даже когда весло зачерпывало лишь воздух, даже когда и лодка, и олень вместе, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, рванулись вперед; правда, теперь он наблюдал за оленем внимательнее, следил, как тот начал вдруг подниматься из воды, а потом, выбравшись из нее совсем, побежал по ее поверхности и, поднимаясь все выше, оторвался, взлетел, воспарил над ней в затухающих всплесках, в гаснущем хрусте ветвей — мокрый куцый хвостик мелькнул в воздухе, и олень, весь целиком, растаял где-то в вышине как дым. Тут лодку ударило, перевернуло, он тоже на миг взлетел, но тотчас оказался по колено в воде и, стремясь из нее выпрыгнуть, падая и вновь неуклюже вставая, во все глаза, неотрывно глядел вслед пропавшему из вида животному.

— Земля! — крикнул он. — Земля! Потерпи! Еще чуть-чуть!

Обхватив женщину под мышками, выволок ее из лодки и, пыхтя, ринулся за исчезнувшим оленем. Да, это на самом деле была земля — ровный, гладкий, крутой подъем; неправдоподобно твердое и странное возвышение, что-то вроде индейского кургана; штурмуя глинистый склон, он соскальзывал назад, а женщина вырывалась из его вымазанных грязью рук.

— Отпусти! — кричала она. — Отпусти!

Но он, удерживая ее под мышки, пыхтя и всхлипывая, карабкался наверх; и уже почти взобрался, почти доставил свою яростно сопротивлявшуюся ношу на плоскую вершину кургана, когда наступил на какой-то прут, который вдруг конвульсивно дернулся у него под ногой и мгновенно уплотнился. Это была змея, теряя равновесие подумал он и, собрав последние, теперь уже бесспорно последние силы, вытолкнул, выбросил женщину на холм, а сам, ногами вперед, лицом вниз, полетел обратно — все в тот же мир воды, где он обретался уже не упомнить сколько дней и ночей и откуда так ни разу не выбрался целиком, — как если бы его тело, несчастное, измочаленное, пыталось любой ценой — пусть даже утопив себя — выполнить его неослабное яростное желание отделиться от обузы, которую невольно и безоговорочно навязала ему судьба. Позже, когда он вспоминал об этом, ему казалось, что вместе с собой он унес под воду и первый, мяукающий крик ребенка.

IV

Когда она спросила, нет ли у него ножа, каторжник — вода ручьями стекала с его полосатого одеяния, с тюремной робы, из-за которой в него уже дважды за эти четыре дня стреляли при обеих его встречах с людьми, а последний раз стреляли даже из пулемета — испытал то же самое, что и тогда, в мчащейся лодке, когда женщина сказала, что хорошо бы плыть быстрее. Его снова охватило возмущение; обиженный, оскорбленный до глубины души, он бессильно злился, не находя слов, не в состоянии ничего на это ответить; и, вымотанный, задыхающийся, потерявший дар речи, простоял над женщиной еще целую минуту, пока до него дошло, что она кричит: «…банку! Консервную! Из лодки!» Чутье не подсказало ему, зачем ей эта жестянка; он даже не стал гадать, не задержался, чтобы спросить. Повернулся и побежал. Еще одна, на этот раз без удивления подумал он, когда в траве снова что-то конвульсивно сжалось в неуклюжем инстинктивном рывке, обозначавшем никак не тревогу, а лишь настороженность, и даже не отпрянул на бегу в сторону, хотя понял, что занесенная нога опустится всего в ярде от плоского черепа. Подброшенная волной лодка довольно высоко въехала носом на берег и так и застряла, сейчас в нее заползала с кормы змея; нагнувшись за служившей им черпаком жестянкой, он заметил, что к островку плывет что-то еще, но не понял что — какая-то голова над расходящейся клином рябью. Схватил жестянку; даже не наклонив, отвесно опустил ее в воду и сразу же вынул, полную до краев, — все это на ходу, уже поворачивая назад. И снова увидел оленя, правда, может быть, другого. В общем, оленя — краем глаза: светлый дымчатый призрак, на миг возникнув между кипарисами, тотчас исчез, а он, не остановившись, не поглядев ему вслед, бегом примчался назад к женщине, опустился на колени и держал банку у ее губ, пока она не объяснила, чего от него хочет.

В банке раньше хранились то ли бобы, то ли помидоры, короче, что-то герметически закупоренное, а потом, четыре раза тюкнув топориком, банку открыли, и железная крышка с рваными, острыми как бритва краями была отогнута. Женщина растолковала ему, что надо сделать; он вытащил из ботинка шнурок и перерезал его пополам острой жестью. Потом ей потребовалась теплая вода. «Если бы нагреть хоть немного воды», — без особой надежды, тихим, слабым голосом сказала она; где, где он возьмет ей спички?! — его охватило почти такое же возмущение, как недавно, когда она спросила, нет ли у него с собой ножа, и гнев его улегся, лишь когда она сама, покопавшись в кармане задубевшего кителя (два темных у-образных пятнышка на рукаве и круглое темное пятно на плече остались от споротых нашивок и эмблемы рода войск, но каторжнику эти кляксы ни о чем не говорили), достала коробок, сооруженный из двух вставленных одна в другую латунных гильз. Тогда он оттащил ее подальше от воды, а сам пошел искать сухой хворост для костра, то и дело говоря себе: Это просто еще одна змея, хотя — отвлекаясь, добавил он — вполне мог бы сказать: еще одна из десяти тысяч; и теперь он уже понял, что там, среди кипарисов, был другой олень, потому что по дороге увидел сразу трех оленей одновременно: самцов или самок, он не понял, ведь в мае олени все без рогов, к тому же он об оленях ничего не знал и раньше видел их только на рождественских открытках; еще ему попался кролик — утонул, наверно; короче, был мертвый и уже наполовину распотрошенный, — а на кролике стоял ястреб: хохолок торчком, клюв твердый, злой, с аристократической горбинкой, взгляд желтых глаз надменный, хищный; он пинками согнал его, пинал до тех пор, пока тот, шатаясь и хлопая широкими крыльями, не поднялся в воздух.

Когда он вернулся — и с хворостом, и с мертвым кроликом, — младенец, завернутый в китель, лежал в развилке между нижними ветками кипариса, а женщины что-то не было видно, правда, вскоре — каторжник тем временем уже опустился на колени в грязь и заботливо раздувал чахлый огонь — она появилась откуда-то с берега и, медленно, неуверенно переставляя ноги, подошла к ребенку. Потом вода наконец нагрелась, и в руках у женщины оказался неизвестно где раздобытый квадратный лоскут чего-то среднего между мешковиной и шелком (каторжник так и не узнал, где она взяла эту тряпку, да небось и сама женщина, пока не приперло, не знала, откуда она ее возьмет, впрочем, этого не знала бы и ни одна другая женщина, ведь такими вопросами женщины не задаются); присев на корточки у костра, сквозь пар, шедший от мокрой робы, он с любопытством дикаря наблюдал, как она обмывает ребенка, и это было так интересно, так удивительно и невероятно, что, не выдержав, он подошел ближе, встал над ними и, глядя сверху на крошечное, ни на что не похожее, оранжево-красное существо, думал: И только-то. Значит, это и есть то, из-за чего я был так грубо разлучен со всем, что знал и понимал; вот, значит, то, ради чего меня сперва зашвырнуло в мир, которого я страшился от рождения, а потом в конце концов выбросило в краю, который я раньше и в глаза не видел, туда, где мне даже не узнать, где я.

Потом он еще раз спустился к воде и снова наполнил жестянку. Солнце меж тем тускнело (закатом это было не назвать, густые облака закрывали небо), и день, такой долгий, что каторжник уже не помнил его начала, шел к концу; когда же он вернулся назад, туда, где, угрюмо переплетаясь ветвями, кипарисы обступали костер, то понял, что за время его короткого отсутствия вечер успел полностью вступить в свои права, как если бы темнота, что, спасаясь от потопа, вначале тоже приютилась на этом крохотном, в четверть акра, холме, на этом земляном ковчеге, на этом заросшем кипарисами, кишащем живностью, окруженном водой, затерянном в пустоте кургане — где, в какой стороне, как далеко и как далеко от него лежит этот островок, он не знал, с тем же успехом его можно было спросить, какое сегодня число, — сейчас, с заходом солнца, вновь выбралась из своего убежища, чтобы расползтись по воде. Пока он по частям варил кролика, огонь становился все краснее, все ярче алел в темноте, откуда, то вспыхивая, то угасая, то вновь вспыхивая, робко и настороженно поглядывали глаза мелкого зверья, а один раз, высоко над землей, зажглись кроткие большие, чуть не с блюдца, глаза оленя; и вот, после четырех дней голода — бульон, крепкий, горячий: первую жестянку целиком выпила женщина, а он смотрел на нее и, казалось, слышал, как слюна шкворчит у него во рту. Потом он тоже выпил полную жестянку; они доели остальное мясо — обугленные, черные кусочки, жарившиеся на ивовых прутьях; и была уже настоящая ночь.

— Ты с ним лучше иди спать в лодку, — сказал каторжник. — Завтра нам рано отплывать.

Чтобы лодка стояла ровно, он спихнул ее со склона, потом нарастил носовой фалинь, привязав к веревке лозу; вернулся к костру, обмотал себя концом лозы, как поясом, и лег. Лежал он в липкой грязи, но внизу, под ним, под грязью, было твердо; там была земля, и она не двигалась; упав на нее, ударившись об ее бесспорный, не таящий подвоха покой, ты мог даже переломать кости, но зато она была физически ощутима, она тебя не обволакивала, не душила, не засасывала все глубже и глубже; иногда ее бывало тяжело пропарывать плугом, и случалось, ты проклинал ее привередливость, когда на закате долгого дня она отсылала тебя назад, на твою койку, но зато она не похищала людей из привычного, знакомого им мира, не мотала тебя, бессильного пленника, по нескольку дней в пустоте, отняв надежду на возвращение. Я не знаю, где я, и, похоже, не знаю даже дорогу обратно, туда, куда хочу вернуться, думал он. Но по крайней мере лодка давно уже стоит спокойно, и теперь я, наверно, сумею ее развернуть.

Проснулся он на заре, еще только светало: небо — бледно-желтое, день будет хороший. Костер давно отгорел; по ту сторону холодной золы лежали три змеи — три застывшие параллельные линии, вроде тех, какими отчеркивают итог под столбиком цифр, — и контуры остальных змей, казалось, тоже начинали проступать в нарастающем свете; земля, которая только что была просто землей, распалась на отдельные неподвижные извивы и кольца; ветви, которые еще минуту назад были просто ветвями, превратились в окаменевшие волнистые фестоны — все это произошло в один миг, пока каторжник, поднявшись на ноги, думал о еде, о том, что перед отплытием надо бы поесть чего-нибудь горячего. Но потом решил, что не так уж это важно и не стоит зря терять столько времени, тем более что в лодке оставалось еще немало твердых, похожих на камни комков, которые вывалила туда женщина с баркаса; да и, кроме того, думал он, какой бы удачной и скорой ни оказалась его охота, он же все равно не запасет еды впрок, чтобы хватило, пока они доплывут куда надо. И потому, подтягивая к себе вплетенную в веревку лозу, он спустился к лодке, к воде, окутанной плотным, как ватин, туманом (он был густой, этот туман, но стлался, похоже, только понизу), в котором уже исчезла корма, хотя лодка почти касалась носом берега. Женщина проснулась, заворочалась.

— Отплываем? — спросила она.

— Угу. А ты что, надумала с утра пораньше еще одного родить? — Каторжник влез в лодку, оттолкнулся, и берег сразу же начал таять в дымке. — Дай-ка весло, — не поворачивая головы, не глядя на женщину, сказал он.

— Весло?

Он повернулся.

— Да, весло. Ты на нем лежишь.

Но весла под ней не было, и на миг — пока островок продолжал медленно таять, пока туман бережно, словно дорогую безделушку, словно что-то очень хрупкое или очень ценное, укутывал лодку в невесомую, неосязаемую вату — каторжник оцепенел, охваченый даже не тревогой, а тем внезапным неистовым гневом, который вспыхивает в человеке, когда тот еле успевает увернуться от падающего сейфа, и в следующую секунду ему на голову валится стоявшее на сейфе тяжелое пресс-папье; мучительнее всего было сознавать, что он не мог дать этому гневу выхода, потому что именно сейчас нельзя было терять ни минуты. Он действовал без размышлений. Схватил конец лозы, прыгнул в воду, с головой ушел на дно, тотчас, яростно барахтаясь, вынырнул и, продолжая барахтаться (за свою жизнь он так и не научился плавать), рванулся, бросился к исчезнувшему из вида кургану: рассекая телом воду, двигаясь вперед и постепенно поднимаясь все выше, он скоро шагал уже прямо по воде, как вчера олень, потом наконец вскарабкался по скользкому склону, повалился на берег и долго лежал там, задыхаясь, ловя ртом воздух и все так же крепко сжимая в руке конец лозы.

Первым делом он выбрал, как ему казалось, самое подходящее деревце (на секунду у него мелькнула мысль подпилить ствол зазубренной жестью, но он понял, что сходит с ума) и разложил вокруг него костер. Шесть следующих дней он занимался поиском еды, а деревце тем временем, прогорев насквозь, упало и продолжало гореть, пока не догорело до нужной длины: чтобы придать ему форму весла, каторжник непрерывно поддерживал огонь в маленьком костре, лукаво лизавшем полено с боков, следил за огнем и по ночам, пока женщина с ребенком (младенец уже брал грудь, уже чмокал, и каждый раз, когда женщина начинала расстегивать вылинявший китель, каторжник поворачивался к ней спиной, а то и вовсе уходил в лес) спали в лодке. Научившись выслеживать снижающихся ястребов, он часто находил кроликов и два раза нашел опоссумов; однажды набрал в воде дохлой рыбы, они ее съели, и у обоих высыпала на теле сыпь, а потом открылся страшный понос; в другой день съели змею — правда, женщина думала, что это черепаха, — и с ними ничего не было; а потом как-то вечером пошел дождь, и тогда он встал, наломал в кустах веток, с прежним знакомым ощущением собственной неуязвимости стряхнул с них змей (теперь он больше не говорил себе: Это просто еще одна змея, а спокойно отходил на шаг и уступал им дорогу — они тоже без звука уступали ему дорогу, если успевали вовремя свернуться в клубок) и сложил шалаш, но дождь в ту же минуту кончился и больше не возобновлялся, так что женщина вернулась в лодку.

А потом однажды ночью — медленно, нудно тлевшее полено уже почти превратилось в весло —…да, была ночь, он лежал в постели, на своей койке в бараке, и было холодно, он натягивал на себя одеяло, но его мул мешал ему, тыкался в него, тяжело наваливался, норовил улечься рядом с ним на узкой койке, и постель тоже была холодная, мокрая, он пытался из нее вылезти, только мул не давал ему, держал зубами за ремень штанов, дергал и валил его назад в холодную мокрую постель, а потом, наклонившись, плавно мазнул ему по лицу холодным гибким тугим языком, и, проснувшись, он увидел, что костер погас и даже под веслом, уже почти готовым, не рдело ни уголька, но тут что-то длинное, холодное и тугое снова плавно скользнуло по его телу; он лежал, погруженный дюйма на четыре в воду, а лодка, толчками натягивая привязанную к его поясу лозу, то выдергивала его из этой воды, то опять бросала обратно. Что-то непонятное, всплыв снизу, тыкалось ему в щиколотку (полено, весло — вот что это было), и, еще не найдя лодку, еще продолжая в панике, на ощупь искать ее, он уже слышал, как по деревянному днищу мечутся скользкие шорохи, и тут женщина всполошилась, подняла визг.

— Крысы! — закричала она. — Полная лодка крыс!

— Лежи тихо! — крикнул он. — Это просто змеи. Можешь ты хоть немного помолчать, пока я доберусь?

Наконец он отыскал лодку, влез в нее вместе с незаконченным веслом; под ногой снова дернулся толстый тугой жгут; змея не ужалила; ему, впрочем, было бы все равно; он не отрываясь глядел поверх кормы, туда, где глаза что-то различали: сквозь туман там слабо просвечивала вода — открытое пространство. Втыкая весло в ил, как багор, он направил лодку в ту сторону и на ходу отпихивал увитые змеями ветви; дно лодки вялым эхом отзывалось на тяжелые сочные шлепки, женщина визжала не переставая. Наконец лодка выплыла из-под деревьев, оторвалась от островка, и только тогда он явственно ощутил, как эти твари стегают его хвостами по ногам, услышал шуршание, с которым они уползали через борта. Вытянув полено из воды, он провел им по дощатому дну — как совком, как лопатой: вперед, вперед, наверх, и — за борт; в белесом отсвете воды было видно, как еще три из них, прежде чем исчезнуть, судорожно свились в спирали.

— Замолчи! — крикнул он. — Тихо! Жалко, я сам не змея, а то бы тоже отсюда сбежал.

Когда негреющее утреннее солнце — бледный вафельный кружок в ореоле тонких пушистых волокон — вновь глянуло сверху на лодку (плыли они или стояли на месте, он не понимал), каторжник уже опять слышал тот самый звук, который до этого слышал дважды и запомнил навсегда: настойчивый, неотвратимый гул разъяренной воды. Только на этот раз он не мог определить, откуда этот звук надвигается. Можно было подумать, шум несся со всех сторон и то нарастал, то затихал; за туманом словно прятался летучий призрак: вот он только что был далеко, за многие мили от лодки, но уже через секунду казалось, он незамедлительно сокрушит ее своим ревом; были мгновенья, когда каторжник, ясно сознавая (все в нем сжималось, каждая клеточка его усталого тела вопила от ужаса), что лодка сейчас с маху врежется в этот грохот, хватался как безумный за свое весло — цветом и фактурой оно походило на закоптелый кирпич, на нечто, выгрызенное бобрами из старого дымохода, а весило фунтов двадцать пять, — стремительно разворачивал лодку и тут же понимал, что шум снова успел погаснуть вдали. А потом вдруг над головой у него раздался страшный грохот, он услышал голоса, звон колокола, и шум пропал, а туман растаял, как тает на стекле изморозь, стоит приложить к форточке руку, — лодка качалась на искрящейся солнцем коричневой воде бок о бок с пароходом, отделенная от него какими-нибудь тридцатью ярдами. Палубы были забиты людьми — мужчины, женщины, дети, — одни сидели, другие стояли среди пирамид прихваченной впопыхах невзрачной мебели, и все они молча, грустно смотрели вниз, на лодку, пока каторжник и высунувшийся из рубки человек с мегафоном переговаривались между собой, тщетно пытаясь заглушить своими немощными выкриками тарахтенье двигателей.

— Ты чего, рехнулся? Угробить себя решил?

— В какую сторону Виксберг?

— Виксберг?.. Виксберг?! Подгребай ближе и подымайся на борт.

— А лодку тоже возьмете?

— Что? Лодку?! — И мегафон разразился руганью; богохульства вперемежку с вариациями на сексуально-физиологические темы полились потоком — пустой неосязаемый гулкий рев; казалось, его исторгли и тотчас вновь заглотили обратно вода, воздух и туман, а потому слова эти не причинили никому вреда, не оставили после себя ни саднящей обиды, ни унижения. — Да если я начну подбирать каждое ваше дырявое корыто, у меня из-за вас, крыс болотных, скоро негде будет шагу ступить. А ну давай, подымайся на борт! Думаешь, я так и буду гонять из-за тебя двигатели вхолостую?

Но тут раздался другой голос, такой спокойный, мягкий и рассудительный, что на миг показалось, будто здесь он еще более чужероден и неуместен, чем бесплотная рокочущая брань мегафона:

— Куда же ты собираешься плыть?

— Я не собираюсь. Я уже плыву, — ответил каторжник. — В Парчмен.

Тот, что задал ему этот вопрос, повернулся и, похоже, посоветовался с кем-то третьим, тоже стоявшим в рубке. Потом снова поглядел вниз, на лодку.

— В Карнаврон?

— Что? — не расслышал каторжник. — В Парчмен.

— Хорошо. Мы как раз в ту сторону. Высадим тебя где-нибудь поближе к дому. Поднимайся на борт.

— А лодку-то возьмете?

— Да, да. Давай скорее. А то, пока мы тут с тобой разговариваем, у нас только уголь зря горит.

Тогда каторжник подогнал лодку вплотную к пароходу и удерживал ее на месте, глядя, как они помогают женщине с младенцем перебраться через поручни, а потом вскарабкался и сам, но при этом не выпускал конец вплетенной в веревку лозы, пока лодку не подняли на грузовую палубу.

— Боже мой, — сказал тот, добрый, с мягким голосом. — Ты что же, вместо весла греб вот этим?

— Угу. У меня доска была, только я потерял.

— Доска, — повторил добрый (каторжник изобразил, как тот чуть ли не прошептал это слово). — Доска. Ну, ладно. Пошли, дадим вам поесть. С лодкой теперь все в порядке.

— Я, пожалуй, лучше здесь подожду, — сказал каторжник.

Потому что, как объяснил он своим слушателям, до него только тогда стало доходить, что люди вокруг, все эти толпившиеся на палубе беженцы (он сидел вместе с женщиной на перевернутой лодке, а они, обступив их кольцом, пристально разглядывали и его, и женщину со странным, жадным и скорбным, любопытством), не белые…

— В смысле, негры? — уточнил толстый каторжник.

— Нет. В смысле, не американцы.

— Не американцы? Так это что, была уже даже не Америка?

— Не знаю, — сказал высокий. — Они это место называли Атчафалайа.

…и потому что, когда он что-то переспросил одного мужчину, тот опять закулдыкал «гур-гур-гур».

— Закулдыкал? — удивился толстый.

— Это они так между собой разговаривали, — пояснил высокий. — Гур-гур-гур, уэнь-муэнь, ко-ко-ко, то-то-то.

И он сидел наблюдал, как они кулдыкают и поглядывают на него, но потом они попятились, и снова появился тот, добрый (на рукаве у него была повязка с красным крестом), а за ним шел официант с подносов. Добрый нес два стакана с виски.

— Давайте-ка выпейте, — сказал добрый. — Согреетесь.

Женщина выпила сразу, но он, рассказывал каторжник, поглядел на свой стакан и подумал: Я же виски семь лет не пробовал. До этого дня он за всю свою жизнь попробовал виски вообще только раз; случилось это прямо на винокурне, еще там, в сосновой пади; ему было семнадцать лет, он пошел туда с компанией: кроме него, пошли еще четверо, двое из которых были уже взрослые мужики — одному так это двадцать два — двадцать три, а другому под сорок; и он помнил. Вернее, помнил примерно лишь треть всего, что произошло с ним в тот вечер, — бешеная круговерть в багровых адских всполохах, потрясение, оторопь от раскалывающих голову ударов (и еще от стука собственных кулаков, молотивших по твердой, как они сами, но какой-то иной кости), а потом пробуждение — он лежал неизвестно где, в каком-то коровнике, которого никогда прежде не видел и который, как потом оказалось, был в двадцати милях от его дома. Короче, продолжал каторжник, он все это вспомнил, подумал, глядя на следящие за ним лица, и сказал:

— Пожалуй, не буду.

— Ладно тебе, — настаивал добрый. — Пей.

— Не хочу.

— Глупости, — сказал добрый. — Мне лучше знать, я доктор. Пей. А потом уж и поешь.

В общем, он взял стакан, но и тогда никак не мог решиться, и добрый опять поторопил:

— Давай же, пей, не тяни, ты нас задерживаешь.

Голос этот, по-прежнему мягкий, рассудительный, — голос человека, который не привык, чтобы ему перечили, а потому умеет оставаться спокойным и любезным, — прозвучал теперь чуть резче, и каторжник выпил, но даже тогда, в ту последнюю секунду — в желудке уже заполыхал сладкий огонь, и в следующий миг все должно было начаться, — даже тогда он еще пытался сказать, объяснить: «Я же вас предупреждал! Я предупреждал!» Но слишком поздно: бледная вспышка солнца озарила десятый день страха, безнадежности, отчаяния, бессилия, ярости, гнева, и остались только он сам и мул, его мул (он дал мулу имя, ему разрешили — Джон Генри[37]), на котором, кроме него, не пахал больше никто, уже пять лет, и чьи повадки и привычки он знал и уважал, а тот тоже так хорошо его изучил, что каждый из них всегда мог предугадать любое движение и любое намерение другого; только он и его мул, а перед ними пролетали и кулдыкали эти человечки, твердые головы знакомо бились о его кулаки, он слышал свой голос: «Ну, Джон Генри, пошел! Дави их плугом, дави! Закулдыкай их всех, старичок!» — и он продолжал кричать, даже когда яркая, горячая красная волна снова ринулась ему навстречу; он принял ее радостно, с восторгом и взмыл вверх, завис, вихрем промчался сквозь пустоту, ликующий, победно орущий, а потом, как было уже не раз, последовал тяжелый, страшный удар в затылок — распластанный на спине, он лежал, раскинув пригвожденные к палубе руки и ноги, вновь совершенно трезвый, из носа опять хлестала кровь, а тот, добрый, стоял, наклонившись над ним, и глаза за тонкими голыми стеклами — таких холодных глаз он не видел никогда в жизни — смотрели, как сказал каторжник, вовсе не на него, а только на хлещущую кровь и ровным счетом ничего не выражали, разве что бесстрастный, лишенный намека на сочувствие интерес.

— Вот и молодец, — сказал добрый. — Так, значит, есть еще порох в пороховнице, а? И кровью Бог не обделил, вон ее сколько — красная, хорошая. Тебе не говорили, что ты гемофилик?[38] (— Чего, чего? — переспросил толстый каторжник. — Гемофилик? А ты знаешь, что это? — Высокий, уже раскурив самокрутку, согнулся пополам, втиснулся в узкое, как гроб, пространство между верхней и нижней койками и застыл там, худой, чистый, неподвижный; сизый дым косо, змейкой полз по его смуглому выбритому орлиному лицу. — Это такой теленок, который сразу и бык и корова.

— Нет, неправильно, — вмешался третий каторжник. — Это когда теленок похож на жеребенка, только на самом деле он и не жеребенок, и не теленок.

— Тьфу ты, черт! — ругнулся толстый. — Либо уж то, либо другое, а иначе и утопить могут. — Все это время он не отрываясь глядел на высокого и сейчас снова обратился к нему: — И ты позволил ему так тебя обозвать?) Да, он это проглотил. На вопрос доктора (с той минуты он перестал считать его добрым) он вообще ничего не ответил. И пошевелиться тоже не мог, хотя чувствовал себя хорошо, даже очень хорошо, не то что все эти десять дней. Короче, ему помогли встать, довели под руки до перевернутой лодки и усадили рядом с женщиной: так он там и сидел: нагнувшись вперед, в классической древней позе — локти на коленях, кисти свободно опущены; сидел и смотрел, как по грязному, затоптанному полу расползаются ярко-алые пятна, пока чистая, ухоженная рука — рука доктора — не поднесла ему к носу какой-то флакончик.

— Понюхай, — сказал доктор. — Вдохни глубоко.

Он вдохнул, едкий запах нашатыря прожег ноздри и затек в горло.

— Еще, — велел доктор.

Каторжник послушно вдохнул снова, но на этот раз поперхнулся, и кровь ударила фонтаном; нос у него ничего теперь не чувствовал, все равно как ноготь, только, казалось, стал очень большой, с лопату, и холодный был тоже, как лопата.

— Вы, пожалуйста, меня извините, — сказал он. — Я вовсе не хотел…

— Пустяки, — сказал доктор. — Ну, ты силен драться, человек сорок раскидал, не меньше. Я такого и не упомню. Целых две секунды продержался. Теперь можешь что-нибудь съесть. Или боишься, опять в голову ударит?

Поели они там же, сидя на лодке; никто их больше не разглядывал, никто рядом не кулдыкал; сгорбившись, каторжник медленно, с мучительными усилиями грыз толстый сандвич, кусал его сбоку и жевал, точно собака — косо наклонив голову, держа ее параллельно земле; пароход плыл дальше. В полдень им дали по миске горячего супу и снова кофе с хлебом; все это они съели, продолжая сидеть бок о бок на лодке; на руке у каторжника был по-прежнему намотан конец лозы. Младенец проснулся, покормился, потом заснул снова, а они тихо разговаривали:

— Что он сказал? Докуда нас довезут? До Парчмена?

— Да. Я сказал, мне нужно туда.

— Мне показалось, он сказал не Парчмен, а как-то иначе. Вроде совсем и не Парчмен.

Каторжнику и самому так показалось. О своих сомнениях он трезво думал уже с той минуты, как поднялся на борт, и особенно, когда впервые обратил внимание на необычность остальных пассажиров: эти мужчины и женщины все были явно ниже его ростом и, хотя у некоторых тоже были голубые или серые глаза, отличались от него цветом кожи, никак не походившим на загар; кроме того, они говорили между собой на языке, которого он прежде не слышал, а его язык, судя по всему, был им непонятен — таких людей он никогда не видел ни в Парчмене, ни где-либо еще, и ему не верилось, что они плывут в Парчмен или вообще в те края. Но он ни о чем не расспрашивал, не допытывался, потому что не такой он был человек, и, по его деревенским понятиям, расспрашивать было все равно что просить о помощи, а к чужим за помощью не обращаются: если уж сами предложат, принимаешь и благодаришь — даже немного неприязненно, скороговоркой, — но первый никогда ни о чем не просишь. И потому он, как бывало уже не раз, только наблюдал, ждал и старался по возможности делать лишь то, что ему подсказывал здравый смысл.

Короче, он ждал; а к середине дня пароход толчками, пыхтя, протиснулся сквозь зажатый ивами узкий пролив, вырвался на простор, и вот тогда-то каторжник окончательно понял, что они плывут по Реке, по Миссисипи. Теперь он в это поверил («Потому что очень уж большая, — рассудительно объяснил им он. — Ей любой потоп нипочем, разве что слегка приподымется, мол, дай-ка погляжу, где там эта блоха — просто чтобы знать, какое место почесать. Это ведь только всякая мелюзга, разные там ручейки-речушки начинают вдруг течь задом наперед, а потом разворачиваются и давай закидывать человека дохлыми мулами да курятниками».) — она текла невероятно вальяжная, желтая, разомлевшая на солнце, и пароход полз прямо по ней (как муравей по тарелке, думал каторжник, сидя рядом с женщиной на перевернутой лодке, и младенец, которого она опять кормила, вроде как тоже глядел вперед, туда, где с обеих сторон в миле от парохода тянулись линии дамб, похожие на две длинные нитки, плывущие по воде параллельно друг другу), а потом солнце начало садиться, и каторжник поймал себя на том, что прислушивается к голосам, к разговору доктора с человеком, который орал тогда на него в мегафон и сейчас снова что-то громко выкрикивал сверху из рубки.

— Чего? Остановить?! У меня что, по-вашему, трамвай?

— Ну, хотя бы просто для разнообразия, — сказал приятный голос доктора. — Вы ведь, уж не знаю, который день, мотаетесь здесь туда-обратно и этих, как вы их называете, болотных крыс подобрали столько, что не перечесть. Но согласитесь, это первый случай, когда сразу двое — вернее, трое — не только знают, куда именно им надо, но и на самом деле пытались туда добраться.

Итак, каторжник ждал, а солнце меж тем клонилось все ниже, муравей-пароход продолжал неспешно ползти по гигантской пустой тарелке, и она все больше отливала бронзой. Но каторжник ни о чем не спрашивал, просто ждал. Может, он сказал Каролтон? — думал он. Первая буква точно была К. Только ему и в это не верилось. Он не знал, где они сейчас плывут, но понимал, что в любом случае места эти далеко от Каролтона, городка, который он запомнил с того дня, семь лет назад, когда проезжал через него на поезде, скованный парными наручниками — запястье к запястью, — с помощником шерифа; он помнил, как мерно, дробно и оглушительно загромыхали вагоны на пересечениях железнодорожных путей, помнил россыпь белых домов, умиротворенно застывших среди деревьев на зеленых, по-летнему пышных пригорках, помнил торчащий в небо шпиль — перст Господень. Но никакой реки там не было. А уж если рядом такая река, это непременно чувствуешь, думал он. Кто бы ты ни был, где бы ни прожил свою жизнь — чувствуешь все равно. Потом пароход, разворачиваясь против течения, закачался, и тень от него, тоже качаясь и намного его опережая, заскользила к одиноко выступавшей над водой дамбе, к густо поросшему ивняком, пустому, безжизненному берегу. Там не было ничего, совсем ничего, по ту сторону дамбы каторжник не видел ни воды, ни земли; казалось, пароход сейчас медленно протопчет себе дорогу сквозь хлипкий низкий ивняк и погрузится в пустоту или, если ему там окажется тесно, замедлит ход, попятится, впишется в изгиб дамбы и выгрузит в пустоту каторжника, если, конечно, это и есть то намеченное для высадки место, которое и от Парчмена далеко, и никакой не Каролтон, даже если название его и впрямь начинается с буквы К. Повернув голову, он увидел, как доктор наклонился над женщиной, пальцем приподнял младенцу веко и что-то посмотрел.

— Кто еще с вами был, когда он родился? — спросил доктор.

— Никого, — ответил каторжник.

— Значит, сами управились?

— Да.

Доктор разогнулся и поглядел на него.

— Это Карнаврон.

— Карнаврон? — переспросил каторжник. — Так это не… — Он осекся, замолчал. Теперь-то он уже мог им рассказать — в глазах, пристально смотревших на него из-за голых стекол, было ледяное равнодушие, на холеном лице застыло недовольство: этот человек не привык, чтобы ему перечили, и чтобы врали, тоже не привык. (— Во-во, — перебил толстый. — Я уж давно собираюсь спросить. А как же твоя роба? По ней любой догадается. Если этот твой доктор такой умный, как ты говоришь, чего же он не…

— Я ведь и спал прямо в робе, как-никак десять ночей, и по большей части в грязи, — сказал высокий. — И потом еще с полуночи до рассвета греб, а весло ведь толком, до конца не выжег и сажу с него соскоблить тоже не успел. Да и вообще, столько дней не раздевался, и что ни день, то снова страх, снова нервотрепка — тут что хочешь прежний вид потеряет. И не только штаны, — добавил он без улыбки. — Лицо тоже. А доктор, он все прознал.

— Ясно, — кивнул толстый. — Давай дальше.)

— Я знаю, — сказал доктор. — Я все понял, пока ты валялся тут пьяный. Так что лучше не ври. Не люблю, когда врут. Мы плывем в Новый Орлеан.

— Нет, — немедленно сказал каторжник, сказал тихо, но твердо, решенно. И будто снова услышал шлепки по воде «чок-чок-чок», прямо в том месте, где миг назад был он сам. Но сейчас он думал не о пулях. Он их забыл, он им простил. Он думал о себе, о том, как, скрючившись, всхлипывая, задыхаясь, остановился на секунду, чтобы потом побежать снова; и опять слышал свой голос, этот крик, этот обвинительный приговор, этот вопль окончательного и бесповоротного отречения от древнего, первобытного, языческого Вседержителя, от всех страстей, безумств и несправедливостей: Мне же ничего было не надо, я хотел только сдаться; он думал об этом, вспоминал, но уже без волнения, без гнева, и мысли его были короче иной эпитафии: Нет. Один раз попробовал. В меня стреляли.

— Значит, в Новый Орлеан ты не хочешь. И в Карнаврон тоже вроде не собирался. Тем не менее готов сойти в Карнавроне, лишь бы не попасть в Новый Орлеан.

Каторжник молчал.

Доктор внимательно смотрел на него: увеличенные стеклами зрачки были похожи на шляпки строительных гвоздей.

— За что сидел? Хотел ударить, но не рассчитал и убил, так?

— Нет. Хотел поезд ограбить.

— Не понял. Повтори.

Каторжник повторил.

— Ну и как же это было? Рассказывай. О таком в наше время не часто услышишь — сейчас все же двадцать седьмой год, — а ты вдруг замолчал. Давай рассказывай.

И каторжник рассказал, спокойно, бесстрастно, — и про журналы, и про пистолет, который не стрелял, про маску и про потайной фонарь, который он купил на вырученные от подписки деньги и в котором не было даже щели для воздуха, отчего свеча погасла чуть ли не одновременно со спичкой, но железо все равно так нагрелось, что к нему нельзя было прикоснуться. Нет, он ведь не на глаза мои смотрит, и не на губы, думал он. Будто изучает, будто хочет понять, как у меня что устроено.

— Понятно, — сказал доктор. — И все же что-то сорвалось. Зато потом у тебя было достаточно времени во всем разобраться, подумать. Определить, в чем была твоя ошибка, что ты сделал неправильно.

— Да, — согласился каторжник. — Я много потом думал, и по-умному.

— Значит, в следующий раз не повторишь ту же ошибку?

— Не знаю. Следующего раза не будет.

— Почему? Ты же теперь знаешь, как надо, — второй раз тебя уже не поймают.

Каторжник пристально посмотрел на доктора. Они пристально глядели друг на друга: выражение их глаз в общем-то мало чем различалось.

— Кажись, понимаю, к чему вы клоните, — наконец сказал каторжник. — Тогда мне было восемнадцать. А сейчас — двадцать пять.

— Вот как. — Доктор даже не шелохнулся (каторжник попробовал описать, как это было), просто перестал на него смотреть. Потом вынул из кармана пачку дешевых сигарет. — Закуришь?

— Табаком не балуюсь, — ответил он.

— Вот и правильно, — все тем же приятным и любезным голосом сказал доктор. И убрал сигареты. — Моей касте (касте врачевателей) помимо прочего дана власть как запрещать, так и разрешать — право, дарованное нам если и не самим Господом Богом, то уж по крайней мере Союзом американских медиков, — отвлекаясь, добавлю, что уже ныне, в году одна тысяча девятьсот двадцать седьмом от Рождества Христова, я готов в любое время побиться об заклад на любые деньги, что организацию эту ждет большое будущее. Что же касается данного случая, то не знаю, намного ли я превышу свои полномочия, однако мы с тобой рискнем. — Доктор поднял глаза на башенку капитанского мостика и поднес ко рту сложенные рупором руки. — Капитан! — крикнул он. — Этих трех пассажиров мы высадим здесь. — Потом снова повернулся к каторжнику. — Да, вот именно, — сказал он. — Я полагаю, пусть лучше твой родной штат сам подлижет то, что выблевал. Держи, — рука его снова вынырнула из кармана, но на этот раз в ней были деньги.

— Нет, — сказал каторжник.

— Бери, бери. Не люблю, когда со мной спорят.

— Нет, — повторил он. — Вернуть я все равно не смогу.

— А разве я прошу, чтобы ты возвращал?

— Нет. Но я же тоже не просил вас мне одалживать.

И вот он опять стоял на сухой земле (уже дважды познал он, каково быть игрушкой во власти насмешливой и могучей стихии — а ведь никому не уготовано пройти через такое более одного раза за одну жизнь, — но, несмотря на это, судьба припасла для него новое невероятное испытание), стоял рядом с женщиной на пустой дамбе — младенец спал, закутанный в линялый китель, на руке у каторжника был по-прежнему намотан конец лозы, — стоял и смотрел, как пароход попятился, развернулся, вновь пополз по пустынной глади, по огромному блюду, все больше отливавшему медным блеском, и поволок хвост дыма, который сердито вился, медленно распадаясь на отдельные, подбитые медью сгустки, редел над водой и таял; унося с собой вонь гари, пароход пересекал необозримый безмятежный простор, становился нее меньше и меньше, а потом, казалось, неподвижно завис в призрачности заката и бесследно исчез, как растворившийся в воде комочек грязи.

Тогда он отвернулся, впервые глянул вокруг, посмотрел, что лежит у него за спиной, и, внутренне сжавшись — не от страха, а чисто инстинктивно; напряглись не мышцы, а его душа, сработала заложенная в самой его сути здравая, осмысленная настороженность горца, который никогда не позволит себе обратиться к чужим не то что за помощью, но и просто за разъяснением, — спокойно подумал: Нет. Это даже и не Каролтон. Потому что взгляд его, скользнув вниз вдоль отвесного склона дамбы и пробуравив шестьдесят футов абсолютной пустоты, упал на поверхность, плоскую, как вафля, и цветом тоже напоминавшую вафлю или, может быть, летнюю песочную шерсть жеребенка, и наделенную такой же ворсистой, свойственной еще коврам и мехам упругостью; эта поверхность простиралась вдаль ровно и гладко, на ней не было ни волн, ни зыби, однако сам ее вид рождал то странное ощущение неосязаемой плотности, какое обычно вызывает вода; желтая гладь нарушалась здесь и там горбатыми холмиками густой сероватой зелени — хотя казалось, они нисколько не возвышаются над общим уровнем местности — и кривыми извилистыми прожилками чернильного цвета, которые, как он сразу заподозрил, вероятно, и были водой — впрочем, он воздерживался от окончательных суждений, и продолжат от них воздерживаться, даже когда уже шагал по этой воде. В общем, они пошли дальше — вот как он сказал, вот как он это описал. И ни слова о том, как в одиночку тащил лодку по насыпи наверх, и через гребень дамбы, и оттуда еще те же шестьдесят футов, но уже вниз, по отвесному склону, — просто сказал, что пошел дальше; москиты клубились тучей, обжигали укусами, будто раскаленные угли, он протискивался, продирался сквозь высокую, скрывавшую его с головой траву, и ее зазубренные края стегали его в ответ по рукам и лицу, точно гибкие лезвия, а он волок за собой лодку, в которой сидела женщина, и, спотыкаясь, по колено увязая в месиве, похожем скорее на воду, чем на землю, пробирался по одной из этих черных проток, заполненных скорее землей, чем водой, а потом вдруг — он уже тоже был в лодке, потому что дно, по которому он ступал еще полчаса назад, внезапно ушло у него из-под ног, и на серой вечерней воде, пока он не вынырнул и не залез в лодку, видна была только его надувшаяся пузырем, слегка шевелящаяся куртка, — а потом вдруг возник тот домишко размером чуть больше стойла, стены из кипарисовых досок, крыша железная, — хижина на тонких, как паучьи лапки, десятифутовых сваях, походившая на неказистое (и, возможно, ядовитое) болотное насекомое, которое забрело по этой плоской пустоши в такую даль, что оттуда уже никуда было не добраться, и, настигнутое смертью, так и сдохло стоя, потому что негде было даже прилечь; к подножию грубо сколоченной лестницы была привязана пирога, в проеме двери, подняв над головой фонарь (уже совсем стемнело), стоял человек, глядел на них сверху и что-то кулдыкал.

Рассказывая, он не обошел молчанием те восемь или девять, а может, десять дней — он не помнил сколько, — когда он сам, женщина, младенец и этот маленький жилистый человек — у него были гнилые зубы и мягкие диковатые блестящие глаза, как у крысы или бурундука, и говорил он на непонятном языке — жили все вместе в этой хибарке, состоявшей из одной комнаты и еще крохотной клетушки. Но только рассказал он об этом по-другому, коротко, видимо решив не тратить зря слов, — точно так же он, вероятно, счел лишним рассказывать, как в одиночку перетащил через гребень плотины свою лодку, весившую сто шестьдесят фунтов. Он просто сказал: «Через какое-то время мы набрели на дом и пробыли там дней восемь-девять, а потом дамбу взорвали динамитом, и нам пришлось оттуда уйти». Вот и все, что он сказал. Но сам-то он ничего не забыл и сейчас, легко и уверенно держа в руке сигару — да-да, теперь уже не самокрутку, а хотя пока и не зажженную, но все равно настоящую, хорошую сигару, которую дал ему Начальник, — тихо, про себя, вспоминал то первое утро, когда, проснувшись рядом с хозяином на тощем матрасе (единственную кровать они отдали женщине) и увидев, что солнце уже зло расчертило решеткой покоробившиеся щелястые стены, он встал, вышел на ветхое крыльцо-помост и, глядя на эту ровную плодородную пустошь — и не земля, и не вода, своим видом она повергала в растерянность, потому что невозможно было ни на глаз, ни на ощупь доподлинно определить, что здесь густой, плотный воздух, а что — густая бесплотная растительность, — спокойно подумал: Должен же он чем-то промышлять себе на жизнь и пропитание. А вот чем — я не знаю. Но, пока я не поплыву дальше, пока не узнаю, где я, и не придумаю, как незаметно проплыть стороной, я должен буду помогать ему, чтобы мы тоже смогли здесь жить и что-то есть, — но я не знаю, какое у него ремесло. А еще в то утро он почти сразу добыл себе смену одежды, но в его рассказе этот эпизод занял не больше места, чем переправа с лодкой через дамбу; он не стал описывать, как не то выклянчил, не то одолжил, не то купил эти дешевые хлопчатобумажные штаны — они были такие старые; что носить их гнушался даже сам каджун, этот человек, которого он впервые увидел двенадцать часов назад и с которым, когда они расставались, по-прежнему не мог перекинуться и парой слов, — грязные, без пуговиц, с обтрепанными рваными концами, похожими на лоскутную бахрому, какой украшали гамаки в конце прошлого века; но когда в то первое утро женщина, проснувшись, открыла глаза (она спала вместе с младенцем на самодельной кровати — в набитом сухой травой деревянном ящике, приколоченном прямо к стене), он, голый по пояс, уже стоял перед ней в этих портках и протягивал ей свою вымазанную грязью, черную от сажи робу — комбинезон и куртку.

— Постирай, — сказал он. — Только хорошо. Чтобы сошли все пятна. Все до единого.

— А как же ты без куртки? — сказала она. — Может, у него заодно и старая рубашка найдется? А то такое солнце и еще москиты…

Он ей даже не ответил, а сама женщина об этом больше не заговаривала, но, когда вечером он и Каджун вернулись в хижину, его вещи были выстираны, и, хотя пятна кое-где не отошли, одежда была чистой; внимательно ее осмотрев и убедившись, что она вновь, как и полагалось, похожа на тюремную робу, он (плечи и спина у него были уже огненно-красного цвета и на другое утро сплошь покрылись волдырями) завернул куртку и комбинезон в старую, полугодовой давности ново-орлеанскую газету и сунул за потолочную балку, где сверток лежал потом еще долго, а тем временем день шел за днем, волдыри лопались, гноились, и он, весь в поту, терпеливо сидел с бесстрастным, как деревянная маска, лицом, пока Каджун, макая грязную тряпку в не менее грязное блюдце, мазал ему спину какой-то жидкостью; ну а женщина все так же молчала, ибо, несомненно, понимала логику его поведения, но не потому, что последние две недели связали их особыми узами и заставили сообща перенести столько всяких — и эмоциональных, и социальных, и экономических, и даже моральных — потрясений, сколько не выпадает иной супружеской паре за пятьдесят лет совместной жизни (ох уж эти старые мужья и жены; да вы сами видели эти древние дагерротипные снимки, тысячи объединенных попарно лиц, до того одинаковых, что их пол можно определить лишь по запонке пристяжного воротничка или по кружевной косынке в стиле героинь Луизы Олкот;[40] снятые вдвоем, они похожи на призовую пару пристегнутых к одному поводку гончих, чье изображение втиснуто между колонками густого газетного текста, между известиями о бедах, тревогах, беспочвенных ожиданиях и надеждах — невероятно бесчувственные, наглухо отгороженные от завтрашнего дня, спаянные тысячами фунтов сахара и тысячами галлонов кофе, поглощенных совместно за годы общих утренних трапез; или же снятые поодиночке, он или она; покачиваясь в кресле-качалке на веранде или сидя на солнышке под заплеванным табачными струями балконом окружного суда — как ни в чем не бывало, как если бы после смерти своей половины они омолодились и обрели бессмертие; овдовев, они вдруг словно открывают в себе второе дыхание и, кажется, готовы жить вечно; можно подумать, будто плотская связь, морально оправданная и официально узаконенная традиционной церемонией, в полном соответствии со словами церковного ритуала и благодаря скучной многолетней привычке действительно превратила их в одну плоть, которую всю целиком унес с собой тот из них, кто сошел в могилу первым, и осталась лишь кость, к которой эта плоть крепилась, но зато уж теперь кость, стойкая, неподвластная времени, живет свободно, независимо, без помех), — нет, не поэтому, а потому что, как и он, сама она тоже принадлежала к племени, ведущему начало от одного общего забытого праотца, взращенного в горной глуши.

Итак, сверток лежал за балкой, дни шли, а он и его напарник (у них с Каджуном были теперь деловые, партнерские отношения, они охотились на крокодилов и выручку делили поровну, или, как он выразился, «напополам».

— Напополам? — переспросил толстый каторжник. — Как же это ты умудрился условия с ним обсудить? Ты ж сказал, вы даже просто так и то поговорить не могли.

— А нам ни к чему было разговаривать, — ответил высокий. — Про деньги и без слов все понятно.) меж тем наладились каждое утро спозаранку выезжать на промысел: поначалу плавали вместе, на пироге, но потом стали охотиться порознь и — один на пироге, другой на лодке, у одного ветхая, ржавая винтовка, у другого нож, узловатая веревка и деревянная дубина, весом, размером и формой похожая на палицу древних германцев, — выслеживали кенозойских монстров, рыская по неведомым извилистым протокам, что пронизывали эту плоскую медно-желтую пустошь. А еще он вспоминал вот что: в то первое утро, постояв на хлипком деревянном помосте и уже повернувшись спиной к взошедшему солнцу, он вдруг увидел прибитую к стене, вывешенную на просушку шкуру и, застыв на месте, внимательно оглядел ее, думая про себя: Вот и пожалуйста. Вот, значит, чем он зарабатывает на жизнь и пропитание, потому что сразу определил, что это — шкура, кожа, и хотя не догадывался, с какого зверя она содрана — никаких ассоциаций или сопоставлений у него не возникло, в памяти не всплыли даже картинки, которые он видел во времена своей давно скончавшейся юности, — ему теперь стало ясно, почему и ради чего этот крохотный дом-паучок (медленное умирание, гниение, распространяясь от свай вверх, охватило хижину еще до того, как была приколочена крыша) стоит здесь, затерянный в кишащем мириадами жизней запустении, стиснутый, зажатый со всех сторон землей и солнцем, что сплелись в яростном объятии, как вошедшие в охоту кобыла и жеребец; и, поняв это — а понял он потому, что безошибочно признал в Каджуне собрата, ибо выпавший им обоим одинаково жалкий удел напрочь стирал всякую разницу между деревенщиной-горцем и жителем болот: скаредная судьба уготовила и тому и другому лишь тяжкий, бесконечный труд, но вовсе не ради их благополучия в будущем, вовсе не для того, чтобы они могли положить в банк или хотя бы зарыть под кустом деньги, которые обеспечат им спокойную праздную старость, а для того только, чтобы и тот и другой имели право выносить все новые тяготы и сполна платить за каждое касание воздуха, за каждый глоток солнца, отпущенные на их недолгий век, — он сказал себе: Ничего, теперь уж узнаю все, и даже скорее, чем думал, вернулся в хижину — женщина еще только просыпалась, лежа в единственной кровати, вернее, в набитом соломой, прибитом к стене ящике, который ей уступил Каджун, — съел завтрак (рис, полужидкое, но довольно сытное, сдобренное лютым перцем месиво из рыбы и приправленный цикорием кофе) и, голый по пояс, следом за хозяином — тот, маленький, гнилозубый, с блестящими глазами, двигался быстро и проворно — спустился по грубо сколоченной лестнице в пирогу. Пирога для него тоже была в новинку, он почти не сомневался, что она перевернется — не потому, что она была такая легкая и неустойчивая, а потому, что, как ему казалось, дерево, сам тот ствол, из которого ее выдолбили, повинуется заложенному в него особому, категорическому, недремлющему закону природы, некой непреложной воле, и нынешнее горизонтальное положение нарушает этот закон, возмутительно ему противоречит, — но тем не менее он принял это как данность, равно как и тот факт, что шкура на стене принадлежит животному намного крупнее, чем, скажем, теленок или кабан, и что при такой шкуре у зверя скорее всего должны быть также клыки и когти; и, смирившись с этим, он примостился в пироге на корточках, вцепился в борта обеими руками, напряженно застыл и, чуть дыша, боясь шевельнуться, словно во рту у него было яйцо, начиненное взрывчаткой, думал: Если это и есть его ремесло, я тоже научусь, и, даже если он ничего не объяснит, думаю, сам пойму — буду смотреть, как он что делает, и соображу. И действительно, сообразил, научился, вспоминал он теперь, совсем спокойно: Я решил, что это делается именно так, и, приведись мне снова заняться этим промыслом в первый раз, думаю, решил бы точно так же — горевший медью день уже свирепо грыз его голые плечи, кривая протока извивалась чернильной нитью, пирога ползла, подчиняясь беззвучно режущему воду веслу; потом вдруг весло замерло, Каджун сзади зашипел, что-то жарко закулдыкал ему в спину, а он, сжавшись на корточках, затаив дыхание, оцепенел в напряженной неподвижности, в том абсолютном, безраздельном внимании, с каким прислушивается слепой, и в это время какая-то тень, нечто, похожее на деревянный брус, скользнув вперед, подмяло опадающий гребень им же пропаханной в воде борозды. Уже потом он вспомнил про винтовку — про положенное Каджуном в пирогу однозарядное, щербатое от ржавчины ружье с неуклюже примотанным прикладом, с дулом, в которое можно было без усилий воткнуть пробку от виски, — но это уже только потом, не тогда; а тогда он просто скорчился, сжался, окаменел, дышал с величайшей осторожностью и, неустанно шаря вокруг пытливым взглядом, думал: Что это? Что? Я не только не знаю, что я ищу, но не знаю даже, где искать. Затем, когда Каджун передвинулся, каторжник почувствовал, что пирога закачалась, и еще почувствовал, физически ощутил, как взволнованный шепот, жаркое, торопливое, сдавленное кулдыканье щекочет ему шею и ухо; глянув вниз, в просвет между собственным локтем и телом, он заметил, как что-то быстро метнулось в воде, там, куда указывал зажатый в руке Каджуна нож; а когда поднял глаза повыше, увидел плоский массивный пласт грязи, и, пока он смотрел на него, этот пласт раскололся, превратился в толстое грязно-желтое бревно, которое, казалось сохраняя прежнюю неподвижность, вдруг выпрыгнуло вверх и отпечаталось в сетчатке его глаз сразу в трех — нет, в четырех измерениях: объем, масса, форма и еще одно, рождавшее не страх, а трезвую сосредоточенность; и, глядя на этот чешуйчатый, застывший контур, он даже не подумал: Похоже, опасный зверь, нет, он просто подумал: Похоже, большой, и еще подумал: Ну и что — когда человек впервые видит мула на пастбище и без недоуздка, он ему небось тоже поначалу большим кажется, и еще подумал: Если бы он хоть объяснил мне, что делать, а так только время зря теряю; а пирога меж тем подползала ближе, подкрадывалась, но на воде уже не осталось и следов ряби; ему казалось, он слышит даже стесненное дыхание своего напарника, и, взяв из его руки нож, он не думал больше ни о чем, потому что дальше все произошло слишком стремительно, в одно короткое мгновение; но его спокойствие вовсе не означало, что он сдался, что он отступился; это безграничное спокойствие было частью его существа, он впитал его с молоком матери и жил с ним всю жизнь. В конце концов, нельзя же всегда выполнять только ту работу, которая тебе предназначена, и выполнять ее только тем орудием, которое тебе выдано и которое ты научился применять наилучшим, известным тебе способом. Да и потом кабан, он же все равно кабан, каков бы ни был с виду. А значит, с ним и нужно, как с кабаном, и выждав еще чуть-чуть, дождавшись, когда нос пироги легко, легче опавшего листа, коснется земли, он встал, шагнул в воду — помедлив лишь долю секунды, пока слова: Похоже, большой, невыразительные и банальные, всплыли в отведенном для них участке сознания и, мысленно прочитанные, тотчас исчезли вновь, — широко расставив ноги, наклонился и, не успев еще ухватиться за ближнюю к нему лапу, с размаху направил нож — все это произошло одновременно, в то самое мгновенье, когда заметавшийся хвост с чудовищной силой ударил его по спине. И все-таки нож попал в цель, он понял это сразу, даже еще когда лежал на спине в грязи, а барахтавшийся зверь, придавив его своим весом, растянулся на нем во всю длину: бугристый хребет вдавливался ему в живот, локтем он стискивал зверю глотку, шипящая голова прижималась к его щеке, нож в свободной руке на ощупь искал и находил пульсирующую жизнь — а потом мощно ударил горячий фонтан, и вскоре каторжник уже сидел возле тяжелой, перевернутой кверху брюхом туши, сидел, привычно опустив голову между колен, подливая собственную кровь в насквозь промочившую его кровь зверя, и думал: Опять этот мой чертов нос.

Так он там и сидел — затекшее кровью лицо, склоненная между колен голова, — поза его выражала не уныние, а глубокую озадаченность и раздумье; пронзительный голос доносился до него далеким жужжанием, словно с огромного расстояния; спустя какое-то время он даже поднял глаза и посмотрел на этого комичного щуплого человечка, который вприпрыжку носился вокруг него, как сумасшедший сверкая глазами, корча дикие рожи и что-то шумно кулдыча; когда каторжник, стараясь не мешать крови течь свободно, осторожно скосил голову и посмотрел на него холодными испытующими глазами — так оглядывает лежащую под стеклом коллекцию ее хозяин или хранитель музея, — Каджун вскинул ружье, завопил: «Бух-бух-бух!» — потом швырнул ружье на землю и, воссоздавая недавний эпизод, разыграл целую пантомиму, а потом снова принялся махать руками и кричать: Magnifique! Magnifique! Cent d'argent! Mille d'argent! Tout l'argent sous le ciel de Dieu![41] Но каторжник тем временем уже снова опустил голову; ополаскивая лицо, он наблюдал, как неиссякающие ярко-пунцовые капли расползаются мраморными прожилками в пригоршнях кофейно-бурой воды, и думал: Мог бы и чуток пораньше объяснить, теперь-то чего? — хотя, пожалуй, он подумал об этом короче, потому что в следующий миг они снова сидели в пироге и каторжник опять окаменел, опять не дышал, словно пытался задержкой дыхания уменьшить собственный вес; на носу пироги перед ним лежала окровавленная шкура, и, глядя на нее, он думал: А я даже не могу спросить его, сколько причитается на мою долю.

Но эта мысль тоже занимала его недолго, потому что, как он позднее сказал толстому, про деньги все понятно без слов. Он, конечно, помнил, как это было (они уже вернулись в хижину, шкуру разостлали на помосте, и Каджун, теперь уже специально для женщины, снова разыграл свою пантомиму от начала до конца: не понадобившееся ружье, рукопашная схватка — под пронзительные крики невидимый, воображаемый крокодил был зарезан во второй раз, но, поднявшись с пола, победитель опять обнаружил, что его спектакль никто не смотрит. Женщина глядела на вновь распухшее, воспалившееся лицо каторжника.

— Это что же, он тебя прямо в лицо лягнул? — спросила она.

— Да нет, — хрипло, зло сказал он. — Зачем ему было меня лягать? Просто я, видать, сам такой дохлый стал. Пальни мне этот парень горохом в зад, у меня небось тоже с носу кровь захлещет), да, он помнил, но рассказать не пытался. Потому что, наверно, вряд ли бы получилось — попробуй опиши, как двое людей, которые не могут перекинуться и парой слов, сумели выработать соглашение, причем каждый не только понимал все условия, но был уверен, что другой будет соблюдать и оберегать этот договор (возможно, именно потому, что словами они объясниться не могли) тщательнее и строже, чем любой письменный контракт, заверенный свидетелями. Они умудрились даже каким-то образом прийти к общему мнению, что, охотясь порознь, каждый на своей лодке, смогут находить добычу вдвое легче. Насчет этого они, правда, договорились легко: каторжник не сомневался, что понял Каджуна правильно и что тот сказал: «Ни я, ни мое ружье тебе не нужны. Мы тебе будем только мешать, без нас ты управишься лучше». Более того, они, сумели обсудить, брать ли им второе ружье: на болотах вроде бы жил кто-то еще, неважно кто — то ли какой-то приятель, то ли сосед, то ли просто еще один охотник, — у кого можно было взять второе ружье; говоря каждый на своем наречии — один на корявом английском, другой на не менее корявом французском, — один шебутной, болтливый (дикарские блестящие глаза, гнилые пеньки зубов), другой — уравновешенный, почти угрюмый (плечи в пузырях, спина обгоревшая, красная, как кусок говядины), они обсуждали эту идею, усевшись на корточках по разные стороны прибитой колышками шкуры и поглядывая друг на друга, словно два директора корпорации, переговаривающиеся через широкий солидный стол; и, посовещавшись, решили, что второе ружье им не нужно — вернее, так решил каторжник.

— Думаю, ни к чему оно, — сказал он. — Другое дело, кабы я скумекал, кабы не торопился да сам бы начал с ружьем — тогда конечно. А раз уж сразу без ружья начал, думаю, и дальше так буду.

Речь ведь как-никак шла о деньгах, и, значит, вопрос упирался во время, в число дней. (Странное дело, но как раз про деньги Каджун так и не смог объяснить, так и не сказал, сколько же составит половина выручки. Что он получит ровно половину, каторжник понял сразу.) А вот времени-то у него было очень мало. Он понимал, что скоро должен будет двигаться дальше. Вся эта ерунда скоро кончится, и я смогу вернуться назад, думал он, а потом вдруг понял, что думает: Хочу не хочу, а ведь придется возвращаться назад, — от этой мысли он совсем замкнулся в себе и тоскливо обвел глазами окружавшую его незнакомую изобильную пустыню, где, так случайно оказавшись, он ненадолго обрел покой и надежду, — последние семь лет его жизни, казалось, канули в эту пустыню, как камешки в пруд, бесследно, не оставив после себя даже легкой ряби — и спокойно, даже с чуть насмешливым удивлением, подумал: Сдается, забыл я, как это приятно — зарабатывать деньги. Когда никто тебе не запрещает.

Итак, он охотился без ружья, прихватывал с собой только узловатую веревку и дубину-палицу; по утрам они с Каджуном порознь, каждый на своем суденышке, отправлялись прочесывать протоки, тайной сетью опутавшие этот затерянный среди простора край; их лодки ползли, каждая своим маршрутом, меж зарослей, из которых (а может, из-под которых) вдруг, как по волшебству, откуда ни возьмись, появлялись, кулдыча, другие, такие же смуглые и малорослые люди в таких же, как у Каджуна, лодках-стволах и тихо плыли за каторжником, чтобы поглазеть на его поединки — людей этих звали: кого — Тин, кого — Тото, кого — Тюль; маленькие, щуплые, своим видом они очень даже напоминали мускусных крыс, которых Каджун (еда — тоже обязанность хозяина, едой обеспечивает тоже хозяин — он объяснил это точно так же, как объяснил про ружье, и каторжник снова все понял, как если бы Каджун говорил по-английски, как если бы он сказал: «Доставать еду не твоя забота, о, Геркулес. Ты знай себе лови крокодилов. Пищей тебя снабжу я».) вынимал иногда из капканов — так иной хозяин при необходимости выходит во двор и режет поросенка — и тем разнообразил меню, неизменно состоявшее из риса и рыбы (а вот про это каторжник рассказал: про то, как, возвращаясь вечером в хижину, где дверь и единственное окно — просто дыра в стене, даже без рамы — на ночь заслоняли от москитов досками — чистая условность, пустой ритуал, помогавший не больше, чем когда стучишь по дереву, чтобы не сглазить, или скрещиваешь пальцы, чтобы не попасться на вранье, — и где воздух был горячий, как кровь, он сидел возле стоявшей на дощатом столе, окруженной роем мошкары керосиновой лампы и, поглядывая на кусок мяса, плавающий среди пара в его тарелке, с усмешкой думал: А это, должно быть, Тюль. Он из них вроде самый жирный); и дни текли чередой, монотонные, неразличимые; каждый новый день был похож на предыдущий и на следующий, а тем временем теоретически принадлежавшая ему половина суммы — он не знал, в чем она исчислялась: может, в центах, может, в долларах, а может, в десятках долларов — неуклонно росла; одинаковыми были и утра, когда, отплывая на охоту, он всякий раз видел, что его уже поджидает — как поджидает матадора толпа поклонников — кучка одних и тех же, сопровождавших его на почтительном расстоянии пирог; и тяжкие часы пополудни, когда среди обступивших его полукругом маленьких неподвижных скорлупок он в одиночку вел свои рукопашные бои; и предзакатная пора, когда он возвращался назад, а пироги, постепенно отставая, исчезали по одной в зарослях — первые несколько дней он даже не различал все эти крохотные бухточки и проливы; и вечера, когда в сумерках на помосте лежала добытая в тот день, окровавленная шкура, а то и две, и Каджун разыгрывал перед застывшей как изваяние женщиной — она в это время обычно кормила младенца — очередную, ставшую обрядом пантомиму победной схватки, а на стене к двум столбикам зарубок прибавлялись новые черточки; и ночи, когда женщина и младенец давно спали на единственной в хижине кровати и Каджун тоже уже вовсю храпел на подстилке, а он, придвинув поближе вонявшую керосиновую лампу, сидел, упираясь в пол голыми пятками, бесконечно истекал потом (лицо осунувшееся, спокойное, согнутая дугой спина — обожженная, красная, как кусок сырой говядины, вся в гнойниках от лопнувших волдырей, в страшных рубцах, оставленных свирепыми хвостами) и обдирал, стругал обугленное деревце, уже почти превратившееся в весло; иногда он отрывался, поднимал голову над звенящим, вихрящимся вокруг него облаком москитов и глядел прямо перед собой, в стену, глядел долго, и наконец грубые доски, должно быть сами по себе источившись, растаяв, пропускали его стеклянный, невидящий взгляд дальше, и, беспрепятственно пронизав стену, взгляд этот устремлялся в глубь густой беспамятной тьмы, а может быть, даже еще дальше, в то, совсем уже далекое, что лежало по другую сторону семи прошедших впустую лет, когда, как он понял лишь теперь, ему разрешалось только трудиться — не работать, а трудиться. Потом в конце концов он тоже отходил на покой: бросал последний взгляд на спрятанный за балкой сверток, задувал лампу, укладывался рядом со своим храпящим напарником (ложился он на живот, любое прикосновение к спине было невыносимо), лежал, обливаясь потом, в звенящей, жаркой, как печка, наполненной грустным ревом крокодилов темноте и, вместо того чтоб думать: Так и не дали мне времени толком научиться, думал: Я и забыл, как это здорово — работать.

А потом, на десятый день, опять случалось все та же история. В третий раз. Вначале он отказывался в это поверить, но не потому, что, казалось бы, прошел уже через все мытарства испытательного срока, определенного ему злонравной судьбой, не потому, что рождение младенца стало как бы перевалом через высшую точку в его восхождении на Голгофу, после чего судьба вроде бы могла если и не разрешить, то по крайней мере оставить без внимания его свободный и легкий спуск по противоположному склону. Нет, ни о чем подобном он даже не думал. Дело было в другом: он никак не мог смириться с тем фактом, что великая, могучая сила, последовательно и упорно, с убийственной целенаправленностью куражившаяся над ним несколько недель подряд, сила, имевшая в своем распоряжении неисчерпаемый запас самых разных, на любой вкус, вселенских бедствий и катастроф, оказалась такой неизобретательной, такой бедной на выдумку и настолько низко ценила свой творческий дар, свое искусство, что позволяла себе повторяться. Когда она проделала этот трюк в первый раз, он принял его как должное, во второй раз — скрепя сердце простил, но чтобы три раза повторить одно и то же — в такое он просто отказывался верить, особенно когда в конце концов понял, что этот новый повтор рожден не стихией, облекшей слепую ярость в массу и движение, а выполняется по приказу и руками человека; и что глумливый рок, дважды потерпев неудачу, пал в своей мстительной упрямой злобе так низко, что прибег к помощи динамита.

Об этом он не рассказал. Потому что, конечно же, и сам до конца не разобрался, что случилось, и не знал, почему происходит именно так, а не иначе. Но, без сомнения, он запомнил (и сейчас, уверенно держа в чистых пальцах толстую коричневую, до сих пор не начатую сигару, без сомнения, вспоминал, хотя уже совсем спокойно) все, что сумел тогда понять, все, о чем догадался по наитию. Был вечер, девятый вечер, он и женщина сидели за столом по обе стороны от пустовавшего места хозяина; он слышал доносившиеся снаружи голоса, но есть не прекращал, все так же размеренно жевал, потому что, даже не видя, ясно представлял себе эту картинку: под помостом, на котором стоял Каджун, качались на темной воде две-три, а может, четыре пироги; голоса кулдыкали, лопотали что-то непонятное, но в них не было ни паники, ни даже злости или, скажем, неподдельного изумления — скорее это напоминало гомон потревоженных болотных птиц, и потому, когда Каджун, влетев в дверь, остановился перед ними — полубезумное лицо, горящие глаза, почерневшие пеньки зубов в зияющей черной дыре растянутого рта, — каторжник, продолжая жевать, лишь спокойно поднял на него глаза, не вложив в свой взгляд ни особого удивления, ни излишне настойчивого вопроса, и молча смотрел, как тот, бурно жестикулируя, разыгрывая бурную пантомиму насильственной эвакуации и выселения, собрал в охапку какие-то воображаемые предметы, вышвырнул их за дверь, в воду, затем, сменив роль, превратившись из виновника в жертву произведенных манипуляций, схватился за голову, согнулся пополам и, замерев так, не делая больше ни движения, но при этом изображая, будто его смыло волной и куда-то уносит, завопил: «Бух! Бух! Бух!» Наблюдая за ним и только сейчас на секунду перестав жевать, каторжник думал: Что это? Что он пытается мне объяснить? — а еще думал (не столько думал, сколько подсознательно догадывался, потому что облечь это в слова он все равно бы не смог, а значит, и сам не подозревал, что так думает), что хотя судьба и закинула его сюда, хотя она поместила его жизнь в этот замкнутый мир и хотя этот мир принял его, а он, в свою очередь, тоже принял законы этого мира (ведь у него здесь действительно все получалось хорошо — вероятно, думал бы он спокойно и трезво, сумей выразить это словами и перевести чувства в мысли, — лучше, чем когда бы то ни было, это у него-то, который до самого последнего времени даже не понимал, до чего прекрасно работать и зарабатывать деньги), тем не менее жизнь здесь не была его жизнью: здесь он всегда бы ощущал себя не более чем букашкой, скользящей по глади пруда, а узнать, что прячется под поверхностью, в непроницаемых, таинственных глубинах, ему было бы не дано, потому что его приобщение к этим тайнам ограничивалось бы, как сейчас, лишь теми мгновениями, когда, окруженный разомкнутым кольцом застывших, наблюдающих за ним пирог, он ступал на одиноко поблескивающую под беспощадным солнцем глинистую прогалину и, согласившись разыграть избранный противником гамбит, войдя в круг, где стегающим радиусом метался закованный в броню хвост, бил деревянной палицей по наскакивающей шипящей голове; или когда, падая, без размышлений опутывал бронированное туловище собственной хрупкой оболочкой из плоти и костей, оболочкой, в которой он существовал и передвигался, и на ощупь, острым восьмидюймовым ножом искал гневно пульсирующую под броней жизнь.

В общем, они просто сидели и смотрели на Каджуна, а он — маленький, жилистый, лицо дикое — в подробностях разыгрывал перед ними сцену выселения, энергично, свирепо жестикулировал, и его тень истерически носилась вверх и вниз по грубой дощатой стене, когда он изображал, как покидает хижину, как собирает по углам и со стен вещи — жалкие пожитки, на которые никто бы никогда не польстился и лишить которых его могла бы разве что слепая стихия, например, наводнение, или землетрясение, или пожар, — и женщина, тоже не отрывавшая от Каджуна глаз, — на лице тупое недоумение, набитый пережеванной пищей рот чуть приоткрыт — только повторяла:

— Что это он говорит? Что?

— Не знаю. Коли надо будет, поймем, а пока, видать, не время еще, — рассудительно сказал каторжник, потому что нисколько не встревожился, хотя до него уже вполне дошел смысл пантомимы. Он готовится уходить. И говорит, чтобы я тоже уходил, подумал он, — правда, подумал значительно позже, уже после того, как они встали из-за стола и женщина пошла спать, и Каджун тоже лег, но потом поднялся с подстилки, подошел к нему и заново, только на этот раз очень тщательно и четко, как повторяют сказанное, чтобы избежать недоразумения, или как объясняют ребенку, разыграл всю пантомиму от начала до конца, изобразил, будто покидает хижину; при этом одну руку он неподвижно вытянул, словно удерживая каторжника на месте, другой же рукой размахивал и рубил, будто выговаривая каждое слово по слогам, а каторжник (на корточках, в руке раскрытый нож, на коленях почти законченное весло) глядел на него, кивал и даже бормотал по-английски: «Да-да, конечно. Еще бы. Я тебя понял», — принявшись снова стругать весло, стругая его так же неторопливо, как все предыдущие ночи, невозмутимый, уверенный, что, когда придет время, он узнает все, что ему надлежит знать, но при этом, сам того не подозревая, он уже ответил себе на еще не заданный, еще не возникший вопрос; он отвергал саму мысль о том, что ему тоже придется отсюда уйти, он думал о шкурах, он думал: Хорошо бы он хоть как-нибудь объяснил, куда же мне отнести мою долю, чтобы деньги получить, но мысль эта, коротко мелькнув между двумя осторожными взмахами ножа, тотчас сменилась другой: Главное, думаю, это чтобы можно было их добывать, а уж покупателя небось сыщу без труда.

Короче, на следующее утро он помог Каджуну перенести в пирогу его скудные пожитки — изъеденную ржавчиной винтовку, узелок с одеждой (и опять они, эти двое, которые не могли даже просто побеседовать друг с другом, умудрились договориться и произвести обмен: на этот раз каторжнику достались все немногочисленные кастрюли и сковородки, несколько ржавых капканов, то есть вещи вполне определенного назначения, плюс некая совокупность абстрактного характера — показывая, Каджун сделал рукой широкий полукруг, — включавшая в себя, как он понял, плиту, грубую койку и то ли саму хижину, то ли право в ней жить — что-то в этом духе — в обмен на одну крокодилью шкуру), потом они сели на корточки и, как дети делят палочки, поделили между собой шкуры, раскладывая их на две кучки: одну тебе — одну мне, две тебе — две мне, после чего Каджун погрузил свою долю, оттолкнул пирогу от помоста, но тут же снова ее остановил и, положив весло на дно, опять изобразил, будто собирает что-то в охапку, а потом двумя руками подкинул невидимый груз в воздух и, прокричав с вопросительной интонацией: «Бух? Бух?» — яростно закивал стоявшему на помосте полуголому, страшно обожженному солнцем человеку, а тот поглядел на него в ответ с мрачноватым спокойствием и сказал: «Да, конечно. Бух-бух». Тогда Каджун поплыл прочь. Назад он не оглядывался. Провожая его взглядом, они смотрели, как он гребет все быстрее и быстрее — вернее, смотрела только женщина, потому что каторжник уже отвернулся.

— Может, это он объяснял, чтобы и мы отсюда уходили? — сказала она.

— Да, может быть, — согласился он. — Я ночью тоже так подумал. Дай-ка весло.

Она сходила, принесла — весло, то самое деревце, которое он обстругивал по вечерам, было пока не вполне закончено, но возни с ним осталось не более чем на один вечер (все это время он пользовался запасным веслом Каджуна. Тот даже предложил ему оставить это весло себе, вероятно, в приложение к плите, койке и праву на владение хижиной, однако каторжник отказался. Возможно, он прикинул, в какую часть крокодильей шкуры обойдется ему такой подарок, и понял, что еще один вечер кропотливой утомительной работы с ножом встанет дешевле.), — и, прихватив узловатую веревку и палицу, он тоже уплыл, но только в противоположную сторону, как если бы, не довольствуясь своим отказом прислушаться к предостережениям и уехать отсюда, считал необходимым утвердиться в принятом решении и доказать его бесповоротную окончательность, проникнув в эти края еще дальше и глубже. И вот тогда-то внезапно и неожиданно на него нахлынула вся давно копившаяся, жестокая и муторная тоска одиночества.

Даже если бы он захотел, то все равно не сумел бы описать все это словами — и недавно занявшееся утро, и как он плыл и плыл, совершенно один, и как больше не выскальзывали неизвестно откуда, не пристраивались ему в хвост пироги, правда, он и не ждал, он понимал, что остальные тоже наверняка покинули эти места; но дело было даже не в том, на него давило само сознание своего одиночества, ощущение безысходной тоски, которую он, предпочтя остаться здесь, испытывал теперь сполна и которой ни с кем не мог поделиться; и как весло вдруг замерло у него в руке, а лодка еще несколько мгновений неслась по инерции вперед, и как он подумал: Что такое? Что это? — а потом, когда тишина, одиночество и пустота оглушили его раскатами насмешливого воя, в голове у него пронеслось: Нет! Не может быть! Нет! — и как, резко крутанувшись, лодка развернулась, и он, жертва предательства, яростно замолотив веслом, устремился назад, к помосту, хотя понимал, что уже слишком поздно и что его оплоту, цитадели, оберегавшей самое заветное, самое дорогое и сладостное в его жизни — право свободно работать и зарабатывать деньги, почетное право, которого, верилось ему, он добился сам, без чьей-либо помощи, не прося ни у кого никаких одолжений, кроме одного: чтобы его оставили в покое и позволили рассчитывать лишь на собственные решимость и силу, когда он вступал в единоборство с ящероподобным владыкой этого края, этой земли, куда его закинуло прихотью судьбы, — грозит опасность; как он мчался туда, с мрачным гневом вгоняя в воду самодельное весло, и, когда наконец различил вдалеке помост и увидел стоявший возле хижины катер, нисколько не удивился, более того, почти обрадовался, словно получил наглядное подтверждение, оправдывавшее его ярость и страх, и мог теперь торжествующе заявить собственному гневу: Я же говорил; и как, продолжая приближаться к помосту, он будто погрузился в дрему: ему казалось, что лодка стоит на месте, его мышцы словно потеряли силу и упругость, он, будто сквозь сон, налегал на невесомое весло, опуская его в непротивящуюся жидкую среду, и, будто со стороны, наблюдал, как лодка, сдвигаясь с каждым гребком на ничтожно малое расстояние, ползет по солнечной воде к помосту, а в это время человек в катере (всего их там было пятеро) кулдыкал ему что-то на том самом языке, в котором он до сих пор не понимал ни слова, хотя постоянно слышал его уже десять дней, и тут второй человек — женщина шла за ним следом; она держала на руках младенца и, уже готовая к отъезду, была снова в своем вылинявшем кителе и старомодной шляпе — вынес из хижины (он нес и другие вещи, но глаза каторжника видели только это) газетный сверток, который он сунул за балку десять дней назад и к которому никто с тех пор не прикасался, и тогда — уже на помосте, в одной руке конец привязанной к лодке веревки, в другой — деревянная палица, — исхитрившись наконец поговорить с женщиной, он приказал ей сонным, задыхающимся и невероятно спокойным голосом:

— Забери это у него и отнеси назад в дом.

— Значит, ты все-таки говоришь по-английски? — сказал тот, что в катере. — Почему же вчера к нам не выплыл, как тебе велели?

— Не выплыл? — переспросил каторжник. Снова глянул на этого человека, полыхнул глазами, но опять умудрился совладать со своим голосом. — А некогда мне разъезжать туда-сюда. Других дел хватает. — И, еще не договорив, снова повернулся к женщине, уже было открыл рот, чтобы повторить, но, разобрав, о чем сонно жужжал мужской голос, повернулся обратно и с величайшей, невыносимой досадой закричал: — Наводнение? Какое еще наводнение?! Черта лысого! Я уж два раза в него попадал, с тех пор вон сколько времени прошло. Нету его больше, кончилось! Какое еще наводнение?! — и тогда (эту мысль его сознание тоже не сумело облечь в слова, но тем не менее он понимал — мучительная проницательная догадка озарила его, когда он попытался разобраться в себе и в своей участи, — что почти все критические повороты в его нынешней судьбе странным образом повторяются, что каждый такой кризис, едва зародившись, развивается по одинаковой скучной схеме и, более того, даже внешние, чисто физические обстоятельства этих событий складываются всякий раз по одному и тому же дурацкому стандартному образцу) человек в катере приказал: «Взять его!» — и он, увертываясь, рассыпая удары направо и налево, задыхаясь от ярости, продержался на ногах еще несколько минут, но вскоре опять, в который раз, опрокинулся спиной на неподатливые жесткие доски, и четверо мужчин свирепо придавили его сверху — пыхтящее месиво ругани, твердых кулаков и локтей, — а потом наконец сухо и злорадно щелкнул замок наручников.

— Ты чего это, черт тебя побери? Совсем рехнулся? — сказал который в катере. — Дамбу сегодня в полдень взорвут. Динамитом. Неужели не понятно?.. А ну быстро, — скомандовал он остальным. — Тащите его на борт. Пора отсюда уходить.

— Я возьму шкуры и лодку, — сказал каторжник.

— Да пропади они пропадом, твои шкуры. Если дамбу сегодня не взорвут, через пару дней наловишь себе целую кучу крокодилов прямо посреди Батон-Ружа. А лодка тебе и подавно ни к чему, вон у нас какой катер — лучше бы спасибо сказал.

— Без лодки никуда не поеду. — Он произнес это спокойно и непререкаемо, до того спокойно и непререкаемо, что все они с минуту молчали и только глядели на него, на этого распростертого у их ног, полуголого, покрытого волдырями и шрамами, беспомощного человека в кандалах и наручниках, который предъявил свой ультиматум мирным и ровным голосом — таким голосом разговариваешь перед сном с женщиной, лежащей рядом с тобой в постели.

Тот, что в катере, первым стряхнул с себя оцепенение; бесстрастно сплюнув за борт, он — тоже спокойным, ровным голосом — сказал:

— Ладно. Давайте сюда его лодку.

Они помогли женщине — руки у нее были заняты, она держала младенца и сверток — сесть в катер. Потом подняли каторжника на ноги — кандалы и наручники зазвенели — и помогли ему перебраться туда же.

— Дашь слово вести себя хорошо, наручники могу снять, — предложил все тот же, видимо их старший.

Каторжник на это даже не ответил.

— Хочу веревку держать, — сказал он.

— Веревку?

— Да, — сказал он. — От лодки.

В общем, они взяли лодку на буксир, положили каторжника в кормовой отсек, дали ему конец веревки и поплыли. Назад каторжник не смотрел. Да и вперед не смотрел — скованный по рукам и ногам, уперев пятки в пол и согнув колени, он лежал на спине и сжимал в кулаке конец веревки. Но дороге катер сделал еще две остановки; к тому времени, когда размытый вафельный кружок солнца стал снова зависать прямо над головой, в катере было уже пятнадцать человек; а потом каторжник — он все так же неподвижно лежал на спине — увидел, как плоский медный берег пополз вверх и превратился в зеленовато-черную массу спутанных бородатых болотных зарослей, но вскоре болота тоже кончились, и глазам его открылась водная ширь — столько воды он еще никогда не видел, — очерченная вдали синей береговой линией и жидко блестевшая под полуденным солнцем; тарахтенье мотора смолкло, катер тихо скользил вслед за угасающей волной.

— Эй, ты чего это надумал? — раздался голос старшего.

— Да ведь уже двенадцать, — отозвался рулевой. — Может, взрыв услышим.

Все прислушались — катер уже не двигался вперед, а лишь покачивался на месте, мелкие волны блестящими осколками плескались о борта, перешептывались, — но с простора под раскаленным туманным небом не донеслось ни звука, даже воздух не задрожал; долгие секунды слились в минуту, она завершила собой час, и полдень кончился.

— Поехали.

Мотор снова затарахтел, катер начал набирать скорость. Старший прошел на корму и, держа в руке ключ, наклонился над каторжником.

— Теперь уж хочешь не хочешь, а должен будешь вести себя, как положено, — сказал он, отмыкая наручники, а потом и кандалы. — Понял?

— Да.

Они плыли дальше; вскоре берега исчезли вовсе, катер шел теперь словно по небольшому морю. Руки и ноги у каторжника были свободны, но он все так же лежал на спине, зажав в кулаке конец намотанной на запястье веревки; иногда он поворачивал голову и поглядывал назад, на свою лодку, которая, виляя и подскакивая, тащилась за катером; а иногда смотрел даже вперед, окидывая взглядом озеро — лицо у него оставалось мрачным, застывшим, двигались только глаза, — и думал: Никогда еще я не видел такой необъятности, такой огромной водяной пустыни, — хотя, наверно, нет, он так не думал; а еще часа через три-четыре вновь проступившая береговая линия опять поползла вверх и, расколовшись на части, превратилась в скопище парусников, моторок, паровых суденышек, и тогда он подумал: Я себе даже не представлял, что на свете так много кораблей, даже не знал, что их столько, самых разных, — впрочем, скорее всего он опять же ничего такого не думал, а просто наблюдал, как катер втискивается в узкий канал, за которым низко висел городской дым; потом вдруг открылась гавань, и катер сбавил ход; люди, молчаливой толпой стоявшие на причале, смотрели на катер со скорбным равнодушием — каторжнику оно было уже знакомо, и что это за люди, он тоже понял сразу, хотя, когда проплывал через Виксберг, ничего не видел, — все они несли на себе печать неприкаянности, по которой безошибочно узнаешь бездомных, и сам он был помечен этим клеймом еще более жестоко, хотя никому не позволил бы причислить себя к их племени.

— Вот и все, — сказал ему старший. — Приехали.

— А лодка?

— Здесь она, цела. Чего ты от меня хочешь? Может, еще и расписку выдать?

— Нет, — сказал каторжник. — Только лодку.

— Ну так бери ее. Тебе, правда, не мешало бы найти сначала какие-либо ремни, а то как ты ее потащишь?

(— Что значит «как потащишь»? — удивился толстый. — Зачем тащить-то? Куда бы ты ее потащил?)

Он рассказал и про то, что было дальше: как он с женщиной сошел с катера, и как один из тех пятерых помог ему подтянуть лодку ближе к берегу, и как он стоял там, держал намотанный на руку конец веревки, а тот мужик все суетился, кричал: «Так, хорошо. Грузим дальше! Грузим дальше!» — и как он объяснил ему про лодку, а мужик заорал: «Лодка? Какая лодка?» — и как он пошел вместе с ними, и как они перенесли лодку и поставили ее на деревянный настил рядом с другими лодками, и как он, чтобы потом быстро ее отыскать, засек две приметы: рекламу кока-колы и горбатые мостки, и как его и женщину (сверток он нес теперь сам) загнали вместе с другими в грузовик, а потом грузовик поехал среди потока машин между тесно стоящими домами, и вскоре показалось большое здание, арсенал…

— Арсенал? — переспросил толстый. — Тюрьма, что ли?

— Нет. Вроде склада. Только там люди были. С узлами, с вещами. На полу лежали.

…и как он подумал, что, может, его напарник тоже здесь, и даже потолкался там, выглядывая Каджуна, пока поджидал удобной минуты, чтобы снова пробраться к входу, где стоял солдат, и как, наконец, вместе с ходившей за ним по пятам женщиной все же подошел к двери и ему прямо в грудь уперлась взятая наперевес винтовка.

— Куда собрался? Иди назад, — сказал солдат. — Сейчас тебе одежу выдадут. В таком виде по улицам ходить нельзя. И поесть тоже скоро дадут. А там, глядишь, родные твои за тобой подъедут.

И еще он рассказал, как женщина посоветовала:

— Ты бы сказал ему, что у тебя здесь родня, он бы, может, нас выпустил.

И как он этого не сделал; а почему, он тоже не смог бы объяснить и выразить словами: ему еще никогда не приходилось об этом думать и переводить в слова глубоко укоренившееся в нем, заложенное поколениями предков рассудочно-завистливое почтение деревенщины-горца к мощи и силе лжи — ложью следовало пользоваться не то чтобы скупо, но уважительно и даже бережно, и в ход ее нужно было пускать осторожно, одним быстрым и сильным ударом, как отменный, разящий насмерть клинок. И как ему принесли одежду — синюю куртку и комбинезон, а потом дали поесть («Ребеночка надо обязательно выкупать и перепеленать, — сказала молодая, энергичная, хрустящая крахмалом медсестра. — Иначе умрет», а женщина сказала: «Да, мэм. Он, может, конечно, маленько поорет, дак его ж никогда еще не купали. А так-то он у меня дите смирное»), и как наступила ночь, и над храпящими людьми горели грубым, злым скорбным светом голые лампочки, и он поднялся, растолкал женщину, а потом была эта история с окошком. Он и это рассказал: как вокруг было много дверей, но он не знал, куда они ведут, и как долго искал, пока наконец нашел подходящее окно и пролез в него первым, держа в руках и сверток и младенца.

— Тебе надо было порвать простыню, скрутить ее и по ней спуститься, — сказал толстый.

…Ничего, он и без простыни обошелся; теперь под ногами он чувствовал булыжники мостовой, вокруг была густая темнота. Город был где-то рядом, но он его еще не видел, да и потом тоже не увидел, разве что какое-то тусклое, немеркнущее марево. И ему еще долго пришлось добираться до гавани, до лодки: реклама кока-колы была теперь просто зыбким пятном, горбатые мостки выгибались, как паук, на желтом фоне предрассветного неба; а вот про то, как он доволок лодку до воды, он не рассказал ничего, точно так же как и про ту свою переправу через шестидесятифутовую дамбу. Озеро уже осталось у него за спиной; выбора не было, плыть он мог лишь в одном направлении. Когда он снова увидел Реку, то узнал ее сразу. Еще бы — ведь теперь она была неизгладимой частью его прошлого, его жизни, того накопленного опыта, который он передаст своим потомкам, если, конечно, они у него будут. Но четыре недели спустя, в воспоминаниях, Река, естественно, должна была видеться ему уже несколько по-другому, не такой, какой он увидел ее тогда, — Старик оклемался после загула и вновь водворился в берега, волнистая ширь безмятежно катилась к морю; коричневая и густая, как шоколад, она текла между дамбами; их обращенные к воде, прорезанные морщинами склоны — будто застывшие в изумлении, ошеломленные лица — были увенчаны сочной летней зеленью ив; а за ивами, по ту сторону гребня, шестью десятью футами ниже, гладкие лоснящиеся мулы наваливались на дышло, противясь широким, из стороны в сторону, броскам плуга, бороздившего жирную землю, которую и засевать-то лишнее, потому что, стоит только показать ей хлопковое семечко, и она сама выстрелит побегами; к июлю там на многие мили растянутся симметричные ряды крепких стеблей, в августе вскипит лиловое цветенье, в сентябре черные поля припорошит снежной белизной, из лопнувших коробочек поползет прядями шелковистая сердцевина, длинные черные проворные руки заснуют меж веток, горячий воздух наполнится воем железных машин, но то будет в сентябре, а тогда, в июне, воздух тяжелел от саранчи, был напитан городским запахом свежей краски и кислым душком мучного клейстера… по берегам тянулись городки, деревни, вдоль глядевших на воду склонов дамбы мелькали одинокие деревянные причалы; нижние этажи домов, свежепокрашенные, обклеенные новыми обоями, проплывали ядовито-пахучими яркими пятнами, и даже темные метины, что оставила после себя на сваях, столбах и деревьях вздыбившаяся бешеная майская вода, уже начинали светлеть под натисками серебристого, по-летнему шумного капризного дождя; у нижней оконечности дамбы торчал магазинчик: в сонной пыли кемарили несколько оседланных мулов с повисшими веревочными поводьями, бродили собаки, на ступеньках сидели кучка негров и трое белых, один из которых, помощник шерифа, заглянул сюда, охотясь за голосами, чтобы на августовских предварительных выборах обставить своего начальника (который, кстати, и взял его в полицию), — все они вдруг замерли, наблюдая, как возникшая неизвестно откуда, скользящая по ослепительно сверкавшей воде лодка причаливает к берегу; первой сошла женщина с ребенком на руках, за ней на землю ступил высокий мужчина, и, когда он подошел ближе, они увидели, что одет он в выцветшую, но недавно постиранную и вполне чистую тюремную робу; остановившись в пыли, где дремали мулы, он молчал, и его светлые, холодные, очень серьезные глаза не отрываясь глядели на помощника шерифа, который характерным движением сунул руку за пазуху — присутствующие поняли, что сейчас он должен молниеносно выхватить пистолет, — однако, хотя шуровал там уже довольно долго, до сих пор ничего оттуда не извлек. Но для высокого, видимо, и этого оказалось вполне достаточно.

— Вы не с полиции будете? — спросил он.

— Угадал на все сто, — ответил помощник шерифа. — Подожди, вот только достану сейчас этот чертов пистолет…

— Отлично, — сказал высокий. — Вон ваша лодка, вон — женщина. А того урода на сарае я так и не нашел.

V

На следующее утро в колонию прибыл один из, как их называли, мальчиков губернатора. Он действительно был еще вполне молод (за тридцать ему, правда, уже перевалило, и вернуть ушедшую юность он не мог бы при всем желании, но такого желания у него и не возникало, что, кстати, свидетельствовало об определенной цельности характера — он был из тех, кто смотрит на вещи трезво и о невозможном не мечтает), этот полковник, член «Фи-Бета-Каппа»,[42] выпускник престижного университета на Восточном побережье; и свое место в команде губернатора он отнюдь не купил, как некоторые, что выкладывают на избирательную кампанию крупные суммы, — нет, это назначение он заработал честно: небрежно-элегантный, в костюме столичного покроя, нос с горбинкой, в глазах ленивое высокомерие, он добросовестно выступал с балконов в бесчисленных глухих провинциальных городишках, рассказывал заученные байки, терпеливо внимал ответному гоготу одетой в комбинезоны, поминутно сплевывавшей аудитории, с тем же ленивым высокомерием во взоре ласково тискал младенцев, получивших свои имена кто в память предыдущей, кто в честь (или в знак возлагаемых на нее надежд) будущей администрации, и (такое о нем тоже поговаривали, хотя все это, несомненно, ложь) рассеянно, заблудившейся рукой гладил по попке юные создания, которые, хотя и не были уже младенцами, но еще явно не достигли возраста, дающего право участвовать в выборах. И вот теперь, не расставаясь со своей кожаной папкой, он сидел в кабинете начальника колонии; старший надзиратель, отвечавший за порядок на дамбе, тоже был уже здесь. За ним, конечно, и так бы послали, хотя, вероятно, не сразу, не сейчас, но он явился, не дожидаясь приглашения, вошел без стука, шляпы не снял, громко поздоровался с визитером — при этом назвал его уменьшительным именем и фамильярно хлопнул по спине, — а потом взгромоздил половину своего зада на стол и оказался как раз посредине между начальником и гостем. Добро бы просто гостем, а то ведь губернаторским эмиссаром, так сказать, полномочным визирем, с которым, как немедленно выяснилось, шутки были плохи.

— Ну что? — сказал эмиссар. — Выходит, наломали дров, так?

Начальник курил сигару. Эмиссару сигара тоже, конечно, была предложена. Но он отказался, зато надзиратель, пока начальник с каменным лицом и даже несколько помрачнев смотрел ему в затылок, перегнулся через стол, выдвинул средний ящик и взял сигару сам.

— А по-моему, все тут ясно, и ничего страшного, — сказал начальник. — Парень ни в чем не виноват, просто его унесло черт-те куда. Как только смог, сразу вернулся и сдался властям.

— Даже лодку и ту назад припер, — вмешался надзиратель. — А бросил бы ее, был бы здесь уже через три дня. Так нет же. Только, мол, с лодкой. «Вот ваша лодка, вот — женщина, а ентого урода на сарае я так и не нашел». — И, загоготав, он хлопнул себя по колену. — Ох уж эти мне уголовники! У мула и то мозгов в два раза больше.

— Мулы вообще поумнее многих, и не только уголовников, — любезным тоном сказал эмиссар. — Но загвоздка совсем в другом.

— В чем же? — спросил начальник.

— В том, что этот парень умер.

— Ни хрена он не умер, — опять встрял надзиратель. — Он сейчас вон в том бараке и небось уже заливает дружкам про свои приключения на всю катушку. Могу сейчас сводить тебя туда, сам увидишь.

Начальник смотрел на надзирателя не отрываясь.

— Знаешь что, — сказал он, — мне тут Блэдсо жаловался, что вроде у его мула что-то с ногой приключилось. Ты бы лучше сходил на конюшню и…

— Знаю, ходил уже, разобрался, — бросил надзиратель, даже не повернувшись в его сторону. Он смотрел на эмиссара и обращался только к нему. — Так что ни хрена подобного. Жив он и…

— Тем не менее в документах официально записано: «освобожден из заключения по причине смерти». Не помилован, не выпущен под надзор, а освобожден. Так что либо он умер, либо на свободе. Но и в том и в другом случае, здесь ему не место.

Теперь уже на эмиссара глядели и надзиратель и начальник; надзиратель так и не успел откусить кончик сигары, рот у него был приоткрыт, рука, державшая сигару, застыла в воздухе.

А эмиссар говорил все тем же любезным тоном, произнося каждое слово очень четко.

— Это вытекает из рапорта о смерти, направленного губернатору начальником исправительной колонии. — Надзиратель закрыл рот, но более не сделал ни движения. — А также из официального заявления надзирателя, которому было поручено найти и доставить заключенного в колонию.

Тут надзиратель наконец сунул сигару в рот и медленно оторвал зад от стола. Когда он заговорил, сигара у него во рту закачалась из стороны в сторону.

— Вот оно что. Значит, все шишки на меня, так? — Он коротко рассмеялся очень театрально, всего две ноты, «ха-ха». — А то, что я три раза подряд верно угадал результаты выборов? При трех разных администрациях. Это уже не в счет, да? А ведь об этом кое-где наверняка записано. Да и у вас в Джексоне про это тоже знают. А ежели забыли, я кому надо напомнить могу.

— Три раза подряд? — эмиссар поднял брови. — Что ж, это прекрасно. Редкий случай.

— Вот именно, редкий. Таких, как я, раз-два и обчелся.

Начальник снова мрачно глядел ему в затылок.

— Знаешь что, — сказал он. — Ты бы сбегал ко мне домой. Прихвати там у меня в буфете бутылку виски и тащи сюда.

— Сейчас. Сперва покончим с этой бодягой. Я вам скажу, чего сделать…

— Под выпивку у нас быстрей пойдет, — перебил начальник. — Только сначала лучше зайди к себе и надень куртку, а то еще увидят, что бутылку несешь.

— Это слишком долго. И без куртки сойдет. — Надзиратель двинулся к двери, но у порога снова обернулся. — Я вам скажу, чего сделать. Сгоните сюда двенадцать человек, скажите ему, что они присяжные, — он на суде всего один раз-то и был, шиш он что поймет. И судите его по второму заходу. За ограбление поезда. Судью может Хэмп изобразить.

— Дважды за одно преступление не судят, — сказал эмиссар. — Насчет присяжных он, может, и не поймет, но про этот закон скорей всего знает.

— Знаешь что… — снова сказал начальник.

— Ладно, можно иначе. Просто скажете, что это новое ограбление. Что, мол, прямо вчера и случилось. Что, дескать, он еще один поезд ограбил, пока на воле шастал. Ограбил, а сам уже и забыл. Доказать-то он ни черта не докажет. Да ему и все равно. Для него что в колонии, что на воле — все едино. Ну, выпустим мы его — а куда он пойдет? Они у нас здесь все такие. Отсидит парень свое, его выпустят, а к Рождеству, глядишь, опять загребли, и снова он тут как тут, будто у них здесь какой вечер встречи или сбор однополчан. И ведь опять за то же преступление, что и в первый раз. — Он снова загоготал. — Эти уголовники, они все на один лад.

— Знаешь что, — сказал начальник, — ты, когда ко мне зайдешь, сначала бутылку-то открой и проверь, хорошее виски или нет. Выпей стаканчик-другой. И не спеши, распробуй как следует. А то вдруг дрянь, тогда и смысла нет сюда ее нести.

— Ладно, — кивнул надзиратель. И наконец ушел.

— Вы не могли бы запереть дверь? — сказал эмиссар.

Начальник смущенно заерзал. Точнее, слегка шевельнулся в кресле.

— В конечном-то счете он прав, — сказал он. — И ведь действительно угадал результаты выборов уже в третий раз. А кроме того, у него тут всюду родня, весь наш округ, не считая негров.

— Тогда давайте не будем терять время. — Эмиссар открыл папку и вынул оттуда кипу бумаг. — Здесь весь расклад.

— И какой же расклад?

— Это был побег.

— Но он явился назад добровольно.

— Но ведь сбежал.

— Хорошо, пусть так. Сбежал. Что дальше?

Теперь уже и эмиссар вполне мог бы сказать «знаешь что». Но он так не сказал.

— Послушайте, — сказал он. — Я в командировке, и мне платят суточные. Из денег налогоплательщиков, то бишь избирателей. А если кому-нибудь вдруг взбредет затеять по этому делу расследование, сюда прикатит с десяток сенаторов и штук двадцать пять конгрессменов, причем, возможно, приедут они спецпоездом. И все будут получать суточные. А потом будет довольно сложно отправить их назад прямо в Джексон, потому что одни наверняка пожелают задержаться в Мемфисе, другие заглянут в Новый Орлеан — а суточные всем так и будут идти.

— Ясно, — сказал начальник. — Что предлагает ваш шеф?

— Вот что. Заключенный отбыл отсюда под наблюдением отвечающего за него, вполне конкретного надзирателя. А назад был доставлен совершенно другим сотрудником полиции.

— Но он же сдался и… — Начальника никто на этот раз не перебивал, но он сам замолчал и уставился на эмиссара. — Понятно. Продолжайте.

— Итак, на специально назначенного надзирателя, точнее, старшего надзирателя, была возложена ответственность за указанного заключенного. Он же, вернувшись, доложил, что вверенный ему заключенный физически отсутствует; более того, он доложил, что о местопребывании этого заключенного ему неизвестно. Все правильно, вы согласны?

Начальник молчал.

— Все правильно? — вежливо и настойчиво повторил эмиссар.

— Но нельзя же с ним так. Говорю вам, у него тут кругом родня, и…

— Все учтено. Шеф подыскал ему место в дорожной полиции.

— Черт-те что, — сказал начальник. — Да он же на мотоцикле ездить не умеет. Я ему и грузовик-то не доверяю.

— На мотоцикл никто его сажать не собирается. Штат Миссисипи чтит своих героев, а человек как-никак три раза подряд угадал результаты выборов — не сомневаюсь, что в знак восхищения и благодарности ему предоставят машину и подыщут напарника, который при необходимости будет ее водить. Ему даже не придется сидеть в машине все время. Главное, чтобы не отходил от нее слишком далеко. Чтобы, если проверка, если какой-нибудь инспектор увидит, что машина пустая, и начнет жать на клаксон, он бы уже через пять минут был на месте.

— Нет, мне это все равно не нравится, — сказал начальник.

— Мне тоже. Вашему беглецу действительно следовало утонуть — избавил бы нас от этих неприятных хлопот. Но он же не утонул. Поэтому шеф так и распорядился. У вас что, есть варианты лучше?

Начальник вздохнул.

— Нет, — сказал он.

— Прекрасно. — Эмиссар разложил бумаги, отвинтил колпачок авторучки и начал писать. — «Попытка побега из мест заключения, добавлено еще десять лет каторжных работ, — прочитал он вслух. — Старший надзиратель Бакуорт переведен в дорожную полицию». Если хотите, можно написать «за примерную службу». Никакой роли это уже не играет. Вот вроде бы и все. Так?

— Так.

— Тогда, может быть, вызовете его прямо сейчас? И дело с концом.

В общем, начальник послал за высоким каторжником, и тот вскоре явился: серьезный, угрюмый, в новой полосатой робе, лицо загорелое, отсвечивающие синевой, чисто выбритые щеки, недавно подстрижен, аккуратный пробор, легкий запах бриолина (парикмахер сидел за убийство жены, ему дали пожизненное, но парикмахер всегда остается парикмахером). Здороваясь, начальник назвал высокого по имени.

— Ну и хлебнул же ты лиха, да?

Каторжник молчал.

— Теперь хотят тебе еще десять лет накинуть.

— Что ж, пускай.

— Да, крепко тебе не повезло. Сочувствую.

— Чего уж там, — сказал каторжник. — Раз так положено.

Короче, ему дали еще десять лет. Начальник угостил его сигарой, и сейчас он сидел, втиснувшись спиной в узкое пространство между верхней и нижней койками, держал в руке незажженную сигару, а толстый и четверо других каторжников слушали его рассказ. Вернее, сами задавали ему вопросы, потому что все уже осталось позади, все кончилось, он снова чувствовал себя в безопасности, так что, может, и не стоило ничего им больше рассказывать.

— Ну, хорошо, — сказал толстый. — Значит, вернулся ты снова на реку. А что потом?

— Ничего. Греб, и все.

— Небось тяжело-то было опять против течения грести?

— Да, вода еще высоко стояла. И течение тоже было еще сильное. Первые две недели я плыл медленно. А потом вроде как быстрее дело пошло. — И тут вдруг словно рухнул какой-то барьер: его косноязычие, его природная, унаследованная от предков нелюбовь к длинным речам — все это тихо и незаметно испарилось; он заметил, что сам прислушивается к своему рассказу, и рассказ льется легко, спокойно, слова приходят на язык не то чтобы мгновенно, но без труда и когда нужно; и он стал рассказывать: как он греб (он уже понял, что, если держаться ближе к берегу, скорость — впрочем, скоростью это тоже было не назвать — будет больше; он в этом убедился после того, как внезапно, рывком — он даже не успел ничего сделать — его вынесло на стремнину, и лодка помчалась назад, туда, откуда он только что сбежал, и почти все утро пропало даром, потому что он снова оказался близ города, в том узком канале, по которому на рассвете уплыл из гавани), пока не наступил вечер, а потом они привязали лодку к берегу, съели часть еды, которую он припрятал под куртку перед побегом из арсенала в Новом Орлеане, и женщина, как обычно, ночевала с младенцем в лодке, а когда рассвело, они снова двинулись в путь и вечером опять пристали к берегу, а на следующий день еда у них кончилась, и тогда он причалил в каком-то городке — названья он даже не заметил — и нашел работу. На той ферме выращивали тростник…

— Тростник? — переспросил один из каторжников. — Какой же дурак станет его выращивать? Тростник не выращивают, а вырубают. В наших краях так даже нарочно его изводили. Выжигали, чтобы землю зря не занимал.

— Это другой тростник был. Сорго, — сказал высокий.

— Сорго? Что, целая ферма занята под сорго? Сорго? А чего они с ним делали?

Этого высокий не знал. Он же не спрашивал, он просто поднялся на дамбу, а там уже готовился отъезжать набитый неграми грузовик, и какой-то белый крикнул: «Эй, ты! С плугом управишься?» — и он сказал: «Управлюсь», а тот мужик сказал: «Тогда залазь», а он сказал: «Только я не один, со мной тут…»

— Во-во, — сказал толстый. — Я как раз хотел спросить. Так что же…

Лицо у высокого осталось серьезным, голос его прозвучал спокойно, разве что немного отрывисто:

— У них там палатки были, для семейных. За полем.

Толстый поглядел на него и заморгал.

— Они подумали, она твоя жена?

— Не знаю. Должно быть, так.

— А разве она не была тебе женой? В смысле по ночам? Ну, не то чтобы все время, а так, иногда, разок-другой?

Высокий на это даже не ответил. Помолчав, он поднес сигару к глазам и, похоже, увидел, что верхний табачный лист слегка отстает, потому что, еще немного погодя, аккуратно облизал конец сигары языком.

— Ладно, — сказал толстый. — Потом-то что было?

И значит, проработал он там три дня. Работа ему не нравилась. Почему? Может, потому не нравилась, что тростник этот — а там вроде бы действительно большей частью было сорго — тоже не вызывал у него особого доверия. Так что когда ему сказали, что уже суббота, и выдали деньги, а тот белый сказал, что один мужик поедет завтра на моторке в Батон-Руж, он сходил поговорил с тем мужиком, потом на заработанные шесть долларов купил еды, привязал лодку к моторке, и они двинули в Батон-Руж. Плыли недолго, а в Батон-Руже отцепились от моторки, и он снова греб, но только теперь вода в реке вроде как опустилась пониже, да и течение стало послабее, помедленнее, так что плыли они довольно быстро, а по вечерам причаливали к берегу, вставали среди ивняка, и женщина с младенцем спали, как раньше, в лодке. Потом еда снова кончилась. Пришлось опять вылезти на пристани. На другой. Оттуда шел лесосплав, бревна лежали на причале, сложенные в штабеля, их только что выгрузили из фургона. Те мужики — ну, которые грузчики с фургона — рассказали ему про лесопилку и помогли втащить лодку на дамбу; они хотели там ее и оставить, но он сказал, что нет, и тогда они погрузили лодку на фургон, он с женщиной тоже сел в фургон, и они поехали на лесопилку. Там им дали комнату. С обстановкой. Они за нее два доллара в день платили. Работа была тяжелая. Ему нравилось. Он там восемь дней пробыл.

— Если так уж нравилось, чего бросил? — спросил толстый.

Высокий, снова осматривая сигару, повернул ее темно-шоколадным боком вверх и поднес ближе к свету.

— Влип я там в историю, — сказал он.

— Какая еще история?

— Да из-за бабы одной. Ее муж тоже на лесопилке работал.

— Это что же, ты чуть не полтора месяца день и ночь таскал с собой девку по всей Америке, а тут первый раз мог хоть передохнуть малость, так вместо этого с другой бабой снюхался, да еще и в историю влип — так, что ли?

Высокий и сам не раз об этом думал. Он ведь помнил: как поначалу бывали минуты, когда, не будь при ней младенца, он, может, и рискнул бы, может, и попробовал бы. Но желание возникало лишь на миг, потому что уже в следующую секунду при одной этой мысли все в нем переворачивалось от ужаса и отвращения; он ловил себя на том, что как бы со стороны, как бы чужими глазами разглядывает ее, этот жернов, который навесила ему своей силой и властью слепая глумливая стихия, и с грубой злостью, яростно, гневно (хотя женщина у него была последний раз аж два года назад, да и то какая-то безымянная, немолодая, ненароком приблудившаяся негритянка, которую он почти случайно подцепил в одно из тех воскресений, когда раз в пять недель в колонию пускали посетителей: ее парня — то ли мужа, то ли хахаля — за неделю до того пристрелил охранник, а она не знала и приехала) бормотал: «Даже для такого дела и то не годится».

— Но хоть ту-то оприходовал? — спросил толстый.

— Угу.

Толстый смотрел на него не отрываясь и моргал.

— Ну и как было? Хорошо?

— А это завсегда хорошо, — сказал другой каторжник. — Ну, а потом? Рассказывай дальше. Много их у тебя еще было, пока назад добирался? Бывает, если парень уж начал, его не остановишь, ни одну не пропустит, даже если…

Нет, других у него потом не было, сказал высокий. С лесопилки они уплывали второпях, еду он купил только на следующей пристани. Там он потратил все, что заработал, все шестнадцать долларов, и они поплыли дальше. Вода спала, теперь в этом не было сомнений, а еды он на шестнадцать долларов закупил вроде как целую кучу и потому думал, что, может, ее хватит, что, может, они дотянут. Только теченье было, наверно, все-таки еще сильное, сильнее, чем ему казалось. Зато это был уже штат Миссисипи, кругом хлопок; его ладони вновь привычно ложились на рукоятки плуга, напружиненные, колыхавшиеся ягодицы мула отливали глянцем — вот это была уже его работа, это он знал и умел, хотя платили ему там только доллар в день. Но теперь он решил твердо. Про это он им тоже рассказал: как ему опять сказали, что суббота, и заплатили, и как — он рассказал подробно — на голом, вытоптанном гладком, будто серебро, пятачке земли горел закопченный фонарь, а вокруг темнели силуэты сидящих на корточках мужчин, слышались приглушенные серьезные голоса, тихие восклицания, бренчали и сыпались в пыль крапчатые кубики; да, к тому времени он уже твердо решил.

— А сколько выиграл-то? — спросил не толстый, а тот, второй.

— Мне хватило.

— Нет, но все-таки?

— Мне хватило, — повторил он. Хоть и в обрез, но действительно хватило: весь выигрыш он отдал мужику, у которого был свой катер (покупать еду было теперь незачем), и вот они с женщиной уже плыли на этом катере, а сзади тащилась на веревке лодка; женщина занималась младенцем, а он мирно придерживал на коленях свой сверток; и он сразу узнал — нет, не Виксберг, потому что Виксберг он так и не видел, а тот мост, под которым почти два месяца назад он пронесся средь молний и грома на ревущей волне, утыканной деревьями, домами и мертвой скотиной; он взглянул на него всего раз, без волнения, даже без интереса, и мост остался позади. Но теперь он начал внимательно всматриваться в берег, в дамбу. Он не знал, как определит то место, хотя знал, что не ошибется, а тем временем перевалило за полдень, и вскоре — пришла-таки эта минута — он сказал хозяину катера:

— Вроде добрались. Причаливай.

— Здесь? — удивился тот. — Я тут что-то ничего не вижу.

— Все же, думаю, мы сойдем, — сказал высокий.

Короче, они повернули к берегу, хозяин заглушил мотор и, когда катер остановился у дамбы, отвязал лодку.

— Давай лучше еще немного проедем, — предложил он. — Довезу тебя хоть до пристани какой. Я же обещал.

— Да нет, вроде добрались, — сказал каторжник.

В общем, они сошли на берег, и он стоял там, держал конец вплетенной в веревку лозы, а катер, снова заурчав, отделился от дамбы и уже начал разворачиваться; но он на него не смотрел. Положил сверток на землю, привязал лодку к корням ивы, потом опять поднял сверток и повернулся к реке спиной. Не говоря ни слова, взобрался по склону наверх, выше темной полосы, которую оставила после себя перебесившаяся вода и которая была теперь сухой, морщинистой, вся в мелких пустых трещинах, похожих на глупые, укоризненные улыбки выживших из ума стариков, зашел в кусты, снял комбинезон и рубашку, выданные ему в Новом Орлеане, куда-то, не глядя, закинул их, развернул газету, вынул свою, желанную, немного выцветшую, в пятнах, поношенную, но чистую и легко узнаваемую робу, надел ее, вернулся к лодке и взял в руки весло. Женщина уже сидела на своем обычном месте.

Толстый стоял, смотрел на него и моргал.

— И стало быть, ты вернулся, — сказал он. — Так, так.

Все они молча глядели, как высокий аккуратно, очень сосредоточенно откусил кончик сигары, выплюнул его, пригладил и смочил языком разлохматившийся табачный лист, потом достал из кармана спичку, тщательно ее осмотрел, будто хотел убедиться, что целая и, мол, годится для хорошей сигары, затем так же сосредоточенно чиркнул спичкой себе о ляжку — пожалуй, даже чересчур замедленным движением, — подождал, пока сера догорит, и, когда пламя посветлело, наконец поднес огонек к сигаре.

Толстый смотрел на него и все моргал — быстро, часто.

— А они тебе, стало быть, еще десятку влепили. За то, что сбежал. Дрянь дело. Первый-то срок, ну который поначалу дают, — это еще ничего, это привыкнуть можно, и плевать, сколько лет они тебе впаяли, пусть хоть сто девяносто девять. А вот если еще десятку сверх того… И особенно, когда не ждешь. Чтоб еще десять лет без никакого общества… и, стало-ть, без женской компании… — Он все так же пристально смотрел на него и моргал.

Но высокий и сам давно уже об этом думал. Он ведь когда-то крутил любовь с одной. Ну, в смысле пели вместе в церковном хоре и на пикники тоже вместе ходили… она помоложе его была, на год или около того, коротконогая, груди налитые, рот крупный, тяжелый, а глаза как спелые виноградины — тусклые, мутноватые; и у нее жестяная коробка была, из-под соды, а там чуть не до краев всяких сережек, брошек, колец — она их в уцененках покупала (бывало, ей и дарили, если просила), где любая вещь — десять центов. Он раскрыл ей свой план, и позже, когда размышлял об этом, ему иногда думалось, что, если бы не она, он, может, ни в жизнь бы на такое не решился — впрочем, это была лишь смутная догадка, просто ощущение, не закрепленное в словах, потому что перевести его в слова он опять же не сумел бы; поди знай, а вдруг она и в самом деле мечтала о судьбе невенчанной невесты знаменитого гангстера, вдруг ей и в самом деле грезилась скоростная машина — взаправдашние темные стекла, дула пулеметов, — мчащаяся напролом под красный свет. Но подозрение это зародилось у него, лишь когда все было давно позади, а потом — он отбывал срок уже третий месяц — она приехала с ним повидаться. На ней были серьги, браслет и еще какие-то побрякушки, которых он прежде у нее не видел, и для него осталось загадкой, как она выбралась к нему в такую даль; и в первые три минуты она рыдала навзрыд, хотя потом (он даже не понял, когда и как вдруг оказался один, и как она успела познакомиться) он застал ее за оживленным разговором с охранником. Но все же она в тот вечер перед уходом его поцеловала — прижалась, чуть потная, пахнущая одеколоном и мягким молодым женским телом, немного запыхавшаяся — и сказала, что при первой же возможности приедет снова. Однако больше не приезжала ни разу, хотя он продолжал ей писать; а семь месяцев спустя от нее пришел ответ. Открытка, цветная литография с видом отеля в Бирмингеме, — одно из окон по-детски перечеркнуто жирным чернильным крестиком, а на обороте жирными кривыми — тоже как у первоклашки — буквами: «Здесь мы проводим наш медовый месяц. Остаюсь твой друг — миссис Вернон Уолдрип».

Толстый каторжник стоял смотрел на высокого и моргал — быстро, часто.

— Да уж, точно. Когда еще десятку сверху, это обидней всего. Чтобы еще десять лет без баб… чтоб совсем ни одной бабы, а ведь мужик, он не железный, он ведь… — Быстро и часто моргая, он пристально глядел на высокого. Но тот не шелохнулся: втиснувшись спиной между верхней и нижней койками, степенный, чисто вымытый, он уверенно держал чистыми пальцами сигару — она горела солидно, ровно, — и ее дым косой змейкой полз по замкнутому, серьезному, спокойному лицу. — Чтоб еще десять лет…

— Бабы… тю! — сказал высокий каторжник.

© Перевод. Михалев А. М., 1991 г.

Джон Стейнбек

ЖЕМЧУЖИНА

Джон Стейнбек (John Steinbeck, 1902–1968) родился и вырос в семье среднего достатка в Салинасе (штат Калифорния). В Калифорнии большей частью происходит и действие его книг, Всеамериканская известность пришла к Стейнбеку с выходом «Гроздьев гнева» (1939), насыщенного социальными мотивами романа о фермерской американской семье, согнанной нуждой с родных мест и обреченной на беспросветное нищенское существование. В 1962 г. Стейнбеку была присуждена Нобелевская премия по литературе.

По-русски: Стейнбек Дж. Собр. соч., в 6-ти томах. М., Правда, 1989.

«Жемчужина» («The Pearl») вышла в 1948 г. Действие повести происходит в Нижней Калифорнии (пограничная с США мексиканская территория), на берегу Калифорнийского залива. Повесть была иллюстрирована знаменитым мексиканским художником Хосе Клементе Ороско.

* * *

«В городе рассказывают об одной огромной жемчужине — о том, как ее нашли и как ее снова лишились. Рассказывают о ловце жемчуга Кино, и о его жене Хуане, и о ребенке их Койотито. Историю эту передавали из уст в уста так часто, что она укоренилась в сознании людей. И как во всех историях, рассказанных и пересказанных множество раз и запавших в человеческое сердце, в ней есть только хорошее и дурное, только добро и зло, только черное и белое, и никаких полутонов.

Если это притча, может быть, каждый поймет ее по-своему и каждый увидит в ней свою собственную жизнь. Как бы то ни было, в городе рассказывают, что…»

I

Кино проснулся в предутренней темноте. Звезды все еще горели, и день просвечивал белизной только у самого горизонта в восточной части неба. Петухи уже перекликались друг с дружкой, и свиньи, спозаранку начавшие свои нескончаемые поиски, рылись среди хвороста и щепок в надежде, что где-нибудь отыщется незамеченное ими раньше съестное. За стенами тростниковой хижины, в зарослях опунций, чирикала и трепыхала крылышками стайка маленьких птиц.

Кино открыл глаза и посмотрел сначала на светлеющий квадрат — это был вход в хижину, потом на подвешенный к потолку ящик, где спал Койотито. И наконец, он повернул голову к Хуане — своей жене, которая лежала на циновке рядом с ним, прикрыв синей шалью ноздри, грудь и спину. Глаза у Хуаны тоже были открыты. Кино не помнил, чтобы, проснувшись, он когда-нибудь не встретил взгляда Хуаны. Ее темные глаза поблескивали маленькими звездочками. Она смотрела на него, и так бывало всегда, когда он просыпался.

Кино услышал легкий всплеск утренней волны на берегу. Слушать это было приятно — Кино опять закрыл глаза, чтобы вникнуть в звучащую в нем музыку. Может быть, так делал только он один, а может быть, так делали все люди его народа. В давние времена люди его народа были великими слагателями песен, и что бы они ни делали, что бы они ни слышали, о чем бы они ни думали — все претворялось в песнь. Это было очень давно. Песни остались и по сию пору; Кино знал их все, а новых песен не прибавлялось. Это не значит, что у каждого человека не было своей собственной песни. Вот и сейчас в голове у Кино звучала песнь, ясная, тихая, и если бы Кино мог рассказать о ней, он назвал бы ее Песнью семьи.

Ноздри у Кино были прикрыты краем одеяла, чтобы не дышать сырым воздухом. Его глаза блеснули в сторону — на легкий шорох. Это почти бесшумно вставала Хуана. Ступая крепкими босыми ногами по земляному полу, она подошла к ящику, где спал Койотито, и наклонилась над ним и сказала ему какое-то ласковое словечко. Койотито посмотрел на нее, закрыл глаза и снова уснул.

Хуана подошла к ямке для костра, откопала уголек и стала раздувать его, ломая и подкладывая в ямку сухие ветки.

Кино тоже встал, накинул одеяло на голову, на плечи и прикрыл им ноздри. Он сунул ноги в сандалии и вышел смотреть восход солнца.

За дверью он присел на корточки и подобрал одеяло к коленям. Он увидел, как высоко в небе над Заливом яркими пятнами вспыхнули маленькие облачка. К нему подошла коза, она повела носом и уставилась на него холодными желтыми глазами. Тем временем за спиной у Кино Хуана разожгла костер, и яркие блики стрелами протянулись сквозь щели в стене тростниковой хижины, легли зыбким квадратом через порог. Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь, на огонь. Песнь семьи зазвучала позади Кино. И ритм семейной песни бился в жернове, которым Хуана молола кукурузу на утренние лепешки.

Рассвет занимался теперь быстро: белесая мгла, румянец в небе, разлив света и вспышка пламени — сразу, лишь только солнце вынырнуло из Залива. Кино посмотрел вниз, пряча глаза от сияющего блеска. Он услышал позади похлопывание ладоней по лепешкам, сочный запах раскаленной сковороды. На земле копошились муравьи — большие, черные, с глянцевитым тельцем, и маленькие, пыльно-серые, шустрые. С величавостью Господа Бога смотрел Кино, как один пыльно-серый муравей отчаянно выкарабкивался из ловушки, которую вырыл ему в песке муравьиный лев. Поджарая пугливая собака подкралась к Кино и, услышав его ласковый оклик, свернулась калачиком рядом с ним, аккуратно обвила хвостом лапы и грациозным движением положила на них голову. Собака была черная, с золотисто-желтыми подпалинами на том месте, где надлежит расти бровям. Утро выдалось как утро, самое обычное, и все же ни одно другое не могло сравниться с ним.

Кино услышал поскрипывание веревки — это Хуана вынула Койотито из подвешенного к потолку ящика. Она умыла его и пристроила в провес шали так, чтобы он был у самой ее груди. Кино видел все это не глядя. Хуана тихо запела древнюю песнь, которая состояла всего из трех нот, с бесконечной сменой интервалов между ними. И эта песнь была частью Песни семьи. Каждая мелочь вливалась в Песнь семьи. И иной раз она взлетала до такой щемящей ноты, что к горлу подступал комок, и ты знал: вот оно — твое спокойствие, вот оно — твое тепло, вот оно — твое Все.

За тростниковой изгородью стояли другие тростниковые хижины, и оттуда тоже тянуло дымком, оттуда тоже доносились утренние звуки, но те песни были другие, и свиньи там были другие, и среди жен там не было Хуаны. Кино был молодой, сильный, и черные волосы спадали ему на бронзовый лоб. Глаза у него были теплые, ясные, взгляд их пронзительный, усы — редкие и жесткие. Он отнял край одеяла от ноздрей, потому что темный, ядовитый воздух теперь растаял и на хижину падал желтый солнечный свет. Два петуха, растопырив крылья, распушив перья на шее, припадали друг перед другом к земле у тростниковой изгороди и пугали друг друга обманными наскоками. Где им, неумелым, драться! Они не бойцовые. Минуту Кино смотрел на них, а потом перевел взгляд вверх — туда, где от Залива к холмам мерцала в небе стайка диких голубей. Мир проснулся, и Кино встал и вошел в тростниковую хижину.

Когда он появился на пороге, Хуана поднялась от пылающего в ямке костра. Она снова положила Койотито в ящик, подвешенный к потолку, расчесала свои черные волосы, заплела их в две косы и связала концы узкой зеленой ленточкой. Кино присел на корточки у костра, свернул трубкой горячую лепешку, обмакнул ее в подливку и съел. И еще он выпил немного пульки, и это был весь его завтрак. Других завтраков ему есть не приходилось, если не считать праздников да еще одного памятного дня, когда он съел такое невероятное количество печенья, что чуть не умер. Кино наелся, и тогда Хуана вернулась к костру и тоже позавтракала. Они обменялись между собой двумя-тремя словами, но стоит ли тратить слова, особенно если говоришь не по необходимости, а по привычке. Кино удовлетворенно вздохнул, и это было их беседой.

Солнце нагревало тростниковую хижину, длинными полосами проникая сквозь щели, в стенах. И одна такая полоска упала на ящик, где лежал Койотито, и на веревки, тянувшиеся к потолку.

Движение, еле заметное, привлекло к ящику взгляд Кино и Хуаны. Они застыли, каждый на своем месте. Вниз по веревке, на которой ящик Койотито был подвешен к потолочной перекладине, легко и словно пританцовывая, полз скорпион. Хвост с жалом был у него вытянут, но он мог в любую минуту ударить им.

Дыхание со свистом вырвалось из ноздрей у Кино, и он открыл рот, чтобы этого не было слышно. И тут испуг исчез из его глаз, оцепенелость прошла. В голове у него зазвенела новая Песнь — Песнь зла, музыка недруга, несущего горе семье, дикий, грозный, приглушенный напев, а сквозь него жалобным плачем пробивалась Песнь семьи.

Скорпион легко полз вниз по веревке к ящику. Хуана чуть слышно, сквозь сжатые зубы, прошептала древнее заклинание и еще Богородицу. Но Кино не мог больше оставаться в неподвижности. Его тело бесшумно скользнуло по хижине — скользнуло бесшумно и плавно. Он шел, вытянув перед собой руки ладонями вниз, и не сводил со скорпиона глаз. А Койотито, лежавший в ящике, смеялся и протягивал к скорпиону ручонку. Скорпион почуял опасность, когда Кино был совсем близко. Он замер, и его хвост короткими рывками поднялся над спиной, и на хвосте полукругом блеснуло жало.

Кино стоял не дыша. Он слышал, как Хуана снова прошептала древнее заклинание, и он слышал злой вражеский напев. Он не смел двинуться, он ждал, когда скорпион двинется первым, а тот насторожился, стараясь разведать, откуда ему грозит смерть. Рука отца тянулась вперед — тянулась медленно, ровно. Хвост с жалом дернулся кверху. И в эту минуту смеющийся Койотито качнул веревку, и скорпион сорвался с нее.

Рука отца метнулась поймать, схватить, но скорпион пролетел мимо, упал ребенку на плечо и, едва коснувшись его, вонзил жало. И тут Кино поймал скорпиона, и, хрипло вскрикнув, раздавил, расплющил его пальцами. Он швырнул это месиво себе под ноги и ударил по нему кулаком, а Койотито зашелся криком от боли. Но Кино бил, топтал врага до тех пор, пока на земляном полу не остался только мокрый след. Зубы у Кино были оскалены, глаза бешено горели, а в ушах гремела Песнь врага.

Но ребенок был уже на руках у Хуаны. Она нашла место укуса, начинавшее краснеть. Она прижалась к ранке губами, сплюнула и снова стала сосать, а Койотито все кричал и кричал.

Кино стоял рядом; он не знал, что делать, он только мешал Хуане.

На крик ребенка сбежались соседи. Они высыпали из своих хижин. Брат Кино Хуан Томас и его толстая жена Аполония и четверо их детей столпились в дверях, загородив вход, из-за них выглядывали другие, а один маленький мальчик пробрался между ногами взрослых, чтобы как следует все увидеть. И те, кто стоял впереди, передавали тем, кто стоял сзади: «Скорпион. Ребенка укусил скорпион».

Хуана оторвала губы от места укуса. Ранка чуть увеличилась и, обескровленная после высасывания, побелела по краям, но красный отек распространился дальше, вздувшись твердым лимфатическим бугорком. Эти люди знали, что такое скорпион. Взрослые тяжело болеют от его укуса, а ребенку недолго и умереть. Они знали, что сначала будет отек, и жар, и спазмы в горле, потом начнутся желудочные колики, а потом, если яд успел глубоко проникнуть в ранку, Койотито умрет. Но жгучая боль от укуса постепенно стихала. Крики Койотито переходили в стоны.

Кино часто дивился железной воле своей терпеливой хрупкой жены. Она, такая покорная, почтительная, веселая, почти без единого крика выгибала спину дугой, рожая ребенка. Усталость и голод она сносила чуть ли не легче его самого. На веслах могла поспорить со взрослым мужчиной. И вот сейчас она решилась на такое, чего он никогда не ждал от нее.

— Доктора, — сказала она. — Пойди приведи доктора.

Это слово дошло до соседей, теснившихся на маленьком дворике за тростниковой изгородью. И они повторяли: «Хуана велит позвать доктора». Удивительная вещь, небывалая вещь — вдруг потребовать доктора. А если его приведут, это будет и вовсе чудо. Доктор никогда не ходит в поселок, где стоят тростниковые хижины. Да и зачем ему ходить сюда, если он пользует богачей, которые живут в каменных и кирпичных городских домах, и еле справляется с этим.

— Он не пойдет, — сказали те, кто стоял во дворе.

— Он не пойдет, — сказали те, кто стоял в дверях, и Кино сам так подумал.

— Доктор не пойдет к нам, — сказал Кино Хуане.

Она перевела на него взгляд, холодный, как взгляд львицы. Койотито был ее первенец — Койотито был для нее почти всем в мире. И Кино почувствовал решимость Хуаны, и музыка семьи стальным тембром зазвучала у него в ушах.

— Тогда мы пойдем к нему сами, — сказала Хуана, и она оправила свою темно-синюю шаль на голове, один конец ее перебросила на руку, положила в провес стонущего ребенка, а другим концом прикрыла ему лоб, чтобы свет не резал глаза. Люди, толпившиеся в дверях, подались назад, толкая тех, кто стоял сзади, и пропустили ее. Кино последовал за ней. Они вышли из калитки на изрезанную колеями дорогу, и соседи потянулись за ними.

Весь поселок принял участие в их беде. Бесшумно ступая босыми ногами, люди быстро двигались к центру города — впереди Хуана и Кино, за ними по пятам Хуан Томас и Аполония, колыхавшая на ходу своим огромным животом, потом — соседи, а ребятишки бежали рысцой справа и слева. Желтое солнце отбрасывало вперед на дорогу их черные тени, так что они ступали по своим теням.

Процессия подошла к тому месту, где тростниковые хижины кончились и начинался город с кирпичными и каменными домами, город, где на каждом шагу были глухие ограды, голые снаружи, а изнутри, в прохладных садиках с журчащей водой, сплошь увитые белыми, розовыми и ярко-красными цветами бугенвиллеи. Из этих скрытых от глаз садиков доносилось пение птиц, запертых в клетки, и плеск прохладной воды, струившейся на раскаленные плиты. Процессия пересекла залитую слепящим солнцем площадь и миновала церковь. Толпа росла и росла, и тем, кто второпях примыкал к ней, рассказывали шепотом, что ребенка укусил скорпион, что отец и мать несут его к доктору.

И новые участники процессии, особенно нищие с церковной паперти — великие знатоки финансовых вопросов, — быстро оглядывали старенькую синюю юбку Хуаны, примечали прорехи на ее шали, оценивали зеленую ленточку в косах, безошибочно определяли, сколько лет служит Кино его одеяло, сколько тысяч раз была стирана его одежда, и, убедившись, что они бедняки, шли вместе со всеми посмотреть, какой оборот примет эта драма. Четверо нищих с церковной паперти знали все, что делалось в городе. Лица молодых женщин, спешивших к исповеди, были для них открытой книгой, и когда женщины выходили из церкви, нищие сразу угадывали их грехи. Им были известны все мелкие городские сплетни и многие крупные преступления. Они спали в тени на паперти, не покидая своего поста, и видели каждого, кто даже украдкой шел в церковь искать утешения в своих скорбях. Доктора они тоже знали. Ничто не оставалось для них тайной — ни его невежество, жестокость, алчность, ни его ненасытность, ни его грехи. Они знали наперечет все неудачные аборты, которые он делал, знали, что милостыню он дает скупо — медяками. Они видели, как вносили в церковь тех, кого он отправил на тот свет. И, поскольку ранняя обедня кончилась и в делах было затишье, нищие — эти неустанные добытчики точных сведений о ближних — примкнули к процессии, любопытствуя, как разжиревший, обленившийся доктор поступит с ребенком бедняков, которого укусил скорпион.

Процессия подошла к широкой калитке в ограде докторского дома. Оттуда доносилось журчание воды и пение птиц, запертых в клетки, и шарканье длинных метел по плитняку. Из докторского дома доносился и вкусный запах поджаренной грудинки.

Кино в нерешительности стал перед калиткой. Этот доктор не был сыном его народа. Этот доктор принадлежал к той расе, которая почти четыре века избивала, и морила голодом, и грабила, и презирала соплеменников Кино, и так запугала их, что бедняки униженно подходили к этой двери. И как бывало всегда, когда Кино случалось сталкиваться с людьми этой расы, он вдруг почувствовал себя слабым и вдруг испугался чего-то и в то же время озлобился. Гнев и страх всегда шли рука об руку. Кино легче было бы убить этого доктора, чем заговорить с ним, ибо соплеменники доктора обращались с соплеменниками Кино, как с бессловесной скотиной. И когда Кино поднял правую руку к железному кольцу на калитке, гнев вспыхнул в нем, в ушах загремела музыка врага и губы его плотно сжались, но левая рука сама собой потянулась к шляпе. Железное кольцо громыхнуло о калитку. Кино снял шляпу и стал ждать. Койотито негромко стонал на руках у Хуаны, и она ласково прошептала ему что-то. Толпа сгрудилась вокруг них, чтобы ничего не проглядеть, ничего не прослушать.

Через минуту-другую широкая калитка чуть приотворилась. Кино увидел в эту щель зеленую прохладу садика и маленький плещущий фонтан. Человек, который выглянул оттуда, был его соплеменник. Кино заговорил с ним на древнем языке их племени.

— Малыша… нашего первенца… укусил скорпион, — сказал Кино. — Ему нужен искусный лекарь.

Щель уменьшилась; слуга не пожелал говорить на древнем языке.

— Минутку, — сказал он. — Пойду узнаю. — И, притворив калитку, запер ее изнутри на засов.

Слепящее солнце разбросало черные людские тени по белой каменной ограде.

Доктор сидел на постели у себя в комнате. На нем был красный муаровый халат, привезенный когда-то из Парижа и узковатый теперь в груди, если застегнуться на все пуговицы. На коленях у доктора стоял серебряный поднос с серебряной шоколадницей и чашечкой тончайшего фарфора, казавшейся до смешного маленькой, когда он брал ее своей огромной ручищей и подносил ко рту, держа большим и указательным пальцами, а остальные три растопырив, чтобы не мешали. Глаза его тонули в отечных мешках, углы рта были брюзгливо опущены. С годами доктор стал тучным и говорил хриплым голосом, потому что горло у него заплыло жиром. На столике рядом с кроватью торчали в стаканчике сигареты и лежал маленький восточный гонг. Мебель в комнате была громоздкая, темная, мрачная; картины — все религиозного содержания, а фотография только одна, да и то покойницы жены, вкушающей теперь райское блаженство, если этого можно было добиться мессами, которые оплачивались по ее завещанию. В свое время доктор, хоть и ненадолго, приобщился к большому миру, и всю его последующую жизнь заполнили воспоминания и тоска по Франции. Тогда, говорил он, я жил как цивилизованный человек, подразумевая под этим, что его скромные средства позволяли ему содержать любовницу и питаться в ресторанах. Он налил себе вторую чашку шоколада и раскрошил пальцами песочное печенье. Слуга подошел к открытой двери и остановился там, дожидаясь, когда его заметят.

— Ну? — спросил доктор.

— Какой-то индеец с ребенком. Ребенка укусил скорпион.

Доктор осторожно опустил чашку на поднос, прежде чем дать волю гневу.

— Только мне и дела, что лечить «каких-то индейцев» от укусов насекомых. Я врач, а не ветеринар.

— Да, хозяин, — сказал слуга.

— Деньги у него есть? — осведомился доктор. — Да нет! Они все безденежные. Я один во всем мире почему-то должен работать даром. Мне это надоело. Пойди узнай, есть у него деньги?

Вернувшись, слуга чуть приотворил калитку и посмотрел в щель на ожидающую ответа толпу. И на этот раз он заговорил на древнем языке:

— У тебя есть чем заплатить за лечение?

Кино сунул руку в потайной карман где-то под одеялом. Он вынул оттуда бумажку, сложенную вчетверо. Он стал бережно разворачивать ее по сгибам — один, другой, третий… и наконец там показались восемь мелких, плоских жемчужин. Они были уродливые, серые, точно маленькие язвы, и не имели почти никакой цены. Слуга взял их вместе с бумажкой и снова затворил калитку, но на этот раз ждать его пришлось недолго. Он отворил калитку ровно настолько, чтобы бумажка пролезла в щель.

— Доктор ушел, — сказал он. — Его позвали к тяжелобольному. — И быстро захлопнул калитку, потому что ему было стыдно.

И стыд волной прокатился по толпе. Она стала таять. Нищие вернулись на ступеньки паперти, слоняющиеся бездельники отправились слоняться дальше, а соседи разошлись, чтобы Кино, которого так опозорили у всех на глазах, не было стыдно перед ними.

Кино долго стоял у ограды докторского дома, и рядом с ним стояла Хуана. Медленно надел он свою просительно снятую шляпу. И вдруг наотмашь ударил кулаком по калитке. И удивленно посмотрел на рассеченные суставы и на кровь, струившуюся у него между пальцами.

II

Город теснился у широкого речного устья, подступая своими старыми желтыми домами к самому берегу Залива. А на берегу лежали вытащенные из воды найаритские лодки[43] — белые и голубые лодки, служившие уже не одному поколению, потому что их смолили особым водонепроницаемым составом, секрет изготовления которого принадлежал ловцам жемчуга. Лодки были высокобортные, стройные, с закругленным носом, закругленной кормой и мидельшпангоутом, где крепилась мачта с маленьким треугольным парусом.

Желтый песок подходил почти к самой воде, и там его сменяли водоросли и измельченная прибоем ракушка. В песке сновали, копошились крабы, а на отмелях среди битой ракушки то выскакивали, то снова прятались по своим крохотным норкам маленькие омары. Морское дно кишело всем ползающим, плавающим, тянущим ростки кверху. Тихая волна колыхала бурые водоросли, покачивала длинные листья зеленой зостеры, за которые цеплялись морские коньки. Ядовитые рыбы — пятнистые ботете — лежали на мягком слое зостеры, а над ними шныряли взад и вперед разноцветные крабы.

Голодные городские собаки и свиньи неустанно рыскали по берегу в надежде на то, что наступающий прилив выбросит на отмель дохлую рыбу или морскую птицу.

Утро было еще совсем молодое, но мглистый мираж уже возникал вдали. Дрожащий воздух, который одно увеличивает, а другое стирает совсем, стлался над Заливом, и в этой дрожащей зыби все казалось призрачным, обманывающим зрение; все в ней — и море и земля — обретало и четкую ясность, и смутность сновидения. Может быть, поэтому люди, живущие у Залива, полагаются больше на то, что им подсказывает внутренний голос, на то, что им подсказывает воображение, и не доверяют глазам — глаза обманывают, они сокращают даль и видят резкие контуры там, где их нет. В мангровой роще за городом с одного края стволы деревьев обрисовывались четко, как в линзе телескопа, а с другого — расплывались черно-зеленым пятном. Дальний берег Залива таял в зыбком тумане, похожем на воду. Во всем, что охватывал глаз, не было ни малейшей достоверности, нельзя было, положившись на зрение, знать, действительно ли ты видишь что-нибудь или перед тобой пустота. И люди, жившие у Залива, считали, что так бывает повсюду, и это не казалось им странным. Над водой нависла медно-мглистая дымка, и знойное солнце пронизывало ее и заставляло мерцать слепящими отсветами.

Тростниковые хижины ловцов жемчуга стояли в глубине отмели, справа от города, и лодки были вытащены на берег неподалеку от них.

Кино и Хуана медленно спустились к берегу и подошли к своей лодке — единственной ценности, которую Кино имел в этом мире. Лодка была очень старая, дед Кино привел ее из Найарита, а после него она досталась отцу Кино, а от отца перешла к Кино. Эта лодка была одновременно и его достоянием, и его кормилицей, ибо мужчина, имеющий лодку, может обещать женщине, что у нее будет хоть какая-то еда. Лодка — это спасение от голода. Каждый год Кино заново покрывал ее водонепроницаемым составом, способ изготовления которого тоже достался ему от отца. И сейчас он подошел к ней и, как всегда, нежно коснулся рукой ее носа. Он положил водолазный камень, корзинку и веревки на песок. Потом свернул вдвое одеяло и бросил его на нос лодки.

Хуана опустила Койотито на одеяло и прикрыла шалью, чтобы уберечь от палящего солнца. Койотито молчал, не плакал, но отек поднимался у него с плеча на шею и за ухо, лицо было опухшее, щеки горели. Хуана сошла в воду. Она собрала со дна бурых водорослей, сделала из них плоскую лепешку и приложила ее к отечному плечу мальчика, и это средство было ничем не хуже, а то и лучше тех, которые мог посоветовать доктор. Средству этому не хватало только одного — докторского авторитета, потому что оно было совсем бесхитростное и ничего не стоило. Желудочные колики не появились у Койотито. Вероятно, Хуана успела вовремя высосать яд из ранки, но высосать вместе с ядом собственную тревогу за их первенца ей не удалось. В ее молитвах не было прямой просьбы о выздоровлении ребенка — она молила о том, чтобы Кико нашел жемчужину, которой они могли бы расплатиться с доктором за лечение Койотито, ибо ход мыслей у людей, живущих около Залива, так же зыбок, как мираж, что встает над ним.

Кино и Хуана протащили лодку по песку к Заливу, и, когда она всплыла, Хуана села в нее, а Кино пошел рядом, подталкивая корму до тех пор, пока лодка не скользнула по воде всем корпусом, чуть подрагивая на прибрежной волне. Тогда они дружно опустили двусторонние весла, и лодка с шипением рванулась вперед, покрывая морщинками морскую гладь. Другие ловцы жемчуга уже давно вышли в море. Через несколько минут Кино увидел их сквозь дымку, стоявшую над тем местом, где была жемчужная банка.

Солнечный свет проникал сквозь воду до самой банки, и там, на каменистом дне, усеянном разломанными открытыми раковинами, лежали фестончатые жемчужницы. Это была та самая банка, которая в прошлые века вознесла короля Испании на первое место в Европе,[44] банка, которая давала ему деньги на ведение войн и одела богатыми ризами не одну церковь за упокой его души. Серые жемчужницы с похожими на юбку фестончиками по краям, облепленные рачками и маленькими крабами, оплетенные нитями водорослей жемчужницы. Случайности подстерегают жемчужницу ежеминутно — крохотная песчинка может попасть в складки мантии и вызвать там раздражение, и тогда мякоть, защищаясь от песчинки, будет обволакивать ее ровным слоем перламутрового вещества. И, раз начав, мякоть не перестанет обволакивать инородное тело до тех пор, пока его не выбросит оттуда волной или пока не погибнет сама жемчужница. Из века в век люди ныряли под воду и собирали жемчужницы с банок и вскрывали их створки в поисках песчинок, одетых слоем перламутрового вещества. Рыбы косяками держались поблизости от этих мест, поблизости от раковин, брошенных ловцами жемчуга, и выедали мякоть, заключенную под блестящей гладью их створок. Но зарождение жемчуга — дело случая, такая находка — редкое счастье, легкое похлопывание по плечу, которым удостаивает человека бог, или боги, или все они вместе.

У Кино были две веревки: одна — привязанная к камню, другая — к корзинке. Он снял с себя рубашку и брюки и положил шляпу на дно лодки. Вода была гладкая, словно подернутая маслом. В одну руку он взял камень, в другую — корзинку и скользнул через борт ногами вперед, и камень увлек его на дно. Пузырьки воздуха вскипели над ним и рассеялись, и толща воды прояснилась. Наверху, сквозь ее волнистую зеркальную чистоту он увидел днища лодок, скользивших по ней.

Кино двигался осторожно, чтобы не замутить воду илом и песком. Он продел правую ступню под веревку, которой был обвязан камень, и его руки заработали быстро, срывая жемчужницы с их ложа то по одной, то сразу по нескольку штук. Он клал их в корзинку. В некоторых местах раковины сидели так тесно одна к другой, что отставали сразу целыми сростками.

Народ Кино пел обо всем, что с ним случалось, обо всем, что существовало в мире. Он сложил песни рыбам, разгневанному морю и тихому морю, свету и тьме, луне и солнцу, и песни эти таились в глубине сознания Кино и его народа все до единой, даже забытые. И сейчас, когда Кино наполнял свою корзинку раковинами, в нем зазвучала песнь, и ритмом этой песни было его гулко стучащее сердце, которому подавало кислород дыхание, задержанное в груди, а мелодией песни были стайки рыб — они то соберутся облачком, то снова исчезнут, — и серо-зеленая вода, и кишащая в ней мелкая живность. Но в глубине этой песни, в самый ее сердцевине, подголоском звучала другая, еле слышная и все же неугасимая, тайная, нежная, настойчивая и временами прячущаяся за основной голос. Это была Песнь в честь Жемчужины, в честь Той, что вдруг найдется, ибо жемчужину могла подарить любая раковина, брошенная в корзинку. Удача и неудача — дело случая, и удача — это когда боги на твоей стороне. И Кино знал, что в лодке, там, наверху, его жена Хуана творит чудо молитвы, и лицо у нее застывшее, мускулы напряжены — она готова взять удачу силой, вырвать ее из рук у богов, ибо удача нужна ей, чтобы отек на плече у Койотито опал и не распространялся дальше. И так как нужда в удаче была велика и жажда удачи была велика, тоненькая тайная мелодия жемчужины — Той, что вдруг найдется, — звучала громче в это утро. Она ясно и нежно, целыми фразами вплеталась в Песнь подводного мира.

Гордость, молодость и сила позволяли Кино без всякого напряжения оставаться под водой больше двух минут, и он работал не спеша, выбирая самые крупные раковины. Потревоженные моллюски лежали с плотно сомкнутыми створками. Чуть правее от Кино громоздились камни, сплошь покрытые жемчужницами, но молодыми, еще негодными. Кино поплыл к камням, и там, под небольшим выступом, он увидел очень большую раковину, которая лежала одна, без своих сородичей. Створки у этой древней жемчужницы были приоткрыты, потому что ее охранял каменный выступ. И между похожими на губы кожными складками что-то блеснуло призрачным блеском — блеснуло и тут же исчезло, потому что створки раковины захлопнулись. Сердце у Кино забилось тугими толчками, и в ушах у него пронзительно запела мелодия Той, что вдруг найдется. Медленным движением он оторвал раковину от ее ложа и крепко прижал к груди. Он высвободил ногу из веревки, опоясывающей камень, и его тело поднялось на поверхность, черные волосы сверкнули на солнце. Он протянул руку через борт и положил раковину на дно лодки.

Хуана откинулась к правому борту, выравнивая лодку, пока он влезал в нее. Глаза у него горели, но, подчиняясь требованиям приличий, он вытянул из воды сначала камень, потом корзинку с раковинами. Хуана почувствовала его волнение и отвела взгляд в сторону. Не годится слишком сильно желать чего-нибудь. Иной раз это гонит удачу прочь. Желай, но не очень настойчиво, и будь деликатен по отношению к богу или богам. Хуана перестала дышать. Не спеша Кино открыл свой короткий острый нож. Он в раздумье посмотрел на корзинку. Может быть, лучше вскрыть ту раковину последней? Он вынул из корзинки маленькую жемчужницу, перерезал ей замыкательный мускул, ощупал пальцем складки мантии и бросил жемчужницу за борт. И тут он словно впервые увидел большую раковину. Он опустился на корточки, взял ее в руки и осмотрел со всех сторон. Бороздки раковины поблескивали на свету, переходя из черного цвета в коричневый, и на ней сидели только два-три маленьких рачка. Кино не решался открыть ее. То, что он видел, могло быть просто отсветом, случайно приставшим перламутровым осколком, а то и чистой игрой воображения. В этом Заливе с его неверным светом иллюзий больше, чем реальностей.

Но взгляд Хуаны не отрывался от Кино. Хуана не могла больше ждать. Она коснулась ладонью головы Койотито, прикрытой шалью.

— Открой, — чуть слышно проговорила она.

Кино ловким движением всунул нож между створок раковины. Он почувствовал, как напрягся у моллюска мускул. Он повел черенок ножа книзу, действуя им, как рычагом; замыкательный мускул, стягивающий обе створки, лопнул, и верхняя створка отскочила прочь. Похожий на губы моллюск съежился и тут же обмяк. Кино приподнял кожную складку, и там лежала она — огромная жемчужина, не уступающая в совершенстве самой луне. Она вбирала в себя свет и словно очищала его и отдавала обратно серебристым излучением. Она была большая — с яйцо морской чайки. Она была самая большая в мире.

У Хуаны перехватило дыхание, и она чуть застонала. А в ушах у Кино звенела тайная музыка Той, что вдруг найдется, звенела чистая, прекрасная, теплая и сладостная, сияющая и полная торжества. И в глубине огромной жемчужины проступали его мечты, его сновидения. Он отделил ее от умирающего моллюска, и положил на ладонь, и покатал на ладони, и увидел, что она совершенна по форме. Хуана подвинулась к нему, не сводя глаз с жемчужины, лежащей в его руке. Это была та самая рука, которую он разбил о калитку в ограде докторского дома, и рассеченная кожа на ее суставах посерела от соленой морской воды.

И Хуана бессознательно потянулась к Койотито, спавшему на отцовском одеяле. Она сняла примочку из водорослей и посмотрела на его плечо.

— Кино! — пронзительно крикнула Хуана.

Он отвел глаза от своей жемчужины и увидел, что отек у сына спадает, что его тельце побороло яд. И тогда пальцы Кино сомкнулись над жемчужиной, и он не совладал с собой. Он запрокинул голову и протяжно взвыл. Глаза у него закатились под лоб, из горла вырвался крик, тело повело судорогой.

Люди на других лодках испуганно оглянулись и тут же ударили веслами и наперегонки понеслись к лодке Хуаны и Кино.

III

Каждый город схож с живым организмом. У каждого города есть нервная система, голова, плечи, ноги. Города разнятся один от другого, двух одинаковых не бывает. И эмоциональная жизнь их идет полным ходом. Каким образом вести распространяются по городу — это загадка, разрешить которую нелегко. Вести летят быстрее, чем мальчишки могут сорваться с места и побежать раззванивать их; быстрее, чем женщины могут обменяться ими, переговариваясь через ограду.

Не успели Кино с Хуаной и с другими ловцами жемчуга подойти к тростниковым хижинам, как нервы города напряглись и завибрировали, принимая поразительную весть: Кино выловил Жемчужину — самую большую в мире. Не успели мальчишки, еле переводя дух, выговорить эти слова, как их матери уже все узнали. Поразительная весть пролетела мимо тростниковых хижин и пенящейся волной обрушилась на город с каменными и кирпичными домами. Она докатилась до священника, гуляющего по своему саду, поселила задумчивость в его очах и напомнила ему, что церковь нуждается в ремонте. Священник прикинул, сколько может стоить такая жемчужина, и стал припоминать, крестил ли он младенца Кино, венчал ли Кино с женой? Весть пришла к хозяевам магазинов, и они поглядывали на залежавшуюся на полках мужскую одежду.

Весть пришла и к доктору, в то время как на приеме у него сидела женщина, которую мучили не болезни, а старость, хотя ни она сама, ни доктор не хотели признать этого. И, когда выяснилось, кто такой Кино, доктор принял вид строгий, но доступный.

— Его ребенок — мой пациент, — сказал доктор. — Я лечу его от укуса скорпиона.

И он закатил заплывшие жиром глаза и вспомнил Париж. Комната, которую он снимал в Париже, представилась ему роскошной, его скуластая сожительница — прелестной, доброй девушкой, хотя про нее нельзя было сказать ни того, ни другого, ни третьего. Доктор устремил взгляд куда-то в пространство, мимо своей пожилой пациентки, и увидел себя в парижском ресторане, и гарсон откупоривал ему бутылку вина.

Раньше всех весть дошла до нищих на церковной паперти, и, услышав ее, нищие удовлетворенно захихикали, ибо они знали, что нет даятеля более щедрого, чем бедняк, которому привалило нежданное счастье.

Кино выловил Жемчужину — самую большую в мире. В городе по маленьким конторам сидели агенты, скупщики жемчуга. Скупщики сидели каждый в своей конторе и ждали, когда им принесут жемчужины, и лишь только продавцы появлялись, они начинали тараторить, торговаться, кричать и грозить, и это продолжалось до тех пор, пока цена не падала до такого уровня, ниже которого ловец жемчуга уже не мог пойти. И для низкой цены был свой предел, и преступать его скупщики не смели, ибо бывали случаи, что, отчаявшись, человек уходил и жертвовал свои жемчужины церкви. А когда сделка совершалась, скупщики оставались в конторе одни, и пальцы их нервно поигрывали жемчужинами, и они жалели, что эти драгоценности принадлежат не им. Ибо на самом-то деле скупщиков было немного — скупщик был только один, и он, этот один человек, рассадил своих агентов по разным конторам, чтобы создать видимость конкуренции. Поразительная весть проникла и в скупочные конторы, и глаза у скупщиков сузились, в кончиках пальцев появился легкий зуд, и каждый скупщик подумал, что не вечно же будет жить их хозяин, придется кому-нибудь со временем занять его место. И каждый из них представлял себе, как при наличии некоторого капитала он начнет свое собственное дело.

Многие вдруг воспылали интересом к Кино — им заинтересовались люди, занимающиеся торговлей, и люди, чающие подачек и помощи. Кино выловил Жемчужину — самую большую в мире. Сущность жемчужины смешалась с людской сущностью, и эта смесь выделила странный мутный осадок. От каждого человека вдруг потянулись какие-то нити к жемчужине Кино, и жемчужина Кино проникла в чужие сны, желания, вожделения, страсти, и лишь один человек стоял на пути к их утолению, и этот человек был Кино. И, как ни странно, все вдруг почувствовали в нем врага. Поразительная весть подняла со дна города нечто бесконечно злое и темное; темная муть была как скорпион, или как чувство голода, когда голодного дразнит запах пищи, или как чувство одиночества у влюбленного, когда его любовь безответна. Ядоносные железы города начали выделять яд, и город вспухал и тяжело отдувался под его напором.

Но Кино и Хуана ничего этого не знали. Им, таким счастливым и взволнованным, казалось, что все радуются их радостью. Хуан Томас и Аполония радовались, а ведь они оба тоже были частью того мира. Вечером, когда, солнце спряталось за горами Полуострова и опустилось в открытое море, Кино присел на корточки у себя в хижине рядом с Хуаной. И в тростниковую хижину набились соседи. Кино держал в руке свою огромную жемчужину, и она лежала, теплая и живая, у него на ладони. И мелодия жемчужины сливалась с Песнью семьи, и обе они звучали еще сладостнее от этого. Соседи разглядывали жемчужину, лежащую на ладони у Кино, и дивились — бывают же такие счастливцы на свете!

И Хуан Томас, который сидел на корточках по правую руку от Кино, ибо он приходился ему братом, сказал:

— Ты богач! Что же ты теперь будешь делать?

Кино ушел взглядом в свою жемчужину, а Хуана опустила ресницы и прикрыла лицо шалью, чтобы никто не заметил, как она волнуется. И в мерцающей жемчужине проступило все то, о чем Кино мечтал раньше и от чего отказался, ибо все это было несбыточно. Он увидел в жемчужине, как Хуана с Койотито на руках и сам он, Кино, стоят, преклонив колени, у высокого алтаря и священник венчает их, потому что теперь они смогут заплатить ему. Он тихо проговорил:

— Мы обвенчаемся… в церкви.

Он увидел в жемчужине, как они будут одеты: на Хуане — шаль, совсем новая, так что складки у нее еще коробятся, и новая юбка, и Кино приметил, что из-под длинной юбки Хуаны выглядывают туфли. Все видно в тепло мерцающей жемчужине! Сам он в новом белом костюме, и шляпа у него новая — не соломенная, а тонкого черного войлока, и ноги тоже обуты — и на нем не сандалии, а башмаки со шнуровкой. Но Койотито — вот кто красавец! Койотито в синем матросском костюмчике из американского магазина, и на голове у него маленькая капитанская каскетка — Кино запомнилась такая, когда к ним в город зашел пароход с туристами. Кино разглядел все это в излучающей свет жемчужине, и он сказал:

— Мы купим новую одежду.

И мелодия жемчужины трубным гласом запела у него в ушах.

А потом на ее нежно-серой поверхности проступили и другие вещи, которые Кино так хотелось иметь: гарпун взамен того, что он упустил в море год назад, — новый железный гарпун с кольцом на древке, и… (его мыслям нелегко было совершить такой скачок)… и карабин! А что же? Ведь он теперь богатый! И Кино увидел Кино в жемчужине — Кино, который держал в руках винчестер. Мечты, безудержные мечты! Но как приятно так помечтать! Его губы нерешительно выговорили это слово.

— Карабин, — сказал он. — Может быть, я куплю карабин.

И карабин опрокинул все барьеры. Казалось бы, это немыслимо, но стоило ему подумать о покупке карабина, как горизонт распахнулся перед ним, и он устремился дальше. Ибо сказано, что человек никогда не удовлетворяется достигнутым: дайте ему желаемое, и он попросит чего-нибудь еще. Да! Сказано — в умаление человеку, тогда как это один из самых замечательных его талантов, это талант, который возносит человека над животными, довольствующимися тем, что у них есть.

Соседи, толпившиеся в хижине, молча закивали в ответ на эти безудержные мечты. Но сзади кто-то прошептал: «Карабин. Он купит карабин».

Мелодия жемчужины торжествующим звоном стояла в ушах Кино. Хуана подняла голову и широко открытыми глазами посмотрела на Кино, дивясь его отваге, дивясь силе его мечты. А он, раздвинувший перед собой горизонты, был теперь словно провод под током. В жемчужине ему виделся Койотито, сидевший за маленькой партой, точь-в-точь такой, какую он увидел однажды, заглянув в открытую дверь школы. Койотито был в курточке, а сверху на курточку был выпущен белый воротничок, повязанный широким шелковым галстуком. Мало того! Койотито писал на большом листе бумаги. Кино свирепо посмотрел на своих соседей.

— Мой сын пойдет в школу, — сказал он, и соседи притихли.

Хуана громко передохнула. Глаза Хуаны, не отрывавшиеся от лица Кино, заблестели, и потом, словно проверяя, возможно ли такое чудо, она быстро перевела взгляд на Койотито, который лежал у нее на руках.

Лицо у Кино пророчески светилось.

— Мой сын будет листать и читать книги, и мой сын научится писать и понимать по-писаному. И мой сын выучит цифры, и тогда мы станем свободными людьми, потому что он будет все знать, а от него и мы все узнаем.

И Кино увидел в жемчужине, как он сам и Хуана сидят на корточках перед маленьким костром в тростниковой хижине, а Койотито читает им по большой книге.

— Вот что нам даст эта жемчужина, — сказал Кино.

Он ни разу в жизни не произносил столько слов подряд, и ему стало страшно своей многоречивости. Его пальцы сомкнулись над жемчужиной и погасили ее. Кино стало страшно, как бывает страшно человеку, когда он скажет: «Так будет», — не зная, что его ждет впереди.

И соседи поняли, что у них на глазах свершилось великое чудо. Они поняли, что тот день, когда Кино нашел жемчужину, положит для них начало новому летосчислению и что толки об этом дне не затихнут долгие годы. Если все, о чем говорил Кино, исполнится, они станут рассказывать, какой он тогда был, и что он сказал, и как блестели у него глаза, и в конце своего рассказа добавят: «Кино словно преобразился. Великая сила вошла в него, и с этого все и началось. Видите, чем он стал теперь! И все это произошло у меня на глазах!»

А если замыслы Кино пойдут прахом, те же самые соседи будут рассказывать так: «С этого все и началось. Безумие охватило его, и он говорил безумные слова. Да хранит нас Господь от такой беды! Господь покарал Кино, ибо он взбунтовался против нашей жизни. Видите, что с ним стало! И я сам был при том, как разум покинул его».

Кино взглянул на свою сжатую в кулак руку и увидел запекшуюся кровь и кожу, стянувшуюся на суставах, разбитых о докторскую калитку.

Сумерки сгущались. Хуана перехватила шаль пониже, пристроила туда ребенка, так чтобы он лежал у ее бедра, подошла к ямке для костра и откопала уголек в золе и стала раздувать его, подкладывая сверху сломанные сухие ветки. Отсветы огненных язычков заплясали по лицам соседей. Соседи знали, что давно пора ужинать, но им не хотелось уходить.

Стало совсем темно, и отблески костра дотянулись до тростниковых стен, когда у входа в хижину возник шепот, и слова, сказанные там, шепотом же передавались из уст в уста.

— Отец идет… идет священник.

Мужчины обнажили головы и попятились от двери, а женщины прикрыли шалями лица и опустили глаза. Кино и его брат Хуан Томас встали. В хижину вошел священник — седой, стареющий человек со старчески дряблым лицом и по-молодому острым взглядом. «Дети» — называл он этих людей и, как с детьми, обращался с ними.

— Кино, — мягко начал он, — ты получил имя в честь великого мужа — великого отца церкви. — Это прозвучало как благословение. — Твой покровитель покорил пустыню и смягчил сердца твоих соплеменников. Известно ли тебе это? Так написано в книгах.

Кино быстро взглянул на головку Койотито, прижавшуюся к бедру Хуаны. Настанет день, подумал, он, когда этот мальчик будет знать, что написано в книгах и чего там нет. Мелодия жемчужины умолкла, а вместо нее Кино услышал ту, другую — утреннюю. Медленной, тонкой струйкой зазвенел напев зла, вражеский напев, но он был еще слабый, еще отдаленный. И Кино оглядел своих соседей, стараясь угадать, с кем из них проникла сюда эта песнь.

Священник заговорил снова:

— Мне сказали, что ты нашел сокровище — огромную жемчужину.

Кино разжал руку и протянул ее на свет, и священник чуть слышно ахнул, пораженный величиной и прелестью жемчужины. И он сказал:

— Я надеюсь, сын мой, что ты не забудешь возблагодарить Того, кто даровал тебе такое счастье, и испросишь его водительства на будущее.

Кино молча кивнул, и вместо него тихо ответила Хуана:

— Мы не забудем, отец. И теперь мы обвенчаемся. Так сказал Кино. — Она обвела соседей взглядом, ища подтверждения своим словам, и они торжественно склонили головы.

Священник сказал:

— Приятно знать, что ваши первые мысли — мысли благочестивые. Да хранит вас Господь, дети мои. — Он повернулся и не спеша пошел к выходу, и люди расступились перед ним.

Но пальцы Кино снова сомкнулись вокруг жемчужины, и он подозрительно посмотрел по сторонам, потому что недобрая песнь снова зазвучала у него в ушах, зазвучала пронзительно, приглушая мелодию жемчужины.

Соседи один за другим разошлись по своим хижинам, и Хуана присела у костра и поставила на маленький огонь глиняный горшок с фасолью. Кино подошел к двери и выглянул наружу. Как и всегда, до него донесся запах дыма от костров, и он увидел затуманенные звезды и, почувствовав вечернюю сырость, прикрыл ноздри краем одеяла. Тощая собака опять подбежала к нему и приветственно затрепыхалась всем телом, точно флаг на ветру, но Кино обратил к ней взгляд и не увидел ее. Он прорвался сквозь кольцо горизонта в холодную пустоту. Он чувствовал себя одиноким, беззащитным, и в стрекотанье цикад, в скрипучих голосах квакш, в урчанье лягушек ему слышался напев врага. Кино чуть вздрогнул и плотнее прикрыл ноздри краем одеяла. Жемчужина была все еще зажата у него в руке, зажата крепко, и он чувствовал ладонью, какая она гладкая и теплая.

За спиной у Кино Хуана пошлепывала руками по лепешкам, прежде чем положить их на глиняный противень. Кино чувствовал позади себя тепло и нежность, и Песнь семьи звучала там, словно мурлыканье котенка. Но теперь, сказав вслух, что его ждет впереди, он тем самым создал свое будущее. Замысел — это реальная вещь, и то, что ты замышляешь, живет в тебе. Замысел, родившийся и уже зримый, становится реальностью в ряду других реальностей. Он существует, его уже нельзя разрушить, но на него легко посягнуть. И будущее Кино стало такой реальностью, и лишь только оно утвердилось, другие силы — разрушительные — потянулись к нему, и Кино знал это и должен был готовиться к тому, чтобы отразить их посягательства. И еще Кино знал, что боги не любят людских замыслов, не любят, когда людям сопутствует успех, разве только если его приведет случай. Он знал, что боги мстят человеку, добившемуся успеха своими собственными силами. И, зная это, Кино страшился своих замыслов, но, поскольку они уже существовали, разрушить их он не мог. И чтобы оградить свои замыслы от всяких посягательств, он постепенно заковывал себя в броню — один против всего мира. Его глаза, его разум нащупали опасность задолго до того, как она появилась.

Стоя в дверях, он увидел, что вдоль изгороди идут двое и один человек несет фонарь, который освещает землю и ноги их обоих. Они свернули к проходу в тростниковой изгороди и подошли к его хижине. И Кино узнал их: один был доктор, а другой — слуга, который отворил ему калитку утром. Рассеченные суставы его правой руки словно обожгло огнем, когда он увидел, кто идет к нему.

Доктор сказал:

— Меня не было дома, когда ты приходил утром. Но теперь я освободился и решил сразу же прийти посмотреть твоего ребенка.

Кино стоял на пороге, загораживая плечами вход в хижину, и ненависть бушевала в его глазах — ненависть и страх, ибо вековая покорность глубоко сидела в нем.

— Ребенок почти здоров, — отрывисто проговорил он.

Доктор улыбнулся, но его глаза в отечных мешках не улыбались.

Он сказал:

— Укусы скорпиона дают иной раз неожиданные последствия, друг мой. Как будто наступает явное улучшение, и вдруг, когда никто этого не ждет…

Доктор надул губы и сделал ими «пуфф!», показывая, как скоро может наступить конец. И он переложил свою черную сумку с инструментами из правой руки в левую, так чтобы на нее упал свет фонаря, ибо ему было хорошо известно, что народ Кино любит всякие инструменты и верит в их могущество.

— Иной раз, — ровным голосом продолжал доктор, — иной раз у больного вдруг начинает сохнуть нога, или он слепнет, или становится горбуном. О! Мне ли не знать, что такое скорпион, друг мой, и я умею лечить от его укусов.

Кино почувствовал, как его ненависть и ярость испаряются, и на их место приходит страх. Он ничего не понимает в болезнях, а доктор, может быть, действительно умеет лечить. Рисковать нельзя — нельзя отгораживаться от доктора своим явным невежеством. Доктор, может быть, все понимает. Кино загнан в ловушку, всегда расставленную перед людьми его народа, и он не вырвется из нее до тех пор, пока не будет знать наверное, что написано в книгах и чего там нет. Да! Рисковать нельзя — нельзя подвергать опасности ни жизнь, ни прямую спинку Койотито. Кино отступил в сторону и пропустил доктора и его слугу в тростниковую хижину.

Хуана поднялась от огня и попятилась в угол и прикрыла ребенку лицо кистями шали. А когда доктор подошел к ней и протянул руку, она судорожно прижала Койотито к груди и метнула взгляд на Кино, и увидела, как блики огня перебегают по его лицу.

Кино молча кивнул ей, и только тогда она позволила доктору взять ребенка.

— Посвети мне, — сказал доктор, и, когда слуга поднял фонарь, доктор внимательно оглядел ранку на плече у Койотито. Он задумался на минуту, а потом завернул ребенку верхнее веко и посмотрел глазное яблоко. Он покачал головой, не отпуская сучившего ножками Койотито.

— Так я и думал, — сказал доктор. — Яд проник глубоко и скоро сделает свое дело. Поди сюда, посмотри. — Он снова завернул ребенку верхнее веко. — Видишь — посинело. — И Кино с ужасом убедился, что и вправду глазное яблоко у Койотито голубоватое. А кто знает, может быть, оно у него всегда такое? Но ловушка была поставлена. Кино не посмел рисковать.

Отечные глаза доктора подернулись слезой.

— Я дам ему лекарство, может быть, оно поборет яд, — сказал он, передавая ребенка отцу.

И доктор вынул из своей сумки маленький пузырек с белым порошком и желатиновую капсулу. Он всыпал порошок в капсулу, закрыл ее, вложил в другую — побольше и закрыл и эту. Дальнейшее было сделано ловко, умело. Доктор взял ребенка у Кино и, ухватив его двумя пальцами за нижнюю губу, открыл ему рот. Толстые пальцы доктора сунули капсулу на самый корень языка, так что ребенок не мог выплюнуть ее, а потом доктор поднял с пола маленький кувшин и дал Койотито глотнуть пульки — и все. Доктор снова посмотрел ему глазное яблоко, поджал губы и будто задумался.

Но вот он отдал ребенка Хуане и повернулся к Кино:

— Действие яда должно сказаться в течение часа. Если лекарство подействует, ребенок выживет. Через час я приду. Может быть, я поспел вовремя и спасу его. — Он глубоко вздохнул и вышел из хижины, и слуга с фонарем последовал за ним.

Хуана держала ребенка у себя под шалью и смотрела на него, сама не своя от волнения и страха. Кино подошел к ней, откинул край шали и тоже посмотрел на Койотито. Он поднял руку, чтобы оттянуть ему веко, и только тогда увидел, что жемчужина все еще зажата у него в руке. Он подошел к ящику у стены и вынул оттуда небольшую тряпицу. Он завернул в нее жемчужину, вырыл пальцами ямку в дальнем углу хижины, положил туда этот крошечный сверток, забросал его землей и разровнял место, так чтобы ничего не было видно. Потом вернулся к костру, около которого, не сводя глаз с лица Койотито, сидела Хуана.

Придя домой, доктор опустился в кресло и посмотрел на часы. Слуги подали ему легкий ужин — шоколад с песочным печеньем и фрукты, и доктор сидел, недовольно глядя на все это.

В соседних хижинах впервые обсуждалось то, чему было суждено долгие годы служить темой всех бесед, всех толков и пересудов. Соседи показывали друг другу, какая огромная эта жемчужина, соединяя кончики большого и указательного пальцев, и легкими, ласкающими движениями рук старались передать, до чего же она прекрасна. С этого дня соседи будут пристально следить за Кино и Хуаной, следить, не вскружило ли им голову богатство — ведь богатство кружит голову всем. Соседи знали, почему доктор пришел к Койотито. Доктор был плохой актер, и все догадались о цели его прихода.

А в Заливе маленькие рыбешки, сбившиеся плотным косяком, сверкали чешуей в воде, спасаясь от косяка крупных рыб, которые гонялись за ними, чтобы сожрать их. И людям, сидевшим по тростниковым хижинам, было слышно, как идет эта бойня, как мелочь со свистом рассекает волну, а хищники, стремительно вырываясь на поверхность, шлепают по воде плавниками и хвостом. Испарения поднимались над Заливом и солеными капельками оседали на кустах, кактусах и низкорослых деревьях. И мыши сновали по земле, а маленькие ночные ястребки бесшумно охотились на них.

Костлявый черный щенок с золотисто-огненными подпалинами над глазами подошел к дверям хижины Кино и заглянул туда. Он чуть не отвихлял себе зад, когда Кино скользнул по нему взглядом, и сразу затих, лишь только Кино отвел от него глаза. Щенок не вошел в хижину, а, сидя у порога, с безумным интересом следил за тем, как Кино ел фасоль из маленького глиняного горшочка, как он вытер его дочиста лепешкой, съел и лепешку и запил все это пулькой.

Поужинав, Кино стал свертывать папиросу, как вдруг Хуана резко вскрикнула:

— Кино!

Он взглянул на Хуану, встал и быстро подошел к ней, потому что в глазах Хуаны был ужас. Он нагнулся и ничего не разглядел в полумраке. Он подкинул ногой веток в ямку, чтобы костер разгорелся ярче, и тогда огонь осветил головку Койотито. Лицо у ребенка было все красное, горло судорожно подергивалось, в уголках рта проступила густая слюна. У Койотито начинались желудочные колики, и ему было совсем плохо.

Кино стал на колени рядом с женой.

— Значит, доктор говорил правду, — сказал он, сказал и самому себе и жене, потому что мысли у него были все еще злые, недоверчивые и он все еще не забыл про белый порошок. Покачиваясь взад и вперед, Хуана жалобно затянула Песнь семьи, точно ею можно было отогнать беду, а ребенка тошнило, и он корчился у нее на руках. Кино был весь во власти своих сомнений, и напев зла гудел у него в ушах, почти заглушая песнь Хуаны.

Доктор выпил чашку шоколада, подобрал со скатерти крошки песочного печенья и отправил их в рот. Потом он вытер пальцы салфеткой, посмотрел на часы, поднялся и взял свою сумку.

Весть о том, что ребенку стало хуже, быстро облетела тростниковые хижины, потому что после голода болезнь — самый страшный враг бедняков. И кое-кто из соседей тихо говорил: «Вот видите! По пятам за удачей идут ее пагубные друзья». И они вставали, покачивая головой, и шли к хижине Кино. Прикрывая краем одеяла ноздри от сырости, соседи со всех сторон спешили в темноте к хижине Кино, и скоро там опять стало тесно. Люди стояли и смотрели на Койотито и время от времени коротко переговаривались между собой о том, как это грустно, что такая беда случилась в день радости, и добавляли: «Все в руках Божиих».

Старухи присели на корточках рядом с Хуаной и пытались помочь ей, а если не помочь, так хоть утешить.

Доктор быстро вошел в хижину в сопровождении своего слуги. Он разогнал старух, точно это были куры. Он взял ребенка, осмотрел его и пощупал ему лоб.

— Яд оказывает свое действие, — сказал доктор. — Но я буду бороться с ним. Сделаю все, что могу.

Он попросил воды и капнул в кружку три капли нашатырного спирта, потом разжал Койотито зубы и влил раствор ему в рот. Койотито пронзительно закричал, давясь и выплевывая лекарство, а Хуана, как обезумевшая, смотрела на него. Возясь с ребенком, доктор приговаривал:

— Счастье, что я умею лечить от укусов скорпиона, не то… — И доктор пожал плечами, давая этим понять, что было бы, если бы не его уменье.

Но Кино, еще не расставшийся со своими подозрениями, все смотрел и смотрел на раскрытую докторскую сумку и видневшийся в ней пузырек с белым порошком. Мало-помалу судороги прекратились, и Койотито затих на руках у доктора. А потом он глубоко вздохнул и задремал, измученный приступами рвоты.

Доктор передал Койотито с рук на руки Хуане.

— Теперь дело пойдет на поправку, — сказал он. — Я выиграл бой.

И Хуана обожающими глазами посмотрела на него.

Доктор уже закрывал свою сумку. Он спросил:

— Когда же ты думаешь расплатиться со мной? — Он проговорил это даже ласково.

— Я расплачусь, как только продам жемчужину, — ответил Кино.

— У тебя есть жемчужина? И хорошая жемчужина? — заинтересовался доктор.

И тут хором вступили соседи:

— Он выловил самую большую в мире! — наперебой кричали они и, сомкнув кончики большого и указательного пальцев, показывали, какая она огромная, эта жемчужина.

— Кино разбогатеет, — перебивая один другого, говорили соседи. — Такой жемчужины еще никто не видел.

Доктор сделал удивленное лицо.

— Первый раз слышу. А где ты держишь свою жемчужину? В надежном месте? Хочешь, я спрячу ее у себя в сейфе?

Кино прикрыл глаза веками, и на скулах у него проступили желваки.

— Место надежное, — сказал он. — Завтра я продам ее и заплачу вам.

Доктор пожал плечами, но его слезящиеся глаза, не отрываясь, смотрели в глаза Кино. Он был уверен, что жемчужина спрятана в хижине, и следил, не взглянет ли Кино на то место, где она зарыта.

— Будет очень жаль, если жемчужину украдут у тебя до того, как ты ее продашь, — сказал доктор и заметил, что Кино невольно метнул взгляд на пол, к угловой стойке хижины.

Когда доктор ушел и соседи нехотя разбрелись по домам, Кино присел на корточки у тлеющих в ямке углей и стал прислушиваться к ночным звукам — к шороху легкой прибрежной волны и лаю собак где-то вдалеке, к шелесту ветерка на крыше тростниковой хижины и к приглушенным голосам соседей, доносившимся из других хижин поселка. А голоса не умолкали, потому что сон у этих людей прерывистый: они проснутся среди ночи, поговорят и опять засыпают. И, посидев у тлеющего костра еще несколько минут, Кино встал и подошел к двери.

Он втянул ноздрями воздух и прислушался, не подползает ли, не крадется ли кто, и его глаза впивались в ночную темноту, ибо Песнь зла не стихала, а вместе с ней не стихали ни гнев, ни страх в сердце Кино. Приглядевшись, прислушавшись к ночи, он вернулся в хижину, подошел к угловой стойке, откопал жемчужину и, вырыв под циновкой другую ямку, положил ее туда и прикрыл сверху землей.

А Хуана, сидевшая у костра, следила за ним недоумевающим взглядом, и, когда он спрятал жемчужину, она спросила:

— Кого ты боишься?

Кино искал слово, нужное для ответа, и, найдя его наконец, сказал:

— Всех. — И почувствовал, как твердая броня одевает ему сердце.

Они легли на циновку, и в эту ночь Хуана не стала класть ребенка в ящик, подвешенный к потолку, а взяла его к себе и прикрыла ему лицо своей шалью. И вскоре в ямке для костра один за другим погасли все угольки.

Голова у Кино горела даже во сне, и ему снилось, что Койотито научился читать и что теперь он, его сын и сын его народа, расскажет своему отцу всю правду. Койотито читал книгу — огромную, величиной с дом, буквы в ней были большие, каждая величиной с собаку, и слова скакали и резвились по ее страницам. А потом на книгу упала густая тень, и сейчас же вслед за этим снова зазвучал злой напев, и Кино беспокойно заворочался во сне, и при первом же его движении глаза у Хуаны открылись. Кино проснулся, но злой напев все еще пульсировал у него в ушах, и он лежал в темноте, насторожившись всем своим существом.

И вдруг из дальнего угла хижины до него донесся звук, такой слабый, что, может статься, это только почудилось ему, затаенный шорох, бесшумная поступь, почти невнятное «х-х» сдерживаемого дыхания. Кино сам перестал дышать, прислушиваясь, и он знал: то темное, что таится в его доме, тоже не дышит и тоже прислушивается. Минуту-две в дальнем углу хижины все было тихо. Кино мог бы подумать, что он ошибся. Но рука Хуаны предостерегающе подкралась к его руке, и тут звук послышался снова: шорох шагов по утоптанному полу и царапанье пальцами по земле.

К сердцу Кино волной подступил смертельный страх, а вслед за страхом, как всегда, — гнев. Рука его метнулась к груди, туда, где висел на шнурке нож, и он вскочил с циновки и, хрипя, фыркая, как разъяренная кошка, бросился на то темное, что таилось в углу его дома. Он нащупал рукой мягкость ткани, ударил ножом, промахнулся, снова ударил, почувствовал, что нож распорол ткань, и тут мозг ему пронзило молнией, и его обожгло взрывом боли. Шорох у порога, быстро удаляющийся топот ног — и все стихло.

Кино почувствовал, что со лба у него течет теплая кровь, услышал зов Хуаны:

— Кино! Кино!

И в голосе ее был ужас. Тогда холодное спокойствие пришло к нему, так же стремительно, как минуту назад гнев, и он сказал:

— Я жив. Здесь больше никого нет.

Он ощупью пробрался к циновке. А Хуана уже была у костра. Она раскопала в золе уголек, бросила на него разорванных кукурузных листьев, подула на них, и по хижине заплясали маленькие отсветы огня. А потом Хуана достала из потайного места огарок освященной свечки, зажгла его и поставила на камень у костра. Хуана двигалась быстро и тихо напевала все время. Она намочила край своей шали в воде и вытерла Кино кровь со лба.

— Ничего, — сказал Кино, но голос и глаза были у него угрюмые, холодные, и ненависть росла в нем.

И тогда напряжение, кипевшее в Хуане, прорвалось наружу, губы у нее сжались тонкой полоской.

— Эта жемчужина недобрая! — крикнула Хуана. — В ней грех! Она погубит нас! — В голосе Хуаны зазвучали пронзительные нотки. — Выбрось ее, Кино. Давай раздавим ее жерновом. Давай закопаем ее и забудем то место. Давай бросим ее назад в море. Она несет с собой беду. Кино, муж мой! Она погубит нас! — И в отблесках огня, плясавшего по хижине, губы и ресницы Хуаны дрожала от страха.

Но во взгляде Кино была непоколебимость, и волю его тоже ничто не могло поколебать.

— Когда мы еще дождемся такого? — сказал он. — Наш сын должен учиться в школе. Он должен разорвать путы, которые держат нас.

— Она принесет нам гибель! — крикнула Хуана. — Всем нам, даже нашему сыну.

— Молчи, — сказал Кино. — Довольно говорить. Утром мы продадим жемчужину, и все, что в ней есть недоброго, уйдет, останется только хорошее. Молчи, жена. — Его темные глаза хмуро уставились на огонь, и тут он впервые почувствовал, что все еще держит нож в руке, и взглянув на стальное лезвие, увидел на нем узкую полоску крови. Секунду он колебался, а потом, вместо того чтобы вытереть нож о брюки, счистил с него кровь, ударив им в землю.

Вдали уже начали перекликаться петухи, и в воздухе потеплело — рассвет был близок. Утренний ветер покрывал рябью гладь речного устья, шелестел листвой мангровых деревьев, и маленькие волны все чаще и чаще набегали на мелкую ракушку прибрежной кромки. Кино приподнял циновку, откопал свою жемчужину и положил ее перед собой.

И красота жемчужины, зыбко мерцающей серебром при свете огарка, обманула его своей прелестью. Она была такая красивая, такая нежная, и у нее была своя песнь — песнь, полная обещаний, сулящая радость, надежное будущее, покой. Ее теплое свечение было как целебное снадобье на саднящую рану, как стена, ограждающая от обид. Она навсегда захлопывала дверь перед голодом. И, по мере того как Кино смотрел на нее, взгляд у него становился все мягче и напряженность сходила с лица. Он видел маленькое отражение огарка в серебристой поверхности жемчужины, он слышал чудесную песнь подводного царства, музыку рассеянного зеленого света на морском дне. Взглянув на него украдкой, Хуана увидела, что он улыбается. И, так как они были все же одним существом, одной волей, она улыбнулась вместе с ним.

И в утро этого дня их приласкала надежда.

IV

Не достойна ли удивления зоркость, с какой каждый маленький городок следит и за самим собой, и за отдельными единицами, составляющими его целое. Если мужчина, женщина, ребенок живет, придерживаясь раз и навсегда установленных правил, и не нарушает обычаев, не отличается от других мужчин, женщин и детей, не идет на риск новизны, не страждет каким-нибудь недугом и не грозит ни душевному покою, ни размеренному течению жизни города, тогда эта единица пребывает в неизвестности и ничем не дает знать о себе. Но пусть только кто-нибудь один сделает шаг в сторону от рутины мысли или от раз заведенного, надежного порядка вещей, и нервы горожан сейчас же отзовутся на это, нервная система города сейчас же придет в действие. И тогда каждая отдельная единица сообщается с другими такими же единицами.

И вот ранним утром по всему городу Ла-Пас разнеслась весть, что днем Кино пойдет продавать свою жемчужину. Это стало известно соседям в тростниковых хижинах и ловцам жемчуга, это стало известно в китайских бакалейных лавках; это стало известно в церкви, потому что служки перешептывались между собой, делясь последней новостью о жемчужине. Слух об этом дошел и до монахов; нищие на церковной паперти обсуждали его, ибо им-то наверняка предстояло вкусить от первых плодов удачи, выпавшей на долю Кино. Мальчишки встретили эту новость восторженными криками, но больше всех она взволновала скупщиков жемчуга, и когда день наступил, каждый скупщик уже сидел у себя в конторе наедине со своим черным бархатным лотком и кончиками пальцев катал по нему жемчужины и заранее репетировал свою роль в предстоящем событии.

Издавна принято было считать, что скупщики жемчуга ведут свои дела каждый сам по себе и перехватывают друг у друга жемчужины, которые приносят им на продажу. И когда-то действительно так и было. Но этот порядок не оправдал себя, ибо, горячась, скупщики частенько переплачивали ловцам жемчуга, и мириться с таким расточительством в конце концов не пожелали. В дальнейшем остался только один скупщик — многорукий скупщик, и люди, которые сидели по своим конторам в ожидании Кино, знали заранее, сколько они предложат за его жемчужину, сколько надбавят и на какие пойдут ухищрения, чтобы сбить цену. И хотя эти скупщики работали не на процентах, а получали только свое жалованье, их трепала лихорадка, ими владел охотничий азарт, потому что человек, которому по роду его занятий надлежит сбивать цену, торгуется с радостью, с восторгом и сбивает ее настолько, насколько это удается ему. И так всякий из нас на любом жизненном поприще действует в полную меру своих способностей и выполняет все от него зависящее, что бы мы там ни думали сами о себе. Скупщик жемчуга остается скупщиком жемчуга независимо от того, получит ли он награду за свои труды, повысят ли его в должности, удостоят ли похвалы, и самый лучший, самый удачливый среди них тот, кто покупает жемчуг по самой низкой цене.

Солнце, желтое и горячее в то утро, поднимало испарения с речного устья и с Залива и серебристо-дымчатыми шарфами развешивало их в воздухе, а воздух дрожал, и даль расплывалась в нем. К северу от города над Заливом стоял мираж — отображение горы, которая была больше чем в двухстах милях отсюда, и отвесные склоны этой горы были укутаны сосновыми лесами, а над линией лесов она вздымалась в небо голой скалистой вершиной.

В утро этого дня лодки лежали на берегу, никто не вышел на ловлю жемчуга, ибо в городе ожидались важные события, надо было присутствовать при них и видеть собственными глазами, как Кино пойдет продавать свою огромную жемчужину.

В утро этого дня обитатели тростниковых хижин засиделись за завтраком, и каждый из них говорил о том, что бы он сделал, если бы жемчужина досталась ему. И один человек сказал, что он принес бы ее в дар святому отцу в Риме. Другой — что он уплатил бы за помин души всех своих родственников на тысячу лет вперед. Третий предпочитал, выручив деньги за жемчужину, раздать их беднякам Ла-Паса, а четвертый прикидывал, сколько можно сделать добра на такую большую сумму, скольких можно осчастливить, выручить, спасти. Соседи надеялись, что свалившееся на Кино богатство не вскружит ему голову, не превратит его в черствого богача, не привьет ему дурных черенков от дичка скупости, злобы и бессердечия. Ибо Кино любили в поселке, и было бы жаль, если бы жемчужина принесла ему гибель. «У него такая хорошая жена Хуана, — говорили соседи, — и такой славный мальчик Койотито, и ведь Койотито — не последний, будут и другие дети. Неужели огромная жемчужина погубит их всех?»

Для Кино и Хуаны утро этого дня было лучшим за всю их жизнь, и они могли сравнить его только с тем днем, когда родился Койотито. Этот день положит начало всем последующим. И они будут говорить: «Это было за два года до того, как мы продали жемчужину». Или: «Это было спустя полтора месяца после того, как мы продали жемчужину». Хуана решила, что в такой день можно на все махнуть рукой, и она одела Койотито в платьице, которое береглось к его крещению, когда будет чем заплатить за крещение. И Хуана расчесала волосы, вплела в косы красные ленты, завязала концы бантиками и нарядилась в свою свадебную юбку и кофточку. Когда все приготовления подошли к концу, солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Рубашка и брюки у Кино были хоть и рваные, но чистые, и в этот день он последний раз надевал на себя лохмотья. Ибо завтра, а может статься, даже сегодня, у него будет все новое.

Соседи, посматривавшие сквозь щели в стенах на дверь хижины Кино, тоже были одеты и готовы к выходу. Собираясь вместе с Кино и Хуаной идти продавать жемчужину, никто из них не испытывал ни малейшего чувства неловкости. Так и следовало поступить в этот знаменательный день, надо быть сумасшедшим, чтобы не пойти вместе с Кино и Хуаной. Останься они дома, это можно было бы счесть чуть ли не знаком недружелюбия с их стороны.

Хуана бережно надела шаль на голову, и один ее конец спустила по правому боку и перекинула через правую руку, так что получилось нечто вроде маленькой люльки, и в эту люльку она посадила Койотито — пусть все увидит, и не только увидит, а может быть, и запомнит. Кино надел широкополую соломенную шляпу и потрогал тулью рукой — все ли в порядке, ибо надевать ее следовало не на затылок и не набекрень, как любит носить шляпы бесшабашная, неженатая молодежь, и не прямо, как носят люди пожилые, а чуть на нос, что должно было подчеркивать напористость, деловитость и силу воли ее обладателя. О многом можно судить по тому, как сидит у человека шляпа на голове! Кино сунул ноги в сандалии и завязал ремешки. Огромная жемчужина была завернута в кусок мягкой замши и положена в кожаный мешочек — в нагрудный карман. Кино аккуратно скатал одеяло в длину, перебросил его через левое плечо, и теперь они были готовы — все трое.

Полный достоинства, Кино вышел из своей хижины, а следом за ним Хуана с Койотито на руках. И на промытой отливом дороге к ним один за другим присоединились соседи. Хижины извергали на улицу взрослых, выплескивали детей. Но цель этого шествия была такая серьезная, что только один человек шагал рядом с Кино, и это был его брат Хуан Томас.

Хуан Томас наставлял младшего брата.

— Смотри, как бы тебя не обманули. Надо действовать осмотрительно, — говорил он.

— Очень осмотрительно, — согласился с ним Кино.

— Мы не знаем, сколько платят за жемчуг в других городах, — говорил Хуан Томас. — Как угадать настоящую цену, если нам неизвестно, сколько скупщик получит за твою жемчужину в другом городе?

— Ты прав, — сказал Кино. — Но откуда нам это знать? Мы живем здесь, мы не знаем, что делается в других местах.

Чем ближе они подходили к городу, тем больше и больше росла сопровождающая их толпа, но Хуан Томас продолжал говорить, потому что его мучило беспокойство.

— Когда тебя еще не было на свете, Кино, — говорил он, — старики все думали, как сделать, чтобы получать больше денег за жемчуг. И они решили найти человека, который возил бы жемчуг в столицу и продавал бы его там и получал бы плату за свои труды.

Кино склонил голову.

— Знаю, — сказал он. — Это было мудрое решение.

— И такого человека нашли, — продолжал Хуан Томас. — Все отдали ему свои жемчужины и отправили его в путь. И с тех пор он как в воду канул, а вместе с ним и жемчуг. Тогда нашли другого человека, и его тоже отправили в большой город, и он тоже исчез. После этого старики отказались от своей затеи, и все пошло по-прежнему.

— Знаю, — сказал Кино. — Я помню, как наш отец рассказывал об этом. Старики решили мудро, но религия не позволяет так делать. Об этом нам говорил священник. Пропажа всех жемчужин была возмездием тем, кто захотел сменить свое место на лучшее. Священник объяснил нам, что каждый мужчина и каждая женщина — это воин, посланный Господом Богом охранять чертог Вселенной. Кому положено нести стражу на крепостном валу, кому — во тьме подземелья. Оставлять свой пост не дозволено и бегать с места на место тоже не дозволено, ибо тогда силы ада восстанут и чертог будет разрушен.

— Я слышал эту проповедь, — сказал Хуан Томас. — Он читает ее каждый год.

Братья чуть прищурились, так, как щурился весь их народ — и сами они, и прадеды, и прапрадеды их — вот уже четыреста лет, с того самого дня, когда эту страну заполнили чужеземцы, всезнающие, всевластные и готовые в любую минуту подкрепить порохом свои знания и власть. И за четыреста лет народ Кино научился отгораживаться от них только чуть заметным прищуром глаз, чуть заметными складками у рта и отчужденностью. Ничто не могло разрушить эту ограду, ничто не могло помешать им оставаться самими собой под ее защитой.

Нарастающая толпа двигалась торжественным шагом, чувствуя все значение этого дня, и если кто-нибудь из ребятишек затевал драку, поднимал крик или плач, срывал шляпу с головы у сверстника и взъерошивал ему волосы, взрослые шикали на озорников и смиряли их. Настолько важные события ожидались в этот день, что один дряхлый старец тоже примкнул к процессии, восседая на могучих плечах своего внука. Процессия миновала тростниковые хижины и вступила в город с кирпичными и каменными домами, где улицы были чуть пошире, а вдоль домов шли узкие тротуары. И, как накануне, к ней примкнули нищие с церковной паперти; ее провожали глазами и лавочники; маленькие таверны опустели, хозяева заперли их и тоже двинулись вместе с толпой. А солнце заливало город зноем, и тень на землю отбрасывали даже мелкие камешки.

Слух о приближении процессии опередил ее, и скупщики жемчуга выпрямились и насторожились, сидя в своих маленьких темных конторах. Они стали перелистывать какие-то бумаги, притворяясь занятыми на случай появления Кино, и убрали свой жемчуг с глаз долой, ибо не годится, чтобы мелкие жемчужины оставались на столе, когда рядом с ними ляжет красавица. Весть о прелести жемчужины, которую несет Кино, уже дошла до них. Конторы скупщиков теснились все на одной узенькой улице, окна у них были снаружи зарешечены, а изнутри закрыты жалюзи, и оттого, что свет проникал внутрь только сквозь щели между деревянными планками, в конторах всегда стояла мягкая полутьма.

В одной из контор сидел грузный, неповоротливый человек. Выражение лица у него было отечески доброе, взгляд ласковый. Такой здоровается приветливо и обязательно за руку, знает множество анекдотов — словом, душа нараспашку. А какая в нем отзывчивость! Посреди шуток и смеха вдруг загрустит, вспомнив вашу покойную тетушку, и смахнет слезу, скорбя о вашей невозвратимой утрате. В то утро он поставил себе на стол вазу, а в нее единственный цветок — алый гибискус, и ваза соседствовала с черным бархатным лотком для жемчуга. Лицо у этого человека было выбрито до синевы, руки были чистые, с отполированными ногтями. Дверь его конторы стояла распахнутой навстречу утру, и он напевал что-то себе под нос, а правой рукой проделывал фокус с монетой. Монета перекатывалась у него по костяшкам пальцев, уходила на ладонь, подскакивала кверху, поблескивая на свету. Она мгновенно исчезала и снова появлялась, а он даже не смотрел на нее. Пальцы работали сами собой, с точностью автомата, и человек напевал что-то себе под нос и поглядывал на дверь. И вдруг он услышал топот приближающейся толпы, пальцы его правой руки заработали еще быстрее, и, когда Кино появился в дверях, монета сверкнула в последний раз и исчезла.

— Добрый день, друг мой, — сказал грузный человек. — Чем могу служить тебе?

Глаза Кино не сразу привыкли к полумраку маленькой конторы, потому что в них все еще стояло слепящее солнце. А в глазах скупщика стояла жестокость, и они смотрели на Кино по-ястребиному — в упор, не мигая, тогда как губы его приветливо улыбались. И правая рука, спрятанная под столом, по-прежнему играла монетой.

— Я принес жемчужину, — сказал Кино. И Хуан Томас, стоя рядом с ним, чуть слышно хмыкнул, недовольный сдержанностью этого ответа. Соседи смотрели в контору с порога, мальчишки висели на оконной решетке, а двое-трое малышей, опустившись на четвереньки, наблюдали за всем происходящим, выглядывая из-за ног Кино.

— Ты принес одну жемчужину, — сказал скупщик, — а мне приносят их сразу по десять — двенадцать штук. Ну что ж, покажи свою жемчужину. Мы оценим ее и заплатим тебе по справедливости. — И его пальцы лихорадочно завертели монету.

Чутье подсказало Кино, что надо бить на эффект. Это получилось у него как-то само собой. Медленно положил он на стол кожаный мешочек, медленно вынул оттуда грязную замшевую тряпочку, скатил огромную жемчужину на черный бархатный лоток и, мгновенно подняв глаза, посмотрел скупщику в лицо. Ни малейшей перемены не было в этом лице — оно не дрогнуло, ничем не выдало себя, но рука, спрятанная под столом, дала осечку. Монета запнулась за сустав пальца и бесшумно скользнула скупщику на колени. И пальцы, прятавшиеся под столом, сжались в кулак. Когда правая рука вынырнула из своего тайного убежища, указательный палец тронул огромную жемчужину, пустил ее по черному бархату лотка; большой и указательный подняли ее, поднесли к глазам скупщика и подкинули в воздух.

Кино затаил дыхание, и соседи тоже затаили дыхание, и по толпе — от стола к дверям — пронесся шепот:

— Он рассматривает ее. Цену еще не сказал… О цене речи пока не было.

Рука скупщика действовала сама по себе. Рука бросила огромную жемчужину обратно на бархатный лоток, указательный палец толкнул, щелкнул ее — он издевался над ней, а на лице скупщика заиграла грустная презрительная усмешка.

— Ничего не могу поделать, друг мой, — проговорил он и чуть пожал плечами, выражая этим свою полную непричастность к постигшей Кино неудаче.

— Эта жемчужина стоит больших денег, — сказал Кино.

Пальцы скупщика снова щелкнули жемчужину, так что она заметалась по бархатному лотку, мягко отскакивая от его бортов.

— Знаешь, что такое обманка? — спросил скупщик. — Люди ищут золото, а находят обманку. Так и с твоей жемчужиной. Она слишком велика. Кто ее купит? На такие спроса нет. Это всего лишь диковинка. Жаль, но что поделаешь? Ты думал, что твоя жемчужина стоит огромных денег, а ведь это только диковинка, особой ценности она не имеет.

В глазах у Кино были растерянность, тревога.

— Она самая большая в мире! — воскликнул он. — Такой жемчужины еще никто не видел!

— Ошибаешься, — сказал скупщик. — Она слишком большая, грубая. Она представляет интерес лишь как редкостный по величине экземпляр. Если ее купят, так разве в какой-нибудь музей для пополнения коллекции морских раковин. Я могу предложить тебе за нее… ну, скажем, тысячу песо.

Лицо у Кино потемнело, глаза смотрели грозно.

— Она стоит пятьдесят тысяч, — сказал он. — Вы сами это знаете. Вы хотите обмануть меня.

Ухо скупщика уловило, как по толпе, услышавшей предложенную цену, прошел невнятный ропот. И скупщик почувствовал легкую дрожь страха.

— Не вини меня, — быстро проговорил он. — Я всего лишь оценщик. Спроси кого-нибудь еще. Сходи к другим скупщикам и покажи им свою жемчужину. А лучше пусть они сами придут сюда, и ты убедишься, что мы не в сговоре. Эй! — крикнул он и приказал мальчику, выглянувшему из-за двери в глубине конторы: — Сбегай к тому-то и тому-то. Попроси их прийти сюда, только не говори зачем. Скажи просто, что я буду рад их видеть. — И правая рука нырнула под стол и вынула еще одну монету из кармана, и монета начала перекатываться взад и вперед по костяшкам пальцев.

Соседи Кино перешептывались между собой. Они так и думали, что добром это не кончится. Слов нет, жемчужина большая, но цвет у нее необычный. Она с самого начала показалась им какой-то странной. И если уж на то пошло, тысяча песо на дороге не валяется. Для человека, у которого ничего нет, это целое состояние. А что, если Кино согласится на такую цену? Ведь только вчера он был бедняком.

Но Кино словно окаменел. Он чувствовал, что судьба его решается, что его кольцом окружает волчья стая, что над ним вьются стервятники. Он чувствовал, как зло подкрадывается к нему, и не знал, где искать защиты. Он слышал вражескую песнь, она стояла у него в ушах. А огромная жемчужина, поблескивая, лежала в черном бархатном лотке, и человек, сидевший за столом, не мог отвести от нее глаз.

Толпа в дверях дрогнула и расступилась, давая дорогу троим скупщикам. Толпа примолкла теперь, боясь упустить хоть слово, боясь прозевать малейшее движение, малейший взгляд. Кино тоже молчал — молчал настороженно. И вдруг он почувствовал, что его потянули сзади за рубашку, и, оглянувшись, посмотрел в глаза Хуаны, и, когда он отвернулся от нее, новые силы прихлынули ему к сердцу.

Скупщики смотрели куда угодно, только не друг на друга и не на жемчужину. Тот, что сидел за столом, сказал:

— Я оценил вот эту жемчужину. Ее хозяин не согласен с моей оценкой. Попрошу вас взглянуть на эту… эту вещь и определить ее стоимость. Учти, — обратился он к Кино, — что я не назвал суммы, которую предложил тебе.

Первый скупщик, тощий, жилистый, словно только сейчас увидел жемчужину. Он взял ее, быстро покатал между большим и указательным пальцами и презрительным жестом бросил в лоток.

— Меня можете не принимать в расчет, — сухо проговорил он. — Я ничего не дам. Мне такая не нужна. Это не жемчужина… Это какое-то чудовище. — Его тонкие губы сжались еле заметной полоской.

Теперь второй скупщик, маленький, с тихим, робким голосом, взял жемчужину, внимательно осмотрел ее. Он вынул лупу из кармана и посмотрел на жемчужину еще раз. И негромко рассмеялся.

— Искусственные и то бывают лучше, — сказал второй скупщик. — Мне такие попадались. Она мягкая, рыхлая. Через несколько месяцев потускнеет и умрет. Смотри… — Он протянул лупу Кино, показал, как пользоваться ею, и Кино, которому никогда не приходилось разглядывать жемчуг сквозь увеличительное стекло, испугался, увидев, какая странная поверхность у его жемчужины.

Третий скупщик взял ее у Кино.

— Один мой клиент интересуется такими вещами, — сказал он. — Даю пятьсот песо, а ему, может быть, продам за шестьсот.

Кино быстро протянул руку и выхватил жемчужину у него из пальцев. Он завернул ее в замшевый лоскут и сунул за пазуху.

Человек, сидевший за столом, сказал:

— Я, конечно, набитый дурак, но от своей цены не отступлюсь. Даю по-прежнему тысячу песо. Что это ты? — удивился он, когда Кино спрятал жемчужину.

— Вы меня обманываете! — гневно крикнул Кино. — Я не буду продавать здесь свою жемчужину. Я поеду в другой город, может быть, даже в столицу.

Скупщики быстро переглянулись. Они поняли, что переборщили; они знали, что им влетит за такой промах, и тогда человек, сидевший за столом, быстро проговорил:

— Хорошо, даю полторы тысячи.

Кино повернулся и, расталкивая соседей, пошел к двери. Жужжанье голосов доносилось до него смутно, сквозь яростный гул крови в ушах, и, пробившись к выходу, он зашагал прочь от конторы. Хуана рысцой поспевала за ним.

Когда наступил вечер, соседи разошлись по домам и, ужиная кукурузными лепешками и фасолью, обсуждали важные события этого дня. Трудно сказать, где правда. Слов нет, жемчужина красивая, но они впервые видят такую, а скупщики разбираются в жемчуге лучше всех. «И вы помните? — говорили они. — Скупщики не советовались друг с другом, и все трое признали, что жемчужина не имеет никакой цены».

— А может, они сговорились заранее?

— Если это так, значит, нас обманывают всю нашу жизнь.

Может быть, говорили некоторые, может быть, Кино не следовало отказываться от полутора тысяч песо. Это большие деньги, он таких денег и в руках не держал. Может быть, Кино безмозглый дурак? А что, если он и в самом деле поедет в столицу и не найдет там покупателя на свою жемчужину? Такое трудно пережить. Вот теперь, говорили трусливые, теперь, когда Кино пошел наперекор этим скупщикам, они вовсе не захотят иметь с ним дело. Может быть, Кино сам положил голову на плаху, сам погубил себя.

Другие же говорили: «Кино отважный человек, такого человека не запугаешь; он прав». И эти гордились своим соседом Кино.

А Кино, опустив голову, сидел на циновке у себя в хижине и думал. Жемчужина была зарыта под камнем у костра. Кино долго, не отрываясь, смотрел на пеструю циновку, и у него уже начинало рябить в глазах. Он потерял свой мир, а нового не нашел. И Кино было страшно. Еще ни разу в жизни не случалось ему далеко уходить из дому. Чужие люди, чужие места страшили его. Он представлял себе это чудовище, что зовется столицей, чудовище, где все чужое. Оно притаилось за морем, за горами, до него тысячи миль, и каждая чужая, страшная миля внушала Кино ужас. Но он потерял свой старый мир, и теперь ему надо было пробираться в новый, ибо его мечта о будущем была реальна, уничтожить ее никто не мог. Он сказал «я пойду», и это «пойду» тоже обрело реальность. Решиться пойти и сказать об этом вслух — все равно что быть на полпути к цели.

Хуана следила за ним, когда он зарывал жемчужину, она следила за ним, купая и кормя грудью Койотито, а теперь Хуана пекла кукурузные лепешки на ужин.

Хуан Томас вошел к ним в хижину и присел на корточки рядом с Кино, и после долгого молчания Кино сказал:

— Что мне было делать? Эти люди — обманщики.

Хуан Томас медленно покачал головой. Он был старший, и Кино прибегнул к его мудрости.

— Не знаю, как быть… — ответил он. — Нас обманывают со дня нашего рождения и до самой могилы, когда втридорога просят за гроб. Но мы живем, несмотря ни на что. Ты пошел наперекор не только скупщикам жемчуга, но наперекор всей нашей жизни, наперекор всему, на чем она держится, и я страшусь за тебя.

— Что мне грозит, кроме голода? — спросил Кино.

Хуан Томас медленно покачал головой.

— Голод грозит нам всем. Но что, если ты прав… что, если жемчужина стоит больших денег?.. Ты думаешь, этим все кончится?

— Как тебя понять?

— Сам не знаю, — сказал Хуан Томас, — но я страшусь за тебя. Ты ступил на неизведанную землю, дороги ее не знакомы тебе.

— Я все равно пойду. Я не стану откладывать, — сказал Кино.

— Да. Идти надо, — согласился с ним Хуан Томас. — Но как знать? Может быть, в столице будет то же самое? Здесь у тебя много друзей, здесь я — твой брат. А там ты один.

— Что же мне делать? — воскликнул Кино. — Здесь творятся беззакония. Мой сын должен быть счастлив. А они замахиваются на его счастье. Друзья не оставят меня без помощи.

— Да, они не откажутся помогать, пока это не будет им в тягость, пока это не подвергнет их опасности, — сказал Хуан Томас и встал со словами: — Да хранит тебя Господь.

И Кино тоже сказал: — Да хранит тебя Господь, — и даже не посмотрел брату вслед, потому что эти слова странным холодком отозвались у него в груди.

Когда Хуан Томас ушел, Кино долго сидел на циновке и думал. Оцепенение и серая безнадежность сковывали его. Перед ним были закрыты все пути. Грозный напев врага не умолкал. Мысли жгли его, не давая ему покоя, но чувства по-прежнему были в тесном сродстве со всем миром, и этот дар единения с миром он получил от своего народа. Он слышал, как надвигается ночь, как прядают на песок и откатываются назад, в Залив, маленькие волны, слышал жалобы птиц, устраивающихся на покой, и любовное томление кошек, и ровный посвист пространства. И в ноздрях у него стоял острый запах водорослей, оставленных отливом на берегу. Маленькие язычки огня бросали узорчатые тени на циновку, и он застывшим взглядом смотрел на них.

Хуана тревожно следила за ним, но она знала его, знала, что лучшая помощь ему — это молчать и быть рядом. И Хуане словно тоже слышалась Песнь зла, и она боролась с ней, тихонько напевая песенку о семье, песенку о покое, тепле, нерушимости семьи. Она держала Койотито на руках и пела ему, гоня беду прочь, и голос ее смело восставал против угрозы, таившейся в суровой мелодии зла.

Кино, не двигаясь, сидел на циновке и не просил ужинать. Но Хуана знала: он попросит, когда проголодается. Взгляд у Кино был застывший, и он чувствовал, что зло настороже, что оно неслышно бродит за стенами тростниковой хижины. Потайное, крадущееся, оно поджидало его в темноте. Оно страшной тенью расплывалось в ночи, но эта тень звала, грозила, бросала ему вызов. Его правая рука скользнула за пазуху и тронула нож, глаза расширились; он встал и подошел к двери.

Хуана хотела остановить его; она подняла руку, чтобы остановить его, и в ужасе глотнула воздух. Кино долго вглядывался в темноту, а потом ступил за дверь. Хуана тотчас услышала почти бесшумный бросок, натужный хрип, звук удара. Она застыла на месте, скованная ужасом, но через секунду между губами у нее, как у кошки, блеснул оскал зубов. Она опустила Койотито на пол. Она схватила камень, лежащий у костра, и выбежала из хижины, но там, у тростниковой изгороди, все стихло. Кино пытался встать, приподняться с земли, а около него никого не было. Только колеблющиеся тени и плеск то набегающих, то уходящих волн и ровный посвист пространства. Но зло было здесь, повсюду, оно пряталось за тростниковой изгородью, таилось возле хижины, ширяло в воздухе.

Хуана бросила камень и, обняв Кино, помогла ему встать и повела домой. Кровь струилась у него с волос, а от уха до подбородка, через всю щеку, шла рана — глубокая, кровоточащая рана. Он еле переступал ногами, почти теряя сознание, и все мотал и мотал головой. Рубашка на нем была располосована и висела клочьями. Хуана помогла ему сесть на циновку, подолом юбки утерла густеющую кровь с лица и дала глотнуть пульки из маленького кувшинчика. Но он все мотал и мотал головой, стараясь прогнать дурманящую темноту из глаз.

— Кто? — спросила Хуана.

— Не знаю, — сказал Кино. — Не видел.

Тогда Хуана принесла воды в глиняном горшке и промыла ему рану, а он сидел, тупо глядя в одну точку.

— Кино, муж мой! — воскликнула Хуана, но его глаза смотрели мимо нее. — Кино, ты слышишь меня?

— Слышу, — вяло проговорил он.

— Кино, эта жемчужина недобрая. Давай уничтожим ее, пока она не уничтожила нас самих. Давай раздавим ее жерновами. Давай… давай бросим ее в море, ей место только там, Кино, она недобрая, недобрая!

И пока Хуана говорила, свет постепенно разгорался в глазах Кино, и они яростно вспыхнули, и мускулы у него на лице окрепли, и воля тоже окрепла.

— Нет, — сказал Кино. — Я не сдамся. Я одолею. Мы не упустим своего счастья. — Он с размаху ударил кулаком по циновке. — Никто не отнимет у нас нашей удачи. — И взгляд у него смягчился, и он ласковой рукой тронул Хуану за плечо. — Доверься мне, — сказал он. — Я мужчина. — И в глазах у него блеснула хитрая искорка.

— Утром мы спустим лодку на воду и поедем по морю, а потом пойдем через горы к столице. Пойдем оба — ты и я. Больше нас никто не обманет. Я мужчина.

— Муж мой! — хрипло проговорила Хуана. — Мне страшно. Мужчину тоже могут убить. Давай бросим жемчужину назад в море.

— Молчи! — яростно крикнул он. — Я мужчина. Молчи. — И Хуана умолкла, потому что так велел ей его голос. — Давай спать, — сказал он. — Завтра с первыми лучами — в дорогу. Ты не побоишься уйти со мной?

— Нет, Кино.

Тогда взгляд Кино стал мягким, теплым, и его рука коснулась щеки Хуаны.

— Давай спать, — сказал он.

V

Поздняя луна поднялась в небе перед первыми петухами. Кино проснулся в темноте, уловив легкое движение рядом с собой, но сам не двинулся — только глаза его обшарили темноту. И в бледном свете луны, пробивавшемся сквозь щели тростниковой хижины, Кино почувствовал, как Хуана бесшумно встает с циновки. Он увидел, как она крадется к костру. Но руки ее сделали свое дело так бережно, что он услышал только легкий шорох, когда они двинули камень, лежащий у костра. А потом Хуана тенью скользнула к выходу. Она задержалась на секунду у ящика, где спал Койотито, загородила темным силуэтом квадрат двери и исчезла.

И злоба волной обдала Кино. Он вскочил с циновки, вышел из хижины так же тихо, как Хуана, и услышал ее быстрые шаги, удаляющиеся к берегу. Он ступал бесшумно, а в мозгу у него полыхала ярость. Заросли кустарника остались позади; спотыкаясь о камни, Хуана шла к воде, но, услышав, что он догоняет ее, побежала. Она занесла руку для броска, но Кино метнулся вперед, схватил эту занесенную над головой руку и вырвал жемчужину из ее пальцев. Он кулаком ударил Хуану по лицу, и она упала на камни, и тогда он ударил ее ногой в бок. При бледном свете луны он увидел, как маленькие волны подбежали к Хуане и отхлынули назад, и юбка ее всплыла на них и тут же облепила ей ноги.

Кино оскалил зубы и зашипел, как змея, а Хуана смотрела на него, точно овца на мясника, неподвижными, широко открытыми глазами, в которых не было страха. Она знала, что Кино готов убить ее и что Кино прав. Она покорно принимала смерть, не защищаясь, не моля о пощаде. Но ярость Кино утихла, и на место ярости пришло чувство омерзения. Он отвернулся от Хуаны и зашагал по берегу к зарослям кустарника. Вспышка гнева опустошила его.

Он услышал, как к нему метнулись из зарослей, выхватил из-за пазухи нож, всадил его в первую темную фигуру и почувствовал, что не промахнулся. И, сбитый с ног, тут же упал сам, сначала на колени, а с колен — ничком на землю. Жадные пальцы пробрались ему за рубашку, лихорадочные пальцы шарили, обыскивали его, и жемчужина, выпав из разжатой руки, откатилась за небольшой валун на тропинке. И легла там, мерцая серебром в лунном свете.

Хуана с трудом приподнялась с камней у воды. Лицо у нее ныло, в боку была тупая боль. Она стала, пошатываясь, на колени, и мокрая юбка облепила ее бедра. В сердце Хуаны не было злобы против мужа. Он сказал: «Я мужчина», — а эти слова много о чем говорили Хуане. Они говорили Хуане, что муж ее наполовину безумец, наполовину Бог. Они говорили ей, что Кино может помериться силой с горой и ополчиться против моря. В глубине своей женской души Хуана знала, что гора устоит, а человек погибнет, что море вспенится, а человек утонет в нем. И все же это и делает его мужчиной — полубезумцем и полубогом, а Хуана не могла жить одна, она должна была чувствовать его рядом с собой. И хотя это различие между мужчиной и женщиной иной раз приводило ее в смятенье, она считала, что так и должно быть, и покорялась, и не могла жить одна. Она пойдет за Кино, как же иначе! Ведь бывало же раньше, что ее женское благоразумие, женская осторожность и чувство самосохранения пробивались сквозь мужское упорство Кино и спасали их всех. Морщась от боли, Хуана встала, опустила сложенные чашечкой ладони в волны, умыла разбитое лицо обжигающей соленой водой и, крадучись, пошла вверх по берегу следом за Кино.

Длинные перистые облака плыли по небу с юга. Бледная луна ныряла в них и снова выплывала, так что Хуана шла то в темноте, то на свету. Она горбилась от боли, голова у нее была низко-опущена. Вот и заросли, и небо снова затянуло облаками, но, лишь только луна выглянула из-за них, огромная жемчужина, лежавшая на тропинке у валуна, сверкнула серебром в лунном свете. Хуана опустилась на колени и подняла ее, но тут луна снова спряталась. Хуана стояла на коленях, думая, что ей делать: может быть, вернуться к морю и докончить начатое? Но в эту минуту снова посветлело, и она увидела на тропинке два человеческих тела. Она кинулась туда и узнала Кино, а рядом с ним лежал неизвестный ей человек, и шея у этого человека была залита чем-то темным, глянцевито поблескивающим.

Кино медленно шевельнулся, руки и ноги у него дернулись, как у раздавленной букашки, из горла вырвалось хриплое бормотанье. И Хуана сразу, в один миг поняла, что прежняя их жизнь ушла навсегда. Мертвый на тропинке, нож Кино с окровавленным лезвием убедили ее в этом. До сих пор Хуана еще пыталась спасти хоть крохи прежнего покоя, крохи той жизни, что была до жемчужины. Но теперь былое ушло, его не вернешь. И, поняв это, она сразу, без раздумий, отрешилась от прошлого. Теперь надо было думать только о том, как им спастись.

Куда девалась ее боль, вялость ее движений! Она быстро оттащила убитого с тропинки в заросли кустарника. Потом подошла к Кино и утерла ему лицо мокрой юбкой. Он начинал приходить в себя и тихо стонал.

— Жемчужину отняли. Я потерял ее. Теперь все кончено, — сказал он. — Жемчужины нет.

Хуана успокаивала его, как больного ребенка.

— Молчи, молчи, — говорила она. — Вот твоя жемчужина. Я нашла ее на тропинке. Ты слышишь меня? Вот твоя жемчужина. Ты понимаешь, что я говорю? Ты убил человека. Нам надо бежать. Понимаешь? Нас схватят. Надо бежать, пока еще темно.

— На меня напали, — неуверенно проговорил Кино. — Я защищался, я спасал свою жизнь.

— А ты помнишь, что было вчера? — сказала Хуана. — Думаешь, в городе посчитаются, напали на тебя или нет? Ты помнишь скупщиков? Неужели же тебе поверят?

Кино вздохнул всей грудью и стряхнул с себя слабость.

— Да, — сказал он. — Ты права. — И воля его окрепла, и он снова стал мужчиной.

— Беги домой, возьми Койотито, — сказал он. — И захвати всю кукурузу, что у нас есть. Я спущу на воду лодку, и мы уедем.

Кино поднял нож, валявшийся на тропинке, и ушел в темноту. Спотыкаясь, он выбрался на берег и отыскал там свою лодку. И когда луна снова выглянула из-за облаков, он увидел, что в днище его лодки пробита большая брешь. И слепая ярость вспыхнула в нем и придала ему силы. Тьма смыкается вокруг его семьи; вражеская песнь будоражит ночь, парит над мангровой рощей, завывает в морском прибое. Лодка его деда, смоленная тысячи раз, — и расщепленная пробоина в ее днище. Это зло, с которым не мирится сознание. Убийство человека — зло меньшее, чем убийство лодки. Ведь у лодки нет сыновей, лодка беззащитна, и рана, нанесенная ей, не заживет. К ярости, бушевавшей в сердце Кино, примешивалась боль, но эта последняя капля закалила его волю так, что теперь ее ничто не могло бы сломить. Он стал зверем, который будет прятаться и нападать из засады, и он будет жить теперь только для того, чтобы спасти себя и семью. Мучительная боль в голове прошла. Кино больше не чувствовал ее. Он в несколько прыжков одолел отмель и побежал сквозь густой кустарник к своей хижине. И ни разу, ни на одну секунду не пришло ему в голову, что вместо своей можно воспользоваться чьей-нибудь чужой лодкой. Эта мысль была так же далека от него, как мысль о том, что в лодке, кому бы она ни принадлежала, можно сделать пробоину.

Петухи перекликались между собой — рассвет был близок. Дымок первых костров просачивался сквозь стены тростниковых хижин, и в воздухе стоял запах первых кукурузных лепешек. Ранние птицы уже суетились в кустах. Бледная луна побледнела еще больше, облака сгустились и плотным слоем затянули южную часть неба. Ветер повернул к речному устью — тревожный, порывистый ветер, несущий с собой запах бури, и в воздухе чувствовалось, что предрассветная тишина обманчива, что скоро ее не будет.

Подбегая к своей хижине, Кино весь дрожал какой-то странной, ликующей дрожью. Теперь мысль его работала ясно, ибо выбора перед ним не осталось, и его пальцы сначала тронули жемчужину в нагрудном кармане, а потом нож, висевший на шнурке за пазухой.

Он увидел впереди слабое зарево, и тут же из темноты с треском вымахнул вверх столб огня, и отсветы его упали на тропинку. Кино побежал, не чуя под собой ног. Он знал: это полыхает его хижина. И он знал, что тростниковые хижины сгорают дотла в несколько минут. Когда он был уже совсем близко, навстречу ему метнулась чья-то тень… Хуана с Койотито, и в руке у нее судорожно зажато одеяло Кино. Ребенок испуганно плакал, а в широко раскрытых глазах Хуаны стоял ужас. Кино знал, что ему не спасти своего жилья, и он ни о чем не стал расспрашивать Хуану. Он сам все понял, но Хуана все-таки сказала:

— Пол изрыт, все обшарили, даже колыбель. А подожгли снаружи, пока я была там.

Безжалостное пламя пожара озарило лицо Кино — каждую черточку его лица.

— Кто? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она. — Какие-то темнокожие.

Соседи выбежали из своих хижин, и они следили за падающими искрами и затаптывали их, чтобы огонь не перемахнул дальше. И вдруг Кино стало страшно. Его испугал яркий свет. Он вспомнил про человека, который лежал, убитый, на тропинке, и схватил Хуану за руку и увлек ее со света в тень, падающую от соседской хижины, ибо теперь свет грозил им опасностью. На решение ему понадобилась всего лишь секунда, и, решившись, он пробрался задами поселка к хижине своего брата Хуана Томаса и переступил ее порог, ведя за собой Хуану. Снаружи раздавались крики взрослых и плач детей, так как друзья Кино думали, что он не успел выбежать из горящей хижины.

Жилье у Хуана Томаса было такое же, как и у его брата Кино; тростниковые хижины почти все строятся одинаково, все пропускают свет и воздух. И Кино с Хуаной, сидя в углу хижины Хуана Томаса, видели сквозь щели в ее стенах пляшущие языки огня. Они видели, как эти языки яростно взметнулись вверх, как завалилась крыша, и вслед за тем огонь мгновенно потух, точно костер, сложенный из мелких сухих веток. А потом они снова услышали крики друзей и пронзительный вопль Аполонии, жены Хуана Томаса, которая, будучи ближайшей их родственницей, затянула плач по ним — покойникам.

Вспомнив, что шаль на ней старая, Аполония бросилась домой за новой, праздничной. И когда она стала рыться в ящике у стены, до нее донесся негромкий голос Кино:

— Не причитай, Аполония. Мы живы.

— Как вы сюда попали? — спросила она.

— Не спрашивай, — сказал Кино. — Пойди приведи Хуана Томаса, но больше никому ничего не говори. Запомни, Аполония, это очень важно для нас.

Она постояла минуту, растерянно прижав руки к груди, а потом тихо ответила ему:

— Хорошо, брат мой.

Вскоре Хуан Томас вернулся домой. Он зажег свечу, подошел с ней в угол, куда они забились, и сказал:

— Аполония, запри дверь и никого не пускай. — Хуан Томас, как старший, взял власть в свои руки. — Ну что, брат мой? — спросил он.

— На меня напали в темноте, — сказал Кино, — и в драке я убил человека.

— Кто он? — быстро спросил Хуан Томас.

— Не знаю. Темнота… и все темно, все непонятно.

— Это она, жемчужина, — сказал Хуан Томас. — В этой жемчужине сидит дьявол. Тебе следовало продать ее, и дьявол ушел бы вместе с ней. Может быть, еще не поздно? Продай и купи себе покой на эти деньги.

Но Кино сказал:

— Брат мой! Меня оскорбили, и целой жизни не хватит, чтобы забыть это. Моя лодка лежит на берегу с пробитым днищем, дом мой сожгли, а в зарослях кустарника — убитый. Бежать мне некуда. Спрячь нас у себя, брат мой.

Кино в упор взглянул на Хуана Томаса, подметил глубокую тревогу у него в глазах и, предупреждая возможней отказ, быстро проговорил:

— Ненадолго. Пройдет день, наступит ночь, и ночью мы уйдем.

— Хорошо. Спрячу, — сказал Хуан Томас.

— Я не хочу навлекать на тебя беду, — продолжал Кино. — Ведь со мной — как с прокаженным. Мы уйдем сегодня в ночь. И ты будешь в безопасности.

— Я не оставлю тебя без помощи, — сказал Хуан Томас и добавил: — Аполония, запри дверь. И даже шепнуть никому не смей, где Кино.

Весь следующий день Кино и Хуана молча просидели в полутемной хижине Хуана Томаса и слушали, что говорят о них соседи. Сквозь щели им было видно, как соседи роются в золе, ищут там их обгоревшие кости. Затаившись в хижине Хуана Томаса, они слушали, с каким ужасом все обсуждают весть о пробоине в лодке. Хуан Томас уходил и разговаривал с людьми, чтобы усыпить возможные подозрения, и делился с ними своими догадками и домыслами о том, что произошло с Кино, Хуаной и ребенком. Одному он говорил: «Наверно, они ушли вдоль побережья на юг, спасаясь от проклятия, которое тяготеет над ними».

А другому: «Кино никогда не расстанется с морем. Может быть, он раздобыл себе другую лодку? — И добавлял: — Аполония слегла от горя».

А днем поднялся ветер, и он хлестал воду в Заливе, ворошил водоросли на берегу, он завывал и в хижинах, и при таком ветре лодку, вышедшую в море, ждала бы верная гибель. И Хуан Томас стал говорить соседям: «Кино нигде нет. Наверно, он ушел в море и утонул». И после каждого своего выхода он возвращался не с пустыми руками. Он принес плетеную соломенную сумку с фасолью и бутыль из тыквы, полную риса. Занял где-то чашку сушеного перца и пачку соли и еще раздобыл нож дюймов восемнадцати в длину, тяжелый, как маленький топор, и этот нож мог служить одновременно и инструментом и оружием. И когда Кино увидел его, взгляд у Кино просветлел, и он любовно провел по ножу ладонью и попробовал лезвие большим пальцем.

Ветер выл над Заливом, взбивал воду пеной, мангровые деревья метались под его порывами из стороны в сторону, как испуганное стадо, а тончайшая песчаная пыль поднялась с побережья и плотным облаком повисла над морем. Ветер развеял тучи, очистил небо и гнал перед собой песок, точно снег в метель.

В вечерних сумерках Хуан Томас долго говорил с братом:

— Куда ты пойдешь?

— На север, — ответил Кино. — Я слышал, что на севере есть большие города.

— Держись подальше от побережья, — сказал Хуан Томас. — В городе соберут людей, пошлют обшаривать весь берег. За тобой будет погоня. Жемчужина все еще при тебе?

— При мне, — ответил Кино. — И я не расстанусь с ней. Я мог бы принести ее в дар, но теперь она — моя беда и вся моя жизнь, и я не расстанусь с ней. — И когда он говорил это, в глазах у него были злоба, жестокость и горечь.

Койотито расплакался, и Хуана прошептала над ним заклинание, чтобы он замолчал.

— Ветер сильный, — сказал Хуан Томас. — Следов не останется.

Они собрались в путь затемно, до восхода луны. И перед выходом, по обычаю, молча постояли в хижине Хуана Томаса. Хуана держала Койотито за спиной, укрыв и подхватив его шалью, и он спал, прижавшись щекой к ее плечу. Шаль укрывала ребенка, а один ее конец Хуана держала у лица, защищая ноздри от ночной сырости. Хуан Томас дважды обнял брата и поцеловал его в обе щеки.

— Да хранит тебя Господь, — сказал он, и это было как смерть. — Ты не расстанешься со своей жемчужиной?

— Эта жемчужина стала моей душой, — сказал Кино. — Расстаться с ней — все равно что потерять душу. Да хранит Господь и тебя.

VI

Ветер дул сильно, свирепо, и он сразу забросал Хуану и Кино сухими ветками, песком и галькой. Они плотнее запахнули на себе одежду, прикрыли лицо, оставив одни глаза, и вышли в мир. Ветер разогнал облака, и звезды холодно поблескивали в черном небе. Хуана и Кино шли с опаской, держась подальше от центральных улиц, где их мог увидеть первый попавшийся сторож, ибо город замыкался на все замки, на все засовы, боясь ночи, и те, кто бродил в темноте, не могли остаться незамеченными. Кино окраинами пробирался на север — на север по звездам — и наконец вышел на изрезанную колеями песчаную дорогу, которая вела сквозь чащу кустарника к Лорето — обители чудотворной Девы Марии.

Кино чувствовал, как ему бьет песком по ногам, и радовался, что ветер заметает следы. Тусклые звезды показывали дорогу, узенькой лентой убегавшую вперед сквозь заросли кустарника. А за спиной у себя Кино слышал легкую поступь Хуаны. Он шагал быстро и бесшумно, и Хуана рысцой поспевала за ним.

Что-то древнее шевельнулось в душе Кино. Пробиваясь сквозь страх, который всегда вселяли в него темнота и дьяволы, бродящие в ночи, к нему льнуло волной какое-то странное, ликующее чувство; что-то звериное зарождалось в нем — звериное чутье, звериная осторожность, ярость; что-то древнее овладевало им, надвигаясь из глубины веков, прожитых его народом. Ветер дул ему в спину, звезды указывали путь. Ветер плакал и шуршал в кустарнике, а они все шли и шли — час, другой, третий. Никто не попадался им навстречу, они никого не видели. И наконец справа от дороги в небе показалась ущербная луна, и когда она поднялась выше, ветер утих и на земле тоже все примолкло.

Узкая, изрезанная колеями дорога была видна теперь ясно. При безветрии на ней останутся отпечатки ног, но они уже далеко отошли от города, и, быть может, следов никто не заметит. Кино шел по самой колее, и Хуана ступала за ним след в след. Если утром по дороге проедет в город тяжелая повозка, этого будет достаточно, и никто не догадается, что они проходили здесь.

Они шли всю ночь, не замедляя шага. Среди ночи Койотито проснулся, и Хуана переложила его к груди и убаюкала, и он снова заснул. Но то злое, что таится в ночи, сопутствовало им все время. Над головой у них, зловеще ухая, с шелковым свистом крыльев проносились совы, в зарослях плакали и заливались хохотом койоты. А раз даже какой-то крупный зверь тяжелой поступью продрался сквозь кусты и тотчас кинулся прочь. И Кино стиснул рукоятку ножа и почувствовал в нем надежного защитника.

Мелодия жемчужины торжествующе звенела в ушах у Кино, а сквозь нее просачивалась тихая песенка семьи, и обе они вплетались в мягкий шорох сандалий по песку. Кино и Хуана шли всю ночь, и на рассвете Кино стал подыскивать, где бы им укрыться на день. И такое место нашлось недалеко от дороги. Маленькая прогалина среди кустов — может быть, недавняя лежка оленей, — вся точно занавешенная ломким сухостоем. И когда Хуана села на землю и устроилась поудобнее, чтобы покормить Койотито грудью, Кино вернулся на дорогу. Он сломал ветку и тщательно разровнял следы там, где они сворачивали к зарослям. В рассветных сумерках до него донесся скрип колес, и он спрятался за кусты и пропустил мимо себя двухколесную повозку, запряженную тяжело налегавшим на оглобли волом. А когда повозка скрылась, он вышел из кустов, пригляделся к колеям и увидел, что отпечатки их ног исчезли. И он разровнял свои новые следы и вернулся к Хуане.

Хуана дала ему мягких кукурузных лепешек, которые сунула им на дорогу Аполония, и легла поспать. Но Кино не спал; он сидел рядом с ней, низко опустив голову. Он долго наблюдал за муравьями, вереницей тянувшимися по земле, и потом двинул ногу вперед. Муравьи одолели это препятствие и продолжали свой путь, а Кино так и остался сидеть, глядя, как они переползают через его ступню.

Солнце уже начинало припекать. Они далеко отошли от Залива, а здесь, в этих местах, воздух был такой сухой и горячий, что раскаленный зноем кустарник то и дело потрескивал, источая приятный смолистый запах. И когда Хуана проснулась, когда солнце высоко поднялось в небе, Кино заговорил с ней о том, что она давно знала сама.

— Вон от того дерева держись подальше, — сказал он, показывая на низкорослое деревце. — Не дотрагивайся до него. Если дотронуться, а потом потереть глаза — ослепнешь. И не подходи к тем деревьям, которые кровоточат. Видишь? — вон одно такое. Если надломить на нем ветку, из места надлома потечет красная кровь, а это приносит несчастье. — И Хуана молча кивнула, выслушав его, и чуть заметно улыбнулась, потому что она сама все это знала.

— Как ты думаешь, пошлют за нами погоню? — спросила она. — Будут разыскивать?

— Будут, — ответил Кино. — Тот, кто найдет нас, завладеет жемчужиной. Разыскивать будут.

И Хуана сказала:

— Может быть, скупщики говорили правду, и эта жемчужина ничего не стоит? Может быть, мы обманулись в ней?

Кино сунул руку за пазуху и вынул свою жемчужину. Солнце заиграло на ней так, что ее блеск ослепил его.

— Нет, — сказал он. — Разве стали бы охотиться за жемчужиной, которая ничего не стоит?

— А ты знаешь, кто напал на тебя? Это были скупщики?

— Нет, не знаю, — ответил он. — Я не рассмотрел их в темноте.

Он вгляделся в жемчужину, стараясь отыскать в ней свои прежние видения.

— Когда мы продадим ее, я куплю карабин, — сказал он и стал искать его на блестящей поверхности, но вместо карабина увидел только скорчившееся на тропинке тело и кровь, блестящей струйкой текущую из перерезанного горла. И он быстро проговорил: — Мы обвенчаемся в большой церкви. — Но в жемчужине была только Хуана, с разбитым лицом пробиравшаяся ночью к их тростниковой хижине. — Наш сын научится читать, — отчаянно крикнул он. И лицо Койотито — опухшее, с лихорадочным блеском в глазах, как после того лекарства, которое ему дал доктор.

И Кино снова спрятал свою жемчужину за пазуху, и Песнь жемчужины зловеще зазвенела у него в ушах, переплетаясь с Песнью врага.

Солнце жгло с такой силой, что Кино и Хуана перебрались с прогалины в кружевную тень кустов, где по земле прыгали маленькие серые птички, которые тоже искали тени. Днем, в самый зной, Кино лег, надвинул шляпу на глаза, прикрыл лицо одеялом от мух и заснул.

Но Хуана не спала. Она сидела неподвижно, точно каменное изваяние с застывшей маской лица. Губы ее, разбитые кулаком Кино, были все еще вспухшие, а около рассеченного подбородка с жужжаньем вились мухи. Но Хуана сидела неподвижно, как часовой, и когда Койотито проснулся, она положила его на землю, и он стал махать ручонками и дрыгать ножками, заворковал, заулыбался, и наконец Хуана тоже улыбнулась ему. Она подняла с земли маленькую веточку и пощекотала Койотито пятки, а потом развязала узел и напоила сына водой из тыквенной бутыли.

Кино заворочался во сне и вскрикнул гортанным голосом, и рука его дернулась кверху, будто в драке. А потом он застонал и быстро сел, раздув ноздри, глядя прямо перед собой широко открытыми глазами. Он слушал, но до него доносился только сухой треск в кустарнике и ровный посвист пространства.

— Что ты? — спросила Хуана.

— Молчи, — сказал он.

— Тебе приснилось.

— Может быть. — Но Кино не успокоился, и когда Хуана дала ему кукурузную лепешку из своих припасов, он то и дело переставал жевать и все прислушивался к чему-то. Тревога не оставляла его; он оглянулся через плечо, поднял свой большой нож с земли, потрогал лезвие. И когда Койотито снова заворковал, Кино сказал Хуане: — Уйми его.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю.

Он снова прислушался, по-звериному сверкнув глазами. Потом бесшумно встал и, низко пригнувшись, пробрался сквозь заросли к дороге. Но дальше он не пошел, а лег под колючим кустом и посмотрел в ту сторону, откуда они с Хуаной пришли.

И он увидел их. И, застыв всем телом, опустил голову под прикрытием низких ветвей. Вдали показались трое — двое пеших, третий всадник. Кино знал, что это за люди, и весь похолодел от страха. Даже отсюда, издали, ему было видно, что двое пеших идут медленно, низко склоняясь к земле. Один остановится, приглядится к чему-то, другой подойдет к нему и тоже посмотрит. Это были следопыты, ищейки, те самые, что выслеживают даже горных баранов на каменистых склонах. Чутье у них — как у собак. Быть может, Хуана или он сам ступили где-нибудь в сторону от дорожной колеи, и эти люди, эти охотники найдут их по следам — по сломанной травинке, по еле заметной осыпи в песке. За ними верхом на лошади ехал какой-то темнокожий, ноздри у него были прикрыты краем одеяла, а поперек седла поблескивало на солнце дуло винтовки.

Кино лежал так тихо, что его нельзя было отличить от кустов. Затаив дыхание, он перевел глаза туда, где недавно разравнивал свои следы. Даже гладкий, ровно раскиданный песок может много о чем сказать следопытам. Он знал этих горцев-охотников, этих ищеек. В местах, где дичи мало, им приходится применять свое умение по-другому, и вот теперь они охотятся за ним. Двое пеших рыскали по дороге, точно звери, и, находя какие-то приметы, склонялись к земле, и всадник тоже останавливался.

Охотники повизгивали, точно собаки, напавшие на горячий след. Кино медленно протянул руку к своему большому ножу и положил его рядом с собой. Он знал, что ему делать. Если эти ищейки задержат шаги около заметенных следов, он кинется на всадника, убьет его и завладеет винтовкой. Это единственный путь к спасению. И, подпустив всех троих поближе, он вырыл носками сандалий ямки в песке, так чтобы вскочить сразу, так чтобы у ног была опора для прыжка. Низко нависшая ветка мешала ему смотреть, загораживая дорогу.

Хуана, сидевшая в глубине зарослей, услышала мягкий стук подков, и в эту минуту Койотито снова заворковал. Она схватила его на руки, прикрыла с головой шалью, дала ему грудь, и он умолк.

Когда следопыты подошли еще ближе, Кино увидел из-под нависшей ветки только их ноги и ноги лошади. Он увидел темные заскорузлые ступни, белые лохмотья брюк, услышал поскрипывание кожаного седла, позвякивание шпор. У заметенных следов пешие остановились и внимательно оглядели это место, и всадник тоже остановился. Лошадь мотнула головой, прося повода, и мундштук звякнул ей о зубы, и она захрапела. Тогда следопыты выпрямились, посмотрели на лошадь и особенно внимательно на ее уши.

Кино перестал дышать, но спина у него чуть выгнулась, мускулы на руках и ногах резко напружились, и на верхней губе полоской проступил пот. Следопыты долго разглядывали дорогу, потом медленно пошли дальше, не сводя глаз с песка, а всадник двинулся следом за ними. Следопыты пошли быстрее — пройдут несколько шагов, остановятся, посмотрят — и снова чуть не бегом. Кино знал, что они вернутся. Они будут кружить около этого места, будут замедлять шаги, нагибаться над дорогой, разглядывать ее, они все обшарят и рано или поздно придут назад к заметенным следам.

Он скользнул в заросли, даже не потрудившись уничтожить отпечатки своих ног. К чему? Слишком много оставлено примет, слишком много сломанных веток и взрыхленного песка и сдвинутых с места камешков. Теперь им владела только, одна мысль — о бегстве, безоглядном бегстве. Он знал, что эти ищейки найдут его следы. Осталось одно — бежать. Пробираясь сквозь кусты быстрыми, неслышными шагами, он вышел к тому месту, где сидела Хуана. Она вопрошающе подняла на него глаза.

— Ищейки, — сказал он. — Пойдем.

И внезапно его охватило чувство беспомощности, безнадежности, и он почернел лицом и печально посмотрел на Хуану.

— Может, мне лучше сдаться им?

Хуана вскочила, и ее рука легла на его руку.

— А жемчужина? — хрипло вскрикнула она. — Неужели же эти люди уведут тебя живым, чтобы ты уличил их в краже?

Его рука вяло потянулась за пазуху, где была спрятана жемчужина.

— Все равно отнимут, — чуть слышно проговорил он.

— Пойдем! — крикнула она. — Пойдем!

И не дождавшись ответа:

— Неужели ты думаешь, что меня отпустят живой? Неужели ты думаешь, что отпустят живым ребенка?

И смысл этих слов дошел до сознания Кино, и он оскалил зубы, и глаза у него бешено вспыхнули.

— Пойдем, — сказал он. — Мы поднимемся в горы. Может быть, в горах они потеряют нас.

С лихорадочной быстротой собрал Кино лежащие на земле тыквенные бутыли и мешочек со всеми их припасами. Узел он взял в левую руку, а в правой у него был нож. Он развел кусты, пропуская Хуану вперед, и они свернули к западу, туда, где поднимались высокие голые горы. Быстро, почти бегом, шли они сквозь заросли кустарника. Это было бегство — безоглядное бегство. Кино даже не пытался соблюдать осторожность. Он отшвыривал камни, попадавшиеся под ноги, продираясь сквозь чащу, сбивал листья с ветвей, и они предательски отмечали его путь. Полуденное солнце заливало потрескавшуюся землю таким зноем, что даже растительность не выдерживала этого и негодующе позванивала под палящими лучами. Но впереди были голые гранитные горы, они поднимались над обломками скал, уходя вершинами прямо в небо. И Кино бежал к этим вершинам, как делают почти все звери, скрываясь от преследования.

Места эти были засушливые; здесь росли одни кактусы, долго сохраняющие воду, да кустарник с длинными корнями, которые глубоко проникают в почву за влагой и довольствуются малым. Земли в этой пустыне не было видно — один камень, и большие глыбы его и осколки любой формы, не отшлифованные водой. Между камнями пробивалась унылая сухая трава — трава, которой достаточно одного дождя, чтобы пустить ростки, образовать семенную коробочку, уронить семена в почву и умереть. Рогатые лягушки провожали глазами семью Кино, поворачивая, как на стержне, свои маленькие драконьи головы. Время от времени крупные зайцы, прятавшиеся в тени, выскакивали на звук шагов и, отбежав немного в сторону, прятались за ближайшим же камнем. Звенящий зной дрожал над пустыней, и гранитные горы вдали казались такими прохладными и желанными.

Кино спасался бегством. Он знал, как все это будет. Ищейки пройдут по дороге еще немного и, убедившись, что след исчез, вернутся назад и снова начнут осматривать, обшаривать каждый куст и вскоре найдут то место, где он и Хуана остановились на отдых. А дальше дело пойдет совсем легко — мелкие камешки, сбитые листья, сломанные ветки, маленькие углубленьица в песке, там, где неверно ступила нога. Кино будто видел их перед собой: торопятся по следу, чуть повизгивая от нетерпения, а позади них темнокожий всадник с винтовкой, как бы равнодушный ко всему происходящему. Напоследок и он сделает свое дело, потому что назад в город Кино и его семье не вернуться. О, как ясно звучала теперь Песнь зла в ушах у Кино, мешаясь со звоном зноя и сухим треском змеиных гремушек. Ширь и мощь мелодии исчезла, она стала вкрадчивой, гибельной, как отрава, и биение сердца Кино было ее призвуком, ее ритмом.

Путь становился все круче, камни — все крупнее и крупнее. Но теперь расстояние между следопытами и семьей Кино увеличилось. И посреди крутого подъема Кино остановился передохнуть. Он влез на большую каменную глыбу и посмотрел назад — туда, где над зарослями переливался дрожащий от зноя воздух. Но врагов своих — ни пеших, ни даже всадника — он не увидел. Хуана присела на корточки в тени, падающей от каменной глыбы. Она поднесла к губам Койотито бутыль с водой; его пересохший язычок жадно прильнул к горлышку.

Когда Кино спрыгнул вниз, Хуана подняла на него глаза; она заметила, что он смотрит на ее ноги, исцарапанные, изрезанные о камни и кусты, и быстро прикрыла их юбкой. Потом протянула ему бутыль, но он покачал головой. Глаза Хуаны ярко блестели на побледневшем от усталости лице. Кино провел языком по пересохшим губам.

— Хуана, — сказал он. — Я пойду дальше, а ты спрячься, пережди здесь. Я заведу их в горы, и когда они минуют тебя, ступай в Лорето или Санта-Росалию. А потом, если мне удастся уйти от них, я приду за тобой. Это наш единственный путь к спасению.

Хуана глубоко заглянула ему в глаза.

— Нет, — сказала она. — Мы будем вместе.

— Один я пойду быстрее, — резко проговорил Кино. — Если идти вместе, для ребенка это будет еще опаснее.

— Нет, — сказала Хуана.

— Не спорь. Так надо, и такова моя воля.

— Нет, — сказала Хуана.

Он искал хоть намека на слабость в ее лице, намека на страх, колебания — и не нашел. Глаза Хуаны ярко блестели. Тогда он беспомощно пожал плечами, но ее сила передалась и ему. Когда они пошли дальше, их бегство уже нельзя было назвать безоглядным.

Чем ближе к горам, тем больше менялось все вокруг. Каменная крошка уступала место длинным пластам гранита с глубокими расселинами между ними, и Кино перепрыгивал с одного пласта на другой, стараясь ступать по их гладкой поверхности, на которой не остается никаких отпечатков. Он знал, что, потеряв след, ищейки будут кружить там, где он оборвался, пока снова не нападут на него, и это отнимет у них немало времени. И теперь он шел к горам не напрямик, а зигзагами и то и дело сворачивал на юг и оставлял за собой какую-нибудь отметку, а потом снова возвращался к голым гранитным пластам. Подъем становился все круче и круче, и у Кино появилась легкая одышка.

Солнце приближалось к голым зубцам гранитных гор, когда Кино, уже никуда больше не сворачивая, пошел прямо к черневшей впереди глубокой расселине в горной гряде. Если в этих местах есть вода, так ее надо искать только там, ибо там что-то растет — он видел зелень даже издали. И если в гладкой гранитной гряде есть проход, его тоже надо искать у глубокой расселины. Правда, это не безопасно, потому что такая мысль может прийти в голову и следопытам, но пустая бутыль не давала ему свободы выбора. И когда солнце спустилось к линии гор, Кино и Хуана, устало волоча ноги, начали трудный подъем к видневшейся впереди расселине.

Высоко в горах, из узкой трещины под серым гранитным выступом, журча, бежал маленький ручеек. Его питал снег, сохраняющийся все лето в затененных уголках среди утесов. Ручеек этот временами пересыхал, обнажая свое каменистое, устланное водорослями ложе, но потом опять накапливал холодную, чистую, свежую водичку. В дни коротких ливней он даже превращался в поток и обрушивал вниз по расселине пенящуюся белую струю. Но сил ему хватало ненадолго, и большую часть года он бежал тонкой ниточкой. Местами вода собиралась в маленькие бочажки, а потом падала с высоты ста футов в другой такой же бочажок и, переполнив его, снова струилась вниз от бочажка к бочажку и наконец уходила в каменистую почву предгорья и исчезала там без следа. Собственно, и исчезать-то было почти нечему, потому что, пока вода бежала по отвесным склонам, раскаленный воздух утолял ею свою жажду, а брызгами ее питалась истомившаяся без влаги растительность. Звери постоянно навещали эти маленькие бочажки. Горные бараны и олени, пумы, еноты и мыши издалека приходили сюда на водопой. Птицы, прятавшиеся днем в зарослях кустарника, слетались вечерами к этим бочажкам, похожим на ступеньки, вырубленные в крутом горном склоне. Вдоль ложа ручейка местами собирались наносы песка и земли, и там, где только можно было запустить в них корни, сразу что-нибудь вырастало — дикий виноград и карликовые пальмы, папоротник, гибискус и трава с пушистыми метелками на длинных стеблях. А в бочажках жили лягушки и плавунцы, и по дну их ползали черви. Все, что любит воду, стремилось к этим мелким лужицам. Дикие кошки приходили сюда на охоту и лакали воду, омывая в ней окровавленные зубы, и после каждого их посещения все вокруг было усеяно перьями. Около маленьких бочажков не угасала жизнь, потому что здесь была вода, и по той же самой причине здесь изо дня в день шло смертоубийство.

На самой нижней ступеньке, где ручеек разливался вширь, прежде чем ринуться вниз с высоты ста футов и бесследно пропасть в каменистой пустыне, была небольшая площадка — гранит и слой песка на нем. Вода струилась сюда тонкой ниточкой, но и этого было достаточно, чтобы бочажок не пересыхал, чтобы под навесом скалы находили приют и низкорослые травы, и папоротник, и дикий виноград, который полз вверх по склону, цепляясь своими усиками за гранит. Весенние потоки образовали здесь нечто вроде песчаной отмели, и во влажном песке вокруг бочажка зеленел водяной кресс. Отмель была вся изрыта, истоптана, взрыхлена ногами животных, приходивших сюда на водопой и на охоту.

Солнце уже спустилось за гранитный кряж, когда Кино и Хуана одолели крутой, неровный подъем и наконец-то подошли к воде. С этой площадки была видна вся пустыня вплоть до Залива, голубеющего вдали. К бочажку они добрались из последних сил, и Хуана, рухнув на колени, прежде всего умыла Койотито, а потом наполнила бутыль водой и напоила его. Ребенок тоже был измучен и капризничал и все плакал, пока Хуана не дала ему грудь, и тогда он прильнул к ней и зачмокал, громко насасывая язычком. Кино долго и жадно пил прямо из бочажка. Потом он прилег, глядя, как Хуана кормит ребенка, и дал отдых мышцам, но через минуту встал, подошел к тому месту, где ручеек переливался через край гранитного выступа, и пристально оглядел расстилавшуюся внизу пустыню. Его взгляд остановился на чем-то, и он замер. Далеко внизу виднелись оба следопыта; они виднелись точечками, будто это ползали муравьи, а сзади них полз третий муравей — побольше.

Хуана повернула голову и увидела, как напряглись у него плечи.

— Далеко? — спокойно спросила Хуана.

— К ночи будут здесь, — ответил Кино. Он взглянул вверх, на длинную отвесную трещину в скалах, откуда текла вода. — Надо идти на запад, — сказал он и внимательно пригляделся к серому гранитному уступу правее трещины. И на высоте тридцати футов он увидел на нем ряд небольших впадин, нечто вроде пещер. Он снял сандалии и, цепляясь пальцами ног за неровности гранитного уступа, поднялся к пещерам и заглянул в них. Это были небольшие эрозионные углубления с идущими под уклон сводами. Кино влез в самую большую пещеру, лег там и, убедившись, что снаружи его не видно, быстро вернулся к Хуане. — Лезь туда. Может быть, там нас не найдут, — сказал он.

Не говоря ни слова, Хуана налила доверху тыквенную бутыль, и Кино помог ей подняться в пещеру, потом собрал все их съестные припасы и переправил туда же. Сидя у входа в пещеру, Хуана наблюдала за ним. Она заметила, что он не стал уничтожать их следы на песке, а полез вверх по утесу левее бочажка, ломая и обрывая виноградные лозы и папоротник. Поднявшись до следующего гранитного выступа, он таким же путем спустился вниз, оглядел гладкий уступ со впадинами — не осталось ли там их следов, и, наконец, взобрался по нему и пролез мимо Хуаны в пещеру.

— Когда они придут, — сказал он, — мы незаметно выйдем отсюда и спустимся в предгорья. Как бы только ребенок не заплакал. Смотри, чтобы он у тебя молчал.

— Он не заплачет, — сказала она и, обеими руками приподняв голову Койотито, глубоко заглянула ему в глаза, и он ответил ей величавым взглядом. — Он знает, что нельзя, — сказала Хуана.

Кино лежал у входа в пещеру, уткнувшись подбородком в скрещенные руки, и смотрел, как синяя тень от горного кряжа двигалась по зарослям кустарника внизу, достигла Залива и длинным сумеречным пологом протянулась над землей.

Ищейки долго не появлялись — следы Кино, видимо, было не так-то легко отыскивать. Уже начинало темнеть, когда они добрались до маленького бочажка на гранитном выступе. И теперь все трое следопытов шли пешком, потому что лошадь не смогла бы одолеть последний крутой склон. Сверху они казались маленькими, щуплыми. Двое, не успев напиться, стали обследовать небольшую песчаную отмель и увидели следы, оставленные Кино на утесе левее бочажка. Третий, с винтовкой, отдыхал, и напившись, те двое присели рядом с ним на корточки, и огоньки трех сигарет то разгорались, то затухали в сумерках. А потом Кино увидел, что они принялись за еду, и до него долетели их смягченные расстоянием голоса.

Вскоре на горный кряж надвинулась тьма — густая, черная. Звери, навещавшие бочажок, пришли и в этот вечер, но, учуяв людей, скрылись во тьме.

Кино услышал шепот у себя за спиной.

— Койотито! — прошептала Хуана. Она успокаивала его. Кино услышал хныканье и по звуку понял, что Хуана прикрыла ребенка шалью.

Внизу на отмели вспыхнула спичка, и в ее мгновенном свете Кино увидел, что двое следопытов уже спят, свернувшись клубком, по-собачьи, а третий караулит, и огонек спички отблеском скользнул по его винтовке. Спичка погасла, но глаза Кино все запомнили. Он еще видел этих людей, каждого в отдельности: двое спят, свернувшись клубком, а третий сидит на корточках, поставив винтовку между колен.

Кино бесшумно подался в глубь пещеры. В глазах Хуаны отражалась низко стоявшая в небе звезда, и они светились, как две искры. Кино тихо подполз к ней и почти коснулся губами ее щеки.

— Я знаю, что делать.

— Тебя убьют.

— Если подкрасться к тому, что с винтовкой… — шептал Кино. — Надо покончить с ним с первым… тогда не убьют. Те двое спят.

Пальцы Хуаны выбрались из-под шали и схватили его за руку.

— Ты в белом… они увидят тебя при звездах.

— Нет, — сказал он. — Но надо сделать это до того, как выйдет луна.

Он поискал ласкового слова и не нашел его.

— Если меня убьют, — сказал он, — ты так и сиди здесь. А потом, когда их не будет, ступай в Лорето.

Пальцы, сжимавшие ему кисть, чуть дрогнули.

— Что же делать? — сказал он. — Выбора нет. Все равно утром они нас разыщут.

И голос у нее тоже чуть дрогнул.

— Да хранит тебя Господь, — сказала она.

Он пригляделся к ней в темноте и увидел ее большие глаза. Его рука протянулась и ощупью нашла ребенка и секунду задержалась ладонью на головке Койотито. А потом Кино поднял руку и коснулся щеки Хуаны, и дыхание занялось у нее в груди.

В полукруге свода, на фоне звездного неба Хуана увидела, что Кино снимает с себя свою белую одежду. Грязная, рваная, она все же могла выдать его в ночной темноте. Бронзовая кожа будет ему лучшей защитой. А потом она увидела, как он обмотал шнурок амулета вокруг роговой рукоятки ножа, так что нож повис у него на груди, оставляя обе руки свободными. Он не вернулся к ней. Его темная пригнувшаяся фигура секунду задержалась в полукруге свода, и вот ее уже нет.

Хуана подползла к выходу из пещеры и посмотрела вниз. Она, как сова, выглядывала из своего гнезда в гранитном уступе, а ребенок спал у нее за спиной, положив головку набок и прижавшись к ее плечу. Она чувствовала его теплое дыхание у себя на шее и шептала то молитву, то ворожбу — то Богородицу, то древнее заклинание против темных сил зла.

Когда Хуана выглянула из пещеры, ночь как будто посветлела, и на востоке, там, где должна была появиться луна, в небе проступило сияние. И, глядя вниз, Хуана увидела огонек сигареты во рту у дозорного.

Кино ящерицей медленно полз по гладкому уступу. Он дернул шнурок на шее и передвинул нож за спину, чтобы лезвие не звякнуло о гранит. Его растопыренные пальцы впивались в неровности горного склона, он льнул к нему грудью, нащупывал босыми ступнями опору, боясь поскользнуться, ибо малейший звук — шорох камешка, невольный вздох, неосторожное прикосновение тела к граниту — мог поднять на ноги тех, что были внизу. Любой звук, не сродный ночи, мог насторожить их. Но темная ночь не хотела молчать: маленькие квакши, жившие возле воды, чирикали, как птицы, в расселине громко отдавался металлический стрекот цикад. А в голове у Кино по-прежнему звучал напев врага, пульсирующий глухо, будто сквозь сон. Но Песнь семьи стала теперь пронзительной, свирепой и дикой, точно шипение разъяренной пумы. Она набирала силу и гнала его на встречу с врагом. Ее мелодию подхватили цикады, и чирикающие квакши вторили ей, расчленяя ее на маленькие фразы.

Неслышно, как тень, Кино спускался по утесу. Босая нога скользнет на несколько дюймов вниз, пальцы нащупают опору, вцепятся в нее, то же движение другой ногой, потом чуть передвинется ладонь правой руки, следом за ней — левая, и вот уже все тело бесшумно опустилось вниз. Кино открыл рот, чтобы и дышать беззвучно, ибо он знал, что невидимкой нельзя стать даже в темноте. Если дозорный, услышав какой-то шорох, взглянет на это темное пятно, прильнувшее к уступу, — на его тело, — он все поймет. Ползти надо было так медленно, чтобы дозорный даже не повел глазами в эту сторону. И прошло много времени, прежде чем Кино одолел спуск и скользнул за карликовую пальму у края гранитной площадки. Сердце грохотало у него в груди, ладони и лицо были мокрые от пота. Он скорчился за пальмой и, чтобы успокоиться, долго переводил дыхание, набирая полные легкие воздуха.

Каких-нибудь двадцать футов отделяли его теперь от врага, и он старался до мельчайших подробностей припомнить всю эту гранитную площадку. Нет ли на ней камня, о который можно споткнуться во время стремительного броска? Он стал растирать себе икры, чтобы их не свело судорогой, и почувствовал, как дергаются у него мышцы после такого долгого напряжения. А потом он с опаской посмотрел на восток. До восхода луны оставались считанные минуты, надо торопиться. Силуэт дозорного темнел перед ним, но двоих спящих из-за пальмы не было видно. Дозорный ему и нужен — с ним и надо разделаться быстро и без всяких колебаний. Он осторожно потянул через плечо шнурок амулета и высвободил роговую рукоятку своего большого ножа.

Поздно! Едва он успел выпрямиться, как из-за линии горизонта в восточной части неба вынырнула серебряная кромка луны. Он снова спрятался за пальму.

Луна была старая, ущербная, но она бросила резкий свет и резкую тень в расселину, и теперь Кино ясно увидел человека с винтовкой на маленькой отмели у бочажка. Дозорный посмотрел на луну, снова закурил, и огонек спички осветил на миг его смуглое лицо. Ждать больше нельзя; как только дозорный отведет взгляд от луны, Кино бросится. Мускулы у него на ногах напряглись, точно пружина, заведенная до отказа.

И тут откуда-то сверху донесся тоненький приглушенный плач. Дозорный поднял голову, прислушиваясь, и встал, и один из спящих завозился на песке и спросил сонным голосом:

— Что это?

— Не знаю, — ответил дозорный. — Похоже на плач. Голос будто человеческий… будто ребенок плачет.

Проснувшийся сказал:

— Кто его знает? Может, койот с выводком? Мне приходилось слышать, как скулят их детеныши — совсем по-человечьи.

Пот крупными каплями катился по лбу Кино, попадал в глаза и обжигал их. Тоненький плач зазвенел снова, и дозорный взглянул на гранитный уступ — туда, где была пещера.

— Наверно, койот, — сказал он, и Кино услышал, как его винтовка сухо щелкнула затвором.

— Если это койот, он у меня сейчас замолчит, — сказал дозорный, поднимая винтовку к плечу.

Выстрел грянул, застигнув Кино посредине броска, и вспышка ослепила его. Большой нож взлетел вверх и ударил с надсадным хрустом. Лезвие прошло сквозь шею глубоко в грудь. Кино действовал как страшный своей мощью механизм. Он схватил винтовку, и одновременно рванул нож из раны. Его сила, стремительность и точность его движений — все было как у безотказно действующего механизма. Он круто повернулся всем телом и размозжил голову сидевшему на песке, будто это была дыня. Третий кинулся наутек ползком, точно краб, попал в бочажок, вскочил и как одержимый полез вверх по утесу, откуда тонкой ниточкой струилась вода. Он скулил и лепетал что-то, цепляясь руками и ногами за плети дикого винограда. Но Кино был беспощаден и холоден как сталь. Не спеша поднял он спусковой рычаг, приложил винтовку к плечу, не спеша прицелился и выстрелил. Его враг рухнул со скалы прямо в воду, и Кино медленно подошел к бочажку. В лунном свете перед ним блеснули полные ужаса, безумные глаза, и Кино прицелился и выстрелил между глаз.

А потом Кино неуверенно повел головой по сторонам. Что случилось? Какой звук пытается проникнуть в его мозг? Квакши и цикады молчали. Но лишь только кровавая волна отхлынула от мозга Кино, он осознал этот звук. Этот протяжный, надрывный, забирающий все выше и выше истерический вопль несся из маленькой пещеры в гранитном уступе. Вопль — вестник смерти.

Все в Ла-Пасе помнят возвращение семьи Кино; быть может, там еще есть старики, которые сами присутствовали при возвращении Кино и Хуаны, но те, кто знает об этом только понаслышке от своих отцов и дедов, тоже представляют, как все было. Это возвращение никого не оставило безучастным.

Золотой солнечный день близился к вечеру, когда первые мальчишки как сумасшедшие ворвались в город и разнесли по всем улицам весть, что Кино и Хуана вернулись. Все высыпали им навстречу. Солнце спускалось к линии гор на западе, и тени длинными полосами тянулись по земле. И быть может, именно из-за них, из-за этих теней, возвращение Кино и Хуаны оставило такой глубокий след в людской памяти.

Они возвращались в город по изрезанной колеями песчаной дороге, и они шли не гуськом, как всегда, — Кино первый, Хуана за ним, — а рядом, бок о бок. Солнце светило им в спину, и длинные тени их шествовали впереди, так что казалось, будто они несут каждый по темной башне. Кино держал винтовку на согнутой руке, а Хуана шла, перебросив свою шаль через плечо, как узел. И узелок этот был маленький, но в нем лежало что-то тяжелое, оттягивающее ткань. Шаль Хуаны коробилась от запекшейся крови, и узелок чуть покачивался в такт ее шагам. Лицо у Хуаны было застывшее, скованное морщинками усталости, скованное борьбой с усталостью. А взгляд ее уходил куда-то внутрь. Она шла далекая и чуждая всему, как небо. Губы у Кино были плотно сжаты, скулы обрисовывались четко, и люди рассказывают, что он нес в себе что-то страшное, грозное, как надвигающаяся буря. Люди рассказывают, что и Хуана и Кино казались такими далекими от человеческих забот, человеческого горя; что, пройдя сквозь муку, они будто вышли по другую ее сторону; что их обоих будто ограждала стена, воздвигнутая колдовской силой. И те, кто прибежал посмотреть на них, подались назад, уступая им дорогу, и не обмолвились с ними ни словом.

Кино и Хуана шли по городу так, будто города не было. Они не смотрели ни направо, ни налево, ни вверх, ни вниз, а только прямо перед собой. Шаг у них был чуть судорожный, как у искусно сделанных деревянных кукол, и грозные черные башни тянулись перед ними далеко вперед. И когда они проходили по городу с его кирпичными и каменными домами, скупщики жемчуга смотрели им вслед сквозь зарешеченные окна, слуги припадали одним глазом к прорезям в калитках, а матери поворачивали своих младших за плечи и прижимали их к себе — лицом в юбку. Кино и Хуана прошли бок о бок через весь город с кирпичными и каменными домами, миновали тростниковые хижины, и соседи подавались назад, уступая им дорогу. Хуан Томас поднял руку, приветствуя их, но слов приветствия не нашел, и рука его на минуту нерешительно повисла в воздухе.

Песнь семьи пронзительно звенела в ушах у Кино. Теперь он был свободен от всего и страшен в своей свободе, и Песнь эта стала его боевым кличем. Они прошли мимо черного квадрата — всего, что осталось от их хижины, — и даже не посмотрели в ту сторону. Они прошли сквозь заросли, окаймлявшие береговую отмель, и спустились к воде. И ни он, ни она даже не взглянули на свою пробитую лодку.

И, подойдя к самой воде, они остановились и устремили взгляд на Залив. А потом Кино положил винтовку на песок, сунул руку за пазуху и вынул оттуда свою огромную жемчужину. Она лежала у него на ладони. Он вгляделся в ее поверхность — серую, бугристую теперь. Искаженные злобой лица смотрели на него оттуда, и он увидел зарево пожара. И на поверхности жемчужины он увидел обезумевшие глаза человека, упавшего в бочажок. И на поверхности жемчужины он увидел Койотито, который лежал в маленькой пещере, и головка у Койотито была размозжена пулей. Жемчужина была страшная; она была серая, как злокачественная опухоль. И Кино услышал Песнь жемчужины, нестройную, дикую. Пальцы Кино чуть дрогнули, и он медленно повернулся к Хуане и протянул жемчужину ей. Она стояла рядом с ним, все еще держа за спиной свой недвижный узелок. Секунду она смотрела на жемчужину, потом взглянула Кино в глаза и тихо проговорила:

— Нет… ты.

И Кино отвел руку назад и что было сил швырнул жемчужину далеко в море. Кино и Хуана следили, как она летит, мерцая и подмигивая им в лучах заходящего солнца. Они увидели легкий всплеск вдали и, стоя рядом, бок о бок, долго не сводили глаз с этого места.

А жемчужина коснулась прекрасной зеленой воды и пошла ко дну. Покачивающиеся водоросли звали, манили ее к себе. На ней играли прекрасные зеленые блики. Она коснулась песчаного дна. Вода на поверхности моря была как зеленое зеркало. А жемчужина лежала на дне, среди перистых, похожих на папоротник растений. Краб, скользнувший мимо нее, поднял за собой маленькое облако песка, и когда оно рассеялось, жемчужина исчезла.

И Песнь жемчужины сначала перешла в невнятный шепот, а потом умолкла совсем.

Перевод Н. Волжиной

Трумен Капоте

ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

Трумен Капоте (Trumen Capote, 1924–1987) родился в Новом Орлеане и вырос на юге США. Писательскую известность получил к концу 40-х гг., когда переехал в Нью-Йорк и посвятил себя полностью литературе. Для первых произведений Капоте характерно смутное недовольство окружающим миром, выраженное от лица одиноких мечтателей. Сенсационным стал его документальный роман «Хладнокровное убийство» (1965), попытка анализа нашумевшего преступления как порождения повседневной американской действительности. Капоте — видный представитель американской прозы второй половины 20-го века.

«Завтрак у Тиффани» («Breakfast at Tiffany») опубликован в 1958 г. Повесть экранизирована в 1961 г. с Одри Хэпберн в роли Холли Голайтли.

* * *

Меня всегда тянет к тем местам, где я когда-то жил, к домам, к улицам. Есть, например, большой темный дом на одной из семидесятых улиц Ист-Сайда, в нем я поселился в начале войны, впервые приехав в Нью-Йорк. Там у меня была комната, заставленная всякой рухлядью: диваном, пузатыми креслами, обитыми шершавым красным плюшем, при виде которого вспоминаешь душный день в мягком вагоне. Стены были выкрашены клеевой краской в цвет табачной жвачки. Повсюду, даже в ванной, висели гравюры с римскими развалинами, конопатые от старости. Единственное окно выходило на пожарную лестницу. Но все равно, стоило мне нащупать в кармане ключ, как на душе у меня становилось веселее: жилье это, при всей его унылости, было моим первым собственным жильем, там стояли мои книги, стаканы с карандашами, которые можно было чинить, — словом, все, как мне казалось, чтобы сделаться писателем.

В те дни мне и в голову не приходило писать о Холли Голайтли, не пришло бы, наверно, и теперь, если бы не разговор с Джо Беллом, который снова расшевелил мои воспоминания.

Холли Голайтли жила в том же доме, она снимала квартиру подо мной. А Джо Белл держал бар за углом, на Лексингтон-авеню; он и теперь его держит. И Холли и я заходили туда раз по шесть, по семь на дню не затем, чтобы выпить — не только за этим, — а чтобы позвонить по телефону: во время войны трудно было поставить себе телефон. К тому же Джо Белл охотно выполнял поручения, а это было обременительно: у Холли их всегда находилось великое множество.

Конечно, все это давняя история, и до прошлой недели я не виделся с Джо Беллом несколько лет. Время от времени мы созванивались; иногда, оказавшись поблизости, я заходил к нему в бар, но приятелями мы никогда не были, и связывала нас только дружба с Холли Голайтли. Джо Белл — человек нелегкий, он это сам признает и объясняет тем, что он холостяк и что у него повышенная кислотность. Всякий, кто его знает, скажет вам, что общаться с ним трудно. Просто невозможно, если вы не разделяете его привязанностей, а Холли — одна из них. Среди прочих — хоккей, веймарские охотничьи собаки, «Наша детка Воскресенье» (передача, которую он слушает пятнадцать лет) и Гилберт и Салливан[45] — он утверждает, будто кто-то из них ему родственник, не помню, кто именно.

Поэтому, когда в прошлый вторник, ближе к вечеру, зазвонил телефон и послышалось: «Говорит Джо Белл», — я сразу понял, что речь пойдет о Холли. Но он сказал только: «Можете ко мне заскочить? Дело важное», — и квакающий голос в трубке был сиплым от волнения.

Под проливным дождем я поймал такси и по дороге даже подумал: а вдруг она здесь, вдруг я снова увижу Холли?

Но там не было никого, кроме хозяина. Бар Джо Белла не очень людное место по сравнению с другими пивными на Лексингтон-авеню. Он не может похвастаться ни неоновой вывеской, ни телевизором. В двух старых зеркалах видно, какая на улице погода, а позади стойки, в нише, среди фотографий хоккейных звезд, всегда стоит большая ваза со свежим букетом — их любовно составляет сам Джо Белл. Этим он и занимался, когда я вошел.

— Сами понимаете, — сказал он, опуская в вазу гладиолус, — сами понимаете, я не заставил бы вас тащиться в такую даль, но мне нужно знать ваше мнение. Странная история! Очень странная приключилась история.

— Вести от Холли?

Он потрогал листок, словно раздумывая, что ответить. Невысокий, с жесткими седыми волосами, выступающей челюстью и костлявым лицом, которое подошло бы человеку много выше ростом, он всегда казался загорелым, а теперь покраснел еще больше.

— Нет, не совсем от нее. Вернее, это пока непонятно. Поэтому я и хочу с вами посоветоваться. Давайте я вам налью. Это новый коктейль, «Белый ангел», — сказал он, смешивая пополам водку и джин, без вермута.

Пока я пил этот состав, Джо Белл стоял рядом и сосал желудочную таблетку, прикидывая, что он мне скажет. Наконец сказал:

— Помните такого мистера И. Я. Юниоши? Господинчика из Японии?

— Из Калифорнии.

Мистера Юниоши я помнил прекрасно. Он фотограф в иллюстрированном журнале и в свое время занимал студию на верхнем этаже того дома, где я жил.

— Не путайте меня. Знаете вы, о ком я говорю? Ну и прекрасно. Так вот, вчера вечером заявляется сюда этот самый мистер И. Я. Юниоши и подкатывается к стойке. Я его не видел, наверно, больше двух лет. И где, по-вашему, он пропадал все это время?

— В Африке.

Джо Белл перестал сосать таблетку, и глаза его сузились.

— А вы почем знаете?

— Прочел у Винчела.[46] — Так оно и было на самом деле.

Он с треском выдвинул ящик кассы и достал конверт из толстой бумаги.

— Может, вы и это прочли у Винчела?

В конверте было три фотографии, более или менее одинаковые, хотя и снятые с разных точек: высокий, стройный негр в ситцевой юбке с застенчивой и вместе с тем самодовольной улыбкой показывал странную деревянную скульптуру — удлиненную голову девушки с короткими, приглаженными, как у мальчишки, волосами и сужающимся книзу лицом; ее полированные деревянные, с косым разрезом глаза были необычайно велики, а большой, резко очерченный рот походил на рот клоуна. На первый взгляд скульптура напоминала обычный примитив, но только на первый, потому что это была вылитая Холли Голайтли — если можно так сказать о темном, неодушевленном предмете.

— Ну, что вы об этом думаете? — произнес Джо Белл, довольный моим замешательством.

— Похоже на нее.

— Слушайте-ка, — он шлепнул рукой по стойке, — это она и есть. Это ясно как божий день. Японец сразу ее узнал, как только увидел.

— Он ее видел? В Африке?

— Ее? Нет, только скульптуру. А какая разница? Можете сами прочесть, что здесь написано. — И он перевернул одну из фотографий. На обороте была надпись: «Резьба по дереву, племя С, Тококул, Ист-Англия. Рождество, 1956».

— Японец вот что говорит… — начал он, и дальше последовала такая история.

На Рождество мистер Юниоши проезжал со своим аппаратом через Тококул, деревню, затерянную неведомо где, да и неважно где, — просто десяток глинобитных хижин с мартышками во дворах и сарычами на крышах. Он решил не останавливаться, но вдруг увидел негра, который сидел на корточках у двери и вырезал на трости обезьян. Мистер Юниоши заинтересовался и попросил показать ему еще что-нибудь. После чего из дома вынесли женскую головку, и ему почудилось — так он сказал Джо Беллу, — что все это сон. Но когда он захотел ее купить, негр сказал: «Нет». Ни фунт соли и десять долларов, ни два фунта соли, ручные часы и двадцать долларов — ничто не могло его поколебать. Мистер Юниоши решил хотя бы выяснить происхождение этой скульптуры, что стоило ему всей его соли и часов. История была ему изложена на смеси африканского, тарабарского и языка глухонемых. В общем, получалось так, что весной этого года трое белых людей появились из зарослей верхом на лошадях. Молодая женщина и двое мужчин. Мужчины, дрожавшие в ознобе, с воспаленными от лихорадки глазами, были вынуждены провести несколько недель взаперти в отдельной хижине, а женщине понравился резчик, и она стала спать на его циновке.

— Вот в это я не верю, — брезгливо сказал Джо Белл. — Я знаю, у нее всякие бывали причуды, но до этого она бы вряд ли дошла.

— А потом что?

— А потом ничего. — Он пожал плечами. — Ушла, как и пришла, — уехала на лошади.

— Одна или с мужчинами?

Джо Белл моргнул.

— Кажется, с мужчинами. Ну, а японец, он повсюду о ней спрашивал. Но никто больше ее не видел. — И, словно испугавшись, что мое разочарование может передаться ему, добавил: — Но одно вы должны признать: сколько уже лет прошло, — он стал считать по пальцам, их не хватило, — а это первые достоверные сведения. Я только надеюсь, что она хотя бы разбогатела. Наверно, разбогатела. Иначе вряд ли будешь разъезжать по Африкам.

— Она, наверно, Африки и в глаза не видела, — сказал я совершенно искренне; но все же я мог себе ее представить в Африке: Африка — это в ее духе. Да и головка из дерева… Я опять посмотрел на фотографии.

— Все-то вы знаете. Где же она сейчас?

— Умерла. Или в сумасшедшем доме. Или замужем. Скорей всего, вышла замуж, утихомирилась и, может, живет тут, где-нибудь рядом с нами.

Он задумался.

— Нет, — сказал он и покачал головой. — Я вам скажу почему. Если бы она была тут, я бы ее встретил. Возьмите человека, который любит ходить пешком, человека вроде меня; и вот ходит этот человек по улицам уже десять или двенадцать лет, а сам только и думает, как бы ему не проглядеть кое-кого, и так ни разу ее не встречает — разве не ясно, что в этом городе она не живет? Я все время вижу женщин, чем-то на нее похожих… То плоский маленький задок… Да любая худая девчонка с прямой спиной, которая ходит быстро… — Он замолчал, словно желая убедиться, внимательно ли я его слушаю. — Думаете, я спятил?

— Просто я не знал, что вы ее любите. Так любите.

Я пожалел о своих словах — они привели его в замешательство. Он сгреб фотографии и сунул в конверт. Я посмотрел на часы. Спешить мне было некуда, но я решил, что лучше уйти.

— Постойте, — сказал он, схватив меня за руку. — Конечно, я ее любил. Не то чтобы я хотел с ней… — И без улыбки добавил: — Не скажу, чтобы я вообще об этом не думал. Даже и теперь, а мне шестьдесят семь будет десятого января. И что странно: чем дольше, тем больше эти дела у меня на уме. Я, помню, даже мальчишкой столько об этом не думал. А теперь — без конца. Наверно, чем старше становишься и чем трудней это дается, тем тяжелее давит на мозги. И каждый раз, когда в газетах пишут, как опозорился какой-нибудь старик, я знаю: все от таких мыслей. Только я себя не опозорю. — Он налил себе виски и, не разбавив, выпил. — Честное слово, о Холли я никогда так не думал. Можно любить и без этого. Тогда человек будет вроде посторонним — посторонним, но другом.

В бар вошли двое, и я решил, что теперь самое время уйти. Джо Белл проводил меня до двери. Он снова схватил меня за руку:

— Верите?

— Что вы о ней так не думали?

— Нет, про Африку.

Тут мне показалось, что я ничего не помню из его рассказа, только как она уезжает на лошади.

— В общем, ее нет.

— Да, — сказал он, открывая дверь. — Нет, и все.

Ливень кончился, от него осталась только водяная пыль в воздухе, и, свернув за угол, я пошел по улице, где стоит мой бывший дом. На этой улице растут деревья, от которых летом на тротуаре лежат прохладные узорчатые тени; но теперь листья были желтые, почти все облетели и, раскиснув от дождя, скользили под ногами. Дом стоит посреди квартала, сразу за церковью, на которой синие башенные часы отбивают время. С тех пор как я там жил, его подновили: нарядная черная дверь заменила прежнюю, с матовым стеклом, а окна украсились изящными серыми ставнями. Все, кого я помню, из дома уехали, кроме мадам Сапфии Спанеллы, охрипшей колоратуры, которая каждый день каталась на роликах в Центральном парке. Я знаю, что она еще там живет, потому что поднялся по лестнице и посмотрел на почтовые ящики. По одному из этих ящиков я и узнал когда-то о существовании Холли Голайтли.

Я прожил в этом доме около недели, прежде чем заметил, что на почтовом ящике квартиры № 2 прикреплена странная карточка, напечатанная красивым строгим шрифтом. Она гласила: «Мисс Холидей Голайтли», и в нижнем углу: «Путешествует». Эта надпись привязалась ко мне, как мотив: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует».

Однажды поздно ночью я проснулся от того, что мистер Юниоши что-то кричал в пролет лестницы. Он жил на верхнем этаже, и голос его, строгий и сердитый, разносился по всему дому:

— Мисс Голайтли! Я должен протестовать!

Ребячливый, беззаботно-веселый голос ответил снизу:

— Миленький, простите! Я опять потеряла этот дурацкий ключ.

— Пожалуйста, не надо звонить в мой звонок. Пожалуйста, сделайте себе ключ!

— Да я их все время теряю.

— Я работаю, я должен спать, — кричал мистер Юниоши. — А вы все время звоните в мой звонок!

— Миленький вы мой, ну зачем вы сердитесь? Я больше не буду. Пожалуйста, не сердитесь. — Голос приближался, она поднималась по лестнице. — Тогда я, может, дам вам сделать снимки, о которых вы говорили.

К этому времени я уже встал с кровати и на палец приотворил дверь. Слышно было, как молчит мистер Юниоши, — слышно по тому, как изменилось его дыхание.

— Когда?

Девушка засмеялась.

— Когда-нибудь, — ответила она невнятно.

— Буду ждать, — сказал он и закрыл дверь.

Я вышел и облокотился на перила так, чтобы увидеть ее, а самому остаться невидимым. Она еще была на лестнице, но уже поднялась на площадку, и на разноцветные, рыжеватые, соломенные и белые, пряди ее мальчишечьих волос падал лестничный свет. Ночь стояла теплая, почти летняя, и на девушке было узкое, легкое черное платье, черные сандалии и жемчужное ожерелье. При всей ее модной худобе от нее веяло здоровьем, мыльной и лимонной свежестью, и на щеках темнел деревенский румянец. Рот у нее был большой, нос — вздернутый. Глаза прятались за темными очками. Это было лицо уже не ребенка, но еще и не женщины. Я мог ей дать и шестнадцать и тридцать лет. Как потом оказалось, ей двух месяцев не хватало до девятнадцати.

Она была не одна. Следом за ней шел мужчина. Его пухлая рука прилипла к ее бедру, и выглядело это непристойно — не с моральной, а с эстетической точки зрения. Это был коротконогий толстяк в полосатом костюме с ватными плечами, напомаженный, красный от искусственного загара, и в петлице у него торчала полузасохшая гвоздика. Когда они подошли к ее двери, она стала рыться в сумочке, отыскивая ключ и не обращая внимания на то, что его толстые губы присосались к ее затылку. Но, найдя наконец ключ и открыв дверь, она обернулась к нему и приветливо сказала:

— Спасибо, дорогой, что проводили, — вы ангел.

— Эй, детка! — крикнул он, потому что дверь закрылась перед его носом.

— Да, Гарри?

— Гарри — это другой. Я — Сид. Сид Арбак. Ты же меня любишь.

— Я вас обожаю, мистер Арбак. Спокойной ночи, мистер Арбак.

Мистер Арбак недоуменно глядел на запертую дверь.

— Эй, пусти меня, детка. Ты же меня любишь. Меня все любят. Разве я не заплатил по счету за пятерых твоих друзей, а я их и в глаза раньше не видел! Разве это не дает мне права, чтобы ты меня любила? Ты же меня любишь, детка!

Он постучал сначала тихо, потом громче, потом отступил на несколько шагов и пригнулся, словно собираясь ринуться на дверь и выломать ее. Но вместо этого он ринулся вниз по лестнице, колотя по стене кулаком. Едва он спустился вниз, как дверь ее квартиры приоткрылась и оттуда высунулась голова.

— Мистер Арбак!..

Он повернул назад, и на лице его расплылась улыбка облегчения — ага, она просто его дразнила.

— В другой раз, когда девушке понадобится мелочь для уборной, — она и не собиралась его дразнить, — послушайте моего совета, не давайте ей всего двадцать центов!

Она сдержала свое обещание мистеру Юниоши и, видимо, перестала трогать его звонок, потому что с этого дня начала звонить мне — иногда в два часа ночи, иногда в три, иногда в четыре; ей было безразлично, когда я вылезу из постели, чтобы нажать кнопку, отпирающую входную дверь. Друзей у меня было мало, и ни один из них не мог приходить так поздно, поэтому я всегда знал, что это она. Но первое время я подходил к своей двери, боясь, что это телеграмма, дурные вести, а мисс Голайтли кричала снизу: «Простите, милый, я забыла ключ».

Мы, конечно, так и не познакомились. Правда, мы часто сталкивались то на лестнице, то на улице, но казалось, она меня не замечает. Она всегда была в темных очках, всегда подтянута, просто и со вкусом одета; глухие серые и голубые тона оттеняли ее броскую внешность. Ее можно было принять за манекенщицу или молодую актрису, но по ее образу жизни было ясно, что ни для того, ни для другого у нее нет времени.

Иногда я встречал ее и вдали от дома. Однажды приезжий родственник пригласил меня в «21», и там, за лучшим столиком, в окружении четырех мужчин — среди них не было мистера Арбака, хотя любой из них мог бы за него сойти, — сидела мисс Голайтли и лениво, на глазах у всех причесывалась; выражение ее лица, еле сдерживаемый зевок умерили и мое почтение к этому шикарному месту. В другой раз, вечером, в разгар лета, жара выгнала меня из дому. По Третьей авеню я дошел до Пятьдесят первой улицы, где в витрине антикварного магазина стоял предмет моих вожделений — птичья клетка в виде мечети с минаретами и бамбуковыми комнатками, пустовавшими в ожидании говорливых жильцов — попугаев. Но цена ей была триста пятьдесят долларов. По дороге домой, перед баром Кларка, я увидел целую толпу таксистов, собравшуюся вокруг веселой хмельной компании австралийских офицеров, которые распевали «Вальс Матильды». Австралийцы кружились по очереди с девушкой, и девушка эта — кто же, как не мисс Голайтли! — порхала по булыжнику под сенью надземки, легкая, как шаль.

Но если она о моем существовании не подозревала и воспринимала меня разве что в качестве швейцара, то я за лето узнал о ней почти все. Мусорная корзина у ее двери сообщила мне, что чтение мисс Голайтли составляют бульварные газеты, туристские проспекты и гороскопы, что курит она любительские сигареты «Пикаюн», питается сыром и поджаренными хлебцами и что пестрота ее волос — дело ее собственных рук. Тот же источник открыл мне, что она пачками получает письма из армии. Они всегда были разорваны на полоски вроде книжных закладок. Проходя мимо, я иногда выдергивал себе такую закладку. «Помнишь», «скучаю по тебе», «дождь», «пожалуйста, пиши», «сволочной», «проклятый» — эти слова встречались чаще всего на обрывках, и еще: «одиноко» и «люблю».

Она играла на гитаре и держала кошку. В солнечные дни, вымыв голову, она выходила вместе с этим рыжим тигровым котом, садилась на площадку пожарной лестницы и бренчала на гитаре, пока не просохнут волосы. Услышав музыку, я потихоньку становился у окна. Играла она очень хорошо, а иногда пела. Пела хриплым, ломким, как у подростка, голосом. Она знала все ходовые песни: Кола Портера, Курта Вайля и особенно любила мелодии из «Оклахомы»,[47] которые тем летом пелись повсюду. Но порой я слышал такие песни, что поневоле спрашивал себя, откуда она их знает, из каких краев она родом. Грубовато-нежные песни, слова которых отдавали прериями и сосновыми лесами. Одна была такая: «Эх, хоть раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским погулять бы мне», — и эта, наверно, нравилась ей больше всех, потому что, бывало, волосы ее давно высохнут, солнце спрячется, зажгутся в сумерках окна, а она все поет ее и поет.

Однако знакомство наше состоялось только в сентябре, в один из тех вечеров, когда впервые потянуло пронзительным осенним холодком. Я был в кино, вернулся домой и залез в постель, прихватив стаканчик с виски и последний роман Сименона. Все это как нельзя лучше отвечало моим представлениям об уюте, и тем не менее я испытывал непонятное беспокойство. Постепенно оно до того усилилось, что я стал слышать удары собственного сердца. О таком ощущении я читал, писал, но никогда его прежде не испытывал. Ощущение, что за тобой наблюдают. Что в комнате кто-то есть. И вдруг — стук в окно, что-то призрачно-серое за стеклом, — я пролил виски. Прошло еще несколько секунд, прежде чем я решился открыть окно и спросить у мисс Голайтли, чего она хочет.

— У меня там жуткий человек, — сказала она, ставя ногу на подоконник. — Нет, трезвый он очень мил, но стоит ему налакаться — bon Dieux[48] — какая скотина! Не выношу, когда мужик кусается. — Она спустила серый фланелевый халат с плеча и показала мне, что бывает, когда мужчина кусается. Кроме халата, на ней ничего не было. — Извините, если я вас напугала. Этот скот мне до того надоел, что я просто вылезла в окно. Он думает, наверно, что я в ванной, да наплевать мне, что он думает, ну его к свиньям, устанет — завалится спать, поди не завались: до обеда восемь мартини, а потом еще вино — хватило бы слона выкупать. Слушайте, можете меня выгнать, если вам хочется. Это наглость с моей стороны — вваливаться без спросу. Но там, на лестнице, адский холод. А вы так уютно устроились. Как мой брат Фред. Мы всегда спали вчетвером, но, когда ночью бывало холодно, он один позволял прижиматься. Кстати, можно вас звать Фредом?

Теперь она окончательно влезла в комнату — стояла у окна и глядела на меня. Раньше я ее не видел без темных очков, и теперь мне стало ясно, что они с диоптриями: глаза смотрели с прищуром, как у ювелира-оценщика. Глаза были огромные, зеленовато-голубые, с коричневой искоркой — разноцветные, как и волосы, и так же, как волосы, излучали ласковый, теплый свет.

— Вы, наверно, думаете, что я очень наглая. Или très fou.[49] Или еще что-нибудь.

— Ничего подобного.

Она, казалось, была разочарована.

— Нет, думаете. Все так думают. А мне все равно. Это даже удобно. — Она села в шаткое плюшевое кресло, подогнула под себя ноги и, сильно щурясь, окинула взглядом комнату. — Как вы можете здесь жить? Ну прямо комната ужасов.

— А, ко всему привыкаешь, — сказал я, досадуя на себя, потому что на самом деле я гордился этой комнатой.

— Я — нет. Я никогда ни к чему не привыкаю. А кто привыкает, тому спокойно можно умирать. — Она снова обвела комнату неодобрительным взглядом. — Что вы здесь делаете целыми днями?

Я показал на стол, заваленный книгами и бумагой.

— Пишу кое-что…

— Я думала, что писатели все старые. Сароян,[50] правда, не старый. Я познакомилась с ним на одной вечеринке, и, оказывается, он совсем даже не старый. В общем, — она задумалась, — если бы он почаще брился… Кстати, а Хемингуэй — старый?[51]

— Ему, пожалуй, за сорок.

— Подходяще. Меня не интересуют мужчины моложе сорока двух. Одна моя знакомая идиотка все время уговаривает меня сходить к психоаналитику, говорит, у меня эдипов комплекс. Но это все merde.[52] Я просто приучила себя к пожилым мужчинам, и это самое умное, что я сделала в жизни. Сколько лет Сомерсету Моэму?[53]

— Не знаю точно. Шестьдесят с лишним.

— Подходяще. У меня ни разу не было романа с писателем. Нет, постойте, Бенни Шаклетта вы знаете?

Она нахмурилась, когда я помотал головой.

— Вот странно. Он жуть сколько написал для радио. Но quelle[54] крыса. Скажите, а вы настоящий писатель?

— А что значит — настоящий?

— Ну, покупает кто-нибудь то, что вы пишете?

— Нет еще.

— Я хочу вам помочь. И могу. Вы даже не поверите, сколько у меня знакомых, которые знают больших людей. Я вам хочу помочь, потому что вы похожи на моего брата Фреда. Только поменьше ростом. Я его не видела с четырнадцати лет, с тех пор как ушла из дому, и уже тогда в нем было метр восемьдесят восемь. Остальные братья были вроде вас — коротышки. А вырос он от молотого арахиса. Все думали, он ненормальный — столько он жрал этого арахиса. Его ничего на свете не интересовало, кроме лошадей и арахиса. Но он не был ненормальный, он был страшно милый, только смурной немножко и очень медлительный: когда я убежала из дому, он третий год сидел в восьмом классе. Бедняга Фред! Хотела бы я знать, хватает ли ему в армии арахиса. Кстати, я умираю с голоду.

Я показал на вазу с яблоками и тут же спросил, почему она так рано ушла из дому. Она рассеянно посмотрела на меня и потерла нос, будто он чесался; жест этот, как я впоследствии понял, часто его наблюдая, означал, что собеседник проявляет излишнее любопытство. Как и многих людей, охотно и откровенно о себе рассказывающих, всякий прямой вопрос сразу ее настораживал. Она надкусила яблоко и сказала:

— Расскажите, что вы написали. Про что там речь?

— В том-то вся и беда: это не такие рассказы, которые можно пересказывать.

— Совсем неприлично, да?

— Я лучше дам вам как-нибудь прочесть.

— Яблоки — неплохая закуска. Налейте мне немножко. А потом можете прочесть свой рассказ.

Редко какой автор, особенно из непечатавшихся, устоит перед соблазном почитать вслух свое произведение. Я налил ей и себе виски, уселся в кресло напротив и стал читать голосом, слегка дрожащим от сценического волнения и энтузиазма; рассказ был новый, я закончил его накануне, и неизбежное ощущение его недостатков еще не успело смутить мою душу. Речь там шла о двух учительницах, которые живут вместе, и о том, как одна из них собирается замуж, а другая, рассылая анонимные письма, поднимает скандал и расстраивает помолвку. Пока я читал, каждый взгляд, украдкой брошенный на Холли, заставлял мое сердце сжиматься. Она ерзала. Она ковыряла окурки в пепельнице, разглядывала ногти, словно тоскуя по ножницам; хуже того — каждый раз, когда мне казалось, что ей стало интересно, в глазах у нее я замечал предательскую поволоку, словно она раздумывала, не купить ли ей пару туфель, которую она сегодня видела в магазине.

— И это все? — спросила она, пробуждаясь. Она придумывала, что бы еще сказать. — Я, конечно, не против лесбиянок. И совсем их не боюсь. Но от рассказов о них у меня зубы болят. Не могу себя почувствовать в их шкуре. Ну правда, милый, — добавила она, видя мое замешательство, — про что же, черт его дери, этот рассказ, если не про любовь двух престарелых дев?

Но хватит того, что я прочел ей рассказ, — я не собирался усугублять ошибку и снабжать его комментариями. Тщеславие толкнуло меня на эту глупость, и оно же побудило меня теперь заклеймить мою гостью как бесчувственную, безмозглую ломаку.

— Кстати, — сказала она, — у вас случайно нет такой знакомой? Мне нужна компаньонка. Не смейтесь. Сама я растрепа, на прислугу у меня денег нет. А они — чудесные хозяйки. Они эту работу любят, с ними никаких забот не знаешь — ни с уборкой, ни с холодильником, ни с прачечной. В Голливуде со мной жила одна. Она играла в ковбойских фильмах, ее звали Бродяга, но точно вам говорю: в хозяйстве она была лучше мужчины. Все, конечно, думали, что и у меня рыльце в пушку. Не знаю — наверно. Как у всех, наверно. Ну и что? Мужчин это, по-моему, не останавливает — наоборот. Возьмите ту же Бродягу — два раза разводилась. Вообще-то, им хоть бы раз выйти замуж, из-за фамилии. Будто очень шикарно называться не мисс Такая-то, а миссис Разэтакая… Нет, не может быть! — Она уставилась на будильник. — Неужели половина пятого?

За окном синело. Предрассветный ветерок играл занавесками.

— Какой сегодня день?

— Четверг.

— Четверг! — Она встала. — Боже мой, — сказала она и снова со стоном села. — Нет, это ужасно.

От усталости мне уже не хотелось ни о чем спрашивать. Я лег на кровать, закрыл глаза. И все же не выдержал:

— А что в этом ужасного?

— Ничего. Просто каждый раз забываю, что подходит четверг. Понимаете, по четвергам я должна успеть на поезд восемь сорок пять. Там очень строго насчет часов свиданий, поэтому, когда вы приезжаете к десяти, в вашем распоряжении всего час, а потом бедняг уводят на второй завтрак. Подумать только, в одиннадцать — второй завтрак! Можно приходить и в два, мне даже удобнее, но он любит, чтобы я приезжала утром, говорит, что это заряжает его на весь день. Мне нельзя спать, — сказала она и принялась колотить себя по щекам, пока они не пошли пятнами, — я не высплюсь и буду выглядеть как чахоточная, как развалина, а это нечестно: девушка не имеет права являться в Синг-Синг[55] желтой, как лимон.

— Конечно, нет. — Злость моя испарялась. Я снова слушал ее раскрыв рот.

— Посетители изо всех сил стараются получше выглядеть, и это так приятно, это страшно мило, женщины надевают самое нарядное, что у них есть, даже старые и совсем бедные, они стараются хорошо выглядеть и чтобы от них хорошо пахло, и я их за это люблю. И детей люблю, особенно цветных. Я говорю про тех, которых приводят жены. Это, казалось бы, грустно — видеть там детей, но ничего подобного: в волосах у них ленты, туфли начищены, можно подумать, что их привели есть мороженое, а иногда комната свиданий так и выглядит — прямо как будто у них вечеринка. И уж совсем непохоже на фильмы — знаете, когда там мрачно шепчутся сквозь решетку. Там и нет никакой решетки, только стойка между ними и вами, и на нее ставят детей, чтобы их можно было обнять, а чтобы поцеловаться, надо только перегнуться через стойку. Больше всего мне нравится, что они так счастливы, когда видят друг друга, им обо всем надо поговорить, там не бывает скучно, они все время смеются и держатся за руки. Потом-то все по-другому, — сказала она. — Я их вижу в поезде. Они сидят тихо-тихо и смотрят, как течет река. — Она прикусила прядь волос и задумчиво ее пожевала. — Я не даю вам спать. Спите.

— Нет. Мне интересно.

— Знаю. Поэтому я и хочу, чтобы вы уснули. Если я не остановлюсь, то расскажу вам о Салли. А я не уверена, что это будет честно с моей стороны. — Она молча пожевала волосы. — Они, правда, не предупреждали меня, чтобы я никому не рассказывала. Так, намекнули. А это целая история. Может, вы напишете про это рассказ, только измените имена и все остальное. Слушай, Фред, — сказала она, потянувшись за яблоком, — побожись и укуси локоть…

Укусить себя за локоть может только акробат — ей пришлось удовольствоваться лишь слабым подобием этой клятвы.

— Ну, ты, наверно, читал о нем в газетах, — сказала она, откусив яблоко. — Его зовут Салли Томато, и я говорю по-еврейски куда лучше, чем он по-английски; но он очень милый старик, ужасно набожный. Если бы не золотые зубы, он был бы вылитый монах; он говорит, что молится за меня каждый вечер. У меня, конечно, с ним ничего не было, и, если на то пошло, я его вообще до тюрьмы не знала. Но теперь я его обожаю, вот уже семь месяцев, как я навещаю его каждый четверг, и, наверно, если бы он мне не платил, я бы все равно к нему ездила… Червивое, — сказала она и нацелилась огрызком яблока в окно. — Между прочим, я его раньше видела. Он заходил в бар Джо Белла, но ни с кем не разговаривал, просто стоял, и все, как будто приезжий. Но он, наверно, еще тогда за мной наблюдал, потому что, как только его посадили (Джо Белл мне показывал газету с фотографией: «Черная рука». Мафия. Всякие страсти-мордасти; однако пять лет ему дали), сразу пришла телеграмма от адвоката — связаться с ним немедленно, мол, это в моих интересах.

— И вы решили, что кто-то завещал вам миллион?

— Откуда! Я подумала, что этот Бергдорф хочет получить с меня долг. Но все-таки рискнула и пошла к адвокату (если только он и вправду адвокат, в чем я сомневаюсь, потому что у него вроде и конторы нет — только телефонистка принимает поручения; а встречи он всегда назначает в «Котлетном раю» — это потому, что он толстый и может съесть десять котлет с двумя банками соуса и еще целый лимонный торт). Он спросил, как я отнесусь к тому, чтобы утешить в беде одинокого старика и одновременно подрабатывать на этом сотню в неделю. Я ему говорю: послушайте, миленький, вы ошиблись адресом, я не из тех медсестричек, отхожим промыслом не занимаюсь. И гонорар меня не очень-то потряс, я могу не хуже заработать, прогулявшись в дамскую комнату: любой джентльмен с мало-мальским шиком даст полсотни на уборную, а я всегда прошу и на такси — это еще полсотни. Но тут он мне сказал, что его клиент — Салли Томато. Говорит, что милейший старик Салли давно восхищается мной à la distance,[56] и я сделаю доброе дело, если соглашусь раз в неделю его навещать. Ну, я не могла отказаться: это было так романтично.

— Как сказать. Тут, по-моему, не все чисто.

Она улыбнулась.

— Думаете, я вру?

— Во-первых, там просто не позволят кому попало навещать заключенных.

— А они и не позволяют. Знаешь, какая там волынка? Считается, что я его племянница.

— И больше ничего за этим нет? За то, чтобы поболтать с вами часок, он вам платит сто долларов?

— Не он — адвокат платит. Мистер О'Шонесси переводит мне деньги по почте, как только я передаю ему сводку погоды.

— По-моему, вы можете попасть в неприятную историю, — сказал я и выключил лампу. Она была уже не нужна — в комнате стояло утро и на пожарной лестнице гулькали голуби.

— Почему? — серьезно спросила она.

— Должны же быть какие-нибудь законы о самозванцах. Вы все-таки ему не племянница. А что это еще за сводка погоды?

Она похлопала себя по губам, пряча зевок.

— Чепуха. Я их передаю телефонистке, чтобы О'Шонесси знал, что я там была. Салли говорит мне, что нужно передать, ну вроде: «На Кубе — ураган» или «В Палермо — снег». Не беспокойся, милый, — сказала она, направляясь к кровати, — я уже не первый год стою на своих ногах.

Утренние лучи словно пронизывали ее насквозь, она казалась светлой и легкой, как ребенок. Натянув мне на подбородок одеяло, она легла рядом.

— Не возражаешь? Я только минуту отдохну. И давай не будем разговаривать. Спи, пожалуйста.

Я притворялся, что сплю, и дышал глубоко и мерно. Часы на башне соседней церкви отбили полчаса, час. Было шесть, когда она худенькой рукой дотронулась до моего плеча, легко, чтобы меня не разбудить.

— Бедный Фред, — прошептала она словно бы мне, но говорила она не со мной. — Где ты, Фред? Мне холодно. Ветер ледяной.

Щека ее легла мне на плечо теплой и влажной тяжестью.

— Почему ты плачешь?

Она отпрянула, села.

— Господи боже мой, — сказала она, направляясь к окну и пожарной лестнице. — Ненавижу, когда суют нос не в свое дело.

На следующий день, в пятницу, я вернулся домой и нашел у своей двери роскошную корзину от Чарлза и К° с ее карточкой: «Мисс Холидей Голайтли. Путешествует», — а на обороте детским, нескладным почерком было нацарапано: «Большое тебе спасибо, милый Фред. Пожалуйста, прости меня за вчерашнюю ночь. Ты был просто ангел. Mille tendresses.[57] Холли. P. S. Больше не буду тебя беспокоить».

Я ответил: «Наоборот, беспокой» — и оставил записку в ее двери вместе с букетиком фиалок — на большее я не мог разориться. Но она не бросала слов на ветер. Я ее больше не видел и не слышал, и она, вероятно, даже заказала себе ключ от входной двери. Во всяком случае, в мой звонок она больше не звонила. Мне ее не хватало, и, по мере того как шли дни, мной овладевала смутная обида, словно меня забыл лучший друг. Скука, беспокойство вошли в мою жизнь, но не вызывали желания видеть прежних друзей — они казались пресными, как бессолевая, бессахарная диета. К среде мысли о Холли, о Синг-Синге, о Салли Томато, о мире, где на дамскую комнату выдают по пятьдесят долларов, преследовали меня так, что я уже не мог работать. В тот вечер я сунул в ее почтовый ящик записку: «Завтра четверг». На следующее утро я был вознагражден ответной запиской с каракулями: «Большое спасибо, что напомнил. Заходи ко мне сегодня выпить часов в шесть».

Я дотерпел до десяти минут седьмого, потом заставил себя подождать еще минут пять.

Дверь мне открыл странный тип. Пахло от него сигарами и дорогим одеколоном. Он щеголял в туфлях на высоких каблуках. Без этих дополнительных дюймов он мог бы сойти за карлика. На лысой, веснушчатой, несоразмерно большой голове сидела пара ушей, остроконечных, как у настоящего гнома. У него были глаза мопса, безжалостные и слегка выпученные. Из ушей и носа торчали пучки волос, на подбородке темнела вчерашняя щетина, а рука его, когда он жал мою, была словно меховая.

— Детка в ванной, — сказал он, ткнув сигарой в ту сторону, откуда доносилось шипенье воды. Комната, в которой мы стояли (сидеть было не на чем), выглядела так, будто в нее только что въехали; казалось, в ней еще пахнет непросохшей краской. Мебель заменяли чемоданы и нераспакованные ящики. Ящики служили столами. На одном были джин и вермут, на другом — лампа, патефон, рыжий кот Холли и ваза с желтыми розами. На полках, занимавших целую стену, красовалось полтора десятка книг. Мне сразу приглянулась эта комната, понравился ее бивачный вид.

Человек прочистил горло:

— Вы приглашены?

Мой кивок показался ему неуверенным. Его холодные глаза анатомировали меня, производя аккуратные пробные надрезы.

— А то всегда является уйма людей, которых никто не звал. Давно знаете детку?

— Не очень.

— Ага, вы недавно знаете детку?

— Я живу этажом выше.

Ответ был, видимо, исчерпывающий, и он успокоился.

— У вас такая же квартира?

— Гораздо меньше.

Он стряхнул пепел на пол.

— Вот сарай. Невероятно! Детка не умеет жить, даже когда у нее есть деньги.

Слова из него выскакивали отрывисто, словно их отстукивал телетайп.

— Вы думаете, она — да или все-таки — нет? — спросил он.

— Что — «нет»?

— Выпендривается?

— Я бы этого не сказал.

— И зря. Выпендривается. Но, с другой стороны, вы правы. Она не выпендривается, потому что на самом деле ненормальная. И вся муть, которую детка вбила себе в голову, — она в нее верит. Ее не переубедишь. Уж я старался до слез. Бенни Поллан старался, а Бенни Поллана все уважают. Бенни хотел на ней жениться, но она за него не пошла; Бенни выбросил тысячи, таская ее по психиатрам. И даже тот, знаменитый, который только по-немецки говорит, слышите, даже он развел руками. Невозможно выбить у нее из головы эти… — и он сжал кулак, словно желая раздавить что-то невидимое, — идеи… Попробуйте. Пусть расскажет вам, что она втемяшила себе в голову. Только не думайте — я люблю детку. Все ее любят, хотя многие — нет. А я — да. Я ее искренне люблю. Я человек чуткий, вот почему. Иначе ее не оценишь — надо быть чутким, надо иметь поэтическую жилку. Но я вам честно скажу. Можешь разбиться для нее в лепешку, а в благодарность получишь дерьмо на блюдечке. Ну, к примеру, что она сегодня собой представляет? Такие-то вот и кончают пачкой люминала. Я это столько раз видел, что вам пальцев на ногах не хватит сосчитать, и притом те даже не были тронутые. А она тронутая.

— Зато молодая. И впереди у нее еще долгая молодость.

— Если вы о будущем, то вы опять не правы. Года два назад, на Западе, был такой момент, когда все могло пойти по-другому. Она попала в струю, ей заинтересовались, и она действительно могла сняться в кино. Но уж если тебе повезло, то кобениться нечего. Спросите Луизу Райнер.[58] А Райнер была звездой. Конечно, Холли не была звездой, дальше фотопроб у нее дело не шло. Но это было до «Повести о докторе Вэсле».[59] А тогда она действительно могла сняться. Я-то знаю, потому что это я ее проталкивал. — Он ткнул в себя сигарой. — О. Д. Берман.

Он ожидал проявлений восторга, и я был бы не прочь доставить ему такое удовольствие, но беда в том, что я в жизни не слыхал об О. Д. Бермане. Выяснилось, что он голливудский агент по найму актеров.

— Я ее первый заметил. Еще в Санта-Аните. Вижу, все время ошивается на бегах. Я заинтересовался — профессионально. Узнаю: любовница жокея, живет с ним, с мозгляком. Жокею передают от меня: «Брось это дело, если не хочешь, чтобы с тобой потолковала полиция», — понимаете, детке-то всего пятнадцать. Но уже свой стиль, за живое берет. Несмотря на очки, несмотря на то, что стоит ей рот раскрыть, и не поймешь — не то деревенщина, не то сезонница. Я до сих пор не понял, откуда она взялась. И думаю, никому не понять. Врет как сивый мерин, наверно, сама забыла откуда. Год ушел на то, чтобы исправить ей выговор. Мы что делали? Заставили брать уроки французского. Когда она научилась делать вид, будто знает французский, ей стало легче делать вид, будто она знает английский. Мы ее натаскивали под Маргарет Салливан,[60] но у нее было и кое-что свое, ей заинтересовались большие люди, и вот в конце концов Бенни Поллан, уважаемая личность, хочет на ней жениться. О чем еще может мечтать агент? И потом — бац! «Повесть о докторе Вэсле». Вы видели картину? Сесиль де Милль, Гари Купер.[61] Господи! Я разрываюсь на части, все улажено: ее будут пробовать на роль санитарки доктора Вэсла. Ну, ладно, одной из его санитарок. И на тебе — дзинь! Телефон. — Он поднял несуществующую трубку и поднес ее к уху. — Она говорит: «Это я, Холли». Я говорю: «Детка, плохо слышно, как будто издалека». Она говорит: «А я в Нью-Йорке». Я говорю: «Какого черта ты в Нью-Йорке, если сегодня воскресенье, а завтра у тебя проба?» Она говорит: «Я в Нью-Йорке потому, что я никогда не была в Нью-Йорке». Я говорю: «Садись, черт тебя побери, в самолет и немедленно возвращайся». Она говорит: «Не хочу». Я говорю: «Что ты задумала, куколка?» Она говорит: «Тебе надо, чтобы все было как следует, а мне этого не надо». Я говорю: «А какого рожна тебе надо?» Она говорит: «Когда я это узнаю, я тебе первому сообщу». Понятно теперь, про что я сказал «дерьмо на блюдечке»?

Рыжий кот спрыгнул с ящика и потерся о его ногу. Он поднял кота носком ботинка и отшвырнул; смотреть на это было противно, но он, видимо, был так раздражен, что кот в эту минуту для него просто не существовал.

— Это ей надо? — сказал он, жестом обводя комнату. — Куча народу, которого никто не звал? Жить на подачки? Шиться с подонками? Может, она еще хочет выйти за Расти Троулера? Может, ей еще орден за это дать?

Он замолчал, вне себя от ярости.

— Простите, я не знаю Троулера.

— Если вы не знаете Расти, значит, и о детке вы не больно много знаете. Паршиво, — сказал он и прищелкнул языком. — Я-то думал, что вы сможете на нее повлиять. Образумите, пока не поздно.

— Но, по вашим словам, уже поздно.

Он выпустил кольцо дыма, дал ему растаять и только тогда улыбнулся; улыбка изменила его лицо — в нем появилось что-то кроткое.

— Я еще могу устроить, чтобы ее сняли. Точно вам говорю, — сказал он, и теперь это звучало искренне. — Я в самом деле ее люблю.

— Про что ты тут сплетничаешь, О. Д.? — Холли, кое-как завернутая в полотенце, зашлепала по комнате, оставляя на полу мокрые следы.

— Да все про то же. Что ты тронутая.

— Фред уже знает.

— Зато ты не знаешь.

— Зажги мне сигарету, милый, — сказала она, стащив с головы купальную шапочку и встряхивая волосами. — Это я не тебе, О. Д. Ты зануда. Вечно брюзжишь.

Она подхватила кота и закинула себе на плечо. Он уселся там, балансируя, как птица на жердочке, передние лапы зарылись в ее волосы, будто в моток шерсти; но при всех своих добродушных повадках это был мрачный кот с разбойничьей мордой; одного глаза у него не было, а другой горел злодейским огнем.

— О. Д. — зануда, — сказала она, беря сигарету, которую я ей раскурил. — Но знает уйму телефонных номеров. О. Д., какой телефон у Дэвида Селзника?[62]

— Отстань.

— Я не шучу, милый. Я хочу, чтобы ты позвонил ему и рассказал, какой гений наш Фред. Он написал кучу прекрасных рассказов. Ладно, Фред, не красней, не ты ведь говоришь, что ты гений, а я. Слышишь, О. Д.? Что ты можешь сделать, чтобы Фред разбогател?

— Позволь уж нам самим об этом договориться.

— Помни, — сказала она, уходя, — я его агент. И еще одно: когда позову, приходи, застегнешь мне молнию. А если кто постучится — открой.

Стучались без конца. За пятнадцать минут комната набилась мужчинами; некоторые были в военной, форме. Я приметил двух морских офицеров и одного полковника авиации; но они терялись в толпе седеющих пришельцев уже непризывного возраста. Компания собралась самая разношерстная, если не считать того, что все тут были немолоды; гости чувствовали себя чужими среди чужих и, входя, старались скрыть свое разочарование при виде других гостей. Как будто хозяйка раздавала приглашения, шатаясь по барам — а может, так оно и было на самом деле. Но, войдя, гости скоро переставали хмуриться и безропотно включались в разговор, особенно О. Д. Берман — он живо кинулся в самую гущу людей, явно не желая обсуждать мое голливудское будущее.

Я остался один у книжных полок; из книг больше половины было о лошадях, а остальные — о бейсболе. Прикинувшись, что я поглощен «Достоинствами лошадей и как в них разбираться», я смог беспрепятственно разглядывать друзей Холли.

Вскоре один из них привлек мое внимание. Это был средних лет младенец, так и не успевший расстаться с детским жирком, хотя умелому портному почти удалось замаскировать пухлую попку, по которой очень хотелось шлепнуть. Его круглое, как блин, лицо с мелкими чертами, было девственно, не тронуто временем, губы сложены бантиком и капризно надуты, словно он вот-вот завопит и захнычет, и весь он был какой-то бескостный — казалось, он родился и потом не рос, а распухал, как воздушный шар, без единой морщинки, Но выделялся он не внешностью — хорошо сохранившиеся младенцы не такая уж редкость, — а скорее поведением, потому что вел себя так, словно это он был хозяином вечера: как неутомимый осьминог, сбивал мартини, знакомил людей, снимал и ставил пластинки. Справедливости ради надо сказать, что действиями его в основном руководила хозяйка: «Расти, пожалуйста. Расти, будь любезен». Если он ее и любил, то ревности своей воли не давал. Ревнивец, наверно, вышел бы из себя, наблюдая, как она порхает по комнате, держа кота в одной руке, а другой поправляя галстуки и снимая с лацканов пушинки; медаль полковника авиации она отшлифовала прямо до блеска.

Имя этого человека было Резерфорд (Расти) Троулер. В 1908 году он потерял обоих родителей — отец пал жертвой анархиста, мать не пережила удара, — и это двойное несчастье сделало Расти сиротой, миллионером и знаменитостью в возрасте пяти лет. С тех пор его имя не сходило со страниц воскресных газет и прогремело с особенной силой, когда он, будучи еще школьником, подвел опекуна-крестного под арест по обвинению в содомии. Затем бульварные газеты кормились его женитьбами и разводами. Его первая жена, отсудив алименты, вышла замуж за главу какой-то секты. О второй жене сведений нет, зато третья возбудила в штате Нью-Йорк дело о разводе, дав массу захватывающих показаний. С четвертой миссис Троулер он развелся сам, обвинив ее в том, что она подняла на борту его яхты мятеж, в результате чего он был высажен на островах Драй Тортугас.[63] С тех пор он оставался холостяком, хотя перед войной, кажется, сватался к Юнити Митфорд;[64] ходили слухи, что он послал ей телеграмму с предложением выйти замуж за него, если она не выйдет за Гитлера. Это и дало Винчелу основание называть его нацистом — впрочем, как и тот факт, что Троулер исправно посещал слеты в Йорквилле.[65]

Все эти сведения я прочел в «Путеводителе по бейсболу», который служил Холли еще и альбомом для вырезок. Между страницами были вложены статьи из воскресных газет и вырезки со светской скандальной хроникой. «В толпе уединясь, — Расти Троулер и Холли Голайтли на премьере „Прикосновения Венеры“.»

Холли подошла сзади и застала меня за чтением: «Мисс Холли Голайтли, из бостонских Голайтли, превращает каждый день стопроцентного миллионера Расти Троулера в праздник».

— Радуешься моей популярности или просто болеешь за бейсбол? — сказала она, заглядывая через плечо и поправляя темные очки.

Я спросил:

— Какая сегодня сводка погоды?

Она подмигнула мне, но без всякого юмора: это было предостережением.

— Лошадей я обожаю, зато бейсбол терпеть не могу. — Что-то в ее тоне приказывало, чтобы я выкинул из головы Салли Томато. — Ненавижу слушать бейсбольные репортажи, но приходится — для общего развития. У мужчин ведь мало тем для разговора. Если не бейсбол — значит, лошади. А уж если мужчину не волнует ни то ни другое, тогда плохи мои дела — его и женщины не волнуют. До чего вы договорились с О. Д.?

— Расстались по обоюдному согласию.

— Это шанс для тебя, можешь мне поверить.

— Я верю. Только шанс ли я для него — вот вопрос.

Она настаивала:

— Ступай и постарайся его убедить, что он не такой уж комичный. Он тебе действительно может помочь, Фред.

— Ты-то сама не воспользовалась его помощью. — Она посмотрела на меня с недоумением, и я сказал: — «Повесть о докторе Вэсле».

— А, опять завел старую песню, — сказала она и бросила через комнату растроганный взгляд на Бермана. — Но он по-своему прав. Я, наверно, должна чувствовать себя виноватой. Не потому, что они дали бы мне роль, и не потому, что я бы справилась. Они бы не дали, да и я бы не справилась. Если я и чувствую вину, то только потому, что морочила ему голову, а себя я не обманывала ни минуты. Просто тянула время, чтобы пообтесаться немножко. Я ведь точно знала, что не стану звездой. Это слишком трудно, а если у тебя есть мозги, то еще и противно. Комплекса неполноценности мне не хватает; это только думают, что у звезды должно быть большое, жирное «Я», а на самом деле как раз этого ей и не положено. Не думай, что я не хочу разбогатеть или стать знаменитой. Это очень даже входит в мои планы, когда-нибудь, даст бог, я до этого дорвусь, но только пусть мое «Я» останется при мне. Я хочу быть собой, когда в одно прекрасное утро проснусь и пойду завтракать к Тиффани. Тебе нужно выпить, — сказала она, заметив, что в руках у меня пусто. — Расти! Будь любезен, принеси моему другу бокал. — Кот все еще сидел у нее на руках. — Бедняга, — сказала она, почесывая ему за ухом, — бедняга ты безымянный. Неудобно, что у него нет имени. Но я не имею права дать ему имя; придется ему подождать настоящего хозяина. А мы с ним просто повстречались однажды у реки, мы друг другу никто: он сам по себе, я — сама по себе. Не хочу ничем обзаводиться, пока не буду уверена, что нашла свое место. Я еще не знаю, где оно. Но на что оно похоже, знаю. — Она улыбнулась и спустила кота на пол. — На Тиффани, — сказала она. — Не из-за драгоценностей, я их в грош не ставлю. Кроме бриллиантов. Но это дешевка — носить бриллианты, пока тебе нет сорока. И даже в сорок рискованно. По-настоящему они выглядят только на старухах. Вроде Марии Успенской.[66] Морщины и кости, седые волосы и бриллианты, — а мне ждать некогда. Но я не из-за этого помираю по Тиффани. Слушай, бывают у тебя дни, когда ты на стенку лезешь?

— Тоска, что ли?

— Нет, — сказала она медленно. — Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идет дождь. Ты грустный — и все. А когда на стенку лезешь — это значит, что ты уже дошел. Тебе страшно, ты весь в поту от страха, а чего боишься — сам не знаешь. Боишься, что произойдет что-то ужасное, но не знаешь, что именно. С тобой так бывает?

— Очень часто. Некоторые зовут это Angst.[67]

— Ладно, Angst. А как ты от него спасаешься?

— Напиваюсь, мне помогает.

— Я пробовала. И аспирин пробовала. Расти считает, что мне надо курить марихуану, и я было начала, но от нее я только хихикаю. Лучше всего для меня — просто взять такси и поехать к Тиффани. Там все так чинно, благородно, и я сразу успокаиваюсь. Разве что-нибудь плохое с тобой может приключиться там, где столько добрых, хорошо одетых людей и так мило пахнет серебром и крокодиловыми бумажниками? Если бы я нашла место, где можно было бы жить и где я чувствовала бы себя, как у Тиффани, — тогда я купила бы мебель и дала коту имя. Я думала, может, после войны с Фредом… — Она сдвинула на лоб темные очки, и глаза — серые, с голубыми и зелеными пятнышками — сузились, словно она смотрела вдаль. — Раз я ездила в Мексику. Вот где чудные края, чтобы разводить лошадей. Я нашла одно место у моря. Фред знает толк в лошадях.

С бокалом мартини подошел Расти Троулер и подал его, на меня не глядя.

— Я голодный, — объявил он, и в его голосе, таком же недоразвитом, как и он сам, слышалось раздражающее хныканье, словно он обижался на Холли. — Уже семь тридцать, и я голодный. Ты же знаешь, что сказал доктор.

— Да, Расти. Я знаю, что сказал доктор.

— Ну, тогда гони их. И пойдем.

— Веди себя прилично, Расти. — Она разговаривала мягко, но тоном учительницы, в котором звучала строгость; лицо его от этого вспыхнуло румянцем удовольствия и благодарности.

— Ты меня не любишь, — пожаловался он, словно они были одни.

— Нельзя любить неслуха.

По-видимому, он услышал то, что хотел; ее слова, казалось, и взволновали его, и успокоили. Но он продолжал, будто исполняя какой-то обряд:

— Ты меня любишь?

Она потрепала его по плечу.

— Займись своим дело, Расти. А когда я буду готова, мы пойдем есть, куда ты захочешь.

— В китайский квартал?

— Но никакой грудинки в кисло-сладком соусе тебе не будет. Ты знаешь, что сказал доктор.

Когда, довольный, вразвалочку, он вернулся к гостям, я не удержался и напомнил Холли, что она не ответила на его вопрос.

— Ты его любишь?

— Я же тебе говорю: можно заставить себя полюбить кого угодно. И вдобавок, у него было паршивое детство.

— Раз оно такое паршивое, отчего твой Расти никак с ним не расстанется?

— Пошевели мозгами. Ты что, не видишь, — ему спокойнее чувствовать себя в пеленках, чем в юбке. Другого выбора у него нет, только он очень болезненно к этому относится. Он хотел зарезать меня столовым ножом, когда я ему сказала, чтобы он повзрослел, взглянул на вещи трезво и завел домашнее хозяйство с каким-нибудь положительным, заботливым шофером грузовика. А пока я взяла его на свое попечение; ничего страшного, он безвредный и смотрит на женщин как на кукол, в буквальном смысле слова.

— Слава Богу.

— Ну, я бы вряд ли благодарила Бога, если бы все мужчины были такие.

— Нет, я говорю, слава Богу, что ты не выходишь замуж за мистера Троулера.

Она вздернула бровь.

— Кстати, я не намерена притворяться, будто не знаю, что он богат. Даже в Мексике земля стоит денег. Ну-ка, — сказала она, поманив меня, — пойдем поймаем О. Д.

Я замешкался, придумывая, как бы оттянуть это дело. Потом вспомнил.

— Почему — «Путешествует»?

— У меня на карточке? — сказала она смущенно. — По-твоему, это смешно?

— Не смешно. Просто вызывает любопытство.

Она пожала плечами.

— В конце концов, откуда я знаю, где буду жить завтра? Вот я и велела им поставить «Путешествует». Все равно эти карточки — пустая трата денег. Но мне казалось, что надо купить там хоть какой-нибудь пустяк. Они от Тиффани. — Она потянулась за моим бокалом, к которому я не притронулся, осушила его в два глотка и взяла меня под руку.

— Перестань упрямиться. Тебе надо подружиться с О. Д.

Нам помешало появление нового гостя. Это была молодая женщина, и она ворвалась в комнату как ветер, как вихрь развевающихся шарфов и звякающих золотых подвесок.

— Х-Х-Холли, — сказала она, грозя пальцем, — ах ты, темнила несчастная. Прячешь тут столько з-з-заме-чательных м-м-мужчин!

Ростом она была под метр восемьдесят пять — выше большинства гостей. Они выпрямились и втянули животы, словно стараясь стать с ней вровень.

Холли сказала:

— Ты что здесь делаешь? — И губы ее сжались в ниточку.

— Да ничего, птичка. Я б-была наверху, работала с Юниоши. Рождественский материал для «Ба-базара». Но ты, кажется, сердишься, птичка? — Она одарила гостей широкой улыбкой. — Вы, р-р-ребята, не сердитесь, что я ворвалась к вам на в-в-вечеринку?

Расти Троулер захихикал. Он схватил ее повыше локтя, словно желая пощупать мускулы, и спросил, не хочет ли она выпить.

— Ясно, хочу, — сказала она. — Сделайте мне с бурбоном.

Холли сказала:

— У нас его нету.

Авиационный полковник тут же вызвался сбегать за бутылкой.

— Умоляю, не поднимайте шухера. Я обойдусь нашатырем. Холли, душенька, — сказала она, слегла подтолкнув ее, — не утруждай себя. Я сама могу представиться.

Она наклонилась над О. Д. Берманом, у которого, как и у многих маленьких мужчин в присутствии высокой женщины, глаза вдруг стали маслеными.

— Я — М-м-мэг Уайлдвуд из Уайлдвуда, Арканзас, — есть такое захолустное местечко.

Это было похоже на танец: Берман плел ногами кружева, оттирая соперников. Но в конце концов он был вынужден уступить ее четверке партнеров, которые кулдыкали над ее косноязычными шутками, как индюки над крупой. Успех ее был понятен. Она олицетворяла победу над уродством — явление, порою более занимательное, чем настоящая красота, потому хотя бы, что в нем есть неожиданность. Здесь фокус заключался не в том, что она следила за собой или одевалась со вкусом, а в подчеркивании собственных изъянов — открыто их признавая, она превращала недостатки в достоинства. Каблуки, еще более увеличивающие ее рост, настолько высокие, что прогибались лодыжки; очень тесный лиф, хотя и без того было ясно, что она может выйти на пляж в одних плавках; волосы, гладко зачесанные назад, оттенявшие худобу, изможденность ее лица манекенщицы. И даже заикание, хоть и природное, но нарочно усиленное, ее только украшало. Это заикание было блестящей находкой: несмотря на ее рост и самоуверенность, оно возбуждало в мужчинах покровительственное чувство и к тому же несколько скрашивало ее плоские шутки. Берман, к примеру, чуть не задохнулся, когда она спросила: «Кто мне может сказать, г-г-где здесь уборная?» — но, придя в себя, вызвался ее проводить.

— Это лишнее, — сказала Холли. — Она там уже бывала. Она знает, где уборная.

Холли вытряхивала пепельницы и, когда Мэг Уайлдвуд вышла, произнесла со вздохом:

— Какая все-таки жалость!

Она остановилась, чтобы выслушать все недоуменные вопросы, — в них не было недостатка.

— И главное, непонятно. Раньше мне казалось, что это должно быть сразу видно. Но, подумать только, она выглядит совершенно здоровой! И даже чистой. Вот что самое удивительное. Ну разве скажешь по ней, — спросила она с участием, но не обращаясь ни к кому в особенности, — ну разве скажешь, что у нее такая штука?

Кто-то закашлялся, некоторые поперхнулись. Флотский офицер, державший бокал Мэг Уайлдвуд, поставил его на место.

— Хотя я слышала, — сказала Холли, — что на Юге многие девушки этим страдают.

Она деликатно пожала плечами и пошла на кухню за льдом.

Вернувшись, Мэг Уайлдвуд не могла понять, почему в отношении к ней вдруг появился такой холодок; разговоры, которые она заводила, дымили, словно сырые поленья, и не желали разгораться. И что еще непростительнее — люди уходили, не взяв у нее номера телефона. Полковник авиации бежал, стоило ей повернуться к нему спиной, — это ее доконало: незадолго перед тем он сам пригласил ее поужинать. Ее вдруг развезло. А джин так же вреден кокетке, как слезы — намазанным тушью ресницам, — и все ее обаяние вмиг исчезло. Она набрасывалась на всех. Она назвала хозяйку голливудским выродком. Человеку, которому было за пятьдесят, предложила подраться. Берману сказала, что Гитлер прав. Она раздразнила Расти Троулера, загнав его в угол.

— Знаешь, что с тобой будет? — сказала она без намека на заикание. — Я сволоку тебя в зоопарк и скормлю яку.

Он, казалось, был не против, но его постигло разочарование, потому что она сползла на пол и осталась сидеть там, бубня себе что-то под нос.

— Ты, зануда. Вставай, — сказала Холли, натягивая перчатки.

Последние гости толклись у двери, но зануда не шевелилась. Холли бросила на меня умоляющий взгляд.

— Фред, будь ангелом, а? Посади ее в такси. Она живет в гостинице «Уинслоу».

— Я живу в «Барбизоне». Риджент 4–5700. Спросите Мэг Уайлдвуд.

— Ты ангел, Фред.

Они ушли. Непосильная задача посадить амазонку в такси вытеснила из головы всякую обиду. Но Мэг сама решила эту задачу. Она поднялась на ноги без посторонней помощи и, шатаясь, таращилась на меня с высоты своего роста.

— Пошли в «Сторк-клуб». Будем веселиться, — сказала она и рухнула как подкошенная.

Первой моей мыслью было бежать за доктором. Но осмотр показал, что пульс у нее прекрасный, а дыхание ровное. Она просто спала. Я подложил ей под голову подушку и предоставил наслаждаться сном.

На другой день я столкнулся с Холли на лестнице.

— Эх ты! — крикнула она, пробегая мимо, и показала мне лекарства. — Лежит теперь здесь чуть не в горячке. Никак не очухается с похмелья. Хоть на стенку лезь.

Из этого я заключил, что Мэг Уайлдвуд до сих пор не выдворена из квартиры, но причины такого непонятного радушия узнать не успел.

В субботу тайна сгустилась еще больше. Сначала в мою дверь по ошибке постучался латиноамериканец — он искал Мэг Уайлдвуд. Чтобы исправить эту ошибку, потребовалось некоторое время, потому что его выговор и мой мешали нам понять друг друга. Но за это время он успел мне понравиться. Он был ладно скроен, в его смуглом лице и фигуре матадора были изысканность и совершенство, как в апельсине или в яблоке — словом, в предмете, который природе полностью удался. Все это дополняли английский костюм, свежий запах одеколона и — что еще реже у латиноамериканцев — застенчивость.

Второй раз он появился на моем горизонте в тот же день. Дело шло к вечеру, и я увидел его, отправляясь обедать. Он приехал на такси, шофер помогал ему, сгибаясь, как и он, под грузом чемоданов. Это дало мне новую пищу для размышлений. К воскресенью пережевывать ее мне надоело.

Затем картина стала яснее и одновременно загадочнее.

В воскресенье стояло бабье лето, солнце грело сильно, окно мое было открыто, и с пожарной лестницы до меня доносились голоса. Холли и Мэг лежали там, растянувшись на одеяле, и между ними сидел кот. Их волосы, только что вымытые, свисали мокрыми прядями. Холли красила ногти на ногах, Мэг вязала свитер. Говорила Мэг.

— Если хочешь знать, тебе все-таки п-п-повезло. Одно по крайней мере можно сказать о Расти. Он американец.

— С чем его и поздравляю.

— Птичка, ведь сейчас война.

— А кончится война — только вы меня и видели.

— Нет, я смотрю на это по-другому. Я г-г-горжусь своей страной. В моем роду все мужчины были замечательными солдатами. Статуя д-д-дедушки Уайлдвуда стоит в самом центре Уайлдвуда.

— Фред тоже солдат, — сказала Холли. — Но ему вряд ли поставят статую. А может, и поставят. Говорят, чем глупее человек, тем он храбрее. Он довольно глупый.

— Фред — это мальчик сверху? Я не знала, что он солдат. А что глупый — похоже.

— Любознательный. Не глупый. До смерти хочет разглядеть, что творится за чужим окошком, — у кого хочешь будет глупый вид, если нос прижат к стеклу. Короче, это не тот Фред. Фред — мой брат.

— И собственную п-п-плоть и кровь ты зовешь дураком?

— Раз он глуп, значит, глуп.

— Все равно, так говорить — это дурной тон. О мальчике, который сражается за тебя и за меня — за всех нас.

— Ты что, на митинге?

— Ты должна знать, на чем я стою. Я понимаю шутки, но в глубине души я человек серьезный. И горжусь, что я американка. Поэтому я не спокойна насчет Жозе. — Она отложила спицы. — Согласись, что он безумно красив.

Холли сказала:

— Х-м-м, — и кисточкой смазала кота по усам.

— Если бы только я могла привыкнуть к мысли, что выйду за бразильца. И сама стану б-б-бразильянкой. Такую пропасть перешагнуть! Шесть тысяч миль, не зная языка…

— Иди на курсы Берлица.[68]

— С какой стати там будут учить п-п-португальскому? Мне кажется, на нем никто и не разговаривает. Нет, единственный для меня выход — это уговорить Жозе, чтобы он бросил политику и стал американцем. Ну какой для мужчины смысл делаться п-п-президентом Бразилии? — Она вздохнула и взялась за вязание. — Я, наверно, безумно его люблю. Ты нас видела вместе. Как, по-твоему, я безумно его люблю?

— Да как сказать. Он кусается?

Мэг спустила петлю.

— Кусается?

— В постели.

— Нет. А он должен? — Потом осуждающе добавила: — Но он смеется.

— Хорошо. Это правильный подход. Я люблю, когда мужчина относится к этому с юмором, а то большинство только и знают, что сопеть.

Мэг взяла назад свою жалобу, расценив это замечание как косвенный комплимент.

— Да. Пожалуй.

— Так. Значит, он не кусается. Он смеется. Что еще?

Мэг подобрала спущенные петли и снова начала вязать.

— Я спрашиваю…

— Слышу. Не то чтобы я не хотела тебе рассказывать. Просто не запоминается. Я не с-с-сосредоточиваюсь на таких вещах. Не так, как ты. У меня они вылетают из головы, как сон. Но я считаю — это нормально.

— Может, это и нормально, милая, но я предпочитаю быть естественной. — Холли замолчала, докрашивая коту усы. — Слушай, если ты не можешь запомнить, не выключай свет.

— Пойми меня, Холли. Я очень и очень благопристойная женщина.

— А, ерунда. Что тут непристойного — поглядеть на человека, который тебе нравится. Мужчины такие красивые — многие из них, — Жозе тоже, а если тебе и поглядеть на него не хочется, то я бы сказала, что ему досталась довольно холодная котлетка.

— Говори тише.

— Очень может быть, что ты его и не любишь. Ну, ответила я на твой вопрос?

— Нет, и вовсе я не холодная к-к-котлетка. Я человек с горячим сердцем. Это во мне главное.

— Прекрасно. Горячее сердце! Но если бы я была мужчиной, я предпочла бы грелку. Это гораздо осязательнее.

— Мне ни к чему эти самые страсти, — сказала Мэг умиротворенно, и спицы ее снова засверкали на солнце. — Все равно я его люблю. Известно тебе, что я ему связала десять пар носков меньше чем за три месяца? А этот свитер — уже второй. — Она встряхнула свитер и отбросила его в сторону. Только к чему они? Свитера в Бразилии! Лучше бы я делала т-т-тропические шлемы.

Холли легла на спину и зевнула.

— Бывает же там зима.

— Дождь там бывает — это я знаю. Жара. Дождь. Д-д-джунгли.

— Жара. Джунгли. Мне бы подошло.

— Да уж, скорей тебе, чем мне.

— Да, — сказала Холли сонным голосом, в котором сна и не бывало. — Скорее мне, чем тебе.

В понедельник, спустившись за утренней почтой, я увидел, что на ящике Холли карточка сменилась — добавилось новое имя: мисс Голайтли и мисс Уайлдвуд теперь путешествовали вместе. Меня бы, наверно, это заняло больше, если бы не письмо в моем собственном ящике. Оно пришло из маленького университетского журнала, куда я посылал рассказ. Он им понравился, и, хотя мне давали понять, что платить журнал не в состоянии, все же рассказ обещали опубликовать. Опубликовать — это означало напечатать. Нужно было с кем-то поделиться, и, прыгая через две ступеньки, я очутился перед дверью Холли.

Я боялся, что голос у меня задрожит, и, как только она открыла дверь, щурясь со сна, я просто сунул ей письмо. Можно было бы прочесть страниц шестьдесят, пока она его изучала.

— Я бы им не дала, раз не хотят платить, — сказала она, зевая.

Может быть, по моему лицу ей стало ясно, что я не за тем пришел, что мне нужны не советы, а поздравления: зевок сменился улыбкой.

— А, понимаю. Это чудесно. Ну, заходи, — сказала она. — Сварим кофе и отпразднуем это дело. Нет. Лучше я оденусь и поведу тебя завтракать.

Спальня ее была под стать гостиной, в ней царил тот же бивачный дух: чемоданы, коробки — все упаковано и готово в дорогу, как пожитки преступника, за которым гонятся по пятам власти. В гостиной вообще не было мебели; здесь же стояла кровать, притом двуспальная и пышная — светлое дерево, стеганый атлас.

Дверь в ванную она оставила открытой и разговаривала со мной оттуда; за шумом и плеском воды слов почти нельзя было разобрать, но суть их сводилась вот к чему: я, наверно, знаю, что Мэг поселилась здесь, и, право же, так будет удобнее. Если тебе нужна компаньонка, то лучше, чтобы это была круглая дура, как Мэг, потому что она будет платить за квартиру и еще бегать в прачечную.

Сразу было видно, что прачечная для Холли — серьезная проблема: комната была завалена одеждой, как женская раздевалка при физкультурном зале.

— …и знаешь, как ни странно, она довольно модная манекенщица. Что очень кстати, — сказала Холли, прыгая на одной ноге и застегивая подвязку. — Не будет целый день мозолить глаза. И мужикам на шею вешаться не будет. Она помолвлена. Очень приятный малый. Только у них небольшая разница в росте — примерно полметра в ее пользу. Куда же к черту… — Стоя на коленях, она шарила под кроватью.

Найдя то, что искала — туфли из змеиной кожи, — она принялась искать блузку, потом пояс, и, когда наконец она возникла из этого содома, выхоленная и лощеная, словно ее наряжали служанки Клеопатры, — тут было чему удивляться.

Она сказала:

— Слушай, — и взяла меня за подбородок, — я рада за тебя. Честное слово, рада.

Помню тот понедельник в октябре сорок третьего. Дивный день, беззаботный, как у птицы. Для начала мы выпили по «манхэттену» у Джо Белла, потом, когда он узнал о моей удаче, еще по «шампаню», за счет заведения. Позже мы отправились гулять на Пятую авеню, где шел парад. Флаги на ветру, буханье военных оркестров и военных сапог — все это, казалось, было затеяно в мою честь и к войне не имело никакого отношения.

Позавтракали мы в закусочной парка. Потом, обойдя стороной зоосад (Холли сказала, что не выносит, когда кого-нибудь держат в клетке), мы бегали, хихикали, пели на дорожках, ведущих к старому деревянному сараю для лодок, которого теперь уже нет. По озеру плыли листья; на берегу садовник сложил из них костер, и столб дыма — единственное пятно в осеннем мареве — поднимался вверх, как индейский сигнал.

Весна никогда меня не волновала; началом, преддверием всего казалась мне осень, и это я особенно ощутил, сидя с Холли на перилах у лодочного сарая. Я думал о будущем и говорил о прошлом. Холли расспрашивала о моем детстве. Она рассказывала и о своем, но уклончиво, без имен, без названий, и впечатление от ее рассказов получалось смутное, хотя она со сладострастием описывала лето, купанье, рождественскую елку, хорошеньких кузин, вечеринки — словом, счастье, которого не было да и не могло быть у ребенка, сбежавшего из дому.

— А может быть, неправда, что ты с четырнадцати лет живешь самостоятельно?

Она потерла нос.

— Это-то правда. Остальное — неправда. Но ты, милый, такую трагедию устроил из своего детства, что я решила с тобой не тягаться.

Она соскочила с перил.

— Кстати, вспомнила: надо послать Фреду арахиса.

Остальную часть дня мы провели, рыская по городу и выманивая у бакалейщиков банки с молотым арахисом — деликатесом военного времени. Темнота наступила прежде, чем мы успели набрать полдюжины банок — последняя досталась нам в гастрономе на Третьей авеню. Это было рядом с антикварным магазином, где продавалась клетка, которую я облюбовал, и мы пошли на нее посмотреть. Холли оценила замысловатую вещь.

— И все же это клетка, как ни крути.

Возле Вулворта[69] она схватила меня за руку.

— Украдем что-нибудь, — сказала она, втаскивая меня в магазин, и мне сразу показалось, что на нас смотрят во все глаза, словно мы уже под подозрением.

— Давай, не бойся.

Она шмыгнула вдоль прилавка, заваленного бумажными тыквами и масками. Продавщица была занята монашками, которые примеряли маски. Холли взяла маску и надела ее, потом выбрала другую и напялила на меня; потом взяла меня за руку, и мы вышли. Только и всего. Несколько кварталов мы пробежали, наверно, для пущего драматизма и еще, как я понял, потому, что удачная кража окрыляет. Я спросил, часто ли она крадет.

— Приходилось, — сказала она. — Когда что-нибудь нужно было. Да и теперь изредка этим занимаюсь, чтобы не терять сноровки.

До самого дома мы шли в масках.

В памяти у меня осталось много дней, проведенных с Холли; время от времени мы действительно подолгу бывали вместе, но в целом эти воспоминания обманчивы. К концу месяца я нашел работу — надо ли тут что-нибудь добавлять? Чем меньше об этом говорить, тем лучше, достаточно сказать, что для меня это было необходимостью, и я был занят с девяти до пяти. Теперь распорядок дня у меня и у Холли был совершенно разный.

Если это был не четверг, день ее визитов в Синг-Синг, и если она не отправлялась в парк кататься верхом, Холли едва успевала встать к моему приходу. Иногда по дороге с работы я заходил к ней, пил с ней «утренний» кофе, и она одевалась к вечеру. Каждый раз она куда-то уходила — не всегда с Расти Троулером, но, как правило, с ним, и, как правило, им сопутствовали Мэг Уайлдвуд и ее симпатичный бразилец по имени Жозе Ибарра-Егар — мать у него была немка. Квартет этот звучал неслаженно, и главным образом по вине Ибарры-Егара, который выглядел столь же неуместно в их компании, как скрипка в джазе. Он был человек интеллигентный, представительный, видимо, всерьез занимался своей работой, кажется государственной и важной, и проводил из-за нее большую часть времени в Вашингтоне. Непонятно только, как он мог при этом просиживать целые ночи в «Ла-Рю», в «Эль Марокко»,[70] слушая б-б-болтовню Мэг Уайлдвуд, глядя на щечки-ягодицы Расти Троулера. Может быть, подобно многим из нас, он не способен был оценить людей в чужой стране, разложить их по полочкам, как у себя дома; наверно, все американцы выглядели для него одинаково, и спутники казались ему довольно сносными образчиками национального характера и местных нравов. Это может объяснить многое; решимость Холли объясняет остальное.

Однажды в конце дня, ожидая автобуса до Пятой авеню, я увидел, что на другой стороне улицы остановилось такси, из него вылезла девушка и взбежала по ступенькам Публичной библиотеки. Она была уже в дверях, когда я ее узнал — оплошность вполне простительная, ибо трудно вообразить себе более нелепое сочетание, чем библиотека и Холли. Любопытство увлекло меня на лестницу со львами;[71] я колебался — нагнать ее открыто или изобразить неожиданную встречу. В результате я не сделал ни того ни другого, а незаметно устроился поблизости от нее в читальне; она сидела там, скрывшись за темными очками и крепостным валом книг на столе. Она перескакивала с одной книжки на другую, временами задерживаясь на какой-нибудь странице и всегда при этом хмурясь, словно буквы были напечатаны вверх ногами. Карандаш ее был нацелен на бумагу, но, казалось, ничто не вызывало у нее интереса, и лишь изредка, как бы с отчаяния, она начинала вдруг что-то старательно царапать. Глядя на нее, я вспомнил девочку, с которой учился в школе, зубрилу Милдред Гроссман, — ее сальные волосы и захватанные очки, желтые пальцы (она препарировала лягушек и носила кофе пикетчикам), ее тусклые глаза, которые обращались к звездам только затем, чтобы оценить их химический состав. Холли отличалась от Милдред как небо от земли, однако мне они казались чем-то вроде сиамских близнецов, и нить моих размышлений вилась примерно так: обыкновенные люди часто преображаются, даже наше тело испытывает раз в несколько лет полное превращение; нравится это нам или нет — таков закон природы. Но вот два человека, которые не изменятся никогда. Это и роднило Холли с Милдред. Они никогда не изменятся, потому что характер их сложился слишком рано, а это, как внезапно свалившееся богатство, лишает человека чувства меры: одна закоснела в ползучем эмпиризме, другая очертя голову кинулась в романтику. Я думал об их будущем, представляя их себе в ресторане: Милдред без конца изучает меню с точки зрения питательных веществ — Холли жадно пробует одно блюдо за другим. И так будет всегда. Они пройдут по жизни и уйдут из нее все тем же решительным шагом, не оглядываясь по сторонам. Эти глубокие наблюдения заставили меня позабыть, где я нахожусь, очнувшись, я с удивлением обнаружил, что сижу в унылой читальне, и снова поразился, увидев неподалеку Холли. Шел восьмой час, и она прихорашивалась: подкрасила губы, надела шарф и серьги, готовясь после библиотеки принять вид, более подобающий для «Колонии». Когда она удалилась, я подошел к столу, где лежали ее книги; их-то я и хотел посмотреть. «К югу на „Буревестнике“. „Дорогами Бразилии“. „Политическая мысль Латинской Америки“». И так далее.

В сочельник они с Мэг устроили вечеринку. Холли попросила меня прийти пораньше и помочь им нарядить елку. Мне до сих пор невдомек, как им удалось втащить такое дерево в комнату. Верхние ветки уперлись в потолок, нижние — раскинулись от стенки до стенки. В общем, она не очень отличалась от того святочного великана, что стоял на Рокфеллер-плаза.[72] Да и нарядить ее мог разве что Рокфеллер — игрушки и мишура таяли в ней, как снег. Холли вызвалась сбегать к Вулворту и стащить несколько воздушных шаров — и действительно, елку они очень украсили. Мы подняли за нее стаканы, и Холли сказала:

— Загляни в спальню, там для тебя подарок.

Для нее я тоже припас маленький пакет, который показался мне еще меньше, когда я увидел на кровати обвязанную красной лентой диво-клетку.

— Холли! Это чудовищно!

— Вполне с тобой согласна, но я думала, что она тебе нравится.

— Но сколько денег! Триста пятьдесят долларов!

Она пожала плечами.

— Несколько лишних прогулок в туалет. Только обещай мне, что никогда никого туда не посадишь.

Я бросился ее целовать, но она протянула руку.

— Давай сюда, — сказала она, похлопав меня по оттопыренному карману.

— Извини, это не бог весть что…

И в самом деле, это была всего лишь медаль со святым Христофором.[73] Зато купленная у Тиффани.

Холли была не из тех, что умеет беречь вещи, и она, наверное, давно уже потеряла эту медаль — сунула в чемодан и забыла где-нибудь в гостинице. А клетка все еще у меня. Я таскал ее с собой в Нью-Орлеан, Нантакет, по всей Европе, в Марокко и Вест-Индию. Но я редко вспоминаю, что подарила ее Холли, потому что однажды я решил об этом забыть. У нас произошла бурная ссора, и поднялась эта буря из-за чудо-клетки, О. Д. Бермана и университетского журнала с моим рассказом, который я подарил Холли.

В феврале Холли отправилась путешествовать с Мэг, Расти и Жозе Ибаррой-Егаром. Размолвка наша случилась вскоре после ее возвращения. Кожа у Холли потемнела, как от йода, волосы выгорели добела, и время она провела прекрасно.

— Значит, сперва мы были на Ки-Уэст, и Расти там взъелся на каких-то матросов, не то наоборот — они на него взъелись, в общем, теперь ему до самой могилы носить корсет. Милейшая Мэг тоже угодила в больницу. Солнечный ожог первой степени. Отвратительно: сплошные волдыри и вонючая мазь. Запах ее невозможно было вынести. Поэтому мы с Жозе бросили их в больнице и отправились в Гавану. Он говорит: «Вот подожди, увидишь Рио»; но на мой вкус Гавана — тоже место хоть куда. Гид у нас был неотразимый — больше чем наполовину негр, а в остальном китаец, и хотя к тем и другим я равнодушна, гибрид оказался ничего. Я даже позволяла ему гладить мне под столом коленки, он, мне, ей-богу, казался довольно забавным. Но однажды вечером он повел нас на какую-то порнографическую картину, и что же ты думаешь? На экране мы увидели его самого. Конечно, когда мы вернулись в Ки-Уэст, Мэг была убеждена, что все это время я спала с Жозе. И Расти — тоже, но он не очень убивался, ему просто интересно было узнать подробности. В общем, пока мы с Мэг не поговорили по душам, обстановка была довольно тяжелая.

Мы были в гостиной, и, хотя к концу подходил февраль, елка, побуревшая, потерявшая запах, с шарами, сморщенными, как вымя старой коровы, по-прежнему занимала большую часть комнаты. За это время появилась новая мебель — походная койка, и Холли, пытаясь сохранить свой тропический вид, загорала на ней под кварцевой лампой.

— И ты ее убедила?

— Что я не спала с Жозе? Бог мой, конечно. Я просто сказала — но знаешь, как на исповеди и с надрывом, — сказала ей, что меня интересуют только женщины.

— Не могла же она поверить?

— Ну да, черта с два не могла! А зачем, по-твоему, она купила эту койку? Чего-чего, а огорошить человека я умею. Миленький, будь добр, натри мне мазью спину.

Пока я этим занимался, она сказала:

— О. Д. Берман — в городе, слушай, я дала ему журнал с твоим рассказом. Ему понравилось. Он считает, что тебе стоит помочь. Но говорит, что ты не туда идешь. Негры и дети — кому это интересно!

— Да уж, наверно, не мистеру Берману.

— А я с ним согласна. Я два раза прочла рассказ. Одни сопляки и негры. Листья колышутся. Описания. В этом нет никакого смысла.

Рука моя, растиравшая по спине мазь, словно вышла из повиновения — ей так и хотелось подняться и стукнуть Холли.

— Назови мне что-нибудь такое, — сказал я спокойно, — в чем есть смысл. По твоему мнению.

— «Грозовой перевал»,[74] — сказала она не раздумывая.

Совладать с рукой я уже почти не мог.

— Глупо. Сравниваешь с гениальной книгой.

— Ага, гениальной, правда? «Дикарочка моя Кэти». Господи, я вся изревелась. Десять раз ее смотрела.

— А-а… — сказал я с облегчением, — а-а… — непростительно возвышая голос, — киношка!

Она вся напряглась, казалось, что трогаешь камень, нагретый солнцем.

— Всякому приятно чувствовать свое превосходство, — сказала она. — Но неплохо бы для этого иметь хоть какие-нибудь основания.

— Я себя не сравниваю с тобой. Или с Берманом. Поэтому и не могу чувствовать своего превосходства. Мы разного хотим.

— А разбогатеть ты не хочешь?

— Так далеко мои планы не заходят.

— Судя то твоим рассказам, да. Как будто ты их пишешь и сам не знаешь, чем они кончатся. Ну так я тебе скажу: зарабатывай лучше деньги. У тебя дорогие фантазии. Вряд ли кто захочет покупать тебе клетки для птиц.

— Очень жаль.

— И еще не так пожалеешь, если меня ударишь. Только что ты хотел, я по руке почувствовала. И опять хочешь.

Я хотел, и еще как; сердце стучало, руки тряслись, когда я завинчивал банку с мазью.

— О нет, об этом я бы не стал сокрушаться. Я жалею, что ты выбросила столько денег; Расти Троулер — нелегкий заработок.

Она села на койке, — лицо и голая грудь холодно голубели под кварцем.

— Тебе понадобится четыре секунды, чтобы дойти отсюда до двери. Я даю тебе две.

Я пошел прямо к себе, взял клетку, снес ее вниз и поставил у ее двери. Вопрос был исчерпан. Вернее, так мне казалось до следующего утра, когда, отправляясь на работу, я увидел клетку, водруженную на урну и ожидавшую мусорщика. Презирая себя за малодушие, я схватил ее и отнес к себе в комнату, но эта капитуляция не ослабила моей решимости начисто вычеркнуть Холли из моей жизни. Я решил, что она «примитивная кривляка», «бездельница» и «фальшивая девица», с которой вообще не стоит разговаривать.

И не разговаривал. Довольно долго. Встречаясь на лестнице, мы опускали глаза. Когда она входила к Джо Беллу, я тут же уходил.

Однажды мадам Сапфия Спанелла, бывшая колоратура и страстная любительница роликовых коньков, жившая на втором этаже, стала обходить жильцов с петицией, в которой требовала выселения мисс Голайтли как «морально разложившейся личности» и «организатора ночных сборищ, угрожающих здоровью и безопасности соседей». И хотя подписать ее я отказался, но в глубине души сознавал, что у мадам Спанеллы есть основания для недовольства. Однако ее петиция ни к чему не привела, и в конце апреля, теплыми весенними ночами, в распахнутые окна снова доносился из квартиры 2 хохот граммофона, топот ног и пьяный гвалт.

Среди гостей Холли нередко встречались подозрительные личности, но как-то раз, ближе к лету, проходя через вестибюль, я заметил уж очень странного человека, который разглядывал ее почтовый ящик. Это был мужчина лет пятидесяти, с жестким, обветренным лицом и серыми несчастными глазами. На нем была старая шляпа, в пятнах от пота, и новенькие коричневые ботинки; дешевый летний бледно-голубой костюм мешковато сидел на его долговязой фигуре. Звонить Холли он, по-видимому, не собирался. Медленно, словно читая шрифт Брайля, он водил пальцем по тисненым буквам ее карточки.

В тот же вечер, отправляясь ужинать, я увидел его еще раз. Он стоял, прислонившись к дереву на другой стороне улицы, и глядел на окна Холли. У меня возникли мрачные подозрения. Кто он? Сыщик? Или член шайки, связанный с ее приятелем по Син-Сингу — Томато? Во мне проснулись самые нежные чувства к Холли. Да и простая порядочность требовала, чтобы я на время забыл о вражде и предупредил ее, что за ней следят.

Я направился в «Котлетный рай» на углу Семьдесят девятой улицы и Мэдисон-авеню и, пока не дошел до первого перекрестка, все время чувствовал на себе взгляд этого человека. Вскоре я убедился, что он идет за мной. Оборачиваться для этого не пришлось — я услышал, как он насвистывает. И насвистывает жалобную ковбойскую песню, которую иногда пела Холли: «Эх, хоть раз при жизни, да не во сне, по лугам по райским погулять бы мне». Свист продолжался, когда я переходил Парк-авеню, и потом, когда я шел по Мэдисон. Один раз перед светофором я взглянул на него исподтишка и увидел, что он наклонился и гладит тощего шпица. «Прекрасная у вас собака», — сказал он хозяину хрипло и по-деревенски протяжно.

«Котлетный рай» был пуст. Тем не менее он сел у стойки рядом со мной. От него пахло табаком и потом.

Он заказал чашку кофе, но даже не притронулся к ней, а продолжал жевать зубочистку и разглядывать меня в стенное зеркало напротив.

— Простите, пожалуйста, — сказал я зеркалу, — что вам нужно?

Вопрос его не смутил, казалось, он почувствовал облегчение от того, что с ним заговорили.

— Сынок, — сказал он. — Мне нужен друг.

Он вытащил бумажник. Бумажник был потертый, заскорузлый, как и кожа у него на руках, и почти распадался на части; так же истерта была поломанная, выцветшая фотография, которую он мне протянул. С нее глядели семеро людей, стоящих на террасе ветхого деревянного дома, — все они были дети, за исключением самого этого человека, который обнимал за талию пухленькую беленькую девочку, заслонявшею ладошкой глаза от солнца.

— Это я, — сказал он, указывая на себя. — Это она… — И он потыкал пальцем в пухленькую девочку. — А этот вон, — добавил он, показывая на всклокоченного дылду, — это брат ее, Фред.

Я посмотрел на «нее» еще раз; да, теперь я уже мог узнать Холли в этой щурившейся толстощекой девчонке. И я сразу понял, кто этот человек.

— Вы — отец Холли.

Он заморгал, нахмурился.

— Ее не Холли зовут. Раньше ее звали Луламей Барнс. Раньше, — сказал он, передвигая губами зубочистку, — пока я на ней не женился. Я ее муж. Док Голайтли. Я лошадиный доктор, лечу животных. Ну, и фермерствую помаленьку. В Техасе, под Тьюлипом. Сынок, ты почему смеешься?

Это был нервный смех. Я глотнул воды и поперхнулся, он постучал меня по спине.

— Смеяться тут нечего, сынок. Я усталый человек. Пять лет ищу свою хозяйку. Как пришло письмо от Фреда с ее адресом, так я сразу взял билет на дальний автобус. Ей надо вернуться к мужу и к детям.

— Детям?

— Они же дети ей! — почти выкрикнул он.

Он имел в виду остальных четырех ребят на фотографии: двух босоногих девочек и двух мальчиков в комбинезонах. Ясно — этот человек не в себе.

— Но Холли не может быть их матерью. Они старше ее. Больше.

— Слушай, сынок, — сказал он рассудительно, — Я не говорю, что они ей родные дети. Их собственная незабвенная мать — золотая была женщина, упокой Господь ее душу, — скончалась в тридцать шестом году, четвертого июля, в День независимости. В год засухи. На Луламей я женился в тридцать восьмом — ей тогда шел четырнадцатый год. Обыкновенная женщина в четырнадцать лет, может, и не знала бы, на что она идет. Но возьми Луламей — она ведь исключительная женщина. Она-то распрекрасно знала, что делает, когда обещала стать мне женой и матерью моим детям. Она нам всем сердце разбила, когда ни с того ни с сего сбежала из дому.

Он отпил холодного кофе и посмотрел на меня серьезно и испытующе.

— Ты что, сынок, сомневаешься? Ты мне не веришь, что я говорю все как было?

Я верил. История была слишком невероятной, чтобы в нее не поверить, и к тому же согласовывалась с первым впечатлением О. Д. Бермана от Холли в Калифорнии: «Не поймешь, не то деревенщина, не то сезонница». Трудно упрекнуть Бермана за то, что он не угадал в Холли малолетнюю жену из Тьюлипа, Техас.

— Прямо сердце разбила, когда ни с того ни с сего убежала из дому, — повторил лошадиный доктор. — Не было у ней причины. Всю работу по дому делали дочки. А Луламей могла сидеть себе посиживать, крутиться перед зеркалом да волосы мыть. Коровы свои, сад свой, куры, свиньи… Сынок, эта женщина прямо растолстела. А брат ее вырос как великан. Совсем не такие они к нам пришли. Нелли, старшая моя дочка, привела их в дом. Пришла однажды утром и говорит: «Папа, я там в кухне заперла двух побирушек. Они на дворе воровали молоко и индюшачьи яйца». Это Луламей и Фред. До чего же они были страшные — ты такого в жизни не видел. Ребра торчат, ножки тощие — еле держат, зубы шатаются — каши не разжевать. Оказывается, мать умерла от ТБЦ, отец — тоже, а детишек — всю ораву — отправили жить к разным дрянным людям. Теперь, значит, Луламей с Фредом оба жили у каких-то поганых людишек, милях в ста от Тьюлипа. Оттуда ей было с чего бежать, из ихнего дома. А из моего бежать ей было не с чего. Это был ее дом. — Он поставил локти на стойку, прижал пальцами веки и вздохнул. — Понравилась она у нас, красивая стала женщина. И веселая. Говорливая, как сойка. Про что бы речь ни зашла — всегда скажет что-нибудь смешное, лучше всякого радио. Я ей, знаешь, цветы собирал. Ворона ей приручил, научил говорить ее имя. Показал ей, как на гитаре играют. Бывало, погляжу на нее — и слезы навертываются. Ночью, когда ей предложение делал, я плакал как маленький. А она мне говорит: «Зачем ты плачешь, Док? Конечно, мы поженимся. Я ни разу еще не женилась!» — Он усмехнулся и стал опять жевать зубочистку. — Ты мне не говори, что этой женщине плохо жилось, — сказал он запальчиво. — Мы на нее чуть не молились. У ней и дел-то по дому не было. Разве что съесть кусок пирога. Или причесаться, или послать кого-нибудь за этими самыми журналами. К нам их на сотню долларов приходило, журналов. Если меня спросить — из-за них все и стряслось. Насмотрелась картинок. Небылиц начиталась. Через это она и начала ходить по дороге. Что ни день, все дальше уходит. Пройдет милю — и вернется. Две мили — и вернется. А один раз взяла и не вернулась. — Он снова прикрыл пальцами веки, в горле у него хрипело. — Ворон ее улетел и одичал. Все лето его было слышно. Во дворе. В саду. В лесу. Все лето кричал проклятый ворон: «Луламей, Луламей!»

Он сидел сгорбясь, словно прислушиваясь к давно смолкшему вороньему крику. Я отнес наши чеки в кассу. Пока я расплачивался, он ко мне подошел. Мы вышли вместе и двинулись к Парк-авеню. Был холодный, ненастный вечер, раскрашенные полотняные навесы хлопали на ветру. Я первым нарушил молчание:

— А что с ее братом? Он не ушел?

— Нет, сэр, — сказал он, откашлявшись. — Фред с нами жил, пока его не забрали в армию. Прекрасный малый. Прекрасно обращался с лошадьми. Тоже не мог понять, что с ней стряслось, с чего она вздумала всех нас бросить — и брата, и мужа, и детей. А в армии он стал получать от нее письма. На днях прислал ее адрес. Вот я за ней и приехал. Я ведь знаю — она жалеет, что так поступила. Я ведь знаю — ей хочется домой.

Казалось, он просит, чтобы я подтвердил его слова. Я сказал, что Холли, наверно, с тех пор изменилась.

— Слушай, сынок, — сказал он, когда мы подошли к подъезду. — Я тебе говорил, что мне нужен друг. Нельзя ее так ошарашить. Поэтому-то я и не торопился. Будь другом, скажи ей, что я здесь.

Мысль познакомить мисс Голайтли с ее мужем показалась мне заманчивой. А взглянув наверх, на ее освещенные окна, я подумал, что еще приятнее было бы полюбоваться на то, как техасец станет пожимать руки ее друзьям — Мэг, Расти и Жозе, — если они тоже здесь. Но гордые, серьезные глаза Дока Голайтли, его шляпа в пятнах от пота заставили меня устыдиться этих мыслей.

Он вошел за мной и приготовился ждать внизу.

— Прилично я выгляжу? — шепнул он, подтягивая узел галстука.

Холли была одна. Дверь она открыла сразу; она собиралась уходить — белые атласные туфельки и запах духов выдавали ее легкомысленные намерения.

— Ну, балда, — сказала она, игриво шлепнув меня сумочкой, — сейчас мне некогда мириться. Трубку мира выкурим завтра, идет?

— Конечно, Луламей. Если ты еще будешь здесь завтра.

Она сняла темные очки и прищурилась. Глаза ее были словно расколотые призмы; голубые, серые, зеленые искры — как в осколках хрусталя.

— Это он тебе сказал, — прошептала она дрожащим голосом. — Прошу тебя! Где он?

Она выбежала мимо меня на лестницу.

— Фред! — закричала она вниз. — Фред, дорогой! Где ты?

Я слышал, как шагает вверх по лестнице Док Голайтли. Голова его показалась над перилами, и Холли отпрянула — не от испуга, как будто от разочарования. А он уже стоял перед ней, виноватый и застенчивый.

— Ах ты господи, Луламей, — начал он и замолк, потому что Холли смотрела на него пустым взглядом, словно не узнавая. — Ой, золотко, — сказал он, — да тебя здесь, видно, не кормят. Худая стала. Как раньше. Вся как есть отощала.

Холли притронулась к обросшему щетиной подбородку, словно не веря, что видит его наяву.

— Здравствуй, Док, — сказала она мягко и поцеловала его в щеку. — Здравствуй, Док, — повторила она радостно, когда он поднял ее в воздух, чуть не раздавив в своих объятиях.

— Ах ты боже мой! — И он засмеялся с облегчением. — Луламей! Слава тебе Господи.

Ни он, ни она не обратили на меня внимания, когда я протиснулся мимо них и пошел к себе в комнату. Казалось, они не заметили и мадам Сапфии Спанеллы, когда та высунулась из своей двери и заорала: «Тише, вы! Позорище! Нашла место развратничать».

— Развелась с ним? Конечно, я с ним не разводилась. Мне-то было всего четырнадцать. Брак не мог считаться законным. — Холли пощелкала по пустому бокалу. — Мистер Белл, дорогой, еще два мартини.

Джо Белл — мы сидели у него в баре — принял заказ неохотно.

— Раненько вы взялись наливаться, — заметил он, посасывая таблетку.

На черных часах позади стойки не было еще и двенадцати, а мы уже выпили по три коктейля.

— Сегодня воскресенье, мистер Белл. По воскресеньям часы отстают. А к тому же я еще не ложилась, — сказала она ему, а мне призналась: — Вернее, не спала. — Она покраснела и виновато отвернулась. Впервые на моей памяти ей захотелось оправдаться: — Понимаешь, пришлось. Док ведь вправду меня любит. И я его люблю. Тебе он, может, старым показался, серым. Но ты не знаешь, какой он добрый, как он умеет утешить и птиц, и детишек, и всякую слабую тварь. А кто тебя мог утешить — тому ты по гроб жизни обязан. Я всегда поминаю Дока в моих молитвах. Перестань, пожалуйста, ухмыляться, — потребовала она, гася окурок. — Я ведь правда молюсь.

— Я не ухмыляюсь. Я улыбаюсь. Удивительный ты человек.

— Наверно, — сказала она, и лицо ее, осунувшееся, помятое под безжалостным утренним светом, вдруг прояснилось; она пригладила растрепанные волосы, и рыжие, соломенные, белые пряди снова вспыхнули, как на рекламе шампуня. — Наверно, вид у меня кошмарный. Да и чему тут удивляться? Весь остаток ночи мы прошатались у автобусной станции. Док до самой последней минуты думал, что я с ним уеду. Хотя я ему без конца твердила: «Док, мне уже не четырнадцать лет, и я не Луламей». Но самое ужасное (я поняла это, пока мы там стояли) — все это неправда. Я и сейчас ворую индюшачьи яйца и хожу вся исцарапанная. Только теперь я это называю «лезть на стенку».

Джо Белл с презрением поставил перед нами по коктейлю.

— Смотрите, мистер Белл, не вздумайте влюбиться в лесную тварь, — посоветовала ему Холли. — Вот в чем ошибка Дока. Он вечно таскал домой лесных зверей. Ястребов с перебитыми крыльями. А один раз даже взрослую рысь принес, со сломанной лапой. А диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильней становятся. А когда наберутся сил — убегают в лес. Или взлетают на дерево. Потом на дерево повыше. Потом в небо. Вот чем все кончается, мистер Белл. Если позволишь себе полюбить дикую тварь, кончится тем, что только и будешь глядеть в небо.

— Она напилась, — сообщил мне Джо Белл.

— В меру, — призналась Холли. — Но Док-то знал, о чем я говорю. Я ему подробно все объяснила; такую вещь он может понять. Мы пожали друг другу руки, обнялись, и он пожелал мне счастья. — Она взглянула на часы. — Сейчас он, наверно, проезжает Голубые горы.

— О чем это она толкует? — спросил Джо Белл.

Холли подняла бокал.

— Пожелаем и Доку счастья, — сказала она, чокнувшись со мной. — Счастья. И поверь мне, милый Док, лучше глядеть в небо, чем жить там. До чего же пустое место, и такое пасмурное. Просто край, где гремит гром и все на свете пропадает.

«Еще одна женитьба Троулера». Этот заголовок я увидел в метро, где-то в Бруклине. Газету держал другой пассажир. Единственно, что мне удалось прочесть: «Резерфорд (Расти) Троулер, миллионер и бонвиван, часто обвинявшийся в пронацистских симпатиях, умыкнул вчера в Гриниче прелестную…» Не могу сказать, чтобы мне хотелось читать дальше. Значит, Холли вышла за него — так-так. Прямо хоть под поезд ложись. Но такое желание было у меня и до того, как я прочел заголовок. По многим причинам. Холли я толком не видел с пьяного воскресенья в баре Джо Белла. А за минувшие недели я сам начал лезть на стенку. Прежде всего меня выгнали с работы — заслуженно, за проступок хоть и забавный, но рассказывать о нем было бы слишком долго. Затем призывная комиссия стала проявлять ко мне нездоровый интерес. От опеки я избавился совсем недавно, когда уехал из своего городка, и поэтому мысль, что надо мной снова будут старшие, приводила меня в отчаяние. Неопределенность моего воинского положения и отсутствие профессии не позволяли мне рассчитывать на новую работу. В бруклинском же метро я был потому, что возвращался после обескураживающей беседы с издателем ныне покойной газеты «П. М.[75]». Все это, и вдобавок летняя городская духота, довело меня до прострации. И желание оказаться под колесами было вполне искренним. Заголовок усилил его еще больше. Если Холли могла выйти за этого «нелепого зародыша», почему бы топчущим землю ордам несчастий не протопать и по мне? А может быть — и это вопрос вполне законный, — мое негодование объяснялось тем, что я сам был влюблен в Холли? Пожалуй. Ведь я и в самом деле был в нее влюблен. Влюблялся же я когда-то в пожилую негритянку, кухарку моей матери, или в почтальона, который позволял мне разносить с ним письма, или в целое семейство Маккендриков! Такого рода любовь тоже бывает ревнивой.

На своей станции я купил газету и выяснил, прочтя конец фразы, что невеста Расти — прелестная манекенщица родом из Арканзаса, мисс Маргарет Тетчер Фицхью Уайлдвуд. Мэг! Ноги у меня ослабли до того, что остаток пути мне пришлось проделать на такси.

Мадам Сапфия Спанелла встретила меня внизу, выпучив глаза и ломая руки.

— Бегите, — сказала она, — приведите полицию. Она кого-то убивает! Ее кто-то убивает!

И это было похоже на правду. В квартире Холли словно резвились тигры. Звенели стекла, трещала и падала мебель. Но среди грохота не слышалось голосов, и в этом было что-то неестественное.

— Бегите! — визжала мадам Спанелла, подталкивая меня. — В полицию! Убийство!

Я побежал, но только наверх, к Холли. Я постучался — мне не открыли, только шум стал тише. Прекратился совсем. Но все мольбы впустить меня остались без ответа. Пытаясь вышибить дверь, я лишь разбил себе плечо. Потом я услышал, как мадам Спанелла приказывает кому-то внизу сходить за полицией.

— Молчите, — сказали ей, — и убирайтесь вон.

Это был Жозе Ибарра-Егар. Совсем непохожий на лощеного бразильского дипломата, потный и испуганный. Мне он тоже приказал убираться вон. И открыл дверь своим ключом.

— Сюда, доктор Голдман, — сказал он, кивнув своему спутнику.

Никто меня не остановил, и я вошел за ними в совершенно разгромленную квартиру. Рождественская елка была наконец разобрана — в полном смысле слова, — ее бурые, высохшие ветви валялись среди разорванных книг, разбитых ламп и патефонных пластинок. Опустошен был даже холодильник, и его содержимое раскидано по всей комнате: со стен стекали сырые яйца, а среди этого разорения безымянный кот Холли спокойно лакал из лужицы молоко.

В спальне от запаха разлитых духов у меня запершило в горле. Я наступил на темные очки Холли — они валялись на полу с расколотыми стеклами и сломанной оправой. Может быть, поэтому Холли, неподвижно лежавшая на кровати, бессмысленно смотрела на Жозе и совсем не замечала доктора. А он, щупая ей пульс, приговаривал: «Вы переутомились, девушка. Сильно переутомились. Вы хотите уснуть, правда? Уснуть».

Холли терла лоб, размазывая кровь с порезанного пальца.

— Уснуть… — сказала она и всхлипнула, как измученный ребенок. — Он один мне позволял. Позволял прижиматься, когда ночью было холодно. Я нашла место в Мексике. С лошадьми. У самого моря.

— С лошадьми, у самого моря, — убаюкивал доктор, извлекая из черного саквояжа шприц.

Жозе отвернулся, не в силах глядеть на иглу.

— Она больна только огорчением? — спросил он, и эта неправильная фраза прозвучала иронически. — Она просто огорчена?

— Совсем не болит, правда? — самодовольно спросил доктор, растирая ей руку ваткой.

Она пришла в себя и наконец-то заметила врача.

— Все болит. Где мои очки?

Но они были не нужны — глаза ее сами собой закрывались.

— Она просто огорчена? — настаивал Жозе.

— Будьте добры, — сухо попросил доктор, — оставьте меня с пациенткой.

Жозе удалился в гостиную и сорвал там свою злость на колоратуре, которая прокралась на цыпочках в комнату и подслушивала у двери.

— Не смейте меня трогать! Я позову полицию, — угрожала она, пока он выталкивал ее за дверь, ругаясь по-португальски.

Он подумал, не выставить ли заодно и меня, по крайней мере так я понял по выражению его лица. Но вместо этого он предложил мне выпить. В единственной уцелевшей бутылке, которую нам удалось найти, был сухой вермут.

— Я беспокоюсь, — произнес Жозе. — Я беспокоюсь, что это может вызвать скандал. То, что она все ломала. Вела себя как сумасшедшая. Я не могу быть замешан в публичном скандале. Это слишком деликатный вопрос — моя репутация, моя работа.

Он несколько ободрился, узнав, что я не вижу оснований для скандала: уничтожение собственного имущества — это частное дело каждого.

— Это лишь вопрос огорчения, — твердо заявил он. — Когда наступила печаль, прежде всего она бросает свой бокал. Бутылку. Книги. Лампу. Затем я пугаюсь. Я спешу за доктором.

— Но почему, — хотел я знать, — почему такая истерика из-за Расти? На ее месте я бы радовался.

— Расти?

Газета была еще у меня, и я показал ему заголовок.

— А, это… — Он улыбнулся довольно пренебрежительно. — Они оказали нам большое одолжение, Расти и Мэг. Мы очень смеялись. Они думали, что разбили наше сердце, а мы все время хотели, чтобы они убежали. Уверяю вас, мы смеялись, когда наступила печаль. — Он поискал глазами в хламе на полу и поднял комок желтой бумаги. — Вот, — сказал он.

Это была телеграмма из Тьюлипа, Техас: ПОЛУЧИЛИ ИЗВЕСТИЕ НАШ ФРЕД УБИТ В БОЮ ТОЧКА ТВОЙ МУЖ И ДЕТИ РАЗДЕЛЯЮТ СКОРБЬ ОБЩЕЙ УТРАТЫ ТОЧКА ЖДИ ПИСЬМА ЛЮБЯЩИЙ ДОК.

С тех пор Холли не говорила о брате; только один раз. Звать меня Фредом она перестала. Июнь, июль, все жаркие месяцы она провела в спячке, словно не замечая, что зима давно уже кончилась, весна прошла и наступило лето. Волосы ее потемнели. Она пополнела, стала небрежнее одеваться и, случалось, выбегала за покупками в дождевике, надетом на голое тело. Жозе переехал к ней, и на почтовом ящике вместо имени Мэг Уайлдвуд появилось его имя. Но Холли подолгу бывала одна, потому что три дня в неделю он проводил в Вашингтоне. В его отсутствие она никого не принимала, редко выходила из дому и лишь по четвергам ездила в Синг-Синг.

Но это отнюдь не означало, что она потеряла интерес к жизни. Наоборот, она выглядела более спокойной и даже счастливой, чем когда бы то ни было. В ней вдруг проснулся хозяйственный пыл, и она сделала несколько неожиданных покупок: приобрела на аукционе гобелен на охотничий сюжет (травля оленя), мрачную пару готических кресел, прежде украшавших поместье Уильяма Рэндольфа Херста,[76] купила все издания «Современной библиотеки»,[77] целый ящик пластинок с классической музыкой и бессчетное число репродукций музея Метрополитен[78] (а также фигурку китайской кошки, которую ее кот ненавидел и в конце концов разбил); обзавелась миксером, кастрюлей-скороваркой и собранием кулинарных книг. Целыми днями она хлопотала в своей кухоньке-душегубке.

— Жозе говорит, что я готовлю лучше, чем в «Колонии». Скажи, кто бы мог подумать, что я прирожденная кулинарка? Месяц назад я не умела поджарить яичницу.

В сущности, этому она так и не научилась. Простые блюда — бифштекс, салат — у нее никак не получались. Зато она кормила Жозе, а порой и меня, супами outré[79] (вроде черепахового бульона с коньяком, подававшегося в кожуре авокадо), изысками в духе Нерона (жареный фазан, фаршированный хурмой и гранатами) и прочими сомнительными новинками (цыпленок и рис с шафраном под шоколадным соусом: «Классическое индийское блюдо, дорогой мой»). Карточки на сахар и сливки стесняли ее воображение, когда дело доходило до сладкого, тем не менее она однажды состряпала нечто под названием «табако-тапиока» — лучше его не описывать.

Не буду описывать и ее попыток одолеть португальский — столь же тяжких для меня, как и для нее, потому что всякий раз, когда бы я к ней ни зашел, на патефоне крутилась пластинка с уроком португальского языка. Теперь редкая ее фраза не начиналась словами: «Когда мы поженимся…» или «Когда мы переедем в Рио…» Однако Жозе не заговаривал о женитьбе. Она этого не скрывала.

— Но, в конце концов, он ведь знает, что я в положении. Ну да, милый. Шесть недель уже. Не понимаю, чему ты удивляешься. Я, например, не удивляюсь. Ни un peu.[80] Я в восторге. Я хочу, чтобы у меня было не меньше девяти. Несколько будет темненьких — в Жозе есть негритянская кровь, ты сам, наверно, догадался. И по-моему, это чудесно: что может быть лучше черномазого ребеночка с ясными зелеными глазками? Я бы хотела — не смейся, пожалуйста, — но для него, для Жозе, я бы хотела быть девушкой. Не то чтобы я путалась со всеми подряд, как тут болтают; я их, кретинов, не виню, сама болтала невесть что. Нет, правда, я на днях прикинула, у меня их было всего одиннадцать — если не считать того, что случилось со мной до тринадцати лет… да разве это можно считать? Одиннадцать. Какая же я шлюха? А посмотри на Мэг Уайлдвуд. Или на Хонни Такер, или на Роз Эллен Уорд. Собрать всех их соловьев — ты бы оглох от свиста. Я, конечно, ничего не имею против шлюх, кроме одного: язык кое у кого из них, может, и честный, но сердце — у всех нечестное. Я считаю, ты можешь переспать с человеком и позволить, чтобы он за тебя платил, но хотя бы старайся убедить себя, что ты его любишь. Я старалась. Даже с Бенни Шаклеттом. И другими такими же паразитами. Я вроде как внушала себе, что есть даже своя прелесть в том, что они крысы. Серьезно, не считая Дока, если тебе угодно его считать, Жозе — мой первый человеческий роман. Конечно, он тоже не верх совершенства. Может соврать по мелочам, его беспокоит, что подумают люди, и моется чуть не по пятьдесять раз в день, а мужчина должен чем-нибудь пахнуть. Он слишком чопорный, слишком осторожный, чтобы быть моим идеалом; он всегда поворачивается спиной, когда раздевается, слишком шумно ест, и я не люблю смотреть, как он бегает — смешно он как-то бегает. Если бы я могла свободно выбирать из всех, кто живет на земле, — щелкнуть пальцами и сказать: «Стань передо мной», — Жозе бы я не взяла. Неру[81] — он, пожалуй, больше подходит. Или Уэндел Уилки.[82] Согласна на Грету Гарбо — хоть сейчас. А почему бы и нет? Человеку должно быть позволено жениться на ком угодно. Вот ты бы пришел ко мне и сказал, что хочешь окрутиться с миноносцем, — я бы уважала твое чувство. Нет, серьезно. На любовь не должно быть запрета. Так я думаю. Особенно теперь, когда я начала понимать, что это такое. Потому что я люблю Жозе, я бы курить бросила, если бы он захотел. Он добрый, он умеет меня рассмешить, когда я начинаю лезть на стенку. Но теперь это со мной редко бывает, только иногда, да и то не так гнусно, чтобы приходилось глотать люминал или тащиться к Тиффани; я просто несу в чистку его костюм или там жарю грибы и чувствую себя прекрасно, просто великолепно. Вот и гороскопы свои я выкинула. Сколько этих паршивых звезд в планетарии — и каждая, наверно, мне в доллар обошлась. Это банально, но суть вот в чем: тебе тогда будет хорошо, когда ты сам будешь хорошим. Хорошим? Вернее сказать, честным. Не по уголовному кодексу честным — я могилу могу ограбить, медяки с глаз у мертвого снять, если деньги нужны, чтобы скрасить жизнь, — перед собой нужно быть честным. Можно кем угодно быть, только не трусом, не притворщиком, не лицемером, не шлюхой — лучше рак, чем нечестное сердце. И это не ханжество. Простая практичность. От рака можно умереть, а с этим вообще жить нельзя. А, на хрен все, дай-ка мне гитару, и я спою тебе одну fada на самом что ни на есть португальском языке.

Эти последние недели в конце лета и начале осени слились у меня в памяти — потому, быть может, что мы стали понимать друг друга так глубоко, что могли обходиться почти без слов; в наших отношениях царил тот ласковый покой, который приходит на смену нервному желанию утвердить себя, напряженной болтовне, когда дружба скорей поверхностна, хотя кажется более горячей.

Часто, когда он уезжал из города (к нему я стал относиться враждебно и редко называл его по имени), мы проводили вместе целые вечера, порой не обменявшись и сотней слов; однажды мы дошли пешком до китайского квартала, отведали там китайского рагу, купили бумажных фонариков и, украв коробку ароматических палочек, удрали на Бруклинский мост; на мосту, глядя на корабли, уходящие к раскаленному, стиснутому каменными домами горизонту, она сказала:

— Через много лет, через много-много лет один из этих кораблей привезет меня назад — меня и девять моих бразильских ребятишек. Да, они должны это увидеть — эти огни, реку… Я люблю Нью-Йорк; хотя он и не мой, как должно быть твоим хоть что-нибудь: дерево, улица, город — в общем, то, что стало твоим, потому что здесь твой дом, твое место.

А я сказал: «Ну замолчи!» — чувствуя себя чужим, ненужным — как буксир в сухом доке рядом с праздничным лайнером, который, весело гудя, в облаке конфетти пускается в путь к далекой гавани.

Так незаметно прошли последние дни и стерлись у меня в памяти, осенние, подернутые дымкой, все одинаковые, как листья, — все, кроме одного, который не был похож ни на какой другой день в моей жизни.

Он пришелся на тридцатое сентября — день моего рождения, хотя на дальнейших событиях это не отразилось. Правда, я надеялся получить от родных поздравление в денежной форме и с нетерпением ждал утренней почты, для чего спустился вниз, чтобы подкараулить почтальона. И если бы я не слонялся по вестибюлю, Холли не позвала бы меня кататься верхом и ей не представилось бы случая спасти мне жизнь.

— Пошли, — сказала она, застав меня в ожидании почтальона. — Возьмем лошадок и покатаемся по парку.

На ней была кожаная куртка, джинсы и теннисные туфли: она похлопала себя по животу, показывая, какой он плоский.

— Не думай, что я хочу избавиться от наследника. Но у меня там есть лошадка, моя милая старушка Мейбл Минерва, и я не могу уехать, не попрощавшись с ней.

— Не попрощавшись?

— В следующую субботу. Жозе купил билеты.

Я просто остолбенел и покорно дал вывести себя на улицу.

— В Майами мы пересядем на другой самолет. А там — над морем. Через Анды. Такси!

Через Анды… Пока машина ехала по Центральному парку, мне казалось, что я тоже лечу, одиноко парю над враждебными, заснеженными вершинами.

— Но нельзя же… В конце концов, как же так? Нет, как же так? Не можешь же ты всех бросить!

— Вряд ли кто будет по мне скучать. У меня нет друзей.

— Я буду скучать. И Джо Белл. И, ну… миллионы. Салли. Бедный мистер Томато.

— Я любила старика Салли, — сказала она и вздохнула. — Знаешь, я уже месяц его не видела. Когда я сказала ему, что уезжаю, он вел себя как ангел. Честно говоря, — она нахмурилась, — он, кажется, был в восторге, что я отсюда уезжаю. Он сказал, что это к лучшему.

Потому что рано или поздно, но неприятности будут. Если обнаружится, что я ему не племянница. Этот толстый адвокат послал мне пятьсот долларов. Наличными. Свадебный подарок от Салли.

Мне хотелось ее обидеть.

— И от меня получишь подарок. Если только свадьба состоится.

Она засмеялась.

— Будь спокоен, он на мне женится. В церкви. В присутствии всего семейства. Поэтому мы все и отложили до Рио.

— А он знает, что ты уже замужем?

— Что с тобой? Хочешь мне испортить настроение? День такой прекрасный — перестань!

— Но очень возможно…

— Нет, невозможно. Я же тебе сказала: это не был законный брак. Не мог быть. — Она потерла нос и взглянула на меня искоса. — Попробуй только заикнись об этом. Я тебя подвешу за пятки и освежую, как свинью.

Конюшни — теперь, по-моему, на их месте стоит телестудия — находились в западной части, на Шестьдесят шестой улице. Холли выбрала для меня старую, вислозадую чалую кобылу: «Не бойся, на ней покойнее, чем в люльке». Это для меня имело решающее значение, ибо мой опыт верховой езды ограничивался катанием на пони во время детских праздников. Холли помогла мне вскарабкаться в седло, вскочила на свою серебристую лошадь и затрусила вперед через людную проезжую часть Центрального парка к дорожке для верховой езды, на которой осенний ветер играл сухими листьями.

— Чувствуешь? — крикнула она. — Здорово!

И я вдруг почувствовал. Глядя, как вспыхивают ее разноцветные волосы под красно-желтым, прорвавшимся сквозь листву солнцем, я вдруг ощутил, что люблю ее настолько, чтобы перестать жалеть себя, отчаиваться, настолько, чтобы забыть о себе и просто радоваться ее счастью.

Лошади пошли плавной рысью, порывы ветра окатывали нас с головы до ног, плескали в лицо, мы то ныряли в озерца тени, то выходили на солнце, и радость бытия, веселое возбуждение играли во мне, как пузырьки в шипучке. Но это длилось одну минуту — следующая обернулась мрачным фарсом.

Внезапно, как дикари из засады, на тропинку из кустарника выскочили негритята. С улюлюканьем и руганью они начали швырять в лошадей камнями и хлестать их прутьями.

Моя чалая кобыла вскинулась на дыбы, заржала и, покачавшись на задних ногах, как циркач на проволоке, ринулась по тропинке, выкинув мои ноги из стремян, так что я едва держался в седле. Подковы ее высекали из гравия искры. Небо накренилось. Деревья, пруд с игрушечными корабликами, статуи мелькали мимо. Няньки при нашем грозном приближении бросались спасать своих питомцев, прохожие, бродяги и прочие орали: «Натяни поводья!», «Тпру, мальчик, тпру», «Прыгай!». Но все это я вспомнил позднее, а в тот момент я слышал только Холли — ковбойский стук копыт за спиной и непрестанные крики ободрения. Вперед, через парк на Пятую авеню — в гущу полуденного движения, с визгом сворачивающих такси и автобусов. Мимо особняка Дьюка, музея Фрика, мимо «Пьера» и «Плазы».[83] Но Холли нагоняла меня; в скачку включился конный полисмен, и вдвоем, взяв мою лошадь в клещи, они вынудили ее, взмыленную, остановиться. И тогда я наконец упал. Упал, поднялся сам и стоял, не совсем понимая, где нахожусь. Собралась толпа. Полисмен гневался и что-то записывал в книжку, но вскоре смягчился, расплылся в улыбке и пообещал проследить за тем, чтобы лошадей вернули в конюшню.

Холли усадила меня в такси:

— Милый, как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— У тебя совсем нет пульса, — сказала она, щупая мне запястье.

— Значит, я мертвый.

— Балда! Это не шутки. Погляди на меня.

Беда была в том, что я не мог ее разглядеть; вернее, я видел не одну Холли, а тройку потных лиц, до того бледных от волнения, что я растерялся и смутился.

— Честно. Я ничего не чувствую. Кроме стыда.

— Нет, правда? Ты уверен? Скажи. Ты мог убиться насмерть.

— Но не убился. Благодаря тебе. Спасибо, ты спасла мне жизнь. Ты необыкновенная. Единственная. Я тебя люблю.

— Дурак несчастный. — Она поцеловала меня в щеку.

Потом их стало четверо, и я потерял сознание.

В тот вечер фотографии Холли появились на первых страницах «Джорнэл америкен», «Дейли ньюс» и «Дейли миррор». Но к лошади, которая понесла, эта популярность не имела отношения. Как показывали заголовки, она объяснялась совсем иной причиной: «Арестована девица, причастная к торговле наркотиками» («Джорнэл америкен»), «Арестована актриса, продававшая наркотики» («Дейли ньюс»). «Раскрыта шайка торговцев наркотиками, задержана очаровательная девушка» («Дейли миррор»).

«Ньюс» напечатала самую эффектную фотографию: Холли входит в полицейское управление, зажатая между двумя мускулистыми агентами — мужчиной и женщиной. В таком мрачном окружении по одной одежде (на ней еще был костюм для верховой езды — куртка и джинсы) ее можно было принять за подружку бандита, а темные очки, растрепанные волосы и прилипшая к надутым губам сигарета «Пикаюн» сходство это только усиливали. Подпись гласила:

«Районный прокурор заявил, что двадцатилетняя Холли Голайтли, очаровательная киноактриса и ресторанная знаменитость, является видной фигурой в международной торговле наркотиками, которой заправляет Сальваторе (Салли) Томато. На снимке: агенты Патрик Коннор и Шейла Фезонетти (справа) доставляют ее в полицейский участок Шестьдесят седьмой улицы. Подробности на стр. 3».

Подробности, вместе с фотографией человека, опознанного как Оливер (Отец), О'Шонесси (он заслонял лицо шляпой), занимали полных три колонки. Вот эта заметка в сокращенном виде:

«Завсегдатаи ресторанов были вчера ошеломлены арестом Холли Голайтли, очаровательной голливудской киноактрисы, снискавшей широкую известность в Нью-Йорке. В то же время, в два часа дня, при выходе из „Котлетного рая“, на Мэдисон-авеню полицией был задержан Оливер О'Шонесси, пятидесяти двух лет, проживающий в гостинице „Сиборд“ на Сорок девятой улице. Как заявил районный прокурор Фрэнк Л. Доннован, оба они — видные фигуры в международной банде торговцев наркотиками, которой руководит пресловутый „фюрер“ мафии Сальваторе (Салли) Томато, ныне отбывающий пятилетний срок в Синг-Синге за подкуп политических деятелей… О'Шонесси, лишенный сана священник, известный в преступном мире под кличками Отец и Падре, имеет несколько судимостей начиная с 1934 года, когда он был приговорен к двум годам тюрьмы за содержание якобы клиники для душевнобольных в Род-Айленде, под названием „Монастырь“. Мисс Голайтли, ранее не имевшая судимостей, была арестована в своей роскошной квартире в Ист-Сайде. Хотя районная прокуратура отказалась сделать на этот счет официальное заявление, в осведомленных кругах утверждают, что эта очаровательная блондинка, бывшая до последнего времени постоянной спутницей мультимиллионера Резерфорда Троулера, действовала как liaison[84] между заключенным Томато и его подручным О'Шонесси… По тем же сведениям, фигурируя как родственница Томато, мисс Голайтли еженедельно посещала Синг-Синг, где Томато снабжал ее зашифрованными устными распоряжениями, которые она затем передавала О'Шонесси. Благодаря этой связной Томато, род. в Чефалу, Сицилия, в 1874 г., имел возможность лично руководить международным синдикатом по торговле наркотиками, имеющим филиалы на Кубе, в Мексике, Сицилии, Танжере, Тегеране и Дакаре. Однако районная прокуратура отказалась подтвердить эти сведения и сообщить какие-либо дополнительные подробности… Большая толпа репортеров собралась у полицейского участка Восточной Шестьдесят седьмой улицы, куда для составления протокола были доставлены оба арестованных. О'Шонесси, грузный, рыжеволосый человек, отказался отвечать на вопросы и ударил одного из фоторепортеров ногой в пах. Но хрупкая, хорошенькая мисс Голайтли, одетая, как мальчишка, в джинсы и кожаную куртку, осталась сравнительно спокойной. „Не спрашивайте меня, что означает эта чертовщина, — сказала она репортерам. — Рагсе que je ne sais pas, mes chers (Потому что я не знаю, мои дорогие). Да, я ходила к Салли Томато. Я навещала его каждую неделю. Что в этом плохого? Он верит в Бога, и я тоже…“»

Потом шел подзаголовок: «Призналась, что сама употребляет наркотики».

«Мисс Голайтли улыбнулась, когда репортер спросил ее, употребляет ли она сама наркотики. „Я пробовала марихуану. Она и вполовину не так вредна, как коньяк. И к тому же дешевле. К сожалению, я предпочитаю коньяк. Нет, мистер Томато никогда не упоминал при мне о наркотиках. То, как его преследуют эти гнусные люди, приводит меня в ярость. Он душевный, религиозный человек. Милейший старик“.»

В этом отчете содержалась одна уж совсем грубая ошибка: Холли была арестована не в своей «роскошной квартире», а у меня в ванной. Я отмачивал свои ушибы в горячей воде с глауберовой солью; Холли, как заботливая нянька, сидела на краю ванны, собираясь растереть меня бальзамом Слоуна и уложить в постель. Раздался стук в дверь. Дверь была не заперта, и Холли крикнула: «Войдите!» Вошла мадам Сапфия Спанелла, а следом за ней — двое агентов в штатском; одним из них была женщина с толстыми косами, закрученными вокруг головы.

— Вот она, кого вы ищете! — заорала мадам Спанелла, врываясь в ванную и нацеливаясь пальцем сначала на Холли, а потом на мою наготу. — Полюбуйтесь, что за шлюха!

Агент-мужчина, казалось, был смущен и поведением мадам Спанеллы, и всей этой картиной; зато лицо его спутницы загорелось жестокой радостью — она шлепнула Холли по плечу и неожиданно тонким детским голоском приказала:

— Собирайся, сестричка. Пойдем куда следует.

Холли сухо ответила:

— Убери свои лапы, ты, лесбиянка слюнявая!

Это несколько рассердило даму, и она двинула Холли со страшной силой. С такой силой, что голова Холли мотнулась набок, склянка с мазью вылетела из рук и раскололась на кафельном полу; после чего я, выскочив из ванны, чтобы принять участие в драке, чуть не лишился обоих больших пальцев на ногах. Голый, оставляя на полу кровавые следы, я проводил процессию до самого холла.

— Только не забудь, корми, пожалуйста, кота, — наставляла меня Холли, пока агенты толкали ее вниз по лестнице.

Я, конечно, решил, что это происки мадам Спанеллы: она уже не раз вызывала полицию и жаловалась на Холли. Мне и в голову не приходило, что дело может обернуться так скверно, пока вечером не появился Джо Белл, размахивая газетами. Он был слишком взволнован, чтобы выражаться членораздельно; пока я читал, он бегал по комнате и колотил по ладони кулаком. Потом он сказал:

— По-вашему, это правда? Она замешана в этом гнусном деле?

— Увы, да.

Свирепо глядя на меня, он кинул в рот таблетку и принялся ее грызть, словно это были мои кости.

— Какая мерзость! А еще называется друг! Ну и свинья!

— Погодите, я не сказал, что она участвовала в этом сознательно. Это не так. Но что было, то было. Передавала распоряжения, и всякая такая штука.

— А вы, я вижу, не больно волнуетесь. Господи, да ей десять лет могут дать. И больше! — Он вырвал у меня газеты. — Вы знаете ее дружков. Богачей. Идем в бар, будем звонить. Девчонке понадобятся защитники половчее тех, кто мне по карману.

Я был слишком слаб, чтобы одеться самостоятельно, — Джо Беллу пришлось мне помочь. В баре он подал мне в телефонную будку тройной мартини и полный стакан монет. Но я никак не мог придумать, кому мне звонить. Жозе был в Вашингтоне, и я понятия не имел, как его там разыскать. Расти Троулеру? Только не этому ублюдку! А каких еще друзей Холли я знаю? Кажется, она была права, говоря, что у нее нет настоящих друзей.

Я заказал Крествью 5–6958 в Беверли-Хиллз[85] — номер О. Д. Бермана, который дала междугородная справочная. Там ответили, что мистеру Берману делают массаж и его нельзя беспокоить, позвоните, пожалуйста, позже. Джо Белл пришел в ярость: «Надо было сказать, что дело идет о жизни и смерти!» — и заставил меня позвонить Расти. Сначала подошел дворецкий мистера Троулера. «Мистер и миссис Троулер обедают, — объявил он, — Что им передать?» Джо Белл закричал в трубку: «Это срочно, слышите? Вопрос жизни и смерти!» В результате я получил возможность поговорить с урожденной Уайлдвуд или, вернее, ее выслушать: «Вы что, ошалели? Мы с мужем подадим в суд на того, кто попробует приплести наше имя к этой от-от-отвратительной де-де-дегенератке. Я всегда знала, что она наркоманка и что морали у нее не больше, чем у суки во время течки. Тюрьма для нее — самое место. И муж со мной согласен на тысячу процентов. Мы просто в суд подадим на того, кто…» Повесив трубку, я вспомнил о старом Доке из Тьюлипа, Техас; но нет, Холли не позволила бы ему звонить, она убьет меня за это.

Я снова вызвал Калифорнию. Линия была все время занята, и, когда мне наконец дали О. Д. Бермана, я уже выпил столько мартини, что ему самому пришлось объяснять мне, зачем я звоню.

— Вы насчет детки? Все уже знаю. Я позвонил Игги Финкелстайну. Игги — лучший адвокат в Нью-Йорке. Я сказал Игги: займись этим делом и вышли мне счет, только не называй моего имени, понятно? Я вроде в долгу перед деткой. Не то чтобы я ей был должен, но надо же ей помочь. Она тронутая. Дурака валяет. Но валяет всерьез, понимаете? В общем, ее освободят под залог в десять тысяч. Не беспокойтесь, вечером Игги ее заберет; не удивлюсь, если она уже дома.

Но ее не было дома; не вернулась она и на следующее утро, когда я пошел накормить кота. Ключа у меня не было, и, поднявшись по пожарной лестнице, я проник в квартиру через окно. Кот был в спальне, и не один: нагнувшись над чемоданом, там стоял мужчина. Я перешагнул через подоконник: приняв друг друга за грабителей, мы обменялись неуверенными взглядами. У него было приятное лицо, гладкие, словно лакированные, волосы, и он напоминал Жозе; больше того, в чемодан он собирал вещи Жозе — туфли, костюмы, с которыми Холли вечно возилась и носила то в чистку, то в ремонт. Заранее зная ответ, я спросил:

— Вас прислал мистер Ибарра-Егар?

— Я есть кузен, — сказал он, настороженно улыбаясь, с акцентом, сквозь который едва можно было продраться.

— Где Жозе?

Он повторил вопрос, словно переводя его на другой язык.

— А, где она? Она ждет, — сказал он и, словно забыв обо мне, снова стал укладывать вещи.

Ага, дипломат решил смыться. Что ж, меня это не удивило и нисколько не опечалило. Но какой же подлец!

— Его бы следовало выпороть кнутом.

Кузен хихикнул; кажется, он меня понял. Он захлопнул чемодан и протянул мне письмо.

— Моя кузен, она просил оставлять это для ее друг. Вы сделать одолжение?

На конверте торопливым почерком было написано: «Для мисс X. Голайтли».

Я сел на ее кровать, прижал к себе кота и почувствовал каждой своей клеточкой такую боль за Холли, какую почувствовала бы она сама.

— Да, я сделаю одолжение.

И сделал, вопреки своему желанию. У меня не хватило ни мужества уничтожить письмо, ни силы воли, чтобы оставить его в кармане, когда Холли, очень осторожно, спросила меня, нет ли случайно каких-нибудь известий о Жозе. Это было на третье утро. Я сидел у ее постели в больничной палате, где воняло йодом и подкладным судном. Она лежала там с той ночи, когда ее арестовали.

— Да, милый, — приветствовала она меня, когда я подошел к ней на цыпочках с блоком сигарет «Пикаюн» и букетиком фиалок в руках, — я все-таки потеряла наследника.

Ей нельзя было дать и двенадцати лет — палевые волосы зачесаны назад, глаза без темных очков, чистые, как дождевая вода, — не верилось, что она больна.

И все же это было так.

— Вот гадость — я чуть не сдохла. Кроме шуток: толстуха чуть не прибрала меня. Она веселилась до упаду. Я тебе, кажется, не рассказывала про толстую бабу? Я сама о ней не знала, пока не умер брат. Сначала я просто не могла понять, куда он делся, что это значит: Фред умер; а потом увидела ее, она была у меня в комнате, качала Фреда на руках, толстая рыжая сволочь, и сама качалась, качалась в кресле — а Фред у нее на руках — и ржала, как духовой оркестр. Вот смех! Но у нас это все впереди, дружок: дожидается рыжая, чтобы сыграть с нами шутку. Теперь ты понял, с чего я взбесилась и все переломала?

Не считая адвоката, нанятого О. Д. Берманом, я был единственным, кого допустили к Холли. В палате были еще больные — три похожие на близнецов дамы, которые без недоброжелательства, но откровенно меня разглядывали и делились впечатлениями, перешептываясь по-итальянски.

Холли объяснила:

— Они думают, что ты — мой соблазнитель. Парень, который меня подвел. — И на мое предложение просветить их на этот счет ответила: — Не могу. Они не говорят по-английски. Да и зачем портить им удовольствие?

Тут она и спросила меня о Жозе.

В тот миг, когда она увидела письмо, глаза ее сощурились, а губы сложились в тугую улыбку, которая вдруг состарила ее до бесконечности.

— Милый, — попросила она, — открой пожалуйста, тот ящик и достань мне сумочку. Девушке не полагается читать такие письма, не намазав губы.

Глядя в ручное зеркальце, она мазалась и пудрилась до тех пор, пока на лице не осталось и следа от ее двенадцати лет. Она накрасила губы одной помадой и нарумянила щеки другой. Подвела веки черным карандашом, потом голубым, спрыснула шею одеколоном, нацепила жемчужные серьги и надела темные очки. Забронировавшись таким образом и посетовав на печальное состояние своего маникюра, она разорвала наконец конверт и быстро пробежала письмо. Пока она читала, сухая, деревянная улыбка на ее лице становилась все тверже и суше. Затем она попросила сигарету. Затянулась.

— Отдает дерьмом. Но божественно, — сказала она и швырнула мне письмо. — Может, пригодится, если вздумаешь написать роман из жизни крыс. Не робей. Прочти вслух. Я сама хочу послушать.

Оно начиналось: «Дорогая моя девочка…»

Холли сразу меня прервала. Ей хотелось знать, что я думаю о почерке. Я ничего о нем не думал: убористое, разборчивое, невыразительное письмо.

— Он весь в этом. Застегнут на все пуговки. Страдает запорами, — объявила она. — Продолжай.

«Дорогая моя девочка, я любил тебя, веря, что ты не такая, как все. Но пойми мое отчаяние, когда мне открылось столь жестоким и скандальным образом, как ты не похожа на ту женщину, которую человек моей веры и общественного положения хотел бы назвать своей женой. Я поистине скорблю, что тебя постигло такое бесчестие, и не смею ко всеобщему осуждению присоединить еще и свое. Поэтому я надеюсь, что и ты меня не осудишь. Я должен оберегать свою семью и свое имя, и я — трус, когда им что-нибудь угрожает. Забудь меня, прекрасное дитя. Меня здесь больше нет. Я уехал домой. И пусть Бог не оставит тебя и твоего ребенка. Пусть Бог не будет таким, как Жозе».

— Ну?

— В своем роде это, пожалуй, честно. И даже трогательно.

— Трогательно? Эта бодяга?

— Но, в конце концов, он же сам признает, что он трус. И с его точки зрения, сама понимаешь…

Холли не желала признать, что она понимает; однако, несмотря на толстый слой косметики, лицо выдавало ее.

— Хорошо. У этой крысы есть свои оправдания. Но он гигантская крыса. Крысиный король, как Расти. И Бенни Шаклетт. Ах, пропади я пропадом, — сказала она, кусая кулак, совсем как обиженный ребенок. — Я его любила. Такую крысу.

Итальянское трио, решив, что это любовный crise[86] и что во всем виноват я, зацокало на меня с укоризной. Я был польщен, горд тем, что хоть кто-то мог подумать, будто я ей не безразличен.

Я предложил ей еще сигарету, она успокоилась, глотнула дым и сказала:

— Спасибо, козлик. И спасибо, что ты оказался таким плохим наездником. Не заставил бы ты меня изображать амазонку — есть бы мне тогда бесплатную кашу в доме для незамужних мамаш. Спорт, как видишь, очень помогает. Но легавые до la merde перетрусили, когда я им сказала, что во всем виновата эта проститутка, которая меня стукнула. Теперь я их могу притянуть по всем статьям, включая незаконный арест.

До сих пор мы избегали говорить о самой серьезной стороне дела, и теперь это шутливое упоминание прозвучало убийственно — оно ясно показывало, что Холли не в состоянии понять всей мрачности своего положения.

— Слушай, Холли, — начал я, приказывая себе: будь сильным, рассудительным, будь ей опорой, — слушай, Холли, все это не шутки. Надо подумать о будущем.

— Молод ты еще меня поучать. Мал. Да и какое тебе дело до меня?

— Никакого. Кроме того, что я твой друг и поэтому беспокоюсь. Я хочу знать, что ты намерена делать.

Она потерла нос и уставилась в потолок.

— Сегодня среда, да? Значит, до субботы я намерена проспать, чтобы как следует отоспаться. В субботу утром я смотаюсь в банк. Потом забегу к себе на квартиру и заберу там пижаму-другую и платье получше. После чего двину в Айдлуайлд.[87] Там для меня, как ты знаешь, заказано самое распрекрасное место на самом распрекрасном самолете. А раз уж ты такой друг, я позволю тебе помахать мне ручкой. Пожалуйста, перестань мотать головой.

— Холли! Холли! Это невозможно.

— Et pourquoi pas?[88] He думай, я не собираюсь цепляться за Жозе. По моей переписи, он гражданин преисподней. Но с какой стати пропадать прекрасному билету? Раз уж за него уплачено? При том я ни разу не была в Бразилии.

— Какими таблетками тебя тут кормят? Ты что, не понимаешь, что ты под следствием? Если ты сбежишь и тебя поймают, то посадят как следует. А если не поймают, ты никогда не сможешь вернуться домой.

— Ай, какой ужас! Все равно, дом твой там, где ты чувствуешь себя как дома. А я такого места пока не нашла.

— Холли, это глупо. Ты же ни в чем не виновата. Потерпи, все обойдется.

Она сказала: «Давай, жми», — и выпустила дым мне в лицо. Однако мои слова подействовали: глаза ее расширились, словно от того же страшного видения, которое возникло передо мной: железные камеры, стальные коридоры с медленно закрывающимися дверьми.

— А, гадство, — сказала она и загасила окурок. — Но очень может быть, что меня не поймают. Если только ты не будешь разевать bouche.[89] Милый, не презирай меня. — Она накрыла ладонью мою руку и пожала с неожиданной откровенностью. — У меня нет выбора. Я советовалась с адвокатом; насчет Рио я, конечно, и не заикнулась — он скорее сам наймет легавых, чем согласится потерять гонорар, не говоря уже о тех грошах, которые О. Д. Берман оставил в залог. Благослови его Бог за это, но однажды в Калифорнии я помогла ему выиграть побольше десяти кусков на одной сдаче в покер, — мы с ним квиты. Нет, загвоздка не в этом: все, что легавым нужно, — это задарма меня полапать и заполучить свидетеля против Салли, а преследовать меня никто не собирается, у них на меня ничего нет. А я, пусть я такая-сякая немазаная, но на друга капать не буду. Даже если они докажут, что он весь мир завалил наркотиками. Моя мерка — это как человек ко мне относится; а старик Салли, хоть он и вел себя не совсем честно и обошел меня малость, все равно Салли — молодчина, и лучше пусть меня толстуха приберет, а клепать я на него не буду. — Она подняла зеркальце, растерла кончиком мизинца помаду на губах и сказала: — И, честно говоря, это еще не все. Свет рампы тоже дает неприятные тени, которые лицо не украшают. Даже если суд мне присудит «Пурпурное сердце»,[90] все равно здесь мне ждать нечего: ни в одну дыру теперь не пустят, от «Лa-Рю» до бара Пероны, — можешь поверить, мне здесь будут рады, как гробовщику. А если бы ты, птенчик, зарабатывал моими специфическими талантами, ты бы понял, что это для меня банкротство. Я не намерена пасть до того, чтобы обслуживать в здешнем городке разных дроволомов с Вест-Сайда. В то время как великолепная миссис Троулер вертит задницей у Тиффани. Нет, мне это не светит. Тогда подавай мне толстуху хоть сейчас.

В палату бесшумно вошла сестра и сообщила, что приемные часы окончились. Холли стала возражать, но сестра прервала спор, вставив ей в рот термометр. Когда я собрался уходить, Холли раскупорилась, чтобы сказать мне:

— Милый, сделай одолжение. Позвони в «Таймс» или еще куда и возьми список пятидесяти самых богатых людей в Бразилии. Я серьезно: самых богатых — независимо от расы и цвета кожи. И еще просьба: пошарь у меня дома, отыщи медаль, которую ты мне подарил. Святого Христофора. Я возьму ее в дорогу.

Небо было красным ночью в пятницу, оно гремело, а в субботу, в день отъезда, город захлестнуло ливнем. Акулы еще смогли бы плавать в воздухе, но уж никак не самолеты.

Холли не обращала внимания на мою веселую уверенность, что полет не состоится, и продолжала сборы — и должен сказать, основная часть работы легла на меня. Она решила, что ей не стоит появляться вблизи нашего дома. И вполне справедливо: дом был под наблюдением — репортеров ли, полицейских или других заинтересованных лиц, сказать трудно, — но у подъезда постоянно околачивались какие-то люди. Поэтому из больницы она отправилась в банк, а оттуда — прямо в бар Джо Белла.

— Она говорит, за ней нет хвоста, — сказал Джо Белл, ворвавшись ко мне. И передал просьбу Холли: — Прийти в бар как можно скорее, самое позднее через полчаса. И принести драгоценности, гитару, зубные щетки и прочее. И бутылку столетнего коньяка, — говорит, вы найдете ее в корзине, под грязным бельем. Да, еще кота. Кот ей нужен. Но, черт возьми, я вообще не уверен, что ей надо помогать. Оберегать ее надо — от самой себя. По мне бы, лучше сообщить в полицию. А может, вернуться мне в бар и напоить ее как следует — может, она бросит тогда свою затею?

Оступаясь, карабкаясь вверх и вниз по пожарной лестнице между ее квартирой и своей, промокший до костей (и до костей расцарапанный, потому что кот не одобрял эвакуации, тем более в такое ненастье), я отлично справился с задачей и собрал ее пожитки. Я даже нашел медаль святого Христофора. Все было свалено на полу моей комнаты — жалкая пирамида лифчиков, бальных туфель, безделушек, которые я складывал в ее единственный чемодан. Масса вещей не влезла, и мне пришлось рассовать их в бумажные мешки от бакалеи. Я все не мог придумать, как унести кота, но потом сообразил, что можно запихнуть его в наволочку.

Почему — неважно, но как-то раз мне пришлось пройти пешком от Нью-Орлеана до Нэнсиз-Лендинг, Миссисипи, — почти пятьсот миль. По сравнению с дорогой до бара Джо Белла это была детская забава. Гитара налилась водой, дождь размочил бумажные мешки, мешки разлезлись, духи разлились по тротуару, жемчуг покатился в сточный желоб, ветер сбивал с ног, кот царапался, кот орал, но что хуже всего — я сам был испуган, я трусил, как Жозе; казалось, ненастная улица кишит невидимками, которые только и ждут, как бы схватить меня и отправить в тюрьму за помощь преступнице.

Преступница сказала:

— Ты задержался, козлик. А коньяк принес?

Освобожденный от наволочки, кот вскочил ей на плечо; он размахивал хвостом, словно дирижируя бравурной музыкой. В Холли тоже как будто вселился этот мотив — разухабистое ум-па-па bon voyage.[91] Откупоривая коньяк, она сказала:

— Это уже из моего приданого. Каждую годовщину мы должны были прикладываться — такая была идея. Слава богу, другого приданого я так и не купила. Мистер Белл, дорогой, три бокала!

— Хватит вам двух, — сказал он ей. — Не буду я пить за вашу глупость.

Чем больше она его обхаживала («Ах, мистер Белл, дамы ведь не каждый день уезжают. Неужели вы не выпьете со мной на дорогу?»), тем грубее он ей отвечал:

— Мне какое дело? Хотите в пекло — валяйте! А я вам не помощник.

Утверждение неточное, потому что спустя несколько секунд к бару подъехал вызванный им лимузин, и Холли, первая заметив его, поставила бокал и подняла брови, словно ожидая увидеть самого районного прокурора. Так же, как я. А когда я увидел краску на лице Джо Белла, то поневоле подумал: «Боже, он все-таки вызвал полицию!»

Но тут, с горящими ушами, он объявил:

— Это так, ерунда. Кадиллак от Кейри. Я его нанял. Отвезти вас на аэродром.

Он повернулся к нам спиной и занялся своими цветами. Холли сказала:

— Добрый, милый мистер Белл. Посмотрите на меня, сэр.

Он не захотел. Он выдернул цветы из вазы и швырнул их в Холли: цветы пролетели мимо и рассыпались по полу.

— До свидания, — сказал он и, словно его вдруг затошнило, бросился в мужскую уборную. Мы услышали, как он запер дверь.

Шофер кадиллака был человек светский, он принял наш наспех упакованный багаж вполне учтиво и сохранял каменное лицо всю дорогу, пока машина неслась по городу сквозь утихающий дождь, а Холли снимала с себя костюм для верховой езды, который она так и не успела переменить, и влезала в узкое черное платье. Мы не разговаривали — разговор мог привести только к ссоре, а кроме того, Холли была слишком занята собой, чтобы разговаривать. Она мурлыкала себе под нос, прикладывалась к коньяку, все время наклонялась вперед и заглядывала в окошко, словно отыскивая нужный дом или прощаясь с местами, которые хотела запомнить.

Но дело было не в этом. А вот в чем.

— Остановите здесь, — приказала она шоферу, и мы затормозили у обочины тротуара в испанском Гарлеме.

Дикое, угрюмое место, разукрашенное афишами, изображающими кинозвезд и Мадонну. Тротуары, захламленные фруктовой кожурой и истлевшими газетами, которые трепало ветром, — ветер еще дул, хотя дождь уже кончился и в небе открылись голубые просветы.

Холли вылезла из машины; кота она взяла с собой. Баюкая его, она почесала ему за ухом и спросила:

— Как ты думаешь? Пожалуй, это самое подходящее место для такого бандюги, как ты. Мусорные ящики. Пропасть крыс. Масса бродячих котов. Чем тебе не компания? Ну, убирайся, — сказала она, бросив его на землю.

Когда кот не двинулся с места и только поднял к ней свою разбойничью морду, вопрошающе глядя желтым пиратским глазом, она топнула ногой: — Сказано тебе, мотай! — Он потерся об ее ногу. — Сказано тебе, у… — крикнула она, потом прыгнула в машину, захлопнула дверцу и приказала шоферу: — Езжайте! Езжайте!

Я был ошеломлен.

— Ну ты и… ну ты и стерва.

Мы проехали квартал, прежде чем она ответила.

— Я ведь тебе говорила. Мы просто встретились однажды у реки — и все. Мы чужие. Мы ничего друг другу не обещали. Мы никогда… — проговорила она, и голос у нее прервался, а лицо пошло судорогой, покрылось болезненной бледностью. Машина стала перед светофором. А дверца уже была открыта, Холли бежала назад по улице, и я бежал за ней.

Но кота не было на том углу, где его бросили. Там было пусто, только пьяный мочился у стенки да две монахини-негритянки гуськом вели поющих ребятишек. Потом из дверей стали выходить еще ребята, из окон высовывались хозяйки, чтобы поглазеть, как Холли носится вдоль квартала, причитая: «Ты! Кот! Где ты? Эй, кот!» Это продолжалось до тех пор, пока не появился покрытый ссадинами мальчишка, держа за шиворот облезлого кота: «Тетя, хочешь хорошую киску? Дай доллар».

Лимузин подъехал за нами. Холли позволила отвести себя к машине. У дверцы она замешкалась, посмотрела назад, мимо меня, мимо мальчишки, который все предлагал своего кота («Полдоллара. Ну, четверть. Четверть — это немного»); потом она задрожала и, чтобы не упасть, схватила меня за руку:

— О Господи Иисусе! Какие же мы чужие? Он был мой.

Тогда я дал ей слово: я сказал, что вернусь и найду ее кота.

— И позабочусь о нем. Обещаю.

Она улыбнулась, невесело, одними губами.

— А как же я? — спросила она шепотом и опять задрожала. — Мне страшно, милый. Да, теперь страшно. Потому что это может продолжаться без конца. Так и не узнаешь, что твое, пока не потеряешь… Когда на стенку лезешь — это ерунда. Толстая баба — ерунда. А вот во рту у меня так сухо, что, хоть умри, не смогла бы плюнуть.

Она влезла в машину и опустилась на сиденье.

— Извините, водитель. Поехали.

«Помидорчик мистера Томато исчез. Предполагают, что бандиты разделались с сообщницей».

Со временем, однако, газеты сообщили:

«Следы скрывшейся актрисы привели в Рио».

Американские власти, по-видимому, не сделали никаких попыток ее вернуть; газеты эту историю забыли и лишь изредка упоминали о ней в скандальной хронике; только раз она снова вернулась на первые полосы — под Рождество, когда Салли Томато умер в тюрьме от сердечного приступа. Прошли месяцы, целая зима, а от Холли ни слова. Владелец дома продал оставшееся от нее имущество: кровать, обитую белым атласом, гобелен и бесценные готические кресла. В квартиру въехал жилец по имени Куэйнтенс Смит, который принимал не менее шумных гостей, чем в свое время Холли; но теперь мадам Спанелла не возражала, она питала к молодому человеку слабость и каждый раз, когда у него появлялся синяк под глазом, приносила ему филе миньон. А весной пришла открытка, нацарапанная карандашом, и вместо подписи на ней стоял помадный поцелуй: «В Бразилии было отвратительно, зато Буэнос-Айрес — блеск. Не Тиффани, но почти. Увивается божественный señor. Любовь? Кажется, да. Пока ищу, где бы поселиться (у сеньора — жена, 7 детей), и пришлю тебе адрес, как только узнаю его сама. Mille tendresses[92]». Но адрес, если он и появился, так и не был прислан, и это меня огорчало — мне о многом хотелось ей написать: я продал два рассказа, прочел, что Троулеры затеяли развод, выехал из старого дома — меня одолели воспоминания. Но главное, мне хотелось рассказать ей о коте. Я выполнил свое обещание: я его нашел. Для этого мне пришлось неделями бродить после работы по улицам испанского Гарлема. Не раз передо мной вдруг мелькал тигровый мех, а потом оказывалось, что это ложная тревога. Но однажды зимой, в холодное солнечное воскресенье, я на него наткнулся. Он сидел среди чистых кружевных занавесок, между цветочных горшков, в окне уютной комнаты, и я спросил себя, какое ему дали имя, — я был уверен, что имя у него теперь есть, что он нашел наконец свое место. И будь то африканская хижина или что-нибудь другое, — надеюсь, что и Холли нашла свое.

© Перевод. Голышев В. П., 1980 г.

А. Старцев

Примечания

1

Георгианская чаша. — Георгианским назывался английский художественный стиль второй половины XVIII века (по имени короля Георга III).

2

Под командой адмирала Портера. — Дэвид Портер (1780–1843) — один из командующих операциями американского флота в англо-американской войне 1812–1815 гг.

3

Штаб Бенедикта Арнольда. — Арнольд Бенедикт (1741–1801) — видный американский военачальник в годы Войны за независимость (в ходе войны перешедший на сторону англичан).

4

Герцог Веллингтонский. — Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский фельдмаршал и государственный деятель, один из победителей Наполеона в битве при Ватерлоо.

5

В этом их Пэлли-Ройле. — Искаженное Пале-Ройяль. Один из центров светской жизни в Париже в XIX веке.

6

Лоустофтские блюда. — Лоустофт — высоко ценимый коллекционерами английский фарфор XVIII столетия (по местоположению фарфоровой фабрики в Саффолке).

7

Папистами мистер Рейси называет католиков; он также насмешливо перечисляет слишком радикальные, с его точки зрения, направления в американском протестантизме.

8

Миссис По. — Речь идет о семье знаменитого американского поэта-романтика Эдгара По (1809–1849), в ту пору непризнанного и жившего в жестокой нужде.

9

Дорогая (ит.).

10

Доменикино (Доменико Ванпьери, 1581–1641), Альбано Франческо (1578–1600), Гверчино Франческо (1591–1666) — итальянские художники, видные представители Болонской академической школы. Дольчи Карло (1625–1713), Маратта (Маратти) Карло (1625–1713), Роза Сальватор (1615–1673) — художники Римской школы. Все названные живописцы — создатели многочисленных картин на религиозные и мифологические сюжеты, склонные к идеализированным образам и декоративным эффектам.

11

Корреджо (Аллегре) Антонио (1489–1544) — итальянский художник Высокого Возрождения.

12

Дорога в Дамаск в метафорическом значении — путь к обретению истины. Метафора восходит к евангельскому преданию об апостоле Павле, которому на пути из Тарса в Дамаск было знаменательное видение, обратившее его к христианству (деяния Апостолов, 22).

13

Когда бы не молодой англичанин, с которым случай свел Льюиса… — Выведенный в «Слишком раннем рассвете» Джон Рескин (1819–1900) — выдающийся английский писатель-публицист и теоретик искусства. Ведя борьбу у себя в Англии с обветшавшей академической традицией в живописи, Рескин наносит также удар по итальянским академистам XVII столетия и открывает для знатоков итальянского Возрождения малознакомый до этой поры мир дорафаэлевской живописи, от Джотто до великих мастеров Кватроченто. Эти художники раннего Возрождения порывают со средневековым каноном и вносят в трактовку библейских сюжетов изящество и лиризм, сочетая полусказочную нарядность с образами современной действительности.

14

Сэр Джошуа. — Речь идет о Джошуа Рейнольдсе (1723–1792) — знаменитом английском художнике и авторе нормативных «Лекций в Королевской Академии» (1778).

15

Сассоферрато, прозванный так по месту своего рождения Джанбаттиста Сильви (1605–1685) и Гвидо Рени (1575–1642) — видные мастера Болонской школы, Карраччи Аннибал (1560–1609) — один из основателей Болонской Академии; Ло Спаньолетто (Хосе де Рибера, 1588–1686) — испанский живописец, работавший в Риме.

16

Эклектическая школа. — Так иногда называют работы болонских художников-академистов XVII столетия, сочетавших в своей живописи некоторые внешние элементы наследия мастеров Возрождения.

17

Романо Джулио (Джулио Пиппи, 1492–1546) — ученик Рафаэля.

18

Беатриче Ченчи — овеянная легендой и воспетая в художественной литературе юная девушка из знатной семьи, принявшая участие в убийстве злодея-отца и казненная в 1599 г. Ее портрет во дворце Барберини в Риме приписывается кисти Гвидо Рени.

19

Давид… без пращи. — Согласно библейской легенде (Первая книга Царств, 17, 49), юный пастух Давид поразил в поединке великана-филистимлянина Голиафа камнем, пущенным из пращи.

20

Пьеро делла Франческа (1420–1492) — один из наиболее выдающихся живописцев Кватроченто.

21

Джотто ди Бондоне (1266–1337) — великий мастер итальянского Проторенессанса, положивший начало живописи Раннего Возрождения.

22

Карпатчер. — Имеется в виду Карпаччо Витторе (1455–1526) — мастер венецианской школы Раннего Возрождения; ему принадлежит цикл картин из жизни святой Урсулы.

23

Беато Анджелико (Фра Джованни де Фьезоле, 1400–1455) — один из прославленных мастеров Раннего Возрождения.

24

Кауфман Анжелика (1741–1807) — немецкая художница, автор сентиментальных картин на мифологические сюжеты.

25

Браун Форд Мэдокс (1821–1893), Хант Уильямс Холмэн (1827–1910), Россетти Данте Габриель (1828–1882) — английские художники группы «прерафаэлитов», близкие Рескину общностью взглядов и художественных стремлений.

26

Вырезки из Фоксова «Жития мучеников». — Речь идет о книге английского религиозного писателя Джона Фокса (1516–1587), повествующей о жизни и гибели в Англии проповедников-протестантов в годы властвования королевы-католички Марии Тюдор.

27

Тринити-Черч — церковь и кладбище в Нью-Йорке, на юге Манхэттена, почетное место захоронения богатых людей в прошлом веке.

28

Розеттский камень. — Базальтовая плита с параллельным египетским и греческим текстом 196 г. до н. э. Прочтение его положило начало расшифровке древнеегипетского иероглифического письма.

29

Мантенья Андреа (1431–1506) — выдающийся живописец и мастер гравюры Раннего Возрождения.

30

Коронер — судья, в обязанности которого входит расследование истинных причин смерти, наступившей при неясных обстоятельствах.

31

Надо приноравливаться к обстоятельствам (лат.).

32

…книжонок о Бриллиантовом Дике, Джессе Джеймсе. — Имеется в виду бульварная литература о похождениях американских гангстеров.

33

…вменил бы ему в вину «статью Манна». — Принятый в 1910 году (и названный по имени конгрессмена Джеймса Манна) американский закон о борьбе с сутенерством предусматривает суровую кару за «перемещение женщины из одного штата в другой с аморальными целями».

34

…смотревших из садов Агенобарба. — Речь идет о знаменитом пожаре Рима в царствование императора Нерона. Нерон происходил из знатной римской фамилии Агенобарбов.

35

Президент Гувер сегодня выезжает. — Гувер Герберт Кларк — 31-й президент США (1929–1933). Анахронизм у Фолкнера. В 1927 году президентом США был Калвин Кулидж.

36

…а может, Грету Гарбо, — Грета Гарбо (1905–1990) — знаменитая американская киноактриса.

37

…он дал мулу имя… Джон Генри. — Джон Генри — популярный персонаж американского фольклора.

38

Тебе не говорили, что ты гемофилик? — Гемофилия — заболевание, характеризующееся кровоточивостью.

39

…носить их гнушался даже сам каджун. — Каджуны — живущие в низовьях Миссисипи, в Луизиане потомки французов, изгнанных английской администрацией во второй половине XVIII столетия из канадской провинции Акадии (ныне Новая Шотландия). Каджун (cajun) — искаженное акадец (acadian).

40

…в стиле героинь Луизы Олкот. — Олкот Луиза Мэй (1832–1888) американская писательница, автор повестей для юношества, отмеченных несколько слащавым морализированием.

41

Великолепно! Великолепно! Деньги — сотня, тысяча! Все деньги на свете! (фр.)

42

«Член Фи-Бета-Каппа». — Речь идет о старейшем в США студенческом обществе, объединяющем выпускников престижных университетов.

43

Найаритские лодки. — Найарит — мексиканский штат на западном побережье страны.

44

…которая в прошлые века вознесла короля Испании на первое место в Европе. — Когда Мексика была завоевана испанскими конкистадорами (начало XVI столетия), к испанской казне отошел и жемчужный промысел в Мексиканском заливе.

45

Поэт-либреттист Уильям Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Салливан (1842–1900) — авторы оперетт, широко популярных в Англии и США в начале столетия.

46

Уолтер Винчел — американский журналист, модный хроникер светской жизни в 30–40-х гг.

47

Кол Портер (1900–1950) — американский композитор-песенник; Курт Вайль (1900–1950) — немецкий композитор, наиболее известный как автор музыки к «Трехгрошовой опере» Брехта; «Оклахома» — модная в США в 40-х гг. музыкальная комедия Ричарда Роджерса.

48

Боже мой (фр.).

49

Совсем сумасшедшая (фр.).

50

Уильям Сароян (1908–1981) — американский писатель.

51

Эрнест Хемингуэй (1899–1961) — американский писатель;

52

Бред, дерьмо (фр.).

53

Сомерсет Моэм (1874–1965) — английский писатель.

54

Какая (фр.).

55

Синг-Синг — центральная уголовная тюрьма штата Нью-Йорк.

56

На расстоянии (фр.).

57

Обнимаю и целую (фр.).

58

Луиза Райнер — австрийская актриса, снимавшаяся в 1930-х гг. в Голливуде.

59

«Повесть о докторе Вэсле» — американский фильм (1944).

60

Маргарет Салливан (1911–1960) — американская киноактриса.

61

Сесиль де Милль (1884–1959) — голливудский продюсер. Гари Купер (1901–1961) — знаменитый американский киноактер.

62

Дэвид Селзник (1902–1965) — голливудский продюсер.

63

Острова Драй Тортугас — группа мелких островов в Мексиканском заливе, принадлежащих к территории штата Флорида.

64

Юнити Митфорд — участница фашистского движения в Англии (сестра жены английского фашистского лидера Освальда Мосли).

65

Йорквилл — район Нью-Йорка, где живет много немцев.

66

Мария Успенская (1876–1949) — голливудская актриса русского происхождения.

67

В экзистенциальной философии — страх перед бытием. Die Angst (нем.) — страх.

68

Берлиц — школа для обучения взрослых иностранному языку по методу эмигрировавшего в США немецкого педагога М. Берлица.

69

Возле Вулворта. — Сеть универсальных магазинов Вулворт в Нью-Йорке, торгует стандартными и мелочными товарами.

70

«Ла-Рю» и «Эль Марокко» — модные ночные клубы в Нью-Йорке 40-х гг.

71

Лестница со львами. — У главного входа в нью-йоркскую публичную библиотеку на Пятой авеню с обеих сторон возвышаются каменные изваяния львов.

72

Рокфеллер-плаза. — Часть Рокфеллер-Центра, архитектурного ансамбля в центре Манхэттена. На площадке, выходящей на Пятую авеню, бронзовая статуя Прометея. На Рождество на Рокфеллер-плаза устанавливают большую нарядную елку.

73

Святой Христофор считается покровителем путешественников.

74

«Грозовой перевал» — роман Эмили Бронте (1818–1848), известное произведение английской классической литературы. Холли имеет в виду кинематографическую версию книги.

75

П. М. — первые буквы латинского Post Meridiem — после полудня.

76

Херст Уильям Рэндольф (1863–1951) — один из «королей» американской бульварной прессы.

77

«Современная библиотека» (Modern Library) — популярная в 40-х гг. в США серия малоформатных, доступных по цене книг, включавшая произведения американской и мировой литературы.

78

Метрополитен (Metropolitan Museum of Art) — крупнейший музей изобразительного искусства в Нью-Йорке.

79

Здесь: необыкновенными, экзотическими (фр.).

80

Чуточки (фр.).

81

Джавахарлал Неру (1889–1964) — выдающийся борец за независимость Индии; с 1947 г. первый индийский премьер-министр.

82

Уэндел Уилки (1892–1964) — крупный американский промышленник и политический деятель, кандидат в президенты от Республиканской партии на выборах 1940 года.

83

Особняк Дьюка — особняк, выстроенный для американского промышленника Джеймса Дьюка на Пятой авеню. Музей Фрика на углу Пятой авеню и 70-й улицы — одно из крупнейших частных собраний живописи в Нью-Йорке, завещанное городу промышленником Генри Фриком; «Пьер» и «Плаза» — фешенебельные отели с ресторанами в центре Манхэттена.

84

Связной (фр.).

85

Беверли-Хиллз — пригород Лос-Анджелеса, резиденция кинозвезд Голливуда.

86

Кризис (фр.).

87

Айдлуайлд — главный пассажирский аэропорт в Нью-Йорке в 40-х гг.

88

Почему же? (фр.)

89

Рот (фр.).

90

«Пурпурное сердце» — воинский орден в США, присуждаемый павшим или получившим ранения в боях.

91

Счастливого пути (фр.).

92

Тысяча поцелуев (фр.).

Content

АМЕРИКАНСКАЯ ПОВЕСТЬ
Книга вторая

Эдит Уортон СЛИШКОМ РАННИЙ РАССВЕТ

Часть I

Часть II

Эрскин Колдуэлл СЛУЧАЙ В ИЮЛЕ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Уильям Фолкнер СТАРИК

I

II

III

IV

V

Джон Стейнбек ЖЕМЧУЖИНА

I

II

III

IV

V

VI

Трумен Капоте ЗАВТРАК У ТИФФАНИ

А. Старцев Примечания