Воробейчик Лев

Absolvitor

Absolvitor.

1 Глава.

Эта ночь была не такой, как другие. Что‑то, возможно ветер, без конца стучало в отсыревшие литые ставни в полутемной гостиной, заставляя его вздрагивать, и прижимать к себе крепче липкие от пота простыни. Сон то обволакивал его, нежно качая в розовато – красных оттенках слащавого бреда мальчишки, то будил самым беспокойным образом, претворяя в себе все страхи одинокой и заблудшей души.

На часах синим пламенем загорелись цифры: 4 утра. Самое время для того, чтобы проснуться! С неохотой оторвавшись от подушки, обильно смоченной этой ночью всеми фантазиями и грезами в виде слюней, он пробормотал:

— Чертов новый день.

Спотыкаясь, еле разлепив глаза, он побрел в ванную, для того, чтобы принять душ, гладко выбрить свои синие после недельного отгула щеки, «сделать себя, как надо», как он сам часто любил повторять.

На часах: 4:15. Доброе утро, Авель.

2 Глава.

История его жизни – пустая вспышка в мириадах созвездий Вселенных, такой же процесс, как горение озона в верхних слоях атмосферы, тот же звук, что раздается за тысячу километров, и который вы, скорее всего не услышите, а если вдруг и услышите, то примете за нечто обыденное и не стоящее вашего драгоценного времени.

История его жизни – это история всех нас, вместе и по отдельности. Прах. Песчинка в мировом океане. Жизнь Авеля.

Он рос таким же сорванцом, как и большинство из нас, так же хорошо и усердно учился, всю свою жизнь хотел добиваться, чего хотел. Были в его жизни стремительные взлеты и затяжные падения, дружба и ненависть, добро и зло.

Единственное, что его всегда в нем самом раздражало – его имя. О, имя свое он ненавидел. Винить ли Провидение за это, чересчур религиозных родителей, злой рок или же нет? Авель. «Авель – исключение из правил» — именно так ставили в пример родители его сверстников, лишь навлекая на него новые насмешки и трудности.

— Эй, Авель, а твоя мама знает про женский блуд? – кричали они. – Расскажи ей, Авель!

И ему приходилось терпеть. Религией он никогда особо не интересовался, но, благодаря неугомонным сверстникам, одну историю из Библии он все — таки выучил. Да, все верно. «Каин и Авель», история об убийстве братом брата, грехе и тому подобной ерунде. У него не было брата. Никогда не было. И, счастье, что родители никогда об этом не заикались, боясь привлечь к себе внимание Божие.

Ну да, именем — то они всяко его не привлекли.

Но есть в этом и кое — что еще. Положительное, как он сам понял спустя несколько лет.

Девушки.

О, их было много! Чертовски много, я вам сообщу. Что случается с этими кроткими созданиями, как они вмиг тают, услышав это вечное:

— Привет, крошка, меня зовут Авель и это чистая правда, – и дальше. – Я не знаю, за что и зачем Бог так искушает меня тобой, но может тому есть веская причина?

И это работало. Да, черт побери, работало! Он начинал понемногу влюбляться в эту сторону своей жизни, но постоянные насмешки сначала от учеников в школе и колледже, а потом и на работе давали о себе знать. В любой день он — просто незнакомец, с которым ты можешь работать, учиться, жить под одной крышей, никогда и не подозревая, как имя может изменить судьбу человека. И, обретая его в твоих устах, он становится немного другим, уже не тем безымянным объектом, подобно сотне других в этом плотном потоке дней и событий мегаполиса. Он становится человеком настоящим и живым.

И имя ему – Авель. Но кто же он такой сейчас?

Авель этим ранним утром – не кто иной, как любимец девушек, гладко выбритый страховщик сети компаний «ЭйчБиЭс», сонно смотрящий в перекошенное зеркало, потому как ветер или воля кого — то свыше не дало ему выспаться в этот чудный день.

За окном – 27 июля, Авель. Привет, сегодня ты впервые столкнешься с настоящими проблемами.

3 Глава.

— Эй, не спи. Слышишь, не спи за рулем! Авель! А–а-а–а-вее–е-ль!

Это был голос Виза. Виз, Виз, Виз. Он закончит свою пустую, не лишенную радостей жизнь спустя каких — то два года в пьяной драке у бара «Реви`с».

Бедный Виз.

А пока он кричит ему в ухо, тормошит, делает все, чтобы хоть как — то отсрочить свой неминуемый конец. Авель МакФаллоу разлепляет глаза, резко дергает руль вправо, уходя от столкновения, бурчит:

— Да видел я все. Контролировал.

— Ты с ума сошел? Чем таким ты ночами занят, что поспать не успеваешь? – никак не унимался Виз.

— Воюю с чертовым ветром – улыбнулся своему отражению Авель.

Он познакомился с Визом на втором курсе колледжа, когда тот по ошибке решил пригласить на вечеринку того доходягу, о котором с таким восторгом говорила чуть ли не каждая девушка с потока.

— Эй, Виз! Ви–и-и–з, я к тебе обращаюсь – теперь уже повысил свой голос Авель. – Тебе не кажется странным, что я подвожу тебя на работу каждое утро, хотя ты мог бы ездить и сам?

— Нет, друг. Ты должен это делать – усмехнулся вечный попутчик.

— Почему? Ты думаешь, без твоей сомнительной компании мне было бы не так весело цеплять всех баб?

— Нет, Авель. Просто без меня бы ты уже не сидел бы здесь, а лично встретился с хитрым дизайнером твой жизни. Ну, ты понял о ком я – усмехнулся в густую бороду Виз.

Ах, Виз, Виз. Спустя несколько лет Авель даже не удосужился придти на его похороны. Дружба, начинавшаяся с корыстной цели и достигшая своего апогея именно 27 июля, в тот день просто перестала существовать. Мир стал немного хуже, и, кто знает, может именно этим событием он приблизил грядущий Армагеддон.

Машина плавно подъехала к неказистому серому зданию одной из малобюджетных газетенок, в которой Виз обитал последние несколько лет.

— Ты что там, кстати, решил с вечером? – поинтересовался Виз. – Сам знаешь, в этом мире без женщин и дешевой выпивки никак, лишь они – три черепахи, на которых строится весь мой мир!

— Ты, кажется, забыл про третью – усмехнулся Авель.

— А третья – это ты, мой друг – не растерялся подметить Виз.

Авель улыбнулся этому дню и долгим взглядом проводил спину своего лучшего и единственного друга в двери здания, после этого бросил привычный взгляд на дорогу, собираясь продолжить свой путь на работу. На дороге стоял человек.

Человек этот был довольно далеко; одет он был явно не по погоде: широкое черное пальто, классический строгий костюм, шарф, перекрывающий шею и большую часть лица. На глазах сидели круглые солнцезащитные очки.

Встретившись взглядом с Авелем, он бросился бежать. Нечто странное было в его манере бегать – он прихрамывал на одну ногу, но на какую точно, сказать было невозможно.

Впервые за день у Авеля МакФаллоу возникло ощущение беспокойства. Что‑то шло не так.

Утро было по–летнему хорошо своим июльским настроением – домохозяйки неспешно просыпались в своих уютных домах, детвора играла без устали, сотрудники компаний со стремительной быстротой залетали в такси и подземные переходы. Поток машин так же гудел, солнце так же обжигало горящие светом плечи, и бессменные деревья все так же вырабатывали кислород.

Жизнь продолжалась.

А черный человек исчез. Минуту назад он, недвижимый, еще стоял на дороге – и вдруг растворился, оставив после себя послевкусие тайны и загадки, чувство опасности и неясности. Кто был он, зачем наблюдал, и наблюдал ли вообще – вопросы, мучавшие Авеля, то и дело вспыхивали в его мозгу.

День продолжался.

Авель – нет.

«Мир – это такое место, где никто не может чувствовать себя в безопасности», решил про себя Авель, стараясь отогнать подальше навязчивый образ. Вихрем промчалась мимо темноволосая красотка, одарив его ослепительной улыбкой, такой, что он и думать забыл обо всем другом.

День продолжался.

Авель поддался течению. Путь на работу не близок, и полон удивительных вещей, решил он. Утром 27–ого июля Авель МакФаллоу, как всегда, поехал на работу.

Убедившись, что Авель отъехал достаточно далеко, черный человек вышел из своего импровизированного убежища. Грудь под плащом тяжело вздымалась, легкий румянец покрыл его щеки, сквозь толщу очков можно было разглядеть удовлетворенный, блуждающий взгляд.

— Я нашел тебя, нашел – прошептал с придыханием незнакомец.

4 Глава.

Дым наполнил сначала легкие, потом забил своим присутствием всю ротовую полость, и лишь потом вялой струйкой окутал багровое лицо Джима.

— Знаешь, Джим, — прикрыв один глаз, сказал Авель. – Даже диву даешься, как с твоей астмой можно еще и курить. Нет, правда, ты же и пары часов без ингалятора не сможешь!

— Скажи это моей бывшей, слабак – улыбнулся стареющий, «вечный» Джим Сэндер, — Уж она‑то покрепче тебя будет, и то такого себе не позволяла!

— Какого такого?

— Обсуждать мои легкие, конечно. Знал бы ты, какие я вещи проделывал с их помощью! На первом весеннем карнавале именно Большому Джиму отправлялся приз зрительских симпатий, да–да!

— Разве есть там такой приз? Кто в здравом уме мог оценить толстяка–астматика за сорок, Джим?! – вскинул брови в изумлении Авель.

Джим на секунду задумался. Лицо его вдруг просияло, ослепив Авеля улыбкой своих старых, покрытых желтизной зубов.

— Дети, конечно. Эти маленькие орущие существа, которые хотят лишь три вещи на этом чертовом сине–зеленом шаре: сладости, игрушки и воздушные, мать их, шары. Угадай‑ка, что из этого я могу им дать?

— Шары, видимо, — улыбнулся Авель. – Я понял тебя, Джим.

Большой Джим умер спустя 34 года. Умирая, он завещал своему сыну все, чем располагал в то время – тринадцатью долларами и ингалятором, самым первым, оставшемуся у него в виде реликвии. Большой Джим так никогда и не узнал, что случилось с Авелем потом. После того, как он понял.

После прозрения.

Но это будет еще нескоро, а пока еще они сидят в свой обеденный перерыв, курят синий «Честерфилд», подкалывают друг друга и строят планы на свое ближайшее будущее.

Авель не выдерживает:

— Джим, мне кажется, что наше время для беседы подошло к концу. Нет–нет, ты не подумай, мне правда нужно идти.

— Хорошо, Ав. Увидимся, может.

Авель улыбается. Он идет прямо к своей цели, к какой только может идти человек в свои тридцать лет – к душному офису, звонкам клиентов, начальнику и Люсии, привлекательной секретарше босса. Но, не пройдя и десяти шагов, он слышит крик позади себя:

— Авель! Эй, Авель!

Это зовет Джим. Обернувшись, он видит своего коллегу немного в другом свете: рубашка выбилась из брюк, глаза затуманены дымом, легкая одышка заставляет колебаться его рябое тело. Он выдает всего одну фразу, фразу, запомнившуюся ему надолго:

— Это великий день, Авель. Я чувствую это. Не упусти свой шанс!

И, оставив Авеля наедине со своими мыслями, Джим уходит, улыбаясь, прочь.

День продолжается.

На девятом этаже офисного здания 10/36B располагается их офис. Авель занимает в нем отдельную секцию, название ее броское и в то же время скучное до неимоверности: «А. МакФоллоу. Клиентская база и пр.».

Перед секцией, его секцией, сидит женщина. Она немолода, старше его и беднее, это видно по ее протертой сумке, далеко не модной теннисной обуви и по морщинам, испещрившим ее и без того некрасивое лицо.

На ее глазах выступают слезы.

Она пришла умолять.

Вздох. Авель – страховой агент. Авель возвращается с перерыва на работу.

Авель умирает в своей замкнутости рабочей среды.

Женщина что‑то говорит покойнику, вяло качающему ногой в такт ее усыпляющему голосу. Покойник что‑то отвечает ей про расчетные единицы и ошибки в системе. Женщина ошеломлена, ее морщины меняются, словно клубок змей, распутывающийся с хвостов самых ядовитых и опасных.

В глазах женщины что‑то меняется. Меняется навсегда.

По ней видно, как она разочаровывается в нем.

В нем и во всех остальных людях.

Авель лениво слушает словесный поток, льющийся из ее глотки. Слова вылетают со скоростью пули, жалят и без того погибшего менеджера, оставляют глубокие борозды в холодном теле неупокоенного трупа. Он не может обрести покой.

Его убийца – этот жестокий мир, в котором он и подобные ему играют роль палачей, сообщая о вынужденной приостановке выплат.

Авель – менеджер, занимающийся страховкой обычных граждан. Его работа – отказывать людям. Его работа – быть навечно проклятым и нелюбимым.

Мистер «извините, но не сегодня». Господин «без моей подписи твой муж останется без таблеток».

Товарищ «я твоя последняя надежда». Авель МакФаллоу.

Это даже забавно, если вспомнить его имя – поэтому на двери ее нет.

— Послушайте, миссис, — перебивает ее он, — Я понимаю, как тяжело вам было выбить эту страховку от профсоюза, но …

— Нет, послушайте вы! – в гневе кричит разъяренная женщина. – Я всю свою жизнь трудилась на это государство, мой муж, не покладая рук, строил эту страну – и что в итоге? Почему он должен мучительно умирать из‑за такого подонка, как вы?

— Я здесь ни при чем, — оправдывается Авель. — В мою сферу деятельности входит анализ документооборота, составляемого совершенно другими людьми. Моя работа – это делать заключения и ставить подписи, и все. Я хотел бы вам помочь, правда – но, к сожалению, я не в праве так подставляться – от моих заключений многое зависит.

— Нет, вы не хотите. Вам плевать. Вы – чертов менеджер чертовой страховой компании, в которую мой муж имел глупость обратиться несколько лет назад! Боже, и о чем мы думали? Мой отец всегда…

Бла–бла–бла.

Жизнь продолжается в этих душных стенах и за ее пределами. Люди приходят и уходят, моря затопляют города, палящее солнце выжигает редкие виды растений.

Кто‑то всегда должен умереть.

Покойник офиса номер 414 слушает поток грязи, льющийся на него.

-…Он придет. Он заставит вас понять, – сдавленным голосом произносит женщина, разворачиваясь к выходу.

Авель, словно пробужденный ото сна, переспрашивает:

— Что, простите?

Под этот немой вопрос женщина уходит прочь.

Миссис Крейган или же Карристон? Как точно была ее фамилия? Авель открывает закрытый ранее договор на услуги, сверяется.

Ну да, Крейган. Улица Маршала Питерса, дом 15. Квартира 78. Бедный район, нечего и говорить. Знал он оттуда несколько бродяг – те еще отморозки были.

Мистер «извините, кто знал, что так будет» медленно подходит к окну. За ним он видит жизнь большого города такой, какая она есть. Медленно плывет караван автомобилей, люди суетливо торопятся по своим делам, ветра нет. Город умирает в своей насыщенной жизни, преисполняясь и пресыщаясь ею.

Ветра перемен ожидать не приходится.

«Он придет». Звучит, как последнее пророчество на Земле, элемент чего‑то темного и оккультного в поколении телевидения, наркотиков и разврата. Как последняя попытка обратить чье бы то ни было внимание на два слова, по отдельности никем не замеченные.

Поежившись, Авель обернулся. Чьи‑то глаза следили за ним. Но пока еще рано спрашивать пустую комнату, кто в ней находится, если только не подписанные чеки не сумеют остроумно пошутить в ответ.

Получив удовольствие от только что придуманной им шутки, Авель изобразил подобие улыбки, но на душе было невесело. Что‑то шло не так, как всегда.

За ним кто‑то следил. Он ощущал это порами кожи.

Ощущал это своим шестым чувством.

В двух кварталах от здания 10/36B черный человек выжидал. Он сидел прямо на земле, по–турецки, не смотря никуда, кроме черного силуэта рокового здания.

Люди шли по своим делам, ничего не замечая вокруг. Даже увидев странно одетого человека на земле, они тотчас же забывали о нем.

Для них он — тень. Для него они – муравьи.

И только миссис Крейган остановилась, открыв глаза от ужаса.

В руке черного человека лежал крест ее мужа.

«Он здесь» — в ужасе поняла Вера.

5 Глава.

Пенни Войз вышла из дома в 13 часов пополудни. В руках у нее был спортивный рюкзак с известным логотипом, внутри были новые кроссовки, журнал, который она будет читать, ожидая тренировки, кошелек и игрушку–сувенир, которую она повсюду таскала с собой.

Ах, да. Еще в рюкзаке было с десяток беспроводных камер и набор прослушки.

Пенни наконец‑то получила приказ.

Музыка в ее ушах отбивала ритм, идеально подходящий для прогулки сквозь череду разноцветных кварталов.

Она направлялась навстречу жизни.

Мимо нее промчалась спортивная машина, обдав Пенни прохладным ветерком. «Какой чудный день!» — решила она.

Перейдя на легкий бег, Пенни включила более подходящую песню.

Птицы над ее головой закладывали крутые пике в своем празднике лета, который означал лишь одно – вечером будет дождь. Ее родители всегда говорили ей, что птицы – существа особые, им словно известна какая‑то вселенская тайна мироздания.

— Смотри почаще наверх, Пенни, — любил повторять ей отец. – Кто знает, что эти небеса принесут нам завтра – дождь, снег или смерть.

Пенни была человеком жестким. Нет, снаружи она была, как и все девушки – милой, обаятельной, легкомысленной. Но не каждая девушка в свои 24 года могла похвастаться боевым крещением в Конго. Пенни была солдатом. Бывшим, но тем не менее смертельно опасным.

В рюкзаке побрякивали механизмы, нужные ей лишь для одной цели – уничтожить опасность. Разрешить конфликт.

Проникнуть в тыл врага и выкурить его оттуда.

Устранить помеху в лице МакФаллоу.

За поворотом обнаружился гимнастический зал.

— Ну, вот я и пришла, — улыбнулась небу Пенни.

Над головой утвердительно прощебетала птица.

***

Уже через два часа она вовсю орудовала дома у некого МакФаллоу, известного ей лишь понаслышке. Кто этот человек, и за какие грехи он обвинен перед Главным?

Она не знала. Ей приказали, и она взялась за поручение.

В таких делах ей не нужно задавать вопросов.

В доме было установлено 14 камер.

По две – на каждый выход, итого – 4. Обзор – максимальный. По две – в каждую комнату, не считая ванной. Итого – 4. В ванной, прихожей, и на лестнице – еще 4. Итого – 12. Идеально.

Система прослушки не хотела становится в новомодный телефон клиента, но Пенни была не промах. В свое время она шпионила за человеком, представляющего целую страну.

Это задание было сложнее, чем наблюдение за человеком, представляющего маленький кабинет.

Пенни вышла из дома, села в фургон, оборудованный неподалеку, проверила работоспособность всех камер.

— Идеально, — прошептала она.

Телефонный звонок раздался спустя полчаса. Пенни, пропустив первые два гудка, взяла его на третий, как и было оговорено, услышав знакомый хриплый голос Главного:

— Все готово?

— Полностью, сэр, — пролепетала в трубку Пенни.

— Тогда мы начинаем наблюдение. И запомни, никакого контакта до прямого приказа, Войз. Этот человек представляет огромную ценность. Все ясно?

— Так точно, — уже более уверенно ответила Пенни.

6 Глава.

Проснись, Авель. Твое безмятежное спокойствие нарушит некая случайность, лишний поворот направо не в том месте и не в то время. Через три часа ты выйдешь из здания, стараясь забыть этот безумный день, подойдешь к своей машине, откроешь замок и сядешь навстречу самому печальному событию грядущей недели.

Проснись, Авель. Наслаждайся последним счастливым мгновением своей жизни.

Николас Брэди уже почти вышел из своего дома, Авель. Смотри, не пропусти его.

Нику было 15. Он был из тех учеников средней образовательной школы, для кого прогулять урок – такая же естественная потребность, как есть и пить, дышать и думать.

«Ноль, полный ноль» — вот его вечное школьное прозвище.

Ник – человек, чья жизнь лишена смысла.

Ник – это тот, кто заставит потерять этот смысл другим.

Авель отъехал от работы ровно в 18:13. Задержись он чуть позже, захоти выпить лишнюю чашку кофе, опрокинь он важные документы – и все бы обошлось. Но судьба, бьющая порою нас в самые неподходящие моменты нашей жизни, не всегда бывает благосклонна. Как летний дождь, судьба появляется внезапно, ливнем проливая на нас череду несчастных событий, от которых у тебя сегодня нет зонта.

Зонта от капель судьбы не существует вообще. И либо ты заболеешь, либо ты очистишься, Авель. Третьего не дано.

Ник выехал из дома в 17:44, лелея свое желание поесть пиццы в известной на весь квартал закусочной «У Лари», но что –то пошло не так. Все всегда идет не так.

В закусочной было людно, чересчур людно для вечера вторника. «Грязные мексиканцы», как сам называл их Ник, заполонили все видимые пределы здания, громко перекрикивая друг друга своими мерзкими, трескучими голосами. Кто‑то находил их интересными и общительными, но только не Ник. Он их ненавидел. Насмотревшись на эти потные лица в школе, он уже не мог видеть их вне нее. Мерзость, грязь, отбросы. Мексиканцы.

Поэтому Нику ничего не оставалось, как пересилить свое чувство голода, и поехать домой. Рискуя остаться в закусочной дольше, он бы обязательно встретился с ними взглядом. «Мексикашки», конечно, увидели бы в нем ненависть. А проблемы Нику не нужны.

Сев на свой старый велосипед, он не спеша стал крутить педали по направлению к дому. Увидев разборку двух местных ребят, он остановился, отчаянно прислушиваясь.

— Эй, урод, а ты чего смотришь? – Обратил к себе его внимание атакующий. – А ну пшел отсюда!

Николасу не нужны проблемы, ребята. Николас уже уезжает. Все в порядке, ребята, здесь нет ничего интересного.

Позже этот парень даже не вспомнит о толстом тюфяке, с которым он жил по соседству. Был тюфяк – и нет тюфяка. Делов‑то.

Виктор, сосед Ника, поздоровался с ним жестом, полным соседского сочувствия к толстому и одинокому соседу–неудачнику. Мол, «извини, чувак, но у меня таких проблем никогда не будет». «Живи сам, Ник» — словно говорили эти жесты.

Виктору было 28. Он считал себя довольно взрослым, чтобы жить самостоятельно, и довольно молодым, чтобы не лезть в жизнь чужих людей.

Виктор любил свою жизнь, и ему было наплевать на других.

Но этому скоро придет конец.

У Ника не было родителей. Они не были в разводе, не уехали в командировку, не растолстели после последнего приезда тетушки. Их не было вообще.

Мать его, Саманта, умерла при родах. Отец воспитывал его до момента, пока Ник не повзрослел достаточно, чтобы взрослеть дальше без отца.

Четыре года назад он исчез, оставив небольшой домик на улице Лоунди, деньги, добытые им неизвестно где и предостережением:

— Будь послушным мальчиком, Ники.

Больше его Николас никогда не видел. И, (вот же трагизм!), — не увидит.

Велосипед нужно проверить. Проеду пару метров, чтобы не терять навыка, решил Ник.

Авель свернул на дорогу. Перекресток был увенчан указателем: справа – Лоуди, слева – Миднаут. Авель решил немного срезать, поэтому выбрал Лоуди, не задумываясь.

Авель не верил в Бога. Николас не верил в Бога.

Бог на секунду забыл о них обоих.

Удар прорезал воздух, словно раскат грома.

Виктор зашел в дом минутой ранее, поэтому полета Ника он как‑то не заметил.

Покореженный бампер лежит в двух метрах от перекошенного лица Ника. Глаза его закатились, дыхание учащено.

Авель вытаскивает осколок стекла из пальца, не осознав еще ситуации полностью. Только что он ехал, совершенно не смотря на пустую улицу, слушал звук ветра в обвесах своей не так давно купленной машины, когда внезапный удар дернул его на руль, на секунду отключив от реальности.

Олень. Собака, медведь или еще какая‑то чертовщина, выбежавшая из дома своих чокнутых хозяев. Скорость – около шестидесяти миль в час, крайняя правая полоса, пустая дорога и клонящееся к краю неба солнце. Отстегнув ремень, Авель, кряхтя, вылез из машины.

Искореженный капот закрывал передний обзор. Легкий дым, вызванный столь резким торможением, поднимался кверху, образуя призрачный ореол чего‑то таинственного и загадочного.

Авель увидел Ника.

Ник уже никогда не увидит Авеля.

За те две минуты после столкновения, когда Авель познавал жизнь, в еще неугасшем мозге Ника пульсирующем ритмом отбивалась одна только мысль:

«Я не готов».

Перед глазами Авеля мир поменялся своими полюсами.

Опомнился он, когда труп дернулся в последний раз.

Внутричерепная гематома, вызванная резким ударом о землю, — именно так бы написал бы врач в заключении о смерти. Именно это можно было бы написать на его памятнике, если бы хоть кто‑то был в состоянии его увидеть.

Но Авель испугался. Он не мог поверить в такой исход.

Налицо эта авария – дело рук его одного. Этот толстяк, выбежавший как назло на дорогу, был один. Ни один из соседей не выбежал посмотреть на странный металлический звук, донесшийся извне.

Никого у него нет. Он совсем один в этом мире, как и я, — сделал вывод Авель.

— Правда, у меня есть еще Виз, — безумно вращая глазами, раздумывал он.

Виз, Виз, Виз.

«Что мне делать, Виз?» — неплохое название для каждой новой плохой ситуации, которая происходит с ним. Но такое с ним – впервые.

Главное – не нервничать. Нужно проверить, умер ли он. Авель быстрым шагом подходит к нему, наклоняется, подносит руку к испачканному грязью и слюнями лицу, задерживает ее на минуту. Дыхания нет.

Авель начинает думать. Безумие толкает его мысли в сторону, не имеющую никакого отношения к тому, чему нас учат в школах.

Парень мертв. Он сам это знает и Авель об этом знает. Зачем знать кому‑то еще?

— Господи, да брось, Ав, — шепчет себе он. – Ты будешь последним идиотом, если не сознаешься полиции. Парень мертв, мертвее самого последнего ублюдочного мертвеца, черт побери! Ты обязан вызвать копов сейчас же!

Но есть там, где‑то в глубине, и другой Авель. Тот самый Каин из библейской легенды. Человек, убивший другого человека.

Человек, который хочет выжить.

Решение приходит само собой.

Заходящее солнце приятно греет намокшую спину. Авель заперт в глубине души. Безумный Каин пытается поднять чертова толстяка. Багажник будет слишком мал.

Прошло полчаса – и никого из соседей пока еще не видно.

Каин будет занят толстяком еще десять минут.

Щелк–щелк.

Снимки, выходящие из фотоаппарата, получаются чудесными. Папка под названием «Буря» будет ждать эти снимки. Это улика номер раз.

Главный будет доволен.

Пенни все делает правильно. Идея проследить за МакФаллоу оказалась весьма удачной.

Но что‑то подсказывает ей, что это все неспроста.

Пенни начинает сомневаться этим солнечным вечером.

7 Глава.

«Все будет хорошо, Авель. Не переживай, мой дорогой».

Этими словами мама обычно успокаивала его после дней, тяжелых и не очень. А в дни, когда его имя начинало сводить его с ума своей библейской меланхольной пустотой, мама обычно говорила: «Помолимся». И Авелю становилось немного лучше.

Мамы нет рядом. Никого нет рядом. Только толстый парень на пассажирском сидении, готовый вот–вот громко поведать всему миру о своем коварном убийце. Метафорически поведать, разумеется.

Немного успокоившись, Авель начал лихорадочно соображать. Время для происшествия было удачным, потому как никто даже косо не взглянул на Авеля за период его стремительного проезда сквозь городскую толпу.

Толстый мертвый парень с закрытыми глазами выглядел спокойнее Авеля.

Заброшенный завод по переработке удобрений ждал его. Не сейчас. Ночью.

Или следующим утром, если так будет безопаснее.

Нужно позвонить Визу, решил Авель. Виз всегда помогал своему другу, мог подбодрить советом, утешить и помочь разобраться в себе.

На камере номер 4 – задумчивое лицо Авеля, его пальцы прижатые к виску. В гараже Пенни камер не устанавливала, и ничуть не жалела. Вид толстого мертвого мальчика испортил бы ей аппетит.

7–155–467–9-14. Номер Виза. Старика Виза. Визерион «Я стану соучастником» Мэттьюз. Щелчок в трубке. Запись пошла.

Авель думает, что телефон барахлит. Он точно слышал щелчок.

— А, куплю новый, — беспечно замечает страховщик.

Гудок. Длинный гудок. Дальше – звук соединенных линий.

Слегка грубоватый голос Виза:

— Мэттьюз у аппарата.

— Виз, это Авель.

— И тебе доброго вечера, дорогой мой др…

— Виз, послушай, это срочно. Приезжай, я прошу. Я умоляю, Виз! – на одном дыхании произносит Авель

— Авель, секунду! Что случилось?

— Ни слова, Виз. Просто приезжай.

Авель вешает трубку. В последний момент ему кажется, что что‑то опять щелкает.

А, и плевать. Главное, что Виз – уже в пути.

Время пить виски. За толстого. Я поднимаю этот стакан за тебя, мой неудачливый друг, с иронией думает Авель. Колени у него наконец подкашиваются, и он падает на кресло.

Ник сидит в «Плимуте» 69–ого года выпуска, купленного в прошлом году в канун Рождества. Машина старая, сиденья широкие. «Мои матрасы», как называет их Авель.

Но Нику не удобно.

Он мертв.

Виз приезжает спустя час, встретив Авеля в ужасном состоянии. Он пьян и безумен.

С порога несется какой‑то гул; мимо проезжает шумная компания. Авель бросается в объятия Виза, плачет в его густую каштановую бороду, заплетающимся языком хочет сказать три слова:

— Я не хотел.

А получается лишь:

— Яяннхтееул Виис я нееу…

Пьян, думает Виз. Как никогда прежде. Взгляд его блуждает по стенам, потолку, ненадолго останавливается на журнальном столике. На нем стоит выпитое виски и пока еще не начатая бутылка бурбона.

«Для меня, видимо» — думает Виз. Но пить с ним он не хочет.

Пауза затягивается – Авель мычит, растягивая слова, Виз вслушивается, прилагая все возможные усилия.

Проходит 10 минут. Авель рассказывает что‑то Визу на своем языке, понятному только ему одному, Виз послушно кивает, похлопывает друга по плечу.

Через 5 минут Авель уже спит.

Отнеся его к гостевому дивану, Виз видит листок бумаги, исписанный закорючками почерка его друга.

Листок с символичным названием, применимым к имени написавшего.

Он называется «Откровение, Гл.1».

Текст листка неясен Визу и с первого, и со второго раза. Авель что‑то хотел сказать, но что? Виз не понял. Приложив усилия, он читает текст третий раз подряд:

«Дорогой мой Виз. Если ты читаешь это, значит я уже пьян и ты отнес меня проспаться. Я тебя не виню. Слушай, Виз…

Я сегодня (зачеркнутый текст). Нет, черт возьми, это не то.

У меня проблемы.

Большие проблемы. Сегодняшний день был не шедевральным и великим.

И уж точно не тем, который я хочу сохранить в своей памяти, друг.

Лоуди теперь‑то я точно буду объезжать, ха–ха!

Единственное, о чем я попрошу – помоги мне. Я не могу тебе кое–чего сказать.

Господь меня точно испытывает и ааа я выдержу его испытания. обману его

обхитрю. мы справимся друг! Мы вместе, я и ты как тогда раньше. Спасибо что пришел, виз

твой уже немножко пьяный ддрун авель»

Авель храпит. Виз уходит через заднюю дверь.

Он растерян и задумчив.

«Что‑то случилось» — думает Виз.

Что‑то по–настоящему плохое.

Пенни безучастно провожает взглядом Виза, но он не интересен ей.

Ей интересен объект слежки.

«Он плачет», думала она. – «Он плачет, как ребенок. Это очень странно, если учесть, кто он на самом деле».

С этими мыслями Пенни возвращается к камерам. Она старается понять, что написать ей в отчете.

После всего этого.

Она старается понять, что действительно здесь происходит.

В нескольких кварталах поднимается ветер.

В тишине этой ночи можно услышать чеканный стук каблуков.

Черный человек втянул воздух ноздрями на улице Лоуди.

Он был здесь.

8 Глава.

Проснись, Авель. Ты проспал всю свою ночь, нервно, ворочаясь на старом диване, грозя свалиться с него своему пустому дому. Многие побывали в твоем доме за ночь, кто‑то уходил и приходил, наблюдал и делал выводы. Пенни задержалась дольше других. Ей необходимо было проверить исправность всех записывающих устройств, поставить тепловизор на случай, если кое–кому вздумается встать посреди ночи.

Проснись, Авель. Наступил новый день.

На часах – 6:38. 28 июля. День номер два в длинном списке дней–разочарований.

Авель открывает глаза.

Дивный был сон, думает он. Голова еще гудит после вчерашнего, видимо он все – таки принял приглашение Виза. Наверное, они как всегда посидели у него, потом неплохо выпили под старину Фрэнка, поющего извечную песню про Нью–Йорк, а потом Виз ушел.

Руки неприятно саднило, как будто вчера он был занят тяжелым физическим трудом.

Спина с трудом разгибалась.

Вдруг до Авеля донеслись звуки ливня в душе.

— Черт, Виз, я думал, ты ушел, — пробурчал Авель.

Кости старого человека, подумал он, когда не смог с первого раза встать с постели. Последний раз такое самочувствие у него было еще в колледже, после переводных экзаменов. Тогда Авель впервые обратился к Богу за помощью. А Виз тогда был совсем плох. Что удивляться его типичному душу по утрам? Скорее всего, там он и окончил свой вчерашний пьяный путь.

Старина Виз.

Кое‑как встав, Авель оценил обстановку в комнате. Вещи разбросаны, ковер залит чем‑то темным, на полу две пустые бутылки – виски и бурбона. Странно, привкус бурбона еще не проявился в его похмельном мироощущении. А вот вкус виски заполнил собой весь мир.

Виз, чертов алкоголик Виз, решил Авель.

— Эээй, Виз! – слабо позвал Авель.

На его шепот в июльском утре отозвался усиленный напор душа – не более.

Возле дивана лежал листок. Авель решил узнать, что в его чистой и опрятной комнате делает этот клочок цивилизации, безумный прямоугольник в пересечении прямых углов и правильных форм.

На листке было написано: «Откровение. Гл.1». Его почерком.

Авель вспомнил.

Он вспомнил все – черного человека и толстяка, его отчаянное пьянство и крики на мертвого придурка, выбравшего неверный маршрут в его, Авеля, жизни.

Перед приходом Виза он был в гараже.

Он кричал на мертвого парня, будто бы это могло вернуть его к жизни.

Он вспомнил все.

Виз. Он знает. Мало ли что он мог сказать ему в припадке алкогольного угара, когда как даже сейчас он не может заставить себя вставать чуть быстрее и думать чуть правильней?

Думай, Авель. Думай!

«Виз знает. Но он мой друг. Если бы он что‑нибудь выдал, я бы уже сидел в клетке рядом с теми уродами, которых постоянно крутят в новостях. Но я не убийца. Не убийца. Это просто случайность.

Я тут не причем, Виз знает, знает, должен это знать!»

Лихорадочно соображая, Авель наощупь пробирался к части своего дома, где был душ. Вода шумела, не умолкая.

Виз мылся долго. Чересчур долго.

Подойдя вплотную Авель уперся плечом о косяк и стал звать:

— Виииз! Виз, мать твою, открой скорее!

Прошла минута. Он нужен Авелю. Нужен как никогда.

Потеряв вконец терпение, Авель стал барабанить по двери.

Тук–тук, Виз.

Открывай.

Это стучит убийца по случайности.

Спустя несколько секунд воду перекрыли. Авель выдохнул, готовясь расспросить Виза о всем, что только ему известно. Объяснить, что он не хотел.

Поделиться страхами.

Рассказать наконец о черном человеке.

Дверь приоткрылась, ослепив на секунды Авеля. Темный силуэт вышел из ванной.

Это был не Виз. Это была девушка.

9 Глава.

Ее звали Доротея. Ей было 19. Она любила цветы и рисовать.

Она знала про парня в машине.

Авель потерял дар речи. Он не понимал, кто это, что она забыла в его доме, и почему она улыбается незнакомому человеку.

Она нарушила молчание первой:

— Я знаю, что ты сделал.

Эта фраза что‑то сломала внутри Авеля. Борясь с собой, чтобы не броситься на нее, дрожащим голосом он произнес:

— О ч–чем это ты?

— Я знаю про Ника.

Авель не понимал. Он не знал никакого Ника. Она, видимо, с кем‑то его путает. Успокоившись, он принимает позу посвободнее. Опасность миновала.

— Ник – это тот парень у тебя в машине. В кармане у него есть читательский билет из небольшой библиотеки в паре кварталов отсюда.

Авель думает. Думает.

Она знает про мертвого парня. Ему конец. Скорее всего, сюда уже едут копы по наводке этой суки. Он медленно начинает выходить из себя.

— Ни слова больше, — шипит он. – Если ты еще хоть раз…

— Успокойся, Авель, — говорит она. – Я знаю, что ты сделал, но сдавать тебя я никому не собираюсь. Это было бы глупо с моей стороны.

— Но почему? Какого черта ты тогда здесь, у меня дома? – недоумевает он.

— Мне нужен твой дом, — просто замечает Доротея.

«Мне нужен твой дом». 4 слова, которые убивают всю логику в ее существовании. Зачем заявляться к человеку домой, угрожать ему правдой, заверять что все хорошо и требовать его дом? Этот мир точно сошел с ума.

Вот она стоит на пороге ванной, на ней – одно лишь полотенце, ее темные мокрые волосы неровно ложатся на плечи.

Ее немного неправильные черты лица скрывают какую‑то загадку. Нос с небольшой горбинкой раздувает ноздри, глаза широко раскрыты, на ее лице застыла маска торжества. Она победила. Правый уголок ее губ изгибается в легкой усмешке, руки скрещены на мокрой еще после душа груди, на ноги он пока не смотрел.

Она победила. Она знает его тайну.

Он пока не успел раскрыть ее.

Странно, но она – привлекательна. В любой другой день полуодетая девушка, выходящая из твоей ванной – это отличный знак, предвещающий начало чего‑то очень хорошего. Хотя бы на полчаса.

Но не сегодня.

Сегодня Авель продолжает падать в бездну дальше.

— Вчера кстати было довольно интересно, — как бы между прочим замечает она.

Авель интересуется, что такого интересного было. Она смеется, игнорируя вопрос, и уходит в соседнюю комнату одеваться.

Он не помнит, как после ухода Виза что‑то разбудило его.

Он не помнит, как пустил ее.

Она, кажется, распространяла какую‑то рекламу.

Кажется, что он сам все ей рассказал.

Авель почти бежит к телефону.

7–155–467–9-14.

10 цифр, способных изменить мир. Его, Авеля, мир. Номер его друга. Время для выбора друга в этой бесконечной суете, производимой человеческими существами. Время узнать правду. Время – 7:02.

Но Виз не поднимает трубку.

Либо Виз еще спит после вчерашних испытаний, либо он уже мчится в переполненном автобусе навстречу новому дню.

А может он уже перестал мчатся, остановившись под колесами очередного Авеля Макфаллоу.

Но об этом нельзя и думать.

Доротея выходит из спальни и небрежно бросает:

— Кстати, я Дороти. Для друзей. Для тебя я – Доротея, богиня песен, красок и маленьких человеческих тайн.

— Послушай, ты, — с раздражением говорит ей Авель, — я не знаю, что ты хочешь и какую цель преследуешь, я не отдам тебе свой дом, ты поняла меня?

— Мне твой дом не нужен, дорогой, — флегматично заявляет Доротея, — Я просто буду жить с тобой. Мне негде жить одной. А раз уж я знаю твой секретик, то и выгнать ты меня не посмеешь, верно?

Авель злится. Только этого еще не хватало.

Мертвый парень, Ник, как она его назвала, разлагается на переднем диване его «Плимута», головная боль сводит его с ума, Виз, пропавший минимум на 12 часов – это не самое лучшее, что случается с человеком. А тут еще эта девушка.

Часто бывает так, что жизнь человека идет ровно, пока какое‑либо случайное событие не выбьет ее из привычной колеи. А уж потом несчастья польются одно за другим, и не будет человеку покоя, пока он с честью не выдержит все их. И либо человек станет великим после этого, либо он падет. Так бывает всегда. Такова эта чертова жизнь.

И в жизни Авеля начался такой же период. Как он вспоминал позже, с появлением черного человека в его жизни наметился очевидный крен. И с каждой новой секундой он все больше менял угол, не давая неустойчивому Авелю ни одного шанса на то, чтобы выстоять на тяжелом уклоне своего будущего.

— Значит, ты теперь живешь у меня?

— Да, как полноправный гость, к которому нужно относиться со всем уважением, — поправляя прическу, сказала Доротея. – Теперь мое слово ценится не меньше, а быть может, даже больше твоего, Авель.

— Черт с тобой, — буркнул Авель. – Мне пора на работу.

На улице шел дождь.

Фургон намок, и Пенни в нем было удобно.

Появление незнакомки не нарушило планов Главного.

На все ее упреки он утверждал просто:

«Не вмешивайся, Войз, наблюдай. Пока не получишь дальнейших указаний».

Через сорок минут Авель Макфаллоу вышел из дома, зашел в гараж, сел за руль своего «Плимута» и поехал в сторону, отличную от той, которая ведет к нему на работу.

Труп должен быть совсем не здесь, решил перед этим Авель.

Пенни зевнула.

— Ох, и дурак же он, — заметила про себя она.

Заброшенный склад — не место для трупа. Но ему это было неизвестно.

Мистеру МакФаллоу вообще было мало что известно.

***

Спустя три часа в офис Виза зашел человек в черном плаще.

— Я к мистеру Визериону Коллинсу, он ждет меня с самого утра, — произнес черный человек.

— Мистер Коллинс давно вас ждет, — улыбнулась ему секретарша.

Дверь захлопнулась за ним. Секретарша лишь проводила взглядом его темный силуэт.

На двери было написано : «В. Коллинс. Редактор».

В руках странного незнакомца была какая‑то ксерокопия.

10 Глава.

Клиническая смерть продлилась 4 минуты. 4 минуты – время, за которое можно много успеть. Можно зародить сотни новых жизней, подняться вверх по социальной лестнице, влюбиться в кого бы то ни было, потерять надежду и смысл жизни. Можно наконец понять себя, совершить выгонную сделку, сделать шаг в будущее или потеряться насовсем в прошлом.

А можно пережить клиническую смерть.

Фрэнк Крэйган открывает глаза. В голове его – беспорядочный шум, во рту – горький химический привкус лекарств. Прикушенный язык нестерпимо болит.

Но Фрэнк жив. Последние пару лет ему приходилось несладко.

Проработав 24 года на стройке, Фрэнк дважды лежал с инфарктом. И вот он – третий, видимо, последний.

Первый раз был около пяти лет назад. Вот он шел со смены, грязно шутил о новой работнице в их компании – и тут сердце ухнуло куда‑то вниз. День сменился ночью, левый глаз перестал видеть, дышать сразу стало трудно. Очень трудно. Скорая приехала быстро, предотвратив летальный исход.

— Не перегибай палку, Фрэнк, — так сказал ему в тот день доктор.

— Не буду, босс, — массируя грудь, отвечал ему Фрэнк.

В тот вечер Вера плакала у него в объятиях. Она не хотела, чтобы чертова стройка забрала его жизнь. Да и сам он не горел таким желанием.

Это было пять лет назад.

Следующий раз случился через два года.

Фрэнк решил посидеть дома. Здоровье стало ухудшаться: голова все чаще болела по утрам, кости начинало ломить, появилась одышка. Старина Фрэнк начал совсем сдавать. В 46 лет.

Он сидел на веранде и попивал чудесный лимонад, сваренный его девятилетней дочерью. Анна, малышка Анна. Сейчас ей уже 12 и ее не пускают к Фрэнку. Фрэнк чудом остался в живых.

Когда он начал вставать со своего любимого кресла–качалки, это повторилось. Инфаркт. Вера со всех ног кинулась к нему, обнимала, целовала его в губы и не переставая шептала:

— Дыши, черт тебя дери, дыши, Фрэнк!

Хорошо, что Анна была дома и смогла набрать 911. Плохо то, что она видела, во что превращается ее отец.

Малышка Анна. Сейчас ей двенадцать, и насколько Фрэнк помнил, у нее появился первый поклонник. Ее щеки, горящие пунцовым огнем, освещали его жизнь уже больше десяти лет. А сейчас она стоит за шторкой и не может увидеть отца. Своего старого, больного отца. Отца, который был мертвым четыре минуты.

После второго инфаркта Вера настояла на страховке. Фрэнк был работягой, и, так уж вышло, никогда бы до этого сам не дошел. Его пенсионные накопления были малы, работать он, по–видимому, уже не сможет и страхование жизни нанесло бы весомый удар по их бюджету. Фрэнк был категоричен.

Но Вера использовала свой козырь – возле нее стояла Анна.

— Послушай, Фрэнк, — уже почти кричала она. – Я понимаю, что всю свою жизнь тебе было плевать на свое здоровье, но подумай о нас. Подумай обо мне, об Анне, обо всем, что мы нажили и создали за эти годы! Твоей дочери нужен отец, и никакие финансовые трудности не посмеют нас остановить, Фрэнк!

На глазах ее блестели слезы. На глазах малышки Анны – тоже. Фрэнк сдался.

Он обратился к лучшему страховщику, к которому его направил профсоюз рабочих.

Страховщика звали Авель МакФаллоу.

В тот день подачи заявления он надел свой лучший костюм, гладко выбрил лицо перед встречей. Нужно выглядеть солидно, решил тогда Фрэнк.

Мистер МакФаллоу занимал тогда еще не отдельную секцию, а лишь простенький кабинет на двоих, уставленный шкафами с документацией, дешевыми столами, и недорогими, по–видимому, стульями.

Вывеска на двери гласила: «МакФаллоу/Сэндер. Страховка частных лиц».

В кабинете сидели двое. Один был немолод, несвеж, толст. Сквозь его толстые очки можно было разглядеть живые глаза, изучающие объект сделки. Он был нервозен, слегка замкнут, но говорил громким басом, сыпал шутками и искал поддержки во взгляде коллеги.

Другой же был мистером МакФаллоу. Об этом утверждала табличка, стоящая на его столе. Ему не было и тридцати, он был молод, открыт и жизнерадостен, перед ним, как он думал, лежал весь мир, и вся его беззаботная жизнь только набирала обороты.

Тут он увидел Фрэнка.

— Мистер МакФаллоу? – спросил Фрэнк.

— Да, здравствуйте, а вы, видимо… – пробежал глазами список Авель, — Мистер Крэйган, так?

— Совершенно верно, — ответил Фрэнк. – Понимаете, я пережил два инфаркта…

Фрэнк говорил, не умолкая. Делая паузы, он внимательно наблюдал за страховщиком, чтобы поймать утвердительный кивок головой, и продолжать историю своей жизни.

Через час он подписал документы. Дома Вера обняла его так крепко, как не обнимала со времен школьной поры:

— Мой герой, — прошептала она. – Мы справимся, обязательно справимся.

А через три года это случилось снова. Страховка к тому времени перестала действовать. Выяснив это в больнице, пока муж лежал в бессознательном состоянии, Вера тут же помчалась узнавать причины у страховой компании.

А Фрэнк лежал четыре минуты вне времени, пространства и плоскости этой реальности.

Фрэнку было хорошо.

Он был диким ветром, визгливо срывающимся с заснеженных Альп, был холодным приливом необъятной Атлантики, летней травой и солнцем, Богом и Дьяволом в созданной им реальности.

Фрэнк создал новый мир за четыре минуты. И населял его всего один человек.

Черный человек.

Он кричал Фрэнку–ветру: «Не улетай!»

Он кричал Фрэнку–морю: «Не плыви».

В палате номер 17 черный человек склонился над мертвым Фрэнком и закричал: «Живи!».

Он открыл глаза.

Жизнь продолжается, Фрэнк.

Черный человек позаботился об этом, друг.

11 Глава.

В доме был кто‑то еще. После смерти Ника за Авелем постоянно кто‑то следил. Он чувствовал это. Каждый новый день, просыпаясь, он знал, что кто‑то не так далеко затаился в тени. Ждет. Выжидает момента. Готовится сделать решающий выпад.

Со смерти Ника прошло три дня. С появления Доротеи – всего два. И чем дольше он находился рядом с ней, тем яснее он понимал – она не представляет угрозы.

Она – просто девчонка, живущая с ним.

Сидящая с ним за столом.

Рисующая странные картины.

Авель взял отпуск. Он не мог больше смотреть в глаза людям и выдерживать их тяжелый взгляд. Просто не мог. Авель был надломлен тем, что он совершил.

Виз не брал трубку уже два дня подряд. Телефон характерно щелкал, но, по заявлению Доротеи, она «ничего такого не слышала».

Если бы не она в эти два дня, Авель сошел бы с ума. С каждым вечером ему становилось все хуже. Вина легла на него тяжелым покрывалом, заставляя часто думать о том дне, перематывать в своей памяти все воспоминания, предшествующие этому, делать выводы и бояться. Бояться расплаты, наказания, кары – как ни назови, он боялся ответственности за свое деяние.

Доротею это утомляло. Каждый вечер ей приходилось выслушивать мысли и домыслы этого человека, помогать ему советом, вынуждать его не делать поспешных выводов и так далее.

Доротее надоело быть психотерапевтом. Один звонок – и в жизни Авеля появился доктор Шеннинг.

Саймон Шеннинг был из той породы людей, которые психотерапии отводят едва ли не самое важное место в жизни. Он любил слушать людей, неважно, где они находились – было ли это оборудованное место его рабочей среды или один из дешевых баров Среднего Запада; был ли его собеседник молод или стар, богат или беден, нуждался ли в совете или нет.

Саймон Шеннинг любил свою работу. И, что самое в нашем случае значимое, он работал на Главного.

Авель отнесся к этому седоволосому старику с недоверием. За два дня он твердо решил не выходить из дома, поэтому сеансы пришлось назначать на дому. Авель довольно скептически отнесся к знакомому девушки, которую он толком и не знал, но Доротея твердо стояла на своем:

— Послушай, Авель, — с раздражением начинала она, — Я, конечно, благодарна тебе за жилище, но мне уже порядком надоело слушать про Ника. Серьезно, нужно звонить Шеннингу. Он поможет тебе, и никаких отговорок, слышишь? Я не могу уже этого выносить.

И она позвонила ему. Авель не слышал самого разговора, но он точно услышал щелчок в телефонной трубке. Звук, разрушающий его мир. Звук, отнимающий его разум.

— Разберу завтра этот телефон к чертям, — пробурчал себе под нос Авель.

И вот седовласый старик стоит на пороге дома Авеля. В руках у него стопка книг, в нагрудном кармане спрятан диктофон, очки, сидящие на переносице, слегка покосились.

Улыбчивый рот и задумчивые глаза.

Терапия началась.

Авель сидит в кресле, руки его сцеплены в замок, сосредоточенный взгляд направлен куда‑то в пол. Часы на стене ритмично отбивают такт этому вечеру.

Шеннинг просит начать.

Авель начинает, но голос подводит его. Прокашлявшись, пытается начать снова. В этот раз получается лучше.

Проходит полчаса. Авель подводит итог всему вышесказанному:

-…Я уб–б-бил его, доктор. Понимаете? Он никогда больше не будет жить. Боже. Его звали Ник, чертов Ник, этот гребаный…

— Остановитесь, Авель.

Это первый раз за полчаса, когда доктор доказывает, что он жив. Все это время он сидел, вперившись глазами в лицо Авеля. Он хотел понять. Он анализировал. Не делал пометок, не кивал головой, не дергал плечом, разминая свою наверняка затекшую спину.

— Авель, вы – убийца.

Эти слова бичом хлещут Авеля о самому сердцу. Разрывают душу его на миллионы маленьких частей. Он готов был услышать от него что угодно, но не это. Семь миллиардов человек могли бы хором прокричать ему это в лицо – и это бы не вызвало такого эффекта. Но этот человек смог вызвать.

Слезы медленно стекают по лицу Авеля. Он шепчет:

— И что же дальше?

— Вы убийца, — с каменным лицом продолжает Шеннинг, — Но я вас не виню. Я понимаю, что с вами. И я ясно вижу, что вы можете с этим сделать.

— И что же, док? – с придыханием спрашивает Авель.

— Смириться. Жить с этим. Вы должны остаться Авелем. Не кем‑то еще, не каким‑то жалким подобием себя. Вы должны стать новой версией самого себя же. Вы приобрели изъян – но лишь в Ваших силах устранить его, став лучше.

Авель слушает, и… понимает. Он понимает, что хочет сказать ему этот старик.

Преступление уже совершено. И он понесет наказание, обязательно понесет.

Но оно будет выглядеть иначе, чем он представляет.

В 20:00 Шеннинг прощается с Авелем. Он придет к нему завтра, обязательно придет – так Шеннинг заверяет Авеля.

Авель рассыпается в благодарностях. Дверь закрывается, слышаться удаляющиеся шаги.

Стук в фургон. Пенни открывает дверь.

— Уфф, и жарко у вас там все прошло. Знаете, я даже на секунду поверила, что…

— Заткнись, сержант Войз. У меня нет времени на выслушивание твоих мыслей.

— Так точно, сэр, — лепечет Пенни, закрывая дверь.

— Главный сказал, что обстановка накалилась, — изменившимся голосом начинает Шеннинг, — Поэтому мы должны действовать быстро и по максимуму успешно. Все понятно?

— Да, сэр, — притихшую Пенни еле слышно.

— Тогда мы приступаем ко второй фазе, — с улыбкой замечает Шеннинг, — в сегодняшнем отчете напишешь Главному, как все прошло. Ты же все записала?

— Да, сэр, — со страхом в глазах отвечает полковнику Пенни.

— Отлично, сержант Войз, просто замечательно.

Пенни многого не понимает.

Авель МакФаллоу — не тот, кто им нужен.

Но приказы на то и приказы, чтобы выполнять их. Беспрекословно выполнять.

Отчет должен быть готов через час. У Пенни не так много времени.

Как и у всех остальных.

Он уже близко.

12 Глава.

— Привет, я – Пенни.

Авель встал позже обычного, и именно стук этой особы заставил его встать вообще. Он не ходил на работу уже третий день. Голову покалывало, впрочем она теперь болела постоянно. Авель начинал к этому привыкать.

Лицо девушки было ему знакомым. Возможно, он виделся с ней в прошлой жизни, еще до того, как столкнулся с тем толстым парнем. Тогда все было иначе. Жизнь тогда была – пустой и беззаботной, яркой и такой, какой он хотел. А теперь за ним следили, он был уверен.

Доротея уехала с утра в магазин и так и не вернулась. Они не так часто общались, из чего Авель сделал вывод, что Доротея за ним не следит. Для тайного агента она была слишком апатична, неинтересна и непривлекательна. У нее были планы на будущую жизнь, она с головой была погружена в себя и свое творчество.

Авель был ей неинтересен. Она просто жила рядом с ним.

— Привет. Что‑то не так? – попробовал выдавить из себя улыбку Авель.

— Да, Авель. Мне придется тебе кое‑что сказать.

И с этим словами Пенни ударила Авеля по лицу. От неожиданности он упал.

Авель не был крупным парнем, не брал по вечерам уроки бокса, но на улицах он защищался, как мог. Постоянные насмешки в свое время лишь закалили его, и он, как умел, противостоял своим обидчикам.

Но не в это субботнее утро.

Из разбитой брови текла кровь, заливая Авелю глаза. Он пытался встать, но все происходило так быстро, что он не успевал опомниться.

Пенни переступила через порог, прикрыла дверь и с размаху пнула Авеля в грудь. Начав движение от земли навстречу противнику, Авель не ожидал такого удара.

Только свист – и он пролетает три метра, бесформенной грудой падая на ковер прихожей. По пути он задевает головой угол столика. Черные круги перед глазами заволакивают потолок его дома в викторианском стиле.

«Я н–не готов» — яркой вспышкой затихает в горячечном мозгу мысль Авеля.

Пенни закрывает дверь на замок.

***

Авель приходит в себя со связанными руками, ловко примотанными к барной стойке на кухне. Голова его болит, запекшаяся кровь неприятно давит на пульсирующую огнем бровь. Руки примотаны прочно, возможности оторвать их — нет.

Авель делает попытку.

Удар чем‑то твердым по спине прерывает его попытку к бегству. Бегству из собственной кухни.

Его кухни.

От неожиданности Авель взвизгивает. Он кричит невидимому противнику:

— Хватит, хватит!

Голос сзади спрашивает:

— Ты готов слушать, Авель?

«Этот голос. Ее голос. Пенни, или как ее там зовут. Голос этой суки» — отчаянно пытаясь запрокинуть голову, соображает Авель.

— Послушай, ты, — начинает он. – Если ты сейчас же меня не развяжешь, то …

-…То что, Авель? – с насмешкой перебивает незнакомка. – Я могу убить тебя. Убить. Сделать то, что ты сделал с бедным парнем.

По спине, еще недавно горевшей огнем, пробегает холодок. Она знает.

Непонятно откуда, но знает.

Она знает все.

— Что тебе тогда нужно? – не переставая вертеть головой, хрипит Авель.

— Чтобы ты рассказал мне кое‑что.  – просто отвечает Пенни.

Она медленно начинает идти. Авель слышит каждый ее шаг, эхом отдающийся на кафельной плитке своей кухни. Он видит перед собой девушку. Наверное, впервые видит ее настоящей.

Она невысока, примерно около пяти с половиной фунтов, одета в простенькие спортивные штаны, футболку, на голове сидит кепка. Светлые волосы забраны в хвост, на лице – широкие солнцезащитные очки, часы – водонепроницаемые, которые идеально подходят для занятий спортом.

А потом она снимает очки.

Этот взгляд, полный ненависти, Авель долго еще будет вспоминать своими удлинившимися ночами. Этот взгляд он позже попробует описать Доротее, как идею для нового шедевра своей чудаковатой соседки.

Этот взгляд – сильнее взгляда Джоконды. Он сквозит первобытной ненавистью. Все человеческие жертвы отражаются в уничижающем свете этих бледно–серых глаз.

Эти глаза – личная Хиросима Авеля.

Свои Помпеи. Сожженный Содом и проклятая Гоморра.

Пенни цедит сквозь сжатые зубы:

— Я слежу за тобой, Авель МакФаллоу.

Руки все так же связаны, веревки все так же натирают кожу, бровь болит, на груди остался отпечаток тяжелого кроссовка.

Но тем не менее Авелю становится легче.

Он был прав. За ним кто‑то следил.

— Зачем? – шепчет изумленный Авель.

— Мне приказали. Тобой заинтересован Главный.

Авель ничего не понимает. Кто такой этот Главный? Почему за ним следили, и по какому праву? Но он не решается говорить что‑то этой женщине. Пока не готов.

— Ты, наверное, ничего не понимаешь, — продолжает Пенни. – Так все и задумывалось. Мы нашли тебя 27 июля, именно с того дня и началась слежка. Если бы ты был немного повнимательнее, то ты бы обратил внимание на черный фургон, стоящий на другой стороне дороги уже почти неделю.

Авель видел этот фургон, но никогда не обращал на него особого внимания. Если бы не Ник и его несчастная гибель, он бы сразу вызвал копов. Если бы увидел.

Но этого не случилось.

-…Мы следили за тобой день и ночь и собрали достаточно улик, чтобы понять – ты виновен. Виновен в смерти Ника и многих других.

Авель не понимал. Ничего не понимал.

— Каких других? Я никого больше не убивал! – прокричал ей в лицо Авель.

— Ты не переубедишь меня, — убедительно продолжает Пенни. – Я видела снимки. Ты можешь вводить в заблуждение кого угодно, но не мня. Нет–нет, я очень ясно представляю, с кем имею дело. Ты что, ждешь кого‑то?

Странный вопрос. Чересчур странный для человека, ведущего наблюдение за ним постоянно.

Наверное, ее привлекли две кружки кофе на столе. Если бы она была внимательнее, то заметила бы, что лишь одна заполнена. Кружка Авеля пустовала вторые сутки.

— Да, жду.

— Тогда именно этот человек и развяжет тебя. Я зашла лишь поздороваться с тобой, если угодно. И запомни — это еще не конец. Мы снимаем все камеры, но по–настоящему тебе не уйти от нас. Уйти от меня.

И, запутав вконец растерянного Авеля, Пенни разворачивается, чтобы уйти. На секунду ее футболка открывает Авелю часть спины. Изуродованной спины. Видны зажившие рубцы и перетяжки кожи. Может, это граната, а может и мина.

Авель делает над собой усилие и кричит ей вслед:

— П–п-постой! Ответь на мои вопросы, черт побери!

Пенни на секунду задерживается на пороге:

— Мы не уходим, Авель. Мы просто немного меняем методы.

Авель остается один на холодном кафельном полу своей кухни. Руки туго стянуты, в голове шумит, спина ноет от неудобной позы.

Доротея придет только через час.

У Авеля полным полно времени разобраться в себе.

13 Глава.

Жизнь – непостоянная штука.

Сегодня ты страховой агент, славный малый, пользующийся вниманием девушек, гладко выбритый и свежий, а уже завтра ты – обросший убийца пятнадцатилетних парней. Вместо утреннего кофе в ресторанчике неподалеку от офиса, ты разогреваешь себе вчерашний ужин, тщетно надеясь выбросить из головы все накопившиеся тревоги.

Вместо свежего парфюма твои щеки овевает запах вчерашнего пота, и капли жира на махровом халате дают ясно понять, во что превратилась твоя жизнь.

Сегодня ты властвуешь один.

Завтра – ты полный ноль.

Ты уже мечтаешь проснуться, Авель МакФаллоу. Вырваться из этого затянувшегося кошмара, сбросить с себя оцепенение и выйти навстречу всем своим врагам.

Их скопилось немало, Авель. Ты сам это знаешь.

За тобой следили. Как сказала та женщина, следили с самого первого дня.

И это еще не конец.

Кто‑то точно знает тебя. Кто‑то наводит их на след.

Они – это цепные псы, идущие по следу. Их структура и организация окутана тайной. Правительство? Государственный заказ? Чертовы фанатики?

Ты не знаешь, Авель.

Господи, в твоей голове столько всего перемешано. И тут ты понимаешь. Ты внезапно все понимаешь: кто эта девушка, зачем и на кого она работает.

Она сказала, как ее зовут. Пенни. «Пенелопа, супруга Одиссея, верная и любящая жена» — вспоминаются тебе уроки античной литературы. Такое имя не дают обычно страшным людям, решаешь ты. И она не одна, за ее спиной кто‑то могущественный плетет свои сети.

Тот тип. Тип возле работы Виза, одетый в черный плащ и очки, наверное, в самый жаркий день этого лета. Он всему виной. Он – черный кот, приносящий несчастье.

Приносящий смерть.

С этими тревожными мыслями Авель отключается.

В дверях стоит Доротея, поджав губы. Она смотрит на Авеля и глаза ее наполняются слезами.

Ей жаль этого несчастного человека. Поставив стакан с водой на тумбочку, она замечает у него на брови глубокий порез, но не будит его.

«Он что‑то от меня скрывает» — решает Доротея.

Она начинает решительно спускаться вниз. Под ногами скрипят ступеньки, на душе ее скребут кошки.

Она проникла к нему в дом без его трезвого согласия. Она пользуется его беззащитностью. Она ест его пищу, пользуется душем, рисует в его спальне.

И она обязана лишь ему за это.

В первый день их встречи он посмотрел на нее таким взглядом, что она поняла: он опасен. Он способен убить человека. Но это был не Авель.

Это был кто‑то еще, глубоко скрытый в недрах его рассудка. Сейчас Авель – жалкое подобие человека, не способное привести себя в форму.

Он не мог убить Ника. Это был несчастный случай, решает Доротея. «Мне нужно проветриться» — эта мысль сидит у нее в мозгу уже полчаса, лишь теперь превратившись в цель. Стараясь не шуметь, она закрывает дверь и направляется к парку.

Солнце уже клонится к закату, и она решает особенно не задерживаться.

Доротея решает рассуждать логически. Все, что ей о нем известно – ему тридцать, он холост, постоянной подружки нет. На стене висит репродукция Рембрандта, очень плохая, между прочим репродукция. Готовить он совершенно не умеет, предпочитая заказывать ее на дом. Он глубоко замкнут в себе, это видно по его иногда блуждающему взгляду, изредка останавливающемся на разных мелочах – будь то ключи от машины или снятые заранее наручные часы.

Он не любит говорить о своей семье, о своих успехах, о своей личной и социальной жизни. Он не сказал ей об успехах в спорте или виртуозном владении каким‑либо музыкальным инструментом. Ничего такого он не говорит.

Он плачет, но говорит о Нике.

Это сломило его, решает она. Укоротило стержень его жизни, ослабило и накренило под острым углом.

Она не знала его раньше, но ей казалось, что страховщик должен был быть человеком со стальными нервами, человеком, не знающий, что такое сострадание. Он должен был на протяжении многих лет смотреть в жалостливые лица своих посетителей и твердо отказывать им. Ей казалось, что он делал это успешно.

До того маленького инцидента на улице Лоуди.

На улице смеркалось. В парке уже опустели скамейки и легкий ветерок подсказывал Доротее скорое наступление ночи.

Ее первой августовской ночи вне дома Авеля. Какой‑то проходивший мимо парень посмотрел ей вслед и присвистнул. Но, видимо, у него еще были какие‑то важные дела, поэтому он не догнал ее, хотя мог бы.

Доротея улыбалась. Ей было 19 ,и перед ее взором простирался весь мир. Ее темные волнистые волосы слегка развевались, ее глаза горели жизнью, и походкой своей она могла бы покорить весь Старый и Новый свет, если бы, разумеется, захотела.

Но Доротея хотела мороженого.

В магазине она улыбнулась продавцу, и он улыбнулся ей в ответ. Она поблагодарила его за все, и пошла дальше, ощущая, как перед ней открываются все двери.

— Ах, как хороша, — тихим басом просипел ей вслед старый вдовец.

Доротея шла к дому Авеля, ни о чем конкретно не думая, и не строя никаких планов на этот вечер. Жизнь ее почему‑то стала казаться ей несравненно лучше, хотя причины она совсем не знала.

Но ей было где жить, она молода и у нее есть полкилограмма фисташкового мороженого.

Жизнь определенно дает ей зеленый свет.

«А ты, Авель, мучайся в своем темном и холодном доме. Тебе 30 лет и человек, который действительно может тебе помочь, забыл тебя. Виз был не из тех людей, кто сдаются при виде неудачи, но ты – из тех, при виде которых он сдался. Ты проклят, друг. Ты убил человека и твой лучший друг не подходит к телефону.

Он забыл тебя, Авель.

Он нашел кого‑то нового. Того, кто не напивается у него на глазах.

Того, кто не убивает других людей».

Эти мысли – крутятся в голове у Авеля последние полчаса, пока Доротея поднимается проверить, как он там. Она шагает осторожно, прислушиваясь к своим негромким звукам, но Авель все равно знает, что она рядом.

Ей жаль его. Она хочет ему помочь.

Ему страшно. Он хочет всего лишь забыться.

Этой ночью они помогают друг другу сполна.

Позже, анализируя случившееся, Авель никак не мог понять, с чего все началось. Она пришла с новым стаканом воды, говоря какую‑то ерунду про мороженое, а он сделал вид, что только что проснулся.

Она потрогала его лоб и сказала, что он горячий.

Предложила накрыть его лоб мокрой тряпкой. Придвинулась слишком близко.

И вот уже тела их сплелись в неизвестный узел. Сердцебиение участилось, зрачки расширились, речь стала несвязной и сбивчивой.

Ее губы слишком близко придвинулись к его рту. Он не мог избежать этого.

Они встретили эту августовскую ночь вместе.

Впервые за последнюю неделю он перестал засыпать с мыслью о Нике.

14 Глава.

Черный человек вышел из дома.

Дом Ника Броди показался ему удобным. Он был несравненно ближе к дому Авеля, чем дешевые мотели, расположенные за тринадцать кварталов отсюда.

Улица Лоуди была тихой улицей. Из соседей он знал только Виктора, с которым успел познакомиться днем ранее. На все его вопросы он отвечал просто:

— Я его отец. Я наконец‑то дома.

И это было отчасти правдой.

У черного человека не было дома. Никогда не было. Он вырос на улице и стал тем, кем сейчас является – там же. На улице он познал красоту и отвращение, видел слезы счастья и смерть. На улице он видел, как быстротечна жизнь.

Жизнь – это тоже в какой‑то степени улица. Со своими правилами и дорожной разметкой, ежедневными появлениями на ней новых людей, с сухим завыванием ветра в переулках и ночному дождю в минуты скорби.

Он наконец‑то обрел дом.

Спальня Ника первоначально занимала одну комнату, но как только парень стал жить один, она вышла далеко за ее пределы. В гостиной теперь висели огромные гобелены с супергероями, беспорядок из одной комнаты затянул собой весь дом. В родительской спальне лежала трехгодичная пыль.

Дом Ника Броди представлял собой рай для любого 15–летнего подростка. В нем было одновременно и все, и ничего.

Черный человек занял комнату для гостей. Не обширный зал, не родительскую спальню, не комнату Ника. Он понимал, что он – гость. Гость в этом доме, этом квартале, этом городе.

Лишь гость в этой случайной жизни.

Он пришел на Лоуди не один. Он пришел с толстой папкой, набитой сведениями из жизни Авеля. Мирной жизни, которую он хотел нарушить.

Заставить его понять – вот что было его целью в этом городе.

Вера и ее муж Фрэнк все поняли. Они стали первыми. После того, как он оплатил лечение Фрэнка, он самолично пришел в его покои. Веры в тот момент не было рядом с ним. Фрэнк выжил.

Не его лицо он хотел увидеть, когда открывал глаза. Но он увидел черного человека.

И потом Фрэнк узнал правду. Обо всем узнал наш работяга Фрэнк. Он узнал, что не чудо Божие спасло его этим утром, не воля Господня даровала ему жизнь.

А кое‑что похуже. Черный человек.

Он заставил Фрэнка подписать свой «Absolvitor».

Это – акт сделки. Если дословно, то это – оправдательный договор. В нем много неточностей со стороны юридического права, но человек с улицы никогда не учился в университете. И никогда не изучал латыни.

Ниже латинской фразы всегда есть переведенная приписка – « Я есть судья твой».

Черный человек был прагматиком. Он верил лишь в то, во что ему удобно было верить. Он верил в утренний рассвет, холодную ночь и в то, что зло должно быть наказано. Он верил, что жизнь – серьезное испытание. Он проповедовал, что люди должны быть честными сами с собой.

Он верил в свою правоту, и этого было достаточно.

В «обвинительном акте» все было расставлено на места. Вся жизнь Авеля, как представителя среднего сословия, наглядно иллюстрировала пример его акта. Авель был не тем, кто он есть.

Пока не был.

В тот день Фрэнк дважды изучил этот акт.

В тот день Фрэнк все понял, как и его жена Вера, которой позже он все рассказал.

В тот день Фрэнк пожалел, что его спасли.

Акт был рассчитан не для Авеля. Эту встречу он хотел отсрочить – пока. Но «Absolvitor» предназначался для таких, как Фрэнк.

Тех, кто знал Авеля. Тех, кто бы убедил его.

Визерион Коллинз ушел в запой после появления черного человека. По проверенному источнику черный человек знал, что он разочаровался.

Что он не хочет дальше жить.

«Вера и Фрэнк, Виз. Они уже знают правду. Неплохо бы было вручить парочку экземпляров тем лазутчикам, что шпионят за ним» — думал черный человек. Он заранее выбрал день, когда все случится. Ждать оставалось недолго.

Один экземпляр для Джима Сэндера из его конторы. Другой – для Виктора, его нового соседа.

Еще два – для той военной стервы и его психоаналитика. Итого четыре.

В армии черного человека не хватало мест. Ему нужен был последний участник его крестового похода против Авеля МакФаллоу. Может, этот человек прямо сейчас был за его порогом. А может в двух тысячах миль на юго–запад?

Черный человек не знал.

Не знал, что ему нужен человек, деливший крышу с Авелем последние полторы недели.

Не знал, что ему нужна Доротея.

Ее будущего он не мог увидеть.

Часы пробили 15:00. Черный человек надел шляпу, подтянул шарф, достал из шкафа черный плащ.

Пришла пора обрабатывать остальных.

Копии «Absolvitor» — а тугой трубкой лежали у него в ладони. Ровно четыре экземпляра.

На столе остался последний.

Первый лист начинался так:

«Я есть судья, а подсудимые – все мы…»

15 Глава.

Пенни сидела в мягко набитом кресле департамента внешней разведки. Ноги ее ныли после вчерашней беготни за сведениями. Черный фургон покинул улицу, на которой жил объект, и теперь процесс сбора информации осуществлялся в другом порядке.

Пенни сама сняла все камеры в день знакомства с объектом. А вчера в припадке ярости он разбил телефон, сведя всю прослушку на нет.

Воздействие перестало быть тайным.

Вчера МакФаллоу прокричал в микрофон, что он все знает. И что он устал.

А потом связь прервалась.

Главный вызвал ее сегодня утром. Он был в плохом расположении духа, заметно нервничал и являл собой более сонную версию самого себя.

Он был уже стар. Синие тени залегли под усталыми глазами.

На столе лежала папка с ярким названием «Буря». Главный неторопливо открыл ее, и достал оттуда документ.

Пенни начала читать.

— Что это значит, сэр? – вскинув брови, с удивлением спросила она. – Еще два дня назад у Шеннинга не было никаких проблем. Тогда они обсуждали…

— Заткнись, Войз – бросил ей Главный. – Два дня назад он был слаб. Еще два дня назад он был нашим клиентом. Но, понимаешь, что‑то идет не так. Он начал подозревать его. Случайный прокол, лишний совет или черт знает что еще – и вот уже полковник не кажется таким уж порядочным психоаналитиком.

— Мне кажется, кто‑то подсказывает ему, — подала идею Пенни. – Кто‑то ведет его и мешает нам, сэр.

— Я тоже так думал, Войз. Но это мне не нравится. Совсем не нравится.

Главный откинулся в кресле. Лоб прорезала глубокая морщина и выражение в глазах выдало его. Он был растерян.

Пенни никогда еще его таким не видела. Всегда он был для нее примером для подражания, неуемным, неиссякаемым, вечным.

Титаном. Колоссом для Пенни, маленькой Пенни с острова Родос.

Тем, чья власть не бесконечно.

Тем, кого давно пора свергнуть.

Пенни не думала про Авеля. Она думала про то, как она добилась такого положения.

Как простая девушка–солдат, не имеющая должного образования, добилась своего положения?

Она не умела следить, как это представляется нам.

Она умела пытать людей, чтобы напасть на след. Идти, словно охотник, поджидая жертву, опережая ее на несколько шагов. Лететь вместе с ветром, едва учуяв запах крови.

Она могла бы совершить государственный переворот.

Но она следила за Авелем.

МакФаллоу подозревался во многом. По словам Главного – он был лишь тенью настоящего человека, что скрывался за его личностью. Он дал ей все документы, связывающие человека, которого мы называем Авелем, с преступным синдикатом, действующем на международном уровне.

МакФаллоу – это тень. Он – связующее звено в череде крупных столкновений преступных группировок по всему миру. Сингапур, Токио, Кейптаун – он был везде. Снимки, присланные Управлению от засекреченных агентов, не могли врать. МакФаллоу был не тем, за кого он себя выдает.

Он был Беном Круцци, итальянцем по происхождению, руководителем так называемого «Сопротивления».

Так говорил Главный.

Но отсюда и вытекали многие вопросы.

Как человек, связанный со всем этим, мог спокойно жить после всего, что случилось в последние две недели?

Даже если принять во внимание тот факт, что он подобрал себе удачную личность, и успешно вводил остальных в заблуждение, почему же он еще здесь?

«Это слишком сложно», — решила про себя Пенни. Он был человеком странным, это было очевидно, но как так вышло, что он спокойно перенес установку камер и ее визит, осознал возможность слежки и ничего не сделал?

— Если бы он был тем самым уголовником, нас давным–давно бы уже не существовало, — промолвила тихо Пенни. – Но вам почему‑то нужно, чтобы он им не был. Что это вообще значит?

— Это не твое дело, — повышает на нее голос Главный.

— Нет, сэр, мое, — продолжает Пенни. – Вы приказываете мне следить за человеком, утверждая, что он – глава преступной группировки, но на второй день наблюдения я понимаю, что это не так. Я не слепая, знаете ли! Кто он такой, черт побери?!

— Ты правда хочешь знать, Пенни? – устало спрашивает Главный.

— Да, сэр, — с яростью отвечает она.

— Тебе это очень не понравится, — говорит ей он.

Вечер за окном сгущается, краски меркнут в августовском мраке. Пенни сидит в обитом кресле на 19 этаже Департамента внешней разведки. То, что она слышит, повергает ее в шок.

— Этого не может быть, — выдыхает она.

— Может, Пенни. Я сам был не до конца уверен, пока кто‑то не прислал мне копию одного документа. Вот, посмотри сама.

Из папки появляется мятая ксерокопия. На первой странице жирным шрифтом напечатано «Absolvitor».

— Я не знаю, кто это написал. Знаю, это звучит, как бред, но это многое объясняет.

Пенни пробегает текст глазами.

Перечитывает.

Пенни говорит сдавленно:

«Вот же черт».

Главный встает из‑за стола, обходит комнату, встает возле окна. Вся его поза говорит о том, как сильно задержался он у власти.

«Это не моя война. Может ее, может Шеннинга, а может и этого чертового МакФаллоу. Я слишком стар для всего этого».

— Эй, Войз, — вполоборота произносит Главный. – Вызови Шеннинга. Он должен это узнать. Прежде, чем он вступит в последнюю фазу.

— Так точно, сэр, — с неохотой отвечает Пенни. – Мне оставить вас?

— Нет. Сиди и слушай. – приказывает ей он.

16 Глава.

Виз Коллинз открыл глаза. За окном сгущались сумерки, в комнате пахло отвратительно, голова раскалывалась сильнее прежнего.

Решение казалось ему простым.

Ему нужно всего лишь выйти из запоя.

Виз пил уже пятые сутки подряд. Борода его, бывшая раньше аккуратной и ухоженной, за последнюю неделю сильно отросла, растрепалась и доставляла дискомфорт. Подойдя к зеркалу в ванной, он увидел первые проблески седины в ней.

Человек, глядевший на него из зеркала, был ему незнаком.

Одутловатое, красное лицо, растрепанная борода, налитые кровью глаза. Виз не помнил себя таким довольно давно. Годы и попойки превратили его из привлекательного мужчины в заросшего, грубого лесника.

На журнальном столике лежал задокументированная причина его пьянки.

Название ей – «Absolvitor».

В тот день, когда незнакомец вошел к нему в кабинет, жизнь Виза Коллинза кардинально поменялась. Черный человек все доступно объяснил ему касательно его бывшего лучшего друга Авеля МакФаллоу.

Так же он объяснил и все то, что касалось дальнейшей его судьбы.

Жизнь Виза в тот день потеряла смысл. Тогда‑то он и решил напиться, чтобы как‑то облегчить участь своей жизни.

Но этот процесс немного затянулся.

В периоды просветления Виз видел, как названивает телефон, но звонить ему мог только Авель. Виз знал, что он наделал. Черный человек все объяснил ему.

Да это уже и не имело никакого значения.

На «судный день», как его назвал черный человек, Виз придет. Обязательно появится в дверях так хорошо знакомого ему дома.

В этот день он сбреет свою шикарную бороду, примет душ и наденет свой самый лучший костюм. Так велел ему черный человек.

И он не имеет права отказаться.

Осталось всего два дня. 7 августа будет через два дня.

На стене Виза мы видим 12 нарисованных карандашом палочек, десять из которых зачеркнуты.

Последние две остаются нетронутыми. Но вечером Виз кое‑что приблизит.

Он приблизит конец света Авеля.

Зачеркнет предпоследнюю.

***

Джима Сэндера бил легкий озноб. Он до конца не верил тексту ксерокопии, пока не проверил сам.

Джим пытался покончить с собой.

У него не вышло, как там и сообщалось.

Главным подтверждением всей аксиомы черного человека являлось отрицание самоубийства. После этого сообщения там была ехидная приписка от руки:

«Ну что, попробовали?».

Джим был не настолько глуп, чтобы пробовать. Не сразу.

Первый раз произошел случайно. Он шел на работу, когда его чуть не сбил грузовик.

Он шел не один. Рядом с ним было два человека.

Перед ударом, когда он готов уже был закрыть глаза, неведомая сила выбросила его на пару метров от рокового исхода. Джим остался жив.

Те двое – нет.

Это случилось на следующее утро после прочтения той ксерокопии.

«Absolvitor» — такое было название.

Он бы никогда и не задумался о таком раньше, но что‑то невероятное случилось с ним. Ему повезло, ему несказанно повезло. Смерть была рядом и не взяла его.

Текст этого послания был безумен и яростен, и, что самое плохое, был направлен против его коллеги, Авеля МакФаллоу.

О нем в тексте послания говорилось так:

«Я не хотел брать его в качестве примера. Но это все гораздо сильнее меня, если вы понимаете».

Вторая попытка Джима умереть уже не казалось такой уж случайной. На него уронили ящик инструментов.

Совсем рядом с его парадной. Ящик пролетел в миллиметрах от его виска.

После этого Джиму пришлось еще раз перечитать текст. Сомнение закралось в его душу.

И в тот же момент на глаза ему попал пузырек феназепама.

Смерть от передозировки – ужасна и болезненна. Джим был азартным человеком и предупреждение о невозможности самоубийства лишь подзадоривало его.

У Джима не было семьи. Он никому не был нужен.

Поэтому, выпив достаточно виски, он решил проверить эту теорию на себе.

Было больно, нестерпимо больно и мучительно.

Но Джим выжил.

Следующим шагом был револьвер. Старый «Вальтер» его отца.

Пистолет дал осечку.

Джим не был бессмертным. Он умрет скоро, если не прекратит эти попытки – это он понимал. Но так же он понимал еще и вот что:

Черный человек был прав. Во всем.

Джиму было плохо. Осознание всей картины давило на него сильнее, чем дуло «Вальтера» пару минут назад.

Но он уже знал, что был готов.

Через два дня он явится на порог к Авелю МакФаллоу.

Приглашения уже высланы, Джим. Твой смокинг принесут завтра утром из химчистки.

Ждать осталось всего два дня.

И тогда все станет, как нужно.

17 Глава.

«Дорогой Авель, прости меня

Я вижу, что с тобой происходит, но, к сожалению, не могу ничем помочь. Мне очень тяжело быть рядом с тобой и наблюдать, как ты сходишь с ума все больше. Вчера ты разбил телефон, сегодня во сне ты грозился кого‑то убить. Мне страшно находиться здесь. Я ухожу от тебя. Ухожу навсегда. Забудь меня, сделай вид, что ничего никогда не было, и, я умоляю – ЖИВИ! Будь тем, кто ты есть на самом деле, дорогой друг, и никогда не забывай этого.

Сегодня я уезжаю на Запад. Уезжаю навсегда.

p.s. Мне кажется, что грянет буря. Птицы летают сегодня слишком низко.

p.p.s. Береги себя, Авель. И пошли к черту этого маразматика Шеннинга, если правда этого хочешь.

p.p.p.s. Я не работаю на «них», что бы ты там себе не думал.

Твоя Доротея».

Письмо лежало на журнальном столике в гостиной Авеля. Он еще спал. Он не слышал, как она ушла. Как она хлопнула дверью на прощание.

Как, плача, она выводила непонятные ей самой буквы на чистом листе.

Он еще не знал, что это письмо даст ему.

Она тоже не знала этого.

На часах – десять утра. 7 августа уже пышет жаром, готовясь уступить духоту приятной прохладе вечера, а потом уже – и ночи.

Судной ночи Авеля МакФаллоу.

Пока еще не время просыпаться, Авель.

Я дам тебе знак, обещаю.

Сквозь приоткрытое окно легкий августовский ветерок слабо шевелит страницы журнала на одноименном столике в гостиной Авеля.

Легкое дуновение ветра – и письмо падает, залетая под кресло.

Туда, где его не найти.

***

Армия черного человека пополнилась новыми участниками. Черный человек записал имя каждого, кто уже успел вступить на его сторону.

К предыдущим относились:

Вера Крэйган, Фрэнк Крэйган, Виз Коллинз, Джим Сэндер, Виктор Мозер.

Новые приехали на черном грузовике рано утром. Их имена были Пенни Войз, Питер Шеннинг и Эдриан Стауб, ранее известный как Главный.

Восемь человек уже сидели в бывшей гостиной Ника Броди.

Веселье – не тот настрой, чтобы идти судить МакФаллоу – так, видимо, они думали.

Иногда казалось, что они – последние выжившие на земле, смутно осознающие, что именно происходит.

Они странно смотрели друг на друга, припоминая, где и когда могли друг друга видеть.

Внезапно черный человек расхохотался.

Восемь пар удивленных глаз поднялись на него.

Черный человек не мог остановиться. Он понимал всю комичность ситуации и получал наслаждение от беспомощности этих людей.

Коллинз – уволился по собственному желанию. Его жизнь будет вконец испорчена после этого вечера. Он будет страдать в одиночку, пока по закономерности не получит удар ножом в пьяной драке спустя пару лет.

Чета Крэйган – после этого вечера вздохнет с облегчением. Больше у Фрэнка не будет приступов, и они смогут увидеть, как их дочь заканчивает колледж. Фрэнк умрет, когда его внуку будет семь. Он умрет со счастливой улыбкой на лице.

Виктор не поймет того, что произойдет этим вечером. Он закончит свою жизнь в психиатрической лечебнице, крича о нереальности этого мира.

Джим будет жить дальше. Жить, как никогда прежде.

Их судьбы не особенно волновали черного человека. Сценарии их дальнейшей жизни он знал заранее, будто подглядев заранее в книгу таинств человеческой жизни. Наибольший интерес представляли трое новичков. Миссис Войз, мистер Шеннинг, и, конечно же, господин Стауб.

Все они изменились после акта черного человека. Стали живыми, если так угодно будет сказать.

Черный человек знал, что Стауб пытался покончить с собой. Трижды. Он знал, что ничего из этого не вышло.

Он знал, что Пенни пыталась убить его по его же приказу. Солдат, приученный убивать, не смог этого сделать.

Черный человек оказался прав. Теперь, смотря на этого раздавленного старика, он не мог и представить, что когда‑то этот человек мог быть тем самым Главным.

— Привет, Эдриан, — сказал тихо черный человек.

Страуб поднял глаза. В них стояли слезы.

— Я..ненавижу..тебя, — процедил сквозь сжатые губы Главный. – Почему сейчас? Что мы все сделали не так? Я не могу поверить, как раньше я мог…

— Так же, как и дальше, Эдриан, — улыбнулся ему человек. – Я решил просто открыть вам немного правды. Той правды, что все вы заслуживаете.

Эдриан Стауб наконец не выдержал. Железная выдержка этого человека дала сбой. Не смотря на то, что он был в два раза старше и тяжелее человека, он вскочил и бросился на него. Его рот был приоткрыт в порыве ярости, его скулы напряглись и кулак, проверенный временем, опустился на выбритую щеку незнакомца.

Черный человек не пошелохнулся. Казалось, он даже не замечал, как генерал повалил его на пол гостиной Ника и колотил, крича проклятия ему в лицо.

Первой опомнилась Пенни.

Она обняла генерала за плечи и стала шептать ему на ухо что‑то ободряющее.

Спустя несколько минут Эдриан Стауб встал с противника и послал ему уничтожающий взгляд.

Черный человек его даже не заметил.

Это он вводил его в заблуждение последние полгода. Все снимки, присланные Главному — были монтажом.

Великим фокусом черного человека.

Ажиотаж вокруг МакФаллоу был ему лишь на руку.

Он встал, отряхнулся, и посмотрел на часы. Оставалось всего двенадцать часов до суда над Авелем МакФаллоу.

— Надеюсь, все принесли с собой надлежащие костюмы? – поинтересовался он. – Нам нужно немного подготовиться.

Все закивали головами. Все, кроме Главного.

Он плюнул на пол и бросил в лицу черному человеку:

— Мы принесли с собой парадную форму. Военную форму. Какие‑то проблемы?

— Никаких, — заулыбался черный человек. – Так будет даже лучше.

Он отошел в спальню Ника, чтобы кое‑что принести.

Он подготовил кое‑что особенное для Авеля.

Он зашел с тяжелым мешком в гостиную. Восемь пар глаз обратились к нему одному.

— Вы должны выбрать себе по голове. Сегодня вечером случится суд, — с улыбкой произнес черный человек.

Вера первой запустила руку в мешок. То, что она достала, ей совсем не понравилось.

Это была маска. Голова кошки, нельзя было сказать точнее.

Маска Бастет, богини любви в египетской мифологии.

Не самая лучшая маска в тот вечер.

— Ох, — только и смогла сказать тогда Вера.

***

Спустя одиннадцать часов они уже стояли на парадной у дома Авеля. Черный человек был в маске Анубиса, бога смерти. Его безупречный смокинг был спрятан под привычным черным плащом.

Стук в дверь.

Авель открывает им дверь.

На пороге стоят девять человек, выряженных под богов, Авель. Тебе кажется уже пора проснуться.

— Привет, Авель, — глухо доносится из под маски шакала.

18 Глава. Суд Авеля МакФаллоу.

Перед Авелем предстали девять теней. Они стояли клином, на переднем плане стоял человек в красивом смокинге, на голове которого была маска шакала.

Голос был ему незнаком.

Он сказал просто:

— Привет, Авель.

Эта фраза прозвучала более чем нелепо. Последние две недели Авель жил в страхе, ежедневно умирая и восставая вновь. Эти две недели уничтожили его полностью и заставили забыть, что такое настоящая жизнь.

А этот человек говорит ему «привет».

Авель начинает хохотать. После вчерашнего разговора с Шеннингом он уже знал, что этим вечером что‑то должно случиться.

Что‑то неприятное для него.

Но вряд ли Шеннинг имел в виду разодетых клоунов, стоящих у него на лужайке.

Шестеро — в вечерних костюмах. Трое — в военной парадной форме.

Слезы застилают глаза Авеля, он сгибается пополам. Его легкие раздувает воздух, лицо наливается кровью, перед глазами стеною встала пелена влаги.

Чьи‑то сильные руки хватают его, чтобы он не упал. Потому что Авель уже не смеется.

Его смех давно уже перерос в рев.

Все эмоции, скопившиеся в нем за эти две недели, наконец нашли свой законный выход.

Две недели назад все было совсем по–другому. Он проснулся от громкого стука, еще не понимая, что это стучится к нему беда.

Большая беда.

Сначала появление того странного черного парня, после – опасения слежки, щелчки в телефоне и постоянный нервоз. Дальше его шизофрения вылилась во вполне обычный катализатор.

Имя этому катализатору – Николас.

После Ника из его жизни ушел Виз. Он не понимал, почему, но он не сделал ни одной попытки увидеться с ним, приехать к нему на работу, и наконец объясниться.

Старина Авель дал тогда слабину.

После в его жизни появилась Доротея. Она была приятным дополнением во всем этом кошмаре наяву, но ее чаще не было дома, чем бы он хотел.

Каждый раз он молился, чтобы она вернулась. И это всегда срабатывало.

Но не теперь.

Все его переживания, страхи, опасения и комплексы вылились в этот рев. Он был ненасытным зверем, нуждающимся в воде путником в пустыне, человеком, потерявшим надежду.

Он впервые захотел умереть.

Чьи‑то руки оттащили его в гостиную. Обмякший Авель упал на диван и сквозь слезы все же рассмотрел какое‑то движение.

Люди в костюмах становились в полукруг.

Они были на удивление молчаливы и дисциплинированны, и, казалось, могли понимать друг друга на телепатическом уровне.

Встав на свои места, они стали ждать. Для их темного ритуала не хватало еще одного человека.

Подсудимого – Авеля МакФаллоу.

В его душе в этот момент творилось что‑то невообразимое. Он понимал, что то, что происходит – не принесет ему счастья.

Но это принесет ему облегчение. Казалось, будто это – часть какого‑то плана.

Резолюции Всевышнего конгресса.

Мужчины и женщины стояли полукругом. По центру он видел человека с головой шакала, справа и слева от него стояли такие же разодетые люди. На голове каждого была маска. Утерев слезы, и, наконец, успокоившись, Авель даже не стал сопротивляться. Он решил их выслушать.

Авель начал вглядываться в каждую маску. С левой стороны стояла одна женщина и трое мужчин. Идея дать им клички пришла в его голову сразу.

Кошка, Утка, Муравьед и Птица.

С правой же стороны стояли: Корова, Бык, Ястреб и Сокол.

По центру с гордо поднятой головой стоял Шакал. Они все чего‑то ждали. Время замерло в гостиной Авеля МакФаллоу.

Женщина в красивом синем платье делает шаг вперед. Маска–кошка слегка покачивается, руки ее дрожат, туфли на высоком каблуке аккуратно переступают через пустую бутылку виски.

Ее дрожащие руки медленно поднимаются к голове. Под гробовую тишину своих сотоварищей она неспешно снимают маску.

Лицо женщины смутно знакомо Авелю. Он где‑то точно его видел. Она глядит на него долгим протяжным взглядом и начинает:

— Авель МакФаллоу, сегодня день твоего суда. До этого дня ты жил за счет чужих жизней, и именно сегодня всему этому придет конец.

Авель знает эту женщину, определенно знает. Он видел ее где‑то, может даже когда‑то неплохо с ней общался.

Но где?

-…Ты слишком долго жил в неведении. Но сегодня ты наконец поймешь все.

— Бог ты мой, — лишь выдыхает Авель.

Вера Крэйган. Та чокнутая женщина из его офиса. Она предрекала чье‑то пришествие, как он мог помнить.

Впервые за вечер тяжесть падает с его души. Это просто фанатики. Чертовы фанатики, проповедующие о своем боге и спасении душ.

Это несказанно радует Авеля. Он наконец‑то подает признаки жизни:

— Так, женщина, послушайте, — вставая, начинает говорить он. – Я не знаю, какого черта…

— Заткнись, Авель, — раздается голос с другого конца полукруга. – Тебе придется нас сегодня выслушать.

Это говорит ему Корова. Точнее, та, кто раньше был Коровой.

Теперь это лейтенант Пенни Войз.

— Ты, кажется, та сука, которая… — повышает на нее голос Авель.

— Да, да, именно та, — перебивает его Пении. – Но то, что сейчас здесь происходит, сильнее наших недопониманий. Гораздо сильнее всего, с чем ты до этого сталкивался.

— Что ты такое несешь? – уже кричит на нее Авель. – Ты хоть понимаешь, что мне…

— Я чуть не погиб из‑за тебя, друг, — раздается тихий голос. Это говорит Утка.

Под его маской Авелю предстает лицо старого человека, испещренного морщинами. Это лицо ему уже незнакомо, но глаза его горят святой ненавистью, как и глаза его соседки.

— Фрэнк Крэйган, мое имя звучит так. И я чуть не погиб из‑за тебя.

— Зато кое‑кто другой погиб! – весело раздается из‑под маски Муравьеда. Быстрое движение руки – и эта голова падает на пол. – Что, помнишь меня, или уже нет, Авель?

Виктор — единственный, кто получает удовольствие от происходящего.

Он — единственный, кто не воспринимает все это всерьез.

Авелю становится страшно. До этого момента он и не мог представить, что за люди собрались в его гостиной. Но с каждой новой секундой правда становилась все очевиднее:

Это те, кто не желает ему добра.

И с каждым новым голосом ему становилось все страшнее.

Авель не знал, кто может таиться за остальными.

Птица вышел немного вперед. Что‑то знакомое было в его походке, но Авель не мог понять, что именно.

Он уверенно наступал. Не смея дать отпор, Авель сделал неудачный шаг назад и повалился на диван.

Птица сел рядом с ним.

— Мне так жаль, что все так вышло, друг, — усталым голосом проговорил Джим Сэндер, снимая маску. – Но это правда. Мы знаем правду, Авель.

— Джим… — только и смог сказать Авель. – Н–н-но что это все вообще значит?

— Это значит, что сегодня ты наконец‑то станешь тем, кто ты есть, — раздался знакомый до боли голос за его спиной.

Авель не хотел оборачиваться. Он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Он не был готов увидеть Шеннинга – такого знакомого и страшного Шеннинга в образе Быка.

Но он все же повернулся.

Шеннинг не был таким же, как раньше. Что‑то сломило его, сломило навсегда.

Его ранее живой взгляд больше не был таким живым.

Голос выдавал его. Шеннинг не хотел здесь находиться.

Но что‑то было сильнее, чем он.

— Авель МакФаллоу, — произнес незнакомец из под маски Ястреба. – Вот мы наконец и встретились.

Он был в военной форме, как и Шеннинг, но Авель и не мог представить, что перед ним за человек.

— Это я выставил за тобой слежку. Я начал все это, Авель. Мне очень жаль.

У Авеля уже не было сил удивляться. Он просто ждал. Ждал появления двух последних человек, заранее понимая, чем это закончится.

Ничем хорошим.

Все кричали ему в лицо, обвиняя в чем‑то, что он не делал.

Виктор и чета Крэйган были настроены категорично, поливая его грязью за то, что он изменил всю их жизнь. Джим сидел рядом, успокаивая его.

Троица из Управления стояла поодаль, грустно глядя на Авеля.

В этот момент человек с головой Сокола снял свою маску.

Это лицо было смутно знакомо Авелю. Этот выбритый подбородок, плотно сжатые губы, морщинистый лоб – такие могли бы быть у кого угодно.

Но затем Авель МакФаллоу увидел глаза. Ярко–голубые глаза Виза, почти полностью прозрачные из‑за текущих слез.

Авель закричал что есть сил.

Этот человек был для него всем – основой мироздания Авеля. Он был тремя черепахами, на котором стоял его, Авеля мир. Он был богом дня и ночи, звездным небом и холодной влагой, желанным рассветом и ненавистным закатом в его мире.

Он был его лучшим другом.

Авель понял это в минуту, когда увидел его глаза.

Виз не сказал не слова. Он поглядел еще мгновение на Авеля, потом развернулся, и ушел.

Джим держал его крепко, так что вырваться у него не получилось.

В этот момент воцарилось тишина.

Человек, до недавнего времени сохранявший бездействие, подошел к Авелю.

В тишине раздавались лишь всхлипы и несвязное бормотание:

«ВизВизВизВиз».

Человек в черном смокинге сел на корточки перед Авелем, и стянул маску. Губы его расплылись в широкой улыбке:

— Еще раз привет, Авель.

Авель даже не смотрел на него. Его взгляд блуждал по двери из дома, откуда пару минут назад вышел его лучший друг. Он обернулся к незнакомцу и прошептал:

— Верни его..

— Нет, Авель. Этому не бывать.

Авель знал, кто перед ним. Это тот самый черный человек. Он думал всякое, но чтобы за всем этим стоял такой тип – смешно было подумать.

Черный человек был высок, худощав и некрасив. Два слишком больших глаза сидели под узким лбом, не давая Авелю шанса на спасение.

Они вперились в него и он спросил:

— Ты хочешь знать правду, Авель МакФаллоу? Правду обо всем? Узнать, кто ты есть на самом деле?

Жизнь – интересная штука. Еще мгновение назад ты лежишь в припадке исступления, сожалея о том, что твой лучший друг ушел от тебя навсегда. Еще секунду назад ты не понимаешь, что все эти люди делают у тебя в гостиной, — и вот ты уже готов принять странную версию от человека, с которого все и началось.

Черный человек начинает шептать в ухо Авелю. По мере его рассказа глаза Авеля расширяются, на его лице выступает холодный пот, а руки покрываются гусиной кожей.

— Нет, нет, нет… — только и может говорить Авель. — Нет, все неправда, замолчи, замолчи…

***

Часы бьют полночь.

После этого мир летит в бездну. Восемь человек поднимаются на ноги и неслышно уходят, оставляя лежать Авеля на полу.

В его руке – письмо от Доротеи. Он нашел его после ухода черного человека и его армии.

Все наконец‑то встало на свои места.

Вместо письма он находит в конверте карту.

Путь к свету в этом безумном царстве ночи.

Черный человек рассказал ему все. Все поведал ему этот всемогущий бог и создатель этой вселенной.

Авель знает, что с Джимом теперь будет все в порядке. Спустя четыре недели он встретит женщину, с которой через два года у них родится чудесный сын и наследник рода.

Он знает, что Виктора достанут эти мысли о сегодняшнем вечере и он добровольно ляжет в психиатрическую лечебницу, где и проведет остаток всей жизни.

Авель знает наконец, что Пенни закрутит свой первый роман, Шеннинг уйдет на пенсию, а у Главного наконец‑то не случится осечки в очередной попытке самоубийства.

Авель знает, что жизнь будет идти своим чередом. Визу суждено будет умереть спустя два года, а чете Крэйган суждено отправить свою дочку в колледж.

Но черный человек не сказал ему о своей судьбе. И о судьбе Доротеи.

Авель будет искать ее.

Он так решил.

Уже завтра, хорошенько отдохнув, он продаст свой «Плимут», купит новенький мотоцикл и махнет по широким дорогам навстречу своей судьбе.

Теперь он знает чего стоит жизнь.

Теперь он понял, кто он есть на самом деле.

***

Черный человек рассказал ему все. Черный человек – проекция автора, который написал повесть о нем. Об Авеле МакФаллоу.

Теперь Авель знает, кто он на самом деле – он всего лишь литературный герой одного неизвестного автора.

Поэтому черный человек знал все. Отсюда и постоянная нервозность, что за ним следят, и постоянная мания преследования. Отсюда и невозможность самоубийства, описанная в акте под названием «Absolvitor». Нельзя умереть раньше своего срока.

Никогда нельзя было.

Отсюда и загадочная смерть Ника, и слежка за ним Отделом по борьбе с чем‑то там, где работали Пенни, Шеннинг и Главный.

Все это нужно было лишь для того, чтобы подготовить его.

Подготовить к правде.

Но это все в прошлом.

Жизнь начинается тогда, когда ты сам готов начать жить. И Авель наконец‑то решается сбросить с себя все эти цепи.

Он лежит посреди своей гостиной на спине, смотря в потолок. Глядит так пристально, что мы на секунду встречаемся с ним глазами.

«Ты придумал меня» — подумал Авель. – «А я придумаю себе новую жизнь».

С этими мыслями Авель наконец просыпается.

Просыпается навсегда.

Content

Воробейчик Лев Absolvitor

1 Глава.

2 Глава.

3 Глава.

4 Глава.

5 Глава.

6 Глава.

7 Глава.

8 Глава.

9 Глава.

10 Глава.

11 Глава.

12 Глава.

13 Глава.

14 Глава.

15 Глава.

16 Глава.

17 Глава.

18 Глава. Суд Авеля МакФаллоу.