Дафна Калотай

В память о тебе

Предисловие

До недавнего времени Дафна Калотай, талантливая писательница с русскими корнями, публиковала лишь сборники рассказов — вот, пожалуй, и все, что известно о ее биографии. Но грандиозному замыслу «В память о тебе» было тесно в малом жанре… Дебютный роман Калотай — удивительная история любви, как бы сшивающая два разных мира: современный Бостон и убогую, пугающую Россию по ту сторону железного занавеса.

Бывшая прима Большого театра эмигрантка Нина Ревская — связующее звено между русской интеллигенцией, зажатой в тиски сталинизма, и героями нашего времени, такими как предприимчивая американка Дрю Брукс… Встречи с этой молодой представительницей аукционного дома «Беллер», заинтересовавшейся пожилой обладательницей уникальной коллекции драгоценностей, пробуждают в Ревской воспоминания о родине и о былой любви. Что заставило Нину бежать на Запад: удушливая атмосфера сталинского режима, режима доносов и доносчиков; собственная свекровь, как она говорила в одном из интервью, или некое событие, утаенное даже от самых близких?..

Виктор. Она должна пустить с молотка все, что напоминает о нем, — иначе не забыть! И в первую очередь янтарные серьги и браслет, которые он ей так и не подарил, — сама взяла на прощанье.

В уединенную жизнь прикованной к инвалидному креслу Ревской пытается проникнуть Григорий Солодин — человек на одно поколение младше ее. У него есть кулон из того же янтарного набора, несколько групповых снимков, на которых Ревская с мужем Виктором и друзьями, а еще письма — «наследство» от настоящих родителей Григория. Их он не видел никогда, но ищет всю жизнь. Так почему же эта женщина, в которой он готов узнать мать, так упорствует в своем нежелании с ним встречаться? А что, если убеждение, которое пришло к ней много лет назад, окажется ложью? Удастся ли Григорию раскрыть тайну своего рождения? Лишь бы в этой бессмысленной погоне за прошлым он не упустил свой шанс на счастливое будущее!..

Герои этой трогательной саги не только вызовут ваше сопереживание, вы поверите в их реальность! Мастер художественной детали, Калотай включила в роман дневник русского дедушки Дрю, перекликающийся с лирикой Ельсина.

Поэт Виктор Ельсин, муж Нины, лучшие свои стихотворения написал в Переделкино, где в свое время жили и работали многие советские писатели: Бабель, Пастернак, Ильф и Петров… И судьба Ельсина — как и большинства из них — глубоко трагична.

Образ Ревской, жившей лишь любовью и балетом, не может не вызвать ассоциации с прославленной Майей Плисецкой. Восхождение Нины по «балетной лестнице» во многом напоминает становление этой гениальной танцовщицы. Обе они начинали с феи Сирени в балете «Спящая красавица», потом была Китри из «Дон Кихота» и, наконец, партия Одетты-Одилии в «Лебедином озере». Правда, Нина танцевала на сцене лишь Одилию, злокозненного двойника королевы лебедей, и в жизни она жестоко поступила с балериной-Одеттой.

Почему Нине пришлось оставить у смертного одра лучшей подруги ее осиротевшего сына? Удастся ли ей искупить свою вину?

Настоящая Нина Ревская, выдающийся концертмейстер-методист балетного класса, жива и по сей день, и нам остается только гадать, с какой целью Дафна Калотай дала своей главной героине это имя. И это не единственная загадка романа…

Приятного вам чтения!

ОТ АВТОРА

Так как данная книга, несмотря на историческую достоверность, является художественным произведением, я сочла допустимой определенную вольность с информацией, которую собрала во время своих исследований. Так, например, трудовой лагерь, упоминаемый в записках Трофима, не имеет прототипов среди известных мне лагерей, но навеян предположением, сделанным Викторией Финлей в книге «Тайная история драгоценностей»: на янтарных шахтах Калининградской области работали заключенные из ГУЛАГа.

Большая часть сведений о янтаре получена мною из книги Бенджамина Цукера «Самоцветы и драгоценные камни. Справочник знатока».

Я старалась придерживаться фактов в описании жизни людей творческих профессий в Советской России. При воспроизведении реакции людей на изменения в повседневной жизни советского общества я пользовалась работой Орландо Фиджиса «Шепчущие». Воспоминания Надежды Мандельштам, Ильи Эренбурга и других деятелей советской культуры существенно обогатили меня. В воспоминаниях Эренбурга содержится анекдот о том, как Жданов давал советы музыкантам. В книге Сергея Довлатова «Наши. Русский семейный альбом» рассказывается о том, как писатель Зощенко, подобно Гершу, старался помочь своим друзьям «не замечать» его. «Московские воспоминания» Эммы Герштейн содержат описание жизни еврейки-интеллектуалки в столичной литературной среде. Именно ее книга вдохновила меня на создание образа Зои.

Письмо Зои к Сталину написано в подражание писем, включенных в исследование Андрея Соколова «Сталинизм как способ жизни».

Также я выражаю свою признательность авторам многочисленных путевых заметок, дневников и неофициальных исследований по советской культуре. Эти люди, несмотря на «железный занавес» и особенно страшные времена, проникали в Советский Союз из стран Запада и оставили воспоминания об этих поездках, грешащие зачастую, впрочем, предвзятостью и однобокостью. Особенно полезными для меня были книги Лидии Кирк «Московский штемпель», из которой я позаимствовала рассказы о беременности, приведенные в эпизоде разговора Нины и Веры в бане, и Харрисона Салисбери «Московский журнал. Конец Сталина», в которой пересказываются анекдоты из «Крокодила».

Шутка «Воры, проститутки и чекисты работают ночью» позаимствована из книги «Сталин у власти. Революция сверху».

Среди массы воспоминаний балерин, которые я прочла, особенно выделяется книга «Я, Майя Плисецкая», дающая нелицеприятную картину мытарств человека искусства в СССР и рассказывающая о закулисной жизни в Большом театре. Неоценимую помощь в воссоздании повседневной жизни балерины мне оказала книга Мари Пакет-Нессон «Балетный корпус», описывающая гастроли Американской балетной труппы в пятидесятых годах двадцатого века. Я также признательна Галине Вишневской за книгу воспоминаний «Галина. Русская история», в которой дается описание жизни в Большом театре, в особенности за рассказы о посещении оперных постановок Сталиным. В книгах Соломона Волкова «Волшебный хор» и «Шостакович и Сталин» описывается жизнь людей искусства под советским правлением и тенью антисемитизма.

При воссоздании восприятия Западного Берлина глазами советских граждан я до некоторой степени пользовалась «Прыжком через занавес» Норы Ковач и Иштвана Рабовски.

Трогательная книга «Задушевность и страх. Советские дневники 30-х годов» Вероники Гаррос помогла мне в написании сцен ареста и посещения тюрьмы родственниками арестованного, а также натолкнула на мысль включить в повествование дневник Трофима.

Посвящается Мамуке

Светлой памяти Имре и Бэмби Фаркасс

Тогда я впервые осознала, что любовь является не только источником радости и забав, но и неотъемлемой частью трагедии жизни. Она вечное проклятие и в то же время всепобеждающая сила, дающая смысл самой жизни.

Надежда Мандельштам

У ее мужа были старомодные представления о драгоценностях: мужчине следует покупать их своей жене в качестве доказательств чувств, которые он из деликатности не осмеливается проявлять.

Вилла Катер

КНИГА ПЕРВАЯ

Лот № 7

Алмазные серьги-гвоздики. Два бриллианта округлой огранки весят приблизительно 1,61 и 1,64 карата[1]. Цвет камней — Н, чистота — VS2. Оправы из белого золота с четырьмя крапанами[2], проба — 18 каратов. Русские клейма. Цена — $ 20.000—22.000.

Глава первая

Было пасмурно. День выдался на удивление холодным и безжалостным к одиноким прохожим, которые двигались вдоль длинной череды деревьев, что разделяли Коммонвэлс-авеню, центральный бульвар Бостона. Даже одетые в пальто маленькие собачонки выражали неудовольствие и нетерпеливо тянули своих хозяев за поводки.

Квартира Нины Ревской выходила окнами на север. Третий этаж. Под окнами — декоративные медные балкончики, давно уже позеленевшие и приобретшие оттенок «блеклой мяты». Скоро солнце — вернее, тусклое пятно, заменявшее солнце, — устав от своих безрезультатных потуг, скроется за горизонтом, и серые ряды каменных зданий осветит скромное сияние уличных фонарей.

Желая лучше разглядеть, что происходит внизу, на тротуаре, Нина попыталась повернуть голову, но не смогла. Мышцы отозвались тупой болью. Инвалидное кресло-коляска уперлось в стену и не двигалось. Превозмогая боль, Нина всем телом подалась вперед. От ее дыхания оконное стекло запотело.

Визитера нужно увидеть заранее. Так лучше. Будет больше времени на то, чтобы настроиться на разговор.

Нина начала уже замерзать, когда рассмотрела подходившую к дому фигуру. Это была женщина… молодая женщина… очень молодая женщина. Каблуки ее сапожек одиноко стучали по тротуару. Женщина остановилась, должно быть, сверяя адрес, потом направилась к подъезду, и Нина потеряла ее из виду. Она уже решила, что ошиблась, но тут настырно затрезвонил дверной звонок. Откинувшись на спинку коляски, Нина медленно отъехала от окна.

Недовольно хмурясь, она нажала кнопку интеркома.

— Слушаю.

— Я Дрю Брукс. Меня прислали из «Беллера».

«И откуда только у этих американских девчонок мужские имена?»

— Поднимайтесь.

Каждый раз, слыша свой хриплый, с акцентом голос, Нина испытывала определенную неловкость, потому что в уме она выговаривала слова правильно и четко, а вот вслух получалось иначе. Добравшись до входной двери, она отодвинула засов и распахнула ее, прислушиваясь, не едет ли лифт. Но Дрю, видимо, решила воспользоваться лестницей. Стук ее каблуков становился все громче, приближался, пока их хозяйка не предстала перед Ниной: стройная фигура в шерстяном пальто, порозовевшие на морозе щеки, кожаная сумка через плечо. Молодая женщина была довольно высокой и держалась с достоинством. Не снимая перчатки, Дрю протянула Нине руку.

«Началось… — с замиранием сердца подумала та. — С другой стороны, я сама это начала».

Дрожащей рукой она прикоснулась к перчатке.

— Входите, пожалуйста.

— Я имею удовольствие разговаривать с миз Ревской? — осведомилась гостья.

«Миз! Как будто я секретарша».

— Вы можете называть меня просто Ниной.

— Здравствуйте, Нина!

Девушка понимающе улыбнулась, и в уголках ее глаз образовались маленькие лучики морщинок. Теперь Нина видела, что гостья несколько старше, чем ей показалось вначале. Ей бросились в глаза черные ресницы и каштановые волосы, небрежно заправленные за уши.

— Ленора, наш замдиректора по ювелирным изделиям, извиняется, что не смогла прийти лично, — сказала Дрю, стягивая перчатки. — У нее заболели дети. Оба.

— Пальто можете повесить сюда.

Избавившись от верхней одежды, девушка осталась в мини-юбке и облегающем свитере с высоким воротником. Нина окинула оценивающим взглядом короткую юбку, длинные ноги и полусапожки Дрю. Рискованно выставлять напоказ ноги в такую промозглую погоду. Впрочем, в глубине души она одобрила ее выбор. Мало кто способен «страдать ради красоты», хотя многие втайне восхищаются подобным самопожертвованием.

— Мы устроимся в гостиной, — сказала хозяйка.

Разворачивая кресло-коляску, Нина почувствовала, как боль пронзила коленные чашечки. Резкая и, казалось бы, беспричинная, она всегда обрушивалась неожиданно.

— Садитесь, прошу вас.

Дрю уселась, закинув одну стройную ногу на другую.

Страдать ради красоты… Этой максимы Нина придерживалась всю жизнь, танцуя на ноющих от растяжения связок пальцах ног, танцуя при зудящих ревматической болью коленях, танцуя, несмотря на жар и простуду. В молодости, сначала в Париже, а потом в Лондоне, ей приходилось следовать моде, надевая изысканно причудливые платья и туфли на вероломно высоких каблуках. В шестидесятые годы настало время безвкусных, шершавых на ощупь костюмов с юбками, сшитых, казалось, из обивочной ткани. В 1978 году ей сделали небольшую подтяжку на лице — всего несколько швов за ушами. Когда настало время их удалять, она сочла за лучшее самой проделать эту операцию, вооружившись зеркалом и маникюрными ножницами с заостренными кончиками.

Оправляя юбку, девушка легким движением смахнула невидимую ниточку. Бабушка Нины называла такое прихорашивание петербургским кокетством. Раскрыв сумку, Дрю достала кожаную папку.

Высокие скулы. Светлая кожа. Зеленовато-карие глаза. Что-то в ее внешности было Нине неуловимо знакомо.

— Нам надо будет составить список… в первом приближении… А потом наши оценщики приедут за драгоценностями.

Нина слегка кивнула. Нервный узел на спине, в том месте, где она переходит в шею, напрягся. Иногда Нине казалось, что ее болезнь вызвана именно этим нервным узлом.

— Хорошо, — сказала она.

Даже такое небольшое усилие отозвалось новым всплеском боли.

Открыв папку, Дрю сказала:

— Мне бы хотелось задать вам массу вопросов! Впрочем, я постараюсь не отвлекаться. Я люблю балет, но, к сожалению, никогда не видела вас на сцене.

— Не льстите мне.

Брови девушки взметнулись вверх.

— Я читала, что вас сравнивали с бабочкой.

— Одна из московских газет назвала меня так, — выдавила из себя Нина. — Мне не понравилось. Слишком… претенциозно.

Образ казался ей неудачным. Нина никогда не была трепетной и слабой, розовым лепестком, гонимым порывами ветра.

Девушка подмигнула ей, словно соглашаясь. Нину удивило, что ее холодность совсем не обескуражила Дрю.

— Мотив бабочки повторяется в нескольких ваших украшениях, — сказала девушка. — Я пролистала каталог Сент-ботольфской выставки. Это упростит нам работу. Мы просто просмотрим его вместе. Надо указать, какие драгоценности вы хотели бы выставить на аукцион, а какие оставить себе. Если, конечно, вы вообще собираетесь что-то себе оставлять.

— Чудесно!

Нервный узел на спине обожгла боль. По правде говоря, Нина испытывала определенную привязанность к этому сгустку нервов, который вначале ничем не отличался от остальных источников безжалостной, но преходящей боли. А потом, несколько месяцев назад, она вспомнила, как бабушка в суровые московские зимы обматывала шарф вокруг ее шеи. Нина была тогда совсем маленькая и не умела одеваться сама. Бабушка завязывала шарф сзади, чтобы легче было ловить непослушную внучку. Картинка из прошлого, о которой она забыла добрых полвека назад, стала живительным бальзамом, целебной мазью, подарком, потерянным, но возвращенным через многие годы. Теперь, ощущая боль в области шеи, Нина пыталась убедить себя, что это бабушка слишком сильно ухватилась за концы повязанного вокруг шеи старого шерстяного шарфа. От этого боль не становилась слабее, но Нина, по крайней мере, чувствовала определенное душевное облегчение.

Девушка протянула ей папку, и Нина дрожащими руками взяла ее.

— Я на четверть русская, — сказала Дрю. — Мой отец родом оттуда.

Нина сочла за лучшее промолчать. Жизнь в России казалась теперь такой далекой, а молодая женщина, какой она была тогда, мало чем походила на теперешнюю Нину Ревскую. Она опустила папку на колени и нахмурилась.

— Что побудило вас выставить драгоценности на аукцион? — доверительным тоном спросила Дрю.

Нина надеялась, что ее голос не дрогнет предательски.

— Я хочу, чтобы вырученные от продажи деньги были направлены на счет Бостонского балетного фонда еще при моей жизни. А мне, как вы знаете, уже почти восемьдесят лет.

Нина опустила глаза и уставилась на папку, раздумывая над тем, смогла ли скрыть обуревающие ее эмоции. Поспешное, непродуманное решение. Теперь она это понимала. Девушка из «Беллера» ей не нравилась. Мысль, что уверенные, деловитые пальцы Дрю Брукс будут касаться ее драгоценностей, вызывала стойкую антипатию.

— Сумма наверняка будет приличной, — сказала девушка, — особенно если вы разрешите объявить, что выставляемые на торги драгоценности из вашей коллекции. — На лице Дрю читалась надежда. — На наших аукционах почти всегда соблюдается анонимность, но в исключительных случаях оглашение имени владельца может оказаться очень кстати. Думаю, Ленора уже разговаривала с вами по этому поводу. Тогда даже не особо ценные украшения разойдутся за приличные деньги. Памятные подарки, конечно, можно не выставлять на аукционе.

— Забирайте все.

Девушка склонила голову к плечу и внимательно посмотрела на Нину, словно заметила в ее поведении нечто странное.

Сердце Нины забилось чаще, но Дрю продолжила:

— Когда люди узнают, что драгоценности принадлежат вам, количество желающих участвовать в аукционе значительно увеличится. Дополнительный шарм придаст всему тот факт, что некоторые из этих украшений были с риском для жизни вывезены вами из Советской России.

Такое случалось с Ниной всегда, когда доводилось беседовать с незнакомым человеком. Ее считали храброй женщиной, которая, бросив вызов властям, сбежала от притеснений, чинимых правительством, в поисках свободы артистического самовыражения. Всегда одно и то же. Начав балериной, она в конце концов стала политическим символом.

— Я говорю о вашем побеге.

Зеленовато-карие глаза Дрю, в которых, казалось, отражается душа… Дуновение прошлого обдало лицо Нины. Смутные воспоминания зароились в голове. Что? Что-то неприятное было связано с такими же глазами…

Она рассердилась.

— Люди думают, что я сбежала из России от коммунизма. На самом деле я сбежала от своей свекрови.

Дрю решила, что Нина шутит. Ее рот расплылся в заговорщицкой улыбке, а лучики морщинок вновь расползлись вокруг глаз. Темные ресницы. Широкие скулы. Высокий свод бровей… Видение обрушилось с быстротой стрижа: светящееся лицо, волны рук, трепет мышц, порхающая по сцене девушка…

— С вами все в порядке?

Нина вздрогнула. Девушка из «Беллера» пристально смотрела на нее.

Тяжело вздохнув, Нина взяла себя в руки и сказала:

— Вы напоминаете одну из моих подруг… Это было давно, в прошлой жизни…

Дрю выглядела довольной, словно сравнение с прошлым ей льстило. В конце концов, ее профессия напрямую связана с антиквариатом.

Обсуждение сент-ботольфского каталога проходило в сугубо деловой обстановке. Педантичный профессионализм Дрю избавил Нину от запоздалых сожалений о принятом решении. Излишняя чувствительность схлынула, но время, проведенное в обществе девушки, показалась Нине вечностью. Наконец опись драгоценностей вложена в папку, пальто надето, а самоуверенное стаккато каблуков Дрю замирает на лестнице…

Москва. Теплое июньское утро. Начало месяца, но окончание уроков в школе — не за горами.

— Сиди смирно! Ты можешь посидеть спокойно хоть минутку?

Запутавшаяся в волосах расческа больно дернула, а потом и уколола девочку. Заданный вопрос казался бессмысленным. Нина научилась бегать, как только встала на ноги. Она могла часами прыгать со ступеньки на ступеньку в лестничном колодце и в несколько гигантских прыжков пересечь внутренний дворик их дома по диагонали.

— Не вертись!

Нина болтала ногами и постукивала каблучками детских туфель, а мамины пальцы, умелые и ловкие, словно пальцы хирурга, проворно заплетали свои мечты и надежды в две тугие косы дочери. Дрожание маминых пальцев и быстрый стук сердца, который слышался, казалось, сквозь тонкую ткань блузки, выдавали ее чувства. Нина все прекрасно понимала. Сегодня — особый день, поэтому мама не доверила подслеповатой бабушке заниматься ее волосами. Наконец обе косички заплетены, уложены на макушке и скреплены новым большим бантом — символом всех надежд и чаяний, что таятся в этой головке.

Во дворе Нина встретила Веру. В косы подруги тоже были вплетены новенькие ленты. Порывы ветра трепали Верины косички, и ленты колыхались в такт пурпурным вьюнкам, растущим в горшках на обветшалых балконах их дома.

За последние несколько дней погода изменилась. На смену холодному моросящему дождю пришла удушливая жара, высушившая все вокруг. Нина даже боялась, что пыль испортит ситцевое платье, недавно сшитое мамой. Повязанная белым платком бабушка сердито смотрела своими черными глазами, хмурилась и не отпускала Веру от себя ни на шаг. Подобно другим бабушкам, она никогда не выглядела довольной жизнью, называла улицу Горького Тверской и прилюдно говорила такое, о чем другие не осмеливались даже перешептываться. Лицо бабушки бороздили морщины, напоминающие трещинки, которые появляются на льду, если с силой ударить по нему ногой.

— Мы долго не ложились вчера вечером, — призналась Вера Нине.

Сказано это было таким тоном, что Нина сочла за лучшее не спрашивать о причинах ночного бдения.

— А когда ты легла спать?

Подругам было по девять лет, и обычно их укладывали очень рано. В ответ Вера лишь слегка мотнула головой, так незаметно, что ее косы даже не дрогнули. Женщина, живущая в одной коммунальной квартире с семьей Веры, вышла на балкон, перегнулась через перила и принялась выбивать матрац. Взглянув наверх, Верина бабушка что-то сказала маме Нины. Девочка не смогла расслышать, что именно. Взрослые начали перешептываться, но так тихо, что Нине показалось: они говорят на иностранном языке.

Девочка забеспокоилась. Неужели ничего не выйдет? Мама много рассказывала ей о балетном училище. В воображении Нины это место превратилось в сказочную страну, где маленькие девочки собирают волосы в тугие, скрепленные заколками узлы на голове, а кроме чтения, географии и истории учатся танцевать. В прежние времена простым девочкам, как Нина, не позволили бы даже войти в балетное училище, но теперь благодаря отцу народов Сталину любой ребенок, достигнув определенного возраста, может принять участие во вступительном экзамене.

Но принимают в училище, как говорила мама, не всех. Сегодня она отпросилась с работы: взяла отгул в поликлинике, где работает в регистратуре.

Мама посмотрела на Нину и Веру.

— Все хорошо. Мы уже идем.

Нина успокоилась. Верина мама тоже должна была отпроситься с работы, но, видно, не смогла. Бабушка Веры осталась дома, а девочки молча направились за Нининой мамой в подворотню.

— Ты молодец! Я уверена, что тебя примут!

При звуке голоса бабушки тощий кот испуганно умчался прочь.

Лязгнув, решетчатые ворота распахнулись.

Широкий бульвар покрывал толстый слой пыли. Горячий ветер нес ее по улицам, подгоняя кружащийся в воздухе тополиный пух. Нинина мама быстро шла вперед, а девочки следовали за ней, то и дело снимая пушинки с волос и одежды.

— Я замерзла. Кажется, я заболела, — хмуро сказала Вера.

Светило солнце. Дул теплый ветер.

Нинина мама остановилась и положила руку на лоб Веры.

Она выглядела обеспокоенной, но, подавив вздох, обняла девочку за плечи и сказала:

— Это все от нервов, дорогая.

Нине захотелось, чтобы мама обняла и ее тоже, но мама уже шла дальше.

Они остановились на углу Пушкинской и Неглинки перед четырехэтажным зданием с табличкой «Московское хореографическое училище» над входом.

Отец Нины работал декоратором в Большом театре. Он умер, когда девочка только начинала ходить. Вспоминая о нем, мама выглядела такой гордой, словно работа в регистратуре поликлиники была ничто по сравнению с должностью театрального декоратора. Девочки еще ни разу не были в Большом театре. Впервые Нину сводили на балет только в этом году, когда они с мамой гуляли в парке имени Горького. Мысль о хореографическом училище первой пришла в голову именно маме. Нина любила прыгать и кружиться, пыталась научиться делать колесо и стоять на руках. Однажды, играя во дворе, Вера встала на кончики пальцев — не поднялась на цыпочки, а именно встала на кончики. Нина, разумеется, решила повторить достижение подруги и испытала восторг, балансируя на кончиках пальцев, делая маленькие шажки вперед и не падая. Весь день они с Верой играли так, пока бабушка не раскричалась, что они портят обувь. А вечером, когда мама вернулась с работы, Нина впервые услышала о хореографическом училище.

Когда Нина рассказала об этом девочкам в школе, те не проявили ни капли зависти. Никто из них не смотрел балет, а Нина не смогла доступно описать то, что увидела в танцевальном павильоне парка имени Горького. Иногда по ночам, лежа в кровати, девочка мучилась страхом. Ей представлялись темные холодные помещения и мрачные лица взрослых в полумраке. Тогда Нина вспоминала балерин, танцующих на сцене в парке, их просвечивающие юбки, ниспадающие подобно водопаду. Девочка представляла себя с волосами, собранными в виде маленькой короны на макушке, и балетные пуанты, белоснежные ленты которых оплетают ее лодыжки.

Она и Вера затерялись в толпе других девочек. Их впустили в огромный зал с паркетным полом, который шел под уклон к увешанной зеркалами стене. К платью каждой прикололи булавкой клочок бумаги с номером. Сидевшая за сверкающим пианино женщина с собранными в узел волосами сказала, что они должны танцевать под музыку, танцевать произвольно, так, как хочется, и заиграла. Музыка была медленной и приятной. Клавиши пианино звенели подобно барабанящим по жести каплям дождя. Девочки танцевали по очереди. Но вот подошла очередь Веры, и она застыла на месте с широко раскрытыми глазами. Стоявшая сзади Нина почувствовала граничащее с паникой беспокойство. Они всегда были неразлучны. Что, если этому пришел конец?

— Ну же!

Она схватила Веру за руку, и они понеслись в танце через зал. Почувствовав, что подруга успокоилась, Нина отпустила ее руку, и Вера устремилась вперед, воздушная и легкая, а Нина последовала за ней. Музыка менялась, и с ней менялось и настроение — так, словно менялась ее сущность.

И снова они на улице. В воздухе плывет запах черемухи. Тепло от солнца проникает сквозь ткань платья, а купленное у мороженщика лакомство быстро тает.

Сначала Вера вслед за подругой радовалась, что не провалила экзамен, но вдруг замолкла и призадумалась. Погруженная в собственные мысли Нинина мама тоже была где-то далеко. Ночные страхи, которые казались неуместными посреди июньского обилия света и солнца, рядом с людьми, избавившимися от теплых пальто и шляп, снова накинулись на Нину. Она постаралась отогнать их прочь, вспоминая хореографическое училище и мужчину, который подошел к ней после экзамена. Он приподнял Нинину ногу, осмотрел ее со всех сторон, в особенности ступню, попросил вытянуть и напрячь пальцы и, по-видимому, остался доволен увиденным.

Они как раз проходили мимо открывшегося после долгой зимы летнего кафе возле шикарной гостиницы, когда Вера заметила выходившую оттуда женщину. Два сурового вида швейцара помогли ей пройти через вращающуюся дверь, единственную в городе.

— Посмотрите! — остановившись, воскликнула Вера.

Одежда незнакомки привлекла внимание Нины. Такого она еще не видела! На женщине был элегантный серо-голубой брючный костюм из тонкой материи. На голове боком сидела маленькая шляпка. На руках — белые, идеально чистые перчатки, доходившие незнакомке до запястий. Перчатки весной?! Подумать только! Девочка была потрясена. Она привыкла к убогой цветовой гамме: зимой носили одежду темно-сливового оттенка, а летом — из вульгарно пестрых узорчатых тканей. И ничего больше.

А потом Нина заметила в ушах женщины настоящее чудо — алмазные серьги, вспыхивающие на солнце. У нее перехватило дыхание. До этого она видела лишь простенькие сережки, украшенные тусклыми бусинками, уродливыми искусственными жемчужинами, стекляшками коричневого цвета или зеленоватыми мраморными шариками. А маленькие бриллианты в ушах женщины играли, казалось, собственным светом.

Нинина мама отвела взгляд в сторону.

— Кто она? — спросила Вера.

— Американка, думаю, — сказала Нинина мама и потянула дочь за руку, но вмешались швейцары.

Похоже, красивое лицо и изящная фигура молодой женщины произвели на них впечатление, а может, им просто все так надоело, что швейцары решили развлечься и пригласили Нину и Веру войти.

В огромном холле гостиницы царила тишина. Два важных швейцара сопровождали девочек по сверкающему полу, покрытому толстой ковровой дорожкой. Огромное зеркало в тяжелой позолоченной раме. Неимоверно высокий потолок. И все залито светом. Никогда прежде Нина не видела ничего похожего. Это был новый, сверкающий мир. Но вот экскурсия закончилась, и мраморный пол, пушистый ковер, позолоченная люстра и зеркала остались за медленно вращающейся дверью.

Маленькие и яркие, словно звезды, бриллианты в ушах американки в лучах солнечного света…

Уже на улице Нина спросила у мамы:

— Ты видела, что у нее в ушах?

Мама только молча взглянула на нее.

Вспомнив, что надо поблагодарить швейцаров, Нина сказала:

— Большое спасибо!

Девочки, в подражание балеринам отведя одну ногу и слегка приподняв подолы платьев, сделали реверанс и, развернувшись, пошли прочь от удивительной двери, которая служила входом в новый, потрясающий мир. И тут до Нины внезапно дошло, что случившееся сегодня в хореографическом училище Большого театра имеет исключительное значение для ее дальнейшей жизни.

Вернувшись домой, они заметили нечто странное. Старуха-дворничиха, завидев их, отвела взгляд в сторону. Насупившись и не переставая лузгать семечки, она деловито подметала двор. Здесь же стояла молодая супружеская пара, проживавшая в одной квартире с Ниной, и дворничиха подошла к ним.

Предложив девочкам остаться внизу и поиграть, пока не спустятся бабушки, мама присоединилась к взрослым. Нина в пол-уха прислушивалась к тому, что говорит дворничиха, и разобрала, что она называет имена Вериных родителей.

— Все это так странно! — донеслось до нее.

Эту фразу Нина слышала и раньше, когда из дома навсегда уезжали люди.

Из подъезда вышла бабушка, и Вера побежала к ней через двор.

Потом появилась Нинина бабушка в небрежно повязанной косынке.

— Идем, Нина!

Девочка не отозвалась. Она прислушивалась к разговору взрослых.

— Что они сделали? — спрашивали молодые супруги.

Дворничиха выплеснула ведро грязной воды на крыльцо.

Не позволив Вере попрощаться с подругой, бабушка завела ее в подъезд.

— Ниночка! Идем!

Пронзительный голос ее, как обычно, звучал немного раздраженно.

Старуха-дворничиха проворчала:

— Я всегда говорила, что с ними не все в порядке.

Нина подняла голову, обежала взглядом скособоченные балкончики и уставилась на окна комнаты, в которой жила семья Веры. Бледные растения в горшках дрожали на ветру. Девочка развернулась, бросилась в объятия бабушки и почувствовала тепло ее тела.

Когда девушка из «Беллера» наконец ушла, небо за окном уже совсем почернело и в гостиной стало сумрачно. Сидя в кресле-каталке, Нина проехалась по квартире, дергая за шнуры, прикрепленные к выключателям. Лампы тускло осветили помещение. Несмотря на то что дело было сделано, Нина не чувствовала облегчения. Настороженность и тревога, беспокоившие ее уже полмесяца, не улеглись.

Она подъехала к письменному столу и, вытащив из кармана ключ, открыла верхний ящик. Нина не заглядывала в письмо со времени первого прочтения. Даже тогда, две недели назад, она лишь бегло пробежала его глазами. (Не в характере Нины Ревской было медлить с принятием решения.) Она медленно развернула лист бумаги, стараясь не смотреть на вложенную в письмо фотографию.

Я решился послать вам это письмо и фотографию после долгих раздумий. Вероятно, вы уже увидели мою фамилию в обратном адресе, возможно, даже вспомнили первое посланное мною письмо, которое я написал тридцать лет назад после нашей встречи. Тогда…

Щелкнул замок. Скрипнула, распахнувшись, тяжелая входная дверь.

— Добрый вечер! — раздался голос Синтии.

Эта жилистая женщина была родом из Вест-Индии. По вечерам она приходила к Нине, готовила ей ужин и задавала неудобные вопросы о здоровье, а днем работала дипломированной медсестрой в центральной больнице Бостона.

Заслышав голос Синтии, который из-за акцента, присущего жителям Карибского региона, казался несколько высокомерным, Нина засунула письмо и фотографию снова в конверт.

— Где вы, милочка?

Синтия часто называла ее милочкой, и Нина воспринимала подобное обращение как шутку.

— Я здесь, Синтия. Со мной все в порядке.

Нина положила конверт обратно в ящик. Было время, когда она сама заботилась о себе, обходясь без этого докучливого внимания… Но все это в прошлом. Уже больше года, как помощь Синтии стала неоценимой: отходя ко сну или принимая ванну, Нина не могла обойтись без медсестры.

Синтия была еще молода и встречалась с мужчиной по имени Билли. Вечерами, когда тот не работал, она ездила к нему. В такие дни, не желая пропахнуть кухней, она не готовила блюда с луком, чесноком, брокколи или брюссельской капустой. Если же смена Билли выпадала на вечер, Синтия не стеснялась в использовании ни лука, ни чеснока.

Нина слышала, как медсестра вешает пальто и несет в кухню пакет с продуктами. Положение было просто ужасным, особенно для человека, который еще недавно считал себя нестарым и вполне здоровым. В современном мире восьмидесятилетние пожилые люди нередко ездят по миру, отправляются в круизы или совершают утомительные пешие прогулки. Но некогда гибкое тело Нины теперь сковала неподвижность. Даже сегодня девушка, присланная устроителями аукциона, при виде Нининых опухших суставов не удержалась и спросила:

— Вы, должно быть, скучаете по балету?

Она выглядела испуганной. Молодые люди часто чувствуют себя не в своей тарелке, видя страдания стариков.

— Я скучаю, — ответила Нина. — Ежедневно я вспоминаю о чудесном чувстве танца.

Синтия опять позвала Нину, «угрожая» пересказать ей события прошедшего дня. Послышались приближающиеся к кабинету шаги. Белые медицинские туфли ступали мягко. Нина положила конверт подальше в ящик стола. Суставы пальцев ныли, когда она закрывала замок крошечным ключиком. Она не почувствовала облегчения. Ведь фотография все еще в столе.

Григорий Солодин увидел объявление на третий день нового семестра. Ему нравилось приходить на работу раньше восьми, когда на кафедре иностранных языков царила тишина, а секретарши еще не открыли главный офис. С полчаса деревянные коридоры, холодные оттого, что отопление по ночам отключалось, утопали в тиши. Никто не мчался вверх-вниз по узкой, стертой посредине мраморной лестнице. Здесь было куда лучше, чем дома, но все же непривычно тихо. Сидя на работе, Григорий мог спокойно почитать газету и выкурить сигарету, не опасаясь, что Эвелина начнет выражать беспокойство о здоровье его легких, а секретарша Карла, с преувеличенной брезгливостью морща носик, напоминать ему, что на территории университета официально запрещено курить. Карла и ее помощник Дейв заявятся в половине девятого и примутся барабанить по кнопкам принтеров и фотокопировальных устройств, которые немилосердно жужжат.

Григорий потянулся за зажигалкой. Курение сначала было средством забыться и успокоиться, когда болела Кристина, а теперь превратилось в привычку, в одно из немногих доступных ему удовольствий. Прекрасно понимая, что Кристина не была бы в восторге, видя мужа с сигаретой, Григорий не осмеливался курить дома. Сначала он думал, что сможет в любое время бросить эту пагубную привычку, но его увлечение затянулось уже на два года. Устроившись за столом, Григорий с наслаждением вдыхал приятный аромат первой затяжки. На нем был сшитый на заказ костюм, немного поношенный, но опрятный. Из кармана на груди выглядывал уголок носового платка. Этот костюм он заказал лет двадцать пять назад, когда только начинал преподавательскую деятельность. Тогда, стараясь выглядеть на год-два старше, Григорий отрастил бороду и стал курить трубку. Годы оказались над ним не властны. Ему уже стукнуло пятьдесят лет, а его густые спутанные волосы пока не собирались седеть или выпадать, лицо не было морщинистым. Высокий и стройный, Григорий сохранил частичку юношеской долговязости. Впрочем, вчера, давая интервью для университетской газеты прыщавому студенту-второкурснику, он был неприятно удивлен, когда тот очень серьезно спросил: «Что вы чувствуете, вступив в клуб пятидесятников?» За двадцать пять лет безупречной работы Григорий Солодин получил толстую авторучку темно-бордового цвета и подписанную ректором благодарность. Но стенографирующему в блокноте слова преподавателя студенту этого знать не следовало, поэтому Григорий, сверкнув глазами, ответил: «Ужас».

В общении со студентами он частенько напускал на себя суровость: лицо игрока в покер, суховатый голос, в котором слышен легкий, интригующий акцент. Студентам нравились его невозмутимость и саркастический юмор. Вполне возможно, им нравился даже сам Григорий Солодин, нравился как человек. В свою очередь, преподаватель старался полюбить их или, по крайней мере, не выказывать явной неприязни к студентам, их шокирующей необразованности и отсутствию хороших манер. Почему они сидят на занятиях, не снимая бейсбольных кепок с логотипом «Ред Сокс» и застегнутых на молнии спортивных курток? Они похожи на членов какой-то преуспевающей банды. В теплую погоду они щеголяли в резиновых шлепанцах на ремешке, которые сбрасывали в аудитории так, словно находились не в университете, а на пляже. Григорий воспринимал их поведение как еще одно доказательство того, что мир катится в пропасть. Еще не разуверившись в благородстве избранного им поприща, Солодин продолжал появляться в университете только в костюме. А может, причиной тому стала застарелая фобия, возникшая еще в молодости: забыть по рассеянности переодеться или прийти в аудиторию в тапочках.

Затянувшись, Григорий развернул свежий номер «Глоуб». Как всегда, одна чернуха: президент намерен начать очередную войну, вторую за два года. Сюрприз ожидал его в разделе, посвященном вопросам культуры: «Балерина Ревская выставила на аукцион свои украшения».

Из груди Григория вырвался тихий вздох. Какое разочарование!

Хотя со времени написания письма прошел уже почти месяц, он не оставлял надежды, что сближение возможно. А вместо этого — аукцион.

Ну что же… Другой реакции ждать от нее было бы наивно. Вот уже два года, как желание объясниться с ней вкупе с горем от потери близкого человека занимало все его помыслы. Но он боялся очередной неудачи и старался отогнать воспоминания о пережитом, пока наконец не сдался и не сел писать письмо. И вот — полное фиаско! Им не суждено объясниться. Сближение невозможно.

Он начал читать статью, но мысли путались, а сердце неслось вскачь, как десять лет назад, когда он в последний раз видел Нину Ревскую на бенефисе Бостонского балета. Григорий был в огромном фойе театра «Вонг», а она, стоя на верхней ступени длинной мраморной лестницы, произнесла небольшую, но идеально составленную речь о важности спонсирования денег в искусство. Бывшая балерина высоко держала голову и выглядела несколько скованной в движениях. Ее темные, несмотря на возраст, волосы были стянуты на затылке в тугой узел. Рядом с Григорием, держа его под руку, стояла Кристина. В свободной руке у нее была флейта. Они стояли позади толпы, собравшейся у подножия лестницы. Во время своей речи Нина непроизвольно вздрогнула. Видно было, что каждое движение дается ей с трудом. Глядя, как директор театра помогает ей спуститься по парадной лестнице, Григорий подумал: «А что, если подойти к ней?» Но он, конечно же, не отважился. А потом Кристина увлекла его в сторону, туда, где блистала молодая кубинская балерина, новая прима труппы, уже прославившаяся своими пируэтами…

Григорий с раздражением бросил газету на стол. Ее желание избавиться от столь милых сердцу украшений продиктовано исключительно стремлением никогда больше не видеться с ним.

Отодвинув стул, Григорий поднялся на ноги. Это пощечина ему — ни больше ни меньше. И за что? «Она ведь даже меня не знает…»

Минуту назад казавшийся уютным кокон его офиса перестал быть таковым. Поняв, что бесцельно ходит из угла в угол, Григорий взял себя в руки, сорвал с вешалки пальто, натянул перчатки и выскочил из кабинета. Вниз по узкой лестнице, прочь из этого здания…

В университетском кафе утренняя смена уже приступила к работе. За прилавком худая девушка с выкрашенными в черный цвет волосами подавала кофе и огромные рогалики. Возле одного из круглых столиков собралась компания честно относящихся к учебе студентов старших курсов. В глубине зала о чем-то спорили несколько преподавателей-совместителей. Сделав заказ, Григорий огляделся с видом человека, потерпевшего полное поражение.

Девушка за прилавком ловко захлопала длинными ресницами, подавая ему большой кусок шоколадного торта. Взяв кружочек вощеной бумаги, на котором лежал торт, Григорий почувствовал себя виноватым. То же чувство вины, что и в случае с курением. Кристина не одобрила бы его выбор. Он подумал о покойной жене и о том, что был бы готов на все ради возвращения ее к жизни.

— Григорий!

Золтан Ромхани сидел за столиком у окна. Полиэтиленовые пакеты с книгами и бумагами — под рукой.

— Иди сюда! Садись! — сделав призывный жест, крикнул он Григорию и склонился над записной книжкой, быстро и неразборчиво что-то записывая.

Несмотря на возраст и дрожь в руках, Золтан писал очень быстро. В последний год он занялся составлением воспоминаний о бегстве из Венгрии после подавления восстания 1956 года[3] и последующих годах художественных исканий в Лондоне, где был не последней фигурой в андеграундном искусстве и литературе.

— С новым годом, Золтан!

— А ты не ошибаешься, Григорий?

— Разве мой блеф настолько очевиден?

— Нет. Ты как всегда подтянут, но, по-моему, выглядишь немного уставшим.

Григорий не смог сдержать смеха. О том, что он выглядит уставшим, говорит человек на четверть века старше, к тому же отличающийся слабым здоровьем. Рождественские праздники Золтан провел в больнице, набираясь сил после пневмонии. А в прошлую зиму старик поскользнулся на льду и во второй раз сломал ключицу.

— Ты смутил меня, Золтан. Мне еще рано уставать от жизни. Просто сегодня с утра я чувствую себя не в своей тарелке. Я очень рад, что встретил тебя здесь. У тебя вполне здоровый вид.

Как ни странно, но из всех своих коллег Григорий ближе всего сошелся с человеком на целое поколение старше. По крайней мере, это было куда естественнее, чем поведение некоторых преподавателей, выпивавших в пабах со студентами.

Глубокие морщины на лице, мешки под глазами, дрожащие руки, пушок седых волос на макушке голого черепа… Во внешности Золтана не осталось ничего от прежнего героя, символизирующего западные этические ценности, от молодого поэта-эмигранта в одежде с чужого плеча, от гордости и силы духа восточноевропейской литературы.

— Мне уже лучше, — сказал Золтан. — Я люблю раннее утро. А ты?

У старика был ужасный акцент: жесткая венгерская артикуляция, сглаженная британской певучестью.

Григорий сел рядом с ним.

— Я ненадолго. В половине девятого у меня занятия.

— А у меня только в час.

— А-а…

Григорий постарался скрыть свое недоверие. По кафедре ходили слухи, что в этом семестре только два студента записались на курс, который вел Золтан, и поэтому было принято решение вообще не проводить занятий.

— Поэзия и сюрреалисты, — сообщил венгр. — Двое студентов-энтузиастов. Ходили слухи — ты ведь в курсе? — что мой предмет могут исключить, но на прошлой неделе я предложил студентам продолжать занятия в любом случае. Они согласились. Кому нужны официальные зачеты? Меня восхищает их энтузиазм!

— Они лучше знают, что принесет им больше пользы.

Эти студенты понимали, что шанс послушать лекцию профессора, лично знавшего многих поэтов, стихи которых они изучают, выпадает лишь раз в жизни. Отрывистые замечания, которыми то и дело сыпал Золтан, содержали не только скучные умствования, но и первоклассные анекдоты из жизни людей искусства. Первая книга стихов Золтана Ромхани была переведена на английский язык популярным британским поэтом вскоре после переезда венгра в Лондон. В мгновение ока Золтан стал европейской знаменитостью, по крайней мере в среде интеллектуалов, новым «ужасным ребенком», денди, со всегдашней самоуверенной улыбкой и сонным выражением прищуренных глаз. Григорий видел его фотографии в переизданиях, ставших теперь достоянием букинистов. Золтану не суждено было превратиться в настоящую знаменитость, тем не менее его имя неизменно фигурировало в мемуарах художников, драматургов, коллекционеров произведений искусства, хореографов, музыкантов и звезд эстрады своего времени. Рядок там, параграф здесь, но без Золтана было никак не обойтись. Заинтересовавшись, Григорий осторожно прозондировал содержание пока еще не написанных воспоминаний. Кроме упоминаний имен Мэри Квант, британского дизайнера-модельера, создательницы мини-юбки, и Сальвадора Дали его поразила загадочная фраза венгра, брошенная мимоходом: «А-а, Ринго[4]… У него были такие длинные ресницы».

Причиной неприятностей Золтана стали новые веб-сайты, на которых студенты обсуждают и оценивают своих преподавателей. Распространилось мнение, что классы старого профессора трудные и странные, похожие скорее на продолжительные дискуссии, к которым приходится готовиться заблаговременно. Он требовал от своих студентов не только читать произведения, но и уметь их анализировать, обдумывать, разбирать, даже додумывать. Поэтому студенты советовали своим товарищам держаться от курсов, которые читал Золтан, подальше.

Григорий не поддался искушению заглянуть на сайт, чтобы узнать, что говорят студенты о нем. Он вообще старался держаться подальше от Интернета. Его наиболее смелая авантюра, связанная с Интернетом, имела место много лет назад, когда Григорий Солодин купил через виртуальный магазин номер журнала «Хэллоу» за 1959 год, в котором была помещена статья, посвященная драгоценностям Нины Ревской. Четыре разворота с серьгами, часиками, ожерельями и браслетами. Большинство из этих украшений были подарками от почитателей, иностранных дипломатов и известных ювелиров. Фотография янтарного браслета и сережек на третьей странице являлась косвенным доказательством того, о чем Григорий давно уже подозревал. Он хранил журнал в своем кабинете, в верхнем ящике картотечного шкафчика, где лежали его заметки о русской литературе, в папке с названием «Короткая проза XIX века».

Теперь, когда драгоценности будут выставлены на аукцион, к чему все эти доказательства?

Должно быть, он непроизвольно вздохнул.

— С тобой все в порядке, Григорий? — с беспокойством спросил Золтан.

— Да, нормально. Не волнуйся.

Роль убитого горем вдовца можно играть год, может немного дольше, но потом она наскучивает. Что же касается известия об аукционе, то Григорий решил не слишком переживать по этому поводу. С некоторых пор непрекращающаяся болтовня Карлы и Дейва вместе с постоянными попытками Эвелины, к которой он относился только как к другу, выманить его на прогулку либо пойти вместе в кино или театр навели Григория на мысль, чего от него ожидают. Многие мужья, схоронив жен, утешаются через год, максимум полтора, находят новых подружек, успокаиваются и больше не ходят мрачными и печальными. Григорий и сам вот уже больше года как перестал носить на одежде маленькую розовую ленточку на булавке, полученную в больнице. Когда исполнилось два года со дня смерти Кристины, он снял с пальца обручальное кольцо. Теперь эта золотая безделица лежала на маленьком подносе рядом с заколками для галстуков, которые он не носил. Пришло время взбодриться и перестать выглядеть занудой.

— Жаловаться не на что, — сказал он Золтану.

— Чем помогут жалобы, если случилось горе? Но в мире много странного и причудливого. Никогда не знаешь, что преподнесет жизнь в следующий раз.

Глаза Золтана смеялись, но улыбка его была кривой.

— А как дела у тебя? — спросил Григорий.

— Доедай-ка свой торт, а то клюешь его, словно ешь с чужой тарелки.

Григорий улыбнулся. Золтан говорил правду. Надо смириться и продолжать жить дальше.

«Не зацикливайся… Не зацикливайся…»

Григорий поймал себя на том, что утвердительно кивает собственным мыслям. Ему не нравилось свое душевное состояние. Он потерпел фиаско. Когда-то он уважал Нину Ревскую, а она… Почему она его боится? Это бессмыслица. Он потерпел поражение и сдался.

Нет, он знает, что делать. Почувствовав себя лучше, Григорий доел торт. Золтан снова принялся записывать что-то в блокнот, но потом оторвался, взглянул на Григория и неожиданно серьезно сказал:

— Мы должны поговорить, и как можно скорее.

Григорий помолчал и спросил:

— А чем мы сейчас занимаемся?

Золтан сердито тряхнул головой и прошептал:

— Не здесь.

— А-а…

Григорий оглянулся. Никто, кажется, не прислушивался к их разговору. Он стряхнул со стола крошки.

— Я позвоню тебе домой.

— Нет, нам надо встретиться.

Озадаченный Григорий пожал плечами.

— Хорошо, скажешь когда. А сейчас мне надо уходить.

Он поднялся и натянул перчатки. Золтан чуть заметно кивнул. Два завсегдатая кафе, раньше сидевшие за соседним столиком, шепотом обменялись какими-то словами и пересели подальше от них. Григорий понял, что это из-за Золтана. Они приняли его за бродягу: грязные полиэтиленовые пакеты, отлично сшитые, но покрытые пятнами широкие габардиновые брюки, обтрепанный по краям шелковый галстук. Это Америка, страна равных возможностей! Здесь уважаемого поэта могут по ошибке принять за бездомного.

— Хорошо, Золтан! До скорого!

— С нетерпением жду, — откликнулся венгр.

Григорий не мог припомнить, когда в последний раз он с нетерпением чего-то ждал.

Когда-то он был молод и полон надежд. Григорий до сих пор помнил жесткий на ощупь брезентовый рюкзак, с которым приехал из Принстона. Лямки были длинными и узкими. Он так и не смог привыкнуть к ним. Рюкзак покрывали пятна, оставшиеся после «встреч» с многочисленными лужайками, тротуарами и полами. Он помнил, как воняла его футболка после долгих часов, проведенных в грейхаундском автобусе. Ужасно хотелось есть, а он все шел и шел по авеню. Ему уже исполнилось девятнадцать лет: высокий, долговязый, растрепанные, давно немытые волосы. Григорий сошел не на той остановке. Идти пришлось долго — куда дольше, чем он предполагал. Ему понравился тенистый парк посреди авеню. Трава как длинная зеленая ковровая дорожка. Единственными большими городами, которые он до того посетил, были Париж и Нью-Йорк. По сравнению с ними старые здания Бэк-Бэя, престижного жилого и торгового района Бостона, казались причудливыми, но одновременно солидными. Впрочем, тогда все его помыслы занимал лишь один адрес, один дом. Крутые ступени крыльца, кованые железные перила. Массивная, покрытая резьбой дверь подъезда чуть приоткрыта. Григорий глубоко вздохнул и вытер ладони о штаны. Не помогло. Потом он достал из кармана платок и вытер пот со лба.

Зайдя в вестибюль, он вытащил из рюкзака большой светло-желтый конверт, в котором хранились различные «доказательства», нашел интерком и нажал нужную кнопку. Все свои надежды он возложил на эту маленькую кнопочку.

С конвертом в руках он стоял неподвижно, погруженный в море собственных мечтаний.

— Да?

Ее голос звучал несколько настороженно.

Григорий заговорил по-русски. Назвал себя.

— Как вас зовут? — тоже по-русски спросила Нина Ревская.

Она казалась растерянной, но не раздраженной.

— Григорий Солодин. Мои родители знали ваших соседей. В Москве.

Ему не хотелось говорить всей правды.

— У меня к вам важный разговор. Это не займет много времени, — подумав, добавил он.

— Подождите, я спущусь, — твердо сказала Нина.

Он с нетерпением ждал ее прихода. Сердце немилосердно билось в груди. Через стеклянную перегородку Григорий наблюдал за дверью лифта, но она так и не открылась. Женщина появилась неожиданно. Вместо лифта она воспользовалась лестницей. Ее движения были исполнены грации. Длинная шея. Изящные руки. Она с любопытством смотрела на Григория через стекло. Совершенный овал лица. Стянутые в тугой узел черные волосы. Рано постаревшая кожа кистей рук и набрякшие суставы совсем не гармонировали с ее обликом в целом. Женщина приоткрыла дверь.

— Так кто вы? — спросила Нина Ревская по-русски.

Женщина слегка улыбалась. Возможно, ее забавляли его юность и растерянность.

На этом Григорий обычно прерывал поток своих воспоминаний. Дальнейшее было крайне неприятно.

Лот № 12

Платиновая брошка в виде бабочки с бриллиантом и ониксом. Чистая платина. Крылья сделаны из шести орнаментальных пластин черного оникса, общей массой 27,21 каратов. Тельце бабочки состоит из вставленных в гнезда европейских бриллиантов, общим весом приблизительно 7 каратов. Филигранная каемка по краю булавки. Длина — 2 дюйма, ширина 1 1/2 дюйма, вес — 11,5 грамма. Клеймо «Шрив, Крамп энд Лоу». Цена — $ 8.000—10.000.

Глава вторая

Было решено, что Вера и ее бабушка переедут жить в Ленинград, к дяде и тете девочки. Это было сообщено в той не терпящей возражений манере, в которой взрослые объявляют свои решения детям.

Такое, как знала Нина, часто случается с детьми, чьи родители внезапно уезжают. Тогда приезжают незнакомые люди и поселяются в твоей комнате. То же ожидает и Нину, если ее маме неожиданно придется уехать. «А вдруг мне все же позволят остаться с бабушкой?» Нина утешала себя этой мыслью, провожая с мамой на вокзал Веру и ее бабушку.

Стоял теплый солнечный день. Второе сентября. Завтра в школу. Улицы вновь полны прохожими. Люди возвращаются после летних отпусков. Коротко подстриженные волосы мальчиков делают их лопоухими болванчиками. Волосы девочек заплетены в косички и украшены бантами.

На железнодорожном вокзале народу много. На перроне, от которого отходит Верин поезд, яблоку негде упасть. Всюду люди и старые плетеные корзины…

Нине было жаль, что им не суждено учиться вместе в школе при Большом театре. Ее мама и Верина бабушка о чем-то разговаривали в сторонке.

— Я получила телеграмму, — прошептала Вера.

У Нины от удивления округлились глаза. Она еще ни разу не видела настоящей телеграммы.

— Когда?

Из кармана пальто Вера вытащила хрустящий четырехугольник бумаги и повернулась спиной к взрослым, защищая свой «великий секрет».

— Видишь?

Слова были напечатаны посредине листа бумаги. Краткое, но от этого еще более задушевное послание: «МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ ВЕРОЧКА БУДЬ ПОСЛУШНОЙ МАМА И ПАПА».

Вера гордо смотрела на подругу.

— У них очень важная работа, поэтому им пришлось уехать.

То же самое сказала Нине ее мама. Девочка поверила.

Вера еще раз взглянула на телеграмму, прочла ее про себя, сложила и спрятала в карман.

Громкий лязг. Горячий, пропитанный угольной вонью воздух. Поезд, выпуская клубы пара, подошел к платформе.

— Отойди, — сказала бабушка Вере. — Сейчас люди будут выходить. Посмотри, во что превратились твои волосы.

Бледные от старости руки бабушки пригладили ее каштановые косы, заправив непослушный локон за ухо.

— Время прощаться, девочки, — поднимая багаж, твердо сказала Нинина мама.

Вера не плакала, только смотрела, как бабушка с трудом поднимается на подножку вагона. Никто ей не помог. Нина тоже сдержала слезы, когда толпа оттолкнула ее от вагона, в котором исчезла ее лучшая подруга. Мама говорила, что они смогут писать друг другу письма и так поддерживать дружбу.

По дороге домой Нина все думала и думала о поезде, увозившем Веру.

Они остановились у почтового отделения, и мама попросила ее пойти занять очередь за хлебом.

Булочная находилась за углом. Нина побежала туда и встала в конце длинной молчаливой очереди. Ей нравилось наблюдать за тем, как продавщица считает на счетах. Деревянные «косточки» быстро щелкали, скользя по проволоке. Очередь продвигалась медленно. Вдруг Нина вспомнила, что мама забыла дать ей деньги, и побежала на почту.

Там Нина сразу же увидела маму, но та ее не заметила. Мама была слишком занята. Прижав телефонную трубку к уху, она диктовала:

— Будь послушной, дорогая Верочка! Любим тебя. Мама и папа.

Нина развернулась и выбежала на улицу под слепящее сентябрьское солнце. Ей хотелось расплакаться, закричать, рассказать первому встречному о том, что она увидела. Какая ложь! Какой бессовестный обман! Но потом Нина сообразила, что ее мама по-настоящему любит Веру, что эта чудовищная ложь — ради нее.

Стоя у входа на почту, она старалась унять стук своего маленького сердца.

«Хорошо, что Вера уехала, — убеждала она себя. — Теперь она не узнает того, что узнала я».

Телефонный звонок прервал течение ее мыслей. Телефон звонил почти ежечасно, но Нина решила не поднимать трубку. Должно быть, опять эти ювелиры с Чарльз-стрит. Нина никого не хотела видеть. Она слишком устала, чтобы с кем-то разговаривать. Последние несколько ночей выдались на редкость тяжелыми. Боль вместо сна. Синтия все старалась уговорить ее регулярно принимать таблетки.

Со своего поста у окна Нина разглядывала наметенные недельной непогодой глубокие сугробы. Украшенные праздничной иллюминацией деревья вдоль аллеи серебрились изморозью. На другой стороне авеню припаркованные машины сгрудились у снежных куч. Нина любила сидеть в гостиной. Эта комната стала ее любимой из-за высоких окон, дававших много света. Да и акустика здесь была замечательная, а Нина любила послушать музыку. Единственный недостаток этого места заключался в щели в среднем окне, через которую холодный воздух проникал в помещение. Два года назад верхнее стекло умудрилось опуститься на добрый дюйм, но Нина решила не беспокоить никого жалобами. В теплые месяцы года она эту щель даже не замечала. Исключение составляли ветреные дни, когда сквозняк зловеще шевелил венецианскими жалюзи.

Сегодня жалюзи были подняты. Увядший коричневый лист, словно последний привет осени, пробрался в щель между рамой и стеклом, скользнул вниз и тихо опустился на подоконник. Нина долго смотрела на него, потом протянула руку и озябшими пальцами дотронулась до тонюсеньких прожилок.

Почему никто, кроме нее, не замечает щели? Этот вопрос казался Нине очень важным. К ней редко приходили гости. Синтия была, пожалуй, единственным человеком, который подолгу засиживался в этой комнате, громким голосом задавая множество вопросов, в то время как в кухне готовилась еда. Уборщицы — Мария и ее команда безымянных шумных помощниц, которые раз в три недели в спешке носились по комнатам, — слишком торопились, чтобы замечать мелочи. Вряд ли хоть одна из них снизошла до того, чтобы протереть подоконник.

А больше посетителей и быть не могло. Последний раз она принимала гостей лет десять назад. За долгие годы, проведенные в Бостоне, Нина так и не смогла ни с кем близко сойтись. Настоящих друзей у нее не было. Были, конечно же, знакомые и коллеги по работе, но настоящих, близких сердцу друзей, как те, в Париже и Лондоне, в этом городе у Нины не было. Она вспоминала русскую подругу Таму и дорогую Ингу, «девушку из Берлина», как она ее до сих пор называла. Ну, еще был Шепли, которого она знала — подумать только! — уже лет сорок. Но после его переезда в Калифорнию они почти не общались.

Как и Вероника в Англии, Шепли был поклонником ее таланта, постепенно ставший ей другом. Молодой адвокат-балетоман завоевал расположение Нины Ревской небольшими подарками и почтительным обращением. Его внимание не было навязчивым или излишне альтруистическим. Напротив, Шепли отличался умом и сдержанностью в проявлении своих чувств. Даже Нине, которая старалась выбросить из головы первую треть своей жизни, но так и не привыкла доверять людям, Шепли понравился с первого взгляда. В ее воображении он по-прежнему оставался худощавым молодым человеком со спокойным голосом. Каждый раз, когда Шепли навещал ее в Бостоне, — а случалось это не чаще одного раза в год, — Нина испытывала неловкость, видя перед собой вместо юноши седого старика, которому перевалило за шестьдесят.

Шепли так и не встретил любовь своей жизни. Когда десять лет назад болезнь Нины впервые заявила о себе, он стал навязчиво заботливым и услужливым, превратившись в нечто среднее между любимым племянником и слугой. Он возил Нину на своей машине к врачу и в лабораторию на анализы, регулярно навещал ее и часто приглашал в гости. Но восемь лет назад Шепли переехал в Калифорнию, поближе к Роберту. Нина смирилась с его отсутствием, только иногда скучала о нем, особенно после очередного визита. Обычно они пили чай в «Четырех сезонах» и ходили смотреть на товары, выставленные в «Саксе». Нине ничего покупать не хотелось, к тому же в общественном месте она чувствовала себя беззащитной. Шепли готовил жаркое, пек пироги и замораживал еду про запас. Потом они весело болтали и рассказывали друг другу анекдоты. Приподнятое настроение пребывало с ней еще несколько дней после его отъезда, а потом жизнь снова превращалась в рутину.

С Тамой они познакомились в 1970 году. Она была на десять лет младше Нины и тоже родилась в Советском Союзе. Бывшая журналистка часто звонила ей из Торонто и жаловалась на жизнь. Впрочем, все ее жалобы отличались несерьезностью и веселили Нину, которой приятно было поболтать на родном языке.

Шепли звонил ей не реже, чем Тама, но говорил настороженно, словно справляясь, жива ли Нина или скоро присоединится к большинству своих сверстников. Пожилая женщина подозревала, что с момента ее болезни их отношения стали своеобразным крестом для Шепли. Конечно, он заботился и волновался о Нине, но груз ответственности был слишком тяжелым. Шансов на выздоровление у нее не было, и с этим следовало смириться. Дальнейшая жизнь Нины была бы проблематичной без посторонней помощи, поэтому Шепли вмешался и нанял Синтию. Нина вовсе не испытывала желания умирать. Она интересно проводила время, слушая радио и читая газеты, — она выписывала «Бостон глоуб» и «Лондон таймс». Каждый день она выбирала новый альбом из своей обширной коллекции: Шепли установил в квартире аудиосистему и регулярно присылал ей новые записи ее любимых музыкальных сочинений. Сегодня она слушала свежую аудиозапись струнных секстетов Баха. Если бы только этот проклятый телефон перестал трезвонить! Нина продолжала игнорировать звонки.

Одиночество ее не тревожило. Нина могла часами смотреть в окно, слушая общественное радио Би-би-си. Она наслаждалась уединением, часами, проведенными в огромной квартире, наслаждалась своей свободой. В детстве у нее не было собственного угла или своего шкафчика, все было общим. И ни секунды, чтобы побыть наедине с собой. Нина жаждала одиночества. Ей нравилось ездить в инвалидной коляске по пустынным комнатам и, лежа ночью в постели, слушать доносящиеся снизу голоса случайных прохожих или шелест автомобильных шин.

Вторжение в личную жизнь — так Нина называла про себя связанную с аукционом газетную шумиху и докучливые звонки последних дней — угрожало разрушить ее душевное спокойствие. После разговора с Дрю воспоминания о пережитом не оставляли ее. Даже сейчас Нина чувствовала, как они крадучись подбираются к ней, готовясь к очередному нападению. Она пыталась отвлечься Брамсом и видом, открывающимся из окна. Тщетно! Когда телефон вновь затрезвонил, ее терпению пришел конец.

Нина подкатила кресло-качалку к столику с мраморной столешницей и подняла трубку.

— Алло!

— Здравствуйте, миз Ревская! Это Дрю Брукс из «Беллера».

Нине очень хотелось повесить трубку, но она сдержалась и любезно спросила:

— Как поживаете?

— Хорошо. Спасибо. У нас тут возникло непредвиденное обстоятельство…

Сердце Нины замерло.

— Наш клиент, пожелавший остаться неизвестным, принес украшение, которое идеально подходит к вашим серьгам и браслету. Прибалтийский янтарь с вкраплениями. Оправа и клеймо идентичны вашим. Владелец утверждает, что его кулон не только изготовлен тем же ювелиром, но в прошлом составлял с вашими серьгами и браслетом один набор.

Нина затаила дыхание.

— Миз Ревская?

— Нина.

— Да, Нина. Наши оценщики изучили все три украшения и, хотя полной уверенности в подлинности кулона нет, считают, что идентичность оправы и клейма делают заявление его владельца вполне правдоподобным.

— А если оценщики ошибаются? — медленно выговаривая слова, спросила Нина.

— Ну, экспертиза драгоценностей — вообще сложное дело. Все слишком шатко, как у нас принято говорить. Цепочки с застежками легко поменять, и иногда ювелиры заменяют драгоценные камни в оправах. Мы собираемся отправить кулон в лабораторию. А вдруг это не прибалтийский янтарь, а подделка? Я звоню, чтобы узнать ваше мнение. Что вы знаете о происхождении этого набора? Понимаете, владелец кулона хочет выставить его на аукцион вместе с вашими украшениями. Это будет тоже пожертвованием. Невероятная удача, правда?

— Я ничем не могу вам помочь. У меня есть янтарный браслет и сережки к ним. Вот и все! Украшения довольно редкие, неординарные.

— Мы подумали, что, возможно, у вас когда-то был и кулон. Или вы хотя бы знаете, был ли он вообще.

— Не думаю. Я владею браслетом и серьгами с пятьдесят второго года. Я вывезла их из России.

— Оценщики выдвинули предположение, что эти драгоценности могли быть фамильными, передаваемыми из поколения в поколение. Возможно, их когда-то разделили.

Голос Нины зазвучал суше:

— Оценщикам виднее.

— С янтарем возникает масса проблем. Поскольку камни образуются естественным образом, без вмешательства ювелиров, почти невозможно доказать, что данный экземпляр был когда-то частью того или иного набора. Информация о некоторых особенно изысканных украшениях есть в архивах, но без даты и серийного номера найти ее невозможно.

Нина немного успокоилась.

— Я ничего не знаю.

— Хорошо. — Голос Дрю стал строже. — Я просто хотела убедиться, что вы ничего… не забыли.

Кровь прилила к щекам Нины.

— Я старая, но еще не впала в маразм!

— Нет-нет… Конечно, нет! Я имела в виду совсем другое.

— Вы, мисс Брукс, должны знать: балерины никогда ничего не забывают. Я помню каждый балет, каждое движение. Я прекрасно помню, как и при каких обстоятельствах ко мне попало то или иное украшение.

Конечно, физическая память, мускульная память не совсем то, на что намекала Дрю, но Нине очень уж хотелось поставить эту девчонку на место.

— Да, конечно. — Отрывистый вздох в трубке. — Все в порядке. Я просто надеялась, что вы что-то знаете. Если вдруг вы все же что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните нам.

— Хорошо.

— А пока наши эксперты сделают все возможное, чтобы установить происхождение кулона и подтвердить или опровергнуть заявление его владельца. С такой оригинальной оправой это не так уж трудно. Если доказательства будут достаточно надежными, мы бы хотели включить кулон в каталог. Конечно, мы уведомим участников аукциона о том, что кулон только предположительно является частью набора…

Нина промолчала.

— Наши оценщики — высококлассные специалисты.

— Я не сомневаюсь в этом, но из собственного опыта знаю, что люди склонны… — она помедлила, подбирая нужное слово, — …ошибаться.

Секунду Дрю молчала, потом сказала:

— Это уникальное произведение ювелирного искусства, такое же уникальное, как ваши браслет и серьги. Они вполне могут оказаться из одного набора. Похожесть вкраплений просто ошеломляет. Я уверена, что ваши янтарные украшения привлекут внимание не только людей, влюбленных в драгоценности, но и серьезных коллекционеров. Это существенно повысит конкуренцию, что, в свою очередь, принесет куда больше денег в фонд… — Дрю помедлила, ожидая реакции со стороны Нины, и добавила: — К тому же владелец кулона желает сохранить анонимность. Это само по себе достаточно необычно и поможет привлечь внимание потенциальных покупателей и создать аукциону дополнительную рекламу. Больше людей — больше денег, которые будут перечислены в фонд…

Нина поняла, к чему клонит девушка.

— Да, вы правы, — сказала она устало. — До свидания.

Когда недовольный голос Нины Ревской наконец смолк, Дрю повесила трубку и глубоко вздохнула. Потом машинально стерла каплю кофе, застывшую на краешке кружки. Она прекрасно понимала, что глупо обижаться на клиента, но не могла успокоиться. Этот аукцион значил для нее больше, чем остальные. И дело не только в любви к балету. Дрю очень интересовало ее «русское происхождение», о котором она, в сущности, почти ничего не знала. Заинтересованность помогала ей не обращать внимания на то, что вся работа снова свалилась на ее плечи, а Ленора, как обычно, порхает вольной птицей. Не желая рисковать любимой работой, Дрю редко выражала свое недовольство вслух. Если отрешиться и посмотреть на происходящее с чуть иного угла зрения, раздражающие обстоятельства могут показаться даже забавными. Такой же подход, как оказалось, применим и в других жизненных обстоятельствах.

Проглядывая список дел на сегодня, она торопливо подчеркивала карандашом те из них, которые не должны были занять слишком много времени. Если не повезет, то на урегулирование некоторых из этих дел понадобятся недели. Экспертиза янтарных украшений была делом трудоемким и поэтапным. Справочник клейм русских ювелирных украшений, как и следовало ожидать, куда-то затерялся. Пришлось заказывать в библиотеке новый. Хотя Ленора утверждала, что приблизительная дата изготовления определена с высокой точностью, Дрю надеялась, что клейма помогут определить, из какой партии происходят эти украшения. Тогда, вполне возможно, она сможет доказать, что кулон и драгоценности Ревской первоначально составляли одно целое. Нет ничего лучше удовлетворения, которое испытываешь, разгадав сложную загадку. В мире и так слишком много неясного и неустойчивого.

Словно услышав мысли Дрю, Ленора склонилась над ней: волосы небрежно собраны на затылке в шиньон, две длинные обесцвеченные накладные пряди обрамляют лицо.

— Как дела у моего лейтенанта?

Год минул с того времени, как Дрю стала младшим компаньоном фирмы, а Ленора по привычке продолжала называть ее «мой лейтенант».

— Я только что дозвонилась Нине Ревской и сообщила ей о кулоне.

— Отлично.

Но Ленора уже отвернулась и с отсутствующим видом любовалась своим отражением в зеркале. Казалась, она даже не услышала ответа подчиненной. Впрочем, в глубине души Дрю не могла не восхищаться самообладанием начальницы, ее непринужденным поведением. Она любила наблюдать за Ленорой во время аукциона. Та двигалась быстро и плавно, мягким голосом, в котором угадывался акцент выпускницы частной британской школы, отдавала распоряжения, флиртовала с потенциальными покупателями, ловко манипулируя их страстью к коллекционированию, и те зачастую доводили сумму до заоблачных высот.

— Когда ты начнешь составлять сопроводительный текст? Мне бы хотелось увидеть, что ты сможешь накопать.

— Сейчас этим займусь.

На самом деле Дрю уже приступила к написанию заметок, которые вместе с краткой биографией Нины Ревской будут выпущены в виде брошюры, дополняющей каталог.

Развернувшись, Ленора поплыла, словно подгоняемая ветерком. Иронически улыбнувшись, Дрю отдала ей честь.

Когда четыре года назад она нашла эту работу, Ленора в шутку стала называть ее «мой лейтенант». Тогда ей не было еще и тридцати. Шло время. Дрю стукнуло тридцать два, и морщинки в уголках глаз уже не придавали ее улыбке прежнего очарования. В прошлом месяце с ее голосом что-то случилось. Он стал более глубоким, немного надтреснутым, словно нечто непонятное произошло с гортанью. Дрю совсем не понравилось подобное «возмужание» голоса. Недавно девушка за прилавком «Данкин Донатс» назвала ее «мэм». После этого Дрю прямиком направилась в универмаг «Нейман-Маркус» и купила там малюсенький тюбик лосьона для лица, который ее лучшая подруга Джен превозносила прямо-таки до небес. Прозрачная липкая жидкость обошлась Дрю в двадцать пять долларов. Впрочем, Джен разбиралась в косметике. Пару месяцев назад она втерла пахнущий жевательной резинкой крем в волосы Дрю, желая придать ее внешности «мягкости», сфотографировала подругу и, не спросив согласия, разместила ее анкету на сайте знакомств.

Дрю только посмеялась над хитростью подруги. В конце концов, Джен пыталась ей помочь. Своего жениха она тоже нашла на сайте знакомств. Дрю даже несколько раз сходила на свидания, скорее из интереса, чем с твердым намерением найти мужа. Ее единственная любовь оказалась эфемерной, наивной, сродни самообману. Хотя со времени развода прошло уже четыре года, только в последнее время Дрю начала избавляться от груза вины. Она все еще чувствовала душевный дискомфорт из-за того, что разбила Эрику сердце, но теперь считала свое поведение вполне обычным: многие люди совершают ошибки, после которых вынуждены рвать узы, которые поклялись перед алтарем хранить до конца жизни. Дрю не нравилось, что ее родители, хотя и жили теперь далеко, продолжали выказывать в отношении дочери какую-то мстительную жалость.

Помог и отъезд Эрика. После двух лет сердитого молчания и короткого периода полных негодования писем он по электронной почте уведомил свою бывшую, что полюбил другую. Не преминув заявить, что лишь временным помешательством можно объяснить тот факт, что Дрю развелась с ним, Эрик назвал свою новую подружку «уравновешенным человеком без причуд», которая «хорошо знает, что ей нужно от жизни». В прошлом месяце мать Дрю, которая, несмотря ни на что, осталась с бывшим зятем в хороших отношениях, проговорилась дочери, что Эрик сменил место работы и теперь переезжает в Сиэтл. Женщина, которая «хорошо знает, что ей нужно от жизни», едет вместе с ним.

Сейчас Дрю как никогда прежде замечала скоротечность времени. Она превратилась из девушки в женщину, даже не осознав, как это произошло. Мудрости за прошедшие годы не прибавилось, да и во всем остальном никаких перемен к лучшему. После переезда в Бостон Дрю поселилась в крошечной квартирке, расположенной в престижном жилом районе Бикон-Хилл. Подобно капелькам крови, вытекающей из небольшой ранки, квартплата увеличивалась медленно, но постоянно. При этом каждый год прибавлял новые треснувшие половицы, пятна на стенах и трещины на потолке. Только переехав в старинное здание, Дрю была счастлива начать все с чистого листа. В прошлом осталась их общая квартира в Хобокене, полная свадебных подарков. Среди них были огромные простыни, толстые полотенца египетского хлопка, ножи французской фирмы «Лагиоль» и даже кофеварка, которой они с Эриком так ни разу и не воспользовались. «Новая» мебель Дрю была далеко не новой и нуждалась в небольшом ремонте: поцарапанные колченогие стулья и стол, испачканный серой краской. На распродаже в гараже частного дома она купила перетянутый резинкой набор разнородных вилок, ложек и ножей. Она отказалась от телевизора и машины. Жизнь, которую вела теперь Дрю, убедила Эрика и других в том, что у нее не появилось другого мужчины, что она разрушила свой брак не из-за эгоизма или желания лучшей жизни. Время доказало, что она ни в ком не нуждается и способна довольствоваться малым. Дрю радовалась тому, что способна сама заменить перегоревший предохранитель. Чувство гордости вызывали у нее и скромная посуда, и книжный шкаф, выставленный за ненадобностью на тротуар и подобранный ею, и купленные на распродаже полотенца и бокалы для вина.

Джен считала, что подруга занимается самобичеванием, но Дрю действительно нравилось это непритязательное, спокойное существование. Человек, как она теперь понимала, нуждается в ограниченном количестве материальных благ, нескольких близких друзьях и одной страсти, причем эта страсть необязательно должна распространяться на другого человека. Въезжая, Дрю купила добротное покрывало темно-фиолетового цвета, рассчитанное на двуспальную кровать, хотя и не думала, что оно когда-нибудь пригодится. Дрю продолжала верить в настоящую любовь, но считала, что с ней ничего подобного больше не случится. В первые проведенные в Бостоне годы она приглашала привлекательных мужчин разделить тишину и одиночество ее квартиры, но потом перестала. Покрывало выгорело и стало пыльно-бордовым. Каждый раз, перестилая постель, Дрю напоминала себе, что неплохо было бы купить новое.

По правде говоря, она старалась держаться от людей подальше — во всяком случае, от большинства людей. Даже выйдя замуж, Дрю подспудно понимала, что не чувствует себя частью «команды», что она и Эрик — отнюдь не партнеры. У них было много общих друзей по колледжу, но после развода Дрю разорвала отношения почти со всеми. Иногда, проталкиваясь к свободному сиденью в вагоне метро, съедая ленч за узкой стойкой закусочной или бегая по утрам (два раза в неделю, за исключением зимнего периода) по Чарлз-стрит, Дрю ловила себя на мысли, что смотрит на окружающих как на чужаков, которых ей не суждено понять. Она и себя чувствовала незнакомкой, отделенной от окружающего мира и людей непробиваемой стеной.

Джен считала, что в ее теперешнем состоянии повинно то, что Дрю была единственным ребенком в семье, что она росла независимой, привыкшей жить сама по себе. Отсутствие братьев и сестер сделало ее замкнутой, и только с матерью она могла поддерживать доверительные отношения. Ее отец отличался молчаливостью. Лишь после того как Дрю окончила колледж и начала работать, отец заинтересовался ее судьбой, часто расспрашивал ее о делах, словно говорил не с дочерью, а со случайным знакомым — соседом за столиком в кафе или пассажиром в соседнем кресле самолета. Поэтому, как безапелляционно утверждала Джет, Дрю и не нуждается в общении.

«Возможно, она права», — поворачиваясь к экрану компьютера, подумала Дрю.

ВВЕДЕНИЕ

ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ УКРАШЕНИЙ

Во времена, когда Нина Ревская танцевала в Большом театре, правительство ее страны завело дела на две трети населения. К моменту бегства балерины из СССР оно убило почти пять миллионов своих граждан. Для каждого нормального человека эта цифра кажется немыслимой. Вместе с другими вещами Ревская вывезла из Советского Союза произведения ювелирного искусства потрясающей красоты…

Дрю помедлила, собираясь с мыслями. По правде говоря, она не могла придумать, с чего начать. Дрю подозревала, что в заверениях Нины Ревской, что она ничего не знает о происхождении драгоценностей, мало правды. Смешно думать, что человек, хвастающийся своей памятью, тем, что помнит каждое па любого балета, ничего не знает. Дрю помнила, как повысился голос старушки, как звенело ее рокочущее «р» и свистели носовые гласные. (Впрочем, акцент Нины Ревской не был таким уж сильным, а ее английский язык отличался правильностью.) Ее нежелание разговаривать о кулоне озадачило Дрю. Не менее загадочным казалось неожиданное появление Григория Солодина.

Григорий заинтриговал Дрю. От него веяло какой-то тайной. Высокий стройный мужчина. Широкий задумчивый лоб. Печальные глаза. Густые, несколько растрепанные, словно у мальчишки, волосы. Даже сейчас перед глазами Дрю стояло его напряженное, резко очерченное лицо. Губы двигались медленно, словно с трудом выговаривая слова чужого языка. У Григория был легкий, трудно определимый акцент, во всяком случае не русский, — в этом она была уверена. Когда Дрю поинтересовалась, есть ли документы, которые могут подтвердить, что кулон раньше принадлежал Нине Ревской, он поджал губы, словно желая их прикусить. На скулах заходили желваки.

— Извините, но документов у меня нет.

Дрю привыкла к подобному поведению клиентов. Она любила загадки и тайны, связанные с работой. Кто смастерил это пианино? Кто написал этот портрет? Попадались и маленькие семейные тайны. Сестры, распродающие коллекцию флакончиков из-под духов покойного отца, рассказали диаметрально противоположные версии истории семьи. В коробке для сигар отца обнаружились коллекционные сигары. За нежеланием Григория Солодина объяснить, каким образом кулон попал в его руки, что-то стояло.

Старательно избегая многозначительных намеков, Дрю вежливо, но настойчиво задала мужчине интересующий ее вопрос, но в ответ услышала:

— У меня этот кулон всю жизнь. Определенные обстоятельства убедили меня в том, что когда-то он и янтарные украшения Нины Ревской составляли одно целое. Возможно, в прошлом она владела этим кулоном.

По мнению Дрю, Григорий никак не мог быть старше пятидесяти лет. Он гораздо младше Нины, человек другого поколения. За всем этим скрывалась какая-то тайна. Дрю подозревала, что этих двух людей объединяет не только русское происхождение и теперешнее место проживания. Вот только никто из них не хотел ей ничего рассказывать.

Если бы с Григорием разговаривала не она, а Ленора, то дело, вполне возможно, на этом и закончилось бы. Тайны не волновали ее начальницу. Ее привлекала внешняя сторона преуспевания: успешно проведенный аукцион, блистательное шоу, управление прибыльным бизнесом. Дрю, напротив, больше завораживали истории, которые она слушала, общаясь с клиентами — малоизвестной натурщицей, работавшей с Группой восьми[5], или джазовым музыкантом, владевшим трубой, на которой однажды играл Майлз Дэвис[6].

Первоначально ювелирные изделия не особенно интересовали Дрю. Изучая в колледже историю искусств, она увлекалась живописью, графикой и даже мечтала стать смотрителем музея. Получив диплом, она работала некоторое время в галерее Челси и проходила практику в «Сотбиз»[7], пока не нашла более высокооплачиваемую работу. Работа в «Беллере» просто первой подвернулась под руку, когда брак распался и Дрю ужасно захотелось поскорее уехать из Нью-Йорка. Пересмотрев свои профессиональные амбиции в соответствии с новыми жизненными обстоятельствами, Дрю стала одним из экспертов «Антикварных гастролей»[8]. Разъезжая по стране, она радостно сообщала хозяевам, что акварель, найденная ими на чердаке, стоит не меньше тысячи долларов. Через пять месяцев она получила повышение, став заместителем Леноры. Дрю снова пришлось приспосабливать свою мечту к действительности: она начала заниматься на курсе корреспондентского обучения по геммологии[9].

Единственной драгоценной вещью, которую Дрю носила, был гранатовый перстенек, купленный ею три года назад. Из-за небольшого изъяна в камне она оказалась единственной претенденткой и выиграла свой первый аукцион. На приобретение перстня Дрю истратила деньги, оставленные ей бабушкой. Гранат был маленький, округлой огранки, державшийся на кольце белого золота с помощью небольших крапанов. Дрю носила перстень на безымянном пальце правой руки как напоминание о покойной бабушке Рите, с которой она иногда мысленно «разговаривала». Бабушка оказалась единственным человеком, которого не шокировало желание Дрю развестись с Эриком. «Ты просто переросла свой брак», — заявила бабушка Рита. Она понимала и поддерживала внучку. А потом она умерла.

Иногда Дрю воображала, что «слышит», как бабушка разговаривает с ней. Она прекрасно помнила акцент старушки, а вот несколько выученных слов напрочь стерлись из памяти. Мама Дрю приплыла в Америку еще ребенком и сознательно разговаривала исключительно на английском. Со смертью бабушки Риты финский язык быстро выветрился из памяти ее внучки.

Оторвав взгляд от гранатового камня, Дрю вслух перечитала написанное:

— Введение. История происхождения украшений…

Нина Ревская отрицает, что кулон когда-либо принадлежал ей. Бывшая балерина и Григорий Солодин, очевидно, не виделись друг с другом или, по крайней мере, притворяются, что никогда не встречались.

Дрю очень заинтересовали отношения этих двух людей, точнее, связь между тремя янтарными украшениями. Если повезет, она сможет раскопать, что к чему.

Ухватившись за эту мысль, Дрю опустила пальцы на клавиатуру и напечатала: «Бриллианты, возможно, и лучшие друзья девушек, но в случае с Ниной Ревской…».

Дрю остановилась в ожидании вдохновения и… нажала «Delete».

И снова шел снег. За ночь выпало пять дюймов. Утром по радио транслировали заявление мэра Мэнино, утверждавшего, что, хотя на дворе еще только январь, Бостон израсходовал все средства, выделяемые бюджетом города на уборку снега. Потом диктор неуместно радостным голосом объявил, что температура упадет до минус двух градусов по Фаренгейту, а с учетом коэффициента резкости погоды — до минус десяти.

— Американцы предпочитают знать температуру с точностью до градуса. Так они определяют, мерзнуть им или страдать от жары, — вслух произнес Григорий.

Войдя в кухню, он испытал знакомое разочарование, не найдя там Кристины. Конечно, это было нелепо, но каждый раз, переступая порог кухни, Григорий представлял себе покойную жену, которая, сидя на стуле, попивает кофе без кофеина, одновременно проверяя пачку контрольных работ по английскому языку для студентов-иностранцев, или ест йогурт. Кристина относилась к той категории людей, что просыпаются рано и без сожаления выбираются из теплой постели.

Григорий налил стакан холодного томатного сока, сделал глоток и отправился за газетами, оставленными почтальоном на крыльце. Один из заголовков на первой странице гласил: «Интрига в аукционном доме». Чуть пониже меньшим шрифтом было набрано: «Таинственный спонсор жертвует уникальную драгоценность. Ажиотаж растет».

В голове Григория ясно прозвучал голос Кристины: «Я не могу не испытывать к ней неприязни».

— Ну, не будь слишком строга, — обычно возражал он жене, когда речь заходила о Нине Ревской.

Повинуясь чувствам, Григорий всегда ее защищал, понимая, каких усилий стоит его жене не попробовать самой объясниться с Ревской. Именно это соображение мешало ему раньше довериться будущей жене. Он не испытывал неловкости или ложного стыда, полностью доверял Кристине, но понимал, что людям ее склада трудно стоять в стороне и не вмешиваться. Она была прирожденной оптимисткой, из тех, кто считает, что стакан наполовину полный, а не наполовину пустой. Кристина специализировалась в педагогике — науке, наиболее склонной к идеализму. Она даже подумывала о том, чтобы получить степень магистра, изучая сферу социальных проблем. Сперва Григорий рассказывал ей лишь сухие факты о своих родителях, усыновлении, детстве в России, переезде в Норвегию, Францию, а потом, когда ему исполнилось девятнадцать лет, в Америку. Только после шести месяцев совместной жизни, взяв у Кристины слово не вмешиваться в его дела, Григорий набрался смелости и рассказал ей о балерине Ревской.

«Она должна быть тебе благодарна, ведь ты единственный человек в мире, потративший время на перевод стихотворений Ельсина на английский язык. И их даже напечатали! Как можно быть настолько равнодушной к творческому наследию собственного мужа? Не понимаю!»

«Кристина, мой любимый адвокат, как мне тебя не хватает!»

Одержимость Ниной Ревской имела и свои приятные стороны. Интерес к личности ее мужа, поэта Виктора Ельсина, постепенно превратился в литературоведческое исследование его поэзии. Когда посторонние люди, не осведомленные о его отношениях с женой поэта, интересовались, почему Нина Ревская не помогает ему в изучении творчества Ельсина, Григорий, сохраняя видимость полного равнодушия, отвечал:

— Поймите, это было трудное для нее время… Я вполне понимаю чувства Ревской: она не хочет, чтобы ей напоминали о… некоторых событиях. Это все равно, что открыть ящик Пандоры. Работа ученого в этом отношении подобна работе следователя, а она, я в этом уверен, совсем не жаждет вспоминать прошлое.

Когда его спрашивали, а просил ли он Нину Ревскую помочь ему в исследовании творчества ее мужа, Григорий отвечал:

— Нет, зачем? — Если собеседник не удовлетворялся ответом, он добавлял: — Она в курсе, что я перевел его стихотворения, но… у Ревской не сохранились архивы Ельсина.

Бывшая балерина и вправду утверждала, что у нее нет никаких личных вещей или бумаг Виктора Ельсина. Григорий решил, что она говорит правду. В конце концов, перед многими учеными возникают подобные трудности. Не только биограф, но и любой исследователь рано или поздно натыкается на человека, стоящего между ним и предметом его исследования. Это составляет часть работы. Григорий считал, что правда, заключенная в поэзии Виктора Ельсина, стоит больше книг и заумных статей о личности и творчестве поэта, которые он написал или еще напишет, больше докладов, которые он делал на различных научных конференциях. По сравнению с разочарованием, которое Григорий испытал в первый раз, будучи молодым, неискушенным жизнью студентом колледжа, недовольство ученого и профессора, которым он стал через много лет, было просто пустяковым.

Он помнил, как стоял тогда в вестибюле и ждал, пока Нина Ревская спустится вниз…

Для переводчика важны сами стихотворения поэта. Их вполне хватало, чтобы поддерживать неослабевающий интерес Григория к творчеству Виктора Ельсина. Даже в них, читая между строк, можно было найти ответы на некоторые из тревожащих его вопросов. Со стороны все эти потуги выглядели довольно смешно. Григорий Солодин отдавал себе отчет в том, что его считают заслуживающим жалости, мелким и не особенно эрудированным кабинетным ученым, который занимается совершенно бесполезной работой.

Нажать на кнопку интеркома было для юного Григория не легче, чем взорвать бомбу…

Он зажмурился. Если бы он знал правду! Нельзя стать самодостаточной личностью, не зная историю собственного рождения.

Григорий вздохнул.

Кулон отправлен в лабораторию.

— Надо удостовериться, что это не коралл или… имитация, — при личной встрече сказала ему молодая женщина из «Беллера».

Григорий находил ее деловитую манеру вести переговоры очень приятной и умиротворяющей.

— Это лишь для проформы, — заверила она. — Такая оправа очень редко встречается. Мы почти уверены, что это настоящий янтарь, но Ленора любит время от времени заявлять, что два десятилетия в этом бизнесе научили ее сомневаться даже в самых уважаемых коллекционерах. В любой коллекции может завестись черная овца.

— Черная овца? — с тревогой в голосе переспросил мужчина.

— Ну… фальшивка, подделка… Любой человек может стать жертвой обмана.

Обмана! Григорий подумал о том, что это вполне возможно. Столько лет самообмана!

— Особое беспокойство вызывают янтарные украшения, созданные относительно недавно, — продолжала объяснять женщина. — Викторианцы любили дарить на память ювелирные украшения. Янтарь с застывшими в нем насекомыми считался особым шиком. Спрос был просто огромен, поэтому неудивительно, что вскоре стали появляться подделки. Ваш янтарь не вызывает никаких подозрений, просто мы хотим указать в каталоге, что он прошел экспертизу. Если повезет, в лаборатории даже определят место его добычи. Прибалтийский янтарь отличается особым химическим составом.

Наверное, впервые за всю жизнь Григорий взглянул на кулон как на творение не столько рук человеческих, сколько природы. Творение это имеет свою историю, далекую от людских чаяний и забот. Раньше мужчина относился к нему исключительно как к подсказке, способной помочь найти ответ на терзающий его вопрос.

Григорий и раньше втайне стыдился своего фетишизма. И дело было не только в том, что кулон — женское украшение. Просто слишком большие надежды он возлагал на этот предмет. Слишком шаткими были все его предположения. Лишь Кристина знала правду.

Сидя рядом с любимой на полу комнаты, которую много лет назад он снимал в большом обветшалом доме, примостившемся на набережной Кембриджа, Григорий открыл Кристине все, что собирал по крупицам долгие годы, и показал то, что считал «доказательством». Она осторожно прикоснулась к янтарю и погладила его, словно он был живым существом.

— Какое странное и завораживающее чувство он вызывает! — держа кулон на ладони, сказала Кристина. — Можно мне его надеть?

Почему он так удивился? Или возможность того, что кулон можно использовать по назначению, никогда раньше не приходило ему в голову?

— Конечно, — испытывая неловкость, ответил Григорий.

Кристина, казалось, не заметила его нерешительности и, нагнувшись, отвела волосы в сторону. Григорий долго возился с застежкой, но наконец справился. Его руки гладили ее шею, нос улавливал аромат розового мыла, которое Кристина покупала в Чайна-тауне.

— Готово, — сказал он.

Девушка повернулась, и он сразу увидел, что кулон ей не идет. Кристина и сама это поняла.

— Я ношу только серебряные украшения, — стоя перед высоким, прикрепленным к двери зеркалом, сказала она. — Золото не подходит к цвету моих волос. Янтарь, вижу, тоже.

Григорий рывком поднялся с пола, встал за спиной подруги и нежно ее обнял. То, что на шее его любимой этот старый, овеянный тайной кулон, действовало молодому человеку на нервы. Утешало одно: Кристина была так далека от всего, что связано с его прошлым! К своему удивлению, он увидел в зеркале лишь двух влюбленных.

С этого дня вопросы, казавшиеся раньше жизненно важными, отошли на второй план. Совместная жизнь с Кристиной затмила минувшее, создала новое прошлое и новую реальность, где не было места старым тайнам. Она знала его как облупленного.

Кристина…

Григорий залпом допил томатный сок. За два года, прошедших со времени смерти жены, призраки прошлого напомнили о себе в полную силу. Сползание в пропасть происходило медленно, но постоянно. Ему срочно надо вернуться назад и попытаться найти себя.

Григорий поставил пустой стакан в раковину.

В это время Кристина обычно смотрела на часы, говорила, что ей пора идти, и на прощание целовала его в губы. Он помнил, как из ее рта пахло кофе.

Отогнав воспоминание, он надел пальто и перчатки, собираясь с духом перед выходом на мороз.

Лот № 16

Старинная брошь из лавового камня. Проба золота — 14 каратов, 56 золотников согласно русской пробе. На броши изображен собор Василия Блаженного. Сохранилась подлинная коробочка с надписью на кириллице. Цена — $ 1.500—3.000.

Глава третья

Телефон трезвонил и трезвонил. Сначала это были журналисты из «Бостон глоуб» и «Геральд трибюн», потом настало время аутсайдеров — ТАБ, «Феникса», не говоря уже о парнях, работающих на региональные теле— и радиостанции. И все из-за второго пресс-релиза «Беллера». Можно подумать, что во всем Массачусетсе больше ничего не происходит. Ничего не попишешь, это Бостон, город, где люди привыкли делать из мухи слона. Местные репортеры, словно ищейки, унюхали НОВОСТЬ… Вначале Нина отделывалась от назойливых звонков лицемерной, но ставшей универсальной фразой «Без комментариев», но с каждым разом ее голос звучал все менее и менее уверенно. Она теряла контроль над ситуацией.

— Вы догадываетесь, кто может быть анонимным владельцем кулона?

— Без комментариев.

— Вы удивлены, что незнакомый вам человек владеет частью принадлежащего вам янтарного набора?

— Без комментариев.

Потратив почти день на разговоры по телефону, Нина вдруг поняла, что сваляла дурака. Ей нужно просто выключить телефон. Обнаружив маленький выключатель, она ощутила себя ученым, сделавшим гениальное в своей простоте открытие. Полтора дня Нина наслаждалась тишиной, пока Синтия не увидела, что телефон выключен. Она неодобрительно фыркнула, выпуская воздух через сжатые зубы, и прочла Нине длинную лекцию о безопасности и правилах работы в службе по уходу за престарелыми людьми. А когда звонки возобновились, стала выражать свое неудовольствие из-за того, что Нина не брала трубку.

На следующий день Синтия сказала:

— Милочка, дайте им одно интервью, и я уверена, что они от вас отстанут.

— Я всю жизнь только тем и занималась, что раздавала интервью.

Ревская понимала, что весь сыр-бор из-за того, что она «их» прима. Другие в прошлом знаменитые балерины жили в Нью-Йорке, Париже, на Майорке. Нина была единственной бостонской балетной примой, но это не оправдывало назойливости журналистов. Ей совсем не хотелось разговаривать с каким-нибудь несчастным писакой из «Вустер-телеграмм-энд-газет». В последние дни она стала излишне болтливой. Иногда Нина ловила себя на том, что говорит не то, что хочет сказать. Во всем она винила таблетки: они не только расслабляют тело, но и развязывают язык. После приема таблеток Нина болтала с Синтией гораздо дольше обычного. Однажды она поймала себя на том, что рассказывает медицинской сестре о своей квартирке в Лондоне, словно она ее давняя подруга.

— Пока вы храните молчание, — не унималась Синтия, — они будут вам звонить. Дайте им то, что они хотят, и вас оставят в покое. — Увидев, что Нина задумалась над ее словами, она добавила: — Дайте эксклюзивное интервью.

Вот почему Нина согласилась на интервью Четвертому каналу новостей. Все устроилось само собой: она просто ответила согласием на очередной звонок.

Синтия, узнав, что Джуна Хенеси и ее команда приедут следующим вечером снимать Нину для телевидения, поздравила свою подопечную и даже заметила:

— Вот Билли удивится, когда услышит!

Джуна Хенеси несколько десятилетий проработала репортером на новоанглийском Четвертом канале в сфере культуры и сама стала знаменитостью. Синтия сказала, что она была последним журналистом, бравшим интервью у Розы Кеннеди, матери президента Джона Ф. Кеннеди, перед ее смертью. Нина удивленно приподняла брови, мышцы лица еще подчинялись ей.

— Думаю, она и меня собирается вогнать в могилу.

К чести Синтии, она обладала чувством юмора.

— Интуиция подсказывает мне, что вы гораздо крепче.

В день приезда телевизионщиков Синтия вместо медицинской формы надела блестящие черные брюки и обтягивающий фиолетовый свитер. Губы ее были накрашены розово-лиловой помадой. Нина решила не обращать внимания на эти изменения. К Джуне Хенеси, двум операторам, звукотехнику и худому хмурому продюсеру она отнеслась с таким же напускным равнодушием. Телевизионщики устанавливали прожектора, отражающие панели и микрофоны, а продюсер, скрестив руки на груди, отдавал приказы. Нину напудрили и нарумянили, и она сидела на диване, обложенная по настоянию Синтии маленькими бархатными подушечками. Единственное, что волновало ее, — ответы на еще не заданные вопросы.

Джуна, присев возле Нины, спросила:

— Вас не удивляет, что янтарный кулон, который так хорошо сочетается с вашими украшениями, оказался в Соединенных Штатах, а не остался в России?

Нина выдержала небольшую паузу.

— Загадка, конечно, но всякое бывает… Украшения из одного набора может постигнуть разная судьба. Кулон могли украсть или продать в комиссионном магазине… Или, отчаявшись, отдать… ну, в качестве взятки, например… Вы понимаете?

Яркий свет, струившийся из-за головы первого оператора, больно слепил глаза.

— Взятки?! — несколько театрально удивилась Джуна.

Нина поняла, что журналистка заинтересовалась.

— В Советском Союзе взятки были обычным явлением.

Джуна многозначительно кивнула — несильно, но достаточно заметно для второго оператора.

— Вы упомянули кражу. Думаете, кулон украли?

— Вполне возможно. Браслет и серьги достались мне от мужа. Они принадлежали его семье, но во время Гражданской войны многие ценности… исчезли.

Последнее заявление, по крайней мере, соответствовало правде.

— Какая трагедия!

Лицо Джуны приняло выражение глубокой скорби. Второй оператор взял его крупным планом.

— Ваш муж погиб…

— Согласно официальной версии, да.

— Ужасно, действительно ужасно!

Джуна покачала головой, и копна ее покрытых лаком волос качнулась из стороны в сторону.

— И когда вы сбежали, то взяли эти замечательные украшения с собой…

— Было очень рискованно и трудно вывезти их из России. Нина слышала, как «шелестят» линзы камеры первого оператора, которую он навел ей на лицо.

— Это ведь не просто драгоценности, а памятные подарки! — Брови Джуны с надеждой приподнялись. — Конечно, они великолепны, безумно оригинальны и стоят более миллиона, но для вас они обладают, прежде всего, духовной ценностью. Они принадлежали семье мужа, и после его гибели эти янтарные украшения — единственная память о нем, которая у вас осталась.

Джуна выглядела воодушевленной.

— Да, — тихо сказала Нина. — Это все, что осталось от мужа.

В 1947 году ей исполнился двадцать один год. Уже три года, как Нина танцевала в труппе, пять — если считать военное время. Когда коллектив Большого театра эвакуировали на Волгу, она осталась в филиале. Нина стала одной из двух выпускниц, принятых в основной состав. Мечта воплотилась в жизнь, но это не было для нее полной неожиданностью.

С момента приема в хореографическое училище Нина выделялась среди других учениц. Она никогда не жаловалась на бесконечные репетиции — десять лет плие и релеве. Ягодицы всегда плотно сжаты. (На первом же занятии преподаватель сказала: «Представьте, что там у вас зажат трамвайный билет. Не дайте ему упасть на пол».) Десять лет шассе по наклонной поверхности деревянного пола, периодически сбрызгиваемого из леек. Десять лет запотевших от влаги и человеческого пота окон. Постоянная ноющая боль. Начиная от первого года учебы, когда в стайке других маленьких девочек в белых платьях она, завидев проходящего по коридору взрослого, должна была делать реверанс, и до последнего, когда одевалась в черное трико и обтягивающие каждую мышцу на ноге белые колготы, Нина Ревская спокойно воспринимала критические замечания преподавателей, их ежеминутные поправки и казавшиеся несколько унизительными прикосновения. «Отведи плечи немного назад». «Подними подбородок выше». Нину ободряли их чуть завистливые, одобряющие реплики, тень удовольствия, мелькавшая на лицах, когда ученица вращалась на месте или прыгала. «А теперь прыжок баска. Покажи все, на что ты способна». То, что все преподаватели помнили ее по имени, доказывало: они выделяют Нину среди сверстниц. Еще маленькой девочкой, без каких-либо связей или протекции, она участвовала в массовках во время оперных представлений или получала детские роли в балете: мышки, цветка, пажа… Постепенно ее мускулы наливались силой, сухожилия удлинялись, тело становилось сухопарым, а позвоночник — гибким. Каждое ее движение было выверенным и филигранным. Но главными достоинствами, выделяющими Нину из массы, были самопожертвование, честолюбие и самодисциплина. Она занималась до седьмого пота, не обращая внимания на ручейки солоноватой жидкости, скатывающиеся по лицу, шее, рукам и груди. Над ней просто довлела тирания самосовершенствования. Она хотела узнать собственные физические возможности, расширить их несмотря на усталость и боль в теле. Нина полностью выкладывалась на занятиях и часто оставалась после их окончания, отрабатывая тройной пируэт до тех пор, пока ее лицо не становилось красным как помидор. Она даже набивала руку в раздаче автографов, словно это могло способствовать ее будущему успеху.

К концу войны Нина Ревская стала солисткой.

Оглядываясь назад, она понимала, что ее успех закономерен. На пути к нему Нина преодолела сотни преград, выдержала придирчивых экзаменаторов и строгих преподавателей, перенесла ушиб коленной чашечки правой ноги и не проходящие мозоли на пальцах ног. Они с мамой все еще ютились в маленькой комнатке большого дома с пыльным внутренним двориком, но Нина жила теперь совершенно другой, далекой от повседневности жизнью. Благодаря упорству, изнурительной работе над собой и счастливому стечению обстоятельств она занималась тем, что любила больше всего на свете.

Стоял декабрь. Ночная тьма опустилась, словно ветер задул пламя свечи. Уже месяц грипп косил ряды балерин. Во время бесконечных представлений «Щелкунчика» половина танцовщиц и танцовщиков дрожали от лихорадочного жара и шмыгали носами. На сегодняшнем представлении из-за болезни отсутствовали три ведущие балерины, и Нина в последний момент узнала, что будет танцевать партию Феи Драже.

Тяжелый занавес упал, но пульс Нины продолжал учащенно биться…

Холодную гримерную она делила с Полиной. Обеих девушек недавно повысили, сделав солистками. Во внешности Полины, которая была Нининой ровесницей, в глаза бросались веснушчатая кожа, загнутые ресницы и длинная худая шея. Сегодня она танцевала партию Снежной королевы. В волосах балерины серебрилась мишура. Дрожащими руками Нина стянула потные колготы. Надо торопиться. Только бы не порвать шелк! Ответработник из министерства торговли заказал на сегодняшний вечер двух балерин для участия в приеме иностранной делегации. Из-за болезни прим первоначальные планы изменились. После утренней пятиминутки Нину и Полину уведомили о возложенном на них важном поручении: автомобиль с сопровождающими лицами отвезет их на государственную дачу высокопоставленного работника партийного аппарата.

— Вы должны понимать, какая честь вам оказана…

Конечно, она понимала. Выдающиеся балерины, актрисы, писатели, певцы и певицы были частыми гостями на правительственных приемах. Только недавно, в этом году, ее и Полину начали приглашать на подобного рода мероприятия.

Быстро ополоснувшись и припудривая лицо, Нина размышляла над замешательством, которое слышалось в словах директора. Конечно, это ее обязанность, ее долг работать на благо государства, вот только она ужасно устала сегодня, да и час поздний. На этой неделе она отработала двойную норму.

Даже покрытые канифолью пуанты начали разваливаться буквально на глазах.

— Я так волнуюсь! — укладывая розовые чулки и вязаные гамаши в сумку, сказала Полина. — Жаль, что мне нечего надеть.

— Они все равно увидят только наши сценические костюмы, — возразила Нина, хотя и сама стеснялась своей одежды.

У нее было только одно сносное платье. На прошлой неделе мама обшила края рукавов и низ пальто тесьмой, однако ткань на локтях так износилась, что просвечивала.

В последнюю минуту Нину осенило…

— Откуда это у тебя? — Полина, натягивая пальто с засаленными рукавами, удивленно подняла выщипанные брови.

— А ты как думаешь? Одолжила.

Вокруг плеч Нины была обернута пушистая шкурка белого песца, позаимствованная из костюмерной. Девушка потерлась подбородком о голову животного…

С собою они захватили вешалки со сценическими костюмами, пуанты, косметички с духами и губной помадой, авоськи с рожками для обуви, гамашами и спиртом для согревающей растирки. Снаружи их ждал дрожащий от холода мрачного вида мужчина в пальто с подкладными плечами.

Снег падал весь день. К вечеру посыпалась ледяная крупка. Пока они ехали в длинном черном ЗИСе, Полина не переставая жаловалась на плохую погоду. Раньше им не приходилось ездить в такой роскошной машине. Особенно это касалось Нины. Она только однажды сидела в автомобиле, когда к подруге приезжал двоюродный брат и приглашал девочек покататься на старом немецком «опеле». Нина с замиранием сердца думала о судьбе этого молодого человека. Его наверняка призвали в армию, и он мог или вернуться живым, или погибнуть, или, став безногим и безруким калекой, просить милостыню на улице. Она всегда подавала копейку-другую, когда видела такого несчастного. В ее память врезалась строка из какого-то стихотворения: «Лучше вернуться без рук, без ног, чем себя потерять».

Автомобиль остановился возле красивого серого каменного дома, очень опрятного: без обычных в послевоенной Москве следов облупившейся краски или прохудившихся балок…

В раздевалке они быстро натянули шелковые колготки и накрахмаленные пачки, сунули плотную промасленную бумагу в протершиеся почти до дыр носки пуантов. Они будут танцевать сольные танцы из «Лебединого озера». Еще в прошлом году Нина была всего лишь одной из четырех маленьких лебедей, но сейчас ей доверяли более ответственные партии. Например, pas de trois и танец Венгерской невесты в третьем акте. Но устремления начинающей балерины простирались гораздо дальше этого. Ей совсем не улыбалось так навсегда и остаться одной из порхающих в глубине сцены балетных статисток.

Танцевать пришлось в огромном, роскошном бальном зале на сколоченном из досок помосте, который был установлен на белоснежном мраморном полу. Нинино сердце учащенно билось. Ей казалось, что каждый сидящий в этом зале может услышать, как оно стучит. Во рту пересохло. Руки похолодели и онемели. Она видела тарелки, полные еды, и мужчин в темных костюмах. Эти люди облечены властью и занимают ответственные посты в правительстве. Среди присутствующих было несколько женщин в длинных платьях. Должно быть, жены ответработников. Заиграл пианист, и зрители превратились для нее в неясные, расплывчатые пятна. Ее тело, казалось, двигалось в ритме танца само по себе…

На помост поднялась Полина. Немного отдышавшись, Нина начала замечать пышное убранство зала: высокий сводчатый потолок, огромная буфетная стойка, множество свечей, фонариков и цветов. Как будто нужда, бедность, недоедание последних лет исчезли в мгновение ока. А ведь кто-то живет в этой роскоши! Звон посуды и столовых приборов сопровождал выступление Полины. Нина наблюдала за тем, как гости курят, чокаются и жуют, жуют, жуют…

По залу гуляли сквозняки, и Нинины ноги быстро замерзли. Полина закончила танцевать, теперь ее очередь. Танцевать на наскоро сколоченном помосте было очень трудно. Нина то и дело рисковала зацепиться за неровность и упасть. И все это время она слышала звон посуды и чавканье.

Все закончено. Сделав реверанс, балерины поспешили в импровизированную раздевалку.

— Ты видела, что они ели? — прошептала Полина, развязывая ленты пуантов.

Ее чулки были перепачканы грязью помоста.

Нина кивнула. Ее желудок свело от рези. Она не ела уже много часов, но только сейчас почувствовала, насколько голодна.

— Я узнала некоторых из них, — сказала Полина, снимая сценический костюм.

Ее руки и ноги порозовели от холода.

Нина тоже узнала нескольких сидевших в зале — заместителя министра иностранных дел с развивающейся седой шевелюрой и главу художественного совета. Они жевали, практически не обращая внимания на то, что происходило на помосте…

— Теперь они нас видели! — радостно воскликнула Полина.

Нина не разделяла энтузиазма подруги. Она не интересовалась политикой. Ей нравилось смотреть военные и военно-воздушные парады, но не более. Она уклонялась от посещения комсомольских собраний как могла, а пионеркой любила только красные галстуки и народные танцы. Даже сейчас у нее не хватало силы воли на то, чтобы досидеть до конца лекций по марксизму-ленинизму-сталинизму. Когда они ездили выступать на завод или в клуб, Нина редко присоединялась к пению патриотических песен в автобусе. Она вообще особо не интересовалась тем, что не было непосредственно связано с балетом.

Девушки только закончили переодеваться, как в двери постучал официант с приглашением от замминистра иностранных дел.

Полинины глаза округлились от неожиданности. Нина быстро накинула на плечи горжетку и, схватив маленькую дамскую сумочку, устремилась за официантом. По дороге в огромный бальный зал ее сердце немилосердно билось в груди. За время их отсутствия зажгли большую люстру, и в ее свете лица присутствующих уже не казались землистыми, да и в самом помещении заметно потеплело. Раскрасневшийся и веселый замминистра представил молодых балерин почетным гостям, приехавшим из Нидерландов. На жене голландского дипломата было платье необычного покроя. Когда она поднялась, чтобы пожать протянутую Ниной руку, ткань зашелестела, словно опадающая осенью листва.

— Нина Тимофеевна Ревская! Наша Бабочка!

На прошлой неделе вышла газетная статья, в которой ее сравнивали с бабочкой: «Ее жизнерадостность и кажущаяся невесомость временами создают иллюзию, что Нина Ревская порхает в воздухе. В каждом ее движении — не только физическое, но и эмоциональное совершенство».

Гости что-то сказали переводчице, седоволосой, явно чем-то встревоженной женщине, которая перевела их слова Нине. Звук чужой речи заворожил Нину, которая прекрасно понимала, что при других обстоятельствах даже непродолжительный разговор с иностранцами означает неизбежные проблемы с органами безопасности. Она с интересом разглядывала голландцев. Раньше она не встречалась с людьми, приехавшими из Западной Европы. Единственными зарубежными городами, которые она посетила во время гастролей Большого театра, были Будапешт, Варшава и Прага.

Бокалы наполнили шампанским.

— За вас! — провозгласил тост замминистра.

От его жены, невысокой женщины с горжеткой из лисьего меха, резко пахло чем-то приторным. Неужели это духи? Нина пользовалась «Крымской фиалкой», но ее запах выветривался почти мгновенно.

Следующий тост был за мир. Нина чокнулась со всеми, но в желудке было пусто, и алкоголь начинал брать свое. К счастью, их отвели к буфетной стойке. Полина не смогла сдержать восхищенного возгласа при виде холодного мяса, всевозможных салатов, копченого осетра, печеных яблок, черного и белого хлеба, блинчиков со сметаной, черной и красной икрой. Посреди всего этого изобилия стояло блюдо с наполовину съеденным гигантским лососем. Нина привыкла к постоянному чувству голода, но сейчас ее желудок взбунтовался. Карточную систему отменили только в этом месяце. Мама продолжала разводить молоко водой и заваривала вместо чая морковные очистки. Покупка на рынке нескольких подгнивших картофелин и двух-трех вялых корней пастернака была сродни подвигу. И теперь, глядя на все это изобилие, Нина не знала, что и думать. Балерин оставили одних. Никто не следил, как девушки жадно наполняют тарелки едой. Вдыхая кофейный аромат, Нина повесила сумочку на плечо и принялась намазывать хлеб настоящим маслом. Даже столовое серебро поражало своей роскошью. Нина намазывала масло толстым-претолстым слоем, руки ее дрожали, и вдруг она выронила нож.

— Удача, — сказала Полина, когда он с шумом упал на пол. — К тебе спешит мужчина. И ко мне. Я уверена, что сегодня встречу свой идеал.

Полина была суеверной.

Нина нагнулась, чтобы поднять нож.

— Откуда такая уверенность?

— У меня чутье на мужчин.

Полина часто влюблялась.

— Может, и тебе сегодня повезет, — скептически глядя на Нину, добавила она.

Полина знала, что ее подруга еще по-настоящему не целовалась с мужчиной. Поцелуи на сцене — не в счет. К своим партнерам Нина редко испытывала что-то, хоть отдаленно похожее на физическое влечение. К ней прикасались, ее поднимали на руках, подбрасывали в воздух, но она оставалась холодна и равнодушна к крепким от многочисленных приседаний бедрам мужчин, к их накачанным от постоянной физической нагрузки грудным мышцам. У Андрея, с которым Нина танцевала адажио, бедра напоминали бараньи ляжки.

— Ты уже увидела подходящую кандидатуру?

Вопрос Нины был скорее риторическим. Большинство их сверстников забрала война. Единственными здоровыми молодыми мужчинами, с которыми общалась Нина, были балетные танцоры, но даже среди них встречались такие, кто потерял зубы из-за цинги. Множество людей погибли или были выселены в Сибирь, если носили немецкие фамилии. Нинины полудетские мечты о храбрых парашютистах, летчиках и аквалангистах не имели ничего общего с действительностью. Сейчас вокруг них были высокопоставленные военные чины и партийные ответработники, члены Секретариата партии, годившиеся ей по возрасту в отцы или деды. Подали десерт, птифур со сливочным мороженым. Нина рассматривала иностранных дипломатов в идеально сидящих костюмах, которые с удовольствием его ели. Немыслимо, свой идеал среди них не найдешь! Согласно новому закону брак с иностранцем приравнивался к преступлению.

Ее соотечественники на фоне иностранцев казались ужасными неряхами: помятые пиджаки и закатанные брюки. Нина наблюдала за голландкой, чье элегантное платье и сияющие новые туфли разительно контрастировали с длинными пан-бархатными платьями и меховыми горжетками жен советских руководителей.

— Ты кого-нибудь узнаёшь? — спросила Полина, вытягивая шею.

— Нет. А-а, вот Аркадий Ловний.

Ловний был помощником министра культуры. Его лицо цветом напоминало жирный вареный окорок из гастронома. Аркадий постоянно широко и несколько загадочно улыбался, словно ему только что сказали что-то хорошее, но руки его, как заметила Нина, часто дрожали. Вот и сейчас Ловний приближался к ним с радостной улыбкой.

— Добрый день, девушки! — поправляя волосы дрожащей рукой, поздоровался он.

— А вот и вы! — весело ответила Полина, явно довольная тем, что знает, с кем разговаривает.

Вскоре она и Аркадий уже увлеченно болтали. Щеки Полины раскраснелись, так что даже веснушки стали не видны.

В паре метров от Нины разговаривали две пары. Одна из женщин показалась ей отдаленно знакомой. Точно! Ида Черненко, знаменитая дрессировщица. В жизни она выглядела значительно старше, чем на афишах. Вторая женщина была моложе: высокая грудь, длинные рыжеватые волосы, рука лежит на бедре с тайным умыслом подчеркнуть изящество талии. На безымянном пальце правой руки — сверкающее кольцо, вокруг шеи — янтарные бусы. Стоявший рядом с ней мужчина отличался от большинства присутствующих — гораздо моложе по возрасту, высокий и худой, а не низенький и толстый, как другие. Он совсем не походил на москвича. Мужчина, насколько Нина могла судить, рассказывал что-то смешное. С губ Иды Черненко и второго мужчины не сходила улыбка, глаза их искрились. На груди у дрессировщицы была огромная брошь, и, когда Ида расхохоталась, брошь заходила ходуном, словно маленький сердитый зверек.

— Перестань, прошу тебя, — попросил мужчина, щеки которого раскраснелись то ли от выпитого, то ли от смеха, — или я сейчас умру!

Молодая женщина лишь чуть заметно улыбалась остротам своего спутника. Красивый мужчина, вполне возможно, мог оказаться ее мужем. Квадратная челюсть, римский нос, роскошная шевелюра каштановых волос. Мешковатый костюм скрывал его худобу. Вряд ли он был на войне. Те, кто воевал, не выглядят такими здоровыми и довольными жизнью.

Мужчина заметил Нинин взгляд и широко улыбнулся. Он уже открыл было рот, но…

— Хорошо, что вы не ушли!

Лида Маркова, директор Государственного архива литературы и искусства, смотрела на Нину. Высокая грузная женщина с гортанным голосом и неухоженными волосами, в ушах серьги из стекляруса. Лида любила балет и искала общества начинающих балерин, которые еще не утратили юношеского задора.

— Как вы сегодня прекрасно танцевали!

— Спасибо, — поблагодарила Нина, глядя мимо Лиды на мужчину.

— Мне так нравится, как вы танцуете в «Коппелии». Вы прямо-таки светитесь изнутри.

Нина танцевала партию Молящейся, хотя втайне надеялась, что настанет день, когда она станет Сванильдой.

— Должна признаться, «Коппелия» — мой любимый балет. Я люблю, когда все хорошо заканчивается. Конечно, это несколько поверхностный подход к искусству, но я уверена: оптимизм сейчас просто необходим.

— Вы правы, — улыбнулась Нина и посмотрела туда, где еще секунду назад стоял худой мужчина, но тот исчез.

Сердце Нины тоскливо сжалось.

— Весь балет пронизан оптимизмом. Даже скрипка в конце радовалась.

От Лиды шел тот же тяжелый аромат, что и от жены заместителя министра иностранных дел. Какая-то парфюмерная композиция из фруктов и засушенных цветов. В этом запахе было что-то неуловимо знакомое.

— Ой! — воскликнула Лида Маркова. — Меня зовет муж.

Она кивнула ему, и горжетка, обвивающая ее шею, кивнула вместе с хозяйкой. Нина заметила, что местами мех свалялся.

Что напоминал ей этот запах? Вонь дохлого грызуна.

Обескураженная Нина опустила глаза, поглаживая мех позаимствованной ею горжетки.

— Пора идти, — прошептала Лида.

— Уже? — удивилась балерина.

Она еще не доела десерт. Быстро налив себе кофе, Нина в спешке отхлебнула его.

— Всего хорошего, — сказала Лида и поспешила к мужу.

Прихлебывая кофе, Нина наблюдала за тем, как партийные ответработники, словно по команде, направились к выходу. Мужчины со следами щетины на подбородке и в костюмах от московской швейной фабрики «Красная швея». За ними спешили их отвратительно пахнущие жены. Как в «Золушке», когда часы пробили двенадцать раз. У кофе был привкус цикория.

Рядом с Ниной женщина отдавала отрывистые приказания узкоглазой официантке. А вдруг это ее дом, а не министра иностранных дел? А если все это бутафория подобно великолепным декорациям Большого театра? Спектакль окончен, и зрителей выпроваживают из зала. Нина заметила, что висящие на окнах шторы довольно ветхие и в просвете между ними видны трещины на оконном стекле.

— Нет! — прошипела женщина сбитой с толку официантке.

Полина под руку с Аркадием Ловнием медленно двигались к выходу. Возможно, высокий мужчина и его красавица спутница направляются туда же. Нина торопливо намазала хлеб маслом и с жадностью съела. На ее тарелке осталась недоеденная лососина и кусочки осетрины, в вазочке из-под десерта растеклась розоватая лужица. На большом деревянном подносе высилась гора мандаринов. Нина взяла один. Он легко скользнул в ее ладонь — гладкий, прохладный, оранжевый. Ничего настолько яркого зимой не увидишь. Разве что пасторальные костюмы из «Щелкунчика». Ей вдруг вспомнилась мама, изо дня в день питающаяся кислыми щами и черным хлебом, и ее авоська с подпорченными овощами. Оглядевшись, Нина открыла сумочку и бросила туда мандарин. Взяв с подноса второй, она начала снимать с него кожицу. В воздухе поплыл сладковатый аромат. Поднеся мандарин к лицу, Нина вдохнула полной грудью.

— Хорошо очищает организм.

Рядом с ней стоял высокий красавец. Нинино сердце учащенно забилось. Что он успел увидеть? Девушка с кажущимся спокойствием продолжала очищать мандарин, потом протянула кожуру незнакомцу.

— Сожмите.

Мужчина осторожно взял шкурку мандарина, словно она была сделана из золота, поднес к лицу и зажмурился. Ноздри его чуть раздулись, губы сложились в улыбку. Нина подумала, что так, должно быть, он выглядит, когда спит и видит приятные сны. Ощущение причастности к чему-то интимному смутило ее. А если он заметил, как она спрятала мандарин? Нина опустила глаза.

— Возьмите, — протягивая мужчине половинку мандарина, сказала она.

Они ели молча. Сладкий сок пощипывал Нинин язык. Во рту разлилось немыслимое блаженство, а в голову закралась беспокойная мысль: «А где та красивая женщина?»

Съев последнюю дольку, мужчина улыбнулся так, словно они вместе участвовали в какой-то шалости. Улыбка была безмятежной, почти мальчишеской. Взрослые так не улыбаются. Казалось, беды и голод никогда не касались этого человека. Даже небольшая неровность зубов не портила общее впечатление от его красоты, а Нина находила в этом определенный шарм.

Набравшись храбрости, она тихонько спросила:

— Почему все расходятся?

Незнакомец едва сдержал смех.

— Вы, похоже, новичок на таких мероприятиях? — Понизив голос, он добавил: — Так заведено: приход обязателен, затем все напиваются по полной, а после десерта расходятся.

Откровенность мужчины придала Нине храбрости.

— А как же голландские гости…

— Вы и сами знаете, что дружелюбие по отношению к иностранцам чревато…

У мужчины был такой вид, словно он только что выдал остроумнейшую фразу.

— А-а, Виктор Алексеевич, вот вы где!

К ним подошел Владимир Фролов из политпросвета. Нина часто видела его в театре. Невысокий мужчина с мужественным, всегда улыбающимся лицом. Разделенные пробором волосы. Седина на висках.

— Мои поздравления! А-а, Бабочка, и вы здесь! Добрый вечер! Как замечательно, что вы еще не ушли! — Фролов взял ее руку, которая пахла мандарином, и поцеловал.

— Полностью с вами согласен, — сказал Виктор.

— Вы знаете, что последний сборник нашего общего друга, — обратился Фролов к Нине, — удостоился наивысших похвал?

Нина постеснялась спросить, что за сборник, ведь ее собеседник, наверное, думал, что она в курсе дела.

— Замечательные отзывы! — гнул свое Фролов. — Я обязательно его прочту. Нина, попомните мое слово, перед нами поэт огромнейшего таланта.

Девушка сказала первое, что пришло ей в голову:

— Вы не похожи на поэта.

У Виктора удивленно поднялись брови.

— А каким должен быть поэт?

— Мечтательным, — брякнула Нина.

Мужчины рассмеялись.

— Я имела в виду, не от мира сего.

— Это уж скорее вы, балерины, не от мира сего. Что скажите, Виктор? Разве я не прав?

Поэт кивнул.

— Вы плывете по жизни на звездном плоту.

— Вот видите! — смешно выпучив глаза, сказал Фролов. — Он у нас настоящий поэт.

— Просто он умеет обращаться со словами, — ответила Нина.

— Или слова умеют обращаться со мной, — возразил Виктор. — Иногда они не дают мне спать.

— Поздравляю вас с выходом нового сборника.

— Спасибо. Я подарю вам один экземпляр.

— Боюсь, у меня почти не остается времени на чтение, — сказала Нина и, не желая показаться грубой, пояснила: — В детстве я любила читать, но сейчас мне едва хватает времени на конспектирование лекций по марксизму-ленинизму.

— Мы это исправим, — пообещал Виктор.

Фролов явно нервничал из-за того, что выпал из общего разговора.

— Виктор более чем поэт! — заявил он. — У него не только тонкий вкус, но и острый глаз. Как быстро он сумел отыскать самую красивую здесь девушку! Я запрещаю вам монополизировать ее. Пойдемте со мной. Я прокачу вас по заснеженной Москве.

Фролов увлек их от буфетной стойки к небольшой компании людей. Нина чувствовала себя неуверенно в окружении незнакомых и малознакомых лиц. Здесь были оперная певица и розовощекий ответработник из Центрального комитета Всесоюзного объединения профсоюзов. Его жена казалась прибывшей сюда из прошлого. Ее платье было оторочено черным кружевом, а в руке она сжимала золотой лорнет. Рядом с ответработником стоял низенький полноватый мужчина с усами соломенного цвета, явно навеселе. Нина узнала в нем одного из известных актеров, играющего во МХАТе характерные роли. Все обменивались приветствиями и переговаривались, и Нина с необыкновенной ясностью осознала, что впервые в жизни очутилась в обществе избранных, которые не являлись членами какой-то отдельной организации. Сама эта кажущаяся бессистемность и являлась определяющим признаком избранности.

— Да… да… Одевайтесь и пойдем, — сказал Фролов и, вытащив ключи из кармана, позвенел ими.

Нина оделась, взяла свои вещи и присоединилась к компании, которая уже вышла из дома. Улица была белым-бела. Снег продолжал падать, но теперь он стал мельче, превратившись в искрящуюся пыль.

— Ой! — поскользнувшись, вскрикнула Нина.

И была разочарована, когда ее поддержал не Виктор, а актер-коротышка.

— Вы легкая, словно перышко, — дыша перегаром, сказал он.

— Вот мы и добрались!

Лицо Фролова светилось гордостью. Перед ними стояла засыпанная снегом большая черная «Победа». Мужчины смели снег, и машина предстала перед ними во всей красе — округлая и поблескивающая в лунном свете.

Открыв заднюю дверцу, Фролов скомандовал:

— Прошу, устраивайтесь!

В машине пахло табаком. Нина боялась, что Виктор сядет на переднее сиденье, но он примостился рядом с ней. Костюм ворохом упал ей под ноги, и Нина представила, как завтра будет ругаться костюмерша. По другую руку Виктора сели ответработник с женой. Словно случайно рука Виктора легла Нине на плечи, и она почувствовала смущение. Как правило, мужчины в общественных местах не осмеливались на большее, чем взять женщину под руку. Лицо Виктора осталось невозмутимо спокойным. С таким выражением лица он мог бы преспокойнейшим образом опереться на спинку стула. Нина решила вести себя так, словно ничего не случилось.

В машине было холодно. Изо рта шел пар. Фролов повернул ключ в замке зажигания и попытался завести мотор. Наконец тот взревел, и машина, резко тронувшись с места, понеслась по дороге. Хотя улицы и тротуары совсем недавно очищали от снега, все снова было покрыто белым ковром. Фролов ехал к центру города. Нину легонько покачивало от двери к сидящему рядом Виктору. Пассажиры то восхищались красотой ночи, то ругали слишком быструю езду Фролова.

Выглянув в окно, Нина подумала, что в первый раз видит Москву такой красивой. Большую часть года город утопал в грязи или пыли, а сегодня снегопад укрыл все искрящимся в лунном свете покрывалом.

— Москва по-настоящему красива только заснеженная, — едва слышно сказала она, так что ее услышал один Виктор.

— С женщинами все наоборот, — пошутил он.

Он говорил тихо, почти шепотом. Его дыхание согревало ей ухо.

— Наш город выглядит лучше, когда все в нем прикрыто, а женщина — наоборот.

Нина поняла намек и внутренне напряглась. Повинуясь инстинкту, она сняла с плеч горжетку и положила ее на колени. Потом, боясь, что Виктор следит за ее реакцией, напустила на лицо скучающее выражение.

Виктор шевельнул рукой, и его пальцы нежно прикоснулись к ее шее. Нину бросило в жар.

— Нет ничего приятнее, чем вести автомобиль по свежевыпавшему снегу, — вещал с водительского сиденья Фролов.

Нина хотела посмотреть на Виктора, но не решалась повернуть голову. Боковым зрением она видела, что мужчина смотрит вперед, словно не замечая ее.

Фролов и компания над чем-то смеялись. Нина видела, что «Победа» выехала на Арбат. Мимо проплывали кинотеатры, книжные и комиссионные магазины. Транспаранты с лозунгом «Преодолеем и победим» развевались на ветру. Было поздно, и по улицам слонялись только переодетые в штатское хмурые милиционеры. В окнах виднелись украшенные «дождиком» и мишурой новогодние елки. Мигающие разноцветные лампочки иллюминации делали улицу похожей на сказку. Из уличных громкоговорителей приглушенно звучали новогодние песни.

Пьяный актер на переднем сиденье мурлыкал под нос слова не знакомой Нине песни. Она не могла позволить себе выпить лишнего. А Виктор? Если он пьян, то понятна причина его поведения, понятно, почему он так храбро обнял ее. Пальцы его нежно поглаживали ее шею. А как же «фигуристая» женщина, с которой он был?

На переднем сиденье актер запел громче. Потом затянул «Славься, товарищ Сталин» — песню, сочиненную в конце войны. Нетрезвый, дрожащий голос исполнителя придавал ей несколько комическое звучание. На душе Нины стало неспокойно.

— Я бы предпочел послушать нашу оперную подругу, — многозначительно кашлянув, сказал сидевший рядом с Виктором ответработник.

Актер продолжал петь.

— Зеленый змей всему виной, — пошутил, желая приободрить товарищей, Фролов.

Должно быть, актер почувствовал неладное, потому что внезапно переключился на народную песню, а потом и вовсе замолчал.

Снова повалил настоящий снег. «Победа» стрелой мчалась по заснеженным улицам, но Нина больше не чувствовала беспокойства из-за скорости и близости этого красивого мужчины, чьи пальцы ласкали ее шею. Как ни странно, но присутствие этих незнакомых людей, набившихся в автомобиль, словно сельди в бочку, наполняло ее душу абсолютным покоем. Ей было тепло и уютно. За окнами серебрился снег. Происходящее казалось Нине чем-то из области фантастики.

Автомобиль миновал освещенную прожекторами Красную площадь — огромную и безлюдную, проехал мимо бедолаг-солдат, застывших на морозе по стойке смирно, мимо великолепных деревьев, посаженных вдоль кремлевской стены, мимо мавзолея Ленина. «Победа» сбавила скорость.

— Снег усиливается, — заметила сидящая впереди женщина — Посмотрите, как валит!

Но Нина, повернув голову, смотрела на южную часть площади, где вздымались золоченые купола храма Василия Блаженного, похожие на выставленные в витрине кондитерского магазина леденцы. Весь город пребывал в запустении, но собор являл собой потрясающее зрелище.

— И нашлись же люди, что построили его! — с восхищением сказала она.

Ее восторг был подлинным. До этого Нина никогда не задумывалась над этим, но сейчас, видя издалека, сквозь хлопья падающего снега, эту красоту, вдруг осознала, что храм — дело рук человеческих.

Нина еще любовалась куполами, когда почувствовала, что рука Виктора отрывается от ее шеи и, мимоходом заправив ей за ухо выбившуюся прядь волос, ныряет под лежащий на ее коленях мех. Проскользнув под пальто, его рука слегка надавила на ткань платья, пытаясь прижаться к ее ноге. Его ладонь вдавливалась в ее тело. Нина учащенно дышала, но ничего не сказала.

Машину занесло вправо, и Фролов вскрикнул от восторга. Семейная пара по соседству испуганно засмеялась. «Победу» повело из стороны в сторону. Встревоженная глубиной ранее неведомого чувства, Нина зажмурилась и прижалась лбом к плечу Виктора.

— Ага! — выкрикнул Фролов. — Видели, на что способна моя машина?

Женщины, за исключением Нины, взвизгнули, а она судорожно сглотнула. Пьяный актер спереди запротестовал, жалуясь на недомогание.

— С меня хватит, — услышала Нина его голос.

— Хорошо, — согласился Фролов. — Я поеду медленнее.

Нина прикрыла глаза, отдаваясь новому чувству. Сидящая по другую сторону Виктора супружеская пара обсуждала поданный сегодня десерт. Пьяный мужчина спереди жаловался на судьбу. Бедра Нины напряглись, шея, казалось, окаменела. Она боялась того, что происходит с ней. Волна удовольствия затопила ее. Повинуясь порыву, Нина сжала свободную руку Виктора. Машину трясло на ухабах, и она всеми силами старалась держаться прямо и вести себя естественно, словно ничего не происходит.

Когда машина остановилась, чтобы пьяный актер мог выйти, Нина выпустила руку Виктора. Вторая его рука по-прежнему лежала на ее бедре. Пульс Нины постепенно замедлился. Фролов притормозил возле дома супружеской пары. Затем настала очередь оперной певицы. К этому времени биение сердца Нины пришло в норму.

— А вы, Бабочка, где живете? — спросил Фролов, снова выезжая из подворотни на улицу. — Куда вас подвезти?

Нина не назвала адрес, а попросила довезти ее до ближайшей большой улицы, откуда до дома было совсем недалеко. Рука Виктора проворно выскользнула из-под ее пальто. Нина выпрямилась и поправила прическу.

— Приехали! — притормаживая, радостно выкрикнул Фролов.

Нина снова накинула горжетку на плечи. Ей не хотелось расставаться с Виктором, о существовании которого она еще утром не знала. Прежде она никогда не испытывала подобных чувств и наслаждения от мужских прикосновений. Ее сердце никогда прежде так не билось.

— Спокойной ночи! — попрощалась она.

Фролов вышел из машины, желая ей помочь.

— Спокойной ночи! — взяв Нину за руку, сказал Виктор.

Она не нашлась что ответить. Сердце ее снова бешено забилось. Виктор повернул ее руку ладонью кверху и поцеловал. Фролов открыл дверцу автомобиля. Нина высвободила руку, взяла сумку и валявшийся под ногами костюм. Ей наверняка влетит от старшей костюмерши.

К Нине наконец вернулся дар речи.

— Спасибо, — поблагодарила она Фролова и направилась к дому, у подъезда которого стоял часовой.

«Победа» уехала, и Нина остановилась. Прикоснулась рукой к горжетке. Похоже, мех немного примялся.

Было около пяти часов утра. Старухи-дворничихи в ватниках и валенках соскребали совковыми лопатами с тротуаров снег, а лед под ним кололи тяжелыми штыковыми лопатами. Они даже не взглянули на Нину, когда та проходила мимо. Девушка свернула в утопающий в снежных сугробах узкий переулок. В некоторых окнах горел свет. Когда столько людей живет в одном доме, свет в окнах горит в любое время.

Оглянувшись через плечо, Нина посмотрела на серебрящуюся снегом улицу. Свет фонарей и кружащиеся в воздухе снежинки. Чистота и свежесть. Звук колющих лед лопат.

«Мой город красив зимой. Все уродство скрыто выпавшим снегом», — подумала Нина.

Лот № 20

Бусы из жемчуга южных морей. Состоят из 29 розово-белых жемчужин, варьирующихся в размере от 10,28 до 14,1 мм. Белое золото, проба — 18 каратов. Искусственный бриллиант. Длина — 18 5/8 дюйма. $ 30.000—35.000.

Глава четвертая

Янтарь — один из немногих органических полудрагоценных минералов, чью форму определяет не рука человека, а природа. Это насыщенная кислородом, окаменевшая сосновая смола, часто содержащая в себе остатки биологического происхождения. В Литве его называют «gintras», что переводится как «защита». Считалось, что янтарь уберегает от злых сил. Еще в середине девятнадцатого столетия европейцы носили янтарные амулеты с заключенными в них окаменевшими насекомыми или частицами растительного мира.

Устроившись на диване, в уголке, поближе к старой шипящей батарее, Дрю записала слово «амулет» в блокнот и дважды подчеркнула. Мысль, что обыкновенная бусинка может защитить от жизненных бед, позабавила ее. Хотя Дрю не считала себя суеверным человеком, ее отношение к гранатовому перстеньку граничило с фетишизмом. Она снимала его, собираясь ложиться спать, готовить или стирать, но никогда не выходила из дома без перстенька. Случалось так, что, выходя из квартиры, Дрю вдруг понимала, что забыла надеть перстень, и возвращалась, даже если опаздывала. За время ношения перстенька ничего особенного в ее жизни не случилось, но мир полон неожиданностей, не зависящих от воли человека. Гранатовый перстенек на пальце служил Дрю хоть и малым, но утешением.

Дрю села поудобнее и отпила из небольшого бокала, на дюйм заполненного бурбоном. Цвет кукурузного виски необычайно гармонировал с цветом янтарного кулона. Правда, заключенная в смоле «диковинка» вносила в эту гармонию определенный диссонанс. Размышляя о браслете и серьгах Нины Ревской, Дрю пришла к выводу, что первоначальный ювелирный набор мог включать в себя и другие украшения. Если повезет, она сможет разыскать их и получить ответы на все свои вопросы. Надо только собрать как можно больше информации и не пренебрегать мелочами. Даже ничтожнейший след может привести к цели.

Иногда его называют литовским золотом. Богатые месторождения янтаря находятся в Прибалтике, на юге Финляндии и Швеции, а также на востоке и севере от польского города Гданьска. Также он встречается в лесистых местностях Дании, Норвегии и Англии. Янтарь добывают промышленным путем: экскаваторы и драги извлекают глауконитовый песок из карьеров, а затем в моечных установках с помощью водяного пара янтарные камешки отделяют от песка и вручную полируют о медленно вращающиеся точильные камни. В Украине янтарь находят в болотистых лесах на границе Волыни и Полесья. Все богатство цветовой гаммы украинского янтаря можно увидеть в отреставрированной «янтарной комнате» в Екатерининском дворце Царского Села.

Дрю нравился скрип графитного стержня по бумаге и вибрирующая отдача в руке. Она постоянно пользовалась одним и тем же старым цанговым карандашом, который чудесным образом никогда не терялся. Звук, издаваемый им, успокаивал, утешал, заверял в стабильности мироздания.

Из всех мест, где встречается янтарь, самым богатым является Калининградская область России. Волны Балтийского моря гонят янтарь из глубин океана к берегу и во время отлива сборщики янтаря с помощью сетей и граблей вытаскивают на берег окаменелости, покрытые илистыми отложениями и водорослями.

В памяти Дрю запечатлелись гладкие капельки янтаря, оплетенные крошечными золотыми листьями винограда. Как необычно! Удивительное сочетание — тонкая работа человеческих рук и восхитительные бусинки, созданные природой. Дрю интересовало, кто заказал ювелиру такой дизайн украшения или эта идея зародилась в голове самого мастера. Она представляла себе запряженные лошадьми сани, пробирающиеся через заснеженные поля к далекой помещичьей усадьбе, мужчин в лохматых шапках, надвинутых на уши, женщин, прячущих руки в меховых муфтах. Заинтересовавшись драгоценностями Нины Ревской, Дрю начала читать завалявшийся у нее сборник рассказов Чехова. На обложке — нарисованный пером пейзаж, мелкий шрифт густо сгрудился на пожелтевших от времени страницах. Рассказы были написаны в другое, далекое от современности время, но Дрю казалось, что она прекрасно понимает мотивы, двигавшие сбитыми с толку учителями и с неохотой согласившимися на помолвку дочерьми, пожилыми вдовцами и бедными поденщиками, чьей главной бедой было родиться человеком, а значит, влюбляться и терять интерес к любимой, стареть или умирать молодым. Каждый вечер перед сном она читала один, иногда два рассказа и чувствовала себя сопричастной этим людям, сопереживающей их трагедиям и драмам. Иногда, засыпая, она видела своего русского дедушку: изборожденное морщинами лицо, косматые брови, горькая улыбка и большая меховая шапка на голове. На самом деле Дрю никогда не видела его фотографии. У бабушки когда-то была одна, но Рита потеряла ее, когда эмигрировали в США.

Имея высокую концентрацию бутандикислоты, прибалтийский янтарь отличается по своему химическому составу от янтаря, добытого в других местах. Только что извлеченный из моря янтарь обладает желтым оттенком, но после столетий окисления на воздухе темнеет и становится красноватым. Обилие окаменевших насекомых в прибалтийском янтаре доказывает, что в прошлом эти места представляли собой заболоченные леса. Встречающиеся окаменелости бабочек наводят на мысль о существовании в сосновых лесах поросших травой полян.

Бабочки… Дрю подумала, что Нине Ревской подошел бы янтарь с окаменевшей внутри бабочкой или, по крайней мере, с мотыльком. Если бы украшения покупали специально для нее, то янтарь с бабочкой был бы очень даже уместен. Но во всех трех украшениях ничего подобного не было.

Открытыми оставалось много вопросов. Насколько трудно было найти янтарь с бабочкой для подарка любимому человеку? Если такой янтарь все же отыскался, мог ли человек позволить себе купить его? До революции существовали богатые люди, которые наверняка могли это сделать, но в советской России… А где вообще были куплены эти украшения? Откуда Григорий Солодин взял кулон? Почему он так печется о своей конфиденциальности? Чувствуя себя все больше и больше заинтригованной, Дрю постаралась успокоиться и собраться с мыслями, но не смогла. Она думала о том, как жила Нина Ревская в России. Знаменитая и уважаемая балерина. У нее вряд ли были веские причины бежать из страны, за исключением того, что всем в Советском Союзе жилось несладко. Ревская не могла не замечать ужасов, творившихся вокруг нее. С ее мужем, в конце концов, тоже расправились. Впрочем, Дрю не была уверена, что точно знает очередность событий. Возможно, после ареста мужа Нина догадывалась, что нечто страшное должно скоро случиться и с ней, и уехала, желая избежать репрессий. А может, именно ее бегство стало причиной ареста Виктора Ельсина?

Нина Ревская словно бросилась с обрыва в омут. Вполне возможно, ее поступок был продиктован не столько осознанным выбором, сколько отчаянием. Отчаяние, считала Дрю, является движущей силой многих смелых поступков. По сравнению с историей жизни Нины Ревской ее собственная драма казалась просто смешной. Выйдя замуж слишком рано, Дрю спутала дружбу с романтической любовью и вела жизнь, которая являлась скорее свадебным подарком, чем сознательным выбором.

Дрю отхлебнула из бокала и взглянула на часы. Через час она встречается со Стефаном около маленького кинотеатра в Сомервилле. Он был одним из ее немногих друзей. Болезненный период, когда Стефан неоднократно и без взаимности пытался добиться от нее большего, чем просто дружба, остался в прошлом. Дрю смогла объяснить ему, что для серьезных отношений она еще не готова и чувства, испытываемого ею к Стефану, для второй попытки недостаточно.

Зазвонил телефон. Дрю вздрогнула. Сначала она хотела не брать трубку, но потом подумала, что это может быть Стефан.

Оказалось, что мама. Сердце Дрю тоскливо сжалось.

— Как дела? — поинтересовалась мама.

С каждым прожитым годом мамин голос становился все более нерешительным. Дрю понимала, что мама хочет ей только добра, беспокоясь из-за низкооплачиваемой работы и упорного нежелания дочери снова выходить замуж, но не считала ее тревогу оправданной. Получение Дрю должности младшего компаньона фирмы несколько сгладило остроту проблемы.

Чувствуя облегчение оттого, что есть о чем поговорить с мамой, Дрю намеревалась рассказать ей о драгоценностях Нины Ревской, но мама вдруг спросила:

— Куда ты ее подевала?

Дрю глубоко вздохнула, напоминая себе, что постороннему человеку их взаимоотношения могут показаться чудными, даже забавными. Мать спрашивала о большом снимке дочери, сделанном профессиональным фотографом девять лет назад в день свадьбы Эрика и Дрю.

— Ты такая красивая на этом фото! — сказала ей однажды мама.

Со времени развода прошло уже больше года. Дрю и не знала, что ее фотография в свадебном платье еще стоит на книжной полке в гостиной, обрамленная массивной «хрустальной» рамкой, подаренной отцу фирмой на Рождество. Небо позади двадцатитрехлетней Дрю отличалось совершенной голубизной веджвудского фарфора. Она казалась даже моложе своих лет — гладкая, без единой морщинки кожа, ярко освещенная солнцем. Когда мама смотрела на фотографию, ее лицо светилось радостью. Однажды Дрю настоятельно попросила маму спрятать снимок подальше, но безрезультатно.

Смешно, как одни люди могут привязываться к вещам, которые другие вообще ни во что не ставят. Дрю не могла постигнуть одержимости матери этой фотографией. Ей самой с трудом удавалось спокойно смотреть на снимок и вспоминать испытываемое тогда умиротворение, нарезанные куски свадебного торта и двух свидетелей, выбранных из числа друзей. Даже у ее бабушки Риты не было настоящей свадьбы, не говоря уже о том, что со своим первым мужем, дедушкой Дрю, она так официально и не обвенчалась.

В прошлое Рождество Дрю набралась решимости положить край маминой мании. В ее поступке не было ничего преднамеренного. Просто тяжелая грозовая туча вины, омрачавшая ее существование последние годы, развеялась. Дрю вынула фотографию из рамки и, не решившись выбросить, спрятала ее в одном из выдвижных ящиков в своей старой комнате. Заодно она решила избавиться от «хрустальной» рамки и спрятала ее там же.

— Ты заметила?

— Я обиделась, Дрю. Ты ведь знаешь, как мне нравится эта фотография!

— Ты любишь девушку с фотографии больше меня.

Только высказав свое обвинение вслух, она с полной очевидностью осознала, что права.

— Какая чушь! А что ты скажешь о своих детских фотографиях? Я их тоже поставила.

На книжной полке стояли два детских снимка Дрю рядом с фотографией ее родителей в Лионе.

— Мои детские фотографии просто милые, а та, в белом платье…

— Мне нравится эта фотография, потому что ты на ней такая счастливая!

— Это ты была тогда счастлива, потому что думала, что можешь мною гордиться.

Если бы в этом был хоть какой-то смысл, Дрю постаралась бы объяснить маме, что чувствует себя потерянной и скорбит не столько о загубленной любви, сколько о способности полюбить вновь. Ей жаль бывшего мужа, и даже по отношению к его родителям она продолжает испытывать самые добрые чувства.

Но вместо этого Дрю только сказала:

— Прошу тебя, перестань.

Мама секунду помолчала, а потом притворно смущенным тоном заявила:

— Послушай, Дрю… Если бы я раньше знала твое отношение к этой фотографии… ну, я бы никогда не поставила ее там.

Типичная мамина уловка: создать впечатление, что дочь сама создала проблему, которая выеденного яйца не стоит.

— Мне уже надо убегать, — утомившись, сказала Дрю.

Ей многое хотелось сказать матери, но она прекрасно знала, как искусно та умеет навязывать свои взгляды другим. Последний раз, когда Дрю дала слабину и пошла на поводу у ее желаний, окончился скандалом с бывшим мужем и переживаниями родителями.

— Я встречаюсь с другом.

Повесив трубку, Дрю решила выбросить разговор из головы. В конце концов, это пустяки, и если она сможет воспринимать свой неудавшийся брак именно так, то вскоре все забудется.

Первое детское воспоминание Григория было связано с зимой.

Воскресенье. Он с родителями идет по Красной площади. Накануне был сильный снегопад, и все замело снегом. Площадь кажется огромной и безмолвной. Переход разрешен только в одном месте, и издалека фигуры людей похожи на маленькие точки, медленно движущиеся по глубокому белому снегу. Григорию три года. Заинтригованный, он с удивлением смотрит на малюсеньких людей, но мама торопит его. Надо идти, чтобы не замерзнуть. Он слышит карканье пролетающих над их головами птиц и поднимает глаза. Небо кажется белым, а на его фоне — черные птичьи силуэты. Один из них ныряет вниз.

— Смотри, птичка.

— Это ворон, — говорит мама.

— Ворон, — повторяет он.

Но Федор, как всегда, поправляет их:

— Нет, это ворона. Вороны серее.

— Ворона, — повторяет за ним Григорий.

Карканье в белесом небе.

— Ворона.

Маленькие, словно точки, люди идут гуськом по огромной заснеженной площади. Не ворон, а ворона. Серее. Маленькое отличие, определяющее разницу между двумя видами.

Шагая по плохо очищенному от снега тротуару Сент-Мэрис-стрит, Григорий размышлял над тем, что его будущее призвание начало зарождаться именно в тот день на заснеженной площади: внимание к мельчайшим нюансам языка и их передаче на письме, к оттенкам слов и значений, к отличию, порожденному одной лишь буквой. Варьирование звукового и смыслового значений. Одно слово, являющееся составной частью другого. Даже сейчас Григорий записывал маленькие «сюрпризы» английского языка: слово «intimates»[10] содержит в себе «inmates»[11], a «friend»[12] — «fiend»[13]. Эта особенность мировосприятия зародилась в Норвегии и развилась во Франции. Учась в лицее, Григорий к своему глубочайшему удивлению обнаружил, что его лингвистические таланты намного превосходят способности к математике и другим точным наукам. Несмотря на часы, проведенные за зубрежкой и подготовкой домашних заданий, он так и не преуспел. Когда Григорий провалил экзамен, преподаватель физики изумленно воскликнул: «Но ведь ваши родители ученые!» Должно быть, он слишком большое значение придавал происхождению.

Григорий сгорбился, словно под тяжестью воспоминаний, и втянул шею в плечи в безуспешной попытке согреть замерзшие уши. И снова нахлынули воспоминания: чуть приоткрытая стеклянная дверь, суставы пальцев узловатые, словно у старухи. Женщина придерживала дверь, как будто закрываясь щитом. Холодная непреклонность ее голоса: «Я не тот человек, который вам нужен».

С невероятным облегчением Григорий нырнул в освещенный неоновым светом «Данкин Донатс».

Золтан сидел сгорбившись в неком подобии отгороженной от остального зала кабинки, возле окна. Григорий видел его затылок, немытые, редкие волосы, листы бумаги, разбросанные по столу. Он присел напротив на твердое сиденье скамейки, стянул с рук перчатки и кашлянул.

— А-а, это ты! — словно удивившись, сказал, оторвавшись от работы, Золтан.

— Я всегда пунктуален, ты же знаешь, — заявил Григорий.

Сегодня по телефону Золтан попросил его о встрече:

— Я нашел новое кафе. Здесь куда лучше. Это на Сент-Мэрис-стрит, напротив стоянки такси. Там еще розово-оранжевая неоновая вывеска.

Золтан, должно быть, провел здесь все утро рядом со служащими фирм, владельцами магазинов и строителями. Люди постоянно входили и выходили, работал телевизор на стене, слонялись бездомные нищенки, громко разговаривали на португальском рабочие. Григорий сбросил пальто, но шляпу и шарф снимать не стал. В помещении было довольно прохладно.

— Минуту назад одна женщина сказала: «Согреться — трудная работа». Каково? Мой акцент, конечно, ужасен, но поэзию расслышать в этих словах нетрудно. Согреться — трудная работа.

Золтан записал фразу в свой блокнот. Григорий не смог сдержать улыбки. Его друг не только находит кафе там, где другие видят закусочные, но и способен расслышать поэзию в будничной речи.

Как будто прочтя его мысли, Золтан, словно оправдываясь, заявил:

— Здесь яркий свет. Куда лучше, чем в том затрапезном университетском кафе. — Он деланно передернул плечами. — Вся эта умертвляющая атмосфера пустой псевдонаучной болтовни… Столько суетящихся вокруг эго… Раньше я и не догадывался, как они давят на меня!

Правда заключалась в том, что Золтана вчера спровадили из университетского кафе. Об этом Григорий узнал от преподавателей испанского языка. Последнее время у его друга был очередной прилив вдохновения, что объясняет недельное отсутствие от него новостей. Золтан днями напролет сидел на своем любимом месте у окна. Новый управляющий кафе, должно быть, решил, что с него довольно, и попросил поэта больше так не делать.

Золтан отхлебнул кофе из пластикового стаканчика.

— Отменный кофе. Григорий, попробуй.

— Спасибо, но у меня мало времени. Ты говорил, что у тебя важный разговор.

— Да, очень важный. Учитывая нашу дружбу, я бы хотел попросить тебя стать моим литературным душеприказчиком.

Григорий не ожидал подобного поворота событий.

— Тадеус Веллер согласился, ты знаешь, он хороший парень, но недавно я узнал, что он умер.

— Сожалею.

Для Григория это было новостью.

— Трагично, правда? Ему не исполнилось еще и шестидесяти. Тадеусу не суждено было написать великий роман, замысел которого он вынашивал все эти годы. Многие пренебрежительно называли Тадеуса «пивным брюхом», но, узнав о его смерти, я задумался: «Кто еще из моих знакомых по-настоящему понимает меня и при этом не является моим конкурентом?» У нас, поэтов, непростые отношения друг с другом. Без зависти не обходится. Хотя ты и не поэт, но как переводчик глубоко и эмоционально воспринимаешь поэзию. Твои переводы дорогого стоят. К тому же мы обладаем похожей чувствительностью.

— Я польщен, — сказал Григорий. — Приятный сюрприз.

Обычно литературными душеприказчиками писателя становятся его дети или жена, но у Золтана никого не было. (Брак Григория и Кристины тоже оказался бездетным. Беременность жены никогда не продолжалась дольше двух месяцев.)

— Это большая честь для меня, но только объясни, что ты имел в виду, говоря «мы оба обладаем похожей чувствительностью».

Опершись локтями на стол, Золтан наклонился к нему.

— Ты похоронил прошлое глубоко внутри себя, так что большинство людей не видят его. Я был старше, когда бежал из своей страны, но груз родной культуры и истории всегда с нами. Или я не прав?

Григорий задумался о том, как эта страна, предоставляющая шанс каждому, пожелавшему начать все с нуля, в то же время каким-то загадочным образом лишает новоприбывших их значимости. Это случилось не только с Золтаном, но и с родителями Григория. В Норвегии и Франции такого не происходило. Америка умалила их самостоятельность и притупила остроту интеллекта. В стране, где превыше всего ценится храбрость, умственным способностям уготовано подчиненное положение.

Взглянув Золтану в глаза, Григорий почувствовал сильное, почти физическое желание рассказать обо всем, но лишь пробормотал:

— Сходная чувствительность… Понимаю…

— Нет необходимости соглашаться прямо сейчас, — поспешно сказал Золтан. — Не будем торопиться. Мое творческое наследие не очень обширно: сборники стихов, эссе и непереведенные работы. Я понимаю, что тебе понадобится помощь. Мои дневники написаны на английском, но я не уверен, что ты захочешь их читать. — Он указал на толстую общую тетрадь в выцветшей обложке. — Тринадцать томов. За последние годы моя память не стала лучше, но кое-что я все же припомнил.

— Есть что-нибудь грязное?

— Конечно, есть: государственные тайны, разбитые сердца… — улыбнулся Золтан. — Я с нетерпением жду твоего ответа, Григорий. Ты как никто подходишь на эту роль. Я восхищаюсь твоей работой. Тебе удалось оживить слова давно умершего поэта, причем оживить их на другом языке.

В голове Григория зазвучала строка из стихотворения Виктора Ельсина: «Иглой исколотая бархатистость ночи…»

— Я переводил для себя.

— Конечно! Лучшие переводы всегда делаются для собственного удовольствия.

«Лоскутной тенью на ковре игольном… — проносились в мозгу Григория обрывки фраз. — И солнечных охристых пятен танец».

— Если бы я не писал для себя, я бы не беспокоился, — продолжал Золтан.

Хотя первые два сборника его стихов были переведены на несколько языков, следующие находили читателя только среди земляков Золтана. Григорий предполагал, что в глубине души его друга задевает то, что самые зрелые и совершенные из его произведений так и остались написанными на красивом, но невероятно сложном языке, на языке, который многие иностранцы считают сродни лингвистической шутке.

— А чем еще можно объяснить то время, которое мы тратим на переводы? — согласился с ним Григорий.

Перевод стихов Виктора Ельсина доставлял ему большое удовольствие. Язык оригинала отличался простотой и образностью. Ему не приходилось брать на абордаж лингвистические загадки или зарываться с головой в лабиринт оттенков смысловых значений одного слова. Исключение составляли два последних стихотворения — «Ночное купание» и «Речной берег». Эти стихи Григорий рассматривал в качестве еще двух «улик», способных пролить свет на загадку его рождения наравне с номером журнала «Хэллоу», черно-белыми фотографиями, увенчанным советским гербом свидетельством о рождении, пачкой писем и янтарным кулоном.

Древние слезы леса

Затвердели, словно сердца,

И никому неизвестно,

Что еще приготовит судьба[14].

Все эти «улики» Григорий перечислил в крайне уважительно написанном письме, которое он послал Нине Ревской много лет тому назад. Но что они могут доказать? На фотографиях запечатлены разные люди. Нет ни единого доказательства того, что эти фотографии когда-то принадлежали Нине Ревской. Из-за боязни НКВД письма написаны эзоповым языком, а вместо имен стоят инициалы или прозвища. Эти письма — единственные из «улик», которые он показывал постороннему человеку. Зря показывал.

Под тенью деревьев царит совершенство:

Ковер из листвы и теней…

Ему тогда исполнился двадцать один год, и он поступил в магистратуру. Свой реферат «Слезы сосен. Интерпретация стихотворений Виктора Ельсина „Ночное купание“ и „Речной берег“ посредством неопубликованных писем» он считал верхом совершенства.

Научным руководителем Григория был невысокий мужчина с большими ушами и монгольской фамилией, которую он впоследствии постарался забыть. С дрожью в руках молодой человек вручил профессору напечатанный на машинке реферат.

— Спасибо, — даже не взглянув на титульную страницу, сказал Большие Уши. — Я сообщу вам свое мнение.

Григорию показалось, что пришлось ждать целую вечность, хотя на самом деле прошла только неделя, как раздался долгожданный звонок. Большие Уши хотел лишь увидеть письмо, которое цитировал Григорий.

— Это важно.

— Я покажу вам его, — с готовностью согласился обрадованный и одновременно встревоженный Григорий.

Он вручил профессору фотокопию написанного от руки письма. Большие Уши долго его читал, а потом сказал:

— Как интересно!

Стоя рядом с профессором, Григорий пробежал глазами первый абзац.

Дорогая! Извини меня. Ты можешь не верить, когда я говорю о своей любви к тебе, но я уверен, что в глубине души ты понимаешь, что я говорю правду. Ты знаешь, что такое наваждение. Огромная сеть, из которой невозможно освободиться. Вспомни солнце, отражающееся в озере, и нас, прячущихся от дождя под деревом. Я помню аромат хвои. В тот день она пахла зимой и прохладой. Прохладное очарование веток ели. Иногда я думаю, что в ней заключен смысл жизни. Ради таких дней стоит жить. Жаль, что смола испачкала твою юбку. Она похожа на медленно капающие слезы. Словно дерево знает, что в его смоле будет заключено будущее…

Большие Уши продолжал изучать документ, а Григорий нервно мерил шагами аудиторию.

— Изумительно, — закончив чтение, сказал профессор. — А с чего вы решили, что это написал Виктор Ельсин?

Под письмом стояла подпись «Твой навеки», но у Григория не было ни единого сомнения в аутентичности документа.

— Здесь не стоит имя, а тем более фамилия. Кто угодно мог написать это письмо. А кто адресат? Мы даже этого не знаем.

— Он писал своей жене, — возразил Григорий. — Они постоянно переписывались. Нина Ревская часто бывала на гастролях, да и Виктор не сидел на месте, хотя большую часть времени проводил на даче в Переделкино.

Григорий специально занимался этим вопросом.

Профессор нахмурился и кивнул головой.

— Проблема заключается в том, что мы не можем с полной уверенностью утверждать, что это письмо написано Виктором Ельсиным. Кто угодно может быть автором этого документа.

— Но… в моем реферате… Я там сравниваю одинаковые места в письме и стихотворениях!

— Вы хотели найти их, и вы их нашли. Разве непонятно? Проще простого найти параллели в двух текстах, если заранее убедить себя в том, что они должны там быть. А вот меня вы не убедили. Понадобится больше, чем несколько сходных фраз, чтобы я вам поверил. Возможно, автор письма просто заимствовал вдохновение у Ельсина.

Профессор нетерпеливо вздохнул. Григорий растерялся:

— Но…

— Откуда у вас это письмо? Вернее, его фотокопия. Кто сказал вам, что письмо написано Ельсиным?

— Я сам пришел к этому выводу, — обиженно заявил Григорий.

— Каким образом?

— Оно принадлежало его жене, а потом…

— Хорошо. Этого вполне достаточно. Если она подтвердит ваши слова, то…

— Сомневаюсь.

На лице профессора появилось выражение легкого разочарования, которое преследовало Григория долгие годы. Большие Уши насмешливо прищурил глаза. Его рот скривился в презрительной, высокомерной улыбке. Так взрослый человек смотрит на ребенка, допустившего серьезную, но вполне простительную ошибку.

— Григорий! — покачал головой профессор. — Без доказательств ничего у вас не выйдет. Это письмо мог написать мой дядя Василий или неизвестная нам пожилая леди. Мы даже не знаем, что первично, а что вторично. Писавший письмо мог любить поэзию Ельсина и позаимствовать из нее некоторые образы. — Заметив, что Григорий расстроился, он поспешно добавил: — Ваш реферат отлично написан. Прекрасный пример текстуального анализа. Я поставил вам «А».

В душе Григория закипал гнев. Разве ради этого он столько корпел над работой?

— Примите мои поздравления, — продолжал профессор. — Реферат чудесный, но я настоятельно советую вам заняться чем-то другим. По крайней мере, пока вы не отыщете доказательства, подтверждающие ваши предположения.

Григорий отправил реферат в вонючий пакет для мусора, полный пустых консервных банок из-под говяжьей тушенки, которую так обожал его сосед.

Слова профессора не пошатнули его веру в аутентичность писем.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как мы целовались в парке, пока не подошел худой милиционер и не начал нас бранить. Часы, дни, недели ничего не значили тогда для меня. Они были всего лишь мгновениями, которые разделяли наши поцелуи.

Наш дорогой В. предложил подвезти тебя. Как хорошо, что у нас есть такой друг! Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо. Не забудь захватить с собой паспорт. В моих ушах все время звучит песня о муже, который скучает по своей жене подобно берегу, скучающему по волне. Как я соскучился!

Кристина оказалась куда доверчивее профессора. Она сразу же поверила объяснениям Григория.

Когда-то я сомневался, что встречу женщину, способную настолько тронуть мое воображение, что я подарю ей это янтарное чудо, маленькие блики солнечного света. Особенно потрясающе смотрятся серьги. В каждом янтарном камешке заключен свой крохотный мир. Они напоминают мне о даче: полчища насекомых и заходящее солнце, отражающееся в озере. Невоспроизводимое совершенство летнего вечера. Я ждал подходящего случая, чтобы подарить тебе украшения. Похоже, я слишком задержался с этим.

Сидя на сквозняке, Григорий тщетно боролся с нахлынувшими воспоминаниями.

— Поэзия — это бесполезное занятие, которым человечество, вольно или невольно, будет заниматься вечно, — выдал Золтан один из своих парадоксов.

— Хорошо, — сказал Григорий. — Я польщен твоим предложением. Не вижу причин, которые могут помешать мне его принять.

Венгр радостно улыбнулся. Даже сейчас в его внешности угадывалась тень бывшего денди. Впрочем, куда легче было принять Золтана за завсегдатая «Данкин Донатс».

— Сначала взвесь все за и против, а тогда уже соглашайся.

Григорий поднялся и начал застегивать пальто. Сидевшая за соседним столом нищенка тоже поднялась и зашаркала прочь. На экране телевизора на стене бойкая темноволосая дикторша рассказывала о дискуссии, которая ведется по поводу каких-то проблем с бостонским транспортом. Вдруг, словно заметив присутствие Григория, она сказала:

— Знаменитая балерина, аукцион драгоценностей и загадочный кулон. Смотрите сегодня в шесть часов вечера эксклюзивное интервью, которое балерина Нина Ревская дала репортеру Четвертого канала Джуне Хенеси.

«Боже правый!»

Григорий старался не смотреть на телевизор, даже когда картинка сменилась, появилась другая дикторша и бегущая строка внизу экрана сообщила: «Туфельный террорист приговорен к пожизненному заключению. Инспектор по вооружению сообщает, что Ирак не собирается сотрудничать…».

— Хорошо, Золтан. Я, пожалуй, пойду, — натягивая перчатки, попрощался Григорий.

Сгорбившийся над записной книжкой старик поднял глаза и сказал:

— Всего хорошего, Григорий! — И снова уставился в тетрадку.

— Всего хорошего.

Григорий направился к двери.

У Стефана дома был один из тех телевизоров с плоским экраном, о которых Дрю слышала, но ни разу не видела. Так как у самой Дрю телевизора не было, она прямо с работы поехала к Стефану посмотреть интервью с Ниной Ревской. В качестве платы за гостеприимство она принесла бутылочку его любимого мерло. Хозяин налил вино в два огромных бокала.

— За твое здоровье, — сказал он, чокаясь с Дрю.

Лицо Стефана светилось радостью оттого, что любимая женщина сидит на сером диване возле него, и Дрю испытала чувство вины из-за того, что не может полюбить этого мужчину, так жаждущего ее любви.

На телевизионном экране шестидесятилетняя женщина в ярко-красном костюме, стоя в студии Четвертого канала, вводила зрителей в курс дела.

Нина Ревская, прославленная русская балерина, называемая почитателями Бабочкой, долгие годы, была предметом благоговения и вдохновения балетоманов всего мира. Будучи примой-балериной Большого театра и женой популярного поэта Виктора Ельсина, Ревская стала в 1952 году первой в череде русских балетных танцоров, бежавших на Запад.

На экране замелькали фотографии Нуриева, Макаровой, Барышникова.

Недолгая карьера Ревской в парижской Гранд-опера была прервана болезнью, и после непродолжительного преподавания танца в Лондоне она обосновалась в Бостоне. С момента открытия в 1963 году и до 1995 года Нина Ревская была ведущим хореографом-постановщиком и художественным консультантом Бостонского балета. Она известна как покровительница искусств и владелица большой коллекции драгоценностей.

Женщина лукаво улыбнулась, словно давая зрителю понять, что сейчас начнется что-то интересное. На экране появилась фотография шестидесятых годов: Нина Ревская в бриллиантовом ожерелье.

Пять лет назад во время благотворительного сбора средств в помещении клуба Святого Ботольфа жители Новой Англии имели удовольствие ознакомиться с ее коллекцией, состоящей из подарков друзей, поклонников, дипломатических представителей и знаменитых ювелиров. В настоящее время аукционный дом «Беллер» выставил на продажу более ста предметов ювелирного искусства общей стоимостью более одного миллиона долларов. Все вырученные деньги пойдут в Бостонский балетный фонд. Страсти подогрело сообщение о том, что на прошедшей неделе аноним выставил на аукцион кулон прибалтийского янтаря, полностью идентичный по дизайну браслету и серьгам из коллекции Нины Ревской. Я имела удовольствие побеседовать с выдающейся балериной о перипетиях ее судьбы и загадочном кулоне.

На экране появилось заснятое ранее интервью: Нина Ревская и тележурналист сидят бок о бок на диване. Дрю узнала квартиру на Коммонвэлс-авеню. Лицо бывшей примы выражало капризное недовольство. Дрю обожала читать газетные и журнальные интервью, взятые у знаменитостей. Она с жадностью выискивала в них незначительные факты или события, способные пролить свет на формирование личности знаменитости, на то, как другой человек смог стать «кузнецом собственного счастья», взять от жизни все возможное. Это ее любопытство было сродни энтузиазму, который охватывал Дрю во время изысканий для «Беллера». Все, что она читала и над чем работала, даже последний проект, были посвящены поискам ответа на вопрос «Как жить?».

— Этот аукцион в пользу Бостонского балетного фонда — великое дело, — начала репортер Четвертого канала. — Денег на культуру катастрофически не хватает. Ваши щедрые пожертвования существенным образом поспособствуют развитию балета.

— Надеюсь. — Нина не смотрела собеседнице в глаза.

Репортерша держалась невозмутимо и спокойно, словно говорила с близкой подругой.

— Многие из этих великолепных украшений были подарены вам ювелирами и поклонниками во время пребывания в Париже и Лондоне, но нашим зрителям будет интересно узнать, что некоторые драгоценности вы вывезли из России.

Лицо Нины Ревской напряглось.

— Да, у меня есть русские драгоценности.

— Она не собирается облегчать репортерше ее работу, — сказала Дрю Стефану.

Джуна ободряюще кивнула головой.

— Мне кажется, русские драгоценности имеют для вас определенную символическую ценность. Эти прекрасные произведения ювелирного искусства, подобно вам, красивой и талантливой балерине, смогли не только выжить в условиях авторитарного режима, но и вырваться на свободу.

— Тогда все жили в постоянном страхе, в постоянной опасности, — раздраженно заявила Нина Ревская. — Опасность грозила каждому, не только людям искусства. Это был совсем иной, не похожий на современность мир. Было опасно быть чуть богаче соседа. В тюрьму попадали за сомнительный разговор или двусмысленную шутку. Аресты стали повседневным явлением. Среди арестованных всегда был кто-то из твоих знакомых.

— Ужасно!

— Боже правый! — произнес Стефан.

— Так правительство гарантировало послушание своих граждан, — сказала Нина Ревская.

— К счастью, вам удалось выбраться оттуда.

Репортерша тряхнула головой, но ее отливающие золотом волосы даже не шелохнулись.

— Я думаю, — продолжала она, — наши зрители согласятся, что прибывшие с вами из России драгоценности представляют собой частицу трагического прошлого.

— Да, трагического для миллионов моих сограждан.

— Янтарь обладает собственной символикой, являясь как бы застывшими в смоле мгновениями прошлого. Он не только поразительно красив, в его капельках окаменели мелкие насекомые и другие удивительные создания.

— Ну да.

— У вас есть предположения относительно того, кто такой загадочный владелец кулона, идентичного по дизайну вашему набору?

Дрю подалась вперед, поближе к экрану.

— Этот кулон может быть откуда угодно, — сказала Нина Ревская.

— А это кто такой? — прыснув, спросил Стефан, показывая куда-то на экран.

— Что?

— Там кто-то стоит, сзади, возле края дивана. Видна только рука, но…

— Где? А-а, вижу…

В уголке экрана виднелась облаченная в фиолетовое рука.

— Разве не удивительно, — спросила репортерша, — что кулон оказался здесь, в Соединенных Штатах, а не остался в России?

— Ну же, рассказывай, — прошептала Дрю.

На экране появилась женская фигура, одетая в черные слаксы и фиолетовый свитер. Пока Нина Ревская говорила, стройная чернокожая женщина наклонилась, посмотрела прямо в объектив камеры, улыбнулась, приветственно помахала рукой и снова исчезла.

— Вы допускаете кражу? — спросила репортерша. — Думаете, кулон украли?

— Вполне возможно, — с важным видом ответила Нина Ревская. — Браслет и серьги достались мне от мужа. Они принадлежали его семье много поколений, но во время Гражданской войны многие ценности… исчезли.

— Наконец-то, — сказала Дрю.

Если драгоценности передавались из поколения в поколение в семье ее мужа, то их фамилии, вероятно, можно отыскать в бухгалтерских книгах ювелиров. Почему Нина не рассказала об этом раньше? Дрю позвонит ей завтра утром или заедет к ней домой. Пусть Ревская напишет имена родственников и предков мужа кириллицей. Всех, кого сможет вспомнить.

— Эта женщина сведет меня с ума, — пожаловалась она Стефану.

— Полно.

Стефан шутливо похлопал Дрю по плечу, но тут же отдернул руку, словно давая понять, что не собирается нарушать установившиеся правила их отношений. Сердце Дрю сжалось. Если бы она смогла разжечь искру любви в своем сердце… А впрочем, это может привести только к неоправданным страданиям. Ее представления об идеальных отношениях между партнерами по браку совсем не походили на то, что у нее могло бы быть со Стефаном. Если уж идти на компромисс, то не имело смысла разрывать брак с Эриком. Просто два человека, живущие вместе.

Дрю не могла забыть неприятное чувство постепенного отдаления, которое испытала по отношению к Эрику. Она даже помнила момент, когда поняла, что назад дороги нет. Все началось с того, что она нашла себе первую по-настоящему хорошую, высокооплачиваемую работу в дизайнерском отделе национальной страховой компании. Дрю стала помощником человека, ведавшего экспертизой и покупкой произведений искусства для оформления многочисленных филиалов. Роджер был пожилым джентльменом, вежливым, милым, возможно геем, хотя по его настоянию они никогда не обсуждали свою личную жизнь. Дрю пришлась ему по душе, и Роджер брал ее с собой в бесконечные поездки и командировки. Помимо работы с торговцами антиквариатом на Одиннадцатой улице и участия в аукционах, проводимых в других городах США, они летали в Лондон, Афины, Париж, Боливию, Турцию и Марокко. На дворе стоял 1996 год, и компания не стесняла их в средствах. Дрю чувствовала себя смелой девочкой, которая не боится ходить одна по шумным восточным базарам, где человеческая речь сливается в ничего не значащую для ее уха музыку. Она торговалась, использую язык жестов, азы французского языка, который изучала в колледже, фразы на греческом из путеводителя и испанские слова, почерпнутые из детской телепередачи «Улица сезам». Все это ей очень нравилось. Дрю гордилась своими достижениями.

Однажды она взяла Эрика с собой в Лондон. После двух напряженных дней работы ее ждал длинный уик-энд с мужем. Утром они отправились на станцию метро, желая погулять в Блумзбери, районе в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет. Только они с Эриком оказались на платформе, как двери поезда открылись.

— Это наш! — сказала Дрю и быстро шагнула в вагон.

Эрик помедлил.

— Ты уверена? — спросил он.

Двери закрылись.

Дрю через стекло выкрикнула Эрику название станции, где будет его ждать. Поезд тронулся, и тут до молодой женщины дошло, что случилось нечто непоправимое…

Отогнав неприятные воспоминания, Дрю обнаружила, что сидит на диване рядом со Стефаном. Впереди — огромный телевизионный экран.

— Я поискала в наших архивах, — говорила тем временем репортерша, — и не нашла ваших снимков в янтарном браслете и серьгах. Впрочем, я обнаружила много других интересных фотографий. Вот, к примеру, сделанный мною снимок вас и Джеки Онассис.

Нина Ревская никак не отреагировала на эти слова, и репортерша продолжила:

— Мне бы хотелось увидеть вашу фотографию в этих замечательных янтарных серьгах.

— Они мне не шли.

— Что, янтарь плохо смотрелся на вас?

— Для больших бусин необходимо широкое лицо… и продолговатое. В противном случае они утяжеляют. Нет, эти украшения не для меня.

Зима. Холодное серое утро. Бесконечный сумрак.

Иногда в Большом театре экономили и не отапливали помещение даже днем. Тогда Нина репетировала в шерстяных чулках и длинном вязаном свитере. Из-за теплой одежды ее бедра казались толстыми. Перед представлением она грела ноги в горячей воде. Виктор больше не давал о себе знать, и Нина с нетерпением ждала, когда он объявится. Ногти ее выкрашены в перламутровый цвет. Еще не до конца изношенные туфли подбиты. Ей даже посчастливилось найти в комиссионном магазине красивое вискозное платье.

Сидя в маленькой гримерной, Нина царапала рашпилем подошвы балетных туфель. Теперь она не поскользнется. Каждый раз, проводя напильником по коже, девушка повторяла про себя: «Не думай о Викторе». Надо сосредоточиться, приготовиться к выступлению. Сегодня «Спящая красавица». Она танцует партию Феи Сирени.

За соседним туалетным столиком Полина наклеивала накладные ресницы. В этот вечер она танцует партию Феи Бриллиантов.

— Я влюблена.

— В Аркадия Ловния? — с недоверием спросила Нина.

Такое случалось довольно часто. Балерины стремились завести «друзей» среди высшего партийного руководства. Это надежный способ сделать карьеру независимо от собственного таланта. Не то чтобы Полине его недоставало, скорее у нее отсутствовало некое неосознанное качество, которое нельзя выработать балетными классами и репетициями. У настоящей примы должен гореть в душе огонь. Полине не хватало веры в себя. Она была хорошо вымуштрована, но ее танцу недоставало естественности. Длинные сильные ноги… Полина танцевала мускулами, а не сердцем.

— Нет, не в Аркадия, — прошептала Полина. — Он просто друг.

Ее глаза были широко открыты. Только одна накладная ресница наклеена, поэтому другой глаз казался меньшим, чем на самом деле. Полина уже нанесла макияж, и ее лицо алело неестественным румянцем.

— Я влюблена в Олега, он завотдела в министерстве торговли.

Полина всегда переходила на почтительный, почти заискивающий тон, когда говорила о людях, причастных к власти. Девушка повернулась к зеркалу и с мечтательным видом приклеила вторую накладную ресницу. Она улыбалась уголком рта, словно задумала какую-то проказу.

— Аркадий водил меня ужинать в «Ригу». Там был его друг Олег. Он такой милый, Нина! Он так смотрел на меня через стол, что… Я не могу объяснить тебе, но уверена…

Нина принялась за подошву другой туфли, быстро и почти небрежно орудуя рашпилем.

— В чем уверена?

— Между нами что-то есть!

— Ты бросишь Аркадия?

— Ну, я с ним поговорю.

Длинная худая шея, яркий макияж и накладные ресницы делали Полину похожей на страуса.

— Он подарил мне свой портсигар, — шепотом добавила она.

— Кто? Аркадий?

— Нет, Олег.

Из ящика туалетного столика Полина вытащила тонкую серебряную коробочку, крышка которой была инкрустирована слоновой костью. Нина внимательно осмотрела портсигар. С близкого расстояния переплетение цветов и виноградной лозы оказалось, к ее глубочайшему изумлению, двумя сплетенными обнаженными телами — мужским и женским. Теперь понятно, почему Полина показала ей этот портсигар. Она хочет продемонстрировать свое превосходство, свою зрелость. Притворившись, что ничего не заметила, Нина вернула портсигар Полине. Та с видимой гордостью положила серебряную коробочку обратно в выдвижной ящик и заперла его на ключ.

Отдельную гримерку они получили после повышения. Комнатка была маленькой и холодной, без единого окошка. Штукатурка на стенах покрыта трещинами, электрические лампочки — излишне яркие. Мокрые колготы развешивали на ночь сушиться на вбитые в стены гвозди. Верхнюю часть рамы своего зеркала Нина украсила кружевной лентой. Полина засунула в щель между рамой и зеркалом две маленькие фотографии. Ее туалетный столик загромождала уйма косметики, которой было куда больше, чем у Нины: толстые тюбики губной помады, квадратные баночки блеска, тени для век всевозможных расцветок, охлаждающий крем «Снежинка», баночка «Персидской грязи», содержащая приготовленную по старинному грузинскому рецепту мазь. К стене была приклеена вырезанная из газеты статья известного косметолога доктора Якова Вениаминова. Полина свято соблюдала его рекомендации.

Костюмерша появилась на пороге гримерной, вручила им костюмы и быстро удалилась.

— Я рада, что ты наконец-то встретила подходящего человека, — сказала Нина, натягивая бледно-лиловую пачку.

Полина помогла ей застегнуть крючки на лифе. Нине ужасно хотелось рассказать о Викторе, но она сдержалась. Возможно, ей все привиделось. Взяв балетные туфли, Нина поднесла их к крану и открыла холодную воду. Теперь они не соскользнут с обтянутых шелком ступней. Присев, Нина сунула ногу в туфлю. Стиснутые пальцы уперлись в слой ваты. Сегодня Нинин дебют в качестве Феи Сирени. Впереди — часы наибольшего напряжения всех сил. Нет времени думать о Викторе. Нина натянула туфлю и принялась за другую. Ленты туфель тщательно обернуты вокруг щиколоток. Теперь она готова. Заправляя уголки лент и стягивая их для гарантии несколькими стежками, девушка вдруг осознала, что руки ее дрожат.

Звонок. Накинув шерстяную кофту на плечи, Нина пожелала Полине:

— Ни пуха ни пера!

Она поспешила в общую гримерную, где ей на голову водрузили венец из ярко-красных искусственных цветов и помогли подвести глаза. Пахло тальком. Нина заметно нервничала, разогреваясь в репетиционной. Начался пролог. Под чарующие звуки музыки великого Чайковского на сцене танцевали принцы, пажи в плащах, король, королева и их придворные, а Нина, стоя за кулисами, держалась одной рукой за протянутый по стене кабель и продолжала делать плие за плие. Вокруг суетились костюмерши, проверяя, надежно ли вплетены ленты в волосы и закреплены диадемы на головах балерин. Девушки беззаботно щебетали, словно птички. Помощник режиссера шикнул на них и отчитал за то, что они измазали канифолью весь пол.

Бутафор принес Нине покрытую блестками «веточку сирени» — магический жезл Феи Сирени. Звук арфы возвестил арпеджио. Ее выход. Отдавшись на милость убаюкивающей мелодии, Нина со свитой из облаченных в балетные пачки девушек вышла по крутому наклону настила на сцену, в ярко освещенную светом прожекторов Страну фей. Нина — в центре процессии. Она спокойна и величава, преисполнена чувства собственного достоинства. Знакомясь с другими феями, она грациозно двигается и элегантно машет волшебной палочкой. Много бурре. Несколько энергичных жете. Никаких резких вращений и прыжков, которые ей так нравится исполнять. Это начало — очень медленное адажио. Ничего трудного. Пируэт плавно переходит в арабеск. Фея Сирени является поборницей мудрости и покровительницей слабых, поэтому Нина старалась передать своей пантомимой мысль о том, что добро всегда побеждает зло, а заклятия не только налагаются, но и снимаются. Под звуки величавого вальса она исполняла свой первый сольный танец. Каждое ее движение было отработано до совершенства. Нога высоко вздымалась вверх. Руки двигались быстро, порывисто. Нина поднималась на кончики пальцев, а затем резко опускала ногу, словно отгоняя от себя зло. Как всегда, когда она танцевала, минуты казались ей не дольше секунд. Заключительный танец вдоль сцены: повторяющаяся последовательность двух сисо, релеве и двойной пируэт.

Только позднее, терпеливо ожидая вместе с другими танцорами па-де-де, Нина позволила себе взглянуть через огни рампы и головы оркестрантов в многоярусный зрительный зал. Среди обитых красным бархатом сидений и утопающих в полумраке лиц она искала Виктора.

Вместо него она увидела утомленное, но все еще красивое лицо мамы, которая, как всегда, сидела в боковой, бенуарной, ложе. После смерти бабушки они жили вдвоем в комнате в коммуналке. Днем мама по-прежнему работала в поликлинике, а после работы посещала своих больных или престарелых родственников и подруг. Это не считая забот, связанных с братом, который уже три года провел в местах не столь отдаленных. (Мама считала, что он невиновен и уповала на товарища Сталина: как только великий вождь советского народа разберется, в чем дело, брата выпустят на свободу.) Эта тема была закрыта для посторонних. В любую погоду, в любое время года мама колесила по Москве из одного конца города в другой в поисках продуктов и лекарств для брата. Она стояла в бесконечных очередях, летом — в белой ситцевой косынке, зимой — в темном шерстяном платке. Мама не упускала случая увидеть свою дочь исполняющей новую партию. Она со счастливой улыбкой на лице аплодировала Нине и считала ее выступления выше всяких похвал.

Но сегодня вечером Нине хотелось бы увидеть не милое мамино лицо, а гордый профиль и миндалевидные глаза Виктора. Думая о нем, она чувствовала, как сердце, словно птичка, трепещет в ее груди.

Перед выходом во втором акте она выглянула из-за кулисы, игнорируя правило, гласящее: «Если ты можешь видеть зрителя, то и зритель может видеть тебя». Помощник режиссера подошел к ней и попросил отойти: она стоит близко к рампе, и ее тень может упасть на сцену…

Аплодисменты смолкли. Занавес опустился. Включили свет. Нина чувствовала, что сегодня танцевала просто великолепно. Того же мнения придерживались зрители. Даже балерины поздравляли Нину с успехом.

Мама ждала ее у заднего выхода из театра под плакатом «Слава труду!». Лицо ее сияло счастьем. Она даже выпрямилась, всем своим видом словно говоря: «При других обстоятельствах я и сама могла бы стать балериной». Дома мама обычно сутулилась.

— Вокруг только и разговоров, что сегодня ты танцевала просто чудесно. Жаль, что ты не слышала, о чем говорит публика! — Потом, как всегда, последовали жалобы. — Когда вы танцевали свадьбу, там была светловолосая девушка… Она все время тебя закрывала.

Нина привыкла к постоянному ворчанию матери. Та никогда не была полностью удовлетворена ее достижениями.

— Она должна танцевать передо мной. Это часть хореографии.

— А по-моему, она просто красуется.

— Я пожалуюсь режиссеру! — целуя ее в обе щеки, засмеялась Нина. — Уже поздно. Не жди меня.

Обняв маму напоследок и пожелав ей спокойной ночи, девушка направилась в свою гримерную, счастливая, что мать видела ее сегодняшний триумф. Нина устала и, чтобы избежать слишком назойливых поздравлений коллег, спряталась у себя. Воздух в гримерке был спертый, пахло потом и духами. Холодно… Развязав ленты пуантов, девушка высвободила натруженные ноги. Кожа на больших пальцах ног была содрана. Сняв накладные ресницы, она убрала их на место — в малюсенькую коробочку. Теперь, лежа на специальной подушечке, они стали похожи на две маленькие сороконожки.

В дверь постучали.

— Войдите.

— Вы великолепны!

Виктор с букетом роз в руке.

Нина так изумилась, что едва не перевернула табурет.

— Как вы меня отыскали?

— Это было непросто, но я подкупил швейцара. Цветы — вам.

Большинство подаренных ей букетов состояло из ранних цветов — ноготки, люпин… Зимой часто попадались оранжерейные настурции и темно-красные или фиолетовые фиалки… Но розы?!

— Так много!

Нина пересчитала их, желая убедиться, что роз нечетное число. Четное — к беде.

— Я хотел подарить вам нечто столь же прекрасное, как вы.

— Какие красивые! — сбившись со счета, прошептала Нина. — И эта ночь… тоже. Я рада снова видеть вас.

— Не откажетесь со мной отужинать?

— Нет. Только сначала я должна смыть с лица этот отвратительный грим.

Нина старалась скрыть волнение, но голос ее предательски дрогнул.

— А мне он нравится. Вы похожи на одалиску.

Костюмерша вошла, намереваясь принять у Нины костюм, но, застав в гримерной Виктора, быстро удалилась.

— Занимайтесь своими делами, а я подожду снаружи, — предложил Виктор.

И он исчез так же быстро, как появился.

Нина на скорую руку нанесла на лицо масло и удалила грим, который, по словам молодого человека, так ему понравился. Душ в театре был гораздо лучше, чем дома, — горячая вода, сильный напор. Нетерпеливая птичка предвкушения билась в ее груди. Потом Нина надела ярко-розовую блузку, такую легкую, что едва ее ощущала. Неплохо бы купить платье из искусственного шелка!

Вернулась Полина. Она уселась на высокий табурет и начала осматривать свои ноги.

— Как я тебе? — спросила Нина.

— Замечательно, — едва взглянув на нее, ответила Полина, перебинтовывая пальцы.

Надев недавно подшитое пальто и нахлобучив на голову женскую шапку из овчины, Нина вышла в коридор. Никого. Только длинные ряды вешалок с костюмами для завтрашнего представления. Девушка почувствовала глубокое разочарование, но потом увидела Виктора. Он стоял, непринужденно опершись о стену, словно был постоянным гостем закулисья. Во рту дымится сигарета. На долю секунды Нина почувствовала сомнение, даже страх. А что, если это какая-то шутка? А если он не тот человек, за какого себя выдает? А если он вовсе в нее не влюблен? А как насчет светловолосой красавицы, с которой она видела его на приеме? Но тут Виктор увидел ее, улыбнулся, и сомнений как не бывало.

В «Арагви» они сели в глубине зала, поближе к эстраде, где оркестр исполнял грузинскую музыку. До этого Нине считаные разы довелось бывать в настоящем ресторане, поэтому она предоставила Виктору сделать заказ. Он заказал бутылку «Телиани», рыбный салат и черную икру. На основное блюдо — шашлык.

— Вы всегда хотели стать поэтом? — спросила Нина. — С детства?

— Нет. Как всякий мальчик, сначала я хотел стать полярником, — пошутил он.

Публика прибывала, и оркестр заиграл громче. Виктору пришлось повышать голос, рассказывая Нине о своем детстве в маленьком подмосковном городке. Он был единственным ребенком в семье. Отца у него не было. Он жил с мамой и бабушкой.

— Совсем крохотный городишко, почти деревня. Мама работала учительницей, а я рос под присмотром бабушки. Отец умер еще до моего рождения. Помню, я очень любил окрестные леса. Даже говорил иногда: «Мой настоящий дом — это лес».

— Мой отец умер, когда мне исполнилось три года, — сказала Нина. — Болезнь крови. А какой предмет преподавала ваша мама?

— Языки, — ответил Виктор поспешно и немного растерянно, словно не был уверен в правильности ответа.

— От нее вы, наверное, и унаследовали способности к лингвистике.

Виктор улыбнулся.

— Мне следует быть ей за это благодарным. Сначала я не собирался становиться поэтом. Я поступил в ФЗУ, хотел стать сварщиком.

Он рассказал Нине о годах, проведенных в фабрично-заводском училище. Несмотря на все старания, из него так и не получилось хорошего сварщика.

— У меня нет таланта к физическому труду, но тогда я отказывался себе в этом признаться. Все время, пока учился в ФЗУ, я сочинял небольшие стихотворения и песенки, просто так, лишь бы было веселее. Я записал несколько стихов, и они попались на глаза моему учителю. Он послал их в журнал, который как раз напечатал статью об Институте стали. Увидев свои стихи опубликованными, я испытал глубокое удовлетворение. Учась на сварщика, я ни разу не чувствовал ничего подобного. Подозреваю, мои преподаватели специально подстроили это, чтобы я сменил профессию и ушел из училища. — Виктор отхлебнул вина. — К счастью, потом меня приняли в Литературный институт.

Подали шашлык. Виктор как раз рассказывал Нине о ленинградском поэте, взявшем молодое дарование под свое крыло. В его манере говорить о себе было нечто чарующее. Он смотрел собеседнику прямо в глаза, был непринужден, откровенен, речь его отличалась необыкновенной искренностью. Виктор рассказывал о трех годах, проведенных в ташкентской эвакуации во время войны. С ним рядом жило много людей искусства: музыкантов, актеров, режиссеров…

— Там я впервые понял, почему некоторые люди предпочитают сидеть в тени, а не загорать на солнце.

Он рассказывал о езде на верблюдах с местными узбеками, о вкуснейших абрикосах, о шелковице, которую срывал с дерева, растущего перед окном Дома московских писателей.

— Я жил на улице Карла Маркса, семнадцать, — погрузившись в воспоминания, мечтательно говорил Виктор, — а вокруг дома росли миндальные деревья. — Потом его лицо стало серьезным. — Пребывание там было отравлено сознанием того, что наши товарищи погибают, в то время как мы отсиживаемся в тылу. Я хотел пойти на фронт добровольцем, но мне не позволили.

— Почему?

— У меня порок сердца. Я родился с ним. Врачи обнаружили его, прослушивая меня стетоскопом.

— Порок сердца?

— Так говорят, когда сердечный клапан недостаточно плотно прилегает. Ничего смертельно опасного, просто мое сердце бьется с нерегулярными интервалами. Меня освободили от службы в армии.

Нина вспомнила, что еще при первой встрече догадалась, что он не воевал. Она не верила, что причиной белого билета Виктора была болезнь. В конце войны на фронт стали посылать всех без разбору, вне зависимости от болезней или малой физической пригодности. Только известного поэта могли оставить в тылу, подальше от опасностей войны. То же самое случилось с большинством коллектива Большого театра: их эвакуировали в Куйбышев.

Нина внимательно слушала, время от времени кивая головой. Виктор рассказал ей о возвращении в Москву и о жизни с матерью в коммунальной квартире Дома артистов.

— Я хотел встретиться с вами раньше, но мама серьезно заболела и врачи неделю не знали, как ее лечить. Но теперь ей гораздо лучше.

Секунду Нина сомневалась в правдивости его слов. В воображении она рисовала маму Виктора похожей на свою: некогда красивая женщина в платке, измотанная тяжелым трудом и ежедневными переживаниями.

Наконец она решилась спросить:

— А та женщина, с которой я видела вас на банкете… Кто она?

— Лилия? Изумительная женщина, мой старый друг. Сейчас она живет в Ленинграде, но приезжает в Москву навестить родителей.

Нина постаралась скрыть свои чувства. «Изумительная женщина…»

Виктор бросил салфетку на пустую тарелку и отодвинул ее от себя. Его улыбающееся лицо выражало полнейшее счастье, что несколько противоречило виду нервно скрученной салфетки.

— А что насчет вашей семьи? — спросил он.

— У меня только мама. Она работает в поликлинике. Мой отец был декоратором сцены в опере. Подозреваю, что его профессия сильно повлияла на ее решение выйти за него замуж. Мама всегда любила театр, но в силу своего происхождения не смогла попасть в закулисный мир. Благодаря ей я стала балериной. Только недавно до меня дошло, что балет, должно быть, был ее мечтой.

Нина вспомнила тонкие лодыжки матери, мускулистые икры ног, узкие, но сильные, как у оленя. Она почувствовала себя виноватой: не стоило раскрывать мамин секрет.

Она отвернулась и стала наблюдать за оркестром.

Виктор, похоже, нисколько на это не обиделся.

— У вас такая красивая шея, — сказал он. — У всех балерин красивые шеи. Вам что, измеряют длину шеи? Это необходимое условие, чтобы стать балериной?

Нина рассмеялась.

— Оптическая иллюзия. Не более того. Нас учат ходить на носках и держать голову высоко поднятой. Просто фокус… или чудо, если вам так больше по душе.

Можно было подумать, что девушка шутит, но на самом деле она говорила вполне серьезно.

— У вас великолепная шея. Как мне хочется к ней прикоснуться!

Нина покрылась румянцем и инстинктивно поднесла руку к шее, словно стараясь скрыть цвет своей кожи.

— Такие шеи, как ваша, заслуживают всех драгоценностей мира.

Смелое заявление! Она терпеть не могла людей, которые выступают против личной собственности из принципа и громогласно заявляют об этом всем и каждому, словно этим пытаются доказать свое превосходство над другими. Нина ненавидела семью, живущую напротив. Вечно они пренебрежительно отзываются о тех, кто имеет больше, чем необходимо для жизни. Даже ее мама утверждала, что ей не надо больше, чем у нее уже есть. Ни за что она не признается, что ей чего-то не хватает. Зачем пояс, если юбку можно подвязать веревочкой? Она просто жадина по сравнению с мамой.

Еще во время их первой встречи, разделив с Виктором мандарин, она почувствовала необычайное доверие к этому человеку. Никто и никогда прежде не сумел так быстро завоевать ее симпатию.

— Я мечтаю о красивых серьгах, — тихо сказала она.

— Серьги…

Виктор прищурился, словно что-то обдумывая.

— С десяти лет.

Нина рассказала об иностранке у гостиницы и ее бриллиантовых серьгах. Конечно, она рисковала показаться Виктору меркантильной, но решила, что он выше подобных предрассудков.

— Я никогда прежде не видела такой неземной красоты!

— У вас тоже будут драгоценные камни в ушах и длинные нити жемчуга, которые станут свисать до земли и ложиться на пол, словно камешки.

Виктор подарил ей улыбку учительского любимчика, человека, которому все удается, вся жизнь которого — сплошная игра. В этой улыбке было так много света, что и Нина жизнерадостно улыбнулась, желая не отставать от него в оптимизме. В то же время кое-что ее насторожило. Виктор вел себя так, словно весь мир был у него в кармане.

А еще ее обеспокоила помятая, скрученная в жгут салфетка…

Когда ужин закончился, Виктор предложил проводить ее. На этот раз Нина позволила ему увидеть переулок, ведущий к ее дому. Она боялась и одновременно предвкушала момент, когда спутник воспользуется темнотой и начнет приставать к ней, как делал это в автомобиле, но Виктор вел себя как джентльмен. Он легонько взял ее под руку и сказал, что хочет всего лишь удостовериться, что она благополучно добралась до дома. Идя по переулку к двери своего подъезда, Нина ощущала смешанное чувство тревоги и легкого разочарования. Их отношения вдруг приобрели вполне респектабельный вид.

Только спустя несколько дней, когда Нина, сидя дома, думала о Викторе, она вспомнила о скрученной с силой салфетке.

Прошла неделя. Розы увяли, а от Виктора все не было вестей. Нина закипятила кастрюлю воды, подрезала стебли и окунула их в воду. Горячий пар обжег ей руку, кожа покраснела. Нина снова поставила букет в вазу, наполненную свежей холодной водой. Девушка верила, что, сохранив жизнь цветам, она тем самым…

За час все лепестки облетели.

Лот № 23

Бутылочка для духов. Марка серебра высшей (стерлинговой) пробы. Длина — 1 3/4 дюймов от верхушки крышечки. Ручная роспись бабочками по фарфору цвета «белая ночь» поверх стекла. Вес — 18 грамм. Цена — $ 1.000—1.500.

Глава пятая

— Боже правый, Карла! — входя на кафедру иностранных языков, воскликнул Григорий. — Ты пахнешь очень даже соблазнительно.

— Это новое моющее средство, которым пользуются уборщицы. С запахом сосновой хвои.

Перчатки Григория казались жесткими, промерзшими в уличном холоде.

— Тропический циклон сказал свое слово.

За окном снова валил снег. Крошечные снежинки танцевали в мерцающем свете угасающего дня. Григорий сегодня провел для студентов-выпускников семинар на тему «Поэзия акмеистов». Он любил своих студентов, их страстную декламацию предписанных программой стихотворений и почти благоговейное отношение к русскому языку. Они забавляли его, отвлекали от тяжких раздумий.

Сегодня мысли его то и дело возвращались к переданному вчера вечером по телевизору интервью с Ниной Ревской.

Войдя в кабинет, он прикрыл дверь, снял пальто и шляпу. Воздух в помещении был пропитан коктейлем пинаколада. Прикурив, Григорий тяжело опустился во вращающееся кресло. На стене висели в рамках его дипломы. Надписи на латинском языке в наше время уже почти никто не может прочесть. После смерти Кристины Григорий часто ловил себя на том, что разглядывает эти дипломы. Ему необходимо было убедиться, что жизнь прожита не зря. Он — человек, сделавший себя сам, Григорий Солодин, заведующий кафедрой современных иностранных языков и литературы. Он живет в отреставрированном викторианском особняке, первый этаж которого сдает семейной паре. На своем верном «ауди» они с Кристиной совершили множество поездок в Беркшир, останавливаясь на время Тэнглвудского фестиваля[15] в гостиницах, предоставляющих номер с завтраком. Деревянная дощечка на стене объявляла его «профессором года». Правда, это случилось давным-давно, но все-таки у него был свой звездный час.

Неожиданно ему в голову пришла мысль снять дощечку. Слишком уж это грустно, словно пожелтевшая от времени газетная вырезка в витрине пришедшего в упадок ресторана. «Нет», — решил Григорий, стряхивая пепел в маленькое блюдце, которое хранил в ящике письменного стола. Пусть висит. В минуты депрессии Григория спасали материальные свидетельства его значимости: благодарственное письмо от литературоведа, специализирующегося на творчестве Льва Толстого, приколотое к доске объявлений; поздравительное письмо от ныне покойного редактора-корифея по случаю выхода из печати его второй книги, содержащей сравнительно-литературоведческий анализ творчества трех советских поэтов; уведомление о награде от Академии искусств и литературы. Он столько лет провел в этом кабинете, что уже и не знал, что можно найти, если устроить генеральную чистку. В одном из выдвижных ящиков стола, к примеру, лежали письма, датировавшиеся прошлым десятилетием.

Он слишком многого хотел от жизни. Даже снизив планку своих требований, Григорий продолжал втайне надеяться на чудо. Даже избавившись от янтарного кулона, он не почувствовал облегчения. Из всех материальных «улик», находившихся у него, кулон был единственным, что Григорий показывал Нине Ревской, понадеявшись на его значимость. Письма тоже когда-то, много лет назад, казались весомыми доказательствами… но это было давно…

«Прохладное очарование веток ели. Иногда я думаю, что в ней заключен смысл жизни. Ради таких дней стоит жить».

Григорий подошел к высокому книжному шкафу, занимавшему почти всю стену его кабинета. Одна из полок была отведена под книги, написанные самим Солодиным. Автор мысленно называл ее «полка Ельсина». Григорий взял из шкафа тоненькую книжку в твердом переплете «Избранные стихотворения Виктора Ельсина. Двуязычное издание». Меньшим шрифтом значилось: «Перевод и предисловие Григория Солодина». В отличие от своей докторской диссертации «Три советских поэта. Сравнительный анализ», он до сих пор гордился этой книгой. Антологию «Социалистический реализм» Григорий тоже не любил — из-за юридических рогаток, которые пришлось преодолеть, чтобы заполучить право перепечатать различные произведения. Работая над диссертацией и антологией, он отводил душу, переводя поэзию Виктора Ельсина. Собрание его стихотворений разошлось всего лишь в количестве пятисот экземпляров.

Поздравительные отзывы на свои переводы Григорий хранил в отдельной папке в стальном шкафчике. Поздравления присылали не столько его коллеги, сколько поэты. Один писал, что его работа «воспроизводит голос Ельсина так, словно тот творил на английском языке». Другой в литературоведческом журнале превозносил его «приверженность как формальному содержанию поэзии Виктора Ельсина, так и богатству ее фразеологии». Даже Золтан, который школьником изучал в послевоенной, оккупированной советскими войсками Венгрии русский язык, сказал, что у Григория «поэтический слух».

При жизни Виктор Ельсин был признанным, но отнюдь не выдающимся поэтом. Простота его поэзии сделала Ельсина популярным в народной среде и среди чиновников от литературы, действующих в соответствии с решениями партии и правительства. Его ранняя поэзия живописует сельские пейзажи и крестьянский труд, искрится народным юмором и полна просторечий, но в то же время ни на йоту не отклоняется от официальных требований к проблематике социалистического реализма. Его токари и доярки неизменно веселы и красивы. Оставаясь в рамках дозволенного, Виктор Ельсин максимально возможно развил свой талант. Выбирая стихотворения для перевода, Григорий вынужден был забраковать множество конъюнктурных стихов. Среди оставшихся, впрочем, попадались маленькие шедевры. «Деревья бросают лоскутные тени на мягкий из хвои ковер…»

Иногда титанический труд Григория приносил свои плоды: маленькие открытия, признание в узкой академической среде. Его юношеское хобби переросло в призвание всей жизни, и, оглядываясь назад, профессор Солодин все чаще задавал себе вопрос: «На что я потратил пятьдесят лет жизни?» В конце концов, не только на написание длиннейших рекомендательных писем всем этим Кортни, Хезерам и Брайенам лишь для того, чтобы оболтусы отправились в страны Средиземноморья валяться на пляже и участвовать в пивных вечеринках. Таково сейчас высшее образование в Америке.

В дверь постучали. «Должно быть, Карла. Хочет сказать что-нибудь колкое по поводу табачного дыма». Григорий поставил книгу на место, подошел к двери и осторожно приоткрыл ее.

— О-о, доброе утро, Золтан! Заходи.

Венгр вошел, как всегда, немного сутулясь. Должно быть, это из-за неправильно сросшихся костей сломанного плеча. А может, причиной всему грязные полиэтиленовые пакеты, набитые бумагами и записными книжками.

— Вчера, перечитывая свои дневники, я наткнулся на одно место, представляющее для тебя определенный интерес. Твоя балерина рассказала мне кое-что о своем муже.

В разговорах с Григорием Золтан часто именовал Нину Ревскую «твоя балерина».

— Я читал описание одного званого обеда… Неплохой был обед. Присутствовала принцесса Маргарита.

Золтан улыбнулся своим мыслям, похоже, решив умолчать о какой-то пикантной детали. Порывшись в пакете, он извлек оттуда потрепанную тетрадь.

— Я подчеркнул интересное.

— Большое спасибо, — поблагодарил Григорий, хотя и не придал находке друга особого значения.

Золтан встречал Нину Ревскую в Лондоне, но почти не общался с ней.

Открыв тетрадь, старик пробежал пальцем по странице.

— Немного, всего несколько строк… Где? А-а, вот. Прочитать все или только то место, где упоминается Виктор Ельсин?

— Все, конечно.

Григорий медленно затянулся сигаретой.

Чуть повысив голос, Золтан начал читать:

— Там присутствовала La Papillon[16], похожая скорее на самку богомола. Длинная и погруженная в себя. Меня всегда удивляло то, какими холодными и невозмутимыми оказываются эти балерины при личном знакомстве. Она увешана жемчугом и, кажется, сама испускает бледное свечение. Нина Ревская прекрасно говорит по-английски, синтаксически грамотно и с такими идиоматическими выражениями, о которых я прежде и понятия не имел. Сначала мы болтали ни о чем, но потом балерина оттаяла. Изабелла и леди Эдгар исполнили непристойную песенку. Несмотря на мой идеальный английский, я не смог уловить многих аллюзий. Нина казалась немного сбитой с толку. Подозреваю, что и она немногое поняла из этой песни. Она призналась, что поначалу была немного шокирована непринужденностью, царящей на вечеринках Роджера. Никогда прежде она не видела людей, сидящих на столах или сбрасывающих туфли, дрыгая ногой. «Такие мелочи сначала удивляют, но со временем о них забываешь», — сказала она. Я прекрасно ее понимал. То, что изумляло меня год назад, теперь стало рутиной. Но Бабочка еще не освоилась. Когда позже появилась Марго, — Золтан посмотрел на Григория, — Фонтейн[17], Нина Ревская занервничала. Ходят слухи, что они в ссоре и терпеть друг друга не могут. Бабочка ничего не сказала, но в ее глазах появился холодок, а в движениях — резкость. Когда разговор зашел о моих стихах, я ожидал, что Нина Ревская упомянет о своем муже, но она предпочла не развивать эту тему. На вопрос «Читаете ли вы поэзию?» она ответила, что давно утратила к ней интерес. Она так прямо и выразилась: «утратила интерес». Я спросил: «Почему?» Ревская ответила, что согласна с Платоном: поэзия — бесчестное ремесло, и поэтов следовало бы изгнать из общества. Меня ее слова ужаснули. — Золтан посмотрел на Григория и заметил: — Я никогда не прощу Платону это высказывание. — Потом продолжил: — Нина попыталась объяснить свою точку зрения: только настоящая жизнь является правдой, а красивые стихи — просто-напросто ложь. И она больше не намерена эту ложь терпеть. Я набрался храбрости и возразил: «Ваш муж, я уверен, не согласился бы с вами». Балерина сказала, что именно Виктор Ельсин обратил ее внимание на отношение Платона к поэтам. Ее муж и сам прекрасно понимал, насколько лживы его стихи. Реальности, в которую он хотел, но не мог поверить, не существовало, поэтому Ельсин создавал ее в своей поэзии. Потом к нам подошел Роджер. Елочный стеклянный шар свисал на ниточке у него из ноздри… Ну все! Конец!

Григорий медленно кивнул, раздумывая, верить или не верить Ревской.

— Спасибо, что принес мне это. Ее слова проливают новый свет на поэзию Ельсина.

— Я сделаю тебе фотокопию. Как я мог забыть об этих записях? Сейчас все только и говорят об аукционе, такую шумиху подняли, вот я и вспомнил, — Золтан подхватил свои пакеты и направился к выходу. — Всего хорошего, Григорий! Я оставлю фотокопию в твоем почтовом ящике. Смешно сказать, насколько по-разному смотришь на вещи в зависимости от того, что ищешь.

Золтан вышел. Григорий уже собирался закрыть за ним дверь, как на пороге появилась Карла.

— Вы ведь знаете, что в этом здании курить запрещено…

Наступил новый год. Грязные сосульки свисали с карнизов домов. Солнце пряталось за тучами до десяти часов утра. Покрытые сажей и грязью окна плотно заперты на зиму и законопачены забитым в щели между рамами тряпьем. Мама бегала на работу, с работы, в больницу, по магазинам, к тюрьме с передачами, навещала подруг и родственниц. Нина суетилась, как белка в колесе: по утрам — на занятия или обязательные лекции по марксизму-ленинизму-сталинизму, днем — на репетиции, по вечерам — на представления. Еще была добровольно-принудительная общественная нагрузка: длительные поездки на автобусе по ухабистым дорогам в дальние деревни или на большие заводы выступать перед колхозниками, и рабочими. Дополнительные деньги можно было заработать, выступая на полулегальных концертах в клубах культуры и отдыха или на представлениях в институтах и университетах. Нина моталась по концертным залам как угорелая. От усталости все мышцы болели, пальцы ног были стерты до крови. Иногда все получалось: тело идеально слушалось Нину и даже удивляло ее своим совершенством. В другие дни случались досадные срывы. Она сама гладила себе сценические костюмы и стирала пуанты, пришивала ленты и эластичные резинки. Выслушивая после репетиций критические замечания в свой адрес, Нина изредка плакала. Ей хотелось танцевать идеально, но это казалось недостижимым. Она целовала маму в щеку и уходила в зимний полумрак, шла мимо детей, играющих в переулке в хоккей. Их громкие голоса перезвоном колокольчиков разносились в морозном воздухе. По улице медленно ползли переполненные трамваи, пассажиры висели даже на подножках. Нина направлялась в свой мир белых колгот и пачек, постоянно накладываемого и стираемого грима, опускающегося и поднимающегося занавеса. Все это время она ждала, когда объявится Виктор.

Со времени ужина в «Арагви» прошло две недели. Не сказала ли она чего-нибудь лишнего? А вдруг он встретил другую? А что, если с ним произошел несчастный случай?

И вот однажды вечером она его увидела. Или ей показалось, что это был Виктор.

В тот воскресный день Нина выступала не на сцене Большого театра, а в небольшом концертном зале. Сольное выступление. Маленький приработок к основной зарплате. Представление закончилось, и она вышла на улицу. Воздух ясен и свеж. Холодно, но не слишком. Солнце лишь коснулась своим краем горизонта. Нина присоединилась к толпе на тротуаре. Люди шли медленно, словно наслаждаясь выпавшим выходным днем. Вдруг Нина заметила у стоящего на углу киоска Лилию. На красавице были серая шуба и темная маленькая шапочка, из-под которой выбивались белокурые волосы. Высокий элегантный мужчина покупал сигареты. Шапка и шарф сбивали Нину с толку. Между ней и мужчиной сновали люди, но она была почти уверена, что это он, Виктор, — высокий, стройный и отнюдь не больной. Нина почувствовала глубочайшее разочарование.

Она к нему подойдет! Нина уже совсем было набралась храбрости, как Лилия и ее спутник развернулись и пошли в противоположную от Нины сторону. Прогуливающаяся по тротуару толпа помешала ей последовать за ними.

Нина закрыла глаза. Она забудет Виктора! Она молода, и мир не сошелся клином на этом человеке. Вместо того чтобы идти домой, Нина решила прогуляться, словно, уйдя от дома, она сможет уйти и от своих навязчивых фантазий. Девушка рассказала по секрету воображаемой подруге о чувстве, которое испытала две недели назад к Виктору. Чувство это было выше физического влечения. Нина надеялась, что это любовь. Без опаски довериться первому встречному было с ее стороны крайне опрометчиво. В переулке детвора, крича и визжа от восторга, каталась на коньках по неровному льду и утоптанному снегу. Нине вспомнился пыльный двор ее детства и Вера, с которой они играли допоздна. Они так заразительно смеялись, что долго не могли остановиться…

Она все шла и шла по набережной Москва-реки. Из громкоговорителей неслось задорное хоровое пение. Вечерело. В лучах заходящего солнца лед на реке казался розоватым. Вдруг Нина почувствовала, что замерзает. Лицо просто окоченело на морозе…

На следующий день она нашла на полу своей гримерки записку, просунутую, судя по всему, под дверью.

«Ужасно извиняюсь за долгое молчание. Моя мама снова болела, и я не мог отойти от ее постели. Тысяча извинений. Приглашаю вас сегодня вечером на свидание.

Ваш Виктор».

«Снова его мать!»

После представления, возвращаясь со сцены, Нина наткнулась на Виктора. Он стоял, небрежно прислонясь к стене напротив ее гримерки.

— Я с вами поссорилась, — ледяным тоном сказала она.

— Извините. Я сидел дома с больной мамой. Не судите меня слишком строго.

— Я вас не прощаю.

Виктор улыбнулся.

— А если я пообещаю, что этого никогда больше не повторится?

— Я вам не поверю, — удивительно спокойно ответила Нина. — Я видела вас с Лилией.

Виктор удивился, но не выглядел растерянным.

— Вы видели меня вчера? Где? В ресторане? Почему вы к нам не подошли?

— Не хотела нарушать ваш тет-а-тет.

— Но мы ведь не… Я хотел сказать, мы с Лилей друзья, не больше. — Он беззаботно рассмеялся. — Бабочка, если вам будет от этого легче… Лиля уезжает в Украину. Ей предложили хорошую работу в одном из местных театров. Но даже если бы она осталась здесь… Нина! Я не понимаю…

Он покачал головой. Впервые за то короткое время, что Нина его знала, Виктор не нашелся, что сказать.

— Кое-что произошло, — наконец смущенно произнес он.

— Что именно? — встревоженно спросила Нина.

— Я хочу быть с тобой.

Так оно и случилось. Каждый вечер Виктор приходил за Ниной и вез ее ужинать в ресторан, где воздух клубился сигаретным дымом, сновали люди и гремела музыка. Его непринужденность в общении передалась Нине. Невидимая стена, обычно мешавшая ей заводить новые знакомства, куда-то исчезла. Ее переполняло страстное желание досконально изучить характер Виктора и докопаться до причин его непоследовательности. Впервые в жизни ею руководило не простое любопытство, а живейшая необходимость.

Виктор оказался галантным и надежным кавалером. Вот только частые перемены в его настроении порой заставляли ее чувствовать себя не совсем комфортно. Нина убедилась, что у нее, похоже, и впрямь нет соперницы. В редкие минуты, когда они оставались наедине в гримерке, в чудом пустом коридоре Большого или в холодной темноте вымощенных булыжником переулков, Виктор долго и страстно целовал Нину, шептал ей на ухо ласковые слова. Иногда он ласкал ее, как тогда в машине. Нину удивляло, как она прежде жила без всего этого. Она поздно приходила домой, со счастливой улыбкой ложилась на узкую раскладушку и мечтала под аккомпанемент маминого похрапывания.

Однажды мама проснулась и встревоженным голосом спросила:

— Ты в курсе, который сейчас час?

— Извини, я не хотела тебя будить, — ответила Нина, забираясь под одеяло.

— Курица-наседка не спит, пока не удостоверится, что ее цыплята в безопасности.

— Ха! Слышала бы ты свой храп!

Мама рассмеялась. Ее смех был звонким, как у девушки.

— Я вижу, как ты счастлива, — шепотом сказала она. — Я только хочу, чтобы ты не натворила глупостей. Не общайся с людьми, которым нельзя доверять.

— Не волнуйся, пожалуйста.

Мать вздохнула.

— Ты еще слишком молода. Он красивый?

Нина до этого и словом не обмолвилась о Викторе.

— Очень.

— Очень… — повторила мать. — Если он позволит себе лишнее, ты знаешь, куда бить.

— Мама! — не сдержав смешок, воскликнула Нина.

Темные волны зимы накрыли город. Грустное небо и лютая стужа. Без устали падал снег. Временами наступала оттепель, и он таял, чтобы на следующий день превратиться в лед. С Виктором Нина не замечала капризов погоды. Он познакомил ее со своими друзьями: супружеской парой литературных переводчиков, ершистым романистом-сибиряком, нервным драматургом, то и дело умудряющимся что-нибудь пролить. Среди людей старшего поколения выделялись академик Руднев, архитектор Каминский и директор Государственного архива крепостничества и феодализма.

Но Виктор ни разу не пригласил ее к себе и не познакомил со своей мамой.

Ближайшим другом Виктора был композитор Аарон Симеонович Герштейн, для друзей — просто Герш. Он преподавал в Московской консерватории и жил в том же доме, что и Виктор с матерью. Здание было просто огромным и находилось на балансе Большого театра. В нем жили в основном композиторы, артисты и художники. По сравнению с покрытыми плесенью деревянными балками Нининого дома он смотрелся просто шикарно. Внутри, правда, пахло горелым подсолнечным маслом, но зато вход в здание охранял милиционер.

На каждом из трех этажей был длинный коридор с дверями на обе стороны. Когда Виктор и Нина приходили к Гершу в гости, все они, как по команде, приоткрывались, и в образовавшуюся щелку выглядывала пара любопытных глаз. Независимо от времени суток здесь всегда находились люди, которые курили в прихожей, громко спорили или ссорились, разговаривали по телефону и жарили картошку в кухне. Комната Герша была как раз посредине коридора. Там стоял огромный рояль.

Герш был крупным, широкоплечим мужчиной лет тридцати с небольшим. Густые каштановые волосы и наметившиеся залысины. Серо-зеленые глаза за маленькими круглыми стеклами очков. Один глаз чуточку косил. Впрочем, Герша нельзя было назвать некрасивым. Возможно, блеск глаз придавал ему определенное очарование.

— Входите, входите, — сказал Герш, когда Нина впервые переступила порог его комнаты. — Рад знакомству с вами, Бабочка.

Он поцеловал ей руку.

— А ты, Виктор, всегда желанный гость в этом доме. Вы как раз вовремя. Зоя заварила чай.

— Зоя? — чуть слышно прошептал Виктор.

Герш смущенно пожал плечами. Виктор бросил на Нину предупреждающий взгляд. Она почувствовала себя не в своей тарелке и робко взглянула на невысокую темноволосую женщину, которая суетилась в другом конце комнаты.

Подняв глаза, Зоя воскликнула:

— Виктор Алексеевич! Я вас так давно не видела.

Вьющиеся короткие волосы обрамляли Зоино лицо. Повернувшись к Нине, она сказала:

— Приятно с вами познакомиться. Я видела, как вы танцуете. Это восхитительно! Снимайте пальто. Я люблю балет и когда-то хотела стать балериной.

Женщина тараторила не умолкая, с легким пришепетыванием. Нине с трудом удавалось понять, о чем она говорит.

— Вы как раз вовремя. Надеюсь, вы попробуете мой чай. Я впервые завариваю эту смесь.

Почки, на которых заваривался чай, дал Зое врач-китаец.

— Он утверждал, что если регулярно, раз в два дня, пить его, это добавит десять лет жизни.

— Ну и ну! — воскликнул Виктор. — И что же делать с этими десятью лишними годами?

— А что будет, — спросил Герш, — если пить его каждый день?

— Почки распускаются раз в сутки, — продолжала Зоя. — Кажется, так. Я забыла название растения, но оно очень полезное. Сейчас попробую объяснить почему.

— Интересно, — сказала Нина, стараясь уследить за ходом ее мысли.

Зоина болтовня, незнакомая квартира, косоглазый Герш…

Странный запах резанул ее обоняние.

— Я точно не помню… Но чай промывает организм.

Зоины кудри, по мнению Нины, были слишком коротко подстрижены. А вот ресницы… Они были длинные и загнутые вверх. Женщина хлопала ими, как актриса на сцене.

— Необязательно пить, если не хотите, — сказал гостям Герш. — Зоя не обидится. Как на счет лапши?

Нина старалась не смотреть на косящий глаз хозяина квартиры. Этот странный взгляд из-под очков придавал ему вид не то книжного червя, не то рубахи-парня — Нина еще не разобралась.

— Я попробую, — не желая никого обижать, сказала Нина. — Здоровье мне не помешает, и до весны еще далеко.

— Врач говорил мне, что никогда в жизни не болел, — заверила Зоя, разливая темный чай в щербатые фарфоровые чашки.

Ее рука была маленькой, как у девочки.

Самовар, новый и дешевый, сделан из белой жести.

— Прошу садиться, — сказал Герш, присаживаясь на краешек дивана, из прорванной обивки которого выглядывала солома.

Напротив располагалась кровать, застеленная стеганым ватным одеялом, обшитым красной шелковой тканью. Остальная мебель состояла из трех коричнево-красных стульев, изысканно украшенного шкафа, рукомойника, большого радиоприемника на низеньком шкафчике с выдвижными ящиками, маленького круглого столика с резными ножками и полок, на которых хранились музыкальные партитуры. На столе лежали яйца и стояла мисочка с черным перцем. Большой деликатес. На массивном шкафчике с выдвижными ящиками стоял телефонный аппарат. Какая привилегия! А еще в комнате у Герша имелась буржуйка.

Нина и Виктор уселись.

Зоя без умолку болтала о фарфоре и чае.

— Эта чашка отбита, со щербинкой. Не порежьтесь. О, я ведь говорила, что и эта чашка треснула. Не обожгитесь! Ой, я чуть было не пролила! Как вам вкус? Неплохо, правда?

— За долголетие и полную чашу, — предложил Герш шутливый тост.

«Тост далек от правды жизни», — подумала Нина, но промолчала. Она сделала один глоток. Чай был резковат.

— Знаешь, Нина, — сказал Виктор, — я, пожалуй, откажусь от десяти лишних лет жизни.

У Герша не оказалось сахара, и Зоя предложила «подсластить» чай молоком.

— Кто знал, дорогой? Это ведь китайский чай.

Нина наблюдала, как драгоценная белая жидкость из грязной зеленоватой бутылки растворяется в ее чашке.

— Он полезен для балерин.

Зоин энтузиазм был вполне искренним.

Она работала в отделе образования, отвечающем за проведение культпросветовских мероприятий для широких масс населения.

— Замечательная работа. Я горжусь тем, что являюсь частью этого коллектива. Наш великий народ богат талантами.

Нина хорошо знала людей подобного рода. Они не появляются на людях без партийного значка на груди.

Зоя принялась рассказывать о концертах, организованных ею для домов отдыха.

— Огромный успех, — заявила женщина таким бесцветным тоном, словно успех сопровождает все ее начинания. — Были аккордеонист, фокусник, певица с удивительными вокальными данными и жонглер. Еще я задействовала лектора из педагогического института. Потом выступала забавная дрессированная собачка.

— Сочувствую бедолаге лектору, — сказал Герш с дивана. — Быть втиснутым между жонглером и собачкой очень унизительно.

— Не смейся! — обиженно заявила Зоя. — Ты любишь напускать на себя важный вид и притворяться, что стоишь выше всего этого. — При этом ее лицо выражало симпатию к Гершу.

— Я не притворяюсь. Несмотря на все постановления Центрального Комитета, я убежден, что моя работа… — он посмотрел на Виктора, и его тон изменился, — имеет куда большее значение, чем трюки дрессированного пса. Возможно, фокусник…

Глаза Виктора блестели. Ему явно импонировала безрассудная храбрость Герша.

— Фокусники и жонглеры — тоже люди искусства. Цель их деятельности — развлекать зрителя, в то время как твоя… Я не совсем уверена, что знаю, какую цель ты перед собой поставил.

— Красота — вот моя цель, дорогая! Красота и ничего больше! Вы согласны со мной? — поворачиваясь к Виктору и Нине, спросил он.

Казалось, Герш ищет у них поддержки, но Виктор смутился, а Нина, удивленная смелым заявлением композитора, не нашлась, что ответить. Официально наивысшая цель искусства заключалась в просвещении народа и служении революции. Без социальной направленности красота — убога. Так, по крайней мере, учили Нину лекторы в Доме работников искусства.

— Ты, конечно, можешь возвести свою работу на пьедестал, — дружелюбно хмыкнула Зоя, — но я знаю жонглеров, которые на голову выше некоторых наших поэтов. Речь, разумеется, не о вас, Виктор Алексеевич!

— О, я знаю, чем подсластить чай, — сказал Герш и, наклонившись к застекленному шкафчику, извлек оттуда бутылку ликера.

Зоя повернулась к Нине.

— Вы бы не хотели станцевать на нашем концерте?

— Конечно.

Нина пока еще не пришла к окончательному выводу, что представляют из себя эти двое. Почему Герш так свободно высказывает в Зоином присутствии свои крамольные мысли? Она явно без ума от композитора. А противоположности, как говорят, притягиваются.

— По моей просьбе Виктор читал со сцены свои стихи. Вы знаете, он настоящий артист-декламатор. Особенно мне понравилось стихотворение о поле маков.

Зоино лицо вдруг изменилось. Повернувшись к Гершу, она тихо сказала:

— Я слышала, что… твоя старая знакомая Женя овдовела.

Герш прекратил откручивать крышку на бутылке.

— Я тоже слышал, — глядя в свою чашку, сказал Виктор.

Нина попыталась вспомнить, кто такая Женя, но не смогла. Впрочем, речь шла не о Жене, а ее муже, умершем, похоже, при не совсем «хороших» обстоятельствах.

— Я и не знал, — вновь занявшись бутылкой, тихо произнес Герш.

По Нининой спине пробежала дрожь. В мире балета люди тоже предпочитают общаться полунамеками.

— Ну а я слышала, — сказала Зоя.

Не отрывая глаз от стола, Герш долил в чай ликера.

— Надеюсь, он умер не под колесами грузовика, — жестко заметил он.

Нина прекрасно понимала, что Герш имеет в виду. В прошлом месяце в автокатастрофе погиб выдающийся актер и режиссер Еврейского театра. Так писали в газетах, но ходили слухи, что его переехал грузовик. За убийством стояло МВД. Нина не знала, что и думать. Как можно убить невинного человека? Ей становилось не по себе каждый раз, когда она об этом думала. А Еврейский театр, между тем, закрыли.

— Я не читала его стихов, — игнорируя эти слова, сказала Зоя.

Нина старалась не смотреть в глаза Гершу, особенно в косящий, из-за которого он казался человеком не совсем уравновешенным.

— Его стихотворения разрывают душу, — мягко заметил Виктор.

Поудобнее усаживаясь на диване, Герш подвел итог дискуссии:

— Именно об этом я и говорю, когда речь заходит об искусстве.

— Поэзия, жонглирование, фокусы… все для народа, все для масс, — желая сменить тему разговора, сказал Виктор. — Одно другого стоит, если уж быть до конца откровенным. Дело не в работниках искусства, а в зрителях и слушателях. — С сомнением отхлебнув из чашки, он заметил: — Спасибо. Теперь стало вполне сносно.

— Все для масс, значит, — хмыкнул Герш. — Далеко это нас заведет.

Словно устав от споров, он откинулся на спинку дивана и «невзначай» прижал диванную подушку к телефону.

— В прошлом месяце я и мои товарищи-композиторы три дня сидели и слушали членов Центрального Комитета, которые рассказывали нам, какую музыку следует сочинять. Три дня нам рассказывали, что мы формалисты, что наша музыка — вовсе не музыка, а антинародная безвкусица. Тысяча девятьсот тридцать шестой год возвращается. Мы покорно кивали, а Жданов перечислял всех проштрафившихся: Шостакович, Прокофьев, Хачатурян… Удивляюсь, что я не попал в этот список.

Нина слышала неясные слухи об этом от пианистов и дирижеров Большого театра. Музыканты хмурились и перешептывались, но ничего толком не рассказывали. Девушку удивляло, что Герш откровенничает в присутствии Зои, но потом она решила, что композитору виднее: он-то знает эту женщину.

— Серая посредственность даже рада, — продолжал Герш. — Сейчас для них раздолье. Докладчики то и дело повторяли: «Центральный Комитет хочет, чтобы музыка была красивой и мелодичной». Ладно. Никто и слова не скажет против. — На его лице появилось некое подобие улыбки. — Я разговаривал с Шостаковичем. Жданов пригласил его и Прокофьева к себе на серьезный разговор и сказал, что… главной составной частью музыки является певучесть.

Несмотря на нотку презрения, звучавшую в голосе, глаза Герша беззаботно смеялись, а в их уголках лучились морщинки. Он замолк, прикурил сигарету и выпустил изо рта облачко дыма.

— Это он заявил двум величайшим из ныне живущих композиторов: «Главное в музыке — певучая мелодия».

Нина и Виктор улыбнулись. Герш печально покачал головой. На Зоином лице отразилась целая гамма чувств. Она хотела, но не могла его осуждать. Губы ее были плотно сжаты, а глаза смотрели с восторгом.

«Интересно, а я тоже выдаю себя с головой, когда смотрю на Виктора?» — подумала Нина.

Виктор начал рассказывать анекдоты.

Нина и раньше замечала, что ее спутник часто делает это, желая поднять настроение или уладить ссору. У него был бесконечный запас шуток и историй. Вскоре Нина уже заливалась смехом.

— Я знаю один, — вспомнив карикатуру из журнала «Крокодил», сказала она. — Женщина в магазине примеряет платье. Продавщица спрашивает, будет ли она его покупать. Женщина говорит: «Я не уверена. Ткань хорошая, а вот рисунок мне не нравится». — «Не волнуйтесь, — отвечает ей продавщица. — После первой же стирки рисунок вылиняет».

Все рассмеялись, а Виктор шутливо сказал:

— Будь терпелива. Скоро я подарю тебе красивое платье.

Нина почувствовала себя неловко, но Зоя тут же вмешалась в разговор:

— А вот еще один. Колхозник стоит между двумя тракторами и не знает, что делать. «Какой из них отремонтирован, а какой сломан?» — спрашивает он. «Попробуй завести двигатель, тогда и узнаешь», — говорит ему другой колхозник. «Уже пробовал. Ни один не заводится».

Легкая шепелявость придавала голосу Зои иллюзорную детскость. Виктору шутка понравилась. Нина почувствовала укол ревности. Он любил привлекать к себе внимание женщин и делал это даже в ее присутствии.

Зоя предложила еще чаю, но все отказались. Вздохнув, она наполнила свою чашку.

— А мне другого, — попросил Герш.

Покраснев, Зоя налила ему ликер.

— Спасибо, пышечка!

— Герш, наша общая знакомая не похожа на хлебобулочное изделие, — пошутил Виктор.

— Я просила его не сравнивать меня с животными, — сказала Зоя, — даже с котенком, вот он и изощряется, выдумывая мне все новые прозвища.

— Но ты ведь просила, — с невинным видом заявил Герш, откидываясь на спинку дивана.

— Он жуткий бабник, — провожая Нину домой, сказал Виктор. — Собирает женщин, как пень грибы. Обожает женское общество.

В голосе его слышалось скрытое восхищение. Нина решила, что Виктор и сам недавно относился к той же категории мужчин.

— Последнее время он, впрочем, немного остепенился, — желая улучшить ее отношение к Гершу, добавил Виктор.

На самом деле Нина испытывала к этому человеку жалость. Даже от его одежды пахло затхлостью, словно она долгое время лежала во влажном месте.

— Зачем он прижал телефон диванной подушкой? — тихо спросила она.

— Так делают уже давно.

— Почему?

Нина знала, что лишнего болтать не стоит, но при этом была довольно несведущим человеком. Только балет и дом, дом и балет, больше ее ничего не интересовало.

— Ходят слухи, — сказала Виктор, — что наши вывезли из Германии массу подслушивающих устройств.

Его лицо приняло беззаботное, слегка задиристое выражение. Нина обожала его в такие минуты.

— Некоторые льстят себе тем, что их квартиры утыканы такими штуками, — сказал Виктор, швыряя окурок на землю.

Из прихожей послышался шелестящий звук падающих на пол счетов и каталогов, которые ее соседка регулярно забрасывала в квартиру через специально сделанную для этого щель в двери. Нина не пошевелилась. Она редко писала сама и сейчас не ждала ни от кого важного письма. Иногда приходили поздравительные открытки от ее бывших учениц, редкие бандероли от Шепли и Тамы, и раз в год она получала длиннейшее письмо от Инги. Сегодняшняя корреспонденция довольно долго лежала на полу, словно кучка мусора, пока Нина не заметила кремового цвета глянцевый конверт.

Она подъехала поближе. Так и есть. Она уже получала похожий конверт. Вот и написанный черными чернилами адрес.

Сначала она просто сидела в коляске и смотрела на конверт. Затем попыталась согнуться, но рука даже не коснулась пола. Какая досада! Нина попробовала еще раз… и еще раз… и еще… Она медленно вдыхала и выдыхала воздух. И с каждый разом наклонялась все ниже и ниже. Не удалось. Отдохнув немного, Нина продолжила свои упражнения. Из своего опыта она знала, что любое достижение невозможно без упорных тренировок. Вдох… выдох… вдох… выдох… Собрав волю в кулак, она медленно двигалась, с каждым наклоном завоевывая дюйм за дюймом. Пальцы коснулись пола. Еще один вдох… еще один выдох… Нина протянула руку, пальцы дрожали. Она коснулась конверта. Внезапно острая боль пронзила всю правую часть тела, отдалась в ребрах. Нина покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за подлокотник коляски-каталки.

Пришлось ждать до пяти.

— А-а, вот вы где, милочка, — сказала Синтия входя.

На ее запястье позвякивали кольца браслетов. Синтия нагнулась, подобрала разбросанную почту и протянула ее Нине.

— Спасибо.

Нина притворялась безучастной, пока медсестра не ушла в кухню. Потом она достала розовый конверт и осторожно распечатала его.

Мадам!

Я был, как вы можете догадаться, удивлен известием, что вы выставляете на аукцион свои драгоценности. Когда же я узнал, что среди выставленного есть янтарные украшения, которые, возможно, происходят из того же набора, что и мой кулон, я почувствовал себя виноватым.

Уверяю вас, в своих поисках истины я отнюдь не намеревался создать для вас проблемы. Я хотел всего лишь доказать посредством этих украшений, что нас связывают весьма тесные узы.

То, что вы предпочли не только не признавать эти узы, но и решили избавиться от всех материальных доказательств их существования, не оставляет у меня сомнений относительно чувств, которые вы питаете ко мне или к тому периоду жизни, с которым связано мое рождение. Как это ни больно, я уважаю ваше желание, поэтому принял решение также продать с аукциона свое собственное свидетельство прошлого.

В конец концов, почему я все эти годы так дорожил этой вещью, хотя она так и не помогла найти ответы на вопросы, которые я себе задавал и продолжаю задавать? Последнее, что я хочу сделать, — это воссоединить мой кулон с вашими драгоценностями, чтобы они хотя бы на короткое время стали единым целым, раз уж мне не удается узнать правду о своем рождении.

Мое решение ни в коей мере не продиктовано желанием насолить вам. Я все еще надеюсь, что мы когда-нибудь встретимся и вы сможете ответить на вопросы, которые меня интересуют. Именно из уважения к вам я действую на аукционе анонимно. Я могу только надеяться, что из уважения ко мне вы хотя бы удостоите меня возможности переговорить с вами лично.

С уважением, Григорий Солодин.

Боль медленно возвращалась несмотря на таблетки, которые Нина проглотила три часа назад. Она старалась не злоупотреблять лекарством, сутками обходясь без него, но прошлой ночью сдалась и приняла таблетки. Иногда боль в ее теле становилась такой сильной, что Нина не могла заснуть или просыпалась вся в слезах. Она не любила, когда посторонние видели ее плачущей, особенно Синтия. Ночью, когда стены комнаты утопали во тьме, боль обычно усиливалась. А еще приходил страх перед темнотой. Таблетки приносили с собой сон, напускали тумана в голову, когда Нина поднималась с постели, и давали возможность часами сносить болтовню Синтии. Однажды она задремала, а когда проснулась, то ее блузка оказалась вся в слюнях. Теперь Нина отказывалась от таблеток до очередного приступа острой боли.

С письмом на коленях Нина отправилась в кабинет, остановилась возле письменного стола и отперла верхний ящик, в котором лежало первое письмо. Нина поборола желание разорвать его на мелкие клочки. Что это даст? Она вытащила письмо и вынула его из конверта. Ей ужасно захотелось увидеть то, о чем она давным-давно приказала себе забыть. Развернув лист бумаги, она дрожащими пальцами взяла цветную фотографию. Очень высокое качество, должно быть, цифровая. Она слышала о цифровых фотографиях, но ни разу их не видела. Девушка из «Беллера», помнится, говорила, что ее драгоценности будут отсняты цифровыми фотоаппаратами и посланы по электронной почте потенциальным участникам аукциона.

Эта фотография была сделана с близкого расстояния. Янтарный ромбовидный камешек в натуральную величину. Нина почувствовала удивление при виде такого высокого качества изображения. Фотография передавала малейшие оттенки медовой теплоты янтарного камня. Она поднесла фотографию к глазам. Рука дрожала, но Нина смогла разглядеть то, что находится внутри янтаря. На душе стало тоскливо. Надо положить этому конец. Раз и навсегда.

Отложив фотографию в сторону, она вырвала из блокнота лист бумаги кремового цвета и сняла колпачок с чернильной ручки. «Дорогой мистер Солодин! — вывела она на бумаге синими чернилами. — Я получила ваше письмо». Словно страдая спазмами боли подобно ее суставам, едва различимые буквы тесно сгрудились. Она поднесла ручку к бумаге, обдумывая, что написать. Следовало быть тверже и поставить в этом деле жирную точку. Кончик пера дотронулся до бумаги, и на месте их соприкосновения образовалась клякса. Нина убрала ручку и уставилась на бумагу. Она понимала, что действует необдуманно. Нина Ревская всю жизнь поступала, подчиняясь минутному импульсу, не просчитывая возможных последствий своих действий. Закрыв ручку колпачком, она положила лист из блокнота в ящик стола рядом с двумя письмами от Григория Солодина. «Больше никаких поспешных действий», — решила она. Надо собраться с мыслями, все хорошенько обдумать, а потом уж писать.

С памятного вечера у Герша прошло совсем немного времени, как Виктор привел Нину к тому же большому квадратному зданию, перед входом в которое стояли те же самые замерзшие милиционеры. На этот раз, свернув за угол, они вошли через другой вход и, поднявшись по лестнице, оказались у комнаты, в которой Виктор жил со своей матерью. Она располагалась в самом конце мрачного коридора. Напротив на стене висел телефонный аппарат. Женщина в халате громко говорила по телефону и лишь мельком взглянула на Виктора и его спутницу. Окна комнаты выходили на Щепкинский проезд. Было темно. В комнате чувствовался легкий запах затхлости. Фанерная перегородка разделяла ее пополам.

— Никому не рассказывай об этом, — шутливо предупредил Виктор. — Иначе скажут, что у нас две комнаты, и уплотнят, отдав вторую половину другой семье.

— А мы ее не разбудим?

— Нет. Мама почти ничего не слышит. Причем глухая она, так сказать, по собственной воле.

— Ничего удивительного. Я бы тоже добровольно оглохла в такой обстановке.

Из коридора доносился голос разговаривающей по телефону женщины: «Ты сказала, что восемьдесят рублей? Я не ослышалась?» Было уже поздно, но до Нининого слуха доносились и другие звуки: кашель, кошачье мяукание, звон кастрюль и сковородок…

Фанерная дверь на половину матери Виктора была плотно прикрыта. Через щели не пробивалось ни лучика света.

— Она крепко спит, — заверил он Нину.

Виктор еще что-то говорил, но девушка не слушала. Она думала о том, что теперь они одни и ничто не помешает ему поцеловать ее. Так Виктор и сделал. Его пальцы начали медленно расстегивать пуговицы на Нининой одежде, а она не спускала глаз с двери в перегородке, ожидая, что та откроется, но ничего не происходило. Виктор раздел ее и увлек за собой на узкую односпальную кровать. Матрас оказался тонким, набитым соломой. Нина чувствовала, как солома шелестит под ней. А подушка была тяжелой, словно мешок с песком. Пальцы Виктора, попутешествовав по ее телу, проникли внутрь, и Нина тихонько вскрикнула.

— Ты не против? — прошептал он.

…Только поздно ночью Виктор проводил Нину домой.

Теперь она часто бывала у него дома, но всякий раз они приходили поздно вечером, когда его мама, погасив свет, уже спала, а другие обитатели коммуналки занимались своими привычными вечерними делами. Когда Виктор впервые попытался войти в нее, Нина удивленно вскрикнула. Он засмеялся, сел на кровати и, нежно глядя на девушку, провел рукой по ее растрепанным волосам.

— Значит, это правда? — довольно улыбаясь, спросил он. — Никогда? Ни с кем?

— Нет. Ни с кем.

Виктор недоверчиво покачал головой.

— И даже романа не было?

— Нет.

О его романах знать Нине совсем не хотелось. Виктор был почти на десять лет ее старше, и девушке стоило немалого труда не думать о веренице женщин, которые перебывали в его постели до нее. Лилия была не единственным его «другом». Нина знала о темноглазой поэтессе из Ташкента и актрисе театра имени Вахтангова. Похоже, они были куда искушеннее ее.

— И при этом, — улыбнулся Виктор, — мужчины, с которыми ты танцуешь, трогают тебя каждый день.

— Я не воспринимаю их как мужчин.

Он рассмеялся.

— Возможно, они другого мнения.

Нина попыталась объяснить, что руки партнера на ее талии значат для нее не больше, чем прикосновения костюмерши, торопливо продевающей крючки в петельки ее балетного костюма. На следующей репетиции она, однако, присмотрелась к окружавшим ее мужчинам. А вдруг Виктор прав? Она не привыкла обращать внимание на других. Все, что имеет значение, — это ее отражение в зеркале или тридцать два сделанных без остановки фуэте. Нина понаблюдала за своим постоянным партнером Андреем, чьим могучим рукам доверяла больше других, несмотря на то что во время трудных поддержек эти руки могли оставить синяки на ее теле. Никакой реакции, чистый профессионализм. Андрей вообще не интересовался балеринами. После окончания репетиции он ушел вместе с Сергеем, еще одним танцором Большого театра.

От внезапной догадки Нина почувствовала себя наивной дурочкой. Впрочем, о таких вещах вслух не говорили. Бедный Андрей! За подобное антисоциальное поведение можно схлопотать до пяти лет лагерей.

Нине все труднее становилась управлять собственным телом. Десятилетия упорного труда по превращению себя в инструмент искусства оказалось недостаточно, чтобы справиться с новыми чувствами, которые разбудил в ней возлюбленный. Нина постоянно думала о том, что он делает с ней ночью, что они делают друг с другом. Мысли, словно мелкая пудра, сыплющаяся из ее рук. А она все черпает и черпает полными горстями…

Когда пришла весна, Нина позволила ему сделать это. Они лежали на узком матрасе. Ее руки вцепились в металлическую спинку кровати. В воздухе стоял легкий запах пота и духов «Peut-Etre». Настоящие французские духи, подарок Виктора. Духи были налиты в фарфоровую бутылочку, украшенную серебром. На фарфоре нарисованы маленькие бабочки.

— Сними их, — прошептал Виктор, стягивая с нее трусики.

Нина помогла ему раздеться. А потом их тела слились в одно. И было удивление от проникновения, и ее ноги, крепко сжимающие его бедра. Виктор навалился на нее всем своим весом и начал движение. Его губы искали ее губы, целовали ее шею и плечи… После случившегося Нина расплакалась. Ей не было грустно, просто она остро ощущала свою потерю, свое перерождение.

— Тебе больно?

Нина отрицательно покачала головой.

— Нет. Просто я хотела остаться девственницей до свадьбы.

Она чувствовала себя полной дурочкой: надо было сказать это раньше.

— Давай поженимся, — предложил Виктор.

Его лицо стало серьезным. Опустившись перед кроватью на одно колено и взяв Нинину руку в свои, он вполне официальным голосом попросил ее выйти за него замуж.

Нина расхохоталась.

— Неужели я настолько смешон?

Испугавшись, девушка извинилась. Она жила балетом, поэтому не могла серьезно воспринимать слишком театральные жесты.

— Я привыкла к театральщине и пантомиме, — объяснила она. Потом с наигранной серьезностью заявила: — Я буду любить тебя вечно!

Ее пальцы коснулись груди. Потом она взмахнула руками и сжала их в том месте, где находится сердце.

— Но что, если ты покинешь меня? — патетическим голосом спросила она.

Руки ее взметнулись к Виктору и сложились в молитвенном жесте.

— Я никогда не покину тебя! — отрицательно качая головой, сказала Нина.

Ее руки простерлись вверх.

— Обещай!

Схватив девушку за руки, Виктор прижал ее к груди.

— Клянусь! — очень серьезно сказал он и довольно больно куснул Нину за мочку уха.

Девушка растерялась, поняв, что это не шутка, что сейчас решается ее судьба. Серьезность, с какой он сказал это, вызвала у нее тревогу, граничащую со страхом. Нина отстранилась и посмотрела Виктору в глаза.

— И я обещаю, — борясь с нервной дрожью, сказала она.

— Но я не могу покинуть маму, — поспешно добавил Виктор.

Нина сжала его руку.

— Мы будем жить здесь вместе. И до Большого рукой подать.

Той ночью она вернулась домой позже обычного. Виктор проводил ее до дверей. На цыпочках Нина зашла в комнату и уселась на край маминой кровати. Та спала.

— Проснись, — прошептала Нина, нежно поглаживая мать по плечу. — У меня хорошие новости.

Открыв глаза, мама сощурилась и покосилась на слабый лучик света из коридора.

— Что за новости?

Но вместо ответа услышала плач. Испугавшись, она приподнялась на кровати и шершавыми руками принялась вытирать слезы, которые катились и катились из Нининых глаз. Потом они обнялись. Нина чувствовала тепло материного тела, проникающее через тонкую ткань ситцевой ночной рубашки. Как ей не хотелось расставаться со всем этим! Она любила запах маминых волос, отпечаток подушки на ее щеке, легкое шарканье домашних шлепанцев по деревянному полу. Мама подарила ей жизнь. Она вплетала свои надежды и мечты в волосы дочери.

Прошло несколько минут, прежде чем девушка смогла выдавить из себя:

— Я выхожу замуж.

Они поженились солнечным весенним днем, когда сам город, казалось, радовался жизни. Вдоль улиц высаживали молоденькие кленовые деревца. Милиционеры на перекрестках сменили темные шинели на белые хлопковые гимнастерки.

Матери Виктора на свадьбе не было. Нина не обиделась. Они виделись лишь раз, и эта встреча прошла далеко не гладко. Но это сейчас ее не тревожило. К загсу новобрачных сопровождали Герш и Нинина мама. За два месяца знакомства она успела полюбить своего будущего зятя. На Нине было новое платье с пояском, в руке букет белых латвийских аронников. На Викторе — его лучший костюм, в петлицу которого продет цветок из букета невесты.

Обручальных колец не было. В Мосторге продавался такой хлам, что Нина решила обойтись без них. Вместо кольца Виктор подарил невесте оправленную в золото брошь овальной формы. Присмотревшись, Нина увидела, что на лавовом камне вырезан не женский профиль, а собор Василия Блаженного. Крошечное изображение в точности передавало луковки куполов. Значит, Виктор помнит о той ночной поездке в автомобиле, о мерцании снега и об удивительной красоте собора вдалеке.

Лот № 28

Неоправленный цветной бриллиант. Желтый индийский алмаз весом 1,85 карата. Цена — $ 10.000—15.000.

Глава шестая

Во сне он получил заказное письмо. Белый конверт из толстой бумаги, обвязанный ленточкой, словно дорогой подарок. Такие конверты можно увидеть в мультипликационных фильмах. Обратного адреса нет, только имя и фамилия Григория. Почерк дрожащий, стариковский. Письмо не вызвало у него ни малейшего удивления. Григорий медленно, чтобы продлить удовольствие, развязал узелок ленточки. Даже во сне он хотел в полной мере насладиться своим триумфом. Конверт он распечатал серебряным канцелярским ножом, подаренным сестрой Кристины. Из конверта выпадает сложенное вчетверо письмо. Григорий разворачивает его куда медленнее, чем стал бы делать в реальной жизни.

Ничего. Ни слова. Вместо слов — засохший раздавленный черный паук.

Зимой, когда становилось слишком холодно, Дрю вместо бега совершала длительные прогулки вдоль реки Чарлз. Ей нравилось наблюдать, как меняется водная поверхность, — то гладкая и безмятежная, а то бурная и клокочущая. В погожие дни над водой скользили белые силуэты парусов, а рано утром речную гладь рассекали весла байдарок. Когда погода портилась, вода приобретала внушающий чувство беспокойства металлический оттенок, темный и сверкающий одновременно. Ночью отсвет городских огней отражался в реке.

Стоял морозный безветренный день. В мутной, сероватого оттенка воде отражался снег, покрывший землю. Дрю торопливо шла, то и дело поднося озябшие руки в перчатках ко рту, из которого вырывались облачка белесого пара, но это не помогало. Пальцы рук немели на холоде. Впрочем, она любила прикосновение холодного воздуха к своим щекам. Его леденящая чистота напоминала Дрю жизнь, ее болезненное великолепие. Дойдя до пешеходного мостика, она повернула, поднялась по каменной лестнице и пересекла Сторроу-драйв. Впереди лежала северная часть Общественных садов, центрального парка Бостона, а дальше — Коммонвэлс-авеню. Обеденный перерыв почти закончился, но Дрю спешила по делу.

Начиная учиться в колледже, молодая девушка испытывала почти суеверный страх перед работой в библиотеке. В первый семестр она так и не переступила порог величественного, похожего на кафедральный собор здания библиотеки, вздымающегося над покрытым зеленью кампусом. Ей рассказывали, что внутри — лабиринт коридоров и крутые винтовые лестницы. Некоторые комнаты были заперты, и единственный ключ от них хранился у худющей белобрысой девушки, жившей в том же общежитии, что и Дрю. Но во втором семестре, когда она изучала историю искусств, ей пришлось рыться в первоисточниках. На следующий год, взявшись за эволюционную психологию, Дрю регулярно засиживалась в цокольном помещении с низким потолком. На третий год обучения, когда она снова сменила профилирующий предмет, вернувшись к изучению истории искусств, ее отношение к библиотеке коренным образом изменилось. Она больше не чувствовала дискомфорта, листая старые, потрепанные издания в читальном зале, не гнушалась прикасаться к пыльным переплетам альбомов с репродукциями портретной живописи, которые стояли на верхних полках библиотеки. Ей нравилось бродить по темным и узким лабиринтам коридоров, взбираться по крутым ступенькам лестниц на верхние галереи или отыскивать дорогу к удаленному крылу здания, чтобы посмотреть на репродукции японских гравюр по дереву XV века. Поиски доставляли столько же удовольствия, сколько и сама находка. Однажды библиотекарь сказала Дрю, что за последние тридцать пять лет она единственная студентка, заказавшая эту книгу. Девушка не помнила себя от гордости.

Она миновала увенчанное золоченым куполом старое здание Палаты представителей легислатуры штата и, поднимаясь по низеньким каменным ступеням «Атенеума», старейшей независимой библиотеки Бостона, подумала, что именно в университетской библиотеке впервые ступила на путь, приведший ее в «Беллер». Именно там она научилась ценить вещи.

Как хорошо, что аукционный дом заказал коллективный абонемент для всех своих сотрудников! Библиотекарь отдела справочной литературы уже ждала Дрю, отложив в сторону требуемые «Клейма на русских золотых и серебряных изделиях». Ленора восприняла известие о пропаже справочника совершенно спокойно. Она сказала, что имеющейся информации вполне достаточно и не стоит особо усердствовать. Но Дрю с ней не согласилась… Книга была большого формата, тяжелая, квадратная, в толстом блестящем переплете, напоминающем кафельную плитку. В читальном зале двое пожилых мужчин в твидовых пиджаках и галстуках-бабочках читали периодику и даже не взглянули на Дрю. Она уселась в жесткое, обтянутое кожей кресло. Ее переполнял оптимизм. Если янтарные украшения передавались в семье мужа Нины Ревской из поколения в поколение, она сможет приблизительно определить время изготовления и покупки драгоценностей. В таком случае, если повезет… Впрочем, Дрю не была уверена, что бывшая балерина сказала ей всю правду. То, что старушка, с одной стороны, утверждала, что драгоценности — часть семейных реликвий Ельсиных, а с другой, не помнила ничего об их происхождении, заставляло сомневаться в ее искренности. Не впервой ее клиенты давали противоречивую информацию.

Открыв содержание, Дрю просмотрела страницу и нашла в конце списка таблицу «Городские гербы до 1899 года». Две страницы изображений городских гербов, начиная от Астрахани (неправдоподобно пышная корона, парящая над кривым восточным мечом) и заканчивая Житомиром[18] (три башни, похожие скорее на праздничный торт с тремя свечами). Качество изображений оставляло желать лучшего, что и следовало ожидать от копий, сделанных на золоте и серебре клейм. На гербе Иркутска похожий на кота зверь держал в зубах какую-то дохлятину, а на казанском гербе красовалось нечто в короне, похожее на утку. С 1677 года у Москвы сменилось около десятка гербов, но почти на всех был изображен всадник с мечом в руке. Одни всадники «смотрели» направо, другие — налево, но ни один не походил на клеймо с числом 84 на застежке браслета Нины Ревской. (Клейма на золотых сережках стерлись так, что разобрать их не представлялось возможным.)

Дрю оторвалась от книги, пытаясь представить, как выглядела Москва тех лет. Не то чтобы она знала, как выглядит современная столица России, но страстное желание съездить в эту страну уже давно мучило ее. Россия была родиной ее дедушки с материнской стороны. Жаль, что мама его не помнит. Он умер вскоре после ее рождения. Два года, которые бабушка Рита прожила с этим человеком, стали счастливейшими в ее жизни.

Дрю любила слушать бабушкины рассказы и живо представляла себе события прошлого, словно видела их на экране кинотеатра.

Рите тогда было около тридцати лет. Она все еще не вышла замуж, жила в Хельсинки и работала лаборантом. Когда предоставлялась такая возможность, молодая женщина ездила в родную деревню проведать родных. Она исправно играла роль почтительной старшей дочери, стараясь не обращать внимания на отношение родителей, которые считали ее нетерпеливой, немного странной девушкой, еще красивой, но уже недостаточно юной для деревенских женихов. Даже прежние товарищи по играм относились к Рите настороженно.

Стоял теплый весенний день. Забрав письма и газеты на почте, она возвращалась домой. Недавно прошел дождь, и грунтовая дорога превратилась в жидкое месиво. По обочине медленно брел пожилой на вид человек.

Высунувшись из окна автомобиля, Рита крикнула незнакомцу:

— Подвезти?

Человек оглянулся, и Рита поняла, что ошиблась. Мужчина оказался гораздо моложе, чем она сначала подумала. Впрочем, он сутулился, а одежда его представляла собой настоящее тряпье. Он остановился и непонимающе уставился на Риту.

— Ваши ботинки все в грязи. Залазьте сюда! — крикнула она и хлопнула ладонью по пустующему сиденью.

На лице мужчины отразилось удивление, потом его губы расползлись в широкой щербатой улыбке: у него не хватало нескольких нижних зубов. Улыбка словно омолодила его лицо, и он превратился в юного старичка. Незнакомец быстро забрался в машину. От него пахло тяжелой работой и долго нестиранной одеждой, а еще… влажной листвой и свежескошенным сеном. Эти запахи Рита любила. По ним она тосковала в городе. Должно быть, незнакомец провел ночь под открытым небом.

Кивнув головой, мужчина с сильнейшим акцентом произнес:

— Спасибо.

Значит, он не глухой, а просто иностранец. Несмотря на множество морщин, избороздивших его лицо, незнакомец показался Рите красивым.

— Видно, несладко вам пришлось в жизни, — сказала она.

Незнакомец беспомощно улыбнулся.

— Я плохо… финский… — словно извиняясь, пожал он плечами. — Русский…

Русский. Враг. Ритин дядя погиб в Зимнюю войну[19].

Но этот человек совсем не походил на врага. Бедолага! Рита заговорила по-английски. Этот язык она изучала в школе и добилась определенных успехов. Мужчина не понял. Возможно, он беженец… жертва преследований… Тогда ему довелось немало пройти, прежде чем он добрался сюда.

Подкрепляя свои слова отчаянной жестикуляцией, Рита на финском языке попыталась выяснить у незнакомца, откуда он появился на обочине проложенной через лес грунтовой дороги.

Мужчина, поняв ее, «нарисовал» в воздухе рельсы и постарался воспроизвести паровозный гудок. Когда Рита произнесла: «Поезд?» — незнакомец согласно закивал: «Да, поезд». Но больше ничего ей выяснить не удалось. Когда она попыталась узнать причину его поездки, мужчина лишь покачал головой и сказал:

— Я очень грязный… Извините…

Рита отвезла его домой и накормила. Поев, мужчина, казалось, помолодел еще больше. Теперь ему можно было дать не более сорока пяти лет. Даже его редкие волосы оказались не седыми, а лишь затронутыми сединой.

Позже в тот же день Рита пошла в хлев кастрировать молодых подсвинков. За время жизни в городе она несколько подзабыла, как это делается, но вспомнила, как только взяла в руки инструмент. Подсвинки оказались шустрыми, и женщина сначала боялась, что незнакомец окажется не на высоте, заслышав истошный поросячий визг. Зря боялась. Он, оказывается, вырос в деревне и был знаком с этой процедурой. Он сам вызвался ей помочь и действовал очень уверенно. Только позже Рита подумала, что с ее стороны приглашать незнакомца на кастрацию было невежливо. Этот человек и сам был в некотором смысле «кастрирован» жизнью.

Рита приготовила ужин и пригласила его. Мужчину звали Трофим. Он недостаточно знал финский язык, чтобы рассказать, откуда прибыл в их края, но у Риты было хорошее воображение… Несмотря на возражения родителей, она предложила Трофиму остаться на ночь. Он выкупался, побрился и переоделся в одежду Ритиного брата, который сейчас жил в Турку. Штаны висели на Трофиме мешком, рукава не застегнутой на груди рубашки развевались, словно паруса. После бритья лицо его раскраснелось и выражало высшую степень удовольствия. Так началось то, что Рита про себя назвала «перерождением» Трофима.

— Лицо человека из народа, — бывало, говаривала бабушка. — Красивое, но грубоватое. Ему никогда не везло в жизни.

«Перерождение» Трофима продолжилось вечером за ужином. Все своеобразие его личности открывалось медленно, постепенно, как появляются из земли древние кости под кисточкой терпеливого палеонтолога.

Трофим был веселым. Он умел шутить, даже не зная финского языка. Рита удивлялась, что после всего, что пришлось, судя по всему, пережить этому человеку за последнее время, он не утратил способности смеяться. Вскоре Рита и ее родители уже хохотали до слез.

Рита забрала Трофима с собой в город: ему все равно некуда было идти. Через неделю Трофим нашел работу на бутылочной фабрике. Прошло довольно много времени, прежде чем он впервые поцеловал Риту. Это случилось неожиданно. Трофим вернулся вечером с работы и вдруг обнял ее…

Один из пожилых мужчин громко откашлялся. Вздрогнув, Дрю вспомнила, где она и зачем пришла, и углубилась в просмотр квадратного фолианта, лежащего на коленях. Гербы городов. Отыскав герб Москвы, она принялась внимательно изучать, как тот видоизменялся с ходом времени. 1783… 1846… А-а, вот! Клеймо с застежек на янтарных драгоценностях: число 84 — слева, повернутый налево всадник — справа. Вон оно!

Согласно книге этот вид герб имел на ювелирных изделиях, выпускаемых с 1880 по 1889 годы. Этот же период времени не так давно назвала Ленора. Только она определила его на глаз, без справочной литературы.

Дрю сузила область поиска, но не слишком. Точную дату изготовления янтарных украшений установить так и не удалось. Она решила быть оптимисткой: если удастся отыскать записи ювелира, просмотреть данные за девять лет будет не так уж трудно. Немного разочарованная, Дрю вернула книгу и поспешила на работу.

До свадьбы оставалось около недели. Нина сидела за столом в квартире Виктора. До этого она еще ни разу не была у него дома днем. За перегородкой спала его мать. Как только она проснется, Нина познакомится с будущей свекровью. Виктор вышел в коридор обсудить что-то с членом жилищного правления. По звуку голосов за дверью девушка поняла, что обсуждение переросло в горячий спор. Прихлебывая теплый чай, она разглядывала просто обставленную комнату, в которой Виктор жил вот уже три года. Как и у нее дома, пол здесь был выкрашен в темно-оранжевый цвет. У стены, граничившей с общим коридором, стояли буфет и буржуйка. Широкая полка на стене была заставлена посудой и кухонной утварью. У другой стены стояли канапе и кровать, которую Виктор делил с Ниной. Под окном — огромная батарея парового отопления. Рядом низкое кресло, маленький столик и сушилка, на которой висели мокрые носки. С них капало на расстеленные внизу газеты. У фанерной перегородки стояли стол, высокий деревянный платяной шкаф и узкий шкафчик с выдвижными ящиками.

За перегородкой раздался громкий кашель. Впервые за все время, что Нина бывала в комнате Виктора, его мать подала признаки жизни. Девушка даже несколько опешила от осознания того, что она на самом деле здесь живет.

Кашель был глубоким, надрывным. Нина отставила чашку с чаем в сторону. Кашель все усиливался и усиливался, пока внезапно не оборвался.

Нина испуганно посмотрела на дверь.

— С вами все в порядке?

Молчание.

Нина подождала, потом поднялась с места и, подойдя к двери, приложила к ней ухо. Прислушалась. Ни звука. Только испуганно колотится сердце в груди. Выйти в коридор и поискать Виктора? Нет! В воображении ее рисовалось, как он открывает дверь и видит… что-то ужасное.

Нина постучала в дверь.

Тишина.

Вдруг Нина вспомнила, что ее будущая свекровь глухая. «Добровольно оглохла», так сказать. Она изо всех сил забарабанила в дверь.

— Что?

От сердца отлегло. За дверью раскашлялись. Потом замолчали. Нина тихонько толкнула дверь. В нос ударил затхлый воздух. Девушка заглянула в щелочку.

В кресле перед окном сидела женщина в черном платье, сатиновый подол которого доходил ей до самых лодыжек. Солнце светило Нине прямо в глаза, и сначала она смогла различить лишь темный силуэт на голубом фоне окна. Но вскоре глаза ее привыкли к свету, и девушка увидела, что волосы пожилой женщины собраны на макушке в тугой узел, на ногах поношенные замшевые туфли, а платье не черного, а темно-синего цвета.

Нина взвизгнула. По туфле старухи ползла маленькая крыса. Нет, не крыса. Свет и тень сыграли с девушкой злую шутку. Птица, а вовсе не крыса, пронзительно вскрикнула, перепуганная Нининым визгом. Бело-зеленое оперение, на коротких крыльях — голубые крапинки.

— Я только хотела удостовериться, что с вами все в порядке, — громко сказала Нина.

Птица совсем не по-птичьи полезла по пышной юбке: она хваталась клювом за ткань и, перебирая лапками, поднималась все выше и выше.

— Ты не Лилия, — с подозрительным видом заявила старуха.

— Я… Виктор должен был вам сказать…

— Ваше превосходительство!

— Он должен был вам сказать… Ваше превосходительство.

— Я — мадам Екатерина Петровна Ельсина, жена Его превосходительства Алексея Николаевича Ельсина.

Тон ее был преисполнен гордости, граничащей с больным самолюбием.

— S'il vous plait[20].

Птица наконец забралась к ней на колени.

Будущая свекровь снова зашлась в мокром кашле. Нина подскочила к ней и легонько похлопала по спине. Она опасалась стучать слишком сильно: а вдруг кости у старушки хрупкие, как стекло? В груди ее все свистело. Наконец она прокашлялась и глубоко вздохнула.

— Не прикасайся к моим волосам! — вдруг истерично вскрикнула старуха.

Нина удивилась. Ей и в голову не приходило, что эта женщина способна так громко кричать.

— Я не прикасаюсь…

— S'il vous plait! — крикнула птица, взмахнула крыльями и уселась на полную грудь хозяйки.

— Никому не позволено прикасаться к моим волосам!

Нина отступила на шаг.

— Я только хотела…

И тут до девушки дошло, что никакие объяснения не помогут.

— Извините… Мадам, я ухожу.

Она попятилась к двери, не сводя глаз с сидящей в кресле, словно гора, старухи. По бокам ее обрамляли пыльные шторы, словно рама картину. Старуха кашлянула. Птица вторила ей. Не удержавшись, девушка бросила последний взгляд на будущую свекровь. Теперь птица сидела на ее плече, склонив голову набок, словно прислушиваясь.

Нина притворила за собой дверь.

Через пять минут вернулся Виктор. Когда девушка рассказала ему о неприятном инциденте, он посоветовал ей не беспокоиться.

— Такая уж у меня мама! Ничего не поделаешь. Жаль, что ваше первое знакомство не удалось.

Нина нахмурилась.

— Твоя мама сначала приняла меня за Лилию, а потом выразила разочарование из-за того, что я — не она.

— Не беспокойся, — устало улыбаясь, попытался отшутиться Виктор. — У моей мамы слабость к девушкам из Ленинграда.

Нина отвернулась. Не надо прятать голову в песок.

— Она называет себя «Ваше превосходительство», — почти шепотом произнесла она.

Виктор вздохнул и с вымученной улыбкой сказал:

— Мама так и не привыкла к «гражданам».

Он пристально посмотрел Нине в глаза. Таким серьезным она его еще не видела, даже когда он делал ей предложение.

— Ты будешь моей женой… Думаю, настало время рассказать тебе правду. Мой отец служил в императорской гвардии.

Нина слегка кивнула, словно уже знала об этом.

— Потом он перешел во флот и дослужился до адмирала, — тихим голосом продолжал Виктор. — Отец матери был видным банкиром, как и ее брат. Их расстреляли в первые дни революции. Мой отец погиб вскоре после того, как мама поняла, что беременна мною.

«Интересно, а кто еще об этом знает?» — пронеслось в Нининой голове.

— Не твоя вина, кто твои родители, — тихо, но твердо сказала она.

Виктор опустил голову, потом снова взглянул на невесту.

— Маме тогда было около сорока лет. Ее близкие или погибли, или уехали из страны… Почти все, кого она знала, спасались бегством.

— А она почему не эмигрировала?

— Мама упрямая женщина. Ты уже могла в этом убедиться. Я не уверен, что она отдавала себе ясный отчет в том, что творится в стране. И до сих пор не понимает. Ее спасла экономка. Такая удивительная преданность… Эта женщина служила в доме уже не одно десятилетие и знала мою маму в буквальном смысле с пеленок. Она помогла отсидеться ей вместе с моей бабушкой и тетей в лесах. Там я и родился в затерянной среди чащи избе. Вот почему я называю лес своим настоящим домом. Мы прожили в лесной сторожке около года, но лес навсегда вошел в мою кровь. Меня вырастила бабушка. Мама не знала, что делать, она была так беспомощна. Она только сидела перед окном и ждала. Душевная травма от потери мужа оказалась слишком сильной. Она и сейчас больна.

— А твоя бабушка?

— Она из другого теста. Старушка делала все возможное, чтобы вырастить и воспитать меня.

— А тетя?

— Соня лучше всех приспособилась к новой жизни. Она нашла место переводчика с французского и английского языков. Мама тоже свободно владеет ими. Мы жили на Сонину зарплату. Бедно, конечно, по сравнению с тем, как мои родители жили до революции.

Виктор вздохнул. Он, казалось, был рад сбросить с плеч тяжкий груз, рассказав всю правду о своей семье. Нине было знакомо это чувство. Ее дядя сидел в тюрьме, и девушка старалась об этом лишний раз не говорить. За сокрытие своего социального происхождения можно было угодить в тюрьму. Нина знала таких людей. Она подумала, что фанерная перегородка сделана Виктором не только ради комфорта матери, но и чтобы скрыть ее от чужих глаз.

— Что случилось после того, как вы вышли из леса?

— Сначала мы вернулись в дом, принадлежавший нашей семье. Там уже жили другие люди, и нам предоставили комнаты, в которых раньше жили горничные. — Он помолчал. Видно было, что эти воспоминания отдаются в его душе болью. — До двенадцати лет я жил там. Я уже тебе говорил…

Виктор запнулся.

— Вы переехали?

— Нас выгнали, а в наших комнатах поселились советские служащие. Тете удалось найти комнату в городе.

— А тетя? Что с ней случилось?

Виктор тяжело вздохнул.

— Мне ее не хватает. Я многим ей обязан. Именно тетя поддерживала нас все эти годы. Она умерла от воспаления легких лет десять назад.

— Ты говорил, что твоя мама преподавала языки, — напомнила Нина.

— Не совсем. Она могла бы работать переводчиком, как моя тетя. У них была французская гувернантка, а английскому ее учили с того момента, как она заговорила. Но… — Виктор сокрушенно махнул рукой. — Ты должна ее понять. Мама всегда считала себя представителем высшего общества. Так ее воспитали. Вот почему она настаивает, чтобы к ней обращались «Ваше превосходительство». Такой уж у нее пунктик.

Нине трудно было принять услышанное.

— Ее платье… — Она хотела сказать «износилось», но вместо этого произнесла: — Старое.

— До сорока лет ее окружало богатство. Мы не можем понять, как ужасно потерять все и прозябать в коммуналке. До этого у нее была такая радостная жизнь! Когда всех уравняли… Ну… Она не понимает, почему мир изменился. — Виктор сжал Нинину руку. — Пожалуйста, не обижайся на нее! Она не может приспособиться к жизни, которой мы сейчас живем.

— Ты очень добр к матери, — не совсем уверенным тоном сказала Нина. — Ты очень милый.

В конце концов, ей тоже придется жить с этой женщиной под одной крышей.

Но сначала имел место ритуал официального представления Нины Ее превосходительству или Мадам, как невестка вскоре начала ее называть. Старушка переоделась в другое платье: подол стелется по полу, кружева порваны, но в целом не так уж плохо. Она, несмотря на слабость, держалась вполне «по-королевски». Сын придвинул ей деревянный стул.

— Спасибо, дорогой.

Губы поджаты, запавшие глаза внимательно разглядывают незнакомую девушку, которая лишь кивнула ей головой, а не поклонилась.

Они втроем сели за стол и стали пить чай с купленными в булочной пирожными и печеньем.

— Я всегда прячу серебро, — поведала девушке Мадам. — Повсюду воры. Особенно вороваты армяне, что живут слева. Они украли все четыре вилки. К счастью, я их нашла. А то бы мы ели сейчас руками.

Виктор многозначительно покачал головой. Нина посмотрела на свою вилку, не уверенная, что она на самом деле сделана из серебра, и, решив не перечить, занялась пирожным.

— Я бывала в их комнате, — продолжала между тем Мадам. — Там полно нашей мебели. Большое зеркало, например. Его подарил маме мой папа. Ничего не осталось. Даже пианино украли.

Нина не знала, что и ответить.

— А вы играете… играли раньше на пианино?

Мадам наклонила голову, и Виктор повторил Нинин вопрос, но уже громче.

— Говорили, что из меня может получиться профессиональная пианистка, — заявила пожилая женщина. — Но настоящим талантом была моя сестра Соня. Она пела как соловей. Думаю, поэтому люди считали, что я хорошо музицирую. Их сбивал с толку прекрасный Сонин голос.

Из комнаты за перегородкой раздался пронзительный птичий крик.

— У Лолы тоже хороший голос.

— А что это за птица? — поинтересовалась Нина.

— Вреднюга, — пошутил Виктор.

— Попугай ара из Южной Америки, — сообщила Мадам. — Подарок мужа.

Нина удивилась.

— Она, должно быть, очень старая.

— Тридцать два года, — с улыбкой сказал Виктор. — Старше меня. Все еще пользуется юлианским календарем, как моя дорогая мамочка. Не спрашивай меня, каким чудом Лола выжила.

— У этих попугаев продолжительность жизни — семьдесят лет, — гордо заявила Мадам.

Нина взглянула на Виктора, ожидая знака, как себя вести. Он не покачал головой, значит, это правда. Семьдесят лет. Немногие люди живут так долго.

— У нее хорошая родословная, — продолжала старуха, — как у меня.

В ее тоне чувствовалось недовольство Нининой худородностью. Ладно, Виктор уже объяснил ей, что матери трудно свыкнуться с произошедшими переменами.

— Даря Лолу, супруг сказал, что она всегда будет рядом со мной.

— В таком случае тебе придется дожить до ста десяти лет, — сказал Виктор.

— Я не умру, пока не увижу внуков. Мой дедушка любил повторять, что не оставит этот мир, пока не увидит своего внука.

Виктор ел пирожное и, казалось, не обращал на слова матери никакого внимания.

— Пришел Григорий Солодин, — сказала Елена, секретарь, как только Дрю переступила порог приемной. — В ожидании твоего прихода он осматривает галерею. Позвать?

— Дай мне минутку отдышаться, а потом зови.

В кабинете она потерла кончики пальцев и шевелила пальцами ног до тех пор, пока не согрелась.

Легкий стук в стену возле распахнутой настежь двери.

— Мисс Брукс! Надеюсь, я вам не помешал?

— Я только что с перерыва. Садитесь.

Несмотря на высокий рост и ширину плеч, Григорий Солодин вошел в кабинет как-то неуверенно, словно стесняясь чего-то. Красивое, располагающее лицо. От него пахло табачным дымом, не воняло, а именно пахло. Легкий, сладковатый табачный аромат.

— Я проходил мимо, — садясь на стул, несколько неуклюже объяснил он, — и решил заглянуть. Хотелось бы знать, как продвигаются дела с определением аутентичности янтаря.

— Лаборатория запаздывает, — чувствуя неловкость из-за еще одной неоправданной задержки, сказала Дрю, — но волноваться нет причины. Результаты станут известны к концу недели. Это простая формальность.

Ее слова явно не успокоили Солодина.

— Это хорошо, что вы зашли, — продолжила Дрю. — Я как раз работаю над дополнениями и хотела бы с вами переговорить.

— Над дополнениями?

— Ну, это скорее сопроводительная брошюра, которая раздается участникам во время обеда, который дается перед началом аукциона. Она дополняет фотографии и описания драгоценностей, которые печатаются в каталоге. Для крупных аукционов мы иногда составляем брошюрки с менее официальной информацией, что-нибудь интересное, развлекательное, любопытное… Я напишу о янтарных украшениях в целом, но если у вас есть дополнительная информация о кулоне, буду очень рада.

Солодин уставился в пол, и Дрю поняла, что сказала лишнее.

— Я уже попросила Нину Ревскую вспомнить все о людях, даривших ей драгоценности, и о нарядах, которые она носила с тем или иным украшением. Пусть расскажет, при каких обстоятельствах были куплены или подарены ее драгоценности. Большего не надо.

— Удачи, — сухо пожелал Солодин.

— Любые сведения могут оказаться небезынтересными, — борясь с самолюбием, продолжала Дрю. — Я и вас прошу сообщить все, что вы знаете о кулоне, даже самые пустяковые сведения. Аукцион вызвал настоящий ажиотаж. Мне бы хотелось «одухотворить» каждую драгоценность, сделать неповторимой, особенной для потенциального покупателя.

Лицо Григория Солодина оставалось неестественно безучастным.

— Нет никакого риска, что ваша анонимность будет нарушена, — заверила его Дрю. — Я буду писать о кулоне. Ни строчки о вас. Неплохо было бы сфотографировать коробочку, в которой куплен кулон, или раздобыть открытку, которую обычно прилагали к подарку.

Солодин слегка кивнул головой. Его губы были плотно сжаты.

— Понятно, — наконец сказал он и тут же сменил тему разговора. — А такие брошюры часто составляют?

— Если аукцион обещает привлечь к себе повышенное внимание, то да. Вы когда-нибудь присутствовали на аукционе, организованном «Беллером»?

— Нет. Я только раз был на аукционе в Беркшире. Моей жене нравились восточные ковры. Там есть место, где продают с аукциона вполне приличные и недорогие ковры.

Его лицо стало печальным. Дрю не могла определить, то ли он в разводе, то ли овдовел. Что бы ни случилось с его браком, Солодин, судя по всему, привык, говоря о жене, употреблять прошедшее время. Сколько ему лет? В его словах сквозила определенная мудрость, которую люди привыкли ассоциировать с прожитыми годами.

— А вы? — спросил мужчина. — Вам разрешается участвовать в аукционах, проводимых «Беллером»?

— Да, но только во внерабочее время. В противном случае может сложиться впечатление, что мы играем на повышение цены. К тому же, если не находится покупатель на тот или иной лот, мы имеем право купить его по начальной цене.

Дрю показала Солодину украшавший ее правую руку перстенек и рассказала, как бабушка оставила ей по завещанию немного денег.

— Не так уж много, но два года я ломала голову над тем, куда их потратить. В завещании бабушка особо оговорила, что я должна купить себе что-нибудь красивое.

— Перстень и впрямь красивый, — улыбнулся мужчина.

На его щеках заиграли ямочки.

— Спасибо. В прошлом году я купила на аукционе акварель японского художника.

Теперь эта картина висела на стене ее спальни. Незамысловатая картинка: маленькая черная птичка стоит в пустоте. Художник не изобразил ни земли, ни неба, лишь белый фон чистого листа. Покупателя на аукционе не нашлось, и Дрю смогла купить акварель меньше чем за две сотни долларов. Часто она ловила себя на том, что смотрит на нарисованную птичку так, словно она живая, словно может и сама смотреть на свою хозяйку. Дрю привлекала простота рисунка, его прямолинейность. Одинокая птичка на белом фоне создавала иллюзию основанной на скромности горделивости. Объяснить все это кому-то было бы сложно.

— Мы просим вас присутствовать на аукционе. Ваше инкогнито от этого не пострадает.

— Спасибо, — внезапно неуверенным голосом поблагодарил Солодин. Взяв шляпу и перчатки, он добавил: — Когда будут готовы результаты лабораторных исследований?

Казалось, вот-вот и он уйдет.

— Скоро, — заторопилась Дрю. — Прошу вас, если вспомните что-нибудь интересное для моей брошюры, позвоните.

— К сожалению, — стараясь не смотреть ей в глаза, сказал Солодин, — я ничего больше не знаю.

— Хорошо. На нет и суда нет.

Как ни странно, но Дрю почувствовала себя обманутой и разочарованной. А ведь она и не ждала ничего от этого разговора. Попрощавшись, Солодин, наклонив голову, вышел из комнаты. Такой высокий! Такой широкоплечий!

Дрю обидело, что он не захотел ей помочь.

Через месяц Нина переехала в коммунальную квартиру, которую она и Виктор делили с тридцатью тремя другими жильцами. Завешанная выстиранным бельем большая кухня была захламлена тремя плитами и шестью столами. Напротив двери их комнаты висел неуклюжий черный телефон, который то и дело звонил. Один туалет и ванная комната, перед которыми всегда выстраивалась очередь. Впрочем, живя на Театральной площади, Нина могла, если припечет, сбегать в туалет Большого театра. И это было лишь одно из многих преимуществ ее теперешнего положения: их комната обогревалась небольшой буржуйкой, Виктор получал стипендию от Московского литературного фонда, через Союз писателей им выдавали хлебные карточки, пожилая Дарья готовила еду и обстирывала их.

Рядом с ними жили со своими семьями две балерины, четыре оперных певца и певицы, драматург, художник, виолончелистка и три актера. Одна из балерин расхаживала по коммуналке в вечно распахивающемся шелковом халате. Муж виолончелистки проводил много времени в ванне. Драматург постоянно кричал на жену. Два оперных тенора, чьи комнаты находились на противоположных концах коридора, репетировали в одно и то же время, словно желая выжить друг друга. В квартире жил маленький пугливый кот, который бродил по коридору, истошно мяукая.

Слева от них проживала армянская семья с тремя детьми. Глава семейства прославился картинами, изображающими Сталина.

Мадам большую часть времени проводила в своей комнате, попивая чай, заваренный в старом угольном самоваре. (У молодоженов был собственный медный самовар, изготовленный на заводе в Туле.) Появляясь из-за перегородки, Мадам начинала помыкать измученной жизнью, медленно передвигающейся Дарьей. Она придиралась к мясу, которое та купила на рынке, или выражала свое недовольство скудностью обеда. Бедная старушка, похоже, воспринимала придирки своей бывшей хозяйки как должное. По крайней мере, несмотря на усталый вид, она никогда не жаловалась. Побывав утром на рынке, Дарья каждый день приходила ровно в полдень и бывала очень удивлена, если оказывалось, что она купила не совсем то, чего от нее сейчас требовала Мадам. Дарья молча мыла ее ночной горшок, стирала белье, носила тяжеленные ведра с водой, когда Мадам выражала желание обмыться. (Бывшая хозяйка отказывалась пользоваться общей ванной, как все.) С появлением Нины Дарья начала стирать и готовить на трех человек, при этом ясно давая понять, что ее хозяйка — Мадам. Нина была ей очень благодарна: кулинарный талант не входил в число ее достоинств. Когда Нина увеличила ей плату, Дарья несказанно удивилась.

Мадам проявляла признаки раздражения всякий раз, когда видела Нину в комнате сына. Выглядело так, будто молодая девушка — гостья, злоупотребляющая гостеприимством хозяйки. Истратив всю отведенную ей Богом любезность на чаепитие во время знакомства, старуха становилась все ворчливее. Нину выручала глухота свекрови, к тому же она много работала и почти не бывала дома в дневное время.

Мадам часто болела.

— Не шумите. Меня знобит, — заявляла свекровь. При этом ее лицо краснело, а голова безжизненно опускалась на грудь.

В другой день она жаловалась, что не слышит биение собственного сердца.

— Я весь день слушала, но тщетно. Я умираю.

Когда Нина однажды выразила свои сомнения, Мадам сузила глаза, протянула вперед руку и сказала:

— На, найди мой пульс, если сможешь!

Временами ей удавалось убедить Виктора, что она серьезно больна, но Нина прекрасно понимала: свекровь пытается привлечь к себе внимание сына, украв его у невестки.

Мадам собирала волосы в тугой пучок на затылке, но попугай вечно лазил у нее по голове, то и дело дергая клювом скреплявший прическу черепаховый гребень. В результате голова ее к концу дня становилась растрепанной, а платье покрывал птичий помет. В смысле опрятности Мадам была полной противоположностью сыну. Щеголеватый Виктор ежедневно брился, часто ходил в парикмахерскую, каждое утро чистил обувь и доверял свои рубашки только прачечной.

Иногда Мадам усаживалась за стол и пересчитывала серебро, а Лола сидела у нее на плече и теребила клювом мелкие пуговки на вороте платья. Птицу привлекали блестящие вещи: жемчужины сережек в ушах, стекло лорнета… Вскоре Нина привыкла к ее крикам и мелодичному постукиванию клювом о металл. Лола издавала громкие клокочущие звуки, а иногда громогласно выкрикивала «Добрый день!» и «S'il vous plait!». Мадам тоже иногда становилась очень шумной. В общем, обе они вели себя как две лишенные счастья женщины.

Когда на Мадам находило болтливое настроение, она вспоминала о своем детстве, кухарке, горничной, учительнице и няне. Постепенно она подробнейшим образом описала Нине дом, в котором раньше жила, начиная от сделанных из стекла дверных ручек до писанных маслом картин в тяжелых рамах. Создавалось впечатление, что свекровь путешествует в своем воображении по комнатам дома, останавливаясь перед каждой ценной вещью: хрустальное пресс-папье работы Ореста Курлинкова, серебряные канделябры Сажикова, зонт с эмалированной ручкой Фаберже. Иногда Нина представляла себе эту несказанную роскошь — множество комнат: библиотека, комната для музицирования, столовая… В воображении она следовала за Мадам через остекленные двери в гостиную, обшитую шелковыми обоями с рисунком из переплетающейся виноградной лозы, в просторную кухню, где повара и кухарки готовили лишь лучшее мясо, и на высокий балкон, под которым простирался обширный газон.

— Когда мы вернулись, в доме не осталось ни единой картины. Какие это были чудесные картины! Я помню, как мысленно путешествовала по ним, подобно тому как человек входит в лес по тропинке, — с горестным видом как-то заявила Мадам. — Дома хозяйничали варвары. В вестибюле стояли грязные сапоги. Какая грубость и мерзость! Их вонь, казалось, проникала сквозь стены. Мужичье никогда не мылось. Такие же и наши армяне. Воры!

Высказавшись, свекровь снова начинала пересчитывать столовое серебро.

Горькая правда заключалась в том, что Нинина мама тоже хранила посуду в комнате. Она не оставляла в ванной даже твердый, весь покрытый темными трещинами обмылок, боясь, что другие жильцы воспользуются им. Поведение Мадам лишь немногим отличалось от обычного крохоборства: свое мыло, своя соль, свой керосин… Даже Нина чувствовала легкое недоверие к соседям. Единственной разницей было то, что Мадам жаловалась громко, не таясь, как Нинина покойная бабушка, последняя из своего сословия.

— Твоя мама выходит на улицу? — однажды спросила Нина у Виктора.

Она жила здесь уже три месяца и до сих пор не могла понять, насколько «тайным» является происхождение ее мужа, что можно говорить, а что нельзя. Виктор не особенно откровенничал о матери при посторонних, но в то же время прямо ничего Нине не запрещал и не беспокоился о том, что Дарья выдаст их тайну. Возможно, литературный успех обезопасил его от доноса. В конце концов, родителей не выбирают.

— Раньше я, бывало, выводил ее на улицу, но каждый раз мама расстраивалась. Ей не нравится мир таким, каким он стал, — ответил Виктор. — Мама часто говорит об утраченной основе мира. Так она выражается. Ее шокируют пьяные на улицах, грубость, плохие манеры… Это, конечно, следствие воспитания. Никто не относится к ней с должным почтением.

Нине казалось, что она начинает кое-что понимать. Выросшая в частном домовладении, мать Виктора знала иностранные языки, путешествовала за границей, умела играть на музыкальных инструментах. Неудивительно, что она так привязана к своему титулу, происхождению, старомодным платьям из шелка и кружев. В чем-то она была похожа на демобилизовавшихся солдат, которые (хотя с момента окончания войны прошло уже три года) каждое воскресенье надевают военную форму и демонстрируют свои награды окружающим. Они хотят напомнить — и прежде всего себе, — кем были когда-то.

Лот № 34

Хромированные диопсидовые серьги-гвоздики. Камни округлой огранки в 1 карат, 5x5 мм. Оправы и гвоздики из желтого золота, проба — 14 каратов. Чистота — VVS. Цена — $ 800—1.000.

Глава седьмая

Около шести вечера Эвелина просунула голову, увенчанную пышной копной светлых волос, в приоткрытую дверь его кабинета.

— Я сейчас почищу перышки, и пойдем.

— Я могу идти в любой момент… лишь бы ты освободилась…

Все сотрудники кафедры иностранных языков уже разошлись, а Солодин задержался и даже проверил три контрольные работы студентов-дипломников. Он не горел желанием провести сегодняшний вечер в одиночестве. Еще утром, встав с постели, Григорий почувствовал настойчивую потребность бежать из дома. Он больше не осмеливался слушать радио, боясь, что какая-нибудь песня отзовется болью в его душе. Особенно болезненную реакцию вызывали звучащие в эфире поздравления. Он скучал по скрипу двери, когда Кристина возвращалась вечером с работы. Ему не хватало бесконечных телефонных звонков, записанных на автоответчик. У Кристины было столько друзей! Барбара извещала о смерти ее старого мопса Боуи. Амелия сообщала, что приезжает на следующей неделе в Бостон и хочет пропустить стаканчик с Кристиной в «Фэрмаунте»… Он скучал по «книжному клубу» жены, собиравшемуся в гостиной их дома. Григорий завидовал непринужденности их смеха, удивлялся тому, как беззаботно гостьи выбалтывали за сырными сэндвичами и бутылочкой охлажденного белого вина секреты личной жизни. Ему хотелось снова подняться с Кристиной наверх, в порыве страсти сорвать с нее одежду и заняться любовью, которую Григорий считал одной из привилегий семейной жизни.

Конечно, была и другая сторона совместной жизни, в существовании которой он отдавал себе отчет. Иногда они ссорились по пустякам, раздражались из-за необходимости сосуществовать в общем жизненном пространстве, говорили друг другу злые и обидные вещи, которые оставляли неприятный осадок даже после примирения. Впрочем, все эти ссоры и скандалы, без которых невозможен ни один брак, сами по себе являлись связующим звеном, цементирующей силой, которая не давала им охладеть друг к другу. Как бы сильно они друг другу ни надоедали, их взаимная любовь — возможно, и ослабев, — продолжала оставаться любовью…

— Пора, док! Я уже закончила.

Оторвавшись от чтения, Григорий взглянул на нее. На Эвелине был длинный блестящий кожаный плащ, на ногах сапоги на высоких каблуках, вокруг шеи повязан шерстяной шарф с кисточками.

— Ты выглядишь очень элегантно, — сказал он, застегивая пальто.

Вместе они пошли на остановку.

Эвелина предложила пойти в тайский ресторанчик возле театра «Вонг». Григорию есть не хотелось, но он подумал, что аппетит еще может прийти. С Эвелиной ему всегда было хорошо. Она отличалась остроумием и добродушием, не боялась показаться смешной и могла свободно говорить о Кристине, с которой была знакома. Поначалу Григорий относился к Эвелине как к другу, но в последнее время начал замечать, что она выказывает явные признаки заинтересованности в развитии их отношений. При расставании она проявляла явное разочарование от того, что Григорий не идет на большее. Сначала он думал, что это ему кажется, но теперь был уверен в своих подозрениях.

Эвелина… Изящная и симпатичная. Не замужем, что просто уму непостижимо. Шикарные белокурые волосы, открытая улыбка и около тридцати пар туфель и сапог на высоких каблуках.

Сегодня утром, торопливо одеваясь перед уходом из дома, Григорий принял решение «капитулировать» перед Эвелиной. Он даже надел свою лучшую рубашку с запонками, подаренную когда-то Кристиной. Сплошной шик! Раньше он надевал ее только по особым случаям. Возможно, и сегодняшний вечер окажется особенным.

Эта мысль заставила Григория нервничать, и он машинально начал поправлять манжеты. В отличие от него Эвелина выглядела счастливой и раскованной. Официантка приняла заказ, и Григорий немного расслабился.

— Красивые запонки, — сказала Эвелина.

— Отцовские.

Его отец был геологом и много времени проводил в экспедициях, где запонки, понятное дело, не поносишь. Погруженный в бездеятельное созерцание, молчаливый человек, постоянно приглаживающий непослушные вихры волос, словно в этом занятии заключался великий смысл. Он выходил из себя и, схватившись за голову, начинал орать на маленького Григория, если тот задавал касающиеся математики вопросы, которые папа Федор считал элементарными. Только покинув Россию и подружившись с норвежскими мальчиками, Григорий понял, что поведение отца не является чем-то общепринятым: не все отцы кричат на своих детей. Когда они жили в Ларвике, его друг ужасно испугался, увидев, как Федор орет на сына на непонятном русском языке. В тот день они просто обсуждали газетную публикацию. После этого случая Григорий понял, что не у всех принято спорить на повышенных тонах.

— Ты так элегантен сегодня! — лучезарно улыбаясь, сказала Эвелина.

Рискованно пытаться превратить дружбу в романтические отношения. К тому же Эвелине не больше сорока лет. Похоже, ее не смущает разница в возрасте, но все же неприятно осознавать себя в роли «добычи». За свою преподавательскую карьеру Григорий неоднократно оказывался объектом воздыханий студенток. Иногда в конце сочинения или контрольной работы появлялась фраза вроде «Давайте обсудим этот вопрос тет-а-тет!» или «Не хотели бы вы встретиться со мной в непринужденной обстановке?». Григорий лишь удивлялся их настойчивости. Он думал, что со временем это пройдет. Так и случилось. К сорока годам его оставили в покое, но позже любовные посягательства возобновились. Григорий так и не понял, что изменилось. Каждый семестр одна-две студентки выказывали свою заинтересованность. Одни действовали в открытую, другие лишь намекали. По электронной почте ему приходили приглашения выпить кофе «где-нибудь вне кампуса» или поехать вместе на выставку русских художников в Коннектикут. В прошлом году одна девушка написала длиннейшее письмо с описанием всех перипетий своей любви к профессору, сообщила, что теперь излечилась от этой страсти, а под конец предложила встретиться вечером.

Возможно, причиной всему было его горе. Душевные страдания преобразили Григория, сделали более энергичным, импульсивным, и это внутреннее «сияние» привлекало студенток.

И вот он теперь сидел напротив блондинки с пышными волосами…

Официантка принесла вино.

— За твое здоровье, — чокаясь, произнес Григорий.

— С Днем святого Валентина.

Холодный промозглый день. Первая репетиция в новом сезоне. Второй год Нининого замужества.

Сидя в гримерке, Нина оборачивала ленты балетных туфель вокруг лодыжек. Полина, глядя в зеркало на туалетном столике, старательно втирала увлажняющий крем в лицо. Кончики пальцев легонько барабанили по коже. Сложный набор свято соблюдаемых процедур. Полина без устали занималась своей внешностью. Она даже принимала холодные ванны с несколькими капельками нашатырного спирта, борясь с веснушками.

Поглаживая лицо, Полина рассказывала о своей очередной любви, которую звали Игорем. Нина не понимала ее восторженности, словно Игорь был не партийным функционером средней руки, а популярным киноактером. Заместитель главы подотдела отдела министерства…

Нина никак не могла уследить за рассказом Полины.

— Он относится ко мне так бережно, словно я котенок.

— Ну и чудесно.

Ей хотелось возразить Полине, что настоящей балерине надо работать над собой, а не «налаживать отношения» с этими… лизоблюдами. Но вслух Нина никогда бы не осмелилась произнести это слово. Помощники помощников, пробирающиеся вверх по служебной лестнице… Нина насмотрелась на них в отделе кадров театра, где люди в штатском роются в документах в поиске компрометирующих фактов, на общественных мероприятиях в различных учреждениях, где ответработники в строгих костюмах при посторонних унижают своих подчиненных, и даже на спектаклях Большого театра, где мальчики из агитпропа[21] при Центральном Комитете поглядывают со своих утопающих в темноте мест на правительственную ложу. Беспринципные карьеристы, готовые на все ради продвижения по службе.

— Я думаю, он мой суженый. Серьезно, Нина.

— Хорошо, Полина, хорошо. Я рада за тебя, — пряча глаза, сказала Нина.

Иногда она думала, что для Полины важен не столько танец, сколько сама идея быть балериной.

Открылась дверь.

— Мне сказали, что я застану вас здесь.

Удивленная Нина уставилась на поразительно красивую женщину. Внезапно пуант выпал у нее из рук. Вера!

Да, это на самом деле была Вера. Она улыбалась, довольная, что застала подругу детства врасплох. Но сейчас перед Ниной стояла не девочка, а стройная длинноногая высокая девушка.

Вскрикнув, Нина бросилась обнимать Веру. Сколько времени прошло с тех пор, как она вспоминала о ней в последний раз?

— Ты! — только и смогла произнести она.

Она так удивилась, что даже забыла представить подругу Полине.

Пришлось Вере самой знакомиться:

— Я Вера Бородина.

Немного успокоившись, Нина подумала, что прожитые годы и война, должно быть, существенным образом изменили ее характер. Даже фамилия у Веры была другая. Возможно, это сценическое имя. Ей вспомнился день, когда они вместе сдавали вступительный экзамен в хореографическое училище. Тогда «исчезли» Верины родители. А еще она вспомнила слова старой дворничихи: «Я всегда говорила, что с ними не все в порядке». Впервые за много лет Нина подумала об их судьбе. Они казались обычными людьми, и ничто не предвещало такого печального конца. Только по прошествии многих лет, повзрослев, Нина поняла, что случилось с ними.

Задавать вопросы при Полине было бы неуместно. Во всяком случае, для Веры лучше не афишировать своего родства с врагами народа. Сменить фамилию на Бородина — очень даже разумно.

Нина с интересом рассматривала подругу: высокие скулы, легкий румянец на щеках, ровные зубы с небольшим зазором. Когда Вера улыбалась, то казалась очень молоденькой. Светло-каштановые волосы. Широко посаженные большие темные глаза, меланхоличный взгляд. Накрашенные ресницы придавали ее лицу какой-то детский, невинный вид. Казалось, она вот-вот расплачется.

В руке Вера держала небольшую, ставшую традиционной в. балетном мире сумку, которая затягивалась на шнурок. Там хранились колготы, блузки, дефицитные куски мыла и прочие необходимые вещи. Значит, теперь Вера будет танцевать в Большом театре… Потом мысли Нины приняли другой оборот: «Вера жива! Она выжила и вернулась».

— Отлично! — заявила Полина таким тоном, словно знала Веру не один год и нисколько не удивлена.

Когда Вера уверенно положила свою сумку на стул перед туалетным столиком, который уже два года без дела стоял в углу маленькой гримерки, Нина почувствовала легкое раздражение: «И так места мало, а теперь еще и третий человек». Но потом она напомнила себе: «Это же Вера!» В присутствии нового человека Нина всегда чувствовала себя немного напряженно.

Тем временем Вера несколькими движениями руки стерла со столика пыль. Если новенькую направили к ним, значит, она станет солисткой. Или режиссер-постановщик обратил на нее внимание, или у Веры высокопоставленные знакомые, возможно, даже в Кремле. Попасть в Большой театр непросто. Многое значат друзья, родственные отношения, партийность. Посмотрите хотя бы на Лепешинскую[22]! Этому воплощению юности и жизнерадостности уже под сорок, а ей дают ведущие партии. Почему? Да потому что она замужем за начальником общей части Генерального штаба Красной армии. Все в театре трепещут перед ней.

Должно быть, и у Веры есть покровитель из высших сфер. Полина украдкой бросала взгляды на новенькую. Нина понимала, что она заинтригована. В ее взгляде читались зависть к Вериной красоте, удивление и страх перед тем, кем она может оказаться. Еще одна соперница, с которой придется бороться за место под солнцем, за возможность подняться на самую вершину.

Только увидев Веру на репетиции, они убедились, что новенькая заслуживает чести танцевать в Большом театре. Подвижность и точность. Движения ног даже быстрее, чем у них. Взмахи чисты и точны. Бурре — выше всяких похвал. Но самое главное заключалось в том, что Вера обладала качеством, в наличии которого у себя Нина сомневалась: подруга ее детства умела заворожить, очаровать зрителя. При этом балерина прекрасно отдавала себе отчет, насколько ленинградская школа танца холоднее по сравнению с московской. Все движения Веры были излишне прямолинейны, экспрессивность передавалась только верхней частью одетого в тонкий шерстяной свитер тела. Выступающие ключицы, белая, словно мел, кожа. Нина напомнила себе, что дело не только в различных балетных школах. Все намного глубже.

В первую минуту она почувствовала что-то близкое к зависти. Она завидовала не только Вериной выучке, но и длине ее рук и ног, идеальной форме ступней. Чего бы она только не отдала за тело столь идеальных пропорций! (Когда-то, учась в балетной школе, они с подружками садились друг другу на вытянутые ступни, желая сделать их подъем выше, или массировали икры ног, чтобы они стали стройнее). Все Верино тело, от макушки и до сильных пальцев ног, являлось воплощением идеала холодного величия, присущего выпускницам ленинградской школы балета. Большие выразительные глаза на худом лице производили неизгладимое впечатление. Нина завидовала ее высоким скулам и густым светло-каштановым волосам. Пришлось утешать себя, вспоминая о собственных преимуществах. Она энергична и воздушна. В ее движениях страсть. Она умеет быстро вращаться и прыгает легко, без видимых усилий. Изящность форм при силе мускулов — большое преимущество. Если ее лицу и не хватает изюминки, то уж миловидности в нем хоть отбавляй. Это даже хорошо, что у нее и у Веры разные физические данные и балетные школы. Они не станут конкурентками, борясь за одни и те же партии.

В первый день Нина удержалась от того, чтобы засыпать Веру вопросами. Только когда та раскладывала содержимое своей сумки в запирающийся на ключ ящик туалетного столика, Нина спросила, где она будет жить.

— В какой-то семье, я их еще не знаю. В кладовке они поставили для меня кровать. Но это временно. Скоро мне подыщут подходящее жилье.

Легче сказать, чем сделать. Жилья катастрофически не хватает.

— Муж и жена играют в оркестре. У них три маленьких сына.

Вера скорчила недовольную гримасу, и Нина пожалела ее: ютиться в одной комнате…

— Смешно, правда? Я получила московскую прописку, но не комнату. Свободного жилья нет. При этом мне рассказывали о людях, у которых есть жилье, но нет прописки.

На туалетном столике появилась рамочка с фотографией молодых мужчины и женщины. Нина не сразу узнала в них Вериных родителей. С задней стороны рамки был прилеплен пожелтевший лист бумаги. Вера прикрепила его к зеркалу, и Нина, приглядевшись, узнала телеграмму. Ее сердце екнуло. Это была одна из тех телеграмм, что ее мама отправляла когда-то от имени Вериных родителей.

Бедная мама! Одна в комнате, полной печальных воспоминаний… После выхода на пенсию она сильно сдала. Нина редко бывала дома, и материнская забота не находила выхода. Мама обожала помогать людям, но шансов заботиться о ближних у нее становилось все меньше и меньше. После освобождения из тюрьмы Нинин дядя был выслан за Урал. Жившая выше старушка, которую мама ежедневно навещала, умерла. Но мама не сдавалась. Она поддерживала идеальный порядок в комнате, постоянно ставила на стол букетик настурций в бутылке вместо вазы, заполнила подоконник комнатными растениями в консервных банках. Казалось, она черпает силы в помощи другим. При этом она не любила, чтобы ей помогали. Нина покупала ей новую одежду, но мама упорно продолжала штопать воротнички и манжеты старых кофт. Отправляясь в гастроном, она надевала все те же полинявшие головные платки с цветастыми узорами. Время замедлило ее шаг. Она не была уже той женщиной, которая энергично вышагивала по тротуару, ведя маленьких Нину и Веру на вступительный экзамен в хореографическое училище. Даже спина ее сгорбилась.

Нина подумала о том, что ее мама очень любила маленькую Веру, а в их комнате стоит раскладушка, на которой она раньше спала. Найдется и лишний матрас.

— Если хочешь, живи у моей мамы, — предложила она.

— Спасибо, но мне не хотелось бы ее стеснять.

— Она любила тебя и будет только рада.

Нина посмотрела на пожелтевший лист бумаги в уголке зеркала. Сколько телеграмм было послано и когда мама прекратила это делать? Ей хотелось задать Вере множество вопросов и все рассказать. Правда станет лучшим доказательством маминой любви к Вере. Но Нина прекрасно понимала, что некоторые тайны открывать не следует.

Через неделю Вера перевезла свой большой дорожный чемодан в комнату, из которой Нина выехала полтора года назад. У двери нашлось вдоволь места для черного пальто с каракулевым воротником и пяти пар обуви. Подруги детства словно бы поменялись местами. Когда-то Вере пришлось покинуть этот дом, покинуть внезапно, и вот по прошествии многих лет она вернулась в родной город, встретила свою лучшую подругу и ее маму. Нинина мама была очень рада Вериному переезду. Нина и Виктор часто приходили к ним на чай. Первые недели были заполнены воспоминаниями и признаниями. Они рассказывали друг другу о прожитых годах и делились сокровенным. Со стороны это было похоже на свитер, который по очереди вяжут несколько человек. Вскоре Нина и Вера снова стали лучшими подругами.

Если бы не Синтия, Нина даже и не подумала бы праздновать День святого Валентина. Шепли, конечно же, прислал в подарок невероятно дорогой шоколад, а Тама позвонила и долго жаловалась на свою жизнь. Ничего особенного. В этот день Синтия, кроме овощей к ужину, принесла Нине розу на длинном стебле и поздравительную открытку. Возможно, так полагается. Быть может, все приходящие на дом медсестры дарят своим «работодателям» розу и открытку, но Нина не была в этом уверена. Не исключено, что это просто инициатива Синтии. Открытка была сделана из толстого картона: фотография щенка, держащего в зубах вырезанное из бумаги сердце. Синтия подписала открытку красным фломастером, нарисовала сердечко и подписалась большими печатными буквами, словно у Нины были проблемы со зрением.

Розу Синтия поставила в высокую узкую хрустальную вазу на столике в прихожей, чтобы Нина могла любоваться ею, сидя в гостиной. В квартире было жарко. Батареи грели во всю, и Нина подумала, что долго цветок все равно не простоит. Вон уже и бутон начал раскрываться. Жизнь не похожа на романтическую любовь. Стремительный расцвет, а потом лепестки начнут опадать один за другим, пока не осыплются все.

Удивленный Виктор в дверях гримерки и огромный букет роз в его руках…

— С вами все в порядке, милочка? — раздался голос Синтии из кухни.

Сегодня, конечно же, никакого лука. Билли заказал столик в маленьком ресторанчике, расположенном в Сауз-Энд.

Рядом с розой стояла поздравительная открытка со щенком.

— Да, спасибо, — ответила Нина, хотя к ней уже возвращалось темное, всепобеждающее чувство вины и стыда.

Синтия, словно специально не давая ей задремать, гремела в кухне кастрюлями и сковородками.

Вдруг громко зазвонил телефон.

— Я возьму трубку, Синтия! — спокойным голосом заявила Нина, хотя опыт последних лет подсказывал ей, что телефонный звонок редко означает приятные новости.

Это была Дрю.

— …из «Беллера».

— Я помню, откуда вы, мисс Брукс. Нет нужды повторять это каждый раз.

— Да, хорошо. Я звоню, чтобы сообщить о маленьком несоответствии между заявленным вами и фактическим качеством одного из будущих лотов.

Сердце Нины екнуло. Опять лишние заботы!

Проблема заключалась в серьгах-гвоздиках, которые в сентботольфском каталоге значились как изумрудные. Дрю ровным, лишенным малейших следов тревоги голосом объяснила:

— Работая с вашими драгоценностями, оценщики пришли к выводу, что это не изумруды, а диоксид хрома.

Химический термин был незнаком Нине. Ее пульс участился от осознания того, что ее поймали на лжи.

— Я не знала. Меня ввели в заблуждение.

— Это распространенное явление, — заверила ее Дрю. — На жаргоне ювелиров диоксид хрома называют сибирским изумрудом. В Сибири его полным-полно. Неудивительно, что и у вас нашлись серьги с этим камнем.

— Значит, все-таки изумруд, — облегченно вздохнула Нина. — Только сибирский.

— Нет. Его называют изумрудом только из-за цвета. На самом деле этот камень полудрагоценный и ценится намного ниже настоящего изумруда.

— Понятно.

Как ни смешно, но сердце снова учащенно забилось, как в тот день, когда она впервые открыла малахитовую шкатулку, в которой поблескивали зелеными огоньками серьги. Легкое замешательство, не больше.

— В моей практике такое часто случается. Сибирские изумруды легко спутать с настоящими драгоценными камнями.

Нинино горло сдавил обруч. Сибирские изумруды…

«Интересно, Виктор знал? Или он был уверен, что покупает настоящие изумруды?»

— С вами все в порядке? — Голос Дрю громом раздавался в ушах Нины. — Вы меня слышите?

— Не кричите!

— Извините.

Нине показалось, что молодая женщина вот-вот рассмеется.

На следующий день Дрю приехала к ней домой, чтобы взять список с именами членов семьи ее покойного мужа. Оказалось, что Нина вывела кириллицей лишь одно имя, объясняя это тем, что ничего не знает об отце Виктора и кроме свекрови вообще никого не знает. Дрю постаралась не потерять хладнокровия.

— Я также хотела бы напомнить вам, — сказала она, — о сопроводительной информации к мероприятию, которое предшествует аукциону. Для визуального сопровождения мне нужны фотоснимки любых личных предметов или документов, относящихся к драгоценностям. Например, какая-то драгоценность является подарком. Было бы неплохо показать открытку дарителя, которую он прилагал к своему презенту, или его фотографию. Мы отсканируем и оцифруем старые снимки.

«Снова цифровые фотографии! Куда ни сунься, всюду цифровые фотографии! Прямо какая-то эпидемия!»

— Боюсь, у меня не сохранилось ничего подходящего.

Дрю, казалось, чего-то ждала.

— Ну, не обязательно личные документы, — наконец сказала она. — Можно что-нибудь, связанное с балетом. Что-нибудь со времен вашего переезда в Бостон. Или просто имена известных людей, с которыми вы общались. А я поищу архивные фотографии. Это заинтересует публику.

— Хорошо, — сказала Нина, зная, что только так она сможет на время избавиться от Дрю.

Гостья поблагодарила ее, сказала, что очень довольна работой над этим проектом, и пожелала Ревской доброго вечера. Но чувство разочарования не покинуло Нину даже тогда, когда она повесила трубку.

Сибирские изумруды.

Аукционный дом… каталог… эксперты… Новая головная боль… Сколько неприятных открытий можно сделать «благодаря» им!

Последние теплые осенние деньки. Ярко-красные цветы флокса. Город утопает в желтом цвете опавшей листвы. Потные ладони рук сжимают брусья. Бесконечные утренние упражнения и дневные репетиции. Волнительное предвкушение вечернего спектакля.

Сегодня — второе представление сезона.

Нина сидела в гримерке, положив натруженные ноги на стул Полины, и наблюдала за тем, как Вера подкрашивает ресницы. Над горящей свечой в стоящей на треноге маленькой посудине объемом со столовую ложку она растапливала немного черной субстанции, брала капельку маленькой деревянной палочкой и подносила ее к реснице. Раз — и капелька застывает на ней. Вера научилась этому у одной балерины из Кировки.

— Трудоемко, но это того стоит, — цепляя очередную каплю, сказала Вера Нине. — Особенно сегодня.

Ведущая балерина Большого театра Галина Уланова[23] заболела, и ее партия в «Лебедином озере» была разделена: Вера будет танцевать партию королевы лебедей Одетты, а Нина — ее злокозненного двойника Одилии.

— Если хочешь, я помогу тебе накраситься, — предложила Вера.

— Нет, спасибо.

Нина опасалась подносить горячий воск так близко к глазам. Еще она чувствовала легкую обиду за то, что руководство театром не посчитало ее (или Веру) способной самостоятельно исполнить партию Одетты-Одилии. Они что, недостаточно высокого мнения о ее отточенных бурре и батманах, двойных пируэтах и арабесках? Они что, не видят, как ее тело откликается на смену настроений в музыке Чайковского? Балетмейстер провел с ними репетицию, а потом произнес ободряющую речь, напомнив, что дирижер в случае необходимости поможет им. Гардеробщица перешила украшенный черным оперением костюм Одилии на Нину, но пока балерина предпочитала ходить по гримерной в трико. Она все равно появится на сцене только после антракта.

— А если это скажется на зрении?

— Да нет, ничего страшного. Ты скоро привыкнешь.

Одна за другой на кончиках длинных ресниц Веры застывали малюсенькие черные капельки. Теперь глаза казались широко распахнутыми, и это придавало ее лицу выражение детской невинности. Верина красота поражала Нину. Ее удивляло, что в детстве она не замечала, насколько та красива.

У взрослой Нины Ревской не было близких подруг, и с появлением Веры ей пришлось вернуться к забытому чувству духовной близости со своей ровесницей. Последние недели ознаменовались для нее постепенным привыканием не только к новым, недавно возникшим отношениям, которые подразумевает женская дружба, но и к самой Вере, повзрослевшей и очень изменившейся за годы их разлуки.

Сегодня вечером, правда, червь зависти грыз ее сердце. Если бы Вера не приехала из Ленинграда, Нине достались бы обе партии, а не только Одилии. «Не завидуй», — сказала она себе, подшивая носки пуантов толстой розовой ниткой, так они прослужат дольше. Сегодня вечером понадобится вся их прочность: партия Одилии полна сложных пируэтов. А еще ей надо собраться и думать не о судьбе бедной Одетты, а вжиться в образ решительной Одилии, которую ее отец фон Ротбарт привел к столь печальному концу.

Доведя свои ресницы до совершенства, Вера задула свечу, вытерла емкость, в которой готовила тушь, и спрятала ее в туалетный столик. Вообще-то, согласно правилам, зажигать свечи в гримерных было запрещено. В конце Вера поставила по маленькой красной точке недалеко от уголков глаз.

Как многого они достигли, думала Нина, с того июньского дня, когда не имели ни малейшего представления, что такое батман. Образы прошлого вдруг нахлынули на нее.

— Как ты тогда боялась! — против воли вырвалось у Нины.

Вера удивленно посмотрела на подругу.

— Я говорю о вступительном экзамене в училище.

Верин взгляд стал отрешенным, словно она мало что помнила о том времени.

— Для меня это был… трудный день. Как раз тогда забрали моих родителей.

Ее голос предательски дрогнул. Нину обеспокоила такая реакция. Неужели подруга до сих пор не может отойти от случившегося? В конце концов, нет, похоже, человека, которого так или иначе не коснулось бы это. Из трех ведущих балерин Большого театра две — Семенова[24] и Лепешинская — пережили арест мужей. Муж Семеновой был расстрелян. В прошлом году, например, за одной из девушек прямо в гримерную зашел человек в форме сотрудника госбезопасности и больше ее никто не видел. Через пару дней ее имя исчезло из всех документов. А окружающие вели себя так, словно ее никогда здесь и не было.

И родной Нинин дядя где-то в ГУЛаге[25]. Конечно, она понимала, что боль подруги несопоставима с ее собственной. Вере еще повезло. Она запросто могла попасть в подконтрольный НКВД детдом для детей врагов народа или в колонию для малолетних преступников. А если бы она была постарше, то дело могло закончиться даже расстрелом. Наверняка на Веру заведено дело. Даже разговаривать об аресте родителей — большая смелость. Полины, конечно, сейчас в гримерке нет, но все же… Нина прекрасно понимала, что, откровенничая, Вера тем самым проявляет абсолютное доверие к ней. Никто в Большом театре, вероятно, не знает о Вериной «неблагонадежности»… Или все-таки знают, но не придают большого значения? Семенова, к примеру, несмотря на все свои заявления, остается женой врага народа. Или, возможно, Верины родители, кем бы они ни были, не совершили ничего особо опасного? Или при жизни они были недостаточно известными, влиятельными людьми, чтобы соответствующие органы интересовались судьбой их дочери?

Нина посмотрела на стоявшую на туалетном столике фотографию Вериных родителей. Такие молодые, скромные, незаметные…

«Что такого страшного они могли совершить?»

Впервые за много лет она задумалась над этим вопросом.

— Ты узнавала… — тихо начала Нина и запнулась, не уверенная, стоит ли продолжать. — Что твои родители…

У нее не хватило решимости продолжить.

Вера моргнула, словно стараясь отогнать неприятные воспоминания.

— Что они совершили? — очень тихим, спокойным голосом спросила она. — Несколько лет назад старушка, проживавшая с нами в одной коммуналке, рассказала мне, что случилось. Чекисты пришли арестовывать наших соседей, но их не было дома. Тогда они арестовали моих родителей. — Она вздрогнула.

— Но ведь это ошибка! — в ужасе воскликнула Нина. — Как такое могло случиться?

Она вспомнила, как мама часто повторяла: «Если бы только товарищ Сталин знал…».

Вера, впрочем, не выглядела разгневанной, лишь печальной. Нина ее понимала: со времени ареста ее родителей прошло столько лет, и их уже наверняка нет в живых. Вполне возможно, ее подруге уже официально сообщили об их смерти. Какая ужасная ошибка! Не говоря уже о том, что это пятно на Вериной репутации до конца жизни!

— Ты не пробовала реабилитировать их посмертно? — краснея от неловкости, высказала вслух свою мысль Нина.

Но Вера, казалось, не слышала ее.

— Каждый раз, садясь в поезд или проезжая мост, я задаю себе один и тот же вопрос: «Не мои ли родители клали эти железнодорожные пути? Не они ли строили эту дорогу?»

Нина до сих пор помнила слова подруги, сказанные ею при расставании: «У них очень важная работа, поэтому им пришлось уехать». А потом ей в голову пришла другая мысль: «А если старушка солгала Вере, придумав историю о соседях, которых должны были арестовать вместо ее родителей? А что, если лжет она, и чекисты просто выполняли свой долг?»

Нина стало не по себе.

Дверь отворилась, и костюмерша вручила Вере костюм, в котором были подшиты некрепко державшиеся перья.

— Спасибо, — поблагодарила балерина.

Спокойно, почти величественно она поднялась с места и натянула белоснежную пачку поверх шелкового трико. Руки ее скользнули в украшенные перьями бретельки, поправили корсаж. Выражение лица несколько отстраненное… Нина уже замечала за ней эту особенность: Вера была из тех солисток, что все эмоции держат в себе. Она редко болтала с другими балеринами, и эта немногословность и отчужденность придавали ей дополнительный шарм. Пока костюмерша помогала Вере зашнуровать корсаж, Нина наблюдала за подругой. Костюм сидел на ней отлично, да и партия Одетты соответствовала ее характеру — грациозность и хрупкость, отстраненность и погруженность в себя.

— Проверь, не размазался ли грим, — перед уходом посоветовала костюмерша.

В спешке Нина пожелала Вере:

— Ни пуха ни пера.

— К черту! — выходя вслед за гардеробщицей, ответила та.

Свет погас, и припоздавшие зрители уселись в свои кресла. Кто-то шелестел программкой и переговаривался во время звучания увертюры. Сидя рядом с Эвелиной, Григорий, позабыв о музыке Чайковского, вслушивался в посторонние звуки: стариковский кашель, сопение толстого человека, перешептывание маленьких девочек, одетых в вельветовые платьица. Молодая мать позади него объясняла дочери, что скоро занавес поднимется и на сцене появятся люди, а дочь хныкала и говорила, что боится темноты. Справа от Григория группа девушек передавала из рук в руки упаковку конфет. То тут, то там раздавался шелест бумаги.

— У тебя нет ощущения, что мы в цирке? — прошептал он на ухо Эвелине.

Она засмеялась и погладила его по руке. Григорий ощутил приятное тепло, от которого уже порядком отвык, и взглянул на нее. Эвелина, почувствовав его смущение, отдернула руку. Взволнованный Григорий отвернулся и бросил убийственный взгляд на жующих девушек. Те притворились, что не понимают, в чем дело.

Наконец занавес поднялся, и Григорий погрузился в прекрасный, но не лишенный комичности мир, в котором принц Зигфрид в белых колготах на языке танцевальной пантомимы рассказывает о своем безутешном горе. Закончилась интерлюдия. Послышалась знакомая мечтательная мелодия. Темный, туманный лес. Снегопад постепенно утихает, и зрители видят две дюжины девушек-лебедей. Они танцуют бурре. Трепетная и напуганная Одетта в уборе из перьев.

Они сидели так близко, что Григорий смог разглядеть дрожание пачек, которые чем-то напоминали ему белые гвоздики. Эвелина зевнула и прижалась к его плечу. Вполне возможно, что она сделала это ненамеренно. Просто у Григория широкие плечи.

Зажегся свет. Антракт. Эвелина поспешила в дамскую комнату, а он, протиснувшись между рядами кресел, пошел в буфет и купил два стакана красного вина. Попивая вино, он прислушивался к разговорам, которые велись вокруг.

Рядом с ним женщина рассказывала подруге о своей насыщенной культурной программе.

— На следующей неделе я пойду в APT и музей Хантингтона, — проводя пальцем по страницам ежедневника, говорила она. — А затем балет, балет, симфония, музей Хантингтона, симфония…

— Сегодня Одетта немного не в духе, — произнес мужской голос.

— Ты думаешь? — спросил женский голос.

— Немного не уверена в себе. Танцует хуже, чем вчера, — вздохнул мужчина. — Я уже не говорю, что маленькие лебеди топают, как стадо слонов.

«Перестаньте! — мысленно обратился к нему Григорий. — Вы слишком привередливы. Балерина танцевала просто чудесно, и маленькие лебеди выкладывались по полной».

Григорий не заметил, чтобы Одетта танцевала неуверенно. Эти люди, да и он сам, слишком избалованы. Сидя в пышном, раззолоченном зале театра, они воспринимают как должное то, что музыканты из кожи вон лезут, создавая совершенство гармонии. А этот мужчина вообще не имеет права на недовольство.

Маленькая девочка в отделанном оборками платьице, по виду китаянка, уплетала за обе щеки конфеты, которыми ее угощали светловолосые и светлокожие родители.

— Чего не сделаешь ради того, чтобы дочь полюбила балет, — поймав взгляд Григория, сказала, улыбаясь, мать девочки.

— Она здесь впервые?

— Да, — ответил отец. — Ей только четыре годика. Я не уверен, что она хоть что-нибудь понимает.

— Но я не могу больше ждать! — засмеявшись, сказала женщина. — Я мечтала об этом целых десять лет.

Григорий улыбнулся. Приятно видеть приемных родителей, наслаждающихся своим новым статусом. Эта маленькая девочка, вероятно, никогда в полной мере не сможет оценить, как ей повезло. Ее полюбили даже раньше, чем увидели. Это чувство было ему знакомо. Надежда, смешанная с тревожным ожиданием… После стольких прервавшихся беременностей он и Кристина обсуждали возможность усыновления или удочерения, но жена испугалась бюрократических проволочек, долгих лет ожидания и вероятности, что дело в конце концов закончится ничем. Григорий страстно хотел детей, но у него не хватило силы воли настоять на своем.

Долгие годы он даже в мыслях не возвращался к этой теме, пока Амелия, подруга Кристины, не завела разговор о своих близнецах, которым в прошлом году исполнилось три года.

— Почти всю свою сознательную жизнь я задавалась вопросом «Кто были мои биологические родители?». Но после рождения детей я перестала донимать себя. Я смотрю на моих детей и вижу ответ. Те черты лица, которые они унаследовали не от Рика и его родни, мои, моих родителей.

Приемные родители Григория долгие годы скрывали от него правду. Причастность к науке не лишила его мать веры в судьбу. К тому же она, как впоследствии понял Григорий, не хотела портить чудо позднего ребенка суровой правдой обстоятельств, приведших к этому. «Неприятная история, — впоследствии говорила она Григорию. — К тому же мы так мало знаем». Федор, приемный отец, всегда старался избежать ненужных осложнений. «Не мудрствуй, если жизнь тебе это позволяет».

Образ матери до сих пор стоял перед глазами Григория. Ровный пробор посередине головы. Мягкие каштановые волосы. В детстве мальчик восторгался идеальностью маминого пробора. Казалось, он олицетворяет ее терпеливость и сосредоточенность. Давно, еще до отъезда из России, маленький Григорий видел, как она расчесывает волосы перед сном. С распущенными длинными волосами мама Катя показалась ему удивительно молодой. Мальчик даже испугался: слишком уж внезапным было это превращение из зрелой женщины в юную девушку.

Жизнь оказалась щедра на неожиданности. Когда Григорию исполнилось одиннадцать лет, его отец, принимавший участие в международной научной конференции в Вене, попросил политического убежища. В это же время Катя и Григорий сбежали в Норвегию, где через пять месяцев к ним присоединился Федор.

Будучи еще подростком и живя в Норвегии, Григорий как-то услышал, как соседка по лестничной клетке, с которой ее родители подружились, с улыбкой сказала его матери:

— Главная твоя проблема в том, что ты русская и просто не умеешь быть счастливой.

Григорий запомнил эти слова, хотя и не был полностью с ними согласен. На характер его родителей, безусловно, повлияли долгая жизнь в вечном страхе и вынужденные утраты — все то, от чего они отказались, сбежав из Советского Союза: друзья, родственники, квартира, которая долгие годы была их домом, родной язык, который не вызывал трудностей в общении. Причиной их бегства, как впоследствии понял Григорий, была наука. Впрочем, он никогда по-настоящему не понимал своих приемных родителей. Два года они прожили в Норвегии, а потом переехали в Париж. Когда Григорию исполнилось шестнадцать лет, Катерина приняла предложение университета Нью-Джерси, а Федор нашел хорошую работу в местной лаборатории. Так Григорий, высокий и очень худой юноша, стал американцем — в той мере, в какой сумел им стать.

Он рассказывал Кристине все, что знал и помнил. Бегство в Норвегию и переезд во Францию. Первая покупка, сделанная мамой в его присутствии в норвежском магазине, и шок оттого, что продавщица их поблагодарила. Удивление от изобилия салатов в парижских ресторанчиках. Заходящий на посадку над американским аэропортом самолет и грандиозный вид, открывающийся с вершины небоскреба: сверкающие голубизной круги и квадраты, которые, к его изумлению, оказались гигантскими плавательными бассейнами под открытым небом. Григорий рассказывал Кристине о себе во время их третьего свидания. Девушка слушала очень внимательно, и именно тогда он понял, что влюблен. Так начался путь познания себя посредством любви к другому человеку.

Григорий рассказывал Кристине о своих родителях, чье интеллектуальное величие померкло, словно затерялось, подобно багажу, после переезда в Америку. Хотя к жизни в Норвегии и Франции они приспособились довольно легко, Соединенные Штаты вызывали в их душах чувство робости и непонимание. Даже самые доброжелательные американские традиции ставили их в тупик: например, чисто формальный вопрос «How are you?», на который развернутого ответа давать не полагалось; благодарственные открытки, которые надо посылать даже в том случае, если ты уже лично поблагодарил человека за приглашение на обед или за подарок ко дню рождения. Только позже Григорий понял, что большая часть проблем возникала не по вине родителей, а из-за непонимания окружающих, которые видели перед собой пожилую супружескую пару с неуклюжим сыном-тинэйджером, чей акцент казался малопонятным, а чувство юмора — странным. Иногда люди принимали Григория за их внука. Виной тому был не столько возраст приемных родителей, сколько их беспомощность. А может, окружающие чувствовали все растущее отдаление между ним и приемными родителями. Григорий любил их, они были его семьей, но чувство это неуклонно росло и крепло… А потом, когда ему не было еще и тридцати лет, они умерли.

— Ой, извините. Добрый вечер!

Перед Григорием, сдерживаемая сгрудившимися возле прилавка людьми, возникла фигура женщины, в которой он узнал служащую «Беллера».

— Здравствуйте, Дрю!

В руке ее был зажат пластиковый стаканчик с вином. От резкого движения часть его содержимого выплеснулась ей на руку.

— Извините. Я чуть было на вас не наскочила. Хорошо еще, что не забрызгала ваш костюм… Кстати, это мой друг Стефан.

— Приятно познакомиться, — крепко пожимая протянутую руку, сказал Григорий.

— Извините, — еще раз сказала Дрю и, поднеся руку к губам, слизнула пролитое вино. — Стефан, это… Григорий Солодин.

Лицо ее изменилось. В нем читалась тревога. Григорий понял, что Дрю совсем не хочется, чтобы на работе знали о ее личной жизни.

— Большой сюрприз увидеть вас здесь, — желая ободрить ее, сказал он.

Всем своим видом Григорий словно говорил: «Я полностью доверяю вашему профессионализму и буду нем как рыба». Сутолока вокруг них улеглась. Стефан, молодой и красивый худощавый мужчина с самоуверенной улыбкой, положил руку Дрю на талию, словно подгоняя ее.

— Вам понравился балет? — несколько растерянно спросила она.

— Очень. А вам?

Через ее плечо Григорий увидел Эвелину и почувствовал себя неловко. Только бы Дрю поняла, что его спутница не в курсе всех этих дел с аукционом!

Эвелина подошла и с интересом уставилась на незнакомцев. Григорий протянул ей стакан с вином.

«Если повезет, она решит, что это мои бывшие студенты».

— Мой друг и коллега Эвелина Беннет, — представил свою спутницу Григорий.

— Вы студенты Григория? — спросила Эвелина.

Дрю посмотрела на Солодина, словно ожидая подсказки, что ответить.

— Так вы тоже преподаватель? — спросил Стефан.

— Да, — сказала Эвелина.

— Эвелина преподает итальянский язык, а я — русский и литературу.

— Понятно. Дрю говорила мне, что когда-то пыталась изучать русский.

Дрю покраснела.

— Боюсь, из меня не вышло хорошего лингвиста, — смешавшись, сказала она. — Я выросла с романтическим представлением о России. Когда подвернулась возможность, я записалась на вводный курс русского языка, но достигла немногого…

Зазвенел звонок, сообщая о конце антракта.

— Пойдем. Пора занимать места, — заторопился Стефан, хотя прекрасно знал, что свет еще минут десять будет включен.

— Конечно, конечно! — с заметным облегчением согласилась Дрю. — Желаю приятно провести время!

У Григория тоже отлегло от сердца.

— Рад был с вами познакомиться, — сказал молодой человек.

— Так это не твои студенты, — засмеялась Эвелина, когда они направились к дверям зрительного зала. — Вы разговорились, пока я была в дамской комнате?

— Толпа прижала их ко мне, — сказал Григорий, радуюсь, что нет нужды врать.

Они прошли по красной ковровой дорожке и уселись на свои места. Эвелина успела за время антракта причесаться и поправить макияж. Она выглядела просто шикарно, но Григорий вдруг обнаружил, что больше не может поддерживать с ней непринужденную беседу. Чувства, согревавшие его душу на протяжении первого антракта, исчезли. Эвелина, как и прежде, слегка прижималась к нему, но теперь Григорию казалось, что их разделяет если не стена, то, по крайней мере, тонкая перегородка. И причиной тому была молодая женщина, Дрю Брукс. Каким же суетливым он был во время разговора! Он не знал, что сказать, как себя вести. Даже сейчас Григорий чувствовал себя неспокойно, зная, что эта женщина где-то рядом, в зале.

Вернулся дирижер, и оркестр приступил к своему неблагодарному делу. Наконец поднялся занавес. На сцене танцевали принцессы и переодетая в Одетту злая Одилия. Григорий смотрел «Лебединое озеро» несколько раз. (Когда-то они с Кристиной покупали абонементы в театр.) Сегодняшнее представление произвело на него такое впечатление, что он готов был позабыть о простеньком сюжете и бесконечных сольных танцах череды застенчивых принцесс. Одилия была хороша: злобная самоуверенность, красивый костюм, холодная точность фуэте. Трагическая история. Как может мужчина не попасть в силки, расставленные красивой женщиной? Внезапно Григорию стало жаль потерявшую всякую надежду Одетту, дрожащую в мрачном лесу, и совершившего невольное предательство Зигфрида. В конце концов, он всего лишь ошибся. Григория потрясло то, что раньше он не задумывался над степенью личной трагедии Зигфрида. Только сейчас, наблюдая за отчаянными прыжками и пируэтами танцора, исполнявшего эту партию, Солодин осознал весь ужас его положения. Озарения подобного рода случались с ним иногда при чтении великой поэзии, великих литературных произведений. Правда жизни брала за живое и не отпускала.

— Мои две красавицы, — сказал Виктор, когда Нина и Вера встретились с ним и Гершем после представления.

Щеки девушек порозовели от успеха. Сегодняшнее выступление прошло гладко. Только Вера, вообще склонная к самокритике, настаивала, что ее глиссе после первого выхода было далеким от совершенства. Впрочем, заглянув в сияющие Верины глаза, Нина поняла, что подруга испытывает те же гордость и огромное облегчение, что и она. В гримерной едва поместились все принесенные им букеты. Самый большой и красивый букет, составленный из цинний и календул, она после выступления подарила маме за кулисами. Мама просто сияла. К гордости за дочь добавилась еще и гордость за Веру.

Вера вытащила великолепный цветок из одного из своих букетов и приколола его к отвороту пальто Нининой мамы. После она пошла домой, а девушки вымылись и переоделись. Перед уходом Вера приколола цветок гладиолуса — белые лепестки с розовыми кончиками — на пальто Нины.

— Цветок символизирует твое открытое сердце.

Для себя Вера выбрала белоснежный львиный зев.

После спектакля они поехали в недавно открывшийся ресторан «Киев» есть свинину в морковно-луковом соусе. Маленький оркестр в углу увлеченно играл серенады.

— Когда ты махала руками, Верочка, — сказал Виктор, — я даже слышал, как шелестят перья.

Он обожал общество красивых женщин. Хотя они виделись всего несколько раз, Виктор обращался с Верой так, словно они знакомы уже много лет. Нина рассказала мужу об их детской дружбе, но решила умолчать об аресте Вериных родителей. Впервые увидев Нинину подругу детства, Виктор не удержался, чтобы не прокомментировать «глубокую грусть ее глаз». Тогда Нина сказала, что Вера, хотя ее вовремя эвакуировали из Ленинграда, потеряла во время блокады всю семью. Это была ложь. Почти.

Герш, видевший Веру до того лишь раз, сказал:

— В какой-то момент я поймал себя на мысли, что больше не воспринимаю тебя как тебя. Передо мной танцевала Одетта. Ты перевоплотилась в нее.

Он не преувеличивал. Во время танца Вера преобразилась — наполовину женщина, наполовину лебедь. Воздушное создание. Перья слетали с ее костюма и парили в воздухе, подчеркивая хрупкость и страх, довлеющие над Одеттой. Когда Вера в танце «рассказывала» историю того, как ее и других девушек околдовали, ее горе и мольба вовсе не казались наигранными. Благодаря этому одержимость Зигфрида лебедем становилась вполне понятной. Вера искусно имитировала движения птицы: она поглаживала невидимые перья, чистила «клювом» воображаемые крылья, даже отряхнулась, словно выбравшаяся из воды птица, во время исполнявшегося на сцене бурре. При этом легкая дрожь пробегала по ее спине.

— А при виде твоего танца, Нина, — сказал Виктор, — зрители вообще затаили дыхание.

Он не преувеличивал. Публику поразили тридцать два фуэте, которые Нина исполнила без остановки. Зрители, разразившись бурными овациями посредине исполнения, заглушили оркестр, и балерине оставалось только уповать, что дирижер не собьется. С каждым движением ног Нина кружилась все быстрее и быстрее. Капельки пота катились по телу, слепили глаза. Все же ей удалось закончить чисто и, досчитав до пяти, сменить позицию… В глубине души, однако, Нина считала подобного рода упражнения дешевым, не имеющим ничего общего с подлинным искусством способом завоевать восторг публики. Немного самообладания, и зрители аплодируют тебе. Нине не хотелось останавливаться на достигнутом. Она хотела, чтобы ее тело «пело», чтобы каждое ее движение, каждый взгляд или наклон головы передавали тончайший нюанс музыки, мельчайшую грань характера ее героини.

В любом случае, сегодняшнее представление было большим успехом. Она сделала первый шаг к совершенству, и тело не подвело свою хозяйку. Зритель оказался у ее ног.

— У нас есть даже два повода для празднования, — сказала она и, нагнувшись к Вере, объяснила: — Новый сборник Виктора получил одобрительные отклики.

Государственное издательство, Госиздат, выпустило в свет новую книгу стихов молодого поэта, удостоившуюся положительных отзывов в «Известиях» и «Правде».

— У меня есть тост, — поднимая рюмку украинской водки, сказал Герш. — За наших Павловых! — Он посмотрел здоровым глазом на Веру и Нину, а потом, повернувшись к Виктору, добавил: — И за нашу новую Аннабель Букар!

Все рассмеялись. Аннабель Букар была автором большой, пользующейся определенной популярностью книги «Правда об американских дипломатах».

— А теперь серьезно, — поворачиваясь к мужу, сказала Нина. — Мне очень нравятся твои стихи. Я уже говорила об этом.

Ей нравились их простота и жизнерадостность, красота языка и чистота фразы, яркость образов и краткость выражения мыслей.

— Я горжусь тобой.

— Ниночка! — вмешался Герш. — Мы пришли чествовать тебя и Веру.

— Прошу тебя, Герш, не перебивай! — шутливо попросил Виктор.

Рюмки опять наполнились водкой.

Вера привстала и произнесла тост:

— За поэзию!

Бросив взгляд на Герша, Нина добавила:

— За музыку!

Выждав секунду, он провозгласил:

— За любовь!

Они выпили. Вдруг музыканты сбились, заиграли вразнобой. Их музыка разладилась, потом вообще смолкла, но через секунду в ресторане зазвучала мелодия популярной американской песни. Посетители посмотрели на дверь. Такое случалось, когда в ресторанах появлялись иностранцы.

У входа стояли две пары. На женщинах были пальто из верблюжьей шерсти. Верхняя одежда мужчин была длиннее, чем принято здесь, а головных уборов они вообще не носили. Метрдотель усадил иностранцев за столик недалеко от их компании. Иностранцы говорили по-французски. Нина прислушалась, но ничего не поняла. В хореографическом училище ее обучали связанной с балетом французской терминологии, не более того. Она почувствовала огромное желание понять, о чем они говорят, и необъяснимый стыд за свое невежество.

— Хотела бы я знать какой-нибудь иностранный язык, — тихо сказала она.

— Ты знаешь язык танца, — заметил Виктор.

Иногда Нина испытывала страстное желание путешествовать по миру, видеть места, о которых она пока могла только мечтать, слышать звуки чужой речи — не грузинской, калмыцкой, латвийской или узбекской, а по-настоящему чужой, иностранной. Она немного завидовала Виктору, который путешествовал за границей и даже бывал в Англии по линии культурного обмена. В прошлом году его и еще двух писателей вместе с сопровождающими из МВД послали к живущему в Великобритании уже лет тридцать русскому поэту с целью убедить эмигранта вернуться на родину. Несмотря на все их старания, поэт не поддался на уговоры, но советская делегация неплохо отоварилась. Командировочные накупили костюмов из тонкой габардиновой ткани, свитеров с высокими воротниками, переливающихся на свету шелковых галстуков и английского пенициллина, по качеству превосходящего советские лекарства. Жен они порадовали нейлоновыми чулками и импортной косметикой.

Гастроли Нины ограничивались пределами страны. Присутствие иностранцев в «Киеве» напомнило ей, что мир огромен и полон загадок. Она опять вспомнила женщину на пороге шикарной гостиницы, ее маленькую шляпку и алмазные серьги в ушах. Знакомое чувство тоски по неизведанному охватило ее. Нина снова ощутила, что, несмотря на свою обширность, ее родная страна и народ — лишь один из камешков в грандиозной мозаике мира.

С появлением иностранцев громкие речи смолкли, тосты утратили свою выразительность. Посетители вели себя осторожнее. Только двое пьяных за столиком в глубине зала громко и фальшиво запели цыганский романс. Нине стало стыдно за своих соотечественников, захотелось быстрее отсюда уйти.

Того же мнения были и остальные, но расставаться им еще не хотелось. Решили пойти к Гершу. Его комнатка нравилась Нине, несмотря на стойкие запахи табачного дыма, повторно заваренного чая, несвежих рубашек и старых штор. Она предпочитала находиться здесь, чем рядом с чужой и вечно всем недовольной Мадам, которая или «болела» за фанерной перегородкой, или пересчитывала столовое серебро, одновременно требуя от невестки внуков. Сегодня перед представлением свекровь разыграла маленький спектакль, зайдясь в продолжительном приступе глубокого кашля. Нина была уверена, что злобная старуха делает это специально, чтобы сын остался дома, а не пошел смотреть ее выступление. Иногда Мадам бросала на невестку весьма красноречивые взгляды, в которых читалось: «Ты не Лилия. Ты не лучше хамок, что живут по соседству. Ты недостойна Виктора». Вдобавок свекровь то и дело подчеркивала голубизну собственной крови.

Виктор любил мать. Однажды, несколько месяцев назад, Нина через щелочку в фанере подсмотрела, как ее муж моет Мадам ноги. Он наполнил большой таз теплой водой. Лола сидела на плече свекрови, клюя ее серьгу. Виктор с величайшей нежностью и любовью опустил ноги матери в воду… Нина отпрянула от перегородки. С тех пор она никогда не подглядывала за ними, боясь снова испытать мучительную ревность.

Сегодня она задумалась над тем, что чувствует Вера, возвращаясь после спектакля в комнату Нининой матери. Сама она ощущала легкую грусть. Возможно, ее подруге тоже бывает немного не по себе.

Оказавшись в комнате, Вера устало плюхнулась на стоящий напротив пианино жесткий диван.

— Побольше бы таких поводов, — сказала она Виктору, — тогда мы чаще ходили бы в ресторан.

Тот был польщен, но не подал виду.

— А это откуда? — спросил он у Герша, увидев обернутые в разноцветную фольгу плитки шоколада.

— От Зои. Угощайтесь.

Виктор развернул шоколадку. Нина вспомнила большеглазую кудрявую женщину, которая не сводила с Герша влюбленного взгляда. Странная бы пара из них получилась! Герш вскипятил воду для чая. Вера сняла туфли и, поджав ноги, удобнее устроилась на диване. Разломив шоколад, Виктор и Нина уселись рядом с Верой.

— Ниночка! Помнишь, как мы соревновались, кто выше поднимет ногу?

После поступления в хореографическое училище и до отъезда Веры девочки часто играли в эту игру.

— Мы тогда еще даже не знали термин «гранд батман», — сказала Нина мужчинам.

— Однажды, — сказала Вера, — я решила выиграть, чего бы это ни стоило. Я так высоко вскинула правую ногу, что потеряла равновесие и упала на спину.

Девушка рассмеялась и немного подвинулась на диване. Ее колени выглянули из-под юбки, и Нина мысленно похвалила себя за то, что сумела создать такие условия, в которых Вера могла расслабиться в обществе мужчин, а не быть скованной и холодной, как обычно.

— Плюх! И я лежу на земле. Если бы я только знала, сколько раз такое случится со мной в будущем!

Нина помнила тот случай. Упав на землю, Вера рассмеялась. Нина тоже смеялась, но при этом удивлялась поведению подруги. Упади Нина сама, она бы ни за что не стала смеяться над собой. Она страстно желала выиграть и не хотела, чтобы кто-то увидел, как она падает на спину. Даже в столь юном возрасте Нина, хотя и подсознательно, испытывала огромную потребность побеждать, быть первой и лучшей.

— Жаль, мы раньше не встретились, в детстве, — садясь, сказал Герш.

Он не сводил своих задумчивых, прикрытых круглыми стеклышками очков глаз с Веры.

Виктор подошел к пианино и сыграл несколько аккордов, которые переросли в некое подобие мелодии. Герш расспрашивал Веру о жизни в Ленинграде. К Нининому удивлению, подруга отвечала откровенно, не таясь. Прикрыв глаза, Нина слушала любительскую, но преисполненную вдохновения игру Виктора. Разговор Герша и Веры все продолжался.

— Эвакуировали не только выдающихся танцовщиц, но и преподавателей балетной школы с ученицами.

До конца войны она оставалась в Перми.

— Я станцевала там больше партий, куда больше, чем если бы мы остались в Ленинграде. Мы были так далеко от дома… А потом все закончилось. Нас вернули в Ленинград. Помню, как я стояла и смотрела на руины театра… словно это был мой собственный дом…

Сердце Нины заныло от мысли, что пришлось бы Вере вынести, окажись она не настолько счастливой и останься в Ленинграде. Она слышала рассказы о голодной смерти, о трупах на улицах и поседевших детях.

— Я жила в Ленинграде с десяти лет, — сказала Вера, — и считала этот город своим домом. Балетная школа при Кировке[26] набирала учениц, и я решила попробовать. Меня ведь уже принимали в хореографическое училище перед переездом из Москвы. К тому же тетя и дядя не горели желанием кормить меня и заботиться обо мне.

— Тетя и дядя? — с удивлением переспросил Герш.

— После того что случилось с родителями, меня отправили к ним.

Нинины глаза округлились от удивления. Герш лишь кивнул, давая понять, что догадывается о том, что «случилось» с ее родителями. Вера отвернулась, показывая, что хочет избежать расспросов.

— Я жила при училище, и школа стала моим домом, моей семьей. Я помню, как отбирали лучших для участия в балетной интермедии между двумя актами. Я танцевала Королеву пик.

Вера вытянула ноги на диване и немного согнула их в коленях. Ткань юбки натянулась, подчеркнув сильные мышцы.

— По пятницам у нас был банный день, — с мечтательным видом сказала она.

Обхватив руками колени, Вера посмотрела Гершу прямо в глаза.

И Нина вспомнила чувство полного доверия, которое испытала по отношению к Виктору в первый вечер их знакомства.

— Кировка стала моим домом, — глядя на Герша, сказала Вера.

— Но ты все же уехала оттуда.

— Большой театр — самый лучший театр в мире. Как я могла отказаться?

Нинино сердце тревожно екнуло. Ей показалось, что все не так просто. Скорее, это отговорка, чем настоящая причина приезда Веры в Москву.

Виктор перестал играть. В комнате настала внезапная тишина. Герш взял сигарету и вдруг замер, глядя куда-то в сторону. Брови его удивленно приподнялись. Потом он с деланной веселостью указал пальцем на противоположный угол комнаты, где на полу лежала небольшая кучка пыли, похожая на муравейник.

— Это цемент, а не пыль, — объяснил Герш.

Ведя пальцем вверх, он указал на маленькое темное отверстие, появившееся в потолке. Потом прикурил с таким видом, что случившееся не имеет никакого значения.

— Дыра? — прошептала Вера.

Она была настолько мала, что казалась нарисованной.

— Свежепросверленная, — произнес Герш с таким видом, словно это было частью игры.

Нина испугалась.

— А ты думал, они будут подметать после себя? — спросил Виктор.

Он тоже закурил.

— Дело не в этом, — тихо ответил Герш. — Они хотят, чтобы мы знали о прослушивании.

«Но что они хотят услышать?» — промелькнуло в голове Нины. Никто пока не произнес ничего предосудительного, не сделал ничего противозаконного, не говоря уже о том, что игра на пианино заглушала разговор. Вера смотрела на дырку в потолке со смешанным чувством беспокойства и уважения к власти.

Виктор слегка повернул голову и выпустил изо рта струйку дыма.

— Ты собираешься подмести?

— Может, они еще намусорят, — сказал Герш, — тогда я начну собирать коллекцию цемента.

Добродушное подшучивание мужчин не обмануло Нину. Ясно как день, что Герш — в черном списке. Со всех сторон звучали обличительные речи о людях одного с Аароном происхождения. Недели не проходило без ареста видного представителя еврейской интеллигенции или роспуска какой-нибудь еврейской организации. Вот и ответ на вопрос, почему Зоя сегодня вечером не с Гершем. Такая женщина вряд ли захочет поддерживать с ним близкие отношения. Но эти чудесные шоколадки…

Герш сменил Виктора за пианино и заиграл мазурку Глинки. Наблюдая за тем, как он играет, Нина успокоилась. Аарон относился к той категории музыкантов, которые, оказавшись в своей стихии, преображаются. Его цинизм уступил место чувственности. Сейчас Герш казался сильнее, чем был на самом деле, полным страсти и пыла. Нина замечала за ним подобную метаморфозу и раньше. Эта черта была общей для них: прямо-таки физическая, первобытная связь со звуком и ритмом.

Верины большие темные глаза наблюдали за игрой Герша. Виктор весь подался вперед. Нина по поведению мужа видела, что он страстно желает притвориться: просверленная в потолке дырка — пустяк. В конце концов, если Герш ничего противозаконного не делает, то какая разница, что они могут услышать или увидеть?

Герш играл довольно долго. Мужчины много курили, заполняя комнату клубящимся туманом табачного дыма. Пепел падал на пол подобно цементной пыли. Их всех, чувствовала Нина, окутывала аура любви — любви между нею и Виктором, Виктором и Гершем, а теперь еще между Гершем и Верой. Они задержались там допоздна, попивая чай из дешевого металлического самовара. Никто из них не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.

Наступило утро. Время прощаться.

Лот № 41

Украшенная бриллиантами шляпная булавка из перегородчатой эмали в виде бабочки. Стиль ар-нуво[27]. Крылья из перегородчатой эмали. По краям — укрепленные на подвижных соединениях «бутончики роз», вырезанные из алмазов. Покрытая зеленой глазурью головка и туловище бабочки украшены европейскими алмазами. Вырезанные из металла ножки. Покрытая сверху серебром и платиной оправа из золота (проба — 18 каратов). Размеры — 3 1/2 на 2 1/2 дюйма. Цена — $ 10.000—15.000.

Примечание. Похожий экземпляр работы Эжена Феларте был продан с аукциона в сентябре 1990 года. Смотреть: Драгоценности, галереи «Беллера», аукцион № 1462, лот № 326.

Глава восьмая

Был понедельник. В сумерках раннего утра снежная буря, зародившись за городом, обрушилась на Коммонвэлс-авеню. Снежинки падали подобно кружевному тюлю. Обещали, что ко вторнику пурга побьет все бостонские метеорологические рекорды. Григорий приехал на кафедру позже обычного, задержавшись, как и другие преподаватели, из-за снегопада.

Они с Эвелиной не разговаривали с пятницы. Сидя за столом, Григорий читал купленную в киоске газету — даже его почтальон не смог пробиться через снежные сугробы — и тщетно старался убедить себя, что все в порядке, что он просто не привык к свиданиям, что дело не в Эвелине, что… Но потом он вспоминал, как попрощался с ней, а она кивнула в ответ и закрыла дверь, словно признавая его ничтожество.

После балета они пошли в ближайший бар, где Григорий, нервничавший все больше и больше, хорошенько приложился к спиртному. Мысленно он старался убедить себя, что его раздражение не имеет ничего общего с Эвелиной, а во всем повинна неожиданная встреча с Дрю. Как неловко вышло в театре! Все еще не успокоившись после этой нечаянной встречи, Григорий, втиснувшись в узкую нишу возле окна, налег на бурбон. Позже, ближе к полуночи, он проводил Эвелину от автобусной остановки до дома. Было скользко, и Григорий крепко держал свою спутницу под руку. Эвелина пригласила его на чашку чая. Он не имел ничего против.

На Эвелине была юбка с разрезом на боку. Она надевала ее и раньше, но только сегодня, в баре, Григорий заметил, как соблазнительно выглядывает из разреза ее бедро. В квартире Эвелина присела рядом с ним на кожаный диван и сжала его локоть. Григорий смущенно опустил глаза. Его взгляд задержался на бедре женщины. Опомнившись, он отвернулся, но было уже поздно: Эвелина заметила, куда он смотрит. Она поцеловала его. Мысли Григория беспорядочно метались. Он думал о том, что целуется с другой женщиной, думал о Кристине и о том, что их отношениям с Эвелиной суждено полностью измениться.

Было еще и любопытство. А потом Эвелина спросила:

— Все в порядке?

Григорий вдруг осознал, что отстраняется от нее. Его мысли путались. Положение было деликатным, и принимать поспешные решения не стоило. Но он не смог действовать рассудительно. Он засуетился, пробормотал извинение и поцеловал Эвелину в доказательство того, что все хорошо. Но когда она поцеловала его в ответ, Григорий испугался.

Чувствуя его растерянность, Эвелина великодушно сказала:

— Если хочешь, можно не торопиться.

Волосы ее растрепались. Григорий ужаснулся: как он себя ведет!

И вот теперь, отложив в сторону газету, он размышлял над тем, что во всем случившемся виновата неожиданная встреча с Дрю Брукс. Иначе он не разнервничался бы и не выпил лишнего в «Маркер'з Марк». Если бы можно было, не прибегая ко лжи, объяснить Эвелине знакомство с Дрю, не рассказывая об аукционе и кулоне… Вдруг Григорий ясно осознал краеугольный камень всех своих проблем во взаимоотношениях с Эвелиной. Он просто не мог представить, что делится с ней своими секретами.

«Всему свое время», — сказал он себе, выбрасывая газету в мусорную корзину.

Григорий выглянул в коридор. Дверь кабинета Эвелины была закрыта. Значит, она еще не пришла. Его мысли путались. Он не мог даже определить, какие чувства испытывает к этой женщине. Вернувшись к письменному столу, он нажал кнопку автоответчика. Было только одно сообщение. Современные люди предпочитают пользоваться электронной почтой.

— Я звоню, чтобы сообщить вам, — прозвучал уверенный голос Дрю Брукс, — что пришли данные из лаборатории: подвеска — настоящий прибалтийский янтарь.

Григорий почувствовал несказанное облегчение. Но потом Дрю добавила свою ложку дегтя, попросив перезвонить ей.

— Я хочу задать вам еще один вопрос.

Григорий нахмурился и, подняв трубку телефона, собрался набрать номер аукционного дома. Из коридора послышался женский голос. Сердце Григория екнуло. Нет, это не Эвелина, это всего лишь Карла разговаривает с Дэйвом.

Григорий выругал себя за трусость. Все будет в порядке. Он и Эвелина — взрослые люди. Они во всем разберутся. Впрочем, положение было не из легких. Как ему смотреть ей в глаза? Что говорить? Немного поразмыслив, Григорий надел пальто и отправился по заснеженной авеню к станции метро — сесть на идущий в Бэк-Бей электропоезд.

1949 год. Запах осени. Грязь и первые заморозки. Напоенный дымом горелой листвы воздух. Затягивающиеся до полуночи выступления в Большом театре и поздние ужины в «Авроре». Соленая рыба и толсто нарезанные кольца салями с чесноком… Ставили «Бахчисарайский фонтан». Грандиозное представление с великолепными костюмами и татарской экзотикой. Нина танцевала партию Заремы, Вера — Марии. Новинкой стал балет «Медный всадник», куда более серьезная вещь, о необходимости личного самопожертвования ради пользы государства.

Той осенью Герш завершил работу над сонатой для виолончели. Великолепные, берущие за душу звуки стали, по мнению Нины, выражением нежности его души, которую Герш прятал за напускным цинизмом.

На следующей неделе после исполнения сонаты Виктор, читая «Правду», сокрушенно покачал головой.

— Что такое?

— Тут отзыв о сонате Герша.

— Можно посмотреть?

Чуть слышно Виктор сказал:

— Оппортунизм.

Он передал газету Нине. Это была разгромная статья, посвященная тому, какой должна быть советская музыка и какие ошибки допустил товарищ Герш. «Ощущается явное влияние буржуазного декадентства и полное пренебрежение задач, стоящих перед нашим социалистическим Отечеством. Эта соната свидетельствует о низкопоклонничестве композитора перед Западом». Герша автор статьи называл плохим патриотом и… космополитом. Это слово последнее время все чаще звучало в прессе и выступлениях. Ходила даже шутка: «Если не хочешь, чтобы тебя называли антисемитом, называй жида космополитом».

Статья не удивила Нину. Последнее время таких статей становилось все больше и больше. А еще эта объемная передовица в «Культуре и жизни»… Но Герш… Это же Герш, а не кто-то посторонний! Теперь приговор станет официальным волчьим билетом. Никто по-другому не станет судить о нем.

— Я не понимаю, — сказала Нина.

Несмотря на все недостатки, которые автор статьи нашел в музыке Герша, Нине она нравилась.

— Существует только одно правильное, общепринятое мнение, — сказал Виктор.

Нина почувствовала внезапный приступ страха. Что теперь станет с их дружбой, дружбой Виктора и Герша? Герш — остроумен, умен и смел. Он самый искренний друг Виктора. Нина подозревала, что его непочтительное отношение к общепринятым суждениям и было тем магнитом, который притягивал ее мужа к этому человеку. Виктор тоже хотел бы быть храбрым, но не мог. Он восхищался музыкой Герша, и это восхищение не омрачала зависть, как было в случае с его собратьями-писателями.

Что-то надо делать. Иногда поддержка влиятельных друзей может творить чудеса: указы переписывают, приговоры отменяют. В других случаях заступники сами роют себе могилу. Нина сложила газету вдвое, словно желая тем самым заглушить критику писаки.

Следующим вечером, войдя в гримерную, Нина застала Веру плачущей.

— Герш… — давясь слезами, еле выговорила подруга, и Нина решила, что она прочла разгромную статью в «Правде».

В последнее время Вера проводила много времени с Аароном. Для Нины не было секретом, насколько сильно ее увлечение. Сидя рядом с Гершем на концерте, Вера часто теряла свое всегдашнее спокойствие и обеспокоенно смотрела на него, а не на сцену. Когда раздавались бурные овации, ее лицо светилось радостью. Зал аплодировал, Гершу подносили букеты цветов, а потом по требованию публики композитор поднимался на сцену, где ему снова дарили цветы.

— Я видела Герша вчера днем. Репетиция закончилась пораньше, и мне захотелось с ним встретиться. Когда я зашла к нему, Герш казался таким обрадованным, а потом вдруг сказал: «В следующий раз предупреждай меня заранее о своих визитах. Что, если я буду с девушкой, а ты свалишься как снег на голову?»

— Он просто подшучивал над тобой, Верочка!

— Да, он любит шутить. Я сначала попробовала подыграть ему и спросила: «А сейчас никакой девушки у тебя нет?» Герш ответил: «Бедняжка прячется в шкафу. Подумай только, что ты натворила!» — Вера выдавила из себя вымученный смешок. — Конечно, глупо плакать из-за такой чепухи, но мне обидно. Я думала, он верен мне. Почему он так поступает?

— Я не знаю, — сказала Нина, вспоминая, как Виктор называл Герша «ужасным бабником».

Возможно, во всем виновато самолюбие. Герш хочет оставаться свободным от любых обязательств. Ради поддержания иллюзорной независимости он ведет себя с Верой так, словно она не имеет никаких особых прав на его любовь. Странно. За прошедшие два месяца, видя Герша в обществе подруги, Нина могла бы поклясться, что он по уши влюблен.

— А ты как думаешь, почему он себе такое позволяет? — спросила Нина.

— Герш боится попасть в сети любви.

— Полностью с тобою согласна.

Нина тоже чувствовала в притворной самоуверенности Герша страх. Ей хотелось сказать Вере, что страх этот вызван не любовью, а совсем другими причинами, но она промолчала.

В декабре широко праздновали семидесятилетие Сталина. Частью торжеств был приезд Мао Цзэдуна. По этому случаю в Большом театре ставили «Красный мак». В балете рассказывалось о Тао Хоа, танцовщице-китаянке из чайного павильона, пожертвовавшей жизнью ради спасения советского капитана. По словам Веры, постановки Большого куда более зрелищные по сравнению с тем, что ставится в Кировке.

Город готовился к торжествам. Здания украшали красными знаменами и транспарантами. На площадях возводили трибуны. Над Кремлем подняли на аэростатах огромный портрет Сталина. По ночам его освещали установленные на Красной площади прожекторы. Когда после представления Нина и Вера спешили на свидание с Виктором и Гершем, из репродукторов на Манежной площади звучала громкая музыка. Вокруг танцевали люди. Многие женщины вальсировали парами, а рядом группками стояли мужчины.

Виктора и Герша они увидели издалека. Радость плескалась в сердце Нины: морозный воздух холодит лицо, любовь к Виктору переполняет душу. Это ли не счастье?

Щеки и носы мужчин покраснели на морозе. А может, всему виной водка или танцы?

— Танцуем? — словно из ниоткуда вынырнула Зоя, одетая в козий тулуп со смешными колечками меха.

Нина с интересом наблюдала, как Герш неловко здоровается с ней. Зоя не выказала ни малейшего удивления по поводу того, что ее приятель встречается с другой, но взгляд ее слегка потупился, а длинные ресницы часто-часто захлопали. Она выглядела уязвленной. Нина поняла, что эта женщина не из тех, кто стыдится открыть свои чувства. В отличие от многих, оказавшихся на подобном месте, Зоя не прошла мимо, демонстрируя полное презрение, не сделала вид, что больше не хочет знать этого человека.

Нина поинтересовалась ее впечатлением от праздника, и лицо Зои прояснилась:

— Великолепно! Вы слышали его речь?

Она сияла воодушевлением, глаза блестели. В эту минуту Зоя выглядела настоящей красавицей.

— Идем с нами, пышечка! — предложил Герш, касаясь Зоиной руки.

Лицо ее расплылось в улыбке. А Герш вдруг пустился в пляс, высоко поднимая ноги, словно в неумелой пародии на казачок. Последнее время он часто впадал в подобное неистовое веселье.

Вера старательно сохраняла равнодушный вид.

— Что это? — прошептала Нина мужу. — Они снова вместе?

— Зоя имеет виды на Герша, — тихонько ответил Виктор, — хотя и понимает, что у нее нет ни единого шанса.

Он был прав. С первого взгляда было видно, что их друг безумно влюблен в Веру.

Какой-то пьяный, покачнувшись, чуть было не столкнулся с ними.

— Позвольте пригласить вас на танец! — обратился Виктор к Зое.

Она благодарно улыбнулась, и они умчались в танце. Нина вынуждена была признать, что из них вышла бы хорошая пара. Ее беспокоили отношения Герша и Зои. Может, он по-прежнему влюблен в нее? Или все это сплошное притворство, попытка скрыть свою растерянность?

Герш и Вера тоже танцевали. Лица серьезные, словно они обсуждают что-то очень важное.

Музыка закончилась, и Виктор поблагодарил Зою за танец. Оказалось, что ей уже надо бежать: она договорилась встретиться с друзьями на другой стороне площади. В глубине души Нина была благодарна ей за эту уловку.

Снова зазвучала музыка. Виктор взял жену за руку, и они начали танцевать. Герш и Вера присоединились к ним.

Полы Нининого пальто разлетались в танце. Она смеялась, запрокинув голову.

Аукционный дом. Дрю Брукс в зеленом платье ждала Григория в приемной, облокотившись на стойку и разговаривая с какой-то женщиной. Слегка кивнув, Дрю проводила его в маленькую, как подсобка, комнату с небольшим круглым столиком и двумя пластиковыми стульями.

Поблагодарив за оставленное на автоответчике сообщение, Григорий уселся на один из стульев.

— Извините, что сбежал от вас, — сказал он. — Просто моя знакомая не знает, что я выставил на аукцион кулон. Никто не знает. Если такое еще раз случится, вы…

— Я скажу, что обращалась к вам за помощью в переводе написанного на русском языке документа. Как вам такое?

— Отлично, — согласился Григорий.

— Если уж мы заговорили о русском языке… Вы, насколько я помню, преподаете его в университете?

— Да.

— Я сейчас как раз занимаюсь происхождением янтарного набора. Не знаю, как далеко я смогу проследить путь каждого из украшений, но высока вероятность того, что будет найдена первая владелица набора, та, для которой он и создавался. Это непростая задача, однако большинство знаменитых ювелиров вели бухгалтерские книги-реестры, в которые вносили не только наименования и описания изготовленных ими драгоценностей, но и имена покупателей. Ленора не уверена, что в случае с янтарным набором мы сможем многого добиться, но кто знает? В Бостонской общественной библиотеке работают люди, специализирующиеся на поисках подобного рода. Сейчас многие архивные документы отцифрованы и выставлены в Интернете. Вполне возможно, нам посчастливится.

— Хорошо бы, — с надеждой в голосе заметил Григорий.

— Сложность заключается в том, что, что бы я ни нашла, любой архивный документ, любая запись будут на русском языке. Без вашей помощи мне не справиться.

— Конечно, я вам помогу.

«А вдруг она и впрямь сможет найти подтверждение», — мелькнуло в голове Григория.

— Жаль, что я сама не могу читать по-русски, — улыбнувшись и покачав головой, сказала Дрю. — Я изучала русский язык на курсах, но ничего хорошего из этого не вышло. — Она рассмеялась. — Я сначала хотела учить финский язык. Моя мама родилась в Финляндии, но выросла в Америке. Я чувствовала себя… ущербной из-за того, что не умею разговаривать по-фински. К сожалению, курсов финского языка в моем колледже не оказалось. Кому в Америке может пригодиться этот язык? Так вот, финскому у нас не обучали, поэтому я выбрала русский язык. Отец моей мамы — русский по национальности, но, к сожалению, я не сильна в изучении языков.

— У многих людей не хватает способностей.

Брови Дрю слегка приподнялись.

— Преподавательница сказала, что я безнадежна.

— Не могу представить себе преподавателя, который стал бы такое говорить.

— Вернее, она сказала в том смысле, что это безнадежная затея. Нет смысла продолжать посещать ее курс, из этого все равно ничего не получится.

— Скорее уж ваша преподавательница была безнадежна.

Дрю улыбнулась. В скромности ее самооценки был особый шарм.

Но вот она расправила плечи и снова превратилась в деловую женщину.

— В любом случае, скоро мы узнаем, насколько я удачлива в поисках архивных документов в сети.

— А если вы найдете данные о янтарных украшениях, какова вероятность… ошибки или совпадения?

Дрю пожала плечами.

— Янтарные украшения своеобразны, неповторимы. В бухгалтерских книгах точно указано, какие драгоценности и кому продавались. Вы удивитесь, когда узнаете, что первоначально янтарный набор, вполне возможно, состоял не из трех, а из гораздо большего числа украшений.

— Серьезно?

— Да. Я бы этому не удивилась. Полный набор украшений в прошлом состоял из браслета на каждом запястье, кольца и ожерелья, главная подвеска которого отстегивалась, становясь брошью. В зависимости от периода в набор могли входить застежки, пуговицы, эгрет[28] или заколки для волос. Иногда даже диадема.

Григорий попытался представить себе все это.

— И никто не считал, что подобный груз может свести его владелицу в могилу?

Дрю рассмеялась и рассказала Григорию о том, как янтарь с окаменевшими доисторическими ископаемыми стал модным в викторианскую эпоху. Богатые люди специально охотились за подобного рода редкостями.

— Ваш кулон, без сомнения, изготовлен в девятнадцатом веке. Тогда драгоценные камни начали впервые вставлять в открытые оправы, куда легче тех, что использовались ювелирами в предыдущих столетиях.

Эту информацию Дрю намеревалась внести в. сопроводительную брошюру, которая будет раздаваться на обеде, предшествующем аукциону. Но материала еще недостаточно. Не сможет ли Григорий помочь ей?

— Я пока ищу информацию об янтаре.

Григорий вспомнил о виниловой женской сумочке с письмами и черно-белыми фотографиями. Свидетельство о рождении с советской символикой и серийным номером. Время и место рождения вбиты пишущей машинкой с такой силой, что на обратной стороне листа образовались небольшие бугорки. Вместо имени — жирная черная линия. Адрес. Только помешанная на бюрократизме государственная система может создавать столь странные документы.

Григорий едва сдержал улыбку при мысли, что Дрю Брукс могла бы сделать, окажись в ее руках эти документы. Нет, он, конечно же, не покажет их ей. Не решится. Он даже не осмелился показать бумаги и фотографии Нине Ревской. Ну, не совсем так. Если бы эта женщина дала ему шанс…

— У вас много работы, — сказал Григорий.

— Я люблю мою работу. Каждый день я узнаю что-то новое.

Он почувствовал легкую зависть. Слишком уж рутинным стало его существование.

— Проводя исследования, я часто натыкаюсь на интересные, иногда забавные факты, которые, в сущности, не имеют непосредственного отношения к моей работе.

— Расскажите, пожалуйста.

Дрю немного помолчала.

— Однажды мы продавали с аукциона фарфор: разные красивые безделушки, чайные сервизы, вазы, статуэтки… Большая часть продаваемого поступила к нам от одной женщины, чья покойная мать коллекционировала маленькие фарфоровые статуэтки. Среди них были очень красивые: крошечные животные, лебеди, кролики и всякая такая прочая живность. Я и эксперт-оценщик осматривали эту коллекцию. Снизу каждой статуэтки были приклеены полоски клейкой ленты, на которых было написано одно из трех имен — Анна, Лиза и Клара. Почерк был неровным. Рука писавшей — думаю, это была владелица коллекции — сильно дрожала. У женщины, выставившей фарфоровые статуэтки на аукцион, было другое имя. Точно не уверена, но предполагаю, что Анна, Лиза и Клара — имена внучек покойной. Я потом долго думала над тем, что девочки так и не получили этих фарфоровых зверюшек. Воля покойной не была исполнена до конца.

— А если предположить, что умершая и была одной из них?

— Нет. Клейкая лента новая. Я уверена. Вы и сами знаете, что со временем она высыхает и желтеет. Меня ужасно тронул этот случай. Я представила себе старую больную женщину, которая, зная о приближении смерти, дрожащей рукой перебирает фарфор и выводит на ленте имена своих внучек.

Слезы навернулись Григорию на глаза. Ему вспомнился тот страшный осенний день, месяца за три до смерти жены, когда Кристина перебирала свои вещи, решая, что отдать Амелии, а что — университетскому женскому клубу. А потом, превозмогая душевные терзания, он записывал пожелания Кристины относительно похорон.

— Извините, что испортила вам настроение, — глядя в пол, сказала Дрю. — Эта история и вправду немного грустная.

— Ничего страшного. Это мне следует извиняться за то, что отрываю вас от работы.

Дрю откинулась немного назад, и ее нога нечаянно коснулась его лодыжки. Григорий решил, что пора уходить. Он встал и придвинул стул к столу.

— Подумайте еще. Может, у вас найдутся интересная информация или документы, которые мы сможем использовать при составлении сопроводительного текста.

— Я посмотрю, — отрывисто сказал Григорий.

— Спасибо. Я очень вам благодарна. — Она пожала ему руку и добавила: — Никогда не знаешь, что можно найти, если хорошо поискать.

— Так кто вы?

Она задала вопрос по-русски и улыбнулась уголками губ, увидев перед собою застенчивого, нескладного молодого человека. Сутулясь, он стоял за стеклянной перегородкой в вестибюле. Влажные от пота курчавые волосы. Он говорил низким голосом, все время кивая головой, словно старался стать ниже ростом.

— Меня зовут Григорий Солодин.

Когда Нина приоткрыла дверь, юноша робко попятился.

— Я полагаю, что мы с вами…

Потом, поборов смешанную с волнением робость, Григорий заявил, что они, «возможно, родственники».

Заявление незнакомца озадачило Нину. Она не имела ни малейшего представления, о чем говорит этот молодой человек. Вдруг она вздрогнула, и внезапная слабость сменилась страхом. Она догадалась!

Григорий почувствовал ее состояние и выпалил:

— Я родился в пятьдесят втором году в Москве.

Он назвал точную дату и замолчал, ожидая ответной реакции. Напрасно. Ошеломленная Нина лишь стояла и смотрела на непрошеного визитера. Тогда Григорий нагнулся и извлек из рюкзака большой конверт.

— В нем мое свидетельство о рождении. Там указан домашний адрес.

Не глядя в документ, молодой человек назвал его.

Сомнений больше не оставалось. Это он!

— Вы ошиблись, — дрожа всем телом, твердо заявила Нина Ревская.

Григорий часто заморгал. На лице его было отчаяние. Его рука потянулась к конверту.

— У меня есть и другие доказательства…

— Я не тот человек, который вам нужен.

Она захлопнула дверь и взбежала вверх по лестнице. Сердце учащенно билось в груди…

Через неделю Нина Ревская получила от Григория письмо с просьбой дать ему еще один шанс все объяснить. Хуже всего было то, что молодой человек выглядел очень доверчивым. Он просил о встрече, но Нина не хотела ничего слушать. Однажды она уже сбежала от всего этого на другой конец света. Больше ей такого не надо!

Нина поднесла спичку к двум исписанным от руки листам бумаги. Веселое пламя побежало по уголку. Дождавшись, когда оно разгорится, она бросила огненный цветок в кухонную раковину. Постепенно огонь угас, оставив после себя лишь почерневшую золу.

Она не ответила и на недавнее письмо Григория Солодина. Ей нечего было отвечать. «Просто уйди, оставь меня в покое». Его страстное желание узнать правду натолкнулось на не менее сильное желание Нины Ревской ее скрыть. Можно было бы, конечно, соврать, пустившись в словоблудие: «Как многие из советских граждан после смерти Сталина… Целое поколение было одурачено… Вследствие пропаганды я не понимала, что происходит в стране… Это просто выше человеческого понимания…», — но она этого делать не будет.

Спасительная повязка, столько лет оберегавшая ее глаза от слепящего света правды, сорвана. К чему доставлять себе еще больше душевных мук? Нина и так могла в общих чертах представить, что скажет ей Григорий Солодин. Каждый день ее мучили воспоминания, такие яркие, словно она переносилась в прошлое, а не сидела в инвалидном кресле у окна, в щели которого тянуло сквозняком. На ней были шерстяное платье, теплые колготы и мягкие пушистые тапочки от «Л. Л. Бин». Нина вздохнула. Еще год назад она ни за что не надела бы такие тапки, зная, что ее может кто-то увидеть. Розовато-лиловая расцветка искусственного ворса просто убивала ее. Тама подарила их Нине на Рождество несколько лет назад. Тогда, помнится, она даже немного обиделась. Вот, значит, как обстоят дела: подруга считает ее старухой, которой уже не нужна другая обувь, только домашние тапочки!

Нину обдало морозным ознобом. Она зажмурилась, выжидая, пока пройдет боль. На старости лет судьба подложила ей свинью! Всю жизнь она закаляла свое тело, поддерживала его в форме, чтобы обезопасить себя от травм. Ее дневной распорядок был настолько регламентирован, что до сих пор в десять часов утра она испытывала острейшее желание занять свое место у зеркала и репетировать. С детства она ежедневно упражняла свое тело, но обмануть судьбу не смогла.

Конец. Или не конец? Нет, скорее всего, нет. Григорий Солодин, словно острый шип, не давал ей покоя.

«Ничего. Аукцион, будем надеяться, поможет. А потом, месяца через два, в апреле, приедет Шепли. Это хорошо. Апрель наступит скоро», — думала Нина, хотя ледяной ветер, проникающий через щель в оконной раме, ставил ее оптимизм под сомнение.

Вчера вечером ей позвонил Шепли.

— Ходят слухи о грандиозном аукционе, на котором будут выставлены драгоценности знаменитой балерины.

— Откуда ты узнал? — удивилась она.

Нина сомневалась, что эта новость может быть интересна кому-то вне пределов Новой Англии.

Шепли сказал, что прочел об этом статью в «Лос-Анджелес таймс», небольшую, всего в одну колонку. Он вырезал ее и отправил Нине по почте.

— Я горжусь тобой! — сказал Шепли по телефону. — Невиданная щедрость!

— Брось! Я их все равно не надеваю. Лежат себе без дела в банковском сейфе.

— Лежать-то лежат, но я ведь тебя хорошо знаю. Ты такая же собственница, как и я.

Шепли рассмеялся. Нине очень нравился его мягкий смех.

— Такими уж мы уродились: любим красивые вещи. И ничем тут не помочь.

Август 1950 года. Дни помидоров и больших кочанов капусты. Воздух клубится паром, словно человеческое дыхание.

Они ехали вчетвером, минуя пригороды столицы, по клубящимся желтой пылью грунтовым дорогам. О купленной Виктором машине писала даже «Правда»: «В. Ельсин, поэт и заслуженный артист РСФСР, и П. Лисицын, солист Большого театра, приобрели по автомобилю „Победа“». Машина подскакивала на ухабах, проносясь мимо работающих в садах местных жителей и колхозников, обмолачивающих ячмень. Дальше, дальше, дальше за поросшие сосняком холмы, за рощицы из берез и ольхи. Высокие травы колыхались по обочинам, в воздухе плыл аромат полевых цветов. Нырнули в сосняк. На частично расчищенной поляне стояла дача, окруженная высоким забором с ржавыми воротами.

— Как в сказке! — воскликнула Нина, разглядывая увенчанную резным коньком высокую крышу дома и маленькие оконца с белыми занавесками и нарядными ставнями.

Прошлым летом Виктору повезло, и он выкупил у государства этот уединенный домик с истертыми половицами и старой мебелью. Большинство дач в поселке принадлежали Литфонду, который не отличался щедростью, предоставляя право на отдых лишь самым заслуженным литераторам. Вначале Виктор приезжал сюда от случая к случаю, но потом, чтобы иметь возможность свободно располагать своим временем и, когда захочется, принимать гостей, добился, чтобы дачу ему продали. Некоторые из его собратьев по перу проживали в Переделкино круглый год.

Они выгрузили из машины чемоданы, бидоны с керосином и продукты: мешки картофеля и моркови, огромные пучки салата, бутылки «Жигулевского» пива с непомерно толстым горлышком, увесистые круглые бутыли «Напареули». Держа саквояж в одной руке, а дыню подмышкой, Нина толкнула коленом скрипучую калитку. Почти невидимая паутина преграждала вход в дом.

— Спасибо, — сказал Виктор и не задумываясь шагнул прямо в паучью сеть.

В полумраке веранды виднелись ряды банок с консервированными фруктами и овощами из Восточной Европы. За Виктором, покачиваясь под тяжестью мешков и коробок, шел Герш. Вера остановилась возле Нины и глубоко вдохнула лесной воздух.

— Там река, — сказала Нина, указывая на прогалину между деревьями.

Жужжали насекомые.

— Я вспоминаю годы, когда летом жила в пионерском лагере при балетной школе, — сказала Вера.

Солнечный свет золотился в ее волосах.

— Нас возили на Черное море. Тех, за кем не приезжали.

Вера не любила слово «сирота», к тому же среди будущих балерин попадались дети из отдаленных районов страны, например из Алма-Аты или Челябинска. За ними тоже не приезжали.

— Мы жили в деревянных бараках и спали на двухъярусных кроватях. Я боялась спать наверху из-за пауков, которые кишели на потолке.

— И здесь есть пауки, — напомнила ей Нина.

— Я их больше не боюсь.

Дача по сравнению с другими считалась довольно скромной: побеленные растрескавшиеся стены, железный рукомойник, поленница дров рядом с кирпичной печкой, высокая труба, плетеные стулья, керосиновые лампы, медный самовар… В углу сеней стояли удочки из лещины. На железных кроватях — набитые сеном матрасы. На потолке — сажа от свечей. Даже туалет был во дворе.

Позади дома примостилась банька, от которой до реки было рукой подать.

Нина любила шлепать босыми ногами по деревянному полу. Какая-никакая, а тренировка! Любила лучи восходящего солнца, пробивающиеся в щели между неплотно закрытыми занавесками. Любила утопать в изрезанном ветками деревьев полуденном свете. Любила веселый щебет воробьев и стрекотание сорок. Любила завтракать на траве под деревьями и пить воду из родника. Любила пропитанную влагой лесную землю, пьянящий чистый воздух и прохладу зеленоватой реки.

Вечер светился оранжевой монеткой заходящего солнца. Здесь проводились коллективные купания в реке, соревнования по волейболу и другие оздоровительные мероприятия, которыми полагалось заниматься, посещая санаторий, но обитатели дачи избегали шумного общества. Виктор носился с идеей поэмы, Герш работал над новым произведением, насвистывая себе под нос, а Вера, сидя рядом и подогнув под себя длинные ноги, вторила ему или читала в сторонке. Когда темнело, она зажигала лампу. Иногда Нина задумывалась над тем, насколько благотворно для подруги избавиться на время от общества ее мамы. Сама Нина отдыхала душой подальше от свекрови, оставшейся на попечении бедной Дарьи.

Месяц абсолютной свободы, ленивого блаженства, дней, проводимых на веранде в бесконечных спорах о всякой ерунде. Запах диких цветов и полеты бабочек, совсем не похожих на изысканную заколку для волос, которую Виктор подарил ей на годовщину свадьбы. Впрочем, Нине эти живые бабочки с полупрозрачными, ярко расцвеченными крылышками нравились ничуть не меньше. Герш и Виктор в полосатых пижамах часами напролет просиживали в плетеных креслах и спорили, спорили, спорили… Герш дразнил Виктора, называя его заслуженным артистом РСФСР. Это звание, придуманное относительно недавно для особо отличившихся перед властями деятелей культуры, способствовало росту конъюнктуры.

— Дешевка, — как-то отозвался Герш о знакомом певце, который колесил по республикам страны с одной лишь целью — собрать как можно больше званий.

Но правда заключалась в том, что без звания заслуженного артиста Виктор так и остался бы невыездным и «бездачным». Следующее, самое высокое, звание народного артиста предоставляло еще больше льгот и возможностей.

— Ты прекрасно знаешь, что я не против развлекательной музыки, — с тайным желанием вызвать друга на спор, заявил Виктор.

Ему нравилось дискутировать с Гершем, хотя темы их споров часто балансировали на грани дозволенного.

— При этом я считаю, что даже самое прекрасное произведение искусства, не способное воспитать в человеке чувство патриотизма, достучаться до его сердца, бесполезно.

— Меня в дрожь бросает от такого утилитарного подхода к искусству, — возразил Герш.

— Тогда почему ты встречаешься с ней? — поинтересовалась Нина.

— С кем?

— С Зоей!

— Она нужна мне! — делая большие глаза, прошептал Герш. — Настоящая патриотка, пламенная коммунистка, репутация — выше всяких похвал.

Нина даже не улыбнулась. Это было не смешно. Впрочем, вполне возможно, что Аарон и вправду относится к Зое как к вынужденной мере защиты от кампании по борьбе с космополитами. Волна скрытого антисемитизма в газетных и журнальных публикациях все нарастала. По Гершу прошлись еще раз. Автором разгромной статьи был один особенно «драчливый» критик, которого Виктор окрестил Ротвейлером. На улицах и в общественных зданиях появились плакаты «Долой космополитов!».

— Я не шучу, когда говорю, что надо достучаться до сердец людей, — продолжал доказывать свое Виктор. — Почему цена на билеты в партер Большого — три рубля? Потому что жизнь трудна, люди устали от невзгод, а твое искусство, Нина, доставляет им радость и заставляет гордиться нашей страной. Мы строим новое общество. Почему, по-твоему, Иосиф Виссарионович предпочитает грандиозные, впечатляющие постановки? Он прекрасно понимает, что чем ярче декорации и костюмы, тем большее впечатление окажет спектакль на зрителей.

— Вот именно, — сказал Герш. — В этом и заключена главная опасность. У нас не осталось места для чего-то сложного, неоднозначного, требующего работы мысли. Мы балуем публику преувеличенно четким разграничением добра и зла, хорошего и плохого, заранее подсказываем зрителю, что ему следует думать. Но таким образом мы убиваем в нем способность самому выработать художественный вкус.

— Люди устали, — не согласился Виктор. — Они много работают и…

— Поэтому им надо заранее сказать, что они должны чувствовать в том или ином случае, — перебил его Герш.

— Не совсем, — спокойно, словно взвешивая доводы оппонента, ответил Виктор. — Я бы сказал, следует упростить материал, сделать его доступным для простого человека.

— Что доступного ты увидел в помпезных спектаклях, которые идут на сцене Большого? Сколько напускного величия! Сколько мишуры! Ничего общего с обычной жизнью простых граждан… А как ты считаешь, Нина?

— Дай подумаю. — Она помолчала, разминая пальцы ног и двигая по полу плетеный коврик, и сказала: — Мне кажется, театр без величия невозможен.

Спектакли в Большом театре и вправду отличались излишней грандиозностью и величавостью. Никаких ограничений. Безумное буйство цветов и красок. На несколько часов зрителям, устроившимся в плюшевых креслах, заменяли действительность красочным действом. Раззолоченный зрительный зал с пятью рядами желто-красных балконов. Сияние канделябров. Покрытый позолотой и росписью потолок с огромной люстрой и перезвоном хрустальных подвесок. Бывшая царская ложа. Несколько часов красивой музыки и танца способны укрепить веру человека в жизнь.

— Быть может… — вздохнул Герш.

— Ты недооцениваешь наших людей, — сказал Виктор. — Им не надо говорить, как воспринимать искусство. Настоящее искусство понимается на инстинктивном уровне.

Нина согласилась с мужем. Именно танец дарил ей чувство близости к народу, к человечеству. Ни хоровое пение партийных песен, ни маршировка в строю, а именно танец. Только на сцене, танцуя перед зрителями, Нина ощущала себя товарищем, дочерью великого народа. И тут же она вспомнила, как танцевала партию Одилии. Снова увидела широко распахнутые глаза зрителей, когда она, словно цирковая собачка, кружилась в фуэте. Ей аплодировали, но аплодировали как-то бездушно, автоматически, отдавая дань не ее артистичности и чувству гармонии, а именно способности исполнить несколько фуэте подряд. В этом очень мало от настоящего искусства. Нина восхищалась умением Улановой, которую она считала лучшей из балерин, производить на публику неизгладимое, близкое к эстетическому экстазу впечатление. Достичь такого уровня артистизма — вот достойная цель в жизни.

— Твой недостаток в том, — тем временем говорил Герш Виктору, — что ты романтик.

— Не имею к этому ни малейшего отношения!

— Я не о поэзии, а о твоем мировоззрении, о вере в людей, в нашего вождя. Ты всех и все готов идеализировать.

«В лесу можно говорить свободно, не таясь, — думала Нина, — здесь никто тебя не подслушает».

— Я не идеализирую, — возразил Виктор. — Просто я смотрю на происходящее с иной точки зрения, чем ты. Мы строим принципиально новое государство, растим новый великий народ. Это трудная задача. Ты склонен обращать внимание на плохое, в то время как вокруг происходит много хорошего.

Нина любила оптимизм мужа, его ум и искреннюю веру в то, что все будет хорошо.

— Разница между нами в том, что у тебя не отобрали то, ради чего ты живешь, — заявил Герш. — Я не люблю излишней претенциозности в словах, но, если уж на чистоту, в этой стране у меня нет будущего. Все, что я сочиняю, будет пылиться в столе.

«Он прав», — подумала Нина.

Ни один оркестр не осмелится играть его музыку. Больше ни одна грампластинка с его именем не появится в продаже.

— Все меняется, — сказала она. — Все может измениться в мгновение ока.

И это тоже было чистой правдой…

Вечером они ели грибной суп и картофельное рагу, щедро запивая все вином.

Когда стаканы опустели, а стрекотание сверчков наполнило воздух музыкой, Виктор похлопал руками по животу и с довольным видом сказал:

— Извини, дорогая, но сегодня из меня будет никудышный любовник.

— Смотрите, — лениво кивая в сторону открытого окна, сказала Вера, — светлячки.

Она полулежала, опершись спиной о Герша. В дрожащем свете керосиновой лампы белое льняное платье, расшитое украинскими узорами, и блеск волос делали Веру похожей на гигантскую ночную бабочку. Герш притянул ее к себе и поцеловал в шею. В такие минуты, как эта, косоглазие придавало ему определенный шарм.

— Фи! — с притворным негодованием отстранилась Вера. — Ты пахнешь, как холостяк.

Герш только крепче прижал ее к себе.

— Пойдем купаться? — предложил он.

— Я объелся и утону, — заявил Виктор, но Нина рывком подняла его со стула.

— А я тебя спасу.

Река была совсем близко. Они спустились к воде. В просвете между ветвями неожиданно возник яркий диск луны. К поваленному дереву была привязана лодка, иногда они плавали в ней по реке. Нина уставилась на черную гладь реки, залюбовавшись игрою теней на ее поверхности. Женщины раздевались медленно, осторожно, а Аарон и Виктор, словно дети, сорвали с себя одежду и бросились в воду. Нина зашла в реку. Под ногами — податливый ил. Она зашла по пояс, нагнулась и, широко разведя руки в стороны, погрузилась в воду. Вода оказалась на удивление теплой. Нина нырнула. Вновь оказавшись на поверхности, она перевернулась на спину. Над нею распростерлось усыпанное крошечными точечками звезд ночное небо.

Звуки ночи. Крики сов. Стрекотание сверчков. Нина так и не смогла привыкнуть к этим звукам, таким тихим, едва уловимым по сравнению с шумом московских улиц, над которыми и днем и ночью звучат из репродукторов патриотические песни.

Герш вернулся за Верой, которая стояла у самой кромки воды.

— Иди. Не бойся, — позвал он.

Виктор подплыл к Нине. Его пальцы прикоснулись к ней, погладили кожу. Вера и Герш принялись брызгать друг на друга водой. Композитор насвистывал под нос мотив популярной песни.

Виктор запел:

— Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…

Подсунув руки под спину Нины, он помогал ей держаться на воде.

— Я люблю, когда поют сверчки, — сказала она. — Словно весь мир принадлежит им.

Виктор немного помолчал, а потом сказал:

— Ты не знаешь, что это. Так звучит бесконечность.

Приятная истома растекалась по всему телу. Нина откинулась на руки мужа. Над ней было усыпанное звездами небо. Нина почувствовала бескрайность мира, который бесконечно простирается во все стороны, а она, Виктор, Герш и Вера — лишь микроскопически малые частицы мироздания. Она впервые ощутила приятное чувство отстраненности от самой себя. Бесконечность вселенной. Иллюзия полной свободы.

КНИГА ВТОРАЯ

Лот № 50

Диадема. Рейнский и австрийский горный хрусталь. Высота — 3/4 дюйма, диаметр — 5 1/2 дюймов. Посеребрена стерлинговым серебром. Гребешковые зубья на обоих концах диадемы. Цена — $ 800—1.000.

Глава девятая

В почтовом ящике, устроенном на кафедре иностранных языков для его личной корреспонденции, лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

Сердце Григория встрепенулось. Неужели от нее? Нет, нет, тысячу раз нет… Смешно на это надеяться. Даже если Нина Ревская и напишет ему, то уж никак не записочку без конверта… Раздавленный паук… Это, должно быть, от Эвелины. Приглашение или еще что-нибудь в том же духе. Конец прошлой недели она была на научной конференции, но регулярно присылала ему по электронной почте сообщения. Григорий вспомнил, что Эвелина должна была вернуться вчера вечером.

Развернув записку, он понял, что это от Золтана. Еще одна фотокопия страницы из дневника за февраль 1962 года. Его другу было тогда двадцать шесть. Проведя шесть лет в Лондоне, Золтан, похоже, уже считал его своим «домом». Григорий подумал, что, перечитывая страницы своего старого дневника, Золтан хочет вновь ощутить себя востребованным молодым человеком, а не эксцентричным стариком.

Он с интересом вчитывался в чуть наклонный почерк дневника, который говорил с ним через сорок десятилетий.

Четверг. Пасмурно и дождливо, но я не в накладе. Думаю о красоте и грусти человеческого существования. Мы бредем по жизни, закутавшись в плащи, ведая или не ведая о том, кто мы есть и каково наше место в дождливом мире. Я обедал с членом палаты лордов, который мнит себя поэтом. Кто я такой, чтобы критиковать его, хотя аллитерацией лорд, по-моему, злоупотребляет? Сэмюель был в ресторане со своей новой подругой моделью. Сначала мне показалось, что мы знакомы, но потом я понял, что видел ее лицо на обложках журналов и в рекламных роликах. Лично мы до сегодняшнего дня не встречались. Вокруг сидели знакомые лица: члены парламента и светловолосая певица «фолка», имя которой я не могу запомнить. Что-то нашло на меня. Мне вдруг ужасно захотелось оказаться на свежем воздухе. Не особо заботясь о соблюдении приличий, я распрощался со знакомыми и поспешил к выходу. Чувство радости от неожиданной свободы наполняло мою душу. Выходя из зала, я столкнулся с Ниной Ревской по прозвищу Бабочка. Темные волосы и заостренное красивое лицо, под безмятежным выражением которого скрывается тайная грусть. Она выглядит моложе своих сорока с лишним лет. Вот только руки старые, больные, с набухшими суставами. Ее глаза, зеленые, прекрасные, блестящие, колючие, таят в своей глубине боль. К моему удивлению, балерина прошла за мной в раздевалку. «Я хочу вам кое-что рассказать, — сказала она мне. — На рождественском вечере вы расспрашивали меня о муже и его творчестве».

Одним стремительным движением балерина опустилась на диван. Какая чопорность! Руки сложены на коленях. Колени и лодыжки плотно прижаты друг к другу. «Однажды, — сказала она, — я выразила свое разочарование тем, что творится в стране. Муж не разделял моего беспокойства. Я закричала: „Как ты можешь быть таким? Как можно вести себя так, словно ничего не происходит?“ Он ушел из дома. Сами понимаете, мое поведение было небезопасным для нас обоих. Позже в тот день муж сел рядом со мной и тихо сказал: „Разве ты не понимаешь, что я просто должен верить ему?“ Он имел в виду Сталина. И добавил: „Я должен верить. В противном случае как я смогу изо дня в день просыпаться по утрам?“»

Ее лицо оставалось бесстрастным, но голос изменился. Мне показалось, что она глубоко переживает прошлое. Нина Ревская встала. Было видно, что груз далеких лет довлеет над этой женщиной. Она попрощалась со мной и вышла из комнаты.

Дочитав до конца абзаца, Григорий закрыл глаза. Ему было стыдно, словно он подглядывал за кем-то в замочную скважину. А еще он испытывал грусть, глубокую, всепроникающую грусть. И грусть эта была вызвана не сочувствием Нине Ревской и Виктору Ельсину, не Золтану и его выгоревшим дневниковым записям. Она была вызвана жалостью к стихам, которые он любил. Наивные, задумчивые пастухи, пасущие стада коз и овец; меланхолические пейзажи и полные жизни леса; уставшие, но довольные крестьяне, чьи мечты и надежды светлы и чисты… Во всем этом просто должна быть какая-то правда. В противном случае, если Ельсин ни во что не верил, то как же он жил? Как чувствует себя человек, который пишет стихи, являющиеся всего лишь одним из видов государственной пропаганды? А может, он был циником? Не может же человек быть настолько двоедушным! Григорий и раньше задумывался над этим, но каждый раз отгонял от себя сомнения, прежде чем они успевали обрести законченную форму. Ему неприятно было думать о Ельсине как о конъюнктурном поэте. А что советскому поэту еще оставалось делать? Или выжимать все возможное из того, что разрешалось многочисленными правилами и ограничениями, или… поступить так, как Есенин: перерезать запястья, написать собственной кровью стихотворение и повеситься.

Можно, конечно, было сбежать, как Золтан, и жить ради того, чтобы говорить правду. Когда-то поэзию молодого венгерского поэта очень ценили. Каждое его стихотворение словно перепрыгнуло через «железный занавес», выбралось из тюрьмы через прорытый в земле лаз, выжило, чтобы рассказать свободному миру свою правду. Сколько других людей, сколько других поэтов так и не осмелились на это! Даже последние сочинения Золтана, подумал Григорий, отмечены опытом политического беженца. Жаль, что никто их не печатает.

Он сел и положил страничку из дневника на письменный стол. Если Виктор Ельсин начинал понимать, что в стране не все в порядке, но закрывал на это глаза, то что же из этого проистекает? Что такое он мог совершить, чтобы оказаться в тюрьме? Не то чтобы судебные обвинения при Сталине всегда имели хоть какое-то отношение к правде: достаточно было просто иметь несчастье относиться к не той категории населения. Политические статьи давали людям, не имевшим никакого отношения к политике. Конечно, куда приятнее думать, что Виктор Ельсин занимался антиправительственной деятельностью, чем признать его еще одной пылинкой, загубленной тоталитарной системой. Григорий давно уже чувствовал странный душевный подъем при мысли, что Ельсин, несмотря на свою кажущуюся наивную веру в сталинизм, был на самом деле бунтарем. «Над нами раскинулось звездное небо…» Первая строка «Ночного купания», наиболее нетипичного из всех стихотворений поэта. Когда-то оно произвело на молодого Григория неизгладимое впечатление. Трудности, возникающие при его переводе на английский язык, до сих пор беспокоили профессора. Работая над переводом, он решил отдать предпочтение точной передаче образов и одинаковой лексике.

НОЧНОЕ КУПАНИЕ

Над нами раскинулось звездное небо,

Плеск волн нарушает покой.

Плывем в темноте мы, и слабое эхо

Разносит шум брызг над рекой.

Такие мгновенья лишь молодость дарит.

Сверчки монотонно поют.

Нам на уши мокрые пряди свисают —

Послушать их трель не дают.

Под тенью деревьев царит совершенство:

Ковер из листвы и теней,

Невидимый глазу под небом высоким

Поет свою песнь соловей.

Это одно из последних стихотворений Ельсина. Слишком уж не характерное для его творчества! Много меланхолии. Но можно ли назвать его «бунтарским»? Нарушенный покой… темнота… Нет, не то. Да и что, в конечном счете, могут доказать одно или два бунтарских стихотворения? Писать бунтарские стихи еще не означает бороться с властями.

«Что конкретно совершил Виктор Ельсин?»

Эта мысль была не нова. Григорий не единожды возвращался к ней, но так и не смог найти ответа. Сейчас, впрочем, он надеялся на успех, и это чувство он позаимствовал у Дрю Брукс. «Никогда не знаешь, что можно найти, если хорошо поискать», — сказала она на прощание. Ее преисполненные оптимизма слова до сих пор звучали в его голове. А вдруг Дрю уже отыскала нужную информацию? Григорию хотелось поднять телефонную трубку и набрать ее номер, но он сдержался. Еще не прошло и недели со времени их последнего разговора. К тому же он был уверен, что, отыщись что-то интересное, Дрю уже давно позвонила бы ему. «Отсутствие вестей — само по себе неплохая весть», — сказал себе Григорий.

Осенью 1950 года, в начале нового сезона, произошел скандал, когда одна из ведущих балерин упала на сцене. Среди танцоров такое случается довольно часто: неосторожный прыжок или потеря равновесия после сложного пируэта. Но в данном случае падение стоило балерине места в основном составе. Поговаривали, что она набрала излишек веса, а вместо репетиций предпочитает принимать горячий душ. На следующий день все узнали, что бывшая прима — на больничном.

Утром Нина репетировала отдельно от остальных. Балетмейстер была особо строга к ней, а днем, заглянув в расписание на следующую неделю, Нина увидела свое имя стоящим в самом верху, напротив Жизели. «Жизель» — вершина классического балета. Сюжет взят из легенды о виллисах, призраках умерших до свадьбы невест. В полночь, одетые в подвенечные платья, они поднимаются из своих могил и кружат в танце до рассвета. Мужчина, повстречавший их ночью, должен танцевать с ними, пока не упадет мертвым. Долгие годы Нина мечтала о том, что когда-нибудь исполнит на сцене deboules en diagonale Жизели, безнадежный, безумный танец, после которого главная героиня падает замертво. Учитывая Нинины размеры, костюмерши пришили ряд новых крючков на обеих сценических костюмах. Ей выдали новые пуанты, и Нина хорошенько прошлась молотком по носкам, пока те не стали мягкими. Это для второго акта. Ступая по сцене беззвучно, она создаст эффект призрачности своей героини.

Перед выходом Нина почувствовала, что ее ноги начинают дрожать. С первых шагов по сцене ее бросало то в жар, то в холод. Лицо Нины раскраснелось. Вначале от исполнительницы партии Жизели требуется не столько танцевать, сколько показывать жестами свою робость и застенчивость: «убегания» от Альберта чередуются с грациозными пируэтами. Одетая в платье немецкой крестьянки, Нина сама себе казалась юной девушкой. Входя в образ, она вспоминала свое недавнее прошлое: вспоминала, что значит быть юной, наивной и неискушенной в любви, вспомнила о собственном потрясении, сомнениях и эйфории. Любит или не любит? Лепестки ромашки падают на сцену. Альберт, сидящий подле нее на скамейке. Только когда ее героиня ответила взаимностью на ухаживания молодого человека и пустилась с ним в преисполненный радости танец, последние остатки робости покинули Нину. Ее тело двигалось в такт музыке. Спина грациозно выгибалась, когда балерина быстро вращалась на пальцах то одной, то другой ноги. Она в совершенстве знала эту сцену — каждую доску, каждую крошечную трещинку, каждый люк, каждую лампочку в рампе. Нинина уверенность дошла до того, что в прыжке она послала воздушный поцелуй своему партнеру. Нина знала, что собравшиеся за кулисами балерины сейчас наблюдают и оценивают ее. Среди них — Вера, которая, танцуя партию Королевы виллис, появится только во втором акте. Полина разогревалась перед выходом. Ей предстояло танцевать па-де-де крестьянских девушек. Партия предполагала много игривых прыжков и пируэтов, и на сцене Полина смотрелась превосходно.

Приближался конец второго акта. Жизель узнаёт, что клявшийся ей в любви красивый юноша, которого она считала простым крестьянином, на самом деле принц, обрученный с дочерью герцога. В ужасе она срывает с себя золотое ожерелье, подаренное ей Батильдой, дочерью герцога, и бросает его на землю. Девушка кидается в объятия матери. Некоторые балерины выражали внезапное безумие Жизель посредством пантомимы, но Нина предпочла протанцевать трагический финал жизни своей героини. Она представила себе, что чувствовала бы, окажись на месте Жизели. Нина вспомнила, как при первой встрече Виктор выдавал себя за человека скромного происхождения, выросшего в лесу, и только потом открыл ей правду. Она выглядела так, словно была в трансе: взгляд далекий, потерянный, волосы распущены и свисают прядями вдоль бледного лица. Она передвигалась рывками, без всякой цели, воображая, что значит быть Жизелью — сломленной и душевно, и физически.

Громкие аплодисменты под занавес первого акта. Овации после трудного адажио во втором.

Мама, сидевшая, как всегда, в зрительном зале, счастливо улыбаясь, помахала Нине программкой. А вот Виктор прийти не смог. Он остался дома и теперь, должно быть, щупает Мадам пульс и кладет холодные компрессы ей на лоб. Свекровь придумала себе лихорадку и теперь распростерлась якобы в бреду на своей кровати. Нина совсем не волновалась о ее здоровье. Ко времени, когда она вернется после выступления домой, Мадам чудеснейшим образом выздоровеет. Не впервой свекровь заболевала как раз накануне Нининого дебюта.

«Ничего, что Виктор не видит меня сегодня, — успокаивала она себя. — Будут и другие спектакли. Сегодня только начало…»

Представление окончилось. Зал аплодировал. Продолжительные, бурные овации. Постепенно аплодисменты стали более настойчивыми, приобрели внутренний ритм, так что Нине пришлось выйти на повторный поклон. Вернувшись за кулисы, она всплакнула от радости и чувства облегчения.

После нескольких спектаклей Нине начало казаться, что она рождена, чтобы стать примой. Публика аплодировала, едва она выходила на сцену. Ей бросали под ноги цветы. Ее вызывали овациями на поклоны. Случалось, что музыканты из оркестровой ямы уже расходились, а публика продолжала требовать Нининого выхода. Теперь концертный зал постоянно был битком набит. Зрители даже свешивались из лож, словно желая лучше разглядеть балерину. Когда же Нина начинала танцевать, зал замирал. Даже Мадам признала успех невестки и «выздоровела», предоставив сыну возможность бывать на Нининых выступлениях. «Правда» одобрительно отозвалась о «великой артистичности и изящной легкости танца новой находки Большого театра». Вскоре Нину официально повысили.

Ведущая балерина! Получая в конце месяца зарплату, Нина увидела, что теперь зарабатывает вдвое больше прежнего. Проходя мимо расклеенных на улице афиш Большого театра, она читала свое имя, написанное огромными буквами. Сначала, правда, она чувствовала себя не совсем комфортно. А что, если бы режиссер выбрал вместо нее Веру или Полину? Тогда бы не она, а одна из ее подруг стала ведущей балериной. Возможно, и их посещают подобные мысли. Или они, поборов зависть, сами видят, что Нина заслужила то, чтобы быть первой?

Круговерть дней и ночей сменилась безумством недель, перерастающих в месяцы. Нина учила новые для себя партии: Китри вместо Королевы дриад, Принцесса Аврора вместо Феи Сирени. Появление Нины на сцене теперь обставлялось более пышно. Она двигалась медленнее, величественнее, как настоящая прима. Все ее просьбы выполнялись. Теперь Нина могла быть уверена, что не ощутит недостатка в английских булавках, заколках для волос и гриме. День перед выступлением она проводила в постели, подложив подушку под ноги. Нина научилась не обращать внимания на зависть, которая лишила ее дружбы многих балерин.

Ее партнером стал любимец публики Петр Рааде. Он отличался гордой осанкой и славился своими прыжками. Иногда она танцевала с не менее известным Юрием Липовичем. Четыре года назад, когда Сталин посетил Большой театр, Юрия пригласили в ложу к отцу народов. Эту историю Нина слышала много раз. Юрий подробнейшим образом описывал, как Сталин с крайне серьезным видом сидел за столом, а перед ним стояло блюдо, наполненное сваренными вкрутую яйцами.

— Он сказал мне, — рассказывал Юрий каждому, кто готов был его слушать, — что мой танец «задумчив, особенно в плечах».

Четыре года танцор старался извлечь хоть какой-нибудь смысл из похвалы вождя. Когда Юрий спросил у Нины ее мнение, балерина осмелилась предположить, что в словах вождя мало смысла. В конце концов, что еще можно ожидать от человека, не владеющего специальной терминологией?

— Просто он пытался подобрать нужные слова.

— Но ведь он наш вождь, — не согласился с ней Юрий. — Его слова всегда имеют глубокий смысл.

— Иосиф Виссарионович не танцор. Может, он просто не знал, как выразить свою мысль.

Юрий бросил на Нину косой взгляд. Она поступила крайне опрометчиво, намекая на то, что великий вождь не знает, о чем говорит.

— Я просто хотела сказать…

— Понимаю, но его слова обязаны иметь глубокий смысл.

Доверительная беседа с одним из самых знаменитых танцоров Большого театра дорогого стоит. Теперь Нина выступала в премьерах и получала восторженные письма поклонников. За спектаклями она наблюдала из просторной режиссерской ложи, сидя в красном кресле. Помимо этого ее жизнь мало в чем изменилась: бесконечные репетиции, спектакли и обязательные политинформации. Она, как прежде, сама пришивала сатиновые ленты к пуантам, вымачивала задники в теплой воде и упражняла голени. Обнаружив петельку на чулке, Нина маленьким крючком осторожно возвращала нитку на место. Свои выходные, припадавшие на понедельник, она проводила с мамой, а по вечерам спешила с одного концертного выступления на другое. Уже ночью Нина без сил падала в постель и мгновенно засыпала. Время, которое она проводила с Виктором, ограничилось ранним утром и поздним вечером. Иногда ей удавалась урвать несколько драгоценных часов свободного времени днем. Нина уже не была в курсе того, с кем встречается Полина и что происходит между Верой и Гершем. Ужинать в «Авроре» — водка, приправленный специями салат из редиски, холодное блюдо из сельдерея и свеклы со сметаной — не прекратили, вот только Нине редко выпадала возможность присоединиться к общей компании. Выступлений на сцене Большого театра поубавилось, но на смену им пришли правительственные и частные концерты, сольные выступления в кинотеатрах перед началом сеанса. Левые приработки давали ведущим балеринам больше, чем платило государство. Теперь в выходные дни и праздники Нина танцевала даже дольше, чем в будни. Приемы в честь какого-нибудь иностранного дипломата — вроде того, на котором Нина познакомилась с Виктором, — стали для нее привычными.

Нину перевели в другую гримерную — побольше и посветлее. Она располагалась на одном этаже со сценой. Ее соседкой стала еще одна молодая прима Большого. Вера и Полина не присутствовали на «церемонии прощания». Нина собрала в сумку содержимое своего туалетного столика и вешалки: одеколон, памятные безделушки, гетры, свитер, трико и колготы.

Она в последний раз взглянула на комнату, в которой осуществились ее мечты как о балете, так и о романтической любви. Какая теснота и убожество! Электрическая лампочка без абажура и ободранные стены. Зеркало туалетного столика Полины больше не украшали пожелтевшие газетные вырезки о водолечении. Под влиянием Веры она стала приверженцем менее сложных рецептов красоты. Впрочем, Нина сомневалась, что ланолиновое мыло и чуть теплая вода вполне могут превратить Полину в красавицу.

В этом году произошли и другие изменения, не имевшие непосредственного отношения к балету. Жизнь в городе начала постепенно налаживаться, улучшаться. В магазинах на улице Горького стало больше товаров по сравнению с прошлым годом. Недостатка в продуктах уже не ощущалось. Полки магазинов ломились от черной икры и консервированного крабового мяса. Качество ткани улучшилось. Появился больший ассортимент платьев разного покроя. Мама согласилась принять купленную дочерью юбку с ярким рисунком из цветов. В ноябре из Чехословакии поступила большая партия обуви разных расцветок и фасонов, из скрипучего кожзаменителя и парусины.

Больше не видно было свешивающихся со столбов оборванных проводов. Здания заново покрашены. Проломы в стенах заделаны кирпичом. Мостовые переложены. Всюду развернуто строительство высотных домов, которые вздымались вверх ступенчатыми башнями. Нине прежде не доводилось видеть таких высоких зданий. По всему городу виднелись подъемные краны, словно остовы доисторических чудовищ.

Как оказалось, Виктор был прав: после долгих лет лишений жизнь постепенно улучшалась.

Женщины ремонтировали мостовую улиц и площадей. Проходя Манежной площадью, Нина видела, как молоденькие девушки разгружают булыжники из грузовиков, разбрасывают лопатами гравий, наливают горячий асфальт, прилипающий к обуви. Они были ее ровесницами. Двадцать лет с небольшим, некоторые даже моложе. Юбки из дешевенькой ткани. Хвостики платков заправлены за воротники телогреек. Некоторые тащили за собой похожие на индийских слонов паровые катки. В их движениях сквозило царственное величие, хотя на самом деле это были простые сельские девчонки, приехавшие в Москву из южных степей и теперь живущие на окраине столицы. Каждый вечер их, словно скот, грузили в кузов грузовиков и отвозили в бараки… Глядя на них, Нина не могла избавиться от неприятного чувства стыда за то, что эти девочки вынуждены таскать тяжести и выравнивать горячий асфальт.

Вот и сейчас она напомнила себе, что и сама тяжело трудится, и отвернулась, чтобы не видеть, как они вытирают мокрые от пота лица косынками. На обочине девушка, опустив голову, оперлась на совковую лопату. Плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий.

Вечером того же дня Нина, придя домой, застала мужа сидящим на диване, где он обычно работал. В руке его был стакан ликера. Виктор выглядел уставшим и грустным.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего особенного. Все идет согласно плану.

Виктор сделал большой глоток.

— Очень длинная речь.

Он только что вернулся после собрания в Союзе писателей.

— Трудно было высидеть до конца, — медленно произнес он.

— О чем речь?

Вместо ответа Виктор прищурился и покачал головой, словно Нина должна была сама все понимать.

Она и поняла. Безродные космополиты… Такое она слышала в последнее время повсюду. Говорили еще о «чуждых буржуазных элементах», но первое выражение имело под собой больше конкретики. На бюрократическом жаргоне безродными космополитами называли евреев.

Нина наклонилась к Виктору, и он негромко сказал:

— Лев Штерн сидел рядом со мной с таким видом, словно это не имеет к нему ни малейшего отношения.

— Ты не виноват.

— Я знаю.

— Ты все равно ничем не смог бы ему помочь.

— Конечно, нет, — громче заговорил Виктор. — С моей стороны это было бы непатриотично. — Вздохнув, он отхлебнул из стакана, который по-прежнему держал в руках. — У нас есть Толстой, Маяковский и Горький. Запад нам не указ. Как сказал товарищ Сталин, у нас есть свои, советские классики. Надо соблюдать революционную чистоту наших рядов…

Он снова поднес стакан ко рту. Нина заметила, что руки его дрожат.

— Все хорошо, — сказала она. — Никто не ждет, что ты станешь защищать этих людей.

Говоря это, Нина не верила в искренность своих слов. А еще она подумала, что тот, кто выступит в защиту космополитов, подпишет себе смертный приговор, поэтому и бросилась успокаивать мужа.

«Только молчи! Не говори ничего! Не подвергай себя опасности хотя бы ради меня!»

— Вчера я видел Герша, — сказал Виктор. — Я случайно встретил его на Пречистенке. Мы одновременно увидали друг друга, но Герш — ты не поверишь! — опустил голову и отвернулся, словно позавчера я не был у него в гостях. Он собирался пройти мимо, но я догнал его и спросил: «В чем дело?» Тогда он сказал, что хочет помочь друзьям его не замечать.

Нина зажмурилась.

— Бедный Герш! Он знает, что мы от него не отвернемся.

— Вчера вышла из печати еще одна статья, — сказал Виктор. — Не о Нем конкретно, но имя Герша там упоминалось.

Нина поймала себя на том, что избегает смотреть мужу в глаза. Больше нельзя об этом говорить. По крайней мере, здесь, в коммуналке. Даже у стен есть уши. Она села на диван возле мужа и положила голову ему на плечо. И молча ждала, пока не удостоверилась, что разговор окончен. Виктору больше нечего ей сказать. Самое время рассказать ему об этом.

Она намеревалась сделать это где-нибудь вне квартиры, там, где можно поговорить без свидетелей, но сейчас предлагать Виктору прогуляться было бы неразумно. Он может неправильно ее понять.

Вздохнув, Нина бросила взгляд в сторону перегородки. Свет выключен. Должно быть, Мадам спит. В общем коридоре какая-то женщина говорила по телефону. Слышались ее вздохи и отрывистые «да», «нет».

— Я беременна, — тихо произнесла она то, во что и сама не могла поверить.

Лицо Виктора мгновенно прояснилось. Нина никак не ожидала от него подобной реакции.

— Любимая, какая чудесная новость!

Нина не могла поднять глаз от пола.

— Я не могу позволить себе родить ребенка сейчас, — прошептала она. — Теперь неподходящее время. Еще и трех месяцев не прошло, как я стала ведущей балериной.

Нина знала, что Виктор просто не понимает, как трудно после родов вернуться на сцену. Беременность навсегда изменяет женское тело. Физические упражнения и диеты не способны полностью вернуть балерине форму, не говоря уже о безвозвратно потерянных месяцах именно сейчас, когда ее карьера находится на взлете. Хотя еще год назад Нина подумывала о том, чтобы родить ребенка. Мысль о создании полноценной семьи согревала ей душу и казалась ужасно романтичной. Любовь, которую она испытывала к мужу, не могла оставаться бесплодной. Теперь же, став ведущей балериной, Нина поняла, что эти мечты могут подождать до лучших времен. «Таков удел взрослого, ответственного человека, — думала она. — Приходится принимать трудные, важные решения».

Выражение лица Виктора изменилось.

— Хорошо, конечно. — Он громко вздохнул. — Ладно.

— Я договорилась с врачом на понедельник, — шепотом сказала Нина.

Аборт считался преступлением и грозил двумя годами тюремного заключения, но все балерины это делали. Ну, не все, а только те, кто мог себе такое позволить. Нина знала от других, к кому обратиться.

Виктор кивнул, и Нина подумала, что удачно выбрала момент для признания: в коммуналке, полной жильцов, муж не будет спорить и требовать объяснений. Сделано и забыто.

Виктор потянулся к ней.

— Придвигайся ко мне.

Впервые со времени первой встречи с Виктором Нина видела такое выражение полного смирения: утомленные глаза, сгорбленные плечи…

Она прилегла рядом с мужем, и он крепко обнял ее. Закрыв глаза, она купалась в тепле его объятий. Только успокоившись и согревшись, Нина вдруг поняла, что нежность Виктора предназначается не только ей, но и крошечному ребенку внутри нее, малышу, которому не суждено появиться на свет.

Надо позвонить Таме. Из всех ее знакомых эта русская была единственной, с кем Нина могла легко и беззаботно поболтать. С ней не приходилось подыскивать правильное слово или соблюдать вежливую дистанцию. Несмотря на относительную молодость Тамы, ей тоже досталось от жизни. Нина подозревала, что и у нее случаются моменты, когда образы из прошлого, словно картинки на экране кинотеатра, обрушиваются на сознание, жаля и раня его. Но между ними не было заведено откровенничать. Нина вообще не делилась секретами с друзьями. Со временем секреты становятся опасными. Так случилось с некоторыми из тайн, которые Нина хранила глубоко в сердце и о существовании которых старалась по возможности забыть. Даже сбежав из Советского Союза, она сохранила привычку помалкивать ради собственной безопасности. Нина всегда была настороже. Беззаботная девичья болтовня и взрывы смеха никогда не грели ей душу. Она не перешептывалась с подругами, не делилась своими маленькими тайнами, не сплетничала. Порой знакомые девушки пытались вовлечь ее во все это, но Нина терялась и просто не знала, как себя вести. Первые подруги, которых она завела в Париже и Лондоне, пытались исправить положение, но потерпели неудачу. Что-то окостенело в ее сердце, причем раз и навсегда. А через несколько лет начался процесс окостенения ее тела.

То же касалось и любви. В первые годы новой жизни Нина еще тешила себя надеждой полюбить снова. Пусть эта любовь не будет такой страстной и всепоглощающей, как та, прежняя. Ничего, достаточно и чего-нибудь попроще. Легкий весенний жакет вместо меховой шубы. Вкусный суп и салат вместо банкета из восьми блюд. Вполне хватит и этого. Она нуждалась как раз в простоте и легкости.

А шансов полюбить и быть любимой у нее было много, даже слишком много. Обосновавшись после бегства из СССР в Париже, Нина была атакована толпой поклонников, которые роились вокруг нее, словно надоедливые комары. Их было слишком много. Они мешали друг другу, не давая Нине сконцентрировать свое внимание на ком-то одном. Преклонение мужчин льстило ей. Она надеялась, что рано или поздно сможет найти среди них любимого. Она была еще молода и открыта всему новому. Вот только сердце… Оно не слушалось хозяйки. Роман с грузным весельчаком Арманом закончился внушающим страх из-за своей безболезненности разрывом. А затем был скрытный, молчаливый Патрис. Сердце Нины оставалось равнодушным…

После Патриса она разуверилась в себе и в других. Больше Нина ни с кем не сближалась. Очень уж трудно было выполнять чужие капризы, быть открытой и откровенной. К тому же в глубине души Нина больше не доверяла мужчинам. Ни одному из них. Ее недоверие было основано исключительно на эмоциях. В Лондоне она часто встречалась с титулованными особами, выходила в свет в обществе красивых холостяков или известных вдовцов. Ее жизнь стала более светской, публичной. Ежедневник ее был заполнен всяческими мероприятиями. Нина безупречно одевалась и появлялась в драгоценностях из своей постоянно пополняющейся коллекции. Ее фотографии печатались на обложках журналов. И все-таки она стояла обособленно в лондонском обществе. И высокомерия в этом не было ни на йоту. Будь Нина до конца честна с собой, она бы признала, что не смогла вписаться в новую жизнь. Она перелетала с места на место, добросовестно преподавала хореографию, посещала премьеры и бенефисы, устраивала чаепития для все расширяющегося круга своих именитых знакомых, но не близких друзей, оставаясь при этом эмоционально чужой происходящему. Все ее бывшие ученицы давно уже были на пенсии. Иногда они писали своей наставнице.

Нина позабыла имена большинства своих прежних знакомых. Слишком уж много времени прошло с тех пор. Если бы она захотела их вспомнить, то, вполне возможно, это ей удалось бы, но только у нее не было ни малейшего желания что-нибудь вспоминать. Эта девушка из «Беллера» хочет, чтобы она предоставила какой-нибудь «вспомогательный материал». Хорошо. У нее наверняка найдутся открытки, записки и фотографии… Французские и британские ювелиры надоедали ей предложениями стать моделью для демонстрации их коллекции. В отделах светской хроники часто помещали ее фотографии. Дни и ночи были настолько заполнены, что совершенно не оставалось времени для воспоминаний.

Последнее время Нина стала вспоминать своих самых старых, самых первых друзей. Воспоминания приходили непрошеными. Мимолетные образы из недосягаемого прошлого…

— И что с ним стало?

Нина откинула голову назад.

Синтия сидела напротив нее на диване, дожидаясь, пока сварится суп.

— С лордом… как его там? Вы после еще виделись?

Вот такая старость?! Не просто медленное старение, а старческое слабоумие, когда прошлое постепенно вытесняет настоящее. Она не хотела становиться одной из тех, кто утратил связь со временем, кто не знает, утро сейчас или ночь, не хотела крошить еду на постель и потом подбирать эти крошки.

— Я… ну…

Нина выглянула в окно: деревья укутаны снегом, снег мерцает и танцует, подгоняемый ветром.

Прежде она не боялась, что безумие может коснуться ее. Таких случаев в ее семье не было. Впрочем, раньше люди жили гораздо меньше.

Синтия рассказывала что-то о своих бой-френдах и свиданиях вслепую. Как хорошо, что она повстречала Билли! На ее указательном пальце красовался маленький квадратный бриллиант. Билли сделал ей предложение на День святого Валентина.

— Первый муж добился моего расположения, даря цветы гибискуса. Каждый божий день он дарил мне букет! — Синтия рассмеялась. — Потом я вышла замуж, и мы стали жить с его родителями.

Нина оглядела одетую в медицинский халат и белые туфли Синтию так, словно видела ее впервые.

— Вы были замужем?

— Вышла замуж в двадцать один год. Тринадцать лет брака. Трое детей.

Почему это ее удивило? У Синтии есть семья. Говорила ли она об этом прежде? Возможно, Нина просто забыла.

— Чарлз и Раймонд учатся во Флориде, а Пенни живет со мной. Я забрала детей и переехала в Бостон. — Синтия запнулась, словно тоска по прошлому мешала ей говорить. — В следующем месяце исполнится двенадцать лет, — добавила она.

— Вы сбежали сюда от мужа? — вырвался у Нины вопрос, прежде чем она смогла его обдумать.

— Нет. Мы сначала развелись. Ну а потом… я не смогла жить там больше и уехала с острова. Вы ведь меня понимаете?

«Уехала с острова», — повторила про себя Нина.

Боль в шее сегодня немного спала, и она даже смогла кивнуть в знак согласия.

— Кто же не хочет пожить по-человечески… — сказала Синтия. — Вы ведь тоже приехали сюда ради этого?

Слишком много вопросов. Чего это она разболталась сегодня?

— Я не хочу говорить на эту тему — тихо сказала Нина.

А в душе ее уже заворочался страх от осознания того, что, возможно, Синтия отчасти права.

— Как продвигается работа над приложением?

Ленора, похоже, обладала шестым чувством, позволяющим почуять те краткие периоды, когда Дрю делала перерыв в работе.

— Медленнее, чем хотелось бы, но продвигается.

Особых проблем не было. Создатели каталога подготовили драгоценности к фотосъемке, потратив много времени на размещение украшений так, чтобы в полной мере продемонстрировать их красоту. Вышел еще один пресс-релиз с рассказом о наиболее интересных лотах будущего аукциона. Пресс-служба позаботилась о том, чтобы информация попала в возможно большее число газет и журналов. Дрю обожала предаукционную суету, чувство, возникающее после достижения поставленной цели, вне зависимости от того, насколько незначительной была эта цель. Свою теперешнюю жизнь она представляла себе в виде терпеливой и крайне педантичной подготовки к лучшей жизни, которой, вполне возможно, ждать осталось совсем недолго.

— Превосходно. Уверена, так оно и есть.

Зазвонил телефон. Дрю, с облегчением кивнув, отвернулась и сняла трубку.

Звонил Григорий Солодин. Он хотел узнать, не нашлись ли в бухгалтерских книгах следы янтарного набора.

Дрю смотрела вслед Леноре. К сожалению, похвастаться было нечем.

— Я изучила данные по Антону Боровому, но не нашла никаких упоминаний о наборах янтарных украшений. — Чувствуя, что разочаровала Григория, она секунду подумала и добавила: — Я смогла прочитать только англоязычные публикации. Думаю, на русском их больше.

— Если хотите, я прочту их.

Дрю решила, что Солодин считает ее недостаточно компетентной.

— Не уверена, что вам следует выполнять мою работу…

— Меня это не затруднит, мисс Брукс.

— Вы можете называть меня Дрю.

— Хорошо, Дрю. Эти данные заархивированы?

— Да, но я не уверена, что вы сможете найти их в сети. Конечно, можно поискать через ссылки, но… Ювелирный дом Борового давно прекратил свое существование, так что навести справки не у кого.

— М-м-м… Плохо.

— Я бы не сказала. Куда тяжелее собирать информацию о действующих ювелирных домах. Они никогда не делают свои архивы общедоступными.

— Серьезно? — с облегчением сказал Григорий Солодин. — Значит, мы ищем людей, владеющих записями о продажах ювелирных украшений, созданных Боровым?

— Да. В семье ювелира могли сохраниться какие-то записи. Или, вполне возможно, его потомки передали документы в музей, историческое общество либо библиотеку университета.

— В России?

— Не обязательно. Они могли эмигрировать в другую страну… А я пока поищу в американских архивах. Я уже позвонила в отдел систематизированных собраний Общественной библиотеки. Мне посоветовали обратиться в Чикагский центр российских и евразийских исследований, но там ничем помочь не смогли. Я созвонилась с музеями русских ювелирных изделий, но их сотрудники занимаются в основном императорскими драгоценностями, хранящимися в Эрмитаже, творениями Фаберже и подобными произведениями искусства. Никто не интересуется украшениями, которые носили обычные люди.

— Если я найду в Интернете регистрационную книгу или еще что, — сказал Григорий, — какие слова помещать в поисковик?

— Ну, любые… «янтарные серьги», «кулон прибалтийского янтаря», «кабошон с инклюзией». — Ручка двигалась в такт словам. — «Золотая гарнитура», «овальная оправа», «четырнадцать каратов», «желтое золото», «пятьдесят шесть золотников»… Я запишу их для вас и перешлю по электронной почте. Я не хочу злоупотреблять вашей любезностью, и, если вы что-нибудь найдете, мы наймем переводчика.

— Я сам переводчик, — сказал Григорий.

— Вы? — удивилась Дрю, вспоминая, не говорил ли Солодин этого раньше.

— Я литературный переводчик, перевожу русскую поэзию.

— Ой, а я люблю стихи!

— А каких поэтов вы предпочитаете?

— Ну, я не специалист по английской литературе, но люблю читать стихотворения. В колледже я слушала курс по современной англоязычной поэзии и после него сохранила все книги. Я люблю Сильвию Плат[29], Говарда Немерова[30] и Эдну Сент-Винсент Миллей[31]. Еще мне нравится Джордж Герберт[32] и Шекспир. У меня есть переводы стихотворений Пабло Неруды[33].

Жоржи, парень, с которым она недолгое время встречалась после переезда в Бостон, подарил ей томик стихов Неруды.

— Хороший выбор.

— Боюсь, не слишком оригинальный.

— А кому нужна оригинальность? Главное, чтобы поэзия трогала вам душу.

— Я просто хочу сказать, что мои литературные вкусы далеки от Изысканности.

— Почему вас это волнует, Дрю? Важен факт того, что вы, повинуясь порыву души, открыли томик стихов и начали читать.

Она рассмеялась.

— Мой бывший муж, когда учился в колледже, писал стихи. Правда, он не особенно ценил современную поэзию.

Вспоминая свою слепую веру в Эрика, Дрю с грустью подумала о том, как скоро и легко он отказался от своих литературных мечтаний, найдя в больнице первую настоящую работу в отделе связей с общественностью.

— У него было множество теорий о белом стихе. Я помню, как он расстроился, когда я призналась ему…

— В чем вы ему признались?

— Я бы не хотела говорить вам об этом.

— Пожалуйста!

Дрю представила, как Григорий сейчас улыбается и ямочки играют на его щеках.

— Хорошо. Мне хочется узнать ваше мнение как переводчика. Я люблю разную поэзию, но то, что я предпочитаю… это немного смешно, однако…

— Вы меня интригуете.

— Ладно, расскажу. Я предпочитаю рифмованную поэзию.

Григорий довольно хмыкнул на противоположном конце линии.

— Не идеальные рифмы, как на открытках «Холлмарка»[34], но все же…

— Я вас понимаю.

— Я давно поняла, что белый стих — не для меня. Иногда я читаю написанное верлибром стихотворение и просто не понимаю, зачем автор его написал. Если нет хотя бы убогой рифмы… если строка не метрическая… я не знаю, что и думать. Такие стихи просто рассыпаются на глазах… — Поняв, что чересчур разговорилась, Дрю спросила: — А каких поэтов вы переводили?

В трубке раздался глубокий вздох.

— Только одного. Виктора Ельсина. Он был мужем Нины Ревской.

Вот, значит, какая между ними связь! Хотя Дрю, работая над составлением каталога, и наткнулась на имя советского поэта Ельсина, она почти ничего о нем так и не узнала. Теперь, по крайней мере, одна из загадок разрешилась. Скорее всего, Григорий Солодин специально приобрел кулон, принадлежавший ранее семье поэта, творческим наследием которого он живо интересуется. Теперь понятно, как у него оказался кулон из янтарного набора, принадлежащего Нине Ревской. Неясной оставалась причина, по которой он так долго скрывал от Дрю правду. Почему сразу не рассказал ей об этом?

Воображение Дрю тут же начало строить всевозможные предположения, но она только сказала:

— Я и раньше знала, что ее муж был поэтом, вот только не представляла, что его стихи кто-то читает… Я имею в виду, читает на английском языке…

— Вы абсолютно правы. Его никто и не читает, — с иронией ответил Григорий. Он вообще был склонен к иронии.

— А не могла бы я где-нибудь ознакомиться…

— С его стихами? — удивился Григорий.

— С вашими переводами его стихов. Мне бы очень хотелось их почитать.

— Хорошо. Я отсканирую листы книги и пришлю вам по электронной почте…

— Я лучше приду сама. Мне еще надо передать вам список фраз для поиска в Интернете.

— Отлично.

— Я зайду к вам завтра после работы.

Завтрашний день обещал быть насыщенным. Послезавтра Григорий шел со знакомой на дегустацию вин. Они договорились встретиться в четверг.

— В половине шестого подойдет?

— Вполне.

Григорий рассказал, где находится кафедра и где его искать.

— Замечательно. Я принесу список фраз для поисковика.

Положив трубку, она еще долго вспоминала его голос, с легким акцентом произносящий:

— До скорого!

Вскоре после аборта Нина и Виктор сидели с Гершем и Верой в одном из немногих открытых ночью ресторанов. Время было позднее, и среди посетителей уже не мелькали официально одетые серьезные товарищи. На эстраде оркестр заиграл американский джаз.

Выпивший больше обычного Герш произнес длинный грузинский тост, вызвавший общий смех.

Вдруг оркестр сбился с ритма, смолк, а через секунду заиграл мелодию, совсем не похожую на джазовую.

Нина и другие как по команде посмотрели на вход. В ресторан зашла группа людей в добротных пальто. Их сопровождали женщины в мехах. Нина заметила среди них знакомое лицо. Полина. Девушка небрежно поигрывала свисающей с плеча горжеткой из чернобурки. На губах — популярная в этом сезоне ярко-оранжевая помада.

Увидев Нину и Веру, Полина помахала им, а потом, схватив своего кавалера под руку, потащила его к их столику.

— А вы, значит, здесь! — улыбаясь, воскликнула она.

Полина представила им своего кавалера. Сергей. Удивительно, но он оказался красивым и высоким. Квадратная челюсть и золотисто-каштановый цвет волос. Мужчина смотрел на них строгим, немного равнодушным взглядом кондуктора, проверяющего трамвайные билеты. На вид моложе партийных «шестерок», с которыми Полина обычно встречалась. Сергей казался преисполненным достоинства, причем это было не от переизбытка водки, а от внутренней силы. Нину удивила сдержанная непринужденность, с которой Вера и Герш поздоровались с новоприбывшими. Было видно, что они уже знакомы.

Сергей тоже проявил определенную сдержанность, которая легко объяснялась нежеланием скомпрометировать себя в глазах товарищей слишком уж дружескими отношениями с Гершем. Вера придвинула стул, стоявший у незанятого столика. Полина села возле Виктора. Тот одарил ее лучезарной улыбкой и придвинулся ближе. Нина не обиделась. Таким уж он уродился, не переделаешь. Ей только неприятно было видеть, как Полина улыбается, глядя на ее мужа.

Сергей сел на стул рядом с Верой.

— Как ваше ахиллово сухожилие? Надеюсь, уже лучше? — спросил он.

Вера травмировалась на прошлой неделе. Незадолго до этого появилась статья с разгромной критикой Герша, и Виктор шутливо назвал Верину травму «ранением сочувствия». Нина не считала, что это повод для шуток. Для балерины танец — превыше всего.

— Если все пойдет хорошо, я вернусь на сцену в конце следующей недели, — несколько сухо ответила Вера. Ее длинные тонкие пальцы легким нервным движением откинули упавшую на лицо прядь волос.

— Хорошо, хорошо.

Сергей заискивающе улыбнулся. Все мужчины легко попадались на кажущуюся ранимость Вериной красоты. Большие темные глаза на бледном лице были неотразимы. Даже Виктор временами подпадал под ее очарование.

— Полине не хватает вашего общества в гримерной, — все тем же вкрадчивым голосом, совсем не обращая внимания на присутствие Герша, заявил Сергей.

— Я рассказала Сергею о наших состязаниях в острословии, — беззаботно рассмеялась Полина.

Ее ярко накрашенный рот расплылся в широкой улыбке. Должно быть, девушка не заметила того, что ее кавалер заигрывает с другой. Вера рассмеялась, и Полина пустилась в пространные объяснения. Вдруг Нина с удивлением поняла, что Полина и Вера как-то незаметно для нее сдружились.

Внезапно ревность охватила Нину. Такое же чувство, как несколько недель назад, когда в выдавшийся свободным вечер она пошла к маме. Той не оказалось дома. Встревожившись, Нина вышла на улицу ее искать, а когда вернулась, то застала мать в пальто, раскрасневшейся на морозе. Улыбаясь, она с милой непосредственностью сообщила дочери, что ходила в Большой театр смотреть выступление Веры.

Встретившись с официантом глазами, Сергей поднял руку и заказал два стакана водки. Нина решила, что Полине наконец удалось найти себе достойного кавалера. От престарелых «шестерок» она перешла, так сказать, к настоящему ответработнику. По крайней мере, так кажется. Хотя этот мужчина и был моложе своих товарищей, он явно имел определенный вес. Интересно, Полине и впрямь хочется стать одной из этих толстых жен номенклатурных работников? Рискованно. Постоянно кто-то из них попадает в немилость, если не хуже.

С удивительным проворством официант принес заказ.

Сергей провозгласил тост:

— За завтрашнее процветание!

Все чокнулись.

Эта строчка из стихотворения Виктора Ельсина стала в последнее время крылатой фразой. Еще одно доказательство популярности поэта, хотя Нина, признаться, каждый раз удивлялась, слыша мужнины слова, повторяемые чужими людьми. Его карьера, как и ее, находилась на взлете. Доходы удвоились. В прошлом месяце Виктора назначили редактором нового литературного журнала. Кроме того, он продолжал вести свою колонку в «Литературной газете». В следующем году его наградят загранпоездкой. Вместе с двумя журналистами он станет послом доброй воли.

Нина проглотила водку.

— Извините, но нас ждут, надо идти, — сказала Полина.

Они встали из-за стола. Глаза Сергея не отрываясь смотрели на Веру, и Нина поняла, почему он подошел к их столику.

Когда они отошли, Герш пробурчал:

— Он похож на стилягу.

— Не ревнуй, — сказала Вера, хотя косоглазие и клеймо космополита делали подобную реакцию Герша вполне оправданной. — Тебе нужны связи. Спасибо Полине, что привела его к нам.

Нина не смогла удержаться от того, чтобы не посмотреть на столик, за которым расположились ответработники. Нет, Сергей ничуть не был похож на стилягу.

— Не завидую Полине, — тяжело вздохнув, словно подводя черту под разговором, сказал Виктор.

Лот № 58

Неоправленный розовый бриллиант грушевидной формы. Шлифованный алмаз весом в 2,54 карата. Природный цвет. Чистота — VVS1. Цена — $ 100.000–150.000.

Глава десятая

Взбираясь по крутым лестницам здания, в котором располагалась кафедра иностранных языков, Дрю слышала нарастающий гул голосов. Стол секретаря был пуст, но из холла все громче слышалась английская речь с испанским акцентом. Ей сюда. На двери металлическая табличка с выгравированным именем хозяина кабинета «Григорий Солодин». Под табличкой прилеплена желтая бумажка с небрежно написанными буквами:

Дрю! Вызван на совещание. Извините, что так вышло. Я звонил вам на работу, но мне сказали, что вы уже ушли. Книга внизу. Можете оставить фразы для поиска в моем почтовом ящике. Пожалуйста, еще раз извините, что так вышло.

Г. С.

Как ни абсурдно это звучит, но она расстроилась. Дрю и сама не смогла сказать почему. Книга была здесь, на ковре у двери его кабинета. Она подняла ее и положила в свою объемистую кожаную сумку. Вытащив список ключевых фраз, Дрю опустила его в почтовый ящик Солодина. Уходя, она утешалась мыслью, что даже хорошо, что она не застала его. Теперь можно пойти прямо домой и хоть раз лечь спать пораньше. Ей хотелось спокойно провести вечер и хорошо выспаться. Завтра она встанет позже обычного, поедет в аэропорт Логана и… прощай, работа! Кейт достала для нее горящую путевку: четыре дня и пять ночей на островах Кайкос, авиаперелет и проживание в отеле включены в стоимость. Всю неделю Дрю в беспорядке складывала вещи в дорожную сумку, лежащую в углу спальни.

С противоположного конца коридора до нее донесся чей-то голос. Человек говорил с явным французским акцентом. Его кто-то перебил. Дрю не смогла разобрать слов. Дверь приглушала звуки.

«Григорий, должно быть, сейчас там», — подумала она.

Дома она поняла, что не хочет ужинать. Дрю открыла банку маслин, налила фужер вина и свернулась калачиком в углу большого старого дивана. Открыв сборник поэзии Виктора Ельсина, она прочитала короткое предисловие Григория Солодина, в котором он рассказывал читателю о тех трудных решениях, которые пришлось принять при переводе стихов на английский язык. Желая сохранить образность и богатство языка поэта, переводчик во многих случаях пожертвовал стихотворным размером оригинала. Дрю перевернула страницу, и ее охватил старый, ставший привычным страх, зародившийся еще в начальной школе и благодаря высокомерию Эрика прочно засевший в ее мозгу: «Поэзия — не для тебя. Ты ничего не смыслишь в настоящей поэзии». Даже в колледже Дрю переживала из-за того, что может неправильно понять стих и сказать на занятии какую-нибудь глупость.

К своему удивлению, она нашла эти стихи простыми и восхитительными. Некоторые из них были как песенки, маленькие частушки, звучные и радостные. Другие — гораздо длиннее. Они носили иногда символический, иногда романтический характер, но в обоих случаях смысл их был Дрю понятен.

Одно стихотворение ей так понравилось, что она переписала его в свой блокнот:

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Это была наша первая осень.

Как хорошо все делить поровну!

Две наши тени в фонарном мерцанье

Вдруг сплюсовались в одну.

Сияние солнца пронзает твой танец,

Сверкают лучи в вышине.

Мы два ликующих человека

В окружающей тишине.

Представь, что я — речка, текущая тихо,

Ты ветром над нею шумишь.

Река покрывается мелкою рябью

От прикосновений твоих.

Дрю понравилась чувственность этого стихотворения, мир природы и двое влюбленных, запечатленных на ее фоне. Скрытый эротизм, завуалированный под поверхностно-невинной символикой, восхищал ее. Несмотря на превратности судьбы, Дрю еще верила в любовь. Ее неудачное замужество было следствием девичьего романтизма, порожденного двумя годами влюбленности: страстные ночи и долгие рассветы вдвоем, любовные записки, вложенные в книгу и подсунутые под дверь, замученный звонками телефон, бурные примирения и наконец, после помолвки с Эриком, осознание того, что теперь она может не скрывать своей любви, а наоборот — открыто демонстрировать ее, сверкая колечком с бриллиантом на пальце.

Вспоминая свое поведение в тот период жизни, Дрю заливалась румянцем стыда. Ей казалось, что обручальное колечко заставляет людей по-другому смотреть на нее, воспринимать молоденькую девушку с большим уважением, как личность, достойную быть любимой. Родители поддержали ее в намерении выйти замуж за Эрика. До этого они никогда по-настоящему не уважали ее мнение, будь то желание изучать историю искусств вместо чего-нибудь «практичного» или согласие работать в художественной галерее, название которой никому ничего не говорило. Как здорово было на праздновании помолвки! На ней была нарядная голубая юбка и идеально сочетающийся с ней топик с воротом, как будто скопированным с бушлата. Она сама себе казалась девушкой, пришедшей из старого доброго кинофильма, — счастливая, молодая и нарядно одетая. Волосы коротко острижены. Наконец-то она сумела принять правильное решение.

Дрю постаралась отогнать от себя непрошеные мысли. Как бы сложилась ее жизнь, не разведись она с Эриком? У нее, вполне возможно, был бы сейчас ребенок, даже двое детей. Они бы росли вместе и не чувствовали себя одинокими и склонными к самоанализу интровертами, как их мама. Ее шансы родить ребенка уменьшаются с каждым годом. Сколько еще лет пройдет, прежде чем они станут равны нулю?

Такова цена, которую она вынуждена платить за романтические взгляды на любовь. Ей хотелось создать новую семью, но на этот раз с человеком, полностью отвечающим ее представлениям о партнерстве в браке. Иногда, анализируя свое поведение, Дрю с ужасом понимала, что на самом деле уклоняется от принятия решения. Вернее, увиливая от активных поисков подходящего мужчины, она уже приняла решение. Фактически, перестав действовать, Дрю подсознательно утратила надежду на чудо и смирилась с одиночеством.

Инициатива Джен с поиском ей жениха через Интернет не имела ни малейших шансов на успех. Дрю в достаточной степени надоели нестерпимо длинные свидания в суши-барах, ирландских пабах и ресторанах с азиатской кухней. Мужчины удивленно смеялись и чувствовали себя не в своей тарелке, когда она увлеченно рассказывала им о своих любимых картинах и фильмах из гарвардского киноархива. Эти мужчины предпочитали жевательную резинку, клали ногу на ногу и в свободное время играли со своими мобильными телефонами…

«Прекрати!» — как обычно, отогнала она неприятные мысли.

Снова взяв лежащую на коленях книгу, Дрю прочла вслух несколько стихотворений. Они были размещены здесь в хронологическом порядке. По мере чтения она заметила, что тон стихов начинает меняться. Сентиментальность осталась, но появились ностальгия, иногда вдумчивая, иногда меланхоличная. Дрю понимала, что это всего лишь перевод, что на русском языке эти стихи звучат по-другому. Благодаря Григорию Солодину поэзия Виктора Ельсина стала доступна ее пониманию. Эта мысль почему-то растрогала Дрю.

В ее представлении работа переводчика была в чем-то сродни ее работе. То же самое одиночество, когда ты предоставлена самой себе и ищешь необходимую информацию в библиотеке или по Интернету. Конечно, Григорий Солодин мог консультироваться с другими людьми, показывать свои переводы в процессе работы над ними, обсуждать то, что получилось, но в любом случае его переводы, сделанные с искренней любовью и тщательностью, оставались творением только его сердца и таланта, сколько бы людей ни подключались к работе над ними. Дрю знала это из собственного опыта. Как и в случае с Григорием Солодиным, ее работа, оставаясь неблагодарной и незаметной для большинства, была в то же время крайне необходимой. Оба они несли людям красоту. Конечно, труд Григория Солодина предполагал настоящий талан, а ей хватало одного лишь терпения, но общими были аккуратность и сосредоточенность, граничащая с переходящей в одержимость любовью.

Размышляя над этим, Дрю почувствовала себя лучше, не так одиноко. Она сидела на диване, скрестив ноги по-турецки, и думала о том, что на свете есть люди, которые находят радость в маленьких, сугубо личных занятиях и тихом существовании, люди, живущие не только происходящими вокруг событиями, но и собственными мыслями. Приверженность к работе и искусству есть проявление глубокой веры в причастность к бытию. Джен, Стефан и Кейт правы, когда говорят, что она слишком занята своими книгами и собственными мыслями. Ну и что! Внутренний мир богаче реальности, он постоянно развивается и полон возможностей, недоступных в материальном мире.

Зима 1951 года. Лунный свет отбрасывал на мостовую огромные, кажущиеся нереально искаженными тени от зданий, что окружали площадь. Нина чувствовала, как они нависают над ней, давят на нее. Дрожа от холода, она шла к зданию Большого театра. Вокруг и внутри театра было полным-полно чекистов. У входа дежурили люди, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Хотя Нина была знаменитостью, ее тоже остановили, проверили пропуск, долго рассматривали фотографию и только потом пропустили. Посты находились практически в каждом проходе. Только предъявив пропуск, артисты могли попасть в раздевалку, гримерную, ванную комнату и даже пройти на сцену. Во время представления маленькие корочки пропусков засовывались куда-нибудь под костюм, и балеринам оставалось только надеяться, что во время танца они не выскользнут и не потеряются.

Внутри театра суетились испуганные, взволнованные люди. Кроме театра, Сталин появлялся перед народом только два раза в году: на Красной площади во время первомайской демонстрации и в июле, когда устраивали парад военно-воздушных сил. Раньше Нину волновали и радовали приезды Иосифа Виссарионовича. Танцевать перед отцом народов было великой честью, но сегодня, накладывая грим и собирая волосы в пучок, Нина думала не о Сталине, а о Вере и Герше. Она старалась отогнать тревожные мысли, сосредоточиться перед выступлением, но не могла…

Давали «Дон Кихота». На Нине красовался яркий испанский костюм Китри. Украшенная красными оборками юбка колыхалась в безумном танце, пока она спешила в репетиционную.

Надо разогреться. Рука на перекладине, нога взлетает вверх и вниз, вперед и назад. Надо разогреть мышцы бедер. Глубокий, спокойный вдох… выдох… Сегодня отец народов впервые увидит, как она танцует ведущую партию. От нее потребуются полная сосредоточенность и совершенство каждого движения.

Открылась дверь, и в репетиционную впорхнула Полина в костюме уличной танцовщицы. В руках она сжимала пропуск. На ногах гамаши: Полина последнее время постоянно жаловалась на тендинит[35].

— Они всюду.

Сквозь маленькое квадратное окошко в двери Нина видела нахмуренное лицо чекиста. Во время посещений театра Сталиным эти люди, переодетые швейцарами или в гражданской одежде, рассеивались по всему зрительному залу. Даже в оркестровой яме сидело несколько человек.

— Я и не знала, что ты танцуешь сегодня, — сказала Нина.

— Я заменяю Веру. У нее болит ахиллово сухожилие… Я так нервничаю!

Репетиционную наполнил приторный запах Полининых духов. Девушка размяла сначала одну ногу, затем вторую. Приподнялась на носках.

— Ты, думаю, слышала, что учудил ее… возлюбленный? — несколько напряженным голосом спросила Полина.

Было ясно, что она пришла сюда ради того, чтобы задать Нине этот вопрос.

— У него, должно быть, не было другого выхода, — сказала Нина, в качестве разминки качая головой слева направо. — Я так думаю.

Накануне Виктор рассказал ей, что Герш женится на Зое.

— Он ее не любит… Зою, — добавила Нина. — Ему нужна ее помощь, защита. Понятно?

— Нет.

— Она член партии. На хорошем счету. Зоя сказала, что попробует ему помочь, когда стихнет кампания борьбы с космополитами.

— Она серьезно такое сказала?

— Герш рассказал Виктору, что Зоя пришла к нему и предложила брак и помощь.

— Так это Зоя сделала ему предложение? — Глаза Полины округлились от удивления. — Эта женщина ни перед чем не остановится. — Она охнула и сокрушенно покачала головой с таким видом, словно лично знает Зою. — Она сделает все, чтобы только заполучить Герша.

«С чего бы Зое так поступать, если дела у Герша на самом деле настолько плохи? — подумала Нина. — Или она надеется, что в случае чего ее партийность послужит надежной защитой? Вот Вера, решись она выйти замуж за космополита, многим бы рисковала».

— В определенном смысле он защищает Веру, — сказала Нина.

Этот довод привел вчера Виктор: Герш не хочет рисковать Верой, особенно с учетом того, через что ей пришлось пройти в детстве. Это не навсегда, а на время. Скоро борьба с космополитами закончится, и всякая надобность в этом браке отпадет. Еще год назад Нина и представить себе не могла, что дело обернется подобным образом.

— Я презираю его, — беззлобно заявила Полина.

Нина обратила внимание на то, что у нее очень изнуренный вид. Даже толстый слой сценического грима на смог скрыть черные круги под глазами.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

Полина отвернулась.

— Я плохо сплю.

— Попроси у дяди Феликса снотворное.

Дядей Феликсом звали главного врача Большого театра. Каждый танцор рано или поздно обращался к нему за помощью.

— Бессонница и так пройдет, — отмахнулась Полина и поспешно сменила тему разговора. — Я не верю Гершу.

— Как я понимаю, это простая формальность, — сказала Нина. — Может быть, дело ограничится лишь подписанием соответствующих бумаг.

— Возможно и так.

Полина почесала шею, и только сейчас Нина заметила, что та покрыта большими бледно-красными пятнами. И на груди Полины она увидела такого же цвета полосы, похожие на рубцы.

— У тебя сыпь?

Такое Нина видала и раньше. Люди так нервничали перед посещением театра отцом народов, что покрывались крапивницей.

— Я не знаю. Они то появляются, то исчезают. И так уже несколько дней. Я надеялась, что косметика их хорошо скрывает.

— Тебе надо срочно обратиться к дяде Феликсу.

— Я уже ходила к нему. Он думает, что это аллергия. Я просто съела что-то не то.

— Тогда, по крайней мере, не чешись.

— Я стараюсь, но у меня такая чувствительная кожа!

Дверь распахнулась, и на пороге появился помощник режиссера.

— Осталось пять минут, — уведомил он балерин.

— Ни пуха ни пера, — сказали они друг другу.

Нина направилась к выходу: она будет танцевать в первом действии, сразу же после пролога.

— Не расчесывай сыпь! — напоследок напомнила она.

Ожидая своего выхода за кулисами авансцены, Нина с любопытством поглядывала поверх голов музыкантов на украшенную кумачовыми полотнищами бронированную ложу генералиссимуса. Красная ткань скрывала вождя от глаз посторонних, чекисты окружали Сталина со всех сторон. Нина лишь краем глаза увидела генералиссимуса. Он сидел за столиком: широкие плечи, обрюзгшее лицо, густой ежик седых волос… Сейчас он увидит, как она танцует партию Китри.

У товарища Сталина есть свои любимые балерины. Например, Мария Семенова. А еще Ольга Лепешинская, делегат Верховного Совета РСФСР. Несмотря на ее довольно плотное телосложение и отклонения от эталона красоты, Сталин назвал Лепешинскую Стрекозой.

«Не думай об этом», — сказала себе Нина.

Она натерла подошвы пуантов канифолью и проверила, не выбиваются ли кончики завязок. Пролог закончился. Нину бросало то в жар, то в холод. Такое с ней изредка случалось перед выходом на сцену.

«Сосредоточься!» — приказала она себе.

Вдохнув полной грудью, она встала в позицию.

Но мысли ее постоянно возвращались к Гершу и Вере. Она вспомнила, как Аарон улыбался в загсе, стоя возле нее и Виктора. На нем был мешковатый костюм, от которого пахло сыростью…

«Сосредоточься! Ты — Китри, своевольная дочь Лоренцо. Никто тебе не указ. Ты страстная и неистовая в любви. Остальное неважно».

Как только Нина ступит на сцену, все тревоги рассеются. Так было всегда. Во время танца любые горести и несчастья не казались ей такими уж страшными. Даже во время войны, когда каждый день приносил известия о новых опустошениях, а голод грыз изнутри, ослабевшее Нинино тело находило силы для танца, силы, о существовании которых она и не догадывалась. Она испытывала восторг, эйфорию, сливаясь с музыкой, полностью отдаваясь движению, забывая обо всех бедах. Физическое наслаждение от танца, несмотря на постоянную боль в ногах, синяки и ссадины, затмевало собой любые трудности.

Костюмерши поправляли ее прическу и костюм. Бутафор выдал ей красивый черный веер. Для первого акта декораторы превратили сцену в шумную городскую площадь. Зал зааплодировал, как только Нина, обмахиваясь веером, появилась из-за кулис. Она широко улыбнулась. Сейчас самое время раскрыть перед зрителем образ Китри: она независима и склонна пофлиртовать, но при этом прекрасно осознает, чего ей нужно от жизни.

Следуя за музыкой вальса Минкуса, Нина начала танец. Энергичный взмах ногой сменялся не менее энергичным прыжком. Она чувствовала себя сильной и легкой как перышко. Ее быстрые шене были безупречны. Китри приветствовала подруг и флиртовала с молодыми людьми, а Нина никак не могла избавиться от волнения из-за того, что на нее сейчас смотрит Сталин. Впрочем, это ей не мешало. Она виртуозно исполняла танец, касаясь досок сцены кончиком веера. Первая вариация. Кастаньеты дерзко стучали. В прыжке Нина выгибала спину, откидывая голову назад так, что она оказывалась на одной линии с вытянутой ногой. При этом отведенная назад рука почти касалась второй ноги. Танцевавший партию Базиля Петр не поддался нервозности момента, безукоризненно поддерживал партнершу во время исполнения пируэтов и с кажущейся легкостью поднимал Нину одной рукой над головой.

После первого акта они с Петром прошли по служебному коридору в боковой зал, где стоял стол для ведущих танцоров. Отсюда была видна дверь, ведущая в бывшую царскую ложу. Нина, то и дело поглядывая в ту сторону, думала о том, что произойдет, если дверь откроется и ей придется разговаривать с самим Сталиным. Она часто с трепетным волнением представляла себе эту встречу. Надо произвести хорошее впечатление, быть грациозной и ни в коем случае не упасть в обморок. Теперь же ей в голову пришла другая мысль: «Если Сталин узнает, что происходит с Гершем, он ему поможет».

Или не поможет? А почему бы и нет? Он ведь самый могущественный человек в стране.

Впрочем, Нина сомневалась, что у нее хватит смелости заговорить с отцом народов на эту тему. Мысли ее путались. Она постаралась развеяться, подумать о предстоящем втором акте. Если бы только у нее была сила духа ее героини! Петр был непривычно молчалив. Видно, и на него давило присутствие в театре Сталина. А может, он вспоминал рассказ Юрия и думал о том, что будет, если и его пригласят для беседы с великим вождем.

Антракт закончился, и они вернулись на сцену. Страхи и волнения покинули Нину, и она закружилась в танце…

Балет закончился. Как всегда, она и другие танцоры вышли поклониться зрителям. Сначала она, как обычно, поклонилась боковым ложам, потом чуть приостановилась, глядя на главную ложу, как бы давая понять, что знает, кто в ней находится. Поклон — передним рядам. Поклон — задним. Улыбка тем, кто сидит в партере. Вместе со всеми она похлопала дирижеру и музыкантам оркестра. А потом… потом, отойдя от установившейся традиции, Нина повернулась к ложе Сталина и сделала глубокий реверанс. Только когда занавес, заглушая аплодисменты зрительного зала, опустился, она осознала, что своим поступком как бы молила его о помощи.

Поздно вечером, уставшая и сонная, Нина свернулась калачиком в холодной постели и принялась расспрашивать мужа о причинах, побуждающих Зою выйти замуж за Герша. Она, конечно, любит Аарона, но почему в «соревновании» с Верой выиграла она?

— Зоя карьеристка. По крайней мере, мне так кажется. Чего она сможет достичь, выйдя за него замуж?

Из-за стены раздались крики армянского художника, доказывающего что-то жене на родном языке.

— Ты достаточно хорошо знаешь Зою, чтобы понять: она организатор, — ответил Виктор. — Это ее работа. Она любит составлять планы и осуществлять их. Я думаю, для нее Герш — очередной удачно осуществленный план.

Жена художника, перекрикивая мужа, заорала в ответ.

— План?

Нине вспомнилось, как она впервые увидела Зою в квартире у Герша. Какую суматоху та развела вокруг чая и щербатых чашек! Было видно, что суматоха — ее стихия.

— Но дела Герша идут из рук вон плохо. Я удивлена, что Зоя взялась за осуществление столь безнадежного плана.

Сказав это, Нина подумала о собственном браке. Все может измениться в одночасье. Раз — и ты уже враждебный элемент.

— Герш говорит, что она пойдет на все, лишь бы съехать от своих родителей и сестер, — сказал Виктор. — Иногда он бывает очень циничным.

Нина вспомнила, как Полина говорила, что Зоя ни перед чем не остановится, чтобы заполучить Герша. Подумав о том, как страстно сама влюблена в Виктора, Нина пришла к выводу, что Полина абсолютно права: инстинктивно, даже не будучи знакома с Зоей, она уловила самую суть происходящего.

Ладони Виктора обхватили ее лицо.

— Какое счастье, что мы есть друг у друга! Не всем так везет!

«Правда, — подумала Нина, — это большая удача».

Виктор лежал рядом с ней. Его теплые руки прикасались к ее лицу, его пальцы ласкали ее кожу. Его запах вдохнул жизнь в ее утомленное тело.

— А что будет с Верой? — спросила она. — Как ей жить дальше?

— Если Герш не передумает, то ничего не изменится. Они будут встречаться, но только втайне от Зои. Я согласился стать посредником между ними.

Нина вздохнула. Руки Виктора скользнули по ее шее и опустились на плечи.

— Напоминает детскую игру.

Растревоженный руганью кот начал истошно мяукать в коридоре.

Нине ужасно хотелось спать, ее руки и ноги ныли от усталости, но она не могла противиться желанию прижаться к мужу и ощутить его умелые движения.

Ко времени, когда внеочередное собрание подошло к концу, Григорий чувствовал, что еще чуть-чуть и он кого-нибудь задушит. Не будь он заведующим кафедрой, не будь он тихим, покладистым Григорием Солодиным, он давным-давно послал бы это заседание к черту или, по крайней мере, ушел с него пораньше. Но нет же! Он, как полный осел, высидел все совещание, думая о том, что Дрю сейчас находится в этом здании, ждет его, ищет и не находит.

Собрание, впрочем, и впрямь было отчасти важным и срочным. Человек, которого выбрали на замещение вакантной должности слависта, неожиданно передумал, и теперь нужно было срочно найти ему замену. Имелись два претендента, но Уолтер и Гермиона, как всегда, вступили в острую дискуссию по поводу того, кто из двух кандидатов предпочтительнее. Уолтер и Гермиона просто обожали собрания. Чем дольше, тем лучше. Зачем решать что-то по телефону или посредством электронной почты, если можно провести долгое, бурное собрание? Григорий понимал, что несправедлив к своим коллегам, но истина всегда остается истиной. Такими уж они были. Такой была их жизнь. Подкомитеты, научно-исследовательские комитеты и внеочередные собрания делали жизнь его коллег яркой, исполненной смысла.

«Почему никто из них не ушел домой? — ворчал про себя Григорий, входя в свой темный, холодный дом. — Им что, нечем заняться, кроме этих собраний?» Время быстротечно. Жизнь коротка. До смерти Кристины он исчислял время ремонтами тостера, покрасками дома и рождественскими открытками, из года в год похожими друг на друга как две капли воды. Не стоит тратить время на всякую ерунду.

Он подкрутил ручку термостата, повесил пальто в стенной шкаф и налил себе немного шотландского виски. Медленно потягивая его, Григорий представил, как Дрю приходила сегодня к его кабинету и застала дверь запертой, а книгу прислоненной к двери или лежащей на полу, словно поваленный временем старый могильный камень. Он успокоил себя мыслью, что она, возможно, была только рада тому, что не придется общаться с престарелым русским профессором. Сейчас она, возможно, спешит на свидание с приятелем, с которым Григорий видел ее в театре.

Из портфеля он извлек аккуратно распечатанную страницу, на которой Дрю перечислила все фразы, описывающие янтарные украшения и создавшего их ювелира. Григорий должен был перевести их на русский язык и использовать для поиска в Интернете. Включив компьютер, он перевел клавиатуру на кириллицу. Первым делом он впечатал в поисковик имя ювелира и несколько ключевых терминов, описывающих кулон, нажал «Enter» и стал ждать, пока центральный процессор обработает запрос. Компьютер выдал множество ссылок, но вскоре Григорий убедился, что большинство из них дублируют одну и ту же информацию. Одни и те же интернет-ссылки, снова и снова…

Расстроившись, Григорий впечатал в поисковик другую фразу на русском. Экран его компьютера заполонили тысячи не относящихся напрямую к делу ссылок: аукционы, торговцы антиквариатом, русские веб-сайты… Ему не удалось найти данных о ювелирном доме Антона Борового, а тем более выход на регистрационные книги, о которых говорила Дрю. Когда Григорий начал искать через поисковик архивы и бухгалтерские книги, связанные с семьей Боровых, компьютер выдал ему список ссылок на сайты, где упоминались однофамильцы московского ювелира. А потом поверх других окошек с раздражающим упорством стало всплывать сообщение: «Вы Боровой? Найдите других Боровых на FamilyTree.com. 24 часа бесплатного доступа».

Щелкая в уголке всплывающего окошка в надежде, что оно больше не появится, Григорий вспомнил, как впервые заинтересовался историей своей семьи. Он был тогда еще мальчишкой и только недавно приехал с родителями в Норвегию. В школе им задали нарисовать семейное древо. Григорий приступил к делу с энтузиазмом. Узнав от родителей о своих тетях и дядях, дедушках и бабушках, прадедушках и прабабушках, он быстро выполнил задание. Рисунок не отличался мастерством, а полученные от родителей сведения не были исчерпывающими. Потом Григорий подумал о своих биологических родителях. Хотя из его усыновления не делали тайну, приемные родители предпочитали уклоняться от прямых вопросов.

В тот вечер, расспрашивая маму, Григорий вдруг почувствовал, насколько нарисованное им семейное древо далеко от действительности, — сплошная ложь и больше ничего.

— В чем дело? — спросила мать. — Чего ты насупился?

Когда он рассказал, о чем думает и что чувствует, Катя на секунду прикрыла глаза и кивнула головой. Встав из-за стола, она ушла в спальню, но вскоре вернулась с женской сумочкой из жесткого винила.

— Ты уже не маленький. Теперь она по праву твоя.

Она добавила, что кроме свидетельства о рождении, сложенных вчетверо писем, двух фотографий в пустом портмоне и нескольких безделушек там ничего нет. Никаких документов. Никаких имен. Это все, что осталось от его биологической матери. Еще Катя сказала, что она была балериной и умерла после родов. Больше медсестра, передавшая им маленького Григория, ничего не знала.

На следующий день после посещения мамы Нина, вернувшись домой, застала Веру сидящей за столом с Мадам. Свекровь гордо восседала в своем загаженном птичьим пометом платье и вещала:

— Мужчины в наши дни утратили всякое понятие о хороших манерах. Они не открывают дверь перед дамой, не помогают ей надеть пальто.

Она сокрушенно качала головою. При этом большой, аккуратно уложенный узел волос на ее голове ходил ходуном, а черепаховый гребень поигрывал на свету крошечными алмазами. Казалось, Мадам не замечает прихода невестки.

— Страна варваров! Неудивительно, что мое сердце останавливается.

Вера выглядела необычно бледной и худой.

Когда Нина поздоровалась, подруга посмотрела на нее, а Мадам сделала вид, что не замечает ее.

— Что касается этой женщины, то она не стоит даже вашего мизинца. Я убеждена в этом. Не хотите ли еще чаю, милочка?

Даже мать Виктора полюбила Веру.

Из-за перегородки донесся пронзительный сердитый крик попугая:

— S'il vous plait!

Лола злилась из-за того, что хозяйка заперла ее в клетке.

Нина подумала, что муж, должно быть, не обрадуется, узнав, что Вера видела одетую в старое платье Мадам и слушала ее старосветскую болтовню.

Вера застыла на стуле, словно не замечая ничего вокруг. Но вот ресницы ее дрогнули, и она смахнула со щеки слезинку.

— Я понимаю ваше горе, — неожиданно мягким голосом сказала Мадам. — Я сама потеряла близкого мне, любимого человека, моего мужа. Это лишило меня смысла жизни.

Вера казалась такой несчастной, такой беззащитной. Длинная шея, понуро опущенная голова, узкие плечи… Нина подошла и обняла подругу.

— Все будет хорошо, — сказала она.

Мадам расплакалась.

— Он подарил мне их, — всхлипывая, сказала она и указала на шею, вокруг которой обвилась нитка крупных округлых бусин. — Привез из Японии. Настоящий жемчуг, из раковин устриц.

Свекровь приподняла бусы, и Нина заметила, что соединяющая их нить совсем истрепана.

— Их можно нанизать заново, — сказала она. — Я найду человека…

— Я не сниму жемчуг, — гордо задрав подбородок, заявила свекровь. — Он утратит цвет, если его не носить. Я никогда не расстаюсь с этим ожерельем.

— Тогда оно рассыплется, — сказала Нина и протянула руку, указывая место, где нить особенно растрепалась.

Мадам вскинула руки, словно защищаясь.

— Не прикасайся к моим волосам!

За перегородкой Лола закричала:

— S'il vous plait!

Нина отдернула руку и посмотрела на Веру, ища у нее поддержки, но та лишь разрыдалась. Быстрые движения ухоженных рук с длинными пальцами. Горделиво склоненная голова. Нинина бабушка отнесла бы такую манеру плакать к «петербургскому кокетству». Мадам, не обращая на Нину ни малейшего внимания, прищурилась, словно только сейчас по-настоящему разглядела Веру.

Поднеся лорнет к глазам, она заявила:

— Вы так похожи на Софью. — Из ее глаз брызнули слезы. — У вас ее волосы. Хотите еще чаю?

На протяжении последовавших за этим событием недель Вера и Нина после работы частенько шли вместе в коммуналку работников искусства, где Вера ждала вестей от Герша, которые приносил ей Виктор. Хотя ахиллово сухожилие почти не беспокоило ее, Вера до полного выздоровления танцевала меньше обычного. Спала она в коммуналке у Нининой мамы, а все свободное время проводила у Нины, поскольку весточка от Герша могла прийти в любое время. Невозможно было угадать, когда он отделается от Зои и позовет ее к себе. Сидя за столом, она играла в карты или пила чай, в то время как Мадам предавалась воспоминаниям, пересчитывала столовое серебро и помыкала медлительной, вечно усталой Дарьей, время от времени жалуясь, что у нее не бьется сердце. Веру ее поведение не раздражало, но Нина не могла отделаться от тревожной мысли: «Еще один человек знает о социальном происхождении Виктора».

— Сегодня вечером Зоя едет в Катово. У нее там намечен на завтра концерт, — сообщила Вера Нине, которая, придя домой, застала там подругу в обществе Мадам и кричащей Лолы.

Дарья на общей кухне склонилась над плитой, где готовился ужин.

— Виктор сообщит, когда можно будет идти к нему.

Нину удивляло, что Вера каким-то образом научилась извлекать удовольствие из своего положения любовницы.

Лола клевала какую-то вещь на столе. Присмотревшись, Нина увидела фотографию в рамке: две молодые женщины, а между ними — мужчина.

— А это кто?

Мадам явно была не в восторге от ее вопроса.

— Это я, — объяснила она, — сестра и брат.

Черты ее лица разгладились. Молодой человек выглядел несколько старше своих сестер. Высокий. Стройный. Он был одет в мундир незнакомого Нине покроя. Девушка слева от него — такая же стройная. Ее темные миндалевидные глаза смотрят чуть в сторону, в то время как девушка справа пристально уставилась прямо в объектив фотоаппарата. На ее губах — легкая улыбка. Присмотревшись, Нина к своему глубокому удивлению поняла, что это Мадам. Глупо, конечно, но ее поразило то, что эта улыбающаяся девушка со временем превратилась в ее свекровь. Как?

Указав на свою сестру, Мадам сказала:

— Это Соня.

Ее голос изменился.

— Красивая… — заметила Нина.

Словно выражая свое согласие, Лола клюнула стекло, а затем блестящую рамку.

— Да. Она была очень талантлива. У нас хорошая кровь. Твоим детям, по крайней мере, не придется стыдиться.

Если поначалу Нина говорила себе, что у нее просто больное самолюбие, то теперь должна была признать: с появлением Веры оскорбления Мадам стали просто нестерпимыми.

— Ваш брат тоже красивый, — делая вид, что ничего не заметила, сказала Вера.

Мадам кивнула. Веки ее опустились, словно защищая хозяйку от болезненных образов из прошлого.

— Вот они, моя семья. — Ее голос дрогнул. — Убиты. Мертвы. А на их место пришли варвары. Такие, как эти армяне за стенкой…

Вера погладила ее руку. Мадам тоже часто поглаживала ее по руке. Было ясно как день, что Мадам предпочла бы иметь вот такую невестку. Чувствуя себя здесь лишней, Нина прилегла на кровать.

Словно уловив ее настроение, Вера сказала:

— Виктор с раннего утра на работе.

Работой они называли журнал, в котором Нинин муж был редактором отдела поэзии.

— Он вынужден так много работать, — глубоко вздохнув, произнесла Мадам. — В следующем месяце Виктор едет во Францию. Все мои платья оттуда. — Она посмотрела на Нину. — Плохо, что ты не едешь с ним.

Нина предпочла не отвечать, хотя такое положение вещей ее совсем не устраивало. Ее раздражали не столько расставания, сколько невозможность узнать, где муж находится в ту или иную минуту времени. Когда Виктор уезжал в Переделкино или в какой-нибудь из знакомых ей городов страны, Нина могла в минуты, когда скучала по нему, представлять его в знакомой обстановке.

Той ночью, когда Виктор вернулся домой, а Вера отправилась к Гершу, Нине в голову пришла забавная мысль. Она высказала ее вслух, когда Мадам удалилась в свою комнату и закрыла за собой фанерную дверь.

— Если бы я не знала Веру лучше, я бы подумала, что ее послали шпионить за нами.

Виктор, который как раз раздевался перед сном, рассмеялся.

— Тогда она шпионка из шпионок. — Глубоко вздохнув, он добавил: — Не могу представить себя на ее месте. — Вздрогнув, он нырнул под одеяло. — Не могу представить, что ты бросаешь меня и уходишь к другому мужчине.

Нина удивленно подняла брови:

— Ты прекрасно знаешь, что любви без ревности не бывает.

Она верила в любовь Виктора, но порой ей было ужасно трудно не задаваться вопросом, с кем муж встречается, когда она на работе, и что он делает по вечерам, когда она в театре. В конце концов, она отдавала себе отчет в том, насколько Виктор притягателен для других женщин и как ему льстит их внимание.

Забравшись в кровать, Нина натянула на себя одеяло и прижалась ступнями к его теплым ногам.

— Я сплю с сосулькой, — пошутил Виктор.

Нина хотела сказать что-то смешное в ответ, но так устала, что уснула, едва положив голову на подушку.

Лот № 62

Миниатюрные женские золотые наручные часы. Проба золота — 18 каратов. Золотой циферблат со стрелками. 17 драгоценных камней в корпусе. Ручной завод. Овальный корпус белого золота. Серийный номер — 9138 FA. Ушки для браслета украшены двумя рубинами грушевидной формы. Кнопка завода — на задней стороне корпуса. На циферблате — три рубина и фирменный знак. Золотой браслет, длиною 7 дюймов и весом 34,7 пеннивейта[36]. Цена — $ 4.000—6.000.

Глава одиннадцатая

Несколько лет — вначале в Норвегии, а затем во Франции — воображение Григория находило богатую пищу в переливающейся на солнце виниловой женской сумочке. Юношеские фантазии превращали его биологического отца в модернизированную версию Робина Гуда, а мать-балерину — в тайную пособницу в его благородных преступлениях. Потом Григорий поступил в лицей, и все его мысли сконцентрировались вокруг рыжеволосой девочки со школьного двора. Он старательно учился, с трудом выводя буквы в маленьких клеточках прописи или записывая explications de texte[37] на разграфленной бумаге тетради. Целью его было стать своим среди одноклассников, влиться в компанию, с которой можно покурить втихаря после занятий, обменяться пластинками или пойти в кино. Он откликался на имя Грэгоруа и подражал своим товарищам, набрасывая свитер на плечи. И только Григорию стало казаться, что он нашел свою нишу в этой жизни, как родители объявили о переезде в Соединенные Штаты.

На новом месте пришлось осваивать еще один язык и с головой погрузиться в зубрежку предметов, знание которых могло обеспечить ему стипендию. Григорий больше не думал о своих биологических родителях. У него были другие интересы: он научился водить машину, ездил на выходные в Нью-Йорк и, как ни странно, нашел себе подружку, веселую рыжеволосую девушку, с которой вместе играл в школьной шахматной команде. Окончив школу, Григорий поступил в колледж. На втором году обучения произошло несчастье, и его срочно вызвали в Тенафли. У отца случился инсульт, от которого спустя два года он умер. Григорий остался с мамой и каждый день навещал прикованного к больничной койке отца. Он поселился в своей прежней комнате, в которой провел всего лишь два года перед отъездом в колледж. Сердце его разрывалось от незнакомой прежде боли. Нестерпимо было смотреть на немощного отца и вмиг постаревшую маму…

Тогда, толком не осознавая, что делает, Григорий подошел к стенному шкафу, в который после переезда из Парижа засунул старую виниловую сумочку. Он разложил ее содержимое на кровати, словно музейную экспозицию или инструменты хирурга. Григорий разглядывал их, размышляя над тем, чьи руки прикасались к этим вещам. Прежнее любопытство не возвращалось. Он не стал перечитывать письма, которые, впрочем, знал наизусть, только бросил рассеянный взгляд на людей, запечатленных на двух фотографиях. Опустившись на кровать, Григорий почувствовал под собой что-то твердое, и, вскочив на ноги, увидел, что сел на сумку. Подняв ее, он провел рукой по гладкому винилу, и его пальцы наткнулись на небольшую выпуклость. Григорий заглянул в сумку. Подкладкой служила ткань, похожая на сатин. В одном месте шов был чуть распорот. Григорий вывернул сумку и вытянул из-под подкладки, словно лису из норы, золотую цепочку, с которой свисал оплетенный золотой сеткой янтарный камень.

Секрет. Тайное послание. Казалось, кулон ждал своего часа, чтобы быть найденным нужным человеком в нужное время. Отец, которого Григорий знал, умирает, но у него остается второй, биологический отец, который, возможно, еще жив. В самом янтаре был заключен намек на тайну: в нем навеки застыл паук, сидящий на белом шарике. Молодой человек долго рассматривал его.

Григорий решил не рассказывать о своей находке матери, ей и так плохо. Не нужно, чтобы она страдала еще и из-за того, что ее приемный сын опять интересуется своими биологическими родителями. Да и что она будет делать с кулоном? Разве что продаст его. Наверное, покойная балерина была знаменитой и богатой. А может, кулон — ее единственная драгоценность? И Григорий понял, что кулон ставит перед ним слишком много вопросов, на которые нет ответов.

Вернувшись в том же году к учебе в университете, он получил еще одну подсказку из прошлого. Просто удивительное совпадение!

Читая в университетской библиотеке книгу под названием «Социалистический реализм и русские писатели», Григорий наткнулся на фотографию, подписанную «Пленум Союза писателей. 1949 год». На снимке были запечатлены ряды солидных мужчин в темных костюмах. В первом ряду стоял человек, чьи черты лица показались ему знакомыми. Да, это был тот самый мужчина, что и на фотографиях из виниловой сумочки.

Сердце Григория учащенно забилось. Он нагнулся над страницей, рассматривая фотографию. Сомнений не оставалось. Это он! Григорий торопливо перелистывал книгу в поисках других снимков. Он уже почти отчаялся, когда наткнулся на фотографию с тремя мужчинами. Справа стоял его знакомый. В подписи указывалось, что на снимке изображены редакторы «Литературной газеты». Их имена и фамилии значились чуть ниже.

Его звали Виктор Ельсин. Высокий мужчина с глазами миндалевидной формы, Имя это показалось Григорию знакомым. Только гораздо позже он вспомнил, что встречал его среди имен других поэтов, которые вошли в антологии, прочтенные им в прошлом семестре. После этого он часами напролет сидел в темном полуподвальном помещении библиотеки, прокручивая на микрофильмирующем аппарате пленку за пленкой, с энтузиазмом просматривая на освещенном экране микрофиши старых газетных и журнальных статей. Из них он узнал то немногое, что было известно о судьбе Виктора Ельсина, а также (какая невероятная удача!) то, что поэт был женат на балерине Нине Ревской, проживающей в настоящее время в Бостоне, штат Массачусетс.

— Она переставила мебель в квартире, — сказала Вера.

Прошел уже месяц со дня свадьбы Герша и Зои. Вера, Нина и Полина уехали в Берлин на гастроли с частью коллектива Большого театра. Нина впервые была в этом разрушенном городе: темные коробки сгоревших зданий, разбомбленные площади, кучи строительного мусора… Их поселили в едва отапливаемой гостинице, одиноко стоящей на странно пустом бульваре. Денег не хватало, поэтому балерины предпочитали питаться тем, что привезли из дома. Даже Нине, несмотря на повышение, платили скудные командировочные. Уезжая из Москвы, она набила чемодан сухим галетным печеньем, консервированными горошком и фасолью, квашеной капустой и несколькими палками вяленой колбасы. Все ради того, чтобы сэкономить хоть немного. В номере, который занимали Вера с Полиной, Нина разогрела на плитке банку консервированной фасоли, и сразу запахло костром. Ее поселили отдельно, в двуспальном номере вместе с молодой ведущей балериной. Там было куда просторнее и тише, но, поедая фасоль с печеньем в компании Веры и Полины, Нина словно утоляла тоску по ушедшим временам, когда они были амбициозными первыми солистками, делившими маленькую полупустую гримерную.

— Повсюду развешана Зоина одежда, — продолжала рассказывать Вера. — Это уже квартира не Герша, а ее. Представляете, Зоя собирает грамзаписи речей Сталина! Теперь она ежедневно проигрывает их на патефоне Герша.

Нина рассмеялась:

— Это будет ему наказанием!

— Не представляю, как ты смогла его простить, — сказала Полина.

С ее кожей явно было что-то не в порядке. Рубцы сошли, но остались маленькие темные пятна на щеках, напоминающие крапивницу, только сероватого, а не красного цвета.

— Мне его жаль, — сказала Вера. — С самого начала было ясно, что Зоя положила глаз на его комнату. Она использует его. Просто не хочет жить со своей семьей, вот и женила на себе Герша.

«Интересно, это она сама придумала или Аарон заставил ее поверить в подлый Зоин план? А может, он и себя в этом убедил? Во всяком случае, вариантов несколько».

Пока Нина размышляла, Полина посмотрела на часы и сказала:

— Пора идти.

Сегодняшний день — их единственный шанс посмотреть достопримечательности, точнее, походить по магазинам. Хотя выходить за границы советского сектора запрещалось, американский, французский и британский секторы находились так близко, что здесь можно было купить недоступные товары.

— Я уведомлю Арво.

Молодой человек был комсомольским работником, приставленным к находящемуся на гастролях коллективу. Полагалось ставить его в известность о своем передвижении по городу.

— Пусть сам догадается, где мы, — сказала Нина.

Существовала большая вероятность того, что в холле гостиницы им встретится кто-нибудь из группы восточногерманских сопровождающих, которых они видели вчера на приеме, организованном в честь артистов Большого театра, и которые, судя по всему, постоянно находились неподалеку.

Но внизу никто их не встретил. Балерины сдали ключ от номера суровой женщине за стойкой у лифта и вышли из гостиницы под серое, затянутое облаками небо. Вера только пожала плечами, а Полина заметно расслабилась, и они пошли по полого спускающейся вниз улице. Нина ловила заинтересованные взгляды прохожих и сначала решила, что они выделяются в толпе одеждой, хотя она вроде ничем не отличалась от той, в которую были одеты немцы. Нет, дело было не в одежде, не в том, что они русские, а в их манере держаться. У них осанка балерин и грациозная поступь. Волосы у всех троих собраны на макушке. Особенно выделялась Полина, чья манера ходить очень напоминала четвертую позицию. Танец стал частью ее натуры. Нина заметила, что каждая из них ходит по-своему. У Полины походка самоуверенная и немного неестественная. Вера двигается от бедра, носки вытянуты вперед, и походка у нее легкая. Нинина осанка отличается прямотой и кажущейся расслабленностью. Голова горделиво держится на длинной шее. Плечи отведены назад. Спина прямая, как вертикальная линия. Полная противоположность людям, спешащим по своим делам. Все они сутулятся, словно от холода или под тяжестью повседневных забот.

Почти без труда они нашли магазин балетного платья, который им рекомендовали. Больше всего они мечтали приобрести нейлоновые трико, которые в отличие от выпускаемых советской промышленностью шелковых не вытягиваются на коленях. Но трико не оказалось в наличии, поэтому они запаслись пятновыводителями и пудрой для лица. Продавец дал им адрес магазина, в котором они смогут купить все, что нужно. Понимающе прищурившись, он махнул рукой в сторону ближайшей станции метро и на ломаном русском языке, помогая себе жестами, объяснил, как добраться до магазина.

Садясь в поезд подземки, они чувствовали себя авантюристками. Вагон был переполнен, пришлось стоять. Через две остановки после объявления названия станции в громкоговорителе раздался официальный голос, произнесший довольно длинную фразу на немецком. Большинство пассажиров устремились к дверям.

— Вы поняли, что он сказал? — забеспокоилась Полина.

Из всего Нина поняла только два слова, которые уже слышала раньше на официальном мероприятии, организованном вчера в честь артистов Большого театра: «demokratischen Sektoren».

Только когда двери закрыли, она догадалась о значении объявления. Ее сердце бешено забилось, но Нина промолчала. Поезд тронулся. Следующая станция та, о которой им говорил владелец магазина. Вместе с подругами Нина вышла на платформу.

Из подземного перехода они поднялись на ярко освещенную улицу. В витринах магазинов горели неоновые вывески. Повсюду установлены огромные красочные рекламные щиты. Таких Нине еще не доводилось видеть. И много людей. Их одежда показалась ей наряднее, чем у немцев, которых она видела прежде.

— Вот о чем объявлял диктор, — сказала Нина.

На лицах подруг было написано понимание.

— Нам нельзя сюда! — испугалась Полина.

— Мы не специально, — прошептала Вера, удивленно оглядываясь.

Люди вокруг выглядели благодушными и спокойными. Нигде ни следа битого кирпича. Здания, хотя и хранили напоминания о прошедшей войне, выглядят чище и куда лучше освещены, чем в «demokratischen Sektoren».

— Поскольку мы все равно здесь, идемте за покупками, — предложила Нина.

Она старалась, чтобы ее слова звучали уверенно, но из памяти не шли инструкции Арво и восточногерманских товарищей: ни в коем случае нельзя пересекать границы «demokratischen Sektoren», а то приспешники западного капитализма могут их похитить. Пытаясь сохранять хладнокровие, Нина прочла записанный на листке бумаги адрес нужного им магазина. Вера сверилась по карте.

— Нам сюда! — сказала она, увидев указатель с названием улицы.

Нина и Полина, глядя на схему Берлина, последовали за ней.

На углу Вера внезапно остановилась. Перед ними был киоск с овощами и фруктами. Сбоку, словно в сказке, высилась гора ярко-желтых бананов.

Полина и Вера стояли и смотрели на чудо, а Нина, взяв себя в руки, оглянулась по сторонам. Люди равнодушно шли мимо, ничуть не удивляясь ни бананам, ни рекламным щитам, ни ярко освещенным витринам. Всюду слышалась непринужденная болтовня, постукивание добротной обуви по асфальту. Куда ни глянь — довольные лица…

— Пойдемте, — отворачиваясь от бананов, сказала Вера.

Нина с трудом поборола соблазн потратить деньги не на трико, а на великолепные экзотические плоды.

— Может, пройдем здесь? — указывая на узкий переулок, предложила Полина.

В конце концов, они не делают ничего предосудительного, просто хотят купить вещи, необходимые им для работы.

Магазин оказался крошечной лавочкой без вывески. Внутри — парики, трико, ткани, о существовании которых они и представления не имели. Помимо бижутерии там продавались настоящие драгоценности, духи, кофе в зернах и английские сигареты. Владелицей магазинчика оказалась пожилая женщина с заплетенными в косу седыми волосами. Кроме нее, здесь не было никого.

Они растерялись, не зная, на что решиться. Нина купила отрез ткани для мамы, сигареты Виктору и трико для себя, а Вера и Полина все пересматривали товары. Хозяйка магазина, давая Нине сдачу, сунула ей в руку клочок бумаги:

— Может, пригодится.

Голос у нее был мягким, немецкий акцент едва слышен. Нина решила, что ей почудилось, но настойчивость пожилой женщины убедила ее. Она была настолько ошарашена случившимся, что только кивнула и положила записку вместе со сдачей в карман.

— Посмотри-ка! — крикнула ей Полина из противоположного угла.

В руке у нее были карманные часы.

— Это подарок Сергею!

Клочок бумаги в кармане обжигал пальцы Нины, словно зажженная спичка или тлеющие угли. Сердце ее бешено билось. Чтобы успокоиться, Нина подошла к Полине.

— У тебя с ним серьезно? — стараясь не выдать своего волнения, спросила она.

— Он такой замечательный, Нина! Я так счастлива!

Полина спросила, сколько стоят часы. Пока она расплачивалась, Нина думала о записке, лежащей в кармане. Что в ней и зачем хозяйка магазина дала ее Нине? Почему именно ей, а не ее подругам? Любопытство терзало душу, но она не осмеливалась заглянуть в нее.

Купив все, на что хватило денег, балерины направились прямиком к метро. Чувство вины довлело над ними. Нина старалась не глазеть на ярко освещенные витрины магазинов, на невиданные ткани, из которых были сшиты пальто и шляпы прохожих. Она стыдилась своего любопытства. Увиденное пошатнуло веру в то, чему ее учили. Почему «приспешники западного капитализма», о которых ей столько говорили, выглядят такими довольными и добродушными? Почему на улицах не лежат горы оставшегося после войны кирпича и всюду торгуют бананами? Очередей и сутолоки тоже не было видно.

Сев в поезд, идущий в обратном направлении, Нина почувствовала огромное облегчение. Только выйдя из станции метро и направляясь к гостинице, Нина осмелилась шепотом сказать своим спутницам:

— Смотрите, та женщина идет за нами.

Она заметила слежку еще по дороге из магазина.

Не оборачиваясь, Вера спросила:

— В серой шляпе?

— И ты тоже ее видела?

Нину бил нервный озноб. А если слежка напрямую связана с запиской в ее кармане? А как насчет Веры и Полины? Они тоже получили по записке, когда расплачивались? Или владелица магазина выбрала Нину только потому, что она первой подошла к ней? Нине ужасно хотелось расспросить подруг, но она не осмелилась.

— С нашей стороны это было всего лишь простительное недоразумение, — стараясь успокоиться, сказала она. — Если эта женщина на самом деле следит за нами, она уже все поняла. Мы просто ездили за покупками.

— А если она решит, что мы пытались скрыться? — негромко спросила Вера.

— Нет! — с апломбом заявила Полина. — С какой стати нам бежать за границу?

При этом она выглядела испуганной и растерянной. Ведь и она тоже видела, как живут «по другую сторону», видела зрелые желтые бананы и людей, которые шли мимо так, словно в этом нет ничего удивительного.

Нина подумала о Софии, солистке Большого театра, которую в последнюю минуту сняли с гастролей. Ходили слухи, что у нее в Западном Берлине живет какая-то родня. Теперь-то Нина поняла, в чем дело…

— Все знают, что бежать на Запад — полное безумие! — нервничая, заявила Полина.

Она выглядела бледнее, чем обычно. Темные пятна на скулах проступили с необыкновенной четкостью.

— Меня волнует состояние твоей кожи, — сказала Нина.

Глаза Полины забегали.

— Дядя Феликс сказал, что со временем все придет в норму, — сказала она. И чувствуя неловкость из-за того, что речь зашла о ней, добавила: — Надо быть идиоткой, чтобы хотеть жить на Западе!

— Если сбежать, тебя найдут и переломают ноги, — спокойным голосом заметила Вера.

Полина еще больше перепугалась.

— Нет разницы, куда бежать, — продолжала Вера, — они найдут повсюду. Их агенты везде, по всему миру. И что делать в чужой стране, где мы никого не знаем? Со сломанными ногами танцевать мы все равно не сможем.

Нине доводилось слышать подобное не раз. Она не понимала, к чему такая жестокость. Зачем калечить простую балерину, словно она предатель из советской разведки? Она подавила в себе желание оглянуться на женщину в серой шляпке.

— Боюсь, это моя вина, — дрожащим голосом сказала Полина.

— О чем ты?

— Моя вина, что эта женщина следит за нами. — Полина замедлила шаг. — Зачем мне все это?! Я всего лишь балерина. У меня мало друзей. Никто не доверяет мне своих секретов.

— Не останавливайся, — сказала Вера.

Нина не могла понять, к чему клонит Полина.

— Тебе приказали писать доносы? — шепотом осведомилась Вера.

Такое случалось довольно часто, даже в театральном мире. Людей «просили» информировать компетентные органы обо всем и обо всех. Нина знала нескольких человек, от которых следовало держаться подальше. Они были моложе ее и находились на вторых ролях — исполнительницы характерных танцев или вечные корифейки, не способные самостоятельно стать ведущими балеринами. Информирование компетентных органов могло помочь им в этом, поэтому они и подслушивали чужие разговоры. Нина знала о существовании доносчиков, но не думала, что это когда-нибудь коснется непосредственно ее. В конце концов, она не сделала ничего незаконного.

Вера сердито покусывала губы.

— Вы ведь меня знаете, — сказала Полина. — Я ко всем отношусь хорошо. Меня это все так угнетает.

Нина бросила на нее понимающий взгляд. Теперь ясно, отчего Полина постоянно нервничает, откуда у нее эти странные пятна на лице.

— Что ты им сообщала? — спросила она, терзаясь догадками, о чем могла писать в своих доносах Полина.

Как вообще узнать, что человек способен совершить что-то предосудительное?

— Я отделывалась общеизвестными фактами, — прошептала Полина, — только меня все время ругали за то, что я не исполняю свой долг.

Она расплакалась.

— Но если ты писала правду, чего еще от тебя требовать? — спросила Нина.

Верино лицо окаменело.

«Может, Полина что-то не так поняла? — думала Нина. — Может, ей просто показалось, что от нее хотят большего? Она всегда такая услужливая». Потом ее пронзила новая мысль: «А не могла ли я ляпнуть чего-нибудь лишнего?»

Нина вспомнила, как смеялась над речами Сталина. Даже сегодня она неодобрительно отозвалась об Арво. Она попыталась вспомнить, что конкретно сказала и как ее слова будут выглядеть на бумаге, если Полина их передаст. А еще был клочок бумаги, который сунула ей в руку хозяйка магазинчика.

— Я не причастна к тому, что Софию не пустили с нами! — воскликнула вдруг Полина. — Честно, это не я! Я никому не желаю вреда… никому…

Нинины руки дрожали.

Вера шикнула на Полину, приказывая ей вести себя потише.

— А Сергей тебе помочь не может? Он поговорит с нужными людьми, и тебя снимут с крючка. Больше не будешь писать доносы. Это ведь его работа.

— Его работа? — удивленно спросила Нина.

— Он сотрудник госбезопасности, — упавшим голосом ответила Полина.

Прежде чем Нина успела спросить о роде деятельности Сергея, Вера сказала:

— У него должны быть связи. Наверняка он знает нужного человека.

— Но я не могу жаловаться! Сергей решит, что я не хочу помочь ему и его товарищам в их трудной и важной работе. Он может во мне разочароваться.

— Ты балерина, а не осведомитель, — сказала Нина.

— Может, я его попрошу… — сквозь слезы прошептала Полина. — Я его люблю, по-настоящему люблю… Я не хочу портить наши отношения… Мне это самой противно. Надоело писать доносы.

Она расплакалась.

Они дошли до гостиницы. Вера открыла перед рыдающей Полиной дверь, а Нина, порывшись в сумочке, выудила оттуда носовой платок и брызнула на него одеколоном. Женщина в серой шляпке и шарфе осталась на улице.

Вера подвела Полину к стулу, стоявшему в вестибюле гостиницы.

— Закрой глаза и сделай глубокий вдох, — сказала Нина, прижимая платок к Полининому лбу. — Сейчас тебе полегчает.

Спустя несколько часов, заполненных танцами, душем и едой, Нина смогла наконец прочитать записочку, которая лежала в кармане ее пальто. Печатными буквами там было выведено: «Паспорта, документы Эрнст 09-14-34-752».

Григорию Солодину исполнился двадцать один год, и он провел много времени за изучением поэзии Виктора Ельсина. Он часто открывал виниловую дамскую сумочку и рассматривал ее содержимое — фотографии и письма. Кулон свято хранил свою тайну. Григорий прочел все, что смог найти, о Ельсине и Ревской, пытаясь сложить кусочки головоломки. А потом пришло разочарование: он услышал насмешку в голосе профессора Большие Уши и увидел, несмотря на весь проявленный им такт, сердитые зеленые глаза Нины Ревской.

Впрочем, его старания не пропали даром: Григорий нашел тему для своих научных изысканий. Представитель соцреализма, советский поэт Виктор Ельсин вскоре принес ему грант и первую поездку в Россию. В Москве, опираясь на адрес и почерпнутую в свидетельстве о рождении информацию, он принялся за поиски. Безрезультатно. Еще никогда Григорий не испытывал такого разочарования. Он даже не смог добиться того, чтобы ему показали нужные документы. Через два года, уже в качестве преподавателя, сопровождающего группу студентов по академическому обмену, он повторил попытку. Трудности сбивали Григория с толку. Все утро первого дня он ждал, пока дородная дама в архиве актов гражданского состояния закончит заниматься своими делами и обратит внимание на него. Пока он объяснил, зачем пришел, выяснилось, что наступил обеденный перерыв. Когда через несколько часов она вернулась и застала ожидающего Григория, то заявила, что любые записи, которые можно найти, по какой-то необъяснимой причине будут доступны лишь с девяти до половины одиннадцатого утра. Григорий пришел на следующий день в назначенное время, но женщины не оказалось на работе, и ему сказали, что, поскольку только она занимается актами гражданского состояния, ничем помочь ему не могут. На следующий день оказалось, что учреждение по непонятной причине закрыто.

— Сегодня у тебя мрачное настроение, — сказала Эвелина, когда они подъезжали в «ауди» Григория к дому Роджера и Хоан Томсон. — Не волнуйся, надолго мы там не задержимся.

— Извини. Я просто кое-что вспомнил…

Эвелина сочувственно посмотрела на него. Возможно, она решила, что Григорий вспоминает покойную жену. Она проявляла невиданное терпение со Дня святого Валентина, даже сказала, что рада тому, что они «не спешат».

Первое марта. Холодный субботний вечер. Ежегодная факультетская вечеринка, посвященная Международному женскому дню, проходила в доме Томсонов. (Конечно, праздновать следовало восьмого марта, но на следующей неделе начнутся весенние каникулы и многие преподаватели разъедутся.) Причина приглашения Григория и его спутницы была проста: кабинет Хоан, преподававшей французский и вьетнамский языки, находился на том же этаже, что и кабинет Григория. Вьетнамка одевалась агрессивно-сексуально, почти вульгарно. Несмотря на плохую кожу и льдинки в узких карих глазах, Роджер считал Хоан очень сексапильной. Она использовала много косметики и носила облегающую одежду, открывающую для чужих глаз куда больше, чем осмелились бы открыть другие преподавательницы. Все — за исключением, пожалуй, Эвелины, которая разбиралась в моде, — считали Хоан университетским секс-символом. Даже на вечеринки, подобные той, на которую Они сейчас ехали, большинство преподавателей приходили в сапогах, мешковатых свитерах с высокими воротниками и парках, пригодных почти для любого времени года, — такая одежда вполне подойдет для пешего перехода через Гималаи. Эвелина была исключением: шелковая безрукавка, элегантная черная юбка и кожаные сапоги на высоких каблуках.

Когда Эвелина предложила ему автомобильный пул[38], Григорий с радостью согласился. Вот и теперь, попросив подвезти ее к Томсонам, она апеллировала к этой договоренности, словно фраза «Поедем на вечеринку вместе?» противоречит «неторопливости» развития их отношений. Семантические нюансы, впрочем, не будут иметь никакого значения для их коллег, которые начнут перешептываться за их спинами.

«Ладно, ничего страшного».

— О боже, я и забыла, что здесь принято снимать обувь! — с удрученным видом пошутила Эвелина.

В прихожей на расстеленных газетах стоял ряд грязных сапог, кроссовок и галош с соляными разводами. Просторная квартира Томсонов находилась на Мэдфилд-стрит. Из-за камина в холодное время года там часто пахло дымом.

— Без сапог я не произведу должного впечатления, — добродушно смеясь, сказала Эвелина.

Она расстегнула свои элегантные сапожки и сбросила их. Григорий молча снял легкие мокасины. Хотя он был согласен с Эвелиной в том, что заставлять своих гостей снимать обувь не очень гостеприимно, что-то помешало ему поддержать ее. Без сапог Эвелина выглядела на добрых три дюйма ниже. На ногах — полупрозрачные чулки.

— Прошу, — открывая дверь, сказал Григорий и, чувствуя себя виновным в нехватке благородства, пропустил Эвелину вперед.

— Добрый вечер! — приветствовал их Роджер и протянул Эвелине букетик роз в бутонах.

Это тоже было частью традиции. Каждой женщине — букет цветов. По стереосистеме — только певицы, никаких певцов. У двери — декларация празднования Международного женского дня и ящичек для сбора пожертвований в пользу Женского фонда Америки.

— О-о… Теперь я смогу их нюхать, — осторожно прикалывая букетик себе на грудь, сказала Эвелина.

Роджер повесил их пальто на вешалку.

— Спасибо, Роджер!

Остальные гости в теплых носках и мешковатых свитерах стояли кружком, попивая домашний кофейный ликер Роджера.

«Как грустно», — подумал Григорий, хотя и его брюки не мешало бы погладить.

Новоанглийская зима… Но Кристина в свою последнюю долгую зиму не впала в апатию и не перестала следить за собой.

— Эвелина, вы сегодня просто обворожительны, — сказал Роджер.

Он был прав. Мерцание шелка блузки гармонировало с сиянием ее глаз. Эвелина выглядела гордой и изящной на фоне одетых в толстые свитера гостей.

— Вы знаете, где сигары. Вино и кофейный ликер — там, а здесь — чем перекусить, — указывая на сервированный столик у окна, сказал Роджер. — О, меня зовет подруга!

Он поспешил к Хоан. На вьетнамке было обтягивающее платье, ткань которого, казалось, прилипала к лобку.

Григорий обрадовался, что не пришлось разговаривать с Роджером. Он терпеть не мог этого социолога, специализирующегося на изучении претенциозно одетых людей в качестве «социального импульса». В его поведении чувствовалась фальшь. Роджер ездил волонтером благотворительной образовательной организации в Азию и ужасно гордился тем, что взял в жены молодую азиатку, вообразившую себя великой соблазнительницей. Он был практичным человеком. Блестящий галстук и добротный костюм свободно сочетались у Роджера с кроссовками фирмы «Конверс», высокие голенища которых затягивались шнурками. В хорошую погоду он приезжал на работу на старом трехскоростном велосипеде фирмы «Швинн». Роджер потратил месяцы на поиски подходящего ретро-велосипеда и наконец заказал его в Чикаго. Даже его квартира была рассчитана на то, чтобы производить соответствующее впечатление. В ней африканские ритуальные маски и вьетнамские водяные марионетки чередовались с цирковой афишей, транспортной картой Лондона и сделанными в кабинке «Поляроида» снимками, на которых Роджер и Хоан с притворным задором корчили рожи. На книжном шкафу в гостиной были выставлены на всеобщее обозрение альбомы Джоан Баэз[39], Лоры Ниро[40], Патриции Смит[41] и Джоан Джетт[42]. При этом каждому было ясно, что вся музыка проигрывается на подключенном к динамикам ай-Поде, стоявшем в углу комнаты.

— У них хоть есть проигрыватель для пластинок? — раздраженно спросил Григорий.

— Пластинки — часть интерьера, — толкнув его локтем, сказала Эвелина. — Перестань ворчать.

— Ворчание — неотъемлемая часть моего характера.

Он наполнил бокал домашним ликером и протянул его Эвелине.

— О-о, неплохо! Попробуй, Григорий. Здравствуйте, Золтан!

— Kezét csólom[43], — поцеловав Эвелине руку, сказал венгр.

Григорий пожал ему руку.

— Должен признать, Золтан, я удивлен, что вижу тебя здесь.

Поэт всегда подчеркивал, что у него нет времени на «околонаучные мероприятия, где все стараются показать друг другу свое превосходство».

— Я решил прийти. Это уже в последний раз.

— О чем ты?

После смерти Кристины Григорий не мог не разволноваться, услышав такое от друга. А вдруг врачи нашли у него неизлечимую болезнь?

— Т-с-с… — оттянув его от стола с напитками, прошептал венгр. — Это мой последний год на факультете. Я говорю это пока только тебе. Ты ведь заведующий кафедрой, так что должен узнать первым. Пожалуйста, не говори никому. Не хочу, чтобы все решили, что необходимо устроить по этому поводу прощальную вечеринку, церемонию или еще какую-то фигню. Никаких торжеств.

У Григория были сильнейшие сомнения насчет подобного поведения своих коллег и членов университетской администрации. Вряд ли они станут из кожи лезть, чтобы сделать Золтану приятное.

«Надо подумать, как выразить ему свою признательность», — решил Григорий.

— Поверь мне, — продолжал Золтан, — так будет лучше. Просто уеду тихо ночью, и все.

— Куда же вы от нас уедете?! — сказала Эвелина, и Григорий понял скрытый подтекст ее слов.

Университетская среда с ее непоколебимой верою в интеллект и интеллигентность была единственным местом на земле для таких людей как Золтан, чье преклонение перед искусством будет вызывать непонимание со стороны «простых смертных». В конце концов, университеты являются в некотором смысле музеями, где люди, подобные Золтану, люди, которые не смогли бы приспособиться к внешнему миру, преспокойно живут десятки лет, до глубокой старости, занимаясь избранными ими отвлеченными материями.

— Я планирую вернуться домой, — сказал Золтан.

— Домой? — переспросила Эвелина, но Григорий понял, о чем речь.

— В Венгрию. Домик на берегу озера Балатон ждет меня.

— И давно ты это задумал? — с ноткой обиды в голосе спросил Григорий. — Мне тебя будет очень не хватать.

Это не было пустой фразой. С кем еще он будет спорить о Малере[44], сравнивать переводы Бодлера[45], жаловаться на ужасающий уровень прозы, что печатается в «Нью-Йоркере»? Золтан доводил себя до исступления из-за каждого дурацкого книжного обозрения, опубликованного в «Таймс». При этом его не особенно волновало, кто автор книги и о чем она. Он звонил Григорию, чтобы сообщить, когда и где будут транслировать ту или иную запись какого-то из произведений Шумана. Если кто-нибудь из студентов имел несчастье заявить, что ничего не знает о Дягилеве, Бродском или Ванессе Белл[46], Золтан приходил в неистовство.

— Мне тоже, — соблюдая приличия, поддержала Григория Эвелина.

— Поскучаете-поскучаете и успокоитесь. — Золтан дрожащими руками налил себе скотч. — Как по мне, то сейчас самое время вернуться домой.

— Я и понятия не имел, что ты такое планируешь.

— Ничего я не планировал. Просто когда я начал пролистывать старые дневниковые записи, то вспомнил многое из того, о чем не вспоминал уже долгие годы. Забавно, правда? В Рождество я наблюдал через окна автобуса за людьми, украшавшими елки, и вспомнил завернутые в мятые обертки леденцы, которые в детстве вешал на елку. Не поверишь, но я не думал о них уже много лет. Целый день я пытался и не мог вспомнить, как называются эти конфеты по-венгерски. Тогда-то я и понял: пора возвращаться домой.

Григорий кивнул. Он и сам испытывал подобные чувства, но не мог решить, какое место следует считать своим домом. После смерти Кристины он подумывал о переезде, но потом решил остаться в Бостоне, однако перебраться из большого дома в кондоминиум[47].

— И как называется рождественская конфета? — спросила Эвелина.

— Szaloncukor!

Григорий заметил ликование в глазах Золтана.

— Я думаю, интересно вернуться в края, откуда вынужден был бежать много лет назад, — продолжал венгр. — Теперь я могу говорить все, что думаю, без риска для жизни. Живя здесь, я забыл, как чувствует себя человек, над которым нависла смертельная опасность из-за опрометчиво сказанного слова. Быть интеллектуалом, понимать, что на самом деле происходит в стране, было во времена моей молодости крайне опасно. Быть тем, кто ты есть, значило постоянно оглядываться, всегда быть начеку.

Григорий задумался. Золтан не был гигантом от литературы, скорее его деятельность можно сравнить с подстрочным примечанием к списку великих побед культуры над тоталитаризмом. Как литературному душеприказчику поэта Григорию выпадает редкая удача самому стать причастным к этой борьбе, если, конечно, он сможет найти переводчика и издателя поздних работ Золтана. Поиски займут много времени, но для чего, в конечном счете, дана жизнь, если не для этого?

— Эта страна долгие годы была мне вторым домом, но этот дом, смею заметить, не из комфортных. Не уверен, что когда-нибудь смогу почувствовать себя в Америке не иностранцем. Сегодня утром я читал свои записи… Не знаю, Эвелина, говорил ли вам Григорий, что я пишу воспоминания на основании своего дневника… Так вот, я перечитывал записи, сделанные мною после приезда в Штаты. Тогда я обращал внимание на такие вещи, о которых сейчас и не задумываюсь. До переезда в Америку я долгое время жил в Лондоне и даже не представлял, насколько британцы и американцы не похожи. Как только я сошел с трапа самолета, эта непохожесть сразу же бросилась мне в глаза.

— И в чем она? — спросила Эвелина.

— Ну, все куда-то спешат, жестикулируют. Все в этой стране находятся в состоянии постоянной спешки.

— А что, в Англии никто никуда не торопится?

— Британцы не демонстрируют свои эмоции на людях. Американцы несдержанны. Они клянутся, ругаются и похлопывают друг друга по спине. До приезда в Штаты я ничего подобного не видел.

Григорий кивнул, вспоминая собственную реакцию.

— Я испытал настоящий шок при виде американских домов, — сказал он. — Никогда не забуду изумление, которое почувствовал при виде разбросанных по пригороду огромных зданий. Я не верил, что такое возможно. Там были комнаты, в которых никто никогда не жил. Владельцы называли их комнатами для гостей.

Золтан согласно кивал головой.

— Эта страна была радушной хозяйкой, но я всегда чувствовал себя здесь гостем. Ты меня понимаешь?

— Да, понимаю, — сказал Григорий. — Мне тоже здесь не всегда уютно.

— Вы эгоисты, — улыбнулась Эвелина.

— Что касается эгоистов, то я знаю одного, — сказал Золтан. — Я только что прочел воспоминания Берлиоза. Давайте поговорим об эго.

Он начал говорить о книге, но Эвелина прервала его:

— Не хочу показаться невежливой, но у меня замерзли ноги. Вы можете продолжать, а мне надо перебираться на ковер.

Григорий заметил, что она дрожит.

— Бедняжка, — сказал Золтан. — Идите согрейтесь.

Проводив Эвелину взглядом, Григорий почувствовал укоры совести. Нельзя оставлять ее одну. Без сапожек она выглядит такой беззащитной! Он винил в этом не только Роджера и Хоан, но и себя. Как ей, должно быть, трудно с человеком, который не хочет «спешить».

К столику с напитками подошла Натали Тьерри, профессор-социолог, и Золтан начал рассказывать им о первых любовных приключениях молодого Берлиоза. Вскоре Григорий потерял нить повествования. Он думал о Дрю Брукс. Она звонила ему вчера. К сожалению, он прослушал записанное на автоответчик сообщение слишком поздно, рабочее время давно закончилось. Ему нравились мягкие нотки ее голоса. Дрю извинилась, что не позвонила раньше, неделя выдалась на редкость загруженной. Она только что вернулась из отпуска и теперь вынуждена много работать… Григорию импонировали ее уверенность, энергичность и независимость. Его восхищало даже то, что вместо электронной почты она предпочитает звонить по телефону. Слишком уж много людей в наши дни боятся общаться с незнакомым человеком по телефону.

«Я прочла ваши переводы, — под конец заявила Дрю Брукс, — и хотела бы обсудить кое-что».

Григорий почувствовал глубокое облегчение. Две недели молчания закончились. Он уже начинал думать, что, получив книгу, Дрю решила: будет неудобно, если она встретится с Григорием прежде, чем прочтет ее. Или, возможно, стихи оставили ее равнодушной. Или она вообще их не читала. Прошлый месяц Дрю занималась вопросами, связанными с жизнью и коллекцией ювелирных украшений Нины Ревской, так что стихотворения Ельсина должны были вызвать у нее определенный интерес. Согласно кивая, пока его коллеги обсуждали Берлиоза, Григорий размышлял над тем, стоит ли рассказать Дрю всю правду о кулоне, стихах, письмах и фотографиях из виниловой женской сумочки. Просто выложить ей все. Пусть использует при написании своего каталога, памфлета или как там оно называется. Она уже читала стихи. Наверное, ей будет любопытно сравнить их с письмами…

Нет. Нет. Но почему «нет»? Он может показать ей письма. Но почему она должна заинтересоваться? Никому ведь не интересно. Немного подумав, Григорий решил, что Дрю, возможно, станет исключением.

К нему подошел Билл Мур и, качая головой, принялся комментировать недавний ультиматум президента.

— Надеюсь, они начнут демонтировать свои ракетные установки, — из желания поспорить с Биллом заявил Григорий. — Возможно, Хусейн одумается.

— Ага, а «Ред Сокс» станут чемпионами, — покачав головой, сказал Билл Мур, а потом, как обычно, пустился в утомительную для слушателей критику президента. — Осталось потерпеть еще один год этого безумия, и мы от него избавимся.

Григорий что-то отвечал собеседнику, вполуха слушал, что говорит ему Билл Мур, но душой был далеко отсюда. Он потерял интерес к этим людям. Ему не о чем было разговаривать с коллегами. Когда это случилось? После смерти Кристины или недавно? Он слишком задержался на кафедре, из года в год читая одни и те же предметы, посещая одни и те же научные конференции, публикуя статьи о Викторе Ельсине и его окружении. Теперь вся эта бурная деятельность казалась лишенной смысла. Даже его коллеги, которых он когда-то считал своими друзьями, на самом деле таковыми не были.

Билл, должно быть, заметил его отсутствующий взгляд, извинился и отошел. Между тем Натали и Золтан, поговорив о корриде и Билле Холидей[48], принялись за творчество Малларме[49] и Верлена[50]. Григорий слушал их, но в дискуссию не вступал.

«Надо поговорить с Эвелиной», — сказал он себе.

Она стояла неподалеку, разговаривая с преподавателем социологии по имени Адам. У него была атлетическая фигура и светлые волосы, как у Эвелины. В дырочку у нее на чулке выглядывал большой палец. Даже отсюда Григорий видел, что ноготь покрыт темно-красным, поблескивающим на свету лаком. Похоже на свежую ссадину. Эвелина казалась довольной, но скрещенные на груди руки выдавали чувство дискомфорта и тревоги. Григорий почувствовал прилив нежности. «Можно по-разному любить человека, — сказал он себе. — Существуют разные виды любви». Снова наполнив стакан ликером, он подошел к Эвелине.

Восьмое марта. Выходной день, но только не для Нины. Обычно мужчины дарят на Восьмое марта цветы, а Виктор подарил ей маленькие золотые часики. Самый красивый и в то же время практичный предмет, какой она видела в жизни. Швейцарская работа. Виктор купил их во время командировки во Францию. Цепочка браслета обхватывала запястье, словно змейка. Переливающийся на солнце циферблат был таким крошечным, что Нине приходилось подносить его к глазам. Олицетворение роскоши, граничащей с бесполезностью.

Во время репетиций Нина часики снимала. Сейчас она, положив их на запястье, пыталась застегнуть браслет.

— А вот и ты! — сказала Вера, застав Нину в гримерке. Она уже переоделась и была готова идти. — Сегодня утром Гершу звонили из секретариата Сталина. — Вера запнулась, словно и сама не верила в такую возможность. — Ему приказали прибыть в Кремль.

Нинины глаза от удивления стали круглыми.

— Зачем?

Вера покачала головой.

— Ничего хорошего… Хотя кто знает? — с отчаянием и надежной сказала Вера.

— Когда назначена встреча?

— Не знаю точно… Сегодня после обеда… Я не могу пойти к нему домой, вдруг Зоя сейчас там.

— Я попрошу Виктора… Мы можем зайти к нему вместе. Я узнаю, что к чему, и сразу тебе сообщу, хорошо?

Вечером они зашли к Гершу. Там их встретила сердитая и встревоженная Зоя. Наконец вернулся Герш. Вид у него был усталый, но совсем не испуганный.

— Что случилось? — бросилась к нему Зоя. — Ты встречался с ним? Что он тебе сказал?

— Нет, я разговаривал с его секретарем. Точнее, он зачитывал мне постановление комитета.

— Что за постановление?

— Ничего нового, — внезапно расстроился Герш. — Вот посмотри.

Он протянул жене лист бумаги с текстом постановления.

Зоя схватила документ, и Нина с Виктором, заглядывая ей через плечо, принялись читать. Это было постановление, подписанное заместителем председателя Комитета по культуре при поддержке Совета министров СССР, гласящее, что гражданин Герш исключен из Союза композиторов СССР.

Зоины завитушки задрожали, когда она тряхнула головой.

— Это все из-за бельканто[51]. — Нине и Виктору она пояснила: — Вы ведь знаете, он так любит Россини!

Ее голос звучал по-деловому сухо. Чуть повысив тон, она сказала:

— Я ведь просила тебя избавиться от пластинок Доницетти[52]!

— Да, сударыня!

Зоя выглядела скорее возбужденной, чем рассерженной.

— Это какая-то ошибка! Не волнуйся, все разъяснится.

Удивительно, но ничто, похоже, не могло напугать или привести Зою в уныние. Ее не могло смутить или озадачить то, что происходило вокруг. Нина, напротив, многого не понимала. И дело было даже не в недавних гонениях на Герша. Раньше Нине казалось, что она разбирается в людях и знает, кому можно доверять. Теперь же она начинала сомневаться в своей прозорливости. В прошлом месяце, в Берлине, Полина рассказала им о том, что ее «просят» доносить на подруг. Потом еще эта записка от хозяйки магазина… Нина все думала, рассказать ли о ней Полине и Вере. Или записка предназначена только для нее? Неужели она похожа на человека, который хочет покинуть родину? А может, в ее глазах есть что-то такое, что подсказало той женщине: «Вот та, кто жаждет сбежать из своей страны. Она достаточно умна, чтобы решиться на такой шаг». Сотни раз Нина задавалась вопросом, не получили ли ее подруги по записочке с подобным содержанием. В конце концов она скатала клочок бумаги в шарик и засунула его в уголок одного из отделений своей косметички. Нина не решилась показать записку кому-то еще, особенно после того как узнала о доносах Полины.

Женщина, следившая за ними в Берлине, оказалась сотрудницей восточногерманской службы безопасности. Она доложила Арво о том, что они вопреки запретам пересекли границу с Западным Берлином. Трех нарушительниц грубо отчитали перед общим собранием выехавшего на гастроли коллектива Большого театра. Потом им прочли «лекцию», в которой подчеркивалось, что в Западном Берлине нет ничего, чего они не смогли бы приобрести в «demokratischen Sektoren», а приспешники капиталистов спят и видят, как бы похитить трех советских балерин. Нине, Вере и Полине пришлось стоять перед товарищами и объяснять свой проступок тем, что их намеренно заманили в капиталистический мир, но они, к счастью, смогли выбраться оттуда и больше ни за что на свете не рискнут оказаться в «недемократическом» мире.

Какая ложь! Какая мелочность! Они проехали всего-то две лишние станции в метро. Наверняка многие знают правду. Полина говорила, что надо быть сумасшедшей, чтобы решиться бежать на Запад, даже попытаться бежать. Если убежишь, тебя найдут и переломают ноги…

Теперь Зоя убеждала Герша написать письмо покаяния.

— Я тебе помогу, — убеждала она мужа. — У меня неплохой стиль.

Герш, еще раз пробежав глазами постановление, сказал:

— Не уверен, что Сталин вообще видел этот документ.

Зою охватил благоговейный страх. И неудивительно. Она восхищалась гениальностью великого вождя. К примеру, на стене, где раньше висело маленькое овальное зеркало, теперь красовалась вставленная в рамку вырезка из прошлогодней «Правды»:

Если вы столкнулись с трудностями и засомневались в себе, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и вы обретете необходимую уверенность. Если вы устали на работе, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и усталость как рукой снимет. Если вы планируете что-нибудь великое, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и ваш план осуществится. Если вы ищите решение трудной задачи, подумайте о нем, подумайте о товарище Сталине, и решение найдется.

— Извините, но у меня назначена встреча, — чувствуя себя неловко, сказала Нина. — Мне пора. Увидимся дома, Виктор.

С явным облегчением Нина вышла из комнаты. Ее сердце сжалось, когда она подумала о плохой новости, которую придется сообщить Вере.

В понедельник утром Григорий первым делом отправился к Дрю.

Она встретила его улыбкой, поднялась из-за стола и крепко, по-деловому пожала ему руку.

— Рада вас видеть.

— И я рад. Вижу, отпуск пошел вам на пользу. Вы принесли с собой немного солнца.

— А я-то думала, что весь мой загар уже сошел, — еще шире улыбнулась Дрю. — Каталоги уже напечатаны. Вы получите один экземпляр по почте сегодня, может, завтра.

Свершилось! Механизм запущен, и теперь ничто не сможет помешать проведению аукциона. Григорию даже не верилось в это. Поскорее бы взглянуть на каталог!

Дрю порылась в сумке и достала оттуда книгу.

— Спасибо, что дали почитать.

— Это вам спасибо. Мои переводы не пользуются популярностью.

— Мне понравилось. Стихи звучат так, словно с самого начала были написаны на английском. Если бы я не знала, что…

Чувствуя себя немного неловко, Григорий признался:

— Эти стихотворения, в некотором смысле, труд всей моей жизни.

Дрю кивнула с таким видом, словно давно об этом знала.

— Замечательные стихи, особенно поздние. Мне кажется, последние стихи Виктора Ельсина существенно отличаются по стилю от всего, написанного им прежде.

Григорий кивнул.

— Я написал несколько работ по этому поводу. Мы, ученые, любим писать научные статьи, когда нечем заняться.

Женщина засмеялась.

— И к каким выводам вы пришли?

— О-о, лучше не искушайте меня! Если я начну рассказывать, то нескоро замолчу.

— Пожалуйста!

Она смотрела Григорию прямо в глаза.

— Хорошо. Мне кажется, изменения в его стиле произошли вследствие перемен в его личной и профессиональной жизни. Новое видение порождает новый литературный стиль. Из стихотворений об этом, конечно же, не узнаешь, но после их написания Ельсина арестовали. Поговаривали, что он был причастен к антиправительственной деятельности. Ранее арестовали его близкого друга. Возможно, эти два ареста взаимосвязаны.

— Нина Ревская должна знать о причине ареста.

— Думаю, да.

Дрю заглянула в конец книги.

— Особенно необычно последнее стихотворение.

«Речной берег» выделялся на фоне творческого наследия Виктора Ельсина почти полным отсутствием метрической формы и рифмы.

РЕЧНОЙ БЕРЕГ

I

Под гнетом жестокого ветра,

Ломаясь, трещит фундук,

И плачет сосна, прогибаясь,

И тучи нависли вокруг.

Над берегом черное небо.

Не видно ни звезд, ни луну.

Лишь лес бережет свою тайну

Сквозь времени пелену.

II

Как мелкие капли росы по утрам

Блестят в уголках паутины огромной,

Так звезды далекие светят нам

С великой небесной картины.

III

Под ковром из листвы облетевшей

Притаилось семейство грибов,

Чтобы спрятаться от палящих

Лучей солнца и от ветров.

Древние слезы леса

Затвердели, словно сердца,

И никому неизвестно,

Что еще приготовит судьба.

Над дорогою пыль несется,

Удивленно дрожат цветы,

Все живое учит природа

Быть готовым к ударам судьбы.

— Возможно, он писал его в спешке, — предположила Дрю.

Григорий согласно кивнул.

— Особенно мало внутренней гармонии в третьей строфе.

Говоря это, он указал на нужное место в книге и невзначай коснулся руки Дрю. Какое удовольствие прикасаться к ней!

— А вторая строфа короткая, словно хайку, — заметила она.

— Я поломал голову над ее переводом, — сказал Григорий. — В русском оригинале не совсем ясно, что огромно — паутина или паук.

— Паутина символизирует довлеющую над всеми власть?

— Или сидящий в ней паук символизирует всемогущее зло.

— «Мелкие капли росы», «древние слезы леса»… Должно быть, они символизируют человеческие слезы. — Задумавшись, Дрю добавила: — Думаете, цензура обнаружила в тексте скрытый антиправительственный смысл?

— Я не смог найти документов, касающихся суда над Виктором Ельсиным. Конечно, если стараться найти крамолу, то всегда ее найдешь. Возьмем, например, строку «Быть готовым к ударам судьбы». «Будь готов» было лозунгом пионерской организации. Это такая коммунистическая организация для несовершеннолетних. Все дети, достигнув определенного возраста, должны были входить в нее.

— Похоже на скаутов. И лозунг — один в один.

— Точно. «Быть готовым к ударам судьбы» может быть…

— Аллюзией.

— Или не быть. Но кто знает наверняка?

Григорий кивнул, радуясь тому, что нашел единомышленницу. Ему давно уже хотелось поделиться с кем-то самым сокровенным, но он не решался. Золтан прекрасно понимал природу его научных исследований и причины, сформировавшие его характер, но при этом Григорий не чувствовал душевного родства между собою и венгром и не испытывал потребности поделиться с Золтаным личным. С Эвелиной они были друзьями, не больше. Он до сих пор не мог отойти после того, что случилось на субботней вечеринке. Завезя Эвелину домой, Григорий на прощание лишь мимоходом чмокнул ее в щеку.

— То же самое можно сказать и о предпоследнем стихотворении «Ночное купание», — переворачивая страницу, сказала Дрю. — Как по мне, так поэт оплакивает потерю…

— Потерю веры в совершенство мира.

Подходящий момент настал. Надо быть смелым. Надо показать ей то, что он уже показывал профессору Большие Уши. Григорий откашлялся.

— У меня есть еще письма.

Дрю уставилась на него. Зеленовато-карие глаза широко раскрыты.

Сердце Григория екнуло.

— Прочтите их на досуге, — сказал он, вынимая из портфеля сложенные вчетверо оригиналы писем и их переводы на английский язык. — Здесь вы найдете те же образы, что и в последних стихах Ельсина.

Сначала он протянул ей письма. Дрю прикоснулась к ним с такой осторожностью, словно бумага могла рассыпаться в руках.

— Кто написал их?

— Они подписаны «Твой навеки», а вот это — «Твой навсегда», но у меня есть причины считать, что их написал Виктор Ельсин.

— Да? — Ее глаза еще больше округлились. Дрю уставилась на начало первого письма. — А кому он пишет?

Григорий помнил, как недоверчиво качал головой профессор, помнил снисходительность, написанную на его лице. Какой будет реакция Дрю, если она узнает, что у него хранятся письма Нины Ревской? Но отступать было уже поздно.

— Письма начинаются просто словом «Дорогая!».

— Вы показывали их Нине Ревской?

Он глубоко вздохнул.

— Я пытался, но она не захотела меня слушать.

Григорий хотел уже отделаться традиционными отговорками «Для нее было бы болезненным возвращение в прошлое… Она хочет забыть прошлое…», но почувствовал, что сейчас самое время рассказать Дрю правду.

— Однажды, — начал Григорий, — я попробовал показать ей письма, но Нина Ревская не захотела иметь ничего общего… с ними и со мной… Прошел год, прежде чем я собрался с духом и написал ей письмо, в котором все объяснил. Ответа я так и не получил.

Дрю выглядела озадаченной.

— Почему она не ответила? — спросила она, но потом добавила: — Понимаю.

— Что понимаете?

— Любовные письма, но не к ней…

— Нет-нет, это не то! Ну… одно письмо любовное, но… ну… к чему тогда янтарь? Кулон?

«Пусть сама убедится».

Развернув письма, Дрю уставилась на русскую скоропись. Григорий видел, что она ничего не понимает.

— Я принес с собой переводы.

— Допустим, их писал ее муж… — Дрю взяла у него листки с переводами. — Вы говорите, что в письмах есть параллели с его стихами?

— В одном из писем. — Уверенность Григория несколько поколебалась. — Не волнуйтесь, я не собираюсь навязывать вам свое мнение. Просто мне кажется, что это интересно. Если у вас есть свободное время… Не сейчас, конечно. Я вижу, как вы заняты.

Дрю положила листки с переводами себе на стол.

— Сегодня у меня как раз свободный вечер. Вы меня заинтриговали. — Она помолчала. — Возможно, вместе мы сможем разобраться в этом.

Григорий хотел только поблагодарить ее за помощь, но вместо этого поднял руку и прикоснулся к ее длинным пальцам, а потом сжал их. Дрю молча смотрела на него. Он поднял вторую руку и легко провел по ее волосам. Потом его пальцы скользнули вниз по щеке.

Зазвенел телефон. Дрю отпрянула.

— Извините. Я не хотел… — сказал Григорий.

— Я могу не отвечать.

Но тут же бросилась к телефону и сняла трубку.

— Дрю Брукс, — поспешно сказала она. — Ой! Да, конечно. Буду через минутку. Сейчас закончу здесь и приду.

Она выглядела сбитой с толку.

«Я вел себя ужасно, — подумал Григорий. — Надо объяснить ей. Извиниться».

Но он сам себе не мог объяснить, что на него нашло.

— Извините, но мне только что позвонила Ленора… — положив телефонную трубку, сказала Дрю. — Мне нужно сейчас быть на собрании. Совсем вылетело из головы. Извините, но мне надо бежать… — Она сглотнула, избегая его взгляда.

— Ну… Да… Не стоит извиняться…

Григорий повернулся, нашел пальто и натянул его на себя, словно бронежилет.

— Прошу вас простить меня.

И выскочил за дверь.

Лот № 71

Браслет прибалтийского янтаря. Приблизительное время изготовления — 1880 год. Пять кабошонов[53] диаметром 54 дюйма. В каждом — окаменевшее насекомое: грибной комарик (Diptera: Mycetophilidae), темнокрылый грибной комарик (Diptera: Sciaridae), белая моль, москит (Diptera: Psychodidae), неизвестное насекомое. Цвета варьируют от светло-коричневого до медового. Каждый кабошон оправлен в плетение желтого золота (63x55 мм). Проба золота — 14 каратов, 56 золотников согласно русскому стандарту. Клеймо ювелира «А Б» кириллицей (Антон Боровой, Москва). Золотая цепочка с застежкой. Цена — $ 30.000—35.000.

Лот № 72

Серьги прибалтийского янтаря. Приблизительное время изготовления — 1880 год. Два кабошона диаметром 1/2 дюйма. В каждом ясно видно по окаменевшему грибному комарику (Diptera). Кабошоны оправлены в овальное плетение желтого золота. Проба золота — 14 каратов, 56 золотников согласно русскому стандарту. Частично стертое клеймо ювелира «А Б» кириллицей (Антон Боровой, Москва).

Цена — $ 15.000—20.000.

Лот № 72 А

Кулон прибалтийского янтаря. Приблизительное время изготовления — 1880 год. Кабошон диаметром 3/4 дюйма с инклюзией — паукообразным насекомым с яйцами в паутинном коконе. Хорошая прозрачность, незначительные поверхностные дефекты. Кабошон оправлен в овальное плетение желтого золота. Проба золота — 14 каратов, 56 золотников согласно русскому стандарту. Клеймо ювелира «А Б» кириллицей (Антон Боровой, Москва). Золотая цепочка филигранной работы длиною 30 дюймов. Спирально-кольцевая застежка.

Цена — $ 50.000-70.000.

Примечание. Хотя данный лот не является частью коллекции Нины Ревской, мы уверены, что он принадлежит к первоначальному янтарному набору, созданному Антоном Боровым.

Глава двенадцатая

Днем почтальон доставил весточку от Шепли. Старый друг предпочитал присылать большие поздравительные открытки с репродукциями картин маслом. На этот раз на Нину смотрела черноволосая женщина в длинном платье с зонтиком от солнца. Должно быть, француженка. Девятнадцатый век.

На развороте мелким, аккуратным почерком Шепли было написано:

Моя дорогая Нина!

Ты не находишь, что эта женщина похожа на тебя? Роберт считает так же, как и я. Извини, дорогая, но я не смогу приехать в Бостон раньше мая. В апреле будет неудобно, а в последнюю неделю месяца я должен быть в Лос-Анджелесе на церемонии вручения награды. Ничего сверхординарного. Скромная награда местного значения, но пренебречь оказанной мне честью было бы верхом бескультурья. Жаль, что мы не сможем увидеться раньше. Я надеюсь, что ты поставишь эту открытку под эстампом Боннара[54]. Цвета, насколько я помню, будут прекрасно сочетаться.

С любовью, Шепли.

Нина нахмурилась, подъезжая к стене, на которой висел Боннар. Такими пустяками она обычно не занималась, но на этот раз послушно поставила открытку на столик рядом с эстампом.

«Награда местного значения… Так вот, значит, как обстоят дела. Ладно, не будем его винить. Какая радость от поездки к такой старой развалине как я? А тут награда».

— Вы точно себя хорошо чувствуете?

Сидевшая в гостиной Синтия оторвалась от журнала и, нахмурив лоб, всмотрелась в ее лицо.

— Хорошо.

Слова давались Нине с трудом, словно когтистая лапа драла ей грудь.

Услышанное не убедило медсестру, тем не менее она, продолжая хмуриться, вернулась к чтению. Синтия предпочитала бульварную прессу, полную сплетен о знаменитостях.

— Я начинаю стесняться своего бриллиантика, — борясь с легким акцентом, сказала она. — Я и представить не могла, что вы настолько богаты.

Только сейчас Нина поняла, что в руках у нее вовсе не журнал, а каталог предстоящего аукциона. Его напечатали, и он уже поступил в свободную продажу. «Беллер» прислал ей один экземпляр по почте. Теперь он лежал на коленях Синтии.

— Богата? Я больше не надеваю драгоценности.

Ледяные когти вновь полоснули по живому. Лечащий врач часто повторял Нине, что ее случай далеко не самый серьезный. Однажды он лечил женщину, которая провела двадцать лет жизни, лежа на досках. Она не могла даже сидеть в инвалидном кресле.

— Моя мода сейчас — домашние тапочки.

Синтия засмеялась. Нинины ноги были непомерно худыми и длинными.

— Некоторые тапочки очень даже ничего. Вот эти, например, под цвет ваших глаз.

Нина не смотрела на нее.

— Можете забрать каталог себе.

— Правда?

— Мне он не нужен.

— Не надейтесь спровадить меня раньше времени, милочка. Я готовлю ужин.

Хорошо, что до аукциона осталось не так уж много времени. Всего три недели. Может, после него воспоминания оставят ее. Нина вздохнула. Слишком громко. Может ли человек умереть от боли? Раньше Нина особо не задумывалась над тем, как умрет. Но в последнее время многие из ее друзей и знакомых отошли в мир иной или с ними случились разные «большие неприятности». София, балерина, которую она знала по Парижу, умерла от лейкемии. Беатриса заболела болезнью Альцгеймера в относительно «молодом» возрасте. До девяноста двух лет Эдмонд вел активный образ жизни, но потом сломал бедро и вскоре умер. Бедняжка Вероника сошла с ума и теперь находится в государственной клинике для душевнобольных в Лидсе.

По крайней мере, ее ум ясен. Она отказалась от таблеток и сказала Синтии, что сможет справиться с болью. Это ее выбор. В конце концов, она ведь была балериной.

Без таблеток ее восприятие мира обострилось. Даже забавно! Нина искала малейшую возможность отвлечься от боли. Вчера, например, она долго, превозмогая боль, рассказывала Синтии о военных годах, о концертах для раненых в одном из госпиталей. Она помнила ужасный запах пожарищ. Иногда он преследовал ее даже сейчас, по прошествии стольких лет.

Нина подкатила коляску к окну и стала смотреть на деревья. Скоро они покроются почками, а пока она видела лишь скрюченные ветки, словно проступающую на фоне неба паутину вен. Дни уже стали длиннее. Обычно ей нравилось следить за тем, как ночь уступает место дню, но сейчас это только усугубляло тяжесть ожидания. Если бы Шепли был сейчас с ней… Если бы он приехал и разогнал ее тоску… Но награда…

— Может, поставить другой компакт-диск?

Раньше аудиопроигрыватель играл Баха, но теперь музыка смолкла. Нина даже не заметила, когда это случилось.

— Да, Синтия, поставьте, пожалуйста! Большое спасибо.

Не прошло и минуты, как через колонки в комнату полились звуки «Бронзового всадника» Глиэра[55]. Волна холода разлилась по ее рукам и ногам. Нина прикрыла глаза и замерла, слушая. В воображении она снова танцевала на сцене.

Апрель 1951 года. Небо серое, воздух холодный, и только золотистые мимозы, привезенные с Кавказа, в руках уличных торговок наполняли жизнь радостью. Снег смешивался с дождем, превращаясь в ледяную крупу. Утопающие в грязи дороги, пестря выбоинами и гигантскими лужами, стали почти непроходимыми. Прохожие были забрызганы с ног до головы.

Виктор приехал домой раньше обычного. Нина как раз собиралась идти на работу. Одного взгляда на лицо мужа хватило ей, чтобы понять: что-то случилось.

— Тебе нездоровится?

— Герша выгнали из консерватории, — медленно сказал Виктор.

Нина зажмурилась. Начало конца. Поскольку каждый гражданин обязан работать, безработный является преступником.

— Я не понимаю… — растерянно глядя на мужа, сказала она. — Кто принял такое решение?

Виктор стоял молча, не снимая пальто.

— Я пойду к нему, — наконец сказал он. — Думаю, сейчас ему нужна наша поддержка. Скажи Вере.

— Я не уверена, что она сегодня танцует, но попробую.

— Я зайду к твоей маме. Возможно, она там. После спектакля приходи к Гершу.

Идя по тротуару к Большому театру, Нина не испытывала ни малейшей радости от того, что сегодня будет танцевать для Сталина. В этот раз приехал какой-то большой начальник из Лаоса. Как всегда, дипломатический представитель жаждал лицезреть «Лебединое озеро». Бедный Иосиф Виссарионович! Сколько раз ему уже пришлось смотреть этот балет? Красивая мелодрама, милая фантазия, не имеющая ничего общего с происходящими вокруг нее страшными, необъяснимыми событиями. Когда-то Нина считала, что нет ничего прекраснее девушек-лебедей, танцующих и кланяющихся Одетте, но теперь ее переполняло осознание фальши всего происходящего.

В театре, как всегда, столпотворение. Все те же строгие лица чекистов. Все та же нервозная суета. Нина не разделяла всеобщего истеричного воодушевления. Она ходила по коридорам в поисках Веры. Столяры стучали молотками, устраняя выявленную в последнюю минуту неисправность. Кто-то зашивал прохудившиеся пуанты. Гримерши завивали и расчесывали парики. Механики сцены, опоясанные ремнями с тяжелым инструментом, устроили перекур в боковом проходе. Веры нигде видно не было.

Первые два акта балета Нина еще находила в себе силы сосредоточиться и не думать о несчастье. Но наступил антракт, и, сидя с Петром за столиком, поставленным в коридорчике, ведущем к ложам, Нина почувствовала, как реальность обрушивается на нее всей своей тяжестью. Она вспоминала хмурое лицо и поникшие плечи мужа. Ее взгляд был прикован к двери ложи Сталина. Как бы ей хотелось, чтобы дверь распахнулась, и оттуда вышел отец народов! Тогда она сможет сказать товарищу Сталину: «Вы ведь знаете композитора Аарона Герштейна…» А разве он не знает об аресте? Но как он может знать и допускать такую несправедливость?

Вдруг глаза Петра стали круглыми от изумления. Нина взглянула в ту сторону, куда он смотрел, и оторопела. Дверь сталинской ложи открылась, и из нее в сопровождении двух чекистов вышел отец народов. Сердце Нины испуганно заколотилось. Петр вскочил на ноги и замер по стойке смирно.

Во внешности вождя ощущалась скрытая угроза. Широкая грудь и толстая шея. Гордая осанка. Сталин шел медленно, неестественно держа левую руку. Испуганная Нина хотела отвернуться, но вождь смотрел прямо на нее. Темные пронзительные глаза. Седые волосы, зачесанные назад. В каждом его движении чувствовалась суровость. Он и впрямь был человеком из стали.

Сталин остановился возле их столика. Чекисты из охраны застыли чуть в отдалении.

— Бабочка, — медленно выговаривая каждое слово, сказал он, — сегодня ты танцевала изумительно. Ты — гордость нашей страны.

Он говорил с заметным кавказским акцентом. Фамильярность вождя граничила с задушевностью, в его словах чувствовалась огромная жизненная мудрость. Обрадованная Нина поднялась, наклонила голову и пробормотала слова благодарности — совсем не те слова, которые минуту назад хотела сказать вождю. Ее уши горели.

Сталин повернулся к Петру и сказал:

— И ты тоже, Петр Филиппович.

Петр подобострастно закивал головой, его плечи ссутулились, а по телу пробежала нервная дрожь. Сравнивая рост Сталина и Петра, Нина с удивлением заметила, что отец народов куда ниже, чем она думала. С близкого расстояния она увидела, что лицо Сталина испещрено оспинками.

— Я доволен, — продолжал вождь. — Представление интересное, только ему не хватает… глубины.

Он улыбнулся, и Нина увидела желтые неровные зубы.

Петр, заикаясь, заговорил со Сталиным, но у Нины в ушах шумело и она не расслышала ответ вождя. А потом он ушел, и стоящие по бокам чекисты последовали за ним. Вот и все… Как будто ничего не было… Остался только нервный румянец на ее щеках.

Она упустила единственный шанс поговорить со Сталиным, подвела Герша, подвела себя.

Петр побледнел. Глубокие морщины прорезали его лоб. Он посмотрел Нине в глаза.

— Не хватает глубины, — повторил он слова Сталина.

По прошествии нескольких минут, в течение которых никто из них не произнес ни слова, Петр сказал:

— А ведь он прав, Нина!

В квартиру Герша она приехала после полуночи. К ее удивлению, хозяин и Зоя были в достаточно хорошем расположении духа.

— Я как раз купила полное собрание сочинений Ленина, — сказала Зоя, — теперь у Аарона будет время его прочесть.

Но было видно, что она крепится; Неприятности мужа не могли не сказаться на ее карьере. Виктор пил водку. Нина присоединилась к ним за столом. Зоя спросила, как прошло представление.

— Хорошо. Я думаю, хорошо.

Нина ничего не сказала о посещении Сталиным театра и о разговоре с вождем. Ей было стыдно за свое малодушие. Они разговаривали свободно, словно ничего экстраординарного не случилось. Но было видно, что все чего-то ожидают. Нина чувствовала ужасную сонливость. Как ей сейчас хотелось лечь и заснуть!

В дверь постучали. Герш и Виктор не удивились, хотя в это время стук в дверь мог означать только одно.

С полными страха глазами Зоя подошла к двери.

— Да?

В квартиру вошли два человека в темных костюмах в сопровождении председателя жилтоварищества. На поясе одного из незнакомцев висела кобура с пистолетом.

— Это товарищи из двенадцатого отделения МУРа, — робко сказал председатель жилтоварищества.

Мужчины как по команде вытянули из нагрудных карманов удостоверения и показали их Зое. Потом вооруженный муровец предъявил ордер на обыск.

Зоя расплакалась.

— Делайте, что следует, — с трудом выговорила она, вернулась к столу и без сил опустилась на стул.

— Мне собрать вещи? — тихо спросил Герш.

— Нет. Я думаю, нет, — сказала Зоя.

Муровцы сказали председателю жилтоварищества, что он может быть свободным.

— Пойдем? — шепотом предложила Нина мужу.

— Подождем, — чуть слышно ответил Виктор.

Он предвидел такой поворот событий, поняла Нина, поэтому и задержался у Герша до поздней ночи. Днем обычно не приходят. Нина вспомнила старую шутку: «Воры, проститутки и чекисты работают ночью».

Мужчины рылись в шкафах и выдвижных ящиках стола, перебирали бумаги, письма, квитанции, листали записные книжки. Они не спешили. Их дотошная методичность вызывала страх и отвращение. Муровцы оставили входную дверь открытой, и в темноте общего коридора то и дело мелькали любопытные соседи. Их взгляды были безучастны и холодны, словно они не знали Герша, не встречались с ним ежедневно в кухне, не делили общую ванную и туалет.

— Представить не могу, что они ищут, — сказала Зоя. — Что они могут здесь найти? Не понимаю…

В ее голосе были страх, замешательство и в то же время какая-то неискренность.

Нина взяла Зою за руку. Кожа ее была влажной и холодной.

— Не могу представить, зачем они здесь, — снова сказала Зоя.

Герш едва заметно наклонил голову в сторону друга и что-то прошептал. В тот же миг его рука оказалась в руке Виктора. Нина не заметила, что именно Герш передал ее мужу. Виктор чуть заметно кивнул.

Так прошел час. Один из муровцев просматривал нотные страницы партитур, взятые с пианино, другой занялся стянутыми резинкой квитанциями. Дворник, из-за желтоватого цвета лица казавшийся больным, подошел к дверному проему и, опершись плечом о косяк, с безучастным видом наблюдал, как муровцы сбрасывают с полок книги и роются в рукописях и нотных листах.

— Это Бетховен, — сказал Герш, увидев, что низкорослый муровец засовывает кипу нот себе в портфель.

У Нины ужасно разболелась голова.

Небо за окном оставалось темным.

Дворник вскоре ушел, но потом явился снова. Так он поступал несколько раз с периодичностью в четверть часа. Зоя суетилась, словно от ее поведения хоть что-то зависело. Лоб ее прорезали глубокие морщины. Она хотела помочь муровцам, но не знала как. Пока те, делая обыск, рылись в выдвижных ящиках и на полках, Зоя подчеркнуто быстро отходила в сторону всякий раз, как оказывалась на их пути. Такой молчаливой она еще никогда не была. «Так вот что должно было случиться, чтобы эта женщина замолчала», — почему-то чувствуя себя виноватой, подумала Нина.

Пульсирующая боль достигла макушки. Голова раскалывалась.

Муровцы продолжали потрошить книжные полки и бюро с бумагами. Вернулся дворник. Он явно старался привлечь внимание представителей правопорядка, а когда это ему удалось, зычным голосом заявил:

— Я благодарен доблестным чекистам, что они берегут наш покой!

— Убирайтесь отсюда! — закричала на него Нина.

От удивления брови дворника поползли вверх. Он медленно повернулся и с довольным видом ушел. Ему так-таки удалось высказаться.

Наконец обыск закончился. В комнате царил ужасный кавардак, но на лицах муровцев не было заметно ни следа усталости. Они набили свои портфели бумагами и книгами Герша, не забыли прихватить и бутылку ликера. Коротышка попросил предъявить паспорт задержанного, и он мигом очутился в нагрудном кармане муровца.

— Вам необходимо проследовать с нами в МУР, — вполне дружелюбно сказал его напарник с кобурой. — Разбирательство не займет много времени.

Герш кивнул. Зоя вскочила с места.

— Я пойду с ним!

— Не стоит беспокоиться, — еще более дружелюбно остановил ее человек с пистолетом.

Это выглядело так, будто он отказывается от обременительной помощи.

— Тогда… значит… я дам ему с собой…

Зоя открыла кладовку и завернула в льняную салфетку несколько грудок кускового сахара.

— Возьми колбасу, — сказала она, суя в руку мужа палку салями с таким видом, словно это был слиток золота.

Ее лицо стало совсем белым. Нина с удивлением поняла, что еще минуту назад Зоя не осознавала всей серьезности происходящего.

— До свидания, — несколько иронически попрощался Герш, когда его уводили.

— Мы скоро увидимся, — растерянно мигая, сказала ему вслед Зоя.

Виктор лишь кивнул головой. Нина не нашлась, что сказать, и только проводила взглядом исчезающий во мраке коридора силуэт друга.

Только когда муровцы ушли, Зоя воскликнула:

— Они нашли дневник! Надеюсь, он ничего не написал там такого… неосмотрительного. Бедный Герш! Вы ведь его знаете. Он за словом в карман не полезет.

— Герш вел дневник? — спросила Нина, обеспокоенная тем, что там могло быть упомянуто об их романе с Верой.

— Ну, не совсем обычный дневник. В основном он записывал свои мысли об искусстве и музыке. Надеюсь, Герш не писал там ничего неблагоразумного. Иногда он ведет себя так глупо!

Нина уставилась на Зою. Если Герш честно записывал свои мысли, то за это вполне могут посадить. Свихнувшаяся на патриотизме Зоя с ее коллекцией грампластинок с речами Сталина могла невзначай проговориться кому-то постороннему о дневнике. Но сейчас она очень расстроена. Конечно, это трудно — любить двух совершенно разных людей и пытаться верить обоим. Головная боль снова усилилась. А вдруг они не знают о Герше всего?

— Я уверена, все будет хорошо! — с неожиданным оптимизмом в голосе заявила Зоя.

Она казалась вполне искренней. Вот только несколько непрошеных слезинок сорвались с ее ресниц и скатились по щекам.

— Они ничего плохого ему не сделают. Я уверена в этом. Они ведь такие вежливые! Правда, оставили после себя беспорядок, но это неважно. Надеюсь, Гершу там будет неплохо.

— Тебе надо прилечь, — тихо и грустно сказал Виктор.

Нина не знала, жалеет ли она Зою или уже устала от переживаний.

— Я могу остаться здесь. Или уйти, если тебе надо побыть одной, — добавил Виктор.

— Не знаю, смогу ли заснуть, — произнесла Зоя. — Думаешь, они вернутся?

Она нагнулась и принялась собирать разбросанные по полу бумаги и книги.

— Вполне возможно, — вздохнул Виктор. — Муровцы могут захотеть удостовериться, что ничего не упустили.

— А что еще они могут здесь найти? Надо просмотреть то, что осталось. Кто знает…

— Я помогу тебе, — сказал Виктор.

— Хорошо, спасибо. Надеюсь, с Гершем все выяснится.

— Мне пора идти, — сказала Нина и многозначительно посмотрела на мужа, давая понять: «Надо рассказать обо всем Вере».

Несмотря на раннюю весну, воздух был теплым и свежим после дождя. Блеклое, словно слабая электрическая лампочка, солнце показалось из-за горизонта. Слышалось шуршание метел по булыжникам мостовой. «Дворничихи за работой, значит, сейчас около семи». Головная боль сжала ее череп, словно железный обруч. «Вам необходимо проследовать за нами в МУР. Разбирательство не займет много времени». В голове пульсировала боль. Нина не могла смотреть на солнце. Снег растаял. По обочинам дорог бежали ручейки, стекая в черные зевы водостоков. У гостиницы «Метрополь» мигало зелеными огнями такси, но Нине захотелось пройтись пешком. Она шла мимо магазинов с выставленными в витринах товарами, мимо стоящих на углах улиц киосков, мимо длинных жилых бараков. «Плохо… Плохо…» В одно мгновение мир стал враждебным. Нина начала замечать, что недавно заасфальтированные тротуары уже покрылись трещинами, а свежая краска облупилась, словно лак для ногтей «Косметического треста». Она повернула на бульвар возле своего старого дома. Толстая, молодая еще дворничиха, поливающая из шланга асфальт, забрызгала ей ноги.

«Как тот скотина-дворник… Все прогнило!»

Мокрые туфли громко хлюпали, когда Нина свернула в узкий переулок. Из ржавых водостоков текла грязная вода. Пахло сыростью. Всюду была грязь, так что Нине пришлось идти по положенным на земле крест-накрест доскам. Рабочие уже встали. Кто-то проветривает комнату. Кто-то моет окна. Она прошла мимо женщины, счищающей с булыжника грязь. От нее пахло карболкой. Уборка… Вода, бегущая по сточным трубам… Бледная белизна утра, медленно ползущая по балконам… «Вериных родителей тоже взяли весной…» Воспоминание вернулось внезапно, очень ясное и четкое. «Да, конечно. Массовые аресты происходят весной и осенью. Это сезонное явление, как овощи или… праздники».

Войдя в подъезд, Нина поднялась по лестнице. Смогла ли Вера заснуть этой ночью? Проснулась ли мама? Переводя дыхание, Нина готовилась сообщить им новость.

Весь остаток дня Дрю вспоминала прикосновение Григория к своему лицу. Ей очень хотелось позвонить Кейт или Джен и рассказать, как нежно его пальцы дотронулись до ее щеки…

Конечно, это смешно. У них деловые отношения. Григорий старше ее лет на двадцать! В его прикосновении чувствовалась сила. И дело не только в прикосновении. Его глаза смеялись, но смеялись как-то грустно. В глазах этого мужчины, думала Дрю, отражается его жизненный опыт, в котором радостное и грустное настолько переплелось, что стало неотделимо одно от другого. Какая глубина грусти! Какая глубина знания жизни!

— Его глаза были полны жизни, — часто повторяла бабушка Рита, вспоминая своего первого мужа Трофима.

То же самое Дрю могла сказать и о глазах Григория Солодина. Он так смутился и огорчился, когда она отпрянула. И неудивительно!

Жаль, что ей не с кем поделиться. Джен начнет задавать сотни дотошных вопросов вроде «Как ты можешь абсолютно, на все сто процентов быть уверена, что он не женат?». А Кейт первым делом ужаснется из-за их разницы в возрасте. Не говоря уже о том, что их связывают деловые отношения, которые продлятся до аукциона… еще три недели… Ей надо успокоиться. А еще надо дать Григорию понять, что она не обиделась на него за этот поступок. Она доверяет ему, но в то же время боится своих чувств.

Некоторое время Дрю бездельничала, занимаясь самокопанием. Подумать только, после стольких лет она влюбилась. И в кого? В самого неподходящего кандидата на влюбленность! Прямо как бабушка Рита в Трофима. Она едва сдержала смех и посмотрела на гранатовый перстенек на пальце. Бабушка поняла бы ее. Вспоминая историю бабушкиной любви, Дрю приняла решение.

Подумав еще немного, что сказать, она подняла трубку телефона и набрала номер Григория Солодина.

— Извините… Я думал… — прервав ее, начал он извиняться.

— Пустяки. — Дрю надеялась, что голос ее не дрожит. — Не стоит извиняться. Я просто не хочу нарушать деловую этику.

— Конечно, конечно. Извините.

— Я звоню по другому поводу. Это не связано со случившимся.

Только сейчас Дрю поняла, что, позвонив из своего офиса в «Беллере», она уже нарушила деловой этикет. Никаких личных дел в рабочее время.

— У меня есть записи, которые я хочу прочесть. Небольшой дневник, всего несколько страниц, но он написан на русском языке. Он принадлежал моему деду по материнской линии. После смерти бабушки он хранится у мамы. Она тоже не знает русского языка…

Дрю удивляло то, что ее мать даже не поинтересовалась содержанием дневника своего отца. Возможно, причиной тому был страх, что человек, обращающийся напрямую с пожелтевших страниц к своим потомкам, не будет походить на тот привлекательный образ, который создала Рита. Дрю этого тоже опасалась.

— Я с радостью на него взгляну, — сказал Григорий. И тут же добавил: — Если вы примете мою помощь.

— Большое спасибо.

Григорий казался обрадованным, хотя и немного удивленным ее неожиданной просьбой.

— Правда, если почерк неразборчивый, от меня будет мало толку. Во всяком случае, я рад сделать все, что смогу.

Дрю сказала, что попросит мать прислать ей дневник.

— Я иногда представляю, как покажу его своим будущим детям… — Только произнеся эти слова, Дрю осознала, что еще не рассталась с надеждой завести семью. — И перескажу его содержание, как моя бабушка рассказывала мне о дедушке.

— Вы были очень близки с бабушкой?

— Да. Мы в определенном смысле родственные души. Я до сих пор каждый день ее вспоминаю. — Помолчав немного, она добавила: — Жаль, что я не могу с ней сейчас поговорить… посоветоваться…

— Дрю! Я… — почему-то переходя на шепот, сказал Григорий. Потом глубоко вздохнул и, казалось, задумался.

Внезапно Дрю охватил страх: «Что он сейчас скажет?».

— Письма, которые я показал вам сегодня, тоже семейные документы, как и дневник вашего деда.

— Семейные документы?

Мысли Дрю беспокойно заметались. Какая связь между дневником ее деда и этими письмами?

— Понимаете, — помолчав, сказал Григорий, — мой интерес к Виктору Ельсину и его поэзии проистекает от семейного родства. У меня есть и другие документы и фотографии. Хотите их увидеть?

Он говорил все медленнее и тише. Дрю уже поняла, что Григорию трудно рассказывать об этом, и поспешила ему на помощь.

— Конечно, — услышала она собственный голос.

— Хорошо, — совсем тихо сказал Григорий.

Прохладным весенним днем Нина и Зоя стояли в длинной очереди перед приемной МУРа на Петровке. Герш не вернулся, и надо было выяснить, где он содержится. Единственное, что удалось узнать Зое, это то, что ее мужа арестовали за антисоветскую деятельность. Об этом рассказал Нине Виктор. Зоя надеялась, что сегодня им удастся узнать больше. Приемная открывалась в половине одиннадцатого, но она заняла очередь еще в пять утра, надеясь, что так дело пойдет быстрее. К часу дня, когда Нина присоединилась к ней, на тротуаре выстроилась очередь из сотен людей.

Небо заволокло серыми тучами. Без солнечного света стало еще прохладнее. Нина принесла Зое ситро и печенье, которое та с жадностью съела.

— Большое спасибо, что составила мне компанию, — сказала Зоя. — Я такая измотанная. Перед твоим приходом я почти заснула стоя. Я не люблю вставать рано, ты знаешь, но вчера пришла в семь утра и простояла восемь часов. Когда подошла моя очередь, женщина в окошке заявила, что прием окончен. Мне надо всего лишь узнать, где Герш.

Наконец Нина убедилась, что Зоя по-настоящему любит Аарона.

В воздухе витал неуловимо знакомый запах, но Нина так и не смогла понять, что он ей напоминает. Люди сзади напирали, пытаясь таким образом добиться, чтобы очередь двигалась. Первый раз, получив толчок в спину, Нина подумала, что ее узнали, что это какой-нибудь поклонник. Но ничего не произошло. Она повязалась платком так, что стала почти неузнаваемой.

— По крайней мере, я потратила время с толком, — сказала Зоя. — Я написала письмо. — Она вытащила из сумки лист бумаги и ручку. — Поможешь мне?

— Боюсь, я не…

— «Дорогой товарищ Сталин!» Как тебе это? Не слишком ли фамильярно? — Зоя что-то дописала, а потом продолжила спокойным, преисполненным гордости голосом: — «Дорогой Иосиф Виссарионович!» Лучше, правда? Не так официально. «Дорогой Иосиф Виссарионович! Я пишу Вам по срочному делу, имеющему касательство к моему мужу, уважаемому музыканту и композитору Аарону Герштейну. Я занимаю активную гражданскую позицию и являюсь членом ВКП (б) с 1947 года. Я родилась в Москве и изучала историю партии в Институте красной профессуры. После окончания учебы я работала на государственной службе — сначала в Комиссии вспомоществования ученым, а затем в Комитете по высшему образованию города Москвы. Сейчас я занимаюсь организацией лекций…»

Нина слушала, как Зоя подробно перечисляет образовательные и профессиональные достижения Герша, которые должны были подчеркнуть высокий патриотизм ее мужа. Иногда она останавливалась и спрашивала у Нины совета. Ее голос звучал искренне и возвышенно. Нине вспомнились письма, которые в детстве они с одноклассниками писали председателю Верховного Совета СССР Калинину: «Здравствуйте, дедушка Михаил!» Потом шло восторженное описание их школьной жизни. Заканчивались письма просьбой: «Передайте наши наилучшие пожелания дедушке Сталину и другим товарищам». Такая вот чистая вера! Теперь она казалась Нине глупым ребячеством.

— «Несмотря на много лет честного служения стране, несмотря на тяжелый труд в качестве преподавателя и композитора, мой муж был арестован по пятьдесят шестой статье. Я с полной уверенностью могу сказать, что он ничего противозаконного не говорил и не делал. Он не имеет ни малейшего отношения к контрреволюционной агитации, не читает ничего запрещенного и не является членом антисоветской организации».

— А ты уверена, что все знаешь? — мягко спросила Нина. Она знала, как опасно даже подумать о подобном.

— Я его жена. Я знаю.

Нина рассердилась. Она хотела спросить: «А ты знаешь, что он встречается с Верой?» — но, глубоко вздохнув, сдержалась.

— Единственное, чего я не знаю, касается его семьи… Я ничего о них не знаю. Герш говорил, что все его родные умерли. Я не удивлюсь, если они были… ну… классовыми врагами. В общем, ты поняла… Если даже и так, то сын за отца не отвечает. Это новый мир… Кстати, неплохое выражение.

Зоя отвлеклась, записывая что-то на бумаге.

Репетиционные комнаты в Большом театре… Этот запах напоминал Нине запах человеческого пота, царящий в репетиционных.

— «Уверяю вас, — читала дальше Зоя, — мой муж, как и я, живет лишь ради борьбы за наше новое общество. С детства нас учили быть верными и честными…»

— Извините, гражданка… — Почти беззубая старуха тянула Нину за рукав. — Какая это очередь?

Опять ее первой мыслью было «Меня узнали!». Она и Зоя заметно выделялись среди стоящих в очереди людей дорогими пальто и обувью.

— Это очередь в информаторскую или для передачи посылок?

Из-за недостатка зубов слова ее звучали немного странно.

— Информаторская. Вам надо туда, — махнув рукой, отрывисто ответила Зоя.

— Спасибо, гражданка.

Старуха зашаркала прочь, и Нина увидела, что ее туфли совсем изношены.

— Где я остановилась? А-а, вот… «С детства нас учили быть верными и честными, готовыми отдать жизнь в борьбе с врагами социализма. Мой муж верно служит идеалам Октябрьской революции…»

Дальше Зоя перечисляла главные музыкальные сочинения и одержанные Гершем награды… Возможно, Нине и Виктору тоже следует написать письмо. Опасность заключалась в том, что их могли обвинить в «утрате классовой бдительности»… А старуха в стоптанных туфлях… Кто напишет письмо для нее?

Зоино письмо было длинным. Только в конце третьего листа говорилось:

— «Благодарю Вас, товарищ Сталин, за внимание к моему письму. Обещаю и впредь оставаться преданным бойцом нашей великой партии, продолжать неутомимо работать ради победы всемирной рабоче-крестьянской революции…»

Зоя кивнула головой, давая понять, что закончила.

— Хорошее письмо, — сказала Нина, мысленно желая себе больше оптимизма.

— Посмотрим, — устало вздохнула Зоя. — Спасибо, что помогаешь мне. Я тебе очень признательна.

Нина почувствовала себя виноватой. Она совсем не думала о Зое. Единственное, что ей нужно, — это сообщить Вере все, что она сможет узнать о судьбе Герша. Как странно, если вдуматься! Все люди в этой очереди думают об одном и том же. Их близких арестовали, и, подобно Зое, они даже не знают, где те сейчас находятся. По реакции отходивших от окошка было видно, отправлен близкий им человек по этапу или все еще в тюрьме. Те, кому не повезло, плакали или понуро становились в хвост другой очереди, чтобы узнать, в какой лагерь отправили их близких.

Наконец подошла Зоина очередь.

— Да, он здесь, — почти радостным голосом, словно билетерша в кинотеатре, заявила женщина в окошке. — Приговор: десять лет с правом переписки. Его пока еще не перевели в другое место.

Когда Нина сообщила эту новость Вере, та заявила:

— Это лучше, чем без права переписки. Если «без», то Герша можно было бы считать покойником.

Лицо ее опухло от слез, вокруг покрасневших глаз появились темные круги.

— С чего ты так решила?

— Без права переписки они могут сделать с человеком все, что заблагорассудится. Даже убить. Никто ведь не знает, что с человеком, если он не имеет права писать письма. А с правом переписки родные знают, что с ним происходит.

Нина удивилась. Откуда Вере все это известно? Или судьба родителей так повлияла на нее? Точно. Если бы что-то подобное случилось с Нининой матерью, она бы тоже знала намного больше о ГУЛАГе. Наверняка ее подруга куда лучше разбирается во всем этом.

— Когда они собираются отправить Герша по этапу?

— Я не знаю. Но утром он был еще в тюрьме.

— Тогда я смогу передать ему посылку.

Вера подошла к маленькому столику и откинула крышку палехской шкатулки. Взяв оттуда деньги, она нашла чистый носовой платок и завернула их.

— Надо купить ему носки и нижнее белье… А еще репчатого лука. Я боюсь, что Герш заболеет цингой.

Она говорила по-деловому, как Зоя.

На передачу посылки Гершу ей понадобилось два дня.

— Видела бы ты все это! — рассказывала она Нине. — Тюремщики открывают посылки и вытаскивают оттуда все. Берут каждую вещь в отдельности и осматривают ее на свету, словно это какая-нибудь редкость. Один даже попробовал мой лук на вкус, как будто я торгую на рынке, а он покупатель. — Вера невесело засмеялась. — Я засунула письмо в носок, но его нашли и начали на меня орать: «Что вы себе позволяете?!» Крик привлек внимание всех. Я сказала, что сделала это всего лишь для того, чтобы письмо не затерялось. Тогда та баба, что его нашла, заявила: «Мы должны его прочесть. А вдруг в нем содержится запрещенная информация». Нина, я очень волнуюсь за Герша. Что они там с ним делают?

— А что было в письме?

— Я написала, что люблю его и что мы будем добиваться его освобождения. Есть же люди, способные ему помочь.

Вера не смотрела подруге в глаза, и Нина усомнилась в искренности ее оптимизма.

Григорий договорился встретиться с Дрю завтра после работы в своем кабинете. Так, решил он, ей будет спокойнее: и от начальства подальше, и присутствие коллег гарантирует, что Григорий будет вести себя в рамках деловой этики и снова не поставит и ее, и себя в щекотливое положение. На пять часов назначено собрание секции азиатских языков, и кафедра будет просто кишеть преподавателями.

Тревога не оставляла его. Слишком уж многое нафантазировал он после звонка Дрю. Стоило ли воспринимать ее личную просьбу как своеобразную оливковую ветвь, символизирующую то, что она не собирается подавать на него в суд за сексуальные домогательства? А вдруг это изощренная ловушка? Вдруг Дрю хочет, чтобы он почувствовал себя полным идиотом за тот всплеск эмоций? Нет, вряд ли. В таком случае между ними и в самом деле что-то возникает…

Словно приветствуя приход весны, Дрю пришла в нарядном светло-желтом плаще.

Прямо с порога, не дав Григорию даже поблагодарить ее за приход, Дрю выпалила:

— Я сравнила письмо и стихотворение и, кажется, понимаю, о чем вы говорили прошлый раз. Описания леса и янтаря…

— Идентичны.

— Ну… Очень похожи. Та же самая образность.

— Хорошо. Я вот подумал… Надеюсь, это прольет свет.

Григорий достал фотографии. Можно было, конечно, показать ей свидетельство о рождении, но оно хранилось в сейфе. Еще ему хотелось рассказать Дрю о своих родителях, о виниловой сумочке, принадлежавшей его биологической матери, но он никак не мог на это решиться.

— Можно взглянуть на фотографии?

Григория охватила паника. Показать эти снимки Дрю означало в определенном смысле сделать гадость Нине Ревской, причем сделать исподтишка. Это подлость.

«Нет, не подлость, — решил он. — Поскольку она отрицает, что содержимое сумочки когда-то принадлежало ей, фотографии являются всего лишь реликвиями».

Дрю осторожно держала снимки тонкими ухоженными пальцами. Обе фотографии были немного помяты, согнуты по уголкам, но не потеряли четкости изображения. На первой две пары сидели на диване. Лица — счастливые, довольные.

— Это ведь Нина Ревская? — спросила Дрю. — Какая элегантная женщина! Она не особо изменилась. Ее лицо постарело, конечно, и… посуровело. А это ее муж?

— Да. Это Виктор Ельсин.

Мужчина выглядел человеком сильным духом, смелым и веселым. Он сидел в углу дивана, небрежно зажав в пальцах сигарету. Рядом с ним — Нина Ревская. По сравнению с мужем она смотрелась слишком уж по-светски: плечи расправлены, шея выпрямлена, в улыбке — легкое лукавство.

На другом конце дивана сидел мужчина, которого Григорий благодаря счастливой случайности смог идентифицировать как Аарона Герштейна. Небольшая косоглазость помогла в этом.

— А это его друг, выдающийся композитор.

В поисках сведений, которые были доступны, о судьбе Виктора Ельсина, Григорий еще в первый год своих студенческих исследований пришел к выводу, что арест поэта каким-то образом связан с арестом Герштейна. Читая о советском композиторе, он узнал в нем человека на фотографии.

— Его долго травили.

— Преследовали? За что?

— Обыкновенный антисемитизм. После образования в сорок восьмом году государства Израиль Сталин решил, что у него появился новый враг. Он старел, паранойя прогрессировала, а Израиль был союзником Соединенных Штатов. Поэтому он развернул в стране кампанию антисемитизма. В результате пострадали такие люди, как Герштейн.

На фотографии мужчина улыбался. Рядом, прижимаясь к нему, сидела красивая женщина с большими темными глазами. Григорий потратил много времени на поиски, прежде чем догадался, кто она. Только после кропотливых исследований он узнал, что Герштейн был женат на партийной активистке, сотруднице отдела образования города Москвы.

Дрю как зачарованная не могла оторвать взгляда от фотографии.

— Изумительно! — наконец сказала она. — В этой фотографии — столько жизни! Кажется, что эти люди еще среди нас. Посмотрите на их лица. Они любят друг друга.

На ее лице появилось грустное, даже суровое выражение.

— Вскоре после того как сделали этот снимок, обоих мужчин арестовали. Через год, самое большее через два, — чувствуя себя «убийцей оптимизма», сказал Григорий.

— А Нина Ревская сбежала из страны, — кивнула головой Дрю. — Что стало с женой Герштейна? Вы знаете?

— Нет. Но, скорее всего, ее тоже объявили врагом народа.

Дрю тяжело вздохнула. Она все еще не могла отвести глаз от фотографии.

— Она была очень красивой.

Григорий не сдержался и сказал, что женщина со снимка очень похожа на Дрю.

— Спасибо за комплимент.

Ее глаза светились радостью. Дрю хотелось сказать ему что-нибудь приятное в ответ, но вместо этого она посмотрела на другую фотографию.

Снимали на природе, похоже на даче. На фотографии были запечатлены Нина Ревская, Виктор Ельсин и еще одна женщина. Нина и Виктор выглядели куда серьезнее, чем на первом фото. В их позах читалось напряжение. Глаза усталые, а под ними — синева. Худая длинношеяя женщина рядом с ними, напротив, улыбалась беззаботной улыбкой. Когда-то на фотографии был и четвертый человек, мужчина, но его отрезали ножницами. Осталась только часть руки.

— Кто-то решил, что он лишний, — сказала Дрю.

— Да. Возможно, фотография не помещалась в рамку.

— А вы знаете, кто эта женщина?

— Нет.

Григорий просмотрел сотни фотографий, имеющих отношение к Ельсину и Ревской, но так и не смог найти на них эту женщину.

Дрю внимательно разглядывала снимок.

— Известно, что с ним стало?

— Виктора Ельсина направили в Воркутинский лагерь, где он спустя несколько лет умер. Страшная судьба.

Взглянув на снимок, женщина спросила:

— Откуда у вас эти фотографии? Ваша семья каким-то образом связана с этими людьми?

Григорий произнес заранее подготовленный ответ:

— Длинная история. Много лет назад ко мне в руки попала женская сумка с фотографиями и письмами, которые я вам показывал. — Помедлив, он добавил: — А еще там был янтарный кулон.

— А кому принадлежала сумка?

Он хотел сказать: «Балерине, моей биологической матери», но не посмел. Почему? Сказав Дрю правду, он бы полностью открылся перед ней. Глупо думать, что можно вот так просто выложить все.

— Одному моему родственнику, — злясь на себя за трусость, сказал Григорий. — Его усыновили. Он говорил, что ему сказали, будто бы его биологическая мать балерина умерла.

Глаза Дрю широко распахнулись, а рот слегка приоткрылся.

— Вы думаете… его биологическая мать… балерина.

Григорий почти читал ее мысли.

— Вот почему вы хотели показать Нине Ревской эти бумаги?

— Да. Хотел.

Дрю еще немного подумала.

— А если я покажу их Ревской?

— Согласен. Вам может повезти больше, чем мне. Но, Дрю, поймите меня правильно… Я показал эти фотографии не для того, чтобы вы помогли мне. Надеюсь, вы понимаете. Я рассказал вам о них только потому, что чувствую, что могу вам довериться. Я хочу, чтобы вы знали об их существовании и причине, почему они оказались у меня. — Григорий чувствовал себя неуверенно. — Я подумал, что, поскольку вы подготавливаете аукцион, для вас эта информация будет представлять определенный интерес.

В глазах Дрю застыл немой вопрос. Она явно о чем-то раздумывала.

«Почему бы не сказать ей, кем на самом деле был усыновленный ребенок?»

Но нет, пока не надо.

— Почему я выставил кулон на аукцион…

Григорий начал свой рассказ с ноября, припадавшего на вторую годовщину смерти Кристины. Помимо воли его рассказ превратился в исповедь убитого горем вдовца, который, как оказалось, любил свою жену больше, чем думал при ее жизни. Ведь брак нивелирует чувства, а долгий брак неизбежно имеет свои взлеты и падения. Он говорил о постепенном увядании Кристины, о том, как менялось ее лицо, утрачивая дорогие черты. Все это время Дрю сидела неподвижно, сохраняя на лице бесстрастное выражение. Григорий рассказал о печали, которую испытывал после смерти приемных родителей. Он пронес ее через всю жизнь, и вот теперь Кристина. Только похоронив ее, Григорий в полной мере осознал, насколько важны семейные связи, какое огромное значение имеет любовь в жизни. А она коротка, поэтому Григорий решил действовать. Нина Ревская была еще жива, и…

— Я написал ей письмо и вложил в конверт фотографию кулона. Он уникален. Такого нет больше нигде в целом свете, и я не сомневался, что Ревская его узнает.

— А вместо ответа, — Дрю печально кивнула головой, — она выставила свои драгоценности на аукцион. Сочувствую.

Она произнесла это так искренне, что Григорий был ужасно растроган.

В дверь постучали, и появилась Эвелина.

— День добрый! Мы тут собрались перекусить…

Дрю перевела глаза на вошедшую, пытаясь понять, кто перед ней.

— Извини, — сказала Эвелина. — Я вижу, у тебя студентка. Зайди ко мне в кабинет, когда закончишь.

На лице Дрю была легкая растерянность. Не узнав ее, Эвелина повернулась и вышла. Сердце Григория учащенно забилось.

Он услышал из коридора голос Карлы:

— Эвелина! Не могла бы ты подписать эти бумаги?

Григорий нахмурился. Все выглядело не очень хорошо. Дрю встала и застегнула пальто.

— Можно мне их взять? — спросила она о фотографиях.

Ее тон был сухим, деловым.

— Да, — избегая ее взгляда, ответил Григорий.

— Могу я показать фото Нине Ревской?

— Можете.

— А письма?

Он кивнул, внимательно глядя, как Дрю кладет фотографии к себе в сумку.

— Не волнуйтесь, — таким же деловым тоном заявила она. — Я не буду давить на нее: просто предложу взглянуть, а там посмотрим. Может, из этого что-то и получится.

На сердце у Григория было тяжело.

— Я на многое и не рассчитываю. У Ревской наверняка есть веские причины игнорировать все, связанное с кулоном. Не думаю, что с вами она будет любезнее, чем со мной.

Дрю стояла слишком близко, и эта близость его нервировала.

— Кто знает, возможно, все наши старания ни к чему не приведут, — сказал он.

— А может, как раз наоборот.

Дрю смотрела ему прямо в глаза, и взгляд этот был таким же, как тогда, когда он держал ее руку в своей, когда прикасался к ее щеке.

Григорий решил вести себя осмотрительно и с кажущимся спокойствием протянул руку для рукопожатия. Пожав его руку, Дрю секунду помедлила и попрощалась.

Из коридора донесся голос Карлы, спрашивающей у Эвелины, где она сделала такую сногсшибательную прическу.

Внезапно Дрю подошла к нему вплотную, ее темные глаза стали просто огромными. Григорий обнял ее, и Дрю прижалась к нему. У него вырвалось приглушенное восклицание, похожее на стон.

В коридоре Эвелина сказала что-то, из-за чего Карла рассмеялась.

Дрю отступила назад, кивнула ему и быстро вышла за дверь.

Дни ожидания непомерно длинны.

После перевода Герша в лагерь Виктор и Нина частенько наведывались к Зое, которая решила не съезжать с квартиры мужа. От нее они узнавали последние новости.

Герша поместили в психиатрический реабилитационный лагерь, расположенный в Московской области. Зоя считала, что в этом заслуга ее эпистолярного таланта.

— Вполне приличное заведение, — делилась она впечатлениями после первой поездки туда. — Производит прекрасное впечатление, очень прогрессивные методы лечения.

— Почему его посадили в психиатрическую лечебницу? — спросила Нина. — Я не понимаю.

— Главврач сказал мне, что в его дневниках были какие-то записи об импрессионистах и Пикассо. Бедный Герш! Он просто запутался. Его надо перевоспитать. Вот и все. Место вполне приличное.

Лицо Виктора оставалось безучастным. Нина попыталась переубедить Зою. Почему преступлением считается писать об импрессионистах и Пикассо? Почему за такие пустяки отправляют в психушку?

— У меня и другая новость, — смущенно улыбаясь, сказала Зоя. Не дождавшись вопросов, она добавила: — Приговор уменьшили до пяти лет.

— Чудесно! — воскликнул Виктор. — Так скоро!

Чудесно?! Нина не согласилась. Только пять лет жидкой каши по утрам, миски супа в полдень и хлеба с водой на ночь. Мама говорила, что так питался Нинин дядя, пока сидел в тюрьме. Ему тоже уменьшили срок. Распространенная уловка, в результате которой заключенный и его семья скорее благодарны власти, чем убиты горем или рассержены. В случае с дядей хватило и уменьшенного срока. Он так и не дожил до освобождения.

— Хорошее место этот реабилитационный лагерь. Серьезно. У главврача — научная степень по психиатрии. Вся система там служит на благо пациента. Бедный Герш! Мне следовало раньше заметить симптомы болезни. Его взгляды с самого начала были довольно неадекватными, только я не понимала, что с ним происходит. Ничего. Его там вылечат.

«Она не верит тому, что говорит, — убеждала себя Нина. — Она притворяется. Точно-точно. Это словно спектакль, словно танец, который каждый из нас должен исполнять, тщательно подбирая правильные слова».

Казалось, Зоя и впрямь не понимала того, что для Нины с каждым прожитым днем становилось все яснее и яснее: арест и приговор Герша — это страшная, отвратительная шутка.

Спустя нескольких недель Нина, вернувшись после репетиции домой, застала Мадам за столом. На этот раз старуха не пересчитывала, как обычно, столовое серебро, а склонилась над открытой картонной коробкой. Внутри находились драгоценности — большие кусочки янтаря, оправленные в золото, словно конфеты в «золотой» фольге. Три украшения: кулон, серьги и браслет. Нине захотелось дотронуться до них, почувствовать их тяжесть на ладони.

Мадам улыбнулась.

— Их надо протереть.

— Ваши? Откуда они у вас?

Мадам постоянно жаловалась, что во время революции у нее украли почти все драгоценности. Единственно, что осталось, — жемчужное ожерелье, серьги и черепаховый гребешок, украшенный бриллиантами.

— Виктор принес.

— Виктор?

Нина склонилась поближе. Внутри янтарного камешка что-то было. Присмотревшись, она разглядела крошечных насекомых.

— Возьми мой лорнет, — протягивая украшение невестке, сказала Мадам.

При увеличении ясно стали видны малюсенькие крылья. Нина наставила лорнет на браслет. И там насекомые. Крошечная муха. А это какая-то моль. Тельце покрыто пушком. Крыльца настолько прозрачные, что почти не видны.

— Виктор их принес? — переспросила Нина.

Большую часть времени муж проводил в Переделкино на даче, отдыхал и работал. Нина надеялась, что перемена обстановки его немного взбодрит. После ареста Герша Виктор ходил мрачнее грозовой тучи и много пил. Она его не попрекала, но очень волновалась.

— Он спрятал драгоценности в моей комнате, — изобразив на лице притворный испуг, сказала Мадам. — Это тайна.

Было видно, что свекровь получает большое удовольствие от происходящего. Временами ей нравилось обижать невестку или ставить ее в затруднительное положение. На прошлой неделе, например, она отвернулась и тихим голосом, но так, чтобы было слышно, сказала: «Лилия была бы предпочтительнее». Злость накатила на Нину, но она сдержалась. «Что же делать», — успокаивала она себя. Куда важнее вздорного характера Мадам было то, что Виктор помнит о ней. До годовщины их свадьбы оставалось совсем немного. Сюрприза не получится, но это ничего. Куда важнее то, что Виктор в этот раз превзошел самого себя. Янтарные украшения, должно быть, ужасно дорогие. Как мило!

— Ладно, — жеманно сказала Мадам. — Ты их увидела, и ничего уж тут не поделаешь. Только не говори Виктору.

Нина закусила губу и ничего не ответила. Она перевела лорнет на кулон. Подвеска превосходила размерами остальные камешки. Внутри янтаря прятался паучок с короткими лапками, а под ним — паутинный кокон с яйцами. Все вместе это напоминало одно большое яйцо. Маленькое существо, вот-вот готовое дать миру новые жизни, было поймано и навечно заточено в смолу. С минуту Нина рассматривала паучка, прекрасно понимая, что стала свидетелем последнего мгновения его жизни. Потом она вернула лорнет Мадам и вежливо поблагодарила ее, стараясь не выдать своего разочарования от того, что сюрприз был испорчен.

Годовщину свадьбы отпраздновали без помпы. Первый тост — за любовь. Пили водку отменного качества, привезенную Виктором из-за границы. Такую в Советском Союзе не купишь, вся идет на экспорт.

— Любовь превыше всего, теперь я это понимаю, — одним глотком осушив рюмку, сказал Виктор.

Нина подумала, что не совсем с ним согласна. У нее были еще танцы. Любовь и танцы — это все, что ей нужно было от жизни.

Виктор потерся носом о ее шею.

— Давай родим ребенка. Что скажешь?

Ребенок… Дети…

— Я стараюсь забеременеть, но это непросто.

На самом деле Нина боялась забеременеть. Рождение ребенка могло поставить крест на ее карьере.

— Я знаю, что у балерин часто возникают с этим трудности, — посерьезнел Виктор.

— Да, бывают. Но ты не волнуйся, у нас еще есть время.

Нина чувствовала себя виноватой из-за того, что не готова дать любимому мужчине то, в чем он так сильно нуждается. Она ничего не имела против детей, но только не в ущерб профессии. Если бы мир был идеален, она бы с радостью танцевала и рожала детей.

Потянувшись под стол, Виктор достал маленькую картонную коробочку.

— Твой подарок.

Нина сразу увидела, что это не та коробка, содержимое которой ей показывала Мадам. Она была квадратной формы и значительно меньше по размеру. Развязав ленточку, Нина обнаружила внутри крошечную малахитовую шкатулку.

— Виктор! Какая прелесть!

— Открой.

Ага! Это не весь подарок. Нина подняла крышку и заглянула в шкатулку. Внутри лежали серьги с переливающимися на свету маленькими зелеными камешками.

Нинино удивление было вполне искренним.

— Они цвета твоих глаз.

Изумруды…

— Великолепно!

Серьги, должно быть, обошлись Виктору недешево. Нину растрогала его внимательность. И искрящиеся камешки ей очень понравились.

Оставался, правда, невысказанный вопрос: «К какому особому случаю приберегает Виктор янтарные украшения?»

Лот № 89

Шкатулка из малахита и оникса. Время изготовления — около 1930 года. Ониксовая крышка с малахитовой инкрустацией. Ребристые грани и скошенные боковушки облицованы ониксом. Размер — 3 3/4х3х1 1/8 дюймов. Русские гарантийные марки и клейма производителя. (Маленькая трещинка в днище). Цена — $ 900—1.200.

Глава тринадцатая

На следующий день Синтия принесла каталог с собой и, пока размораживалась свинина, засыпала Нину вопросами: «Сколько весит эта диадема? А эта фотография передает настоящий цвет камня? Кто подарил вам это кольцо с опалом?» Нина терпеливо ответила на все. Иногда даже приятно было вспоминать относительно недавнее прошлое, куда приятнее воспоминаний о Советском Союзе. Нина рассказывала о путешествиях, о переезде из Парижа в Лондон, о фотосессии в рубиновом ожерелье и жемчужном браслете, подаренных графом Шеффилдским во время совместной поездки на Уимблдон.

Раздался звонок. Синтия вскочила с места.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Девушку из аукционного дома. У нее еще мужское имя.

Синтия подошла к интеркому и впустила Дрю в здание, а потом удалилась в кухню резать овощи.

— Здравствуйте! — входя в квартиру, сказала Дрю.

Щеки молодой женщины раскраснелись.

— Как мило! — грустно ответила Нина. — Пожалуйста, раздевайтесь.

— Спасибо, что уделили мне время. О-о, вы получили каталог! Хорошо. Я принесла с собой еще один на всякий случай.

— Спасибо, не надо.

— Я возьму его себе! — крикнула из кухни Синтия.

Дрю удивилась, услышав голос постороннего человека.

«Это моя приходящая медсестра», — хотела сказать Нина, но вместо этого произнесла:

— Это моя Синтия.

Если бы только боль не влияла на ясность ее ума! Прежде чем Нина смогла исправиться, Дрю поспешила поздороваться.

— Рада с вами познакомиться, — деловым тоном сказала она.

— Я не буду с вами здороваться. У меня руки в чесноке, — заявила Синтия.

— Вы здесь, кажется, по делу, — холодно произнесла Нина, но это, похоже, не произвело на медсестру ни малейшего впечатления.

Дрю обрадовалась, что не придется нести каталог обратно. Синтия вернулась в кухню. Снова раздался звук нарезаемых овощей, который время от времени затихал, когда она останавливалась и прислушивалась к тому, о чем говорят в гостиной.

Дрю достала из сумки фотографии и письма, которые хотела использовать при составлении сопроводительной брошюры.

— Заинтересованное частное лицо предоставило их нам, — уклончиво сказала она, внимательно следя за реакцией Нины Ревской.

Заинтересованное частное лицо… Кто бы это мог быть? Опять Солодин? Или не он? Нина подалась вперед, пока боль в спине не остановила ее. Две черно-белые фотографии, совсем не блеклые, хотя и с погнутыми уголками. Нервно поглядывая на нее, Дрю положила снимки на кофейный столик.

— Я, конечно, не стану использовать их без вашего разрешения. Может быть, вы вспомните, когда они были сделаны.

На фотографии они сидели на диване вчетвером. Счастливые, смеющиеся лица ее друзей и мужа. Чья это комната? Не ее, не Герша. Должно быть, снимали у друзей во время вечеринки. Сейчас Нина была даже рада, что не помнит этого.

— Фотографию сделали не позже пятьдесят первого года. Вот этот мужчина — лучший друг моего мужа. Его арестовали весной. Больше я его не видела.

— Сожалею.

Голос Дрю звучал вполне искренне. Лицо ее стало грустным. Нина решила, что она вовсе не плохой человек. Возможно, слишком молода и неопытна… Нина почувствовала себя неловко из-за того, что была холодна с Дрю.

Она вспомнила Герша, подумала о сценах из прошлого, которые последнее время преследовали ее. Лишь бы избавиться от них! Лишь бы избавиться от боли! Она вздохнула, и этот вздох отозвался болью в спине.

— Я не понимала. Сначала я верила, что антисемитская кампания в стране оправданна, что Герш совершил какое-то преступление. Я была балериной и не интересовалась ничем, кроме танцев. Я закрывала глаза на то, что людей забирают среди ночи и никто их больше не видит.

Полезно излить душу, даже если собеседник такая вот молодая женщина, не способная понять глубокого смысла ваших слов.

На фотографии Вера выглядела какой-то рассеянной.

— И у этой девушки тоже была нелегкая жизнь. Ее родителей арестовали. Потом она переехала в Ленинград, который во время Великой Отечественной войны подвергся блокаде и разрушению. Многие ее знакомые погибли. А потом у нее отобрали человека, которого она любила больше всего на свете. — Нина моргнула. — Она была моей близкой подругой.

Две девочки, танцующие в грязном дворе на носках своих туфель…

— Но мы поссорились.

В голове Нины зародилась слабая надежда: сейчас Дрю начнет задавать вопросы, и она наконец избавится от бремени, рассказав все. А это, может быть, избавит ее от назойливых воспоминаний.

Но Дрю только сказала:

— Она очень красивая.

Конечно, все так говорили. Отложив фотографию в сторону, Нина накрыла ее другим снимком.

— А эта фотография сделана в августе пятьдесят первого, — сказала она. — Я помню. Мы были на даче. Снимала моя подруга. Фотоаппарат был не ее… а его.

Нина указала на место, где должна была находиться отрезанная часть снимка. Она ясно помнила, кто там был изображен, но — хоть убей! — не могла вспомнить, кто мог отрезать от снимка Сергея. Кому принадлежала фотография раньше?

— А это кто? — спросила Дрю, указывая на Полину.

— Еще одна моя подруга.

Хотя при жизни Полины они никогда не были по-настоящему близки, глаза Нины наполнились слезами. Она попыталась отвернуться.

— Еще у меня есть письма, — немного нервно сказала Дрю. — Возможно, вы их узнаете?

Слезы туманили взгляд Нины. Дрю развернула письма и положила их перед ней. Почерк показался Нине знакомым, но она так и не смогла вспомнить, кто это писал. С ужасом она поняла, что одна из слезинок катится по щеке, и, с трудом подняв руку, смахнула ее.

— Я не знаю, чьи это письма. Пожалуйста, заберите их. Можете использовать фотографии для каталога. Я разрешаю.

Боль все усиливалась. Терпеть было выше ее сил.

Этим летом в «Победе» их ехало только трое. Дни напролет шел дождь, и глинистая дорога размокла и утопала в грязи. На ветру колыхались, искрились на солнце мокрые поля ржи. Ели и сосны казались выше, раскидистее, зеленее, чем на самом деле. А вот дача оставалась прежней: каменная веранда обсажена белыми лилиями, а чуть дальше сороки с длинными хвостами склевывают что-то на земле — должно быть, семена.

Снова пошел дождь. Вера собралась варить ячменный суп, а Виктор пока собрал ведерко влажной от сырости малины. «Надо будет съесть ее побыстрее, а то испортится». Нина растопила печь, и кухня наполнилась ароматом горящего дерева. Потом она разожгла самовар.

В ту ночь Нина долго лежала в постели без сна. Бледный свет луны проникал в комнату через неплотно задернутые занавески. Страшное лето! Герш арестован. Виктор ходит мрачнее тучи и пьет, как извозчик. Вера печальная и худая как щепка. А еще Нину гложет чувство вины: она пообещала мужу то, чего выполнять не собирается. Все плохо. Все прогнило. Она наконец задремала. Сидевший неподалеку соловей завел свою однообразную песню. Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох… Звук высокий, четкий, словно метроном. Ей вспомнился Герш. Тот тоже умел красиво насвистывать.

Призрак… Хотя Нина не верила в привидения, ее охватило странное чувство… Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох…

Она, не вполне отдавая себе в этом отчет, заговорила с Гершем:

— Что ты хочешь сказать? Скажи, прошу тебя! Объясни, что случилось! Что ты такого натворил?

Проснувшись рано утром, она решила приготовить из остатков малины пунш. Дождь закончился. Ярко светило солнце. Воздух был парким от избытка влаги. Нина искупалась в реке, но вскоре снова почувствовала себя липкой от пота. Сквозь полог леса пробивалось солнце. Свет играл с тенью.

Виктор проснулся гораздо позже жены. На часах было уже почти десять. Он вышел в кухню, сонно потирая глаза.

Обрадовавшись, что уже не одна, Нина сказала:

— Доброе утро!

— Если бы… Эта чертова птица не дала мне поспать. Доброе утро, Верунчик!

Сонная Вера пришла за ним в кухню. Виктор взял кувшин для воды и направился к колодцу.

— Ты слышала пение? — спросила Вера.

Нина нервно засмеялась.

— Слышала.

— Я вспоминала его…

— И я тоже.

— Мне почудилось, что он рядом. Вернее, его душа. Ужасно, правда?

— Он жив. Его не убили.

— А ты откуда знаешь? — скептически посмотрела на подругу Вера.

Нина едва удержалась от того, чтобы не повторить внушающую оптимизм болтовню Зои. Каждый раз, вернувшись после свидания с Гершем, она говорила: «Замечательное лечение, очень прогрессивное». Аарону разрешалось раз в неделю написать домой письмо. Иногда ему даже позволяли звонить по телефону. Маленькая «награда» за то, что он, в некотором смысле, знаменитость.

— Э-гей!

На веранде стояла Полина в темных очках. Рядом с ней приветственно махал рукой Сергей.

— Я сказала, что мы будем здесь, — прошептала Вера, — но я не думала, что они приедут.

Виктор уже приветствовал нежданных гостей. Женщины вышли из дома. Нина чувствовала себя напряженно. После того как она узнала, кем работает Сергей, не говоря уже обо всей той истории с написанием доносов, ей было неуютно в присутствии Полины.

— Мы возвращались домой и решили к вам заехать, — сказала Полина. — Какое милое место!

Оказывается, они с Сергеем отдыхали неподалеку в правительственном санатории. Виктор не проявил ни малейшего беспокойства из-за приезда нежданных гостей и повел себя как радушный хозяин, так что Нина даже заподозрила его в скрытом актерском таланте. Сергей порывисто поцеловал руку Нины, а потом неуверенно дотронулся до Вериной руки, словно сомневаясь, разрешат ли ему это сделать. Его губы нежно прикоснулись к тыльной стороне ее ладони, но голос был таким же холодным, как обычно.

— Приятно с вами встретиться.

Сергей принес букет желтых лилий «этому дому», но преподнес их почему-то Вере. Полина не отрывала от Сергея глаз и явно гордилась им. Казалось, она говорила: «Смотрите, вот это кавалер! Сейчас так трудно найти настоящего мужчину!» Солнцезащитные очки ей очень шли. Лицо Полины покрывал толстый слой косметики, и Нина решила, что странные сероватые пятна, должно быть, еще не совсем сошли. Это все нервное. Что-то определенно беспокоит Полину…

— Вы и представить не можете, сколько там сортов лилий, — рассказывала она о санатории. — И повсюду — заросли орешника. Так красиво!

Нина направилась в дом за пуншем, Вера пошла за ней.

— Возьму еще стул.

— Что им от нас нужно?

— Может, просто заехали. Не стоило говорить, что мы будем здесь.

Через окно Нина видела, что гости уже сидят рядом с Виктором. Над ними струились потоки света. На веранду с плетеным стулом вернулась Вера.

Нина вынесла поднос с пуншем и стаканами.

— Хорошо отдохнули? — спросил Виктор.

Откинувшись назад, Сергей медленно, сосредоточенно раскуривал терновую, как у Сталина, трубку.

— Замечательно! — восторженно заявила Полина. — Вы не поверите! Двадцать десятин земли, осиновые рощицы…

— Полина ежедневно танцевала, — сказал Сергей.

— Мне приходилось. В санатории такая вкусная еда! Тебе тоже не мешало бы заняться гимнастикой. — Она игриво шлепнула Сергея по животу. — Кое-кто отрастил себе брюшко.

— Я играю в крокет. Это тоже гимнастика.

— А я в крокет играть не умею, — довольно зевнув, сказала Полина.

Нина принялась разливать по стаканам малиновый пунш.

Полина сняла очки и вытерла их о подол юбки.

— Сергей купил их мне. Правда, прелесть?

Нина подумала, что такую вещь можно купить или за границей, или в одном из специализированных магазинов, где отовариваются только высокопоставленные «товарищи». Там же, по-видимому, Сергей приобрел фотоаппарат, висящий на ремне у него на шее. Футляр был расстегнут, и объектив поблескивал на солнце.

Когда все разобрали стаканы, Сергей поднялся:

— А теперь тост!

Он резко выбросил руку вверх и провозгласил:

— За нашего великого Сталина!

Все, повторив тост, выпили.

Виктор спросил у Сергея, что это за фотоаппарат.

— «Лейка», — сказал тот. — Вы не против сфотографироваться?

— Мы как раз принарядились, — пошутила Нина.

На ней было тонкое ситцевое платье, на Викторе — пижама. Даже Вера оделась в домашнее платье.

— Так, значит, сгруппировались. Виктор, пожалуйста, пододвинь стул поближе. И ты, Полина, придвинься…

Виктор обнял Нину за талию. Вера и Полина сидели справа от него. Фотоаппарат щелкнул.

Полина предложила Сергею сняться со всеми.

— Садитесь на мое место, — сказала Вера, — а я вас сфотографирую.

Сергей сел рядом с Полиной, обнял ее и посмотрел в объектив.

Щелчок. Рука Сергея опустилась.

— Ой, река! — увидав с веранды воду, вскрикнула Полина.

— Хотите искупаться перед дорожкой? — предложила Нина, словно выпроваживая незваных гостей.

Так, впрочем, и было. Нина не чувствовала себя спокойно в присутствии Сергея и его фотоаппарата. Она подозревала, что он неспроста приехал к ним на дачу.

— Я хочу искупаться. Сегодня так жарко! Сергей, ты пойдешь? — спросила Полина.

Он помедлил, словно ожидая, что скажут другие.

— Иди сама.

— Я тоже пойду, — из вежливости сказал Виктор.

Нина почувствовала прилив нежности к мужу, но осталась на месте, не желая оставлять Веру наедине с Сергеем.

Когда Полина ушла, он сказал Вере:

— Ваши волосы сегодня просто восхитительны.

Она засмеялась.

— Вчера я вымокла под дождем, и Виктор заплел их в косу.

— Виктор? А я думал, косы умеют заплетать только женщины!

— Ну, если бы вы видели эту косу, то остались бы при своем мнении, — заставила себя пошутить Нина.

Она улыбнулась. Хотя Виктор и не справился с задачей, Нину растрогала почти отцовская забота, с которой он заплетал Верины волосы. После ареста Герша Виктор часто говорил, что теперь они должны заботиться о душевном комфорте Веры.

— Я спала с заплетенными волосами, а когда проснулась…

Теперь ее прическа напоминала ржаное поле во время грозы.

Нина, убрав со стола пустые стаканы и кувшин, пошла в кухню мыть посуду. Ей не хотелось разговаривать с Сергеем. Наконец она услышала голоса Виктора и Полины, которые поднимались по склону к даче. Полина заливалась смехом, рассказывая о разных «изысках», доступных отдыхающим в санатории. Сергей, взяв Веру за руку, торопливо сказал, что, хотя Полине надо быть в Москве, он еще обязательно приедет к ним в гости. Не дожидаясь ответа, он вскочил и пошел навстречу Полине.

— Пора ехать, — сказал он.

Только когда запыленный автомобиль скрылся из виду, Нина смогла вздохнуть с облегчением.

Следующей ночью соловей вернулся. Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох… Четкие и размеренные звуки, словно удары по клавишам пианино. Очарованная пением, Нина была благодарна соловью, который с необыкновенной настойчивостью выводил трели до самого утра.

На следующий день Нина и Вера мылись в бане. Она стояла за дачей, невдалеке от реки, так что запросто можно было сбегать окунуться и вернуться обратно. Темные бревенчатые стены. В углу — большая печь с камнями, сложенными у трубы. Время от времени Нина плескала из ковша на раскаленные камни воду, и облака пара поднимались вверх. Она лежала на деревянной лавке, ощущая, как горячий, почти обжигающий воздух обволакивает тело со всех сторон. Пахло березовой листвой. На лавке напротив, опираясь на локти, лежала Вера.

— Почему ты его терпишь? — чувствуя, как жар обжигает горло, спросила Нина.

— Кого?

— Сергея. Он ведь к тебе приставал.

Вера ответила не сразу:

— А вдруг он сможет нам помочь, то есть помочь Гершу… Сергей знает нужных людей.

Нина помолчала, обдумывая услышанное.

— Но зачем ему помогать Гершу?

— Я ему нравлюсь.

Нина вспомнила вкрадчивый тон Сергея, его похотливый взгляд.

— Возможно, найдется способ пересмотреть приговор. — В Верином голосе послышались слезы. — Я волнуюсь за Герша. Что они там с ним делают?

«Отравляют его разум», — хотела сказать Нина, но вовремя спохватилась.

Вера горько рассмеялась.

— Многие мужчины делали мне предложение, многие клялись в вечной любви, а я полюбила косоглазого чудака со смешным именем, который к тому же женился на другой.

Нина решила перевести разговор в шутку.

— Во всем этом есть и хорошая сторона: у тебя нет свекрови.

Вера печально вздохнула.

— Я знаю, что ты не ладишь со свекровью, но мне она показалась довольно милой.

— Разве? Ты сама видела, как она ловко пользуется любовью сына. А как она разговаривает со мной! Для свекрови я — деклассированный элемент. Она то и дело повторяет, что мне ужасно повезло, что я вышла замуж за «хорошую кровь». В противном случае мои будущие дети рисковали бы родиться неполноценными.

Вера призадумалась.

— Ты собираешься рожать?

— Внуков для свекрови? — Нина громко вздохнула. — Ох, Вера! Я снова залетела.

Вера молчала.

— Сегодня первый день, когда отпали всякие сомнения.

— Снова… — медленно сказала Вера. — Ты что, не предохраняешься?

— Я подмываюсь каждый раз раствором уксуса, но не помогает! Да и от губки, купленной в Будапеште, толку немного.

Нина полежала с минуту, разгоряченная внезапной вспышкой эмоций. «Ладно, — подумала она, — в конце концов, это цена, которую приходится платить за любовь».

— Ничего. Я встречусь с доктором, когда вернемся домой.

— Ты вообще хочешь детей? — спросила Вера.

Дети… Это слово всегда согревало ей душу. Нина думала о детстве как о самом счастливом времени своей жизни. Чистота помыслов и невинность. Как бы ей хотелось вновь стать наивной и чистой, беспечно смеяться во дворе дома, танцевать с Верой на экзамене в хореографическом училище…

— Детей хочется… Но беременность… роды…

«Почему все так сложно!»

— Алла рассказывала, что когда она рожала и кричала от боли, то акушерка посоветовала ей: «Расслабьтесь».

Вера улыбнулась.

— Алла ответила, что не может расслабиться, когда в ее теле сверлят дыру. Тогда акушерка посоветовала ей декламировать про себя Пушкина.

— Одна из балерин в Ленинграде рассказывала мне, — сказала Вера, — что у нее были очень долгие роды. Тогда врач лег на нее сверху и просто выдавил ребенка.

— Фу!

— Она не собиралась рожать, но до шести месяцев не понимала, что беременна.

— По крайней мере, я в этом разбираюсь, — сказала Нина. — Одна девочка, которая выступала у нас до тебя, не знала о своей беременности до тех пор, пока у нее не случился выкидыш. Оказалось, что она была на шестом месяце.

— А как ты узнаешь, что беременна? — спросила Вера.

— В животе тяжесть, грудь болит. Все симптомы налицо. — Нина сокрушенно покачала головой. — Но я больше не осмелюсь рассказать об этом Виктору. В первый раз, узнав о моей беременности, он просто сиял от счастья, думал, я буду рожать. После аборта я сказала ему, что согласна зачать ребенка этим летом. Мне так плохо сейчас.

Пар развеялся, поэтому Нина встала и плеснула воду на камни. Баньку вновь окутал туман.

— Свекровь злится на меня за то, что у нее нет внуков. Знаешь, что она мне сказала? Она считает, что во всем виноват балет. Я прыгаю на сцене и потому не могу забеременеть.

— Она доливает водку в чай, — сказала Вера.

— Серьезно?

Нина вскочила с топчана, но тут же легла обратно.

— Не верю!

Хотя в этом и был смысл: всегда чувствовать себя в состоянии легкого опьянения…

— Это я не верю, что ты ничего не замечала!

Резкие нотки в Верином голосе поразили ее. Сначала Нина решила, что ей послышалось. Она посмотрела на лежащую на лавке подругу, невозмутимую, словно ничего особенного не произошло.

— Я два года пашу, словно лошадь, без отдыха, — стараясь сохранить самообладание, сказала Нина. — У меня нет времени, чтобы лезть в жизнь других людей. — В ее душе закипала обида. — Я танцую и танцую, постоянно… Я не выклянчиваю отгулы и не бегаю к дяде Феликсу каждый раз, когда у меня болит сухожилие.

Нина говорила чистую правду. Ни растянутая лодыжка, ни боли в коленной чашечке не могли удержать ее от участия в спектакле. В последнее представление прошлого сезона она танцевала со сломанным пальцем на ноге. Она просто заморозила его раствором хлорэтила, туго обмотала и оттанцевала все четыре акта без единой ошибки.

Вера напряглась, привстала, но Нина уже не могла остановиться.

— Я работаю над собой, а не лезу в дела других людей. Я не предлагаю себя каждому мужчине, который меня захочет.

— Я не проститутка!

— А как ты называешь то, чем занимаешься?

Нина села. Ее голова кружилась.

— Я пытаюсь помочь Гершу! Я думаю о нем, не о себе!

— Я тоже забочусь о других!

Сейчас они напоминали соседок по коммунальной квартире, вечно ругающихся и орущих друг на друга.

— Правда? — Верин голос изменился. — Ты не шутишь? Ты ведь у нас балерина, прима. Как у такого занятого человека, как ты, вообще может оставаться время на то, чтобы заботиться о других? Ты настолько занята, что не замечаешь: твоя мама… умирает.

Казалось, даже горячий воздух в бане вздрогнул.

— О чем ты?!

Вера с трудом перевела дух.

— Она больна, Нина. Врач приходил к ней домой перед моим отъездом сюда. — Она помедлила, собираясь с мыслями. — Счет идет на месяцы.

— На месяцы?! — Нина почувствовала, что покрывается холодным потом. — Ты что, собиралась скрыть это от меня? — Она набросилась на Веру, словно та была виновата в маминой болезни. — Почему ты не рассказала мне раньше?!

— Сначала я думала, что ты сама поймешь, насколько она больна. Твоя мама очень изменилась за последнее время. Но ты все время куда-то бежишь, много отдыхаешь и думаешь только о себе. У тебя не остается свободного времени, чтобы заняться ею. Даже когда ты приходишь в гости, ты смотришь на маму, но не видишь ее.

Нину била дрожь. Вера была права. В последнее время они почти не виделись.

Мама в цветастой юбке…

— Ты права. Я плохая дочь, а ты хорошая, — заявила Нина, поднимаясь. — Я уезжаю…

— Извини, — сказала Вера. — Я не хотела…

Горячий воздух обжигал тело, пока Нина шла к двери. Выйдя, она обернулась жестким, грубым полотенцем.

Вода в реке была зеленоватого оттенка. Здесь плавали стайки уток и отражались склонившиеся над водою ивы.

Нина сгорала от стыда.

— Виктор! — бросаясь в дом, позвала она.

— Что случилось?

— Мне срочно надо домой. Извини. Отвези меня на станцию. Дальше я доберусь поездом.

На теле ее выступил пот, и Нина принялась тереть его полотенцем.

— Прекрати, Нина! Так ты только разотрешь кожу. Что случилось?

— Моя мама очень больна. Ты можешь оставаться здесь. Я тебе сообщу, когда выясню, в чем дело.

Заниматься чтением корректуры было совсем непросто. Дрю то и дело отвлекалась, вспоминая последнюю встречу с Григорием. Иногда она даже ловила себя на том, что качает головой, словно отгоняя непрошеные мысли. Как она решилась прижаться к нему? Она вспоминала, как качнулась к Григорию, как почувствовала тяжесть его рук. Иногда ей казалось, что все это лишь сон. А потом… потом Дрю вспоминала, как ей было приятно. Как редко она позволяла себе поступать по велению сердца, идти на поводу чувств!

Дрю напомнила себе, что сейчас не время отвлекаться на личное. Она разрывалась между связями с общественностью и координацией работы с Мириам, отвечающей за экспозицию драгоценностей. Ей то и дело приходилось давать поручения своей новой помощнице. Если она разделается с гранками брошюры, одной заботой станет меньше. Принтер напечатает пять сотен экземпляров. Их будут раздавать на следующей неделе во время предшествующего аукциону обеда. Пока будут произноситься длинные речи и докладчик временами будет стучать по бокалу, требуя тишины, скучающие гости с убийственной дотошностью прочтут написанное в брошюре, а затем, аккуратно сложив, выбросят в мусор… все пятьсот экземпляров, отпечатанных на толстой глянцевой бумаге.

Даже забавно, как вчерашние заботы кажутся сегодня настолько ничтожными. Аукцион, драгоценности. Все забыто. Единственное ее желание — помочь Григорию докопаться до истины.

Сегодня утром Дрю связалась с еще одним из экспертов, который может знать, где находятся архивы ювелира. Ее не особо тревожило то, что до аукциона осталось совсем немного времени. При обычных обстоятельствах Дрю давно бы бросила бесполезное дело и занялась чем-то другим. Но только не в этот раз. Надо помочь Григорию разобраться, верны ли его подозрения насчет Нины Ревской.

Семья… Кровное родство… Его кровное родство… Мысли Дрю, как обычно, перескочили с браслета и сережек Ревской на кулон. В ожидании аукциона все три драгоценности были упакованы в прозрачные целлофановые пакеты. Кулон… Кулон Григория Солодина… Крошечный паучок с похожим на ранец парашютиста мешочком под брюшком… Письма, которые по утверждению Нины Ревской адресованы не ей…

Она расстроилась, вспомнив, как заплакала бывшая балерина, увидав принесенные фотографии. Дрю стало не по себе, когда она представила, что люди, с которыми она близка, которых любит всем сердцем, могут исчезнуть из ее жизни навсегда, оставшись лишь в воспоминаниях и на фотографиях. Джен… Кейт… Стефан… Мама… Папа… Даже сама Дрю…

Встряхнувшись, она покачала головой и еще раз просмотрела отобранные для брошюры фотографии. В переданных ей гранках пока вместо снимков белели пустые места. Первым шло фото запечатленной в прыжке молодой Нины Ревской. Ее ноги параллельны полу… Газетная статья, сообщающая о ее бегстве на Запад. Гламурная фотография из «Ван Клиф энд Арпелс». Снимок Нины Ревской и ее мужа, который Дрю выбрала из фотографий Григория.

Для последней страницы Дрю решила взять поразивший ее своей правдивостью снимок: Нина Ревская и еще три балерины Большого театра на репетиции у перекладины. Дрю нашла эту фотографию в Интернете, в фотоархиве среди снимков стоящих в ряд или наблюдающих за движениями преподавательницы балерин. Что-то интригующее было в этих фотографиях, на которых танцовщицы были естественны, а не позировали. Особенно заинтересовали Дрю групповые фото. Кем были эти молоденькие девушки с еще не до конца оформившимися телами и блеском юности в глазах? Безымянные балерины, забытые потомками. Они и впрямь были безымянными. Дрю то и дело встречалась подпись: «Неизвестная балерина». Как получилось, что, став частью коллектива одного из знаменитейших театров мира, они не оставили после себя никакого следа?

Разглядывая отобранную для публикации фотографию, Дрю пригляделась к девушке, стоявшей справа от Нины Ревской. Воздушная грация… Темные глаза… В ее внешности было что-то неуловимо знакомое. Подумав, Дрю открыла папку, в которой хранились фотографии, предоставленные Григорием, и ей стало грустно. Да, она не ошиблась. Это та самая девушка, которую Нина Ревская назвала своей лучшей подругой. Значит, и она была балериной. Сверившись с сайтом, Дрю узнала, что подругу Нины звали Вера Бородина.

Просмотрев заархивированные фотографии с сайта, она наткнулась на еще два снимка Веры Бородиной. Особенно красивым было фото, запечатлевшее балерину в «Лебедином озере». Значит, и она была знаменита или, по крайней мере, близка к этому. На заднем плане, в темном «лесу», танцевали пять девушек-лебедей. «Безымянных», — подумала Дрю. Наверное, и они мечтали когда-нибудь станцевать сольную партию.

Вдруг она заметила среди них знакомое лицо. Худая девушка с длинной шеей. Дрю тщательно сличила светящуюся на экране фотографию с черно-белым снимком, сделанным на даче. Так и есть! Это та, кого Нина Ревская назвала просто своей подругой. Они подружились, танцуя в Большом театре, но только худая балерина не достигла тех высот, что ее подруги.

Дрю подумала, что сможет узнать ее имя, расспросив Ревскую, а после уведомить составителей фотоархива, кто эта безымянная балерина. Она уже совсем собралась звонить Нине Ревской, когда спохватилась, вспомнив, как расстроилась балерина после их последнего разговора.

Впрочем, у нее и так уйма работы. И не так уж важно, узнают люди имя еще одной безымянной балерины или нет.

Нина поселилась вместе с матерью и ухаживала за ней, как могла. После аборта ее здоровье тоже оставляло желать лучшего. Хорошо было уже то, что она успела сделать все до возвращения Виктора с дачи и сейчас отлеживалась на своей, теперь Вериной, старой железной раскладушке.

Нина договорилась с Дарьей, чтобы та приходила к ним каждый день, помогала стирать и готовить. Мама выглядела более изможденной, старше, чем прежде. Она как-то высохла и страшно улыбалась беззубым ртом. Некогда гордая осанка уступила место сутулости, вызванной бесконечными походами по магазинам и утомительными стояниями в очередях. Мамина жизнь протекала в труде. Одна сплошная, бесконечная смена. Нине ее судьба напоминала долю женщин, которых в конце рабочего дня развозили по домам в кузовах грузовиков, нагруженных мешками с цементом, словно они были не людьми, а строительным материалом: досками, бревнами, металлическими балками…

Нина прожила здесь до августа, а потом Виктор, вернувшись с дачи, помог перевезти маму к ним домой. Теперь он и Нина спали на матрасе на полу. С каждым днем мама становилась все слабее. Вскоре она уже не вставала с постели, а временами даже не отдавала себе отчета в происходящем.

— Болезнь не заразная? — каждый раз, выходя из своей комнаты, спрашивала Мадам и демонстративно втягивала носом воздух, словно стараясь унюхать микробы.

Теперь она появлялась в их комнате только во время еды и так и не соизволила хотя бы раз поздороваться с Нининой мамой. Дарья тоже делала вид, что не замечает больную. Нина продолжала ей доплачивать, но Дарья упорно не желала делать что-то кроме своих обычных обязанностей. Только по прошествии недели Нина поняла, что она выполняет указание Мадам.

Ярость кипела в ее груди, но она уже устала от бесконечной грызни и даже от собственного гнева. Из мелочных обид в душе вырастала всепожирающая ненависть. После ссоры она не разговаривала с Верой. Для примирения сил не оставалось. Из разговоров с Виктором Нина поняла, что муж не в курсе размолвки между ней и Верой. Подруга, должно быть, ничего ему не сказала.

— Хорошо, что ты не осталась, иначе тебе пришлось бы мириться с присутствием Сергея.

— Он приезжал?

— Дважды. Он мне не нравится, — с ноткой зависти в голосе сказал Виктор.

Только сейчас Нина сообразила, что поступила неразумно, оставив Веру наедине с Виктором. Такому неравнодушному к женским чарам мужчине, как ее муж, трудно устоять перед соблазном.

— Куда она подевалась? — спросила однажды Мадам, покинув свою комнату ради водянистого супа, приготовленного Дарьей. — Где красавица Вера? Я давно ее не видела.

Нинина мама тоже скучала по Вере и не однажды спрашивала, когда она придет в гости.

— Вера сейчас очень занята, — в качестве отговорки заявляла Нина, прекрасно понимая, что связь с подругой утеряна.

Единственное, что она знала, — это то, что Вера приглядывает за маминой комнатой в коммуналке, а Виктор, проявляя заботу о лучшей подруге жены, иногда навещает ее там.

Однажды Виктор не пришел ночевать.

Нина не сомкнула глаз, гадая, не связано ли это с Гершем. Что, если с мужем случилось то же самое?

Наконец она набралась смелости и разбудила свекровь. В ответ на вопрос «Куда мог пойти Виктор?» рассерженная Мадам отчитала невестку за то, что та будит ее посреди ночи. Старуху совсем не волновало, что сына до сих пор нет дома.

Около четырех утра в замке повернулся ключ, и Виктор вошел в темную комнату.

Нина едва сдерживалась, чтобы не кричать.

— Где ты был? Что случилось? В чем дело?

— Со мной все в порядке. Посмотри на себя. На тебе лица нет. Что такое?

— Что такое? Ты являешься домой в четыре часа ночи и спрашиваешь, что такое? Я думала, ты… Я не знала, что и подумать…

— Я говорил маме. Разве она не передала тебе? Я отвозил Веру на свидание с Гершем.

Нина разрыдалась. Мадам ничего ей не сказала. Хотя что в этом удивительного?

Нина слишком измучилась, чтобы злиться по-настоящему, вдобавок Виктор обнял ее и зашептал на ухо, что все в порядке. Немного успокоившись, Нина уткнулась ему в грудь, вытирая об рубашку мокрое от слез лицо. Она стыдилась своей слабости, того, что расплакалась как ребенок.

Теперь к ней вернулась способность ясно мыслить.

— Ты отвез Веру? — тихо, чтобы не разбудить мать, переспросила Нина. — А я думала, что свидания разрешены только с членами семей осужденных.

— Все не так просто.

Нинины брови удивленно приподнялись.

— Можно их обмануть, — поспешно добавил Виктор и устало уселся на стул.

Он что, дал взятку или подделал документы? Нина сжалась от страха. Только бы ничего не произошло!

— С Гершем все в порядке?

— Вера говорит, что дела у него идут неплохо.

— Ты что, не видел его?

Виктор отрицательно покачал головой.

— Ее пустили как члена семьи, меня — нет.

— Семьи?

Нина устало опустилась на стул возле мужа. Наверно, связь с тем неприятным Сергеем принесла свои плоды.

— Не понимаю, — сказала она. — А как же Зоя?

— Похоже, с появлением нового главврача Зоя утратила интерес к свиданиям с мужем.

Значит, их подозрения были верны: Зоя интересовалась не столько Гершем, сколько прежним главврачом.

— А я-то уже решила, что она по-настоящему любит Герша.

— Может, и любила… да разлюбила…

Виктор пожал плечами. Эта его манера выводила Нину из себя. Как Зоя может быть такой непостоянной? Как можно любить одного, а потом вдруг разлюбить и полюбить другого? Виктор обнял жену, и Нина, ища утешения, прижалась к нему. Почему она все еще на него сердится? Надо расслабиться и поверить, что все будет хорошо, что, помогая Вере, муж не скомпрометировал себя.

Только в постели, положив голову Виктору на грудь, Нина задала вопрос, ответ на который ей знать совсем не хотелось:

— Как там?

— Я же говорил, что не был внутри, — раздраженно ответил муж.

Нина вдруг тоже рассердилась:

— Зачем ты ездил в такую даль, если даже не встретился с другом?

— Отвозил Веру. Я же тебе говорил. У нее ведь нет машины.

Виктор отвернулся.

Нина говорила себе, что это лучше, чем ссориться и кричать друг на друга, но в глубине души она чувствовала себя обиженной. Возможно, Вера — просто отговорка, уловка, хитрость, чтобы… Нина вспомнила, как впервые встретилась с будущим мужем. Тогда с ним была Лилия, светловолосая, с идеальной фигурой. Виктор до сих пор любит женское общество. Конечно, такой преуспевающий мужчина, как он, будет иметь успех у женщин. Подобные мысли не давали Нине заснуть. Теперь она подозревала каждую из их общих знакомых. Мир утратил в ее глазах свою незыблемость.

С той ночи Нинино недоверие к окружающим начало расти.

Прошло два дня со времени последнего прихода Дрю Брукс. Поставив суп вариться, Синтия вошла в гостиную и, вместо того чтобы приняться за чтение своих журналов или аукционного каталога, устроилась напротив сидящей в инвалидном кресле-каталке Нины.

— Я думала над тем, что вы сказали женщине из «Беллера» о своей подруге. Мне кажется, вам надо выговориться.

Для деятельной натуры Синтии было мало просто готовить суп.

— Ее жизнь была непростой. Она страдала.

Двое суток болезненных воспоминаний… Весь день Нина пыталась отвлечься, но ничего не помогало: ни музыка, звучащая из проигрывателя, ни перелистывание книги, посвященной творчеству Гогена, ни рассматривание репродукций его картин в толстом альбоме, лежавшем на кофейном столике. Она уже несколько лет не заглядывала туда. Но боль, физическая и душевная, не покидала ее.

— Иногда я говорю себе: «Ее страдания — это наказание за ее дела».

Синтия уставилась на нее.

— Она, должно быть, сделала что-то страшное, по-настоящему ужасное.

Нина подумала о собственном теле, которое на старости лет ее предало.

— Похоже, мы получаем то, что заслуживаем. Посмотрите на меня: я прикована к инвалидному креслу.

На лице медсестры было написано сочувствие.

— Мне все равно, что вы сделали. Никто не заслуживает того, чтобы очутиться на вашем месте.

Ее прямота вместо обычной завуалированной жалости и мягкий, певучий островной акцент произвели неожиданный эффект, и Нина расплакалась.

— Ох, милочка… — Синтия принялась утирать бегущие по ее щекам слезы.

Нина никак не могла успокоиться.

— Я поступила с ней жестоко, — наконец с трудом сказала она.

— Если хотите, можете мне все рассказать. Вам станет легче на душе.

Нина хотела отрицательно покачать головой, но не смогла. Она не смогла даже опустить голову вниз. Шейные мышцы, казалось, одеревенели. В последние дни горло словно стягивал аркан, и это совсем не напоминало узелок платка, которым ее в детстве повязывала бабушка. Болезнь прогрессировала.

— Ничего уже не исправить. Слишком поздно.

Синтия утирала ей слезы.

— Никогда не бывает слишком поздно. Мой отец говорит: «Если кажется, что положение безнадежно и ничего поделать нельзя, подумай, и решение найдется».

— Прошу вас, Синтия! Не надо убивать меня добротой!

Медсестра засмеялась. Как по волшебству напряжение шейных мышц немного спало, но Нина решила не говорить Синтии, что ей стало лучше. А то она станет сыпать мудрыми изречениями отца.

Когда в конце сентября репетиции возобновились, Нина и Вера не сказали друг другу ни слова. Случайно встречая бывшую подругу в театре, Вера с виноватым видом отворачивалась. Нина не считала себя ни в чем повинной. Она не понимала, почему Вера утаивала от нее болезнь матери. Ее скрытность всегда удивляла Нину. С самой первой встречи два года назад в маленькой гримерной она чувствовала в подруге нечто тщательно скрываемое от посторонних. Чем Вера занимается в свободное время сейчас, когда уже не ходит на свидания к Гершу и не играет в карты с Мадам? Сидит одна в коммуналке или наведывается к Нининой маме, когда бывшей подруги нет дома?

Нина избегала общества Полины. Только случайно встретившись в коридорах Большого театра, они обменивались парой фраз. Сыпь покрывала Полинины щеки, на шее — крапивница, на скулах — синеватые пятна. Должно быть, ее по-прежнему заставляют доносить на друзей, и она ужасно нервничает из-за этого. Вот только что она может узнать компрометирующего? Нина, хотя и была уверена, что не совершила ничего предосудительного, старалась держаться от Полины подальше. И при этом жалела бывшую подругу. Какая худая и нервная она стала!

Мама умерла в начале октября. Нина сидела у постели больной, прислушиваясь к ее дыханию и сердцебиению. И вдруг наступила тишина. Страшный груз, довлевший над ней, словно упал. И тут Нина услышала стук сердца. Неужели… Нет, она ошиблась. Это ее собственное сердце. Все кончено… Только гораздо позже Нина поняла, как ей повезло. Мама мирно скончалась, а сколько женщин умерло от болезней и голода, погибло во время войны или в концлагерях.

Похороны состоялись на маленьком кладбище неподалеку от дома. На небе не было ни облачка. Нина и Вера по-прежнему не разговаривали, но теперь, когда обе потеряли близкого человека, эта игра в молчанку казалась Нине глупой. Она обрадовалась, увидев, что, когда все отошли от опущенного в яму гроба, на крышке которого лежали цветы львиного зева, Вера замедлила шаг.

Нина приостановилась, Виктор и другие прошли вперед. Наконец Вера поравнялась с ней.

— Мне так жаль, что она умерла, — сказала Вера. — Я любила твою маму.

— Я знаю.

Она помнила мягкий голос матери, когда та отвечала на Нинин стук в дверь: «Да… да… да…» Помнила тихое шарканье маминых тапочек, которая спешила отпереть ей дверь.

— Если бы не твоя мама, я бы никогда не занялась балетом.

Нина кивнула. Она хорошо помнила вступительный экзамен в хореографическое училище.

— На днях я вспоминала, как мама вела нас в школу, словно утка двух маленьких утят. А еще я помню, как мы входили во вращающуюся дверь «Метрополя».

Вера кивнула.

— Помню. Мы вошли в одну дверь, а вышли в два разных мира. По крайней мере, для меня.

В тот день арестовали ее родителей, а потом переезд в Ленинград, Кировка…

— Думаю, тем швейцарам понравилась мама, — сказала Нина. — Иначе они ни за что не впустили бы нас. Она была такой симпатичной!

Ей хотелось улыбнуться, засмеяться, снова услышать мягкий мамин голос: «Да… да… да…»

В Вериных глазах была грусть.

— Я знаю, что должна была сразу рассказать тебе о ее болезни. Но ты должна понять…

Ее голос замер. Вера отвела глаза.

— Понять что?

— Ну… так…

Вера опустила голову.

— Что «так»?

— Врач не говорил мне, что твоя мама умирает. Она выглядела очень больной, но врач ничего такого не сказал.

— Ты мне соврала?

— Я, наверное, почувствовала, что она при смерти…

— Значит, вместо того чтобы просто сказать «Твоя мама плохо выглядит», ты… — Сжав зубы, Нина почти выкрикнула: — Ты мне соврала!

— Я не хотела…

— Кем надо быть, чтобы играть чужой жизнью, используя смерть близкого человека?

— Я просто ляпнула не подумав! Извини, но я была уверена, что твоя мама умирает. Я завидовала твоему успеху. Ты прима, а я…

— Ладно, ладно… Ты заботилась о ней, была рядом каждый день. А я, плохая дочь, занималась в это время своими делами. Знаю. Моя свекровь тоже тебя любит. Со всеми ты находишь общий язык.

— Ты не понимаешь… Я говорю о другом. Я была по-настоящему привязана к твоей маме.

— И она любила тебя больше, чем ты себе представляешь, — Нина чувствовала, что находится на грани срыва. — Это она посылала телеграммы от имени твоих родителей!

Вера замерла, а потом сказала:

— Ты врешь!

Нина уже пожалела о сказанном. Она чувствовала себя ничтожеством.

Вера что-то прошептала.

Нина бросилась с кладбища. Мимо Виктора, мимо других людей… Она остановилась только на улице, где орудовали метлами старые дворничихи. Ее бил нервный озноб. Какая же она подлая и жестокая! Впервые в жизни Нина поняла, что способна на предательство.

Лот № 93

Платиново-золотая заколка для волос с бриллиантами и топазами. Проба золота — 18 каратов. Два маленьких бриллианта округлой формы чередуются с тремя гранеными топазами. Длина заколки — 8 дюймов. Цена — $ 4.900—5.400.

Глава четырнадцатая

Обычная предаукционная сутолока. Не переставая звонил телефон, звучало множество докучливых вопросов типа «Проба золота четырнадцать каратов или шестнадцать?». Голосовая почта Дрю была засорена неофициальными предложениями от частных лиц. Это не считая экспозиции, которую посещало множество людей, обуреваемых желаниями и страстями. Каждый день сюда приходили все новые и новые посетители. Женщины примеряли ожерелья и кольца, разглядывали себя в стоящих на подпорках больших зеркалах, а сотрудники аукционного дома расхваливали их тонкий вкус. Приходили родители, мужья и женихи. Торговцы ювелирными украшениями с каменными лицами дотошно изучали через увеличительное стекло каждое украшение в поисках мельчайшего изъяна. Среди посетителей были и балерины — худощавые, длинношеие женщины и совсем молоденькие девушки. Они с интересом разглядывали выставленные на застекленных стеллажах украшения.

Распорядительница давала стажерам последние указания. Предшествующий аукциону обед назначен на сегодня, а еще не все готово. Со своего рабочего места Дрю слышала, как по коридору взад-вперед носятся стажеры, а на улице горланят песни те, кто отмечал день святого Патрика[56]. На первых была зеленая форма профессионального баскетбольного клуба «Бостон Селтикс», головы вторых венчали высокие шляпы с полями, украшенные трилистником. Несмотря на разгар дня, все эти люди слонялись по улицам из одного паба в другой.

Еще недавно Дрю считала День эвакуации[57] всего лишь предлогом для тех, кто не хочет работать, а предпочитает посидеть с друзьями в баре. Только сегодня утром, читая заголовки газет «США готовится к войне» и «Дипломатические усилия в Ираке ни к чему не привели», она подумала, что в этот день в 1776 году армия под командованием Джорджа Вашингтона, не применяя силу, без жертв, заставила британские войска покинуть Бостон. В одной из статей говорилось, что президент планирует послать войска уже в ближайшие дни. Пьяный смех на улице неприятно резал слух. Еще одна веселящаяся компания прошла мимо окон ее кабинета.

«Возможно, они просто не верят газетам и надеются на лучшее», — подумала Дрю.

Компьютер звякнул, сообщая о получении сообщения по электронной почте, и Дрю оторвалась от работы. Стефан спрашивал, не хочет ли она встретиться с ним и попить пива. Ниже было сообщение, отправленное ее матерью. Дрю с неохотой кликнула по нему мышкой. Большинство маминых посланий содержали сообщения о появлении новых, особенно злокозненных компьютерных вирусов или радостные известия о людях, которых ее дочь или почти не знала, или вообще знать не хотела. Сегодня это была ссылка на статью, напечатанную в «Сиэтл таймс». В ней рассказывалось о кулинарных курсах для семейных пар. «Там упомянут Эрик!» — писала мама.

Ее бывший и Карен посещали кулинарный курс по приготовлению мучных кондитерских изделий, а в недалеком будущем, по их заявлениям, собирались взяться за курс украшения тортов. Дрю прочла статью. Любопытство — сильное чувство. Как обычно, в ее голове промелькнула мысль: «Это могла быть я. Эта жизнь могла быть моей». Эрик Хили и Дрю Брукс, тридцатилетняя супружеская пара, переехавшая к нам с восточного побережья, первоначально имела намерение заниматься на курсе приготовления во фритюре… Как хорошо, наверное, быть обычной супружеской парой и заниматься тем, что полагается делать обычным супружеским парам!

Затем эта мысль улетучилась. Дрю нашла на клавиатуре кнопку «Delete» и удалила сообщение.

Оставалось непрочитанным еще одно сообщение:

Миз Брукс!

Пол Леквин переслал мне ваш запрос касательно бухгалтерских книг Антона Борового. Архив моей семьи хранится в Миннесотинском русском обществе (Милтон, штат Миннесота). Я проинформировала руководство общества о вашем интересе к документам моего предка и переслала им описание янтарных украшений, которое вы посылали Полу. Архивоведом там работает Анна Яков. Yakov.Anna@MRS.org. Она с радостью поможет вам. Удачи.

Тереза Боровая-Даннинг

Вскрикнув от радости, Дрю быстренько отправила Анне Яков сообщение. С трудом поборов желание тотчас же позвонить Григорию и все ему рассказать, она решила подождать. Со времени встречи в его кабинете они не виделись. Поразмыслив, Дрю решила, что позвонит ему только в том случае, если поиски дадут хоть какой-нибудь результат. Неизвестно еще, что содержится в бухгалтерских книгах Антона Борового. А вдруг это очередной тупик?!

Осенняя промозглость и леденящее дыхание приближающейся зимы. Палая листва всюду, на земле и на тротуарах. По коридорам и лестницам Большого театра гуляют сквозняки.

Каждое утро занятия в репетиционной комнате…

Нина стояла на своем месте у перекладины, стараясь не смотреть назад, туда, где обычно была Вера. Их гримерные комнаты находились на разных этажах, поэтому они редко видели друг друга. Нину это вполне устраивало.

Полина, которая раньше стояла рядом с Верой, сменила место и теперь упражнялась на противоположном конце комнаты, перед зеркалом, возле которого никто не хотел стоять. Отражающиеся в нем балерины казались немного толще, чем были на самом деле. Страх лишнего веса не тревожил Полину. Ее худощавому сложению ничто, казалось, не могло повредить. Мышцы заметно бугрились, ягодицы плотно сжимались во время приседаний. Последнее время Полина находилась в постоянно взвинченном состоянии. Вместо того чтобы легонько держаться пальцами за брус, она цеплялась за него всей ладонью. Полина чаще, чем следовало, бегала в комнату, где хранилась канифоль. При этом вид у нее был явно нездоровый. Нина старалась встретиться с бывшей подругой взглядом, но та всегда отворачивалась. Однажды утром, разбирая большой кусок канифоли, Полина просто тряслась от ярости и вымещала свою ненависть на желтых обломках, превращая их в пудру.

«Что-то происходит. Что-то Плохое происходит».

Вот только Нина не знала, что именно. В конце концов она решила не строить догадок и думать о танце…

Однажды, вернувшись после репетиции домой, Нина застала мрачного как туча Виктора сидящим за столом. Желваки на его скулах ходили ходуном, зубы были сжаты. Нине ничего не оставалось, как спросить мужа, почему он так на нее смотрит.

— Настало время объясниться и рассказать все, что ты от меня скрывала.

— О чем ты?

Его глаза сверкнули болью.

— Твоя поездка к маме этим летом объясняется не только заботой о ее здоровье.

— Но ведь мама была очень тяжело больна!

— Серьезно? А мне кажется, у тебя были собственные медицинские основания для этой поездки.

— Но…

«Откуда он узнал?»

— Виктор… — Внезапно силы оставили Нину, и она сдалась. — Прости, но ты должен меня понять. Я, конечно, обязана была помочь маме, но основная причина в другом. Я поняла, что беременна, и мне пришлось разобраться с этим…

— Разобраться с этим… Интересная формулировка.

Нина ужасно устала. Мысли ее путались. Не найдя, что ответить, она без сил опустилась на один из стульев, стоявших вокруг стола.

— Не будем ругаться из-за этого. Хорошо? Ты знаешь, что моя мама действительно болела. Я тебе не лгала, — наконец произнесла она.

— Но и правду ты мне тоже не сказала. Я услышал ее от мамы.

— Она рассказала тебе об аборте?!

Ее охватил гнев. Откуда Мадам могла узнать об этом? И тут она догадалась. Вера!

— Почему ты так со мной обошлась, Нина?

— Как я могла рожать, когда вокруг происходят такие ужасы? — прошептала она.

Нина не собиралась этого говорить и даже не вполне осознавала, что думает об этом.

Виктор подался вперед, словно желая лучше ее рассмотреть.

— О чем ты?

Она жила в мире, в котором любимого могут однажды ночью забрать и больше никто о нем ничего не услышит. Здесь человека могут постоянно травить, и он даже не сможет жениться по любви. У него заберут самоуважение и любимую работу.

— Герш… — коротко ответила Нина.

Виктор тяжело вздохнул.

— Это временная мера… Перегибы случаются. Лес рубят — щепки летят. Ты ведь знаешь, так все говорят. Все изменится, когда мы одержим победу.

— Как ты можешь сравнивать Герша со щепкой? А Вера? Как можно повторять такую гадость?

— Я не сравниваю их со щепками. Я просто хочу сказать, что…

— Перестань! — Нина сама удивилась силе собственной убежденности. — Я не представляю, как ты можешь со всем этим мириться?!

Страшные вещи происходят вокруг. Только озвучив свои затаенные мысли, Нина осознала, насколько она напугана и сбита с толку. Люди помалкивают о творимом вокруг произволе, но от этого он не становится менее ужасным.

Скрипнула, открываясь, фанерная дверь. Мадам уставилась на сына и невестку.

— Почему вы кричите? Это так вульгарно!

— Все в порядке, мама, — устало сказал Виктор.

Нине хотелось заорать от возмущения. Если бы Мадам не рассказала сыну об аборте, они бы сейчас не ссорились. Все из-за нее. Свекровь сделает что угодно, лишь бы избавиться от нее. «Ты не Лилия…» Она приказала бедной Дарье не готовить пищу для мамы. Показав Нине янтарные драгоценности, она испортила приготовленный Виктором сюрприз.

Вспомнив о драгоценностях, Нина подумала: «Наверное, Виктор хотел подарить их мне после рождения ребенка».

— Вы хуже армян, — покачав головой, проворчала Мадам и вернулась в свою комнату.

Металлическая коробочка, в которой Нина носила свой носовой платок, лежала на столе. Поддавшись порыву, она схватила ее и запустила в дверь, но промахнулась, и коробочка, ударившись о стену, со звоном упала на пол.

— Прекрати, — устало сказал Виктор.

Он встал, подошел к кровати и тяжело опустился на нее.

Нина снова накинула на плечи пальто.

— Куда ты идешь?

— На работу.

— Ты только что пришла оттуда. Сегодня вечером ты даже не танцуешь.

— Мне надо упражняться.

Ей надо было срочно убраться отсюда, подальше от Виктора, подальше от Мадам. Муж не пытался ее остановить. Нина ушла, а он так и остался сидеть на кровати — ссутулившись и обхватив руками голову.

Нина решила репетировать. Свою злость она преобразует в созидание — прыжки, приседания, повороты. Больше она ничего не знает, ничего не умеет.

Вот и Большой театр. Нинины руки нервно дрожали. До начала представления было еще два часа, но коридоры театра уже кишели суетящимися костюмершами и балеринами. Нина намеривалась пойти в гримерную переодеться, а оттуда в студию, которая по вечерам обычно пустует. Но вместо этого она прошла мимо своей комнаты, поднялась по лестнице и, пройдя по коридору, остановилась перед дверью своей прежней гримерки.

«Вера наверняка заходила к Мадам в мое отсутствие. Она рассказала свекрови об аборте, чтобы настроить ее против меня».

Нина громко забарабанила по двери.

Никто не ответил. Возможно, Вера сегодня не танцует. Нине хотелось накричать на нее, оставить оскорбительную записку, сломать что-нибудь, сделать что угодно, лишь бы избавиться от этого мерзкого чувства. Она с такой силой дернула ручку двери, что та ударилась о стену.

На уровне ее глаз оказались обтянутые шелковыми чулками ноги.

Подняв глаза, Нина увидела длинную худую фигуру, которая висела подобно свиной туше на мясницком крюке. Шея неестественно вывернута. На Полине были трико и колготы. Под ней лежал опрокинутый старый табурет.

Голос вернулся к Нине вместе со способностью двигаться. Она завизжала и бросилась в вестибюль с криками о помощи.

Прошло не меньше часа, прежде чем она по-настоящему осознала, что Полина мертва. Сделав из шерстяного шарфа удавку, она покончила жизнь самоубийством.

С неделю по коридорам перешептывались.

«Брошена, словно старая тряпка…» Но как она могла покончить с собой? Полина не такой человек. Самоубийство вообще поступок антисоветский. «Знаешь, у Полины не было желания жить…» Но почему здесь, в Большом театре? «Она думала, что Вера и есть та разлучница, что встала между ней и любимым».

Вера в театре не появлялась. «Она преследовала Полининого кавалера, не давала ему проходу и в конце концов добилась своего. Ты ведь знаешь этих мужчин. Они как дичь. Если долго преследовать, точно поймаешь». Вера не появилась и через неделю. «Ахиллово сухожилие, но мне говорили… Нет. Не буду говорить. Не хочу прослыть сплетницей».

Если бы не Верина болезнь, это она, а не Нина, нашла бы тело Полины.

Они сидели в столовой за обеденным столом, застеленным плетеными ковриками и льняными салфетками. Сегодня Григорий достал из серванта красивый тяжелый сервиз, которым редко пользовался.

Золтан объявил, что еда просто пальчики оближешь. Григорий улыбнулся.

— А ты скрывал, что умеешь готовить, как шеф-повар, — сказал венгр. — Стыдно признаться, Григорий, но я тебя недооценивал.

— Кристина кое-чему меня научила.

Григорий обжарил два больших филе лосося и приправил их укропом и ломтиками лимона. На гарнир был приготовленный на пару рис и тушеная брокколи.

— Но я редко готовлю.

Он хотел еще сказать, что аппетит вернулся к нему совсем недавно, но решил промолчать.

Отправив в рот очередной кусочек лососины, Григорий отогнал назойливое искушение рассказать другу о Дрю. Не стоит портить вечер. К тому же они с Золтаном никогда не разговаривали на подобные темы.

— Я вот что подумал сегодня, — жуя, сказал гость. — Чтение старых дневников вернуло из небытия многие мысли, которые сформировались у меня много лет назад. Вернее, я не совсем правильно выразился. Сейчас я смотрю на собственные мысли как будто издали, словно поверх моста времени, так сказать. Повторения, перерастающие в хоровое пение. Страница за страницей мысли странного молодого человека. И этот странный молодой человек — я сам. Я писал о том, что видел, о людях, с которыми общался, и вот к какому выводу я в конце концов пришел: в жизни есть два важных, значимых явления — литература и любовь.

Григорий усмехнулся.

— Полностью с тобой согласен.

Встретив Дрю, Григорий почувствовал себя совершенно другим человеком. До этого он думал, что самое большое, на что можно рассчитывать, — это настоящая дружба, такая, как между ним и Золтаном. Еще он может надеяться на Чехова, Элиота[58], Музиля[59]… Однажды, за несколько дней до смерти Кристины, черная тоска охватила Григория. Теперь он один, один навсегда… В руки ему попала «Смерть Ивана Ильича» Толстого, и он решил перечитать повесть. Грустное чтение, совсем неутешительное, но Григорию казалось, что он начинает лучше понимать, через что прошла Кристина. После этого тоска одиночества уже не была насколько сильной.

— Я помню, что, прежде чем покинуть Венгрию, — сказал Золтан, — ясно осознал, что литература может стать как средством моего спасения, так и причиной моей гибели. В Америке все, конечно же, по-другому. Сколь не абсурдно это звучит, но за свободу слова люди платят тем, что становятся безразличными ко всему.

Григория подмывало поделиться с ним радостной новостью: ему почти удалось найти квалифицированного переводчика, американку венгерского происхождения, для перевода стихотворений Золтана на английский язык. Григорий познакомился с ней на научной конференции. Женщина преподавала в Сиракьюсском университете и была поклонницей творчества Золтана. Но Григорий сдержал рвущиеся с языка слова. Издатель пока не найден, и его поиски могут занять довольно много времени.

— С поэзией нельзя быть осторожным, как и с любовью, — жуя брокколи, развивал свою мысль Золтан. — Такова сущность любого искусства. Или все, или ничего. Любовь особенно опасна. Мы боремся за любовь, идем на риск. Ты лучше меня знаешь об этом. Ты родом из Советской России, а там целый народ учили приносить любовь в жертву интересам Родины.

«Любовь заставляет людей думать о благе себя и своих любимых», — подумал Григорий.

— Любовь делает нас сильнее, — кивнув, сказал он, — и заставляет совершать безумства.

Мысленно он видел, как Дрю приближается, обнимает его… Он прижимает ее к груди, а за дверью — кафедра иностранных языков…

— Точно-точно! — ликующе воскликнул Золтан. — Вот почему любовь превыше всего. За исключением литературы, конечно.

— Иногда, — вслух думал Григорий, — мне кажется, что из университета я не ухожу только потому, что здесь не приходится постоянно доказывать значимость литературы и искусства. — Он вздохнул. — Золтан! Что я буду делать без тебя в следующем году?

— То же, что и сейчас: украдкой курить в своем кабинете и стараться улизнуть с собраний педагогического состава.

Григорий рассмеялся.

— Правда в том, что в последнее время я чувствую себя чужаком в университете.

Возможно, причина тому — появление в его жизни Дрю. Он постоянно вспоминал, как ее руки обвивались вокруг него. В ее присутствии он чувствовал себя совершенно другим человеком. То, что раньше заботило его, теперь казалось сущими пустяками… Но надо быть осторожным. Нельзя своим неосмотрительным поведением испугать Дрю.

«Зачем усложнять наши отношения моими тайнами? Она едва меня знает, я тоже почти не знаю ее. С какой стати ей в меня влюбляться? Мне уже пятьдесят лет, а она еще молодая».

Весь день Григорий думал об этом. А тут еще легкое чувство вины перед Эвелиной. Что скажут друзья Кристины? А его коллеги… Они наверняка начнут сплетничать: «Какой странный союз! Какая большая разница в возрасте! Как такое вообще возможно!» Но потом Григорий успокоился, заверив себя, что его не волнует, о чем говорят люди, которым нечем заняться, кроме как перемывать косточки знакомым.

Золтан прав: или все, или ничего. Очень трудно снова сблизиться с человеком до такой степени доверия, как было с Кристиной. Это долгий, тернистый путь. И Григорий с трудом мог представить себе, что сможет еще раз пройти его.

Но он хотел, страстно хотел рискнуть.

Сезон в самом разгаре. Работы, как всегда, невпроворот. Танец стал лучшим другом Нины, заменив ей бывших подруг и разваливающийся на глазах брак. Она избегала Веры всю зиму. Когда они все же случайно встречались в коридорах или за кулисами, Нина торопливо отворачивалась и переводила взгляд на кого-то другого… А потом Вера была на больничном. Снова травма ахиллова сухожилия. Только на этот раз не обошлось без операции, за которой последовали полтора месяца восстановления сил и физической формы. Даже после этого Вера не вернулась. Должно быть, операция прошла не так успешно, как хотелось бы.

Нина разъезжала по стране, побывала на гастролях в Риге, Киеве и Минске.

Наступил май. Воздух наполнился свежестью. На деревьях распустилась нежно-зеленая листва. Виктор уехал на дачу, объясняя свой ранний переезд желанием выбраться из города, но Нина прекрасно понимала: муж хочет оказаться от нее подальше, совместная жизнь в тесной коммуналке стала для него невыносимой. Он даже приурочил свое возвращение к Нининому отъезду на очередные «малые гастроли» — так в Большом театре называли непродолжительные, но насыщенные гастроли, когда каждый день коллектив выступал в театре очередного города.

Когда соседка-армянка постучала в дверь ее комнаты и сказала, что из больницы звонят по поводу Виктора, Нина сначала испугалась, что с мужем случилась какая-то беда. Только услышав голос звонившей, она поняла, что ошиблась.

— Извините, но его здесь нет, — сказала Нина Ревская. — Виктор приедет только на следующей неделе.

— Я звоню, потому что Вера Бородина назвала его имя. Боюсь, дела у нее плохи. Если он сможет прийти…

— Извините, но я вас не понимаю.

— У нас находится Вера Бородина. Мы опасаемся за ее жизнь. Если товарищ Ельсин сможет прийти…

— Я приду, — Нинино сердце отчаянно заколотилось. — Скажите, куда ехать.

В больнице ее направили в палату, полную пациентов. Вера лежала в углу, отгороженная от остальных ширмой. Лицо бледное, глаза закрыты. Ошеломленная Нина подумала, что даже не знает, когда она заболела.

— Что с ней такое? — спросила она у санитарки.

Та шикнула на Нину и потянула ее за ширму, подальше от взглядов больных. (Принимать посетителей не разрешалось, и Нине пришлось дать денег, чтобы ее отвели к Вериной постели.) Не успела она повторить вопрос, как санитарка уже выскочила из палаты.

Бледность придавала Вере почти ангельский вид. Волосы отливали здоровым блеском, но были немного растрепаны. Нина взяла ее за руку и облегченно вздохнула, нащупав пульс.

— Верочка! Я здесь.

Лицо больной дрогнуло.

— Ты меня слышишь, Вера? Что с тобой?

Молчание.

Нина взяла Веру за руку, убеждая себя, что каким-то чудом ее жизненная сила перейдет в тело больной. Если она не отступит, Вера выздоровеет.

К ним подошла низенькая, строгого вида врач.

— Что с ней такое? — спросила Нина.

— Последствия кровотечения. Мы его остановили, но дела у пациентки плохи. Некоторые люди имеют врожденную предрасположенность. — Она сделала какую-то пометку на листе бумаги.

— Предрасположенность? — Нина посмотрела на Веру, лицо которой покрывал пот. — Не понимаю.

Но врач уже подошла к соседней, не загороженной ширмой кровати и опять что-то записала на своем листочке.

Нине захотелось присесть. Выйдя из-за ширмы, она поискала глазами стул, но ничего подходящего не нашла: всюду кровати, одни лишь кровати.

В палату вошла невысокая медсестра с широкими бедрами. В руках она несла новорожденного, который истошно кричал.

«Как будто тут мало шума!» — подумала Нина.

— Он есть хочет, — сказала медсестра, передавая младенца Вериной соседке.

Нина наблюдала за тем, как медсестра помогает матери приложить ребенка к груди.

— Нет, не так, — говорила медсестра. — Так не годится. Ребенка нельзя держать под таким углом.

Молодая мамаша вернула новорожденного в прежнее положение.

— Я по-вашему не могу.

Медсестра возмущенно фыркнула.

— Ты что, хочешь уморить его голодом?

Нина смотрела на эту сцену, и вдруг до нее дошло. Она огляделась, переводя взгляд с кровати на кровать.

— Ой, он присосался! — с чувством облегчения и радости объявила молодая мамаша. — Смотрите, молоко!

— А что я тебе говорила? — откликнулась широкобедрая медсестра. — Он знает, что надо делать.

Женщина принялась кормить малыша грудью.

— Извините, — взволнованно сказала Нина, — моя подруга здесь. Она что, родила?

Медсестра повернулась к ней.

— Конечно, родила. Это же родильное отделение.

— Но… Я не поняла. А где ребенок?

— В палате для новорожденных. Если хочешь, могу показать, — тоном решившегося на проказу ребенка предложила медсестра.

Он. Мальчик.

— Да, пожалуйста, — попросила ошеломленная Нина.

Вскоре медсестра вернулась, держа на руках крошечного младенца, завернутого в пеленку. Нина с опаской уставилась на него, ожидая увидеть сморщенное личико цвета скорлупы грецкого ореха. Медсестра, немного поколебавшись, протянула ей сверток. Малыш оказался очень симпатичным. Вместо узеньких, припухших складочек на лице на Нину с любопытством смотрели широко открытые голубые глаза. Его лицо уже вполне сформировалось. Нос и подбородок оказались резко очерченными.

— Какой красавчик!

— Точно. Я его еще и причесала.

Легкий, едва различимый пушок на голове новорожденного был аккуратно расчесан в пробор.

Да, определенно, ребенок представлял собой вполне сформировавшегося человека. Нина искала в его лице Верины черты. Веры и… Чьи еще? От кого у нее ребенок?

Нина спросила об этом у медсестры.

— Эта графа не заполнена, — с явным неодобрением заявила та.

Вера в бане говорила: «Многие мужчины делали мне предложения. Многие клялись в вечной любви…» И зачем только она связалась с этим мерзавцем Сергеем? Неужели не понимала, что он все равно не вызволит Герша? «Этот скотина бросил Полину, словно использованную вещь… Нет, Вера не стала бы… После того как мама перебралась к нам, комната оказалась в полном ее распоряжении…» Горькая правда заключалась в том, что Нина просто не знала, кто может быть отцом ребенка. Слишком давно они с Верой не разговаривали по душам. Она печально покачала головой.

— Бедный малыш, — сказала медсестра, — вместо отца прочерк.

Согласно новому закону незаконнорожденные дети считались классово неблагонадежными, то есть с рождения становились гражданами второго сорта.

Озадаченная Нина смотрела на ребенка.

— Как вас зовут? — повернувшись к медсестре, спросила она.

— Маша, Мария. Еще три малыша, и у меня наберется тысяча.

— Ага, — не отрывая глаз от ребенка, кивнула Нина.

Такой милый! Такой беззащитный! Пеленка сбилась к подбородку новорожденного, и, когда Нина потянула ее вниз, обнажился воротничок муслиновой распашонки. Да, рот явно Верин, но только крошечный, слюнявый и очень миленький. Какие глазенки! Какой носик! Нина прикоснулась к щеке младенца.

— У него даже ямочки на щечках.

— Как у артиста, — сказала Маша.

Ребенок захныкал.

— Я должна отнести его обратно.

Младенец расплакался.

Теперь Вера выглядела еще бледнее, чем прежде. Казалось, приход медсестры лишил ее тело последней кровинки.

— Верочка, — поглаживая подругу по лбу, спросила Нина, — почему ты мне ничего не сказала?

Веки больной вздрогнули, но потом снова закрылись. Нина взяла подругу за руку.

— Тебе не стоило рожать. Или ты хотела этого ребенка?

Возможно, Вера не заметила, что беременна, пока не стало слишком поздно. Или она хотела рожать? Но как можно хотеть родить от такого мерзавца, как Сергей? Нет, она бы родила только в том случае, если отец ее ребенка — человек, которого она любит.

Нина нагнулась к уху подруги.

— Я помогла бы тебе, если бы знала…

Верины губы шевельнулись. Голос слишком тихий, ничего не разобрать. Нина попросила повторить, подождала, но больше Вера ничего не сказала.

Вернулась медсестра. Нахмурившись, она положила руку на лоб больной.

— У нее жар, — обернувшись к Нине, сказала она. — Лучше приди попозже.

Приподняв краешек одеяла, она снова взглянула на Веру, а потом, выкрикивая чье-то имя, бросилась к двери.

Вошедшие в палату врач и незнакомая медсестра оттолкнули Нину в сторону.

— Но… с ней все будет хорошо? — спросила она.

Никто не ответил. Медработники поспешно выкатили Верину кровать на колесиках из палаты.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Лот № 100

Сапфировый жесткий браслет белого золота. Проба золота — 18 каратов. Широкий браслет длинною 7 1/8 дюйма с креплеными крапанами сапфировыми кабошонами. Общий вес камней — 250 каратов. «Бэйли, Бэнкс энд Биддл». Цена — $ 5.000—7.000.

Глава пятнадцатая

Сначала Мария думала, что одна заметила красивую женскую сумочку кремового цвета, принадлежащую роженице: кожаная, блестящая на свету и мягкая на ощупь; красивые складки вокруг застежки, представляющей собой две маленькие плоские позолоченные кнопки, скрепляющиеся вместе в дружеском рукопожатии. Мария начала посматривать на сумку с момента, как у роженицы началось кровотечение и стало понятно, что она не жилец на этом свете. Но потом Мария заметила, что санитарка Лидия тоже положила глаз на красивую вещицу, которая, казалось, только и ждала момента, когда ее стащат…

Эти мысли крутились в голове Марии, когда она опрометью выскочила из родильного отделения на широкий, пахнущий пылью бульвар. Она знала, что Лидии нужны только деньги. Сама же Мария мечтала о сумочке. Такой красивой, кожаной! Неизвестно, сможет ли она когда-нибудь позволить себе столь дорогую вещь. Если бы только она была пошустрее и ухитрилась спрятать сумочку от глаз санитарки…

Она первой заметила Лидию. Та явно занервничала, встретившись глазами со взглядом медсестры. Тогда Мария подошла к ней, и они нашли обоюдовыгодное решение.

В тишине туалета, предназначенного только для персонала, они осмотрели содержимое сумочки: какие-то бумаги и дешевые безделушки, которые покойница носила с собой. Большинство из этих вещей не стоило и ломаного гроша. Фотографии… грязный носовой платок… розовая губная помада, стертая почти до основания… На дне сумочки лежали красивая расческа, золотая пудреница с зеркальцем и флакон дорогих духов. Новый кожаный кошелек того же кремового цвета, что и сумочка. Должно быть, это подарки от мужчины с деньгами и влиянием. Или эта женщина могла позволить себе такую роскошь? Лидия узнала в покойнице известную балерину, но Мария ни разу о ней не слышала. В кошельке — большая сумма денег. Лидия продолжала рыться в кармашках на случай, если и там что-нибудь есть, а Мария пока прощупала подкладку.

Так она обнаружила кулон.

Крупный гладкий камень на цепочке выскользнул из небольшого бокового карманчика. Мария застыла. Она не могла разглядеть, что это за камень, но не хотела рисковать. Вдруг Лидия его заметит? Металл вокруг камня блестел, как настоящее золото. Возможно, эта вещь дорогая. Продав ее, можно получить больше, чем от продажи всего остального. И Мария решила, что не будет делиться с Лидией.

Она уже хотела положить драгоценный камень обратно в кармашек, когда Лидия выхватила у нее сумочку.

— Дай-ка посмотреть!

Мария едва успела незаметно вытащить кулон и сунуть его в свою сумку, сшитое из темного винила убожество.

Лидия осмотрела все внутренние отделения кожаной сумки и начала укладывать в нее украденные вещи. Она предложила продать их, а вырученные деньги поделить поровну. У Марии были большие сомнения в порядочности сообщницы, поэтому она выдвинула контрпредложение: ей достается полюбившаяся сердцу сумочка, а Лидии — кошелек с деньгами, расческа, пудреница, флакон духов, в общем, все ценное.

— Я переложу свои вещи в эту сумочку, — указывая пальцем на кремовую красоту, сказала Мария, — а ты положишь в мою то, что тебе не нужно.

Теперь надо было переложить содержимое виниловой сумки в кожаную сумочку покойницы так, чтобы Лидия не увидела кулон. Поэтому Мария просто перевернула свою сумку над ворованной сумочкой и хорошенько встряхнула. А потом Лидия сложила в старую сумку Марии вещи, которые, по ее мнению, не представляли никакой ценности. Сделка состоялась.

Мария, энергично шагая по тротуару, снова и снова вспоминала события этого дня. Теплый весенний воздух бодрил. На голове ее был разноцветный шерстяной платок, на каждом плече висело по сумочке. К груди Мария прижимала бесценный сверток. В переулке она остановилась и пересмотрела содержимое обеих сумок. Кулона нигде не было. Ладно, ничего страшного. У нее сейчас другая, куда более важная задача. Она крепче прижала драгоценный сверток к груди. Возле станции метро «Красные ворота» Мария свернула на Котельническую набережную и пошла быстрее. Туфли ее скрипели, и звук этот напоминал писк голодных птенцов, брошенных в гнезде умирать с голоду. Мария вздохнула. Она так и не смогла привыкнуть к виду смерти.

Она подошла к высокому красивому дому, где жили Катя и ее муж Федор. Подруга, которая познакомила Марию с этой семейной парой, рассказывала, что Катя — химик, а ее муж — геолог. Ради них медсестра даже заплатила Борису из регистратуры, чтобы он позаботился о документах.

Катя, впуская медсестру в квартиру, улыбалась, но выглядела обеспокоенной. Она неплохо сохранилась для своих сорока лет. Волосы она заплетала в толстую косу, которую, выходя на улицу, убирала под объемистый берет. Поцеловав Марию, Катя посмотрела на сверток и расплакалась. Мария не знала, были это слезы радости или умиления. Младенец спал.

— Ты уверена, что у него нет родственников? — спросила Катя.

— У нее была только подруга. После смерти роженицы она сбежала.

— Думаю, это из-за шока.

— Такая воображала… — покачала головой Мария. — Одна медсестра ее узнала. Тоже балерина, но знаменитая. Я о ней не слыхала. Я сказала, что она может забрать вещи умершей подруги… — в голосе медсестры послышались фальшивые нотки, — …но она не захотела ни к чему прикасаться.

Халат и чулки роженицы Мария оставила в мусорном ведре. Что касается младенца, то тут ее совесть была чиста. Все знают, что такое интернат для сирот и как трудно там живется, особенно незаконнорожденным. Женщина не сомневалась, что дарит малышу лучшую судьбу, чем та, что была ему уготована. У него будут любящие родители и никаких черных пятен в биографии.

Морщины на Катином лице разгладились. Она наконец поверила в свою удачу.

— Можно мне его подержать? — спросила она.

— Конечно. Он твой.

Мария передала ей младенца, грудь которого при каждом вдохе слегка приподнималась.

— Ой!

Катя расплакалась.

Мария положила виниловую сумочку на столик.

— Это принадлежало роженице. Больше при ней ничего не было.

Катя ни о чем не спрашивала. Ее молитвы были услышаны. Посмотрев на младенца, она поцеловала его в лобик. Не желая разрушать идиллию, Мария терпеливо ждала свой «гонорар». Сзади послышались шаги Федора. Катя повернулась и протянула малыша мужу.

В электронном почтовом ящике для входящей корреспонденции Дрю обнаружила сообщение, в котором говорилось, что Анны Яков не будет на работе до начала следующей недели, и расстроилась. Отыскав телефонный номер Анны Яков, она, к своему разочарованию, обнаружила, что он подсоединен к почтовому ящику. В понедельник Дрю получила факс: «Думаю, это то, что вы искали. Извините за задержку». К нему прилагалась фотокопия страницы из бухгалтерской книги-реестра. Написанный от руки текст помещен в разные колонки. Буквы выведены толстым пером, но во время копирования четкость уменьшилась. Впрочем, разобрать написанное не составит большого труда, но Дрю не умела читать по-русски. С минуту она пристально смотрела на текст, словно это могло помочь ей понять содержание факса.

— Добрый день, мой лейтенант! Есть хорошие известия.

Дрю оторвалась от факса и увидела в двери своего кабинета Ленору.

— Я уже получила три похвальных отзыва на сопроводительную брошюру, — продолжала та.

Дрю с такой силой сжала факс, что тонкая бумага помялась.

— Правда, авторы всех отзывов — дамы в возрасте, — засмеялась Ленора.

Дрю отложила факс в сторону с таким видом, словно это заурядный, ничего собой не представляющий документ. В обычных обстоятельствах она в ту же секунду начала бы докладывать начальнице последние полученные данные. Но странное дело: сейчас Дрю казалось, что факс, какую бы информацию он ни содержал, не имеет ни малейшего отношения к аукциону. И она вовсе не горела желанием посвящать Ленору в это дело.

— Знаешь, мне кажется, настало время прекратить называть меня так, — немного насмешливым тоном сказала Дрю.

У Леноры от удивления брови полезли на лоб.

— Называть тебя лейтенантом? — переспросила она.

Улыбнувшись, Дрю кивнула головой. Как хорошо не бояться высказывать свои мысли, свои чувства! Прежде она никогда не видела свою начальницу такой растерянной.

— Да, конечно. Я и не думала… Извини, Дрю. Если бы ты сказала мне раньше…

— Я говорю это сейчас, — непринужденно заявила Дрю.

Ленора уже справилась с собой.

— Отлично, — выдавив из себя профессиональную улыбку, сказала она и, сообщив Дрю, что ждет ее в половине одиннадцатого на совещании, ушла.

Чувствуя необыкновенное воодушевление, Дрю вновь пробежала глазами факс, а потом, взволнованная и полная тревожного предвкушения, подняла телефонную трубку и набрала номер Григория Солодина.

В графе «Следующий по степени родства» заполненного в больнице документа значилось «Виктор Ельсин».

Это не давало Нине ни секунды покоя. Подписав нужные бумаги, она выскочила из больницы.

«Не мое имя, а имя моего мужа… Незаполненная графа с именем отца… Мы, конечно, ссорились, но… Следующий по степени родства…»

Она направилась в свою прежнюю квартиру… мамину квартиру… Верину квартиру. Надо все посмотреть, найти подсказку, чтобы понять, что означает «Следующий по степени родства: Виктор Ельсин».

Без маминых вещей комната выглядела иначе. Все та же старая кровать, деревянный сундук, в котором раньше хранилась Нинина одежда. Сейчас там — одеяла, варежки, шарфы и едва уловимый запах зимы. А вот большой дорожный Верин чемодан. Нина осторожно открыла его и тут же захлопнула. Смотреть на вещи умершей подруги было больно.

Потом она решила заглянуть под раскладушку и увидела небольшую шкатулку, запертую на защелку в виде крючка. Вытащив шкатулку, Нина смахнула пыль и отперла ее. Там лежали бумаги, которые она просмотрела в надежде найти любовные письма или записки. Но попадались ей только документы, связанные с Вериной работой, и расчетные листы с размером ее заработной платы. На самом дне находилась связка корреспонденции, имеющей отношение к судьбе Вериных родителей. Положив бумаги обратно в шкатулку, Нина задвинула ее под раскладушку.

Она поднялась и отряхнула пыль с колен. На ночном столике — флакон духов и большая палехская шкатулка. Выдвижной ящичек стола Нина сначала приняла за декоративное украшение, но все же потянула за ручку. К ее удивлению, ящичек приоткрылся. Он был неглубоким, и в нем лежали маникюрные ножницы и плоская маленькая металлическая коробочка с крышкой. Открыв крышку, Нина обнаружила крошечные клочки пожелтевшей бумаги. Пытаясь прочесть напечатанные на бумаге слова, она поняла, что это когда-то было. Телеграмма! Ей стало тяжело на сердце. Нина закрыла крышку, положила коробочку на место и задвинула ящичек. Она чувствовала себя виноватой перед Верой.

Потом продолжила поиски. Открыв палехскую шкатулку, Нина увидела, что верхний лоток пуст. Не особо надеясь на успех, она подняла его и, к своему огромному удивлению, увидела украшения.

Она взяла их в руки. Серьги и браслет. Те самые серьги и браслет, что ей показывала Мадам. Не хватало только кулона. От осознания того, что за этим кроется, сердце Нины екнуло.

«Нет! Нет! Конечно же, нет! Как такое возможно? Это немыслимо!»

Нет, как раз вполне возможно. О чем только она думала, оставляя их вдвоем на даче?

Браслет выпал у Нины из рук.

Нет! А если она ошибается? Как они могли?! Как они посмели?!

Ее била нервная дрожь.

«Недостаточно было настроить Мадам против меня… Недостаточно было настроить Виктора против меня… Не удивительно, что она не разговаривала со мной, не смела посмотреть мне в глаза».

А Виктор? Где он сейчас? Не на даче в Переделкино, а в больнице с Верой? Нет, тогда ему не звонили бы домой. Они бы встретились в больнице… Нет. Они держали свою связь в секрете. Никто о ней не знает. Незаполненная графа с именем отца… Секрет. Их секрет. Оказывается, пока она работала, словно лошадь, и хранила верность мужу, он… Нина чувствовала, что сердце ее разрывается на части. Вот именно, разрывается, словно сделанное из бумаги.

В голове промелькнула мысль: «Жизнь окончена». Как ей жить дальше? Куда возвращаться?

Она задушит его! Она ударит его ножом, ударит тысячу раз! Теперь Нина понимала, как люди из-за ревности становятся способными на убийство. Ярость пылала в ней, лицо горело.

Два человека предали ее. Два человека, которых она любила больше всего…

«Вместе… За моей спиною… Вот, значит, что чувствует человек, которого предали! Они вырвали мое сердце…»

Нина ощущала уже не душевную, а физическую боль. Потом она услышала какой-то звук и не сразу поняла, что плачет.

Она плакала долго. Голос ее охрип, глаза саднило. Наконец, окончательно измотанная, Нина глубоко вздохнула и присела на стул.

Она никак не могла собраться с мыслями. Она должна бросить Виктора, уехать от него. Но ей некуда переезжать, кроме как в эту комнату, полную вещей, принадлежавших Вере. Здесь они втайне встречались… Виктор и Вера…

«Я хочу уехать отсюда, начать новую жизнь».

«Тебе не позволят. Никто не имеет права уезжать из страны».

«Я ненавижу их всех, ненавижу лютой ненавистью, ненавижу всей душой! Слава богу, завтра мы уезжаем на гастроли. Я не хочу их больше видеть. Я уеду и не вернусь».

«Они найдут тебя и переломают ноги».

«Я уеду навсегда».

«Невозможно. Как ты сможешь сбежать? И потом… Они все равно найдут тебя и переломают ноги. На что ты будешь жить, если не сможешь танцевать?»

Взглянув еще раз на браслет и серьги, Нина сунула их себе в сумочку.

Поспешно покидая мамину комнату, она испытывала странное чувство нереальности происходящего. Словно все это сон или кинофильм. Как в тумане Нина шла мимо скучающих постовых на перекрестках, то и дело свистящих в свои свистки, мимо торговцев мороженым, водкой и арбузами, мимо старухи с весами, зазывающей желающих узнать свой вес. Казалось странным, что мир может существовать как ни в чем не бывало, если вокруг происходят такие ужасы…

Словно в подтверждение этой мысли она встретила Сергея, который шел ей навстречу. Последний раз они виделись на похоронах Полины. Сергей неподвижно стоял в отдалении. Голова величаво склонена. Лицо хмурое, но при этом ни слезинки в глазах. От Сергея веяло суровостью. Впрочем, в нем уже не чувствовалось прежней самоуверенности.

— Добрый день, Нина Тимофеевна! — не улыбнувшись и краешком губ, поздоровался Сергей.

Как он целовал Верину руку…

— Я полагаю, вы не знаете, что она умерла.

— Кто?

Когда Нина все рассказала, Сергей побледнел. Ей даже показалось, что сейчас он упадет в обморок.

— Нет… Это невероятно! Я даже не знал, что она беременна.

Обхватив лицо руками, он прищурился и покачал головой, словно пытаясь понять, как такое вообще возможно.

— Мы давно не виделись. Сначала мне казалось, что мы сблизились, но потом Вера сказала, что нам лучше расстаться.

На его лице была глубокая печаль.

— Ну, — хмуро сказала Нина, — похоже, она сошлась с другим.

Сергей бросил на нее косой взгляд и кивнул.

— Мне следовало бы догадаться. Я видел их вместе летом, без вас. Вы…

— Моя мама тяжело болела, и я должна была поехать к ней, — словно оправдываясь, сказала Нина.

Как будто она в чем-то виновата! Как будто Вера когда-нибудь любила Сергея! Только сейчас, глядя его сузившиеся от боли глаза, Нина сообразила, что Вера, должно быть, умышленно рассказала ей о маминой болезни. Она хотела избавиться от нее и остаться с Виктором наедине.

— Я видел это собственными глазами, — играя желваками, сказал Сергей, — но я думал… я не хотел верить, что такое возможно. Ублюдок! Извините, Нина. А теперь она умерла…

— Умерла, — с ужасом в голосе повторила она.

— Ублюдок! Это его вина!

Холодный, злой взгляд… Медленное покачивание головой…

— Мне следовало догадаться раньше. Он был так любезен с Верой на даче. Все ясно как день… Но ваш муж не казался мне человеком, скрывающим что-то от посторонних, поэтому я и не придал увиденному значения.

«Виктор многое скрывает».

Низкая, злая мысль… Все ее естество источало злобу.

«Спрятанная за фанерной перегородкой Мадам…» Долю секунды Нина хотела озвучить эту мысль, но сдержалась. Она уже поняла, что наговорила лишнего, и ее ярость, передавшись Сергею, зародила в его душе подозрения.

Брови его приподнялись. Казалось, он читает ее мысли. Нина почувствовала себя неловко. Теперь откровенность с Сергеем представлялась ей ужасной ошибкой.

Когда они расстались, Нина свернула в переулок, и там ее стошнило. Потом она вытерла рукавом рот. Ее трясло.

Когда она сказала «Хорошо, что вы пришли», Григорий не смог сдержать улыбки.

Он хотел прикоснуться к ней, пожать ей руку, но Дрю явно нервничала, а может, просто волновалась из-за своего открытия, и держалась на приличном, не меньше фута, расстоянии от него. Взяв распечатанную страницу, она протянула ее Григорию.

— Ну как? Это то, что мы искали?

— Посмотрим… Дата, товар, цена, покупатель — все на месте.

— Отлично!

Григорий начал читать с самого начала:

— Дата. Седьмое июня тысяча восемьсот восемьдесят второго года. — Оторвавшись от чтения, он пояснил: — Это согласно дореволюционному, юлианскому календарю, принятому русской православной церковью. Надо прибавить двенадцать дней, чтобы перейти на наш стиль. — Волнуясь, он откашлялся и продолжил: — Браслет, пять кабошонов, в каждом — окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

— Оно! — прервала его Дрю. — Точно оно!

Сердце Григория учащенно забилось.

— Янтарные серьги, два кабошона, в каждом — окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

— Сходится! — зарумянившись от радости, воскликнула Дрю.

— Инкрустированная янтарем брошь, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников. — Григорий снова откашлялся. — Заколка для волос с небольшим кабошоном, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

Дрю подошла к нему совсем близко.

— А кулон там есть?

Григорий провел пальцем по списку.

— Ага, есть! Янтарный кулон, большой кабошон с пауком внутри, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.

Он облегченно вздохнул и взглянул в конец списка.

— Покупатель, — удивленно повысил он голос, — Авраам Шломович Герштейн, проживающей по улице Маросейка, Москва…

Он отступил на шаг назад, словно желая, чтобы ему не мешали читать.

Дрю уставилась на Григория.

— Авраам Шломович?

— Герштейн — фамилия близкого друга Виктора Ельсина. Он был композитором. Я показывал вам его на снимке. Драгоценности, вероятно, купил его предок.

В голове Григория метались беспорядочные мысли. Близкий друг Виктора… Как это понять?

Порывшись в папках на столе, Дрю воскликнула:

— Нашла! Это он?

Она протянула Григорию фотографию, которую он давал для брошюры. При перепечатке Герштейна и его жену «вырезали», оставив только Нину Ревскую и Виктора Ельсина.

— Это ведь он? — показывая на Герштейна, переспросила Дрю.

— Да.

— Следовательно, янтарные украшения — его. Они перешли к нему от родителей или родственников.

Григорий кивнул — скорее машинально, чем соглашаясь со сказанным.

— Да, он мог продать их Виктору Ельсину или отдать на хранение накануне ареста, — немного подумав, сказал он. — Да… Герштейн отдал украшения Виктору, а тот передал их Нине Ревской, которая прихватила браслет и серьги с собой, когда бежала из России.

Дрю покачала головой.

— Но почему она взяла только два украшения? Возможно, Ельсин дал ей только серьги и браслет, а кулон отдал кому-то другому.

— Кому он мог его отдать?

— Человеку, кому принадлежали письма, которые вы мне показывали.

Григорий понял, что Дрю подозревает: он что-то недоговаривает. Ну что же, он ведь не сказал, кем на самом деле был его «родственник».

— Понимаете, — попытался объяснить он, — у меня есть веские основания считать, что сумочка со всем ее содержимым принадлежала когда-то Нине Ревской. Я почти уверен в этом.

Дрю нахмурилась.

— А если вы ошибаетесь? Если владелица дамской сумочки и писем — не она, а кто-то другой?

«Совсем как профессор Большие Уши… Невероятно!»

Григорий раздражался все больше и больше.

— Думаю, не следует делать поспешных выводов, — неожиданно спокойным голосом заявила Дрю. — Начнем с того, что мы знаем наверняка. Неоспоримым является то, что когда-то драгоценности принадлежали семье Герштейна. — Она взглянула на фотографию. — Что бы вы сделали на месте этого человека, обладая набором драгоценностей, доставшихся вам по наследству?

— Отдал бы их жене, — сказал Григорий, указывая на красивую женщину, сидящую рядом с композитором.

— Нина Ревская рассказывала мне, что это ее близкая подруга, с которой они вместе танцевали. Допустим…

— Нет, — перебил ее Григорий. — Жена Герштейна не была балериной, она работала на правительство. Была госслужащей, как сейчас говорят.

Это было то немногое, что Солодину удалось выяснить о Зое.

Брови Дрю удивленно поползли вверх.

— Ладно, — немного подумав, сказала она. — Тогда он подарил их… — Она склонилась над столом и, полистав записную книжку, прочла: — Вере Бородине.

— Вере Бородиной? — переспросил Григорий.

Дрю защелкала мышкой, и на экране возникла фотография. Она повернула монитор так, чтобы Григорию было лучше видно. Красивая женщина, стоящая у перекладины балетной репетиционной, была как две капли воды похожа на женщину с фотографии.

— Согласно архивной записи это Вера Бородина.

— Здесь какая-то ошибка, — чувствуя легкое головокружение, пробормотал Григорий. — Если это не его жена, то…

— На фотографии — Вера Бородина, — сказала Дрю голосом, не допускающим возражений. — Так вы думаете, что сумка принадлежала ей?

— Нет, — сердито отрезал Григорий. — Тогда бы это значило… — Он запутался. — Извините. Все это сбивает меня с толку.

— Допустим, Герштейн подарил кулон Вере Бородиной. Значит, сумка с вещами ее, а не Нины Ревской. Из этого следует, что и письма писались Вере.

Григорий помнил, что, передавая ему сумочку, Катя упомянула, что его мать была балериной.

— Но стихи… — Он зажмурился. — Мне надо подумать.

— Похоже, вам следует еще раз заняться письмами, проверить, не мог ли Герштейн быть их автором, — не выражая ни малейшего разочарования, предложила Дрю. — А я позвоню Нине Ревской на случай, если она знает о семейных связях между Ельсиными и Герштейнами. Но вряд ли. Как насчет того, что Вера Бородина, в свою очередь, отдала драгоценности на хранение Нине?

Григорий еле сдерживался.

— Извините, но мне надо выйти на свежий воздух.

— Вам нехорошо?

— Немного.

На лице Дрю были написаны беспокойство и крайнее удивление.

Григорий встал и направился к двери.

Еле добравшись на трясущихся ногах домой, Нина застала Мадам спящей на стуле. Голову старуха положила на стол и громко храпела. Лола спокойно сидела на ее собранных в тугой узел волосах и клевала черепаховый гребень.

«Сидела здесь такая довольная. Виктор купил их. Это, должно быть, сюрприз. А в улыбке — злоба».

Нина зашла за своим дорожным чемоданом.

«Такая у меня судьба, — сказала она себе. — Другого выхода нет».

Она побудет пока в театре, а оттуда на машине поедет прямо в аэропорт. А потом… Ее била нервная дрожь.

Они найдут тебя и переломают ноги…

Она сможет. Другие ведь смогли. За большие деньги, за крупные взятки доступно все. А ума ей не занимать. Нина открыла шкатулку, в которой хранила драгоценности, вдела изумрудные серьги в уши, а золотые часики нацепила на руку.

Потом взглянула на Мадам, чтобы удостовериться, что старуха не проснулась. Это ее вина. Свекровь виновата в том, что Виктор вернулся к своим старым привычкам. Это она настроила его против Нины.

Уехать из страны… Больше никогда не видеть этих людей…

Подаренную на свадьбу брошь и алмазные серьги она спрятала в косметичке, в маленькой баночке с охлаждающим кремом, янтарные украшения и маленькую малахитовую шкатулку засунула в шерстяные носки толстой вязки, которые бросила в чемодан.

Лола молча наблюдала за ней, поклевывая усеянный крошечными бриллиантами черепаховый гребень. «Спасибо за подсказку!» Нина подошла к столу и вынула гребешок из волос свекрови. Пригодится.

Лола вскрикнула:

— S'il vous plait!

Осколок прошлого.

Мадам не подняла головы, продолжая громко храпеть. Вдруг Нине в голову пришла одна мысль…

Никогда не трогай мои волосы!

И она принялась терпеливо раскручивать узел прядь за прядью. Большого труда на это не требовалось. Сначала Нина нашла один камень, потом другой… Почему она додумалась до этого только сейчас?

Вскоре у нее на ладони лежало пять драгоценных камней. Один — очень крупный. Мадам захрапела громче прежнего. Нина взяла себе три, похожих на алмазы. Один из камней имел форму слезы, другой отличался желтоватым оттенком. Она засунула бриллианты себе под одежду, о большей конспирации будет время подумать позже. Два оставшихся камня она положила на стол перед Мадам.

Надев пальто, Нина схватила чемодан и сумку с балетными принадлежностями. Теперь в Большой, а оттуда на машине в аэропорт.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — поинтересовалась Нина.

Телефонная трубка казалась сегодня особенно тяжелой. Ее вес давил на каждый сустав.

— Потому что в тысяча восемьсот восемьдесят втором году Авраам Шломович Герштейн купил в Москве янтарный кулон, браслет и серьги, по описанию идентичные тем, что выставлены сейчас на аукцион. В наборе, кроме того, значились брошь и заколка для волос. — Голос Дрю слегка дрожал от внутреннего напряжения. — Если одного из предков вашего мужа звали Герштейн, мы с полной уверенностью можем сказать, что ваши янтарные украшения и кулон первоначально входили в один ювелирный набор.

В ушах Нины раздалось назойливое жужжание.

— Гэ-е-эр-ша-тэ-э-й-эн, — по буквам медленно произнесла Дрю, словно считала Нину умственно отсталой.

Дал ли Герш украшения Виктору, или тот купил их у приятеля? Нина до сих пор помнила, как довольно улыбалась Мадам, шепча «Виктор хотел спрятать их в моей комнате»; помнила притворное смущение старухи, которая выбалтывала чужой секрет. А что, если Виктор не прятал эти украшения от Нины, а просто взял их на хранение до освобождения друга? Не исключено, что они предназначались Вере.

— Миз Ревская!

Нина зажмурилась. Конечно же, Виктор не прятал янтарные драгоценности от нее. Скорее, он опасался других жильцов большой коммуналки. Все, помнится, прятали ценные вещи друг от друга. Но почему он не поделился своим секретом с ней? Возможно, Виктор сделал бы это, будь Нина дома в тот день, когда он привез драгоценности от Герша. А потом началось: арест Герша, приговор, перевод в психиатрическую тюрьму-лечебницу…

Боль в груди стала просто чудовищной.

«Если ребенок был от Герша, то это может объяснить все странности ее поведения. Значит, она на самом деле ездила навещать Герша в тюрьме. На свидания она ходила одна, следовательно, Виктор говорил правду… Виктор! Виктор! Как Вера смогла получить разрешение на свидания с Гершем? Наверняка ей помог Сергей. Какую же опасную игру она вела! Нет, нет, если бы ребенок был от Сергея, Вера не стала бы рожать. А вдруг она не была уверена, от кого забеременела? А если ребенок от Герша…»

— Миз Ревская!

Ребенок Веры и Герша… А Нина ничего не сделала для него. Просто развернулась и убежала из роддома, бросила его там…

«А ведь я дружила с его родителями! Виктор и я оставались для ребенка единственным связующим звеном с ними».

— Я вешаю трубку и вызываю «скорую помощь», — сказала Дрю.

— Нет. Не надо «скорой помощи».

Сердце Нины билось как сумасшедшее.

Такова судьба. Ничем уже не поможешь.

«Бедная Вера… Милый Герш… Виктор…»

— С вами точно все в порядке?

— Пожалуйста, не торопите меня. Дайте подумать.

Нет, это не судьба. Как она могла быть настолько слепа! Сергей… Это не судьба, а роковое стечение обстоятельств. Трудно оставаться нормальным человеком, живя в обстановке вечных слухов, сплетен, маленьких секретов и ежедневного мелкого предательства. Она так до конца и не научилась доверять Виктору, а он — ей. Червь сомнения постоянно точил ее душу. В той стране никто не мог до конца доверять даже самому близкому человеку.

Это не судьба, это неизбежность.

— Вы уверены? — умоляюще спросила Дрю. — А может, лучше все-таки вызвать врача?

— Скоро придет моя медсестра. В пять часов, если уж быть совсем точной, — слабым голосом откликнулась Нина.

Силы покинули ее.

— Хорошо, — раздалось в трубке. — До свидания.

Весь день Григорий размышлял. Если предположения Дрю верны, его отцом является не Виктор Ельсин, а композитор Герштейн, а матерью — не та женщина, на которую он думал все эти годы. Но откуда у Нины Ревской драгоценности из янтарного набора? И почему она так странно вела себя с ним? Не говоря уже о том, что Ревская сказала в интервью Четвертому каналу о происхождении янтарных украшений! Зачем ей лгать, заявляя, что драгоценности — фамильная реликвия семьи Виктора Ельсина?

Быть может, муж не сказал Нине о том, что янтарные украшения попали к нему через Герштейна? Вот только неизвестно, насколько добровольно композитор расстался с ними. Не исключено, впрочем, что драгоценности подарил Нине Ревской сам Герштейн. Тогда, выходит, они были любовниками… Нет, нет… Он был влюблен в ту, другую красивую женщину с фотографии. Как она прижималась к нему! Каким радостным и влюбленным было его лицо!

От всех этих мыслей и предположений голова еще больше разболелась. Григорий принял таблетку тайленола и сел за стол. Он снова перечитал письма, которые прежде считал написанными Виктором Ельсиным. Одно письмо начиналось словами «Дорогая! Извини меня…». Григорий всегда считал, что только муж может так извиняться за размолвку, возникшую в отношениях с женой. «Огромная сеть, из которой невозможно освободиться…» Явная параллель с паутиной из последнего стихотворения, написанного Ельсиным…

А вот тот же образ, что и в «Ночном купании»:

…и нас, прячущихся от дождя под деревом. Я помню запах хвои. В тот день она пахла зимой и прохладой. Прохладное очарование веток ели.

Даже не глядя в книгу, Григорий мог по памяти перечислить существующие в «Ночном купании» параллели с письмом.

Ради таких дней стоит жить. Жаль, что смола испачкала твою юбку. Она похожа на медленно капающие слезы. Словно само дерево знает, что в его смоле будет заключено будущее.

Конечно, многие сравнивают капающую жидкость со слезами. Ельсин сравнил в «Речном берегу» живицу с «древними слезами леса», которые «затвердили, словно сердца». Григорий нашел в этом стойкие ассоциации с янтарем. В письме он назывался «янтарным чудом, маленькими бликами солнечного света». Да, без сомнения, письмо написано довольно поэтическим языком. Ничего исключительного, но достаточно для того, чтобы предположить, что его написал поэт Виктор Ельсин.

В письме звучала явная грусть. Будущее казалось автору таким неопределенным. Ельсин мог написать его в случае, если произошло что-то плохое: например, арестовали его друга Герштейна. Не этим ли событием навеяно его последнее стихотворение? «Под гнетом жестокого ветра, ломаясь, трещит фундук, и плачет сосна, прогибаясь, и тучи нависли вокруг».

Григорий вдруг понял, что сидит, с силой обхватив голову руками, словно это могло помочь ему думать. Письмо подписано: «Твой навеки». Мог ли Герштейн, имея жену и любовницу, подписаться таким образом? Мог. Люди не всегда пишут правду, особенно желая с кем-то помириться.

«Жаль, что смола испачкала твою юбку». Чью юбку? А если там была не одна женщина, а две? Или две пары? Те, кто изображен на дачной фотографии. А еще их должен был кто-то снимать. «Ради таких дней стоит жить».

«Стоп! — приказал себе Григорий. — Вспомни, что сказала Дрю. Не делай поспешных выводов».

Бесспорным было то, что письмо написано влюбленным мужчиной. Если допустить, что писал Герштайн, становится ясным скорбный тон письма. Он любил одну, а женился на другой. В этом что-то есть…

А если письма отправлялись из тюрьмы? Это может объяснить меланхолические сожаления автора.

Наш дорогой В. предложил подвезти тебя. Как хорошо, что у нас есть такой друг! Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо. Не забудь захватить с собой паспорт. В моих ушах все время звучит песня о муже, который скучает по своей жене подобно берегу, скучающему по волне. Как я соскучился!

«Наш дорогой В. предложил подвезти тебя». Григорий никогда особо не ломал голову над тем, кем может быть «дорогой В.». Слишком многие имена начинаются с этой буквы. Теперь же его осенило: а что, если «В.» — это Виктор Ельсин? А еще было таинственное предложение: «Не забудь захватить с собой паспорт». Странное замечание для времени, когда никто не выходил из дома без документов. Паспорт был столь же необходим, как кошелек. Зачем особо подчеркивать это в письме? А если это что-то вроде шифра? В этом случае и невинное «Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо» могло иметь тайный смысл.

Голова болела. Григорий зажмурился.

Обе возможности имели смысл теперь, когда в дело вмешалась Дрю и выплыл Герштейн. Тон письма вполне мог принадлежать мужчине, отбывающему срок в тюрьме. Вот только стихи написаны Ельсиным. В этом не было ни малейшего сомнения.

Странная мысль пришла Григорию в голову. А что, если Виктор Ельсин прочел письма и позаимствовал образы из них?

Нет, невозможно. Он был поэтом, а не мелким плагиатором, ворующим чужие идеи из чужих писем.

Но ведь и в письмах, и в стихах — одни и те же образы. Или не совсем те? Только похожие?

На основе этой схожести он написал реферат, получивший оценку «А». Можно ли предположить, что Ельсин украл стихи у Герштейна? Маловероятно. Два последних стихотворения Виктора Ельсина отличаются от предыдущих, но не настолько, чтобы можно было заподозрить их автора в плагиате. Да и зачем ему было это делать?

А если это произошло подсознательно? Он мог прочесть письма, когда помогал переправить их из тюрьмы. Герштейн ведь был его самым близким другом…

Возможно, он вообще не читал письма, а просто отдыхал вместе с Ниной Ревской, ее подругой и Герштейном. Две пары… дача… речка… сосна, под которой они прятались…

Григорий прикусил губу. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться, но не смог и снова уставился на фотографии, которые вернула ему сегодня Дрю. Мысленно он заново переписывал историю своего рождения. Он не был похож ни на кого на этих фотографиях — ни на Герштейна, ни на Ельсина, ни на Ревскую, ни даже на ее подругу. На его подбородке ямочка, как у Виктора Ельсина, а глаза как две капли воды похожи на глаза Герштейна. В контурах его рта просматривалось что-то от Веры Бородиной. А еще у Григория Солодина были высокие скулы, как у молодой Нины Ревской.

Он чуть было не рассмеялся. Четыре родителя вместо двух. А если добавить Катю и Федора, то будет шесть. Эти последние и были его настоящими родителями. Ему до сих пор их не хватало. В конце концов, прошлое — это всего лишь прошлое. Значение имеет только настоящее. Дрю!

Григорий посмотрел на часы. Шестой час. И все-таки он потянулся к телефонной трубке и позвонил Дрю на работу. Включился автоответчик, и Григорий извинился перед ней за свое поведение. Потом он решил, что этого недостаточно, и почувствовал прилив отчаяния. Включив компьютер, Григорий нашел бостонский телефонный справочник. Хотя в городе оказалось три Дрю Брукс, только одна из них была незамужней. Григорий набрал ее номер. Ответил записанный на автоответчик голос Дрю. Сначала он испытал разочарование, но потом успокоился. По крайней мере, теперь он знает, что это ее номер, номер его Дрю. Еще раз проверив адрес, Григорий надел пальто и отправился к ней.

Синтия, выронив кошелек и сумку, бросилась к Нине.

— Милочка, у вас ужасный вид!

— Мой вид соответствует моему самочувствию.

— Почему вы мне не позвонили? Почему не вызвали врача?

Синтия взяла Нинину руку и начала считать пульс.

Если Вера на самом деле ездила к Гершу в психиатрическую лечебницу, а Виктор подвозил ее туда, то муж не изменял ей ни с Верой, ни с кем-то еще. Вероятно, Герш попросил Виктора спрятать драгоценности, не желая, чтобы они достались Зое. Со временем он намеревался подарить их Вере. А Мадам… Почему она тогда решила, что свекровь просто хочет испортить ей сюрприз от подарка? Конечно, Мадам и понятия не имела, к чему может привести ее выходка.

— У вас низкий пульс, но опасности для жизни нет. — Синтия вытащила термометр из аптечки. — Когда вам стало плохо?

Нина не ответила, и медсестра сунула кончик градусника ей в рот.

— Надо будет поехать в больницу. Я не хочу рисковать вашим здоровьем.

Синтия продолжала говорить о врачах и анализах, но Нина ее не слушала. Она думала о своей ненависти к Виктору в первые часы после Вериной смерти. Как она любила Веру! Она должна была догадаться, что никакого предательства не было. Почему она в панике убежала, когда молодой Григорий Соло-дин впервые появился на пороге ее дома? Может, подспудно она уже тогда подозревала, что он способен раскрыть перед ней всю горечь правды?

Куда легче на душе, когда не знаешь, за что на самом деле ты бросила человека и на что его этим обрекла.

«Если бы я не сбежала той ночью на Запад, его не в чем было бы упрекнуть. Никаких доказательств его вины не было. Я дала им повод. Сергею уже не пришлось ничего придумывать. А ведь у меня не было причин убегать. Я знала, как сильно Вера любит Герша, на что она готова пойти ради него. Но был еще этот мерзавец Сергей… Он шел мне навстречу по улице… Вера говорила, что он может помочь… Какое ужасное совпадение! Почему он оказался тогда у меня на пути?! Если бы я не встретилась с ним, наши судьбы могли бы сложиться по-другому. Я заглянула в его глаза и увидела там гнев, горе и жажду возмездия…»

А Полина? Призрак в дверном проеме…

Нина чувствовала, что в душе ее идет колоссальная борьба. Она отчаянно искала способ убедить себя в том, что случившееся не было настолько кошмарным. Мысли беспорядочно метались в ее голове. Нина думала о том, что произошло и что могло бы произойти, поведи она себя иначе. Мысль об Инге принесла ей минутное облегчение. Если бы Нина не сбежала на Запад, то не смогла бы помочь ей в Бонне. По крайней мере, это хоть какое-то утешение.

Синтия, склонившись над Ниной, вытирала ей слезы, стараясь не зацепить термометр. Нина не сопротивлялась: даже слабое напряжение мышц вызывало во всем теле сильную боль.

Вытянув термометр изо рта Нины и убедившись, что она не упадет с кресла-каталки, Синтия поставила напротив нее стул, уселась и взяла холодную Нинину руку в свои ладони. Лицо медсестры оставалось бесстрастным.

«Значит, так выглядит сострадание», — с удивлением подумала Нина.

— Вы слишком добры ко мне, Синтия. Я этого не заслуживаю.

— Вы снова принялись за старое? Будете спорить со мной о том, кто что заслужил?

— Я совершила ужасную ошибку.

— Однажды я уже говорила вам, что думаю об ошибках: никогда не поздно их исправить.

— К сожалению, поздно. Эти люди давно уже мертвы…

Все мертвы… Виктор… Вера… Верины родители… Проклятые ошибки! Сосед сказал мне… Даже ее собственный дядя… Горы трупов. Конечно, уже слишком поздно пытаться что-то исправить. Все эти люди умерли, умерли ни за что, оставив после себя лишь воспоминания в сердце старухи настолько немощной, что она и дня не проживет без помощи медсестры.

— О чем вы говорите?! Я неспособна даже вытереть слезы.

Синтия крепко сжала ее ладонь.

Верина рука сжимает ее пальцы. Вступительный экзамен в хореографическом училище…

Нина прикрыла глаза. Сердце ныло…

— Кто после моей смерти вспомнит о них? А ведь они были настоящими людьми.

Глупо вышло. Она хотела сказать совсем другое. Чудовищно то, что со смертью ее друзей весь их жизненный опыт, все их мысли и чувства будут навсегда утеряны для остальных. И после ее смерти никто не узнает, какими они были на самом деле. Думая об этом, Нина поняла, что должна сделать.

Ее глаза открылись, тело уже не было слабым.

— Синтия! Подвезите меня, пожалуйста, к столу.

Мысль была ясной, словно только и ждала момента, когда Нина обратит на нее внимание.

— Нормально? — спросила медсестра, подтолкнув инвалидное кресло к письменному столу. — Вы уверены, что вам стало лучше?

— Да, спасибо. Большое спасибо. Но мне еще понадобится ваша помощь.

Подумав немного, Нина сняла с шариковой ручки колпачок. Надо написать письмо, сделать официальное заявление, позвонить… На секунду она замешкалась, не зная, что сделать в первую очередь. Слишком многое надо сказать, и для этого одного заявления будет недостаточно. Но надо же с чего-нибудь начать.

Нина поднесла авторучку к бумаге:

«Дорогой Григорий! Я хочу рассказать вам о вашей красавице-маме…»

Первая остановка — Берлин, где Нине и Юрию предстоит танцевать сцены из «Лебединого озера». Сразу же после исполнения, не имея возможности даже посмотреть выступление других участников коллектива, они едут из театра на вокзал, чтобы быть в Варшаве к утру следующего дня.

Нина очень жалела, что у нее недостаточно времени, чтобы тщательно все спланировать, обдумать каждую деталь. Малахитовую шкатулку она положила на дно чемодана. В косметичке лежала скатанная в бумажный шарик записка от хозяйки магазинчика из Западного Берлина. Только бы информация, заключенная в ней, не устарела! Тут же были ее талисманы, иголка, катушка ниток, шпильки для волос, грим и баночка увлажняющего крема, в котором Нина спрятала украденные у Мадам драгоценные камни. Черепаховый гребень лежит вместе со старыми дешевыми расческами. Янтарные украшения спрятаны в швах кардигана толстой вязки. Она готова.

— Опять мечтаешь, — по-дружески потрепав Нину по волосам, сказал Юрий.

Они разминаются. Юрий — в сценическом костюме принца, Нина — в пачке и диадеме. Шея и спина напудрены. Гетры натянуты на ноги. Они защитят мышцы от онемения.

— Извини. Не волнуйся. Я готова.

Нина повторяла эти слова про себя даже тогда, когда они закончили танцевать па-де-де и свои вариации, когда публика стоя бросала на сцену цветы и кричала «Браво!», когда она спешила в шикарную гримерную, выделенную ей на этот вечер. Эта комната была смежной с общей гримерной, и Нина слышала голоса балерин через дверь, которая их разделяла.

В дверь, выходящую в коридор, постучали, и голос их руководителя произнес:

— Не задерживайся! Мы уезжаем через двадцать минут!

Нина прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Если она уедет из Берлина, где система патрулирования не такая строгая, как в других местах, ее шансы на удачный побег резко уменьшатся. Из записки она знает, где сможет отыскать нужного человека. Нет, ей нельзя ехать с остальными. Надо бежать. Но как? Если она выйдет из комнаты через дверь, ее увидят. В гримерной негде спрятаться, за исключением душевой. Там они первым делом начнут ее искать. А если она проскользнет в полную балерин смежную комнату?

— Двадцать минут!

Дверь между комнатами была из некачественной древесины и плохо прилегала к косяку. Через образовавшуюся щель в гримерную Нины проникал свет и доносился шум множества голосов. Одна девушка что-то возбужденно рассказывала на немецком языке. Другая рассмеялась в ответ.

«Они, должно быть, сидят за последними туалетными столиками… в конце ряда».

Нина припала к щели в двери. Видно нечетко, но вполне сносно. Тесная, захламленная комната. В центре круглая вешалка с театральным реквизитом. Вдоль стен туалетные столики, на зеркалах которых лампочки без абажуров. Всюду раскидана одежда и сценические костюмы. Около двадцати девушек в накрахмаленных белых пачках и с венчиками из белых перьев на головах. «Лебединое озеро». Точно. Нина знала, что один из балетмейстеров Большого театра работает в этом году в Берлине и уже успел поставить в этом сезоне балет Чайковского. Сегодня вечером будут исполнять второй акт.

Подумать только, пять лет назад Нина была одной из девушек-лебедей! Иногда ей казалось, что все это происходило только вчера: переживания во время поиска своего имени в списках выставленных в основном составе, радость от каждого незначительного продвижения вперед — от девушки-лебедя до молодого лебедя, от дублерши до второго состава. За эти годы ее жизнь кардинальным образом изменилась, ничего прежнего уже не осталось.

Совсем ничего.

Нине в голову пришла одна мысль, и она снова заглянула в соседнюю комнату. Две девушки разговаривали и смеялись. Судя по лицам, очень молоденькие. Наверное, только что из балетной школы.

Она попыталась сообразить, что же делать. Когда одна из девушек ушла, Нина сконцентрировала все внимание на второй, надеясь, что одного беглого взгляда окажется достаточным, чтобы понять, можно ли ей доверять. Что-то в выражении девичьих глаз подсказало Нине: «Надо попробовать». Времени на сомнения не осталось. Другая девушка может вернуться в любую секунду. Нина прижалась губами к щели.

— Т-с-с-с!

Девушка ее не услышала.

Мгновение поколебавшись, Нина позвала громче:

— Т-с-с-с!

Девушка услышала. Замерев, она посмотрела в сторону соседней гримерной. Нина чуть приоткрыла дверь.

— Ком! — прошептала она, надеясь, что немка ее поймет. — Шнэль!

На долю секунды она открыла дверь шире и высунулась, надеясь, что девушка ее узнает.

— Биттэ! Ком шнэль!

Отступив на шаг, Нина прикрыла дверь, боясь, что ее может заметить кто-то еще.

Сначала ничего не произошло, но потом с противоположной стороны двери послышался шепот. Говорили по-русски, но с сильным немецким акцентом.

— Что вам надо?

— Биттэ! Помогите мне. Биттэ! Идите сюда.

Схватив косметичку, Нина вытащила самый большой из бриллиантов, спрятанных в баночке. Обтерев крем, Нина слегка приоткрыла дверь и вытянула руку с лежащим на ладони драгоценным камнем.

— Я отдам его вам.

Немка остановилась у двери, делая вид, что поправляет складки трико, но ее глаза при виде бриллианта округлились. Прежде она ничего подобного наверняка не видела.

— Биттэ! — прошептала Нина. — Помогите мне.

После минутного промедления девушка, словно ящерка, проскользнула в Нинину гримерную. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Квартира Дрю находилась в самом центре Бикон-Хилла. Даже элитное и дорогое жилье в этом районе отличалось относительной непритязательностью: маленькие комнаты, низкие потолки, старые водопроводные трубы и никаких прачечных в подвалах. В конце концов, это старейшая часть города, его исторический центр. Отсюда, через реку, одна остановка на метро до Кембриджа, рукой подать до Бэк-Бэй, а через Коммонвэлс-авеню — до Даунтаун-кроссинг, центрального торгового района. Стоя на выложенном красным кирпичом тротуаре и пытаясь найти фамилию Дрю на табличке над старинным дверным звонком, Григорий думал о том, что является звеном цепочки, протянувшейся из прошлого. Когда-то эта земля не была так густо заселена, узкие улочки не мостили булыжником, а кривые оконца не смотрели на мир стеклянными глазами. Сколько сбитых с толку, страдающих от безнадежной любви людей стояли до него на этом месте перед старым домом?

— Здравствуйте.

Ее голос, голос Дрю.

— Это Григорий. Я пришел извиниться.

Повисла мучительная тишина, потом ее голос произнес:

— Входите.

Поднявшись по лестнице, Григорий увидел Дрю в проеме двери, что вела в квартиру. На ней было нарядное зеленое платье, которое ему уже доводилось видеть раньше, но на ногах — ни сапог, ни чулок. Дрю стояла босиком на выщербленном от времени полу. Григорий в нерешительности отступил на шаг.

— Простите мое поведение. Обычно я так не поступаю.

Дрю жестом пригласила его войти.

— Я еще раз просмотрел письма… — немедленно пустился в объяснения Григорий. — То, что вы сказали, имеет смысл. Но что касается стихов, то тут возникает много вопросов…

Дрю кивнула головой и сказала:

— Присядьте.

Григорий уселся рядом с ней на большом продавленном диване.

— Понимаете, я сказал вам, что получил сумку с письмами, фотографиями и кулоном от своего родственника, но скрыл, что этим родственником была моя приемная мать. Она сказала, что эти вещи принадлежали женщине, родившей меня.

— Понятно.

Лицо Дрю стало серьезным.

— Я чувствую себя полным идиотом. Всю жизнь я считал себя не тем, кем являюсь на самом деле.

Она снова кивнула.

— Я создал миф о своем рождении. Все мои предположения строились на ложных предпосылках. Я был молод, когда мои приемные родители умерли, и их смерть произвела на меня сильнейшее впечатление. К счастью, я встретил девушку, которая стала моей женой, моей семьей. Но потом она умерла, и я остался один. И вот очередная утрата — потеря семьи, созданной моим воображением… — На мгновение задумавшись, Григорий улыбнулся. — Я знаю, что это глупо, но у меня до недавнего времени было иное представление о том, кто я есть, и основывалось оно исключительно на предположении, кем были мои родители.

— Это не глупо, а вполне естественно. Но какое это имеет отношение к тому, кем вы являетесь?

— Моя вера в собственные дедуктивные способности пошатнулась, — улыбнулся Григорий. — Я делал неправильные выводы из прочитанного… почти всегда…

Дрю вгляделась в его лицо.

— Я смотрю на вас, сравниваю с лицами Герштейна и той красивой балерины на фотографии, — улыбнувшись, сказала она, — и не нахожу сходства. Вы — это вы.

«Какая она добрая!»

Григорий почувствовал тупую боль в груди.

— Знаете, я хотел бы оставить кулон.

Лицо Дрю дрогнуло.

— В чем дело? — тут же спросил он.

— Надеюсь, вы это несерьезно?

— Ну… нет… не совсем… Без аукциона мы бы не познакомились. Я просто хочу… — Григорий запнулся. — Я хочу снять кулон с аукциона. Это возможно?

— Да, но надо будет заплатить неустойку.

— Сколько?

— Тридцать пять процентов оценочной стоимости. Насколько я помню, оценочная стоимость кулона — восемьдесят семь тысяч. Следовательно, вам придется заплатить…

— Тогда бог с ним! — отмахнулся Григорий.

— Извините, — прошептала Дрю. — Я думала, вы знаете правила.

— А другого способа снять его с аукциона нет?

— Некоторые вещи снимают, если они потерялись. Ну, не обязательно потерялись на самом деле… Просто их не могут найти сотрудники инвентарного контроля. Тогда мы не выставляем их на аукцион.

Дрю опустила глаза, и ее лоб покрыли морщинки. Григорию показалось, что она всерьез обдумывает возможность «потерять» кулон.

«Неужели она готова сделать это ради меня?» — не веря себе, подумал он.

— Прошу вас, Дрю, не волнуйтесь. Все нормально. Серьезно. Просто мне хотелось бы увидеть его на вас.

Дрю широко улыбнулась, и из уголков ее глаз разошлись лучики.

— Теперь вы знаете о неразберихе, связанной с моим рождением. Расскажите, пожалуйста, о своей семье. У вас есть брат или сестра? Расскажите о своих родителях.

Она — единственный ребенок в семье. Ее отец-бизнесмен родился в Британской Колумбии[60], мать родилась в Финляндии, но выросла в Нью-Йорке. Самые лучшие отношения у Дрю были с бабушкой.

— Не знаю почему, но я всегда ее понимала. Мы были очень близки. Родители говорили, что мы очень похожи по характеру. Это при том, что ее жизнь разительно отличалась от моей.

Она рассказала Григорию о бабушкином детстве, проведенном в деревне, о переезде в город, о неожиданной смерти горячо любимого мужа, дедушки Дрю, о втором браке… Ее мужа-пульмонолога, специалиста по заболеваниям легких, пригласили на работу в одну из нью-йоркских больниц.

— Вот так они и оказались в Соединенных Штатах… Кстати, мы уже говорили о записках моего деда. Вот они. Только сегодня пришли по почте.

Дрю вскочила с места, но потом внезапно села обратно.

— Знаете, это сродни чуду. Сегодня вы наконец узнали, кем были ваши биологические родители…

— Вы так считаете?

— Да. И у вас есть шанс прожить жизнь так, как хотели они, но им этого не позволили. Вы можете создать семью.

В душе Григория бушевала буря. Его сердце переполнялось новыми чувствами и одновременно разрывалось на части. Он склонился к Дрю и погладил ее по волосам. Его тело вспомнило почти забытое чувство зудящей боли от ожидания близости с женщиной. Его пальцы пробежали по спине Дрю, нежно прикасаясь к выпирающим позвонкам. Время остановилось. Они словно потерялись в нем. Часы стали не длиннее мгновений…

Дрю поднялась и повела его в спальню. На душе Григория было легко и радостно. Происходящее, несмотря на всю свою грандиозность и исключительность, казалось вполне естественным…

Спрятавшаяся в общей гримерной Нина слышала, как руководитель выкрикивает ее имя. Несколько раз хлопнула дверь отведенной ей гримерки. Вскоре он, комсорг и директор театра уже бегали по коридорам и помещениям здания, поднимались и опускались по многочисленным лестницам. Они дважды заглядывали в общую гримерную, не обращая внимания на протесты костюмерши и полуголых балерин, и, ничего не объясняя, исчезали, сохраняя видимость того, что ничего экстраординарного не произошло. Каждый раз при их появлении одетая в сценический костюм лебедя Нина наклонялась, поправляя кончики лент на пуантах. При этом спину она сгибала так, чтобы не быть похожей на себя. Большая круглая вешалка в центре комнаты с отделанными рюшем балетными пачками служила прекрасным укрытием. Туфли, свитер и косметичку Нина прикрыла пальто, взятым у немки.

Совесть ее была неспокойна. Ее мучило чувство вины за то, что она вовлекла молоденькую девушку в свою авантюру. К чему бедняжке бриллиант, если выяснится, что она помогла Нине бежать? Все усугублялось беспокойством за собственную безопасность.

Нельзя терять самообладание. Склонившись, Нина массировала мышцы ног. Девушки в гримерной продолжали прихорашиваться, не обращая на нее никакого внимания. Впервые в жизни Нина порадовалась нарциссизму балерин. Каждая из девушек в этой комнате интересовалась исключительно собой, своим костюмом, прической и гримом, не замечая никого и ничего вокруг себя. Если возникала опасность, что кто-то может увидеть ее лицо, Нина прикрывалась рукой, делая вид, что поправляет украшенный перьями головной убор или собранные в узел волосы. Ту же тактику она использовала, когда вместе с другими девушками-лебедями шла по коридору в направлении сцены.

Перед ведущей на сцену дверью случилась заминка. Нина узнала голос своего руководителя.

— Что? Вы уверены?

— Она покинула здание, — ответил мужской голос с сильным акцентом. — Франц видел женщину точь-в-точь в таком пальто, как вы говорили.

Третий мужчина сказал что-то по-немецки.

— Франц не уверен, — перевел второй. — Он может поклясться, что видел эту балерину и раньше. Ему показалось, что она шла домой.

— Быстрее! Нам надо поторопиться, — сказал их руководитель.

У Нины отлегло от сердца, хотя она понимала, что здание все еще оцеплено. В толпе балерин легко затеряться, но если кто-нибудь из девушек обратит на нее внимание, все пропало. Однако никто из немецких балерин не видел русскую приму вблизи. К тому же внимание публики наверняка будет приковано к солистам — Зигфриду и Одетте, а не к окружающим их девушкам-лебедям. Дуэт любовников всегда в центре внимания, и хорошие танцоры не позволят, чтобы внимание зрителя было отвлечено кем-то другим. Кое-кто из балетоманов, возможно, и смог бы узнать Нину, но охрана — ни за что на свете. С уходом их руководителя и его помощника в театре почти не осталось людей, лично знавших ее. Только бы найти способ выскользнуть из здания.

Немка рассказала Нине, где она будет танцевать. К счастью, никаких танцев маленьких лебедей. Она и вправду оказалась новенькой, и ее место было сзади, за основной группой. Казалось, время повернуло вспять и Нина снова стала начинающей балериной, амбициозной и взволнованной, шелестящей при ходьбе кринолином и тюлем. Только сегодня вечером нервную дрожь, которую девушки-лебеди должны изображать на сцене, Нина чувствовала по-настоящему. И дело не только в крайней степени возбуждения. Она боялась, откровенно боялась. Ее тело словно онемело.

Впервые за несколько лет она будет танцевать в унисон с другими балеринами. Каждое движение ноги или руки, даже наклон головы должны синхронизироваться с движениями других «лебедей». Ни в коем случае нельзя выделятся из группы танцующих. От нее требуется как раз то, чего у ведущей балерины нет и в помине, — полное отсутствие личного. В определенном смысле этот танец станет апофеозом ее карьеры. Как забыть все то, чему ее учили и что сделало Нину Ревскую ведущей балериной Большого театра? Как снизить свою виртуозность до уровня посредственности? Нина молилась, чтобы тело ее не подвело и, подавив опыт, станцевало, как все. Она молилась, чтобы никто из девушек не присмотрелся к новенькой, танцующей сзади. Это было вполне реально. Даже сейчас, тесно столпившись за кулисами, балерины поправляли ленты пуантов и булавки в волосах, не замечая Нины, затесавшейся среди них. Работники сцены занимались своими делами, ставя подставки, регулируя свет прожекторов, опуская и поднимая занавес. Балерин они, казалось, вообще не замечали.

Нина наклонила голову и притворилась, что поправляет на голове перья. Если какая-то из девушек ее заметит, Нина озорно подмигнет ей. Пусть думает, что это розыгрыш, не больше. Но прибегать к этому не пришлось. Вместе с другими балеринами Нина вышла на сцену…

Знакомое пятнышко света поползло по темно-фиолетовому покрывалу.

Торопливо схватив сумочку, Дрю сказала:

— Сегодня на работе будет столпотворение.

Аукцион начинался в шестнадцать часов, но до этого времени еще предстояло провести большую работу.

Григорий кивнул и взял с продавленного дивана свое пальто.

— Я собираюсь быть. С другом. Но ты не волнуйся, я не стану тебя отвлекать. Ты ведь на работе.

Дрю улыбнулась при мысли, что увидит его там.

— Зайди за мной после аукциона. Я освобожусь часа через два после окончания.

Голос ее звучал очень естественно, хотя она испытывала смешанное чувство страха и волнения в предвкушении счастья: Дрю с трудом верилось, что она вновь решилась довериться мужчине. Даже сейчас, в собственном доме, рядом с Григорием, ее не оставляло ощущение беззащитности и уязвимости. Несмотря на большие надежды, связанные с появлением в ее жизни Григория, Дрю ощущала душевный дискомфорт. Она сбросила с себя старую загрубевшую кожу, а новая оказалась нежной и чувствительной. Она была открыта не только любви и нежности, но и боли.

Григорий помог Дрю надеть пальто, потом посмотрел на нее и улыбнулся краешком губ. Они уже собирались выходить, когда он остановился.

— Ты говорила, что хочешь показать мне записки своего деда.

— Точно!

Посылка пришла вчера. Мама положила тетрадь отца в специальный конверт с мягкими прокладками. Дрю казалось, что со времени их разговора прошли годы, да и события вчерашнего дня были словно затянуты дымкой.

Тетрадка оказалась небольшого формата и тонкой, Григорий без труда мог бы засунуть ее в карман пальто. Показывая дедовские записки, Дрю пролистала оставшиеся незаполненными страницы в конце.

— Он умер вскоре после того, как сделал первую запись. Бабушка показывала мне эту тетрадь.

Григорий взял тетрадь, развернул, посмотрел на первую страницу и кивнул головой, словно соглашаясь взяться за перевод.

— Можно мне взять ее с собой?

— Конечно.

Они вышли из здания на Миртл-стрит. Воздух был по-весеннему теплым, свежим, немного влажным. Родители вывели малышей на детские площадки. Змейки-молнии на их куртках были расстегнуты, и легкий ветерок обдувал детские тела. И не подумаешь, что еще два дня назад шел снег. Последняя атака уходящей зимы. Мокрые хлопья падали на асфальт и таяли, покрывая дороги лужами.

Держась за теплую ладонь Григория, Дрю свернула на Джой-стрит и зашагала в направлении Коммонвэлс-авеню. Там он сел на «Зеленую линию», старейшую ветку бостонского метро, а она, хотя и подумывала о том, чтобы проехать две остановки до «Беллера», все же решила пройтись пешком. Теплый воздух и яркий солнечный свет наполняли ее душу тихой радостью. Подальше от шумной толпы, теснящейся в вагонах в час пик…

Наконец она нашла свое место в жизни.

Тело помнило.

«Как кошка инстинктивно помнит дорогу домой», — подумала Нина, в спешке стягивая балетную пачку, которая послушно скользнула вниз.

На сцене каждое движение давалось легко и естественно, словно вздох, словно глоток воды. Нина радовалась яркому свету прожекторов и завораживающим звукам музыки, которую ее тело знало наизусть.

Вернувшись в гримерную, Нина заметила, что руки ее дрожат, а дыхание стало громким и тяжелым. Надо поторопиться! Она поспешно надела юбку и свитер. Девушки-лебеди задержатся на сцене всего на несколько минут. Она не могла рисковать, оставаясь здесь. Она надела пальто, оставленное немкой. Качество куда хуже, чем то, что в последнее время привыкла носить Нина. Надо спешить! По крайней мере, не слышно голосов их руководителя и комсорга. Они, похоже, еще не вернулись. Ищут ее в другом месте.

Стрелка, указывающая на выход, была в конце коридора. Прихватив с собой косметичку, Нина вышла из гримерной. Дойдя до места, где пересекались два коридора, она в растерянности остановилась. Второй коридор был уже и плохо освещен, но она храбро шагнула в полумрак и принялась ждать. Вскоре послышался приближающийся шум голосов, несколько человек шли по широкому коридору. Когда они миновали ее укрытие, Нина выглянула и увидела, что они выходят из здания. У двери стоял человек в форме. Он никого не остановил.

«Должно быть, он знает этих людей».

Послышались звонкие девичьи голоса. Девушки-лебеди. Закончив выступление, они спешили в свою гримерную. Прошло какое-то время, и они группами по нескольку человек начали покидать здание. Они болтали и смеялись, направляясь по коридору к выходу. Никто, похоже, не заметил прячущуюся в полумраке Нину. «Неужели…» Ее мысли беспорядочно метались, сердце немилосердно стучало в груди. Она ждала. Мимо прошла большая компания, и Нина решила рискнуть.

Она вышла из темноты и пристроилась позади их. Еще одна безликая балерина, спешащая домой. Они дошли до двери, у которой стоял вооруженный караульный. «Веди себя естественно. Не спеши. Ты балерина, окончившая работу. В косметичке у тебя обычные вещи, необходимые каждой девушке». Идущие впереди рассмеялась, и Нина изобразила на лице искреннюю улыбку. Пусть думают, что она поняла шутку. Как во сне Нина проскользнула мимо уставшего постового, который и не подумал никого останавливать для проверки документов.

Лот № 108

Сапфировое кольцо с бриллиантами. Сапфир квадратной огранки окружен 10 маленькими алмазами (общий вес — 1/3 карата, цвет камней — I, чистота — VSI) и 20 сапфировыми багетами[61] (общий вес — 2/3 карата). Золотое кольцо имеет пробу 18 каратов. Ширина по диагонали — 6 1/4 дюймов. Цена — $ 960—1.090.

Глава шестнадцатая

Только приехав на работу, Дрю заметила, что забыла надеть гранатовый перстенек.

На мгновение она почувствовала себя так, словно оказалась голой в общественном месте. Такое с ней еще не случалось. Обычно Дрю в последнюю минуту замечала отсутствие своего талисмана и возвращалась, чтобы надеть его. А сегодня еще, как назло, такой важный день!

Но Дрю не считала себя суеверным человеком, поэтому постаралась успокоиться и заняться делами. Включив компьютер, она первым делом решила проверить электронную почту. Чувство тревоги не проходило.

Первым в списке входящих было сообщение от матери. На этот раз мама переслала ей е-мейл своего приятеля Германа, чей сын будет участвовать в Бостонском марафоне[62] с целью собрать деньги для зараженных ВИЧ сирот в Уганде. В сообщении была ссылка на его сайт и номер счета, на который можно переводить пожертвования. Само по себе сообщение было вполне невинным, но Дрю вспомнила, как недавно мама обмолвилась, что Эрик и Карен, увлекающиеся бегом на длинные дистанции, усиленно тренируются и хотят осенью принять участие в Дублинском марафоне. Разозлившись, Дрю хотела было написать короткий ответ с настоятельной просьбой посылать сообщения исключительно на ее личный, а не служебный почтовый ящик, но сдержалась.

И дело было не только в счастье, переполнявшем ее. Вчера Григорий долго рассказывал о приемных родителях, о путанице чувств и страстном желании узнать истину, о долгих и безрезультатных поисках. И Дрю поняла, насколько ей повезло с родителями. Их взаимоотношения нельзя было назвать простыми, особенно с матерью. Дрю и любила ее, и винила в своих неудачах, но всегда и при любых обстоятельствах мать была рядом.

Не исключено, что подобные чувства мама испытывала по отношению к своей матери. Бабушка Рита была волевой женщиной и любила говорить начистоту. Ее манера поведения не могла временами не раздражать дочь. Не из-за этого ли мама так упорно игнорирует свои корни? Она забыла родной язык, отгородилась от своего прошлого. Даже единственную дочь она назвала английским именем.

Размышляя над этим, Дрю подняла трубку телефона и набрала номер родителей.

В трубке раздался мамин голос. Первым делом Дрю поблагодарила ее за присланные записки деда.

— Я передала тетрадь одному человеку. Он все переведет.

— Хорошо. Потом расскажешь, что там написано, — словно говоря о безделице, попросила мать.

— Думаю, мы сможем прочитать его вместе, — высказала Дрю то, о чем уже давно думала.

Чувствовалось, что мама удивлена.

— Я привезу перевод с собой.

— Ты собираешься приехать к нам?

— Да. Я приеду на папин день рождения. — Эта идея только сейчас окончательно оформилась в ее мозгу. — Это будет воскресенье, а в понедельник у меня выходной. День патриотов[63] все-таки.

— День патриотов…

— Я вот думаю, что бы подарить папе.

— Встреча с тобой будет для него подарком.

Дрю напрасно ждала, что мама выразит радость по поводу ее приезда. Разговор продолжался, но Элли так и не произнесла слов, которые ждала от нее дочь. Только по тону было ясно, что мама довольна.

Григорий провел утро словно в тумане. Как странно, что одно событие, одно замечательное событие может все изменить! Ничто в этом мире теперь не казалось ему недосягаемым. Если чудо случилось, если его, Григория Солодина, пятидесятилетнего вдовца, смогла полюбить такая женщина, то почему бы судьбе не улыбнуться и другим людям?

Словно в подтверждение по голосовой почте пришло сообщение от редактора, заинтересованного в издании стихов Золтана. Одно солидное издательство начало новую переводную серию под его общим руководством.

«Я давний поклонник творчества Золтана Ромхани, — говорилось в сообщении, — и рад возможности опубликовать его новые стихотворения».

Давно уже Григорий не чувствовал себя таким окрыленным. Наконец-то он свободен от бремени, тяготившего его все эти годы! Загадка писем из виниловой сумочки и стихотворений Виктора Ельсина утратила свою остроту. Григорий, наверное, так никогда и не узнает, читал ли поэт эти письма, позаимствовал ли из них образы для последних своих стихов. Теперь это неважно. Куда важнее то, что Григорий наконец-то понял: эти письма ценны сами по себе. В них заключена чья-то жизнь, неважно чья; важно, что письма эти искренние, подлинные. Вполне возможно, он никогда не сможет со стопроцентной уверенностью сказать, кто написал их. Ничего. Теперь Григорий знал: неуверенность — часть тайны жизни. Рядом с неуверенностью всегда соседствует уверенность в любви — к Кристине, а теперь к Дрю, уверенность в настоящей дружбе. Конечно, можно снова заняться сравнительным анализом писем и стихотворений, если не для публикации, то хотя бы для самого себя, но это уже неважно. Интересно, даже интригующе, но не жизненно важно, как прежде. Теперь он свободен!

Повернувшись к столу, он взял переданную Дрю тонкую тетрадь. У него оставалось свободным с четверть часа. Потом, в обеденный перерыв, надо будет кое с кем встретиться. Если почерк разборчивый, то на беглое прочтение времени хватит.

Каллиграфия — типичная для советской школы. Полей нет. Писавший использовал каждый дюйм бумаги.

Я пишу этот дневник для Элли, моей дочери, которой сегодня исполнилось два дня отроду.

Я родился в 1910 году в селе на севере Украины, недалеко от города Сумы. Село мое было довольно большим, хотя любой чужак, ступивший на его улочки, сразу же бросался в глаза. Мы жили в относительном отдалении от больших городов и маленьких местечек. Если нас не искали специально, то найти мое село было совсем непросто. Красивые места. Помню, как высокие старые деревья смыкали свои кроны над головою, а я ехал по пыльному шляху. Зимы иногда выдавались холодными, но наступал март, и зеленые побеги пробивались из земли, наполняя душу надеждой на скорое чудо весны.

Я доучился только до шестого класса. Отец умер, и маме понадобилась помощь — моя и моих братьев. Жаль! Мне нравилось учиться в школе, нравилось читать и писать. Помню, у нас в школе почти не было книг и только один учитель, который обучал нас всему, что знал сам. Наша семья постепенно выбралась из бедности. Нам везло. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мы взяли в аренду еще больше земли и даже смогли нанять работников на время жатвы. Дела шли все лучше и лучше. Лишних денег не было, но наша семья всегда ела досыта. Я был старшим мужчиной в семье, ее главой, так сказать. Я построил сарай и нанял еще работников. Я не любил приказывать, поэтому, когда возникали проблемы, писал им шутливые записки и стишки.

Григорий улыбнулся. Этот мужчина тоже был в некотором смысле поэтом. Удивительно, что по прошествии стольких лет Григорий может «услышать» голос этого человека, человека, без которого не родилась бы Дрю.

Затем до нас начали доходить слухи о крестьянах, которых вынуждали отдавать свою землю, лошадей, а иногда даже и дома, и работать в колхозах. Мы слышали об этой напасти, но до нас она пока еще не дошла. Я начал беспокоиться о будущем. Что делать, если у нас отберут землю? Весной, когда мне исполнился двадцать один год, в наше село приехали люди и раскулачили самых богатых селян Шевченко и Ильичева. У них отобрали большую часть нажитого трудом добра, а самих вывезли вместе с семьями. Жители села были напуганы и разозлены поведением пришлых. Я сам ходил на несколько сходок, где мы решали, что делать, если они вернутся.

Прошло два года, и они вернулись. Нам приказали сдать все зерно, скот и сельскохозяйственный инвентарь. Мы сопротивлялись, но пришлые отобрали нашу землю и выгнали нас из хат. Раскулаченных погнали на север, в Сибирь. Маме, моим братьям и их семьям разрешили ехать вместе, а меня арестовали как главу хозяйства и опасного контрреволюционного активиста.

Мама умерла по дороге. Стояла зима, и выкопать могилу оказалось невозможным. Когда конвоиры убедились, что мама мертва, они приказали братьям бросить ее на обочине дороги, словно мешок гнилой репы. Братья сообщили мне об этом в письме.

Дорога на север заняла много времени. До этого я никогда не ездил на поезде. В трудовом лагере я оказался в компании других политических преступников. В бараке со мной жил Лев, парень неплохой, но не их тех, кого захочешь иметь в качестве близкого друга. Мы не знали, где находимся. В лагере работало много финнов, поэтому мы решили, что недалеко граница с Финляндией.

Сердце Григория учащенно забилось: вот сейчас что-то должно случиться! Он взглянул на часы. Встреча — через несколько минут. Ничего, встреча подождет.

В лагере мы работали в янтарном карьере. Целые дни напролет я проводил в яме глубиной в сто локтей и такой огромной, что на дне ее могло поместиться все мое село. Я наполнял корзины глауконитовым песком. Он серо-зеленый и похож на засохшую глину, которой покрываются наши дороги после дождя. В этой зеленоватой глине, как ягоды смородины в мамином тесте, скрывались кусочки янтаря.

Я махал лопатой день за днем. Потом меня определили на работу при установке, где из глины вымывали янтарь. Эта работа была полегче. Я подружился со многими заключенными. Мы постоянно недоедали и часто болели, но я сочинял песни и шутил, пытаясь подбодрить товарищей.

Не хочу хвастаться, но они называли меня Счастливым Узником. Они считали меня немного помешанным, хотя и смеялись над моими шутками. Я не люблю вспоминать о том времени. Итак, я потратил двенадцать с половиной лет жизни на янтарный карьер.

Элли! Я упустил из своего рассказа кое-что важное. У меня были жена Маша и дочь Лиза. После моего ареста им удалось остаться в селе. Лет пять спустя, зимой, они заболели дифтерией и умерли. До сих пор я помню их лица. Ты, Элли, — настоящий подарок судьбы для меня, потерявшего все и всех. Из моих записок ты узнаешь о своей старшей, уже покойной сестре.

Из письма я узнал о смерти братьев. Они простудились и умерли от воспаления легких. Когда меня выпустили на свободу, я решил не возвращаться домой. Все равно меня там никто не ждал. Я сел в поезд вместе с одним из лагерных финнов и доехал на нем до конечной станции. Мы вышли, и финн помог мне перейти через границу. А потом я стал бродяжничать. Однажды на грязной после дождя дороге я встретил твою красавицу-маму.

Я хочу рассказать тебе обо всем, но я очень болен. Слишком много пыли я наглотался, дыша воздухом янтарного карьера. Сейчас я передохну и расскажу, как начал новую жизнь здесь, вместе с твоей мамой.

Девять жизней я прожил на свете,

Расскажу вам о них, друзья,

В первой жизни я был как все дети,

То есть просто грудное дитя.

Во второй я подрос немного

И увидел свой светлый дом.

Старшим братом стал в третьей жизни,

А в четвертой юнцом-молодцом.

В пятой жизни впервые влюбился

И, гуляя вокруг пруда,

В первый раз целовался с девчонкой

На виду у лягушки-быка.

Дальше стал я хозяином справным

Сотен двух десятин земли.

В этом климате благодатном

Урожаи всегда велики.

Вот и мужем я стал той девчонке,

У которой по пояс коса,

И еще у моей дочурки

Василькового цвета глаза.

В предпоследней, восьмой моей жизни

Много зим я провел в тюрьме

И дрожал, наблюдая как время

Уползает червем по земле.

А в последней, девятой жизни,

Обретя свой родимый кров,

Я пишу моей дочери Элли

Эти строчки перед концом.

Оставшиеся листы не были заполнены. Закончив чтение, Григорий некоторое время сидел, уставившись на страницы, испещренные поблекшими от времени чернилами. Бумага только немного пожелтела.

«Правда, — подумал он, — что все мы взаимосвязаны. На постижение этой истины мне понадобилось пятьдесят лет».

Его глаза наполнились слезами, и Григорий вытер их платком. Что вызвало эти слезы, он точно не знал. Возможно, краткость жизни этого человека и ее трагичный конец. Снова обратившись к тетради, он поискал дату. Ничего.

Григорий перечитал текст. Удивительно, что несколько страниц могут сказать столь много о человеке — о его убеждениях, покладистом характере и нехватке образования. Чистые страницы были не просто не заполнены, от них веяло болью. Интерес Григория к запискам деда Дрю был сравним с его одержимостью поэзией Ельсина. Возможно, он и не был таким сильным, но слова Трофима, простые и неотредактированные, были «произнесены» на том же языке. Слова эти не касались непосредственно искусства, но говорили правду жизни, а значит, опосредованно имели отношение к красоте, даримой искусством.

Дедушка Дрю. Отец ее матери. Малограмотный крестьянин. Заключенный. Весельчак. Человек, который понимал, что стоит потратить последние дни на то, чтобы записать свои мысли, историю своей жизни. Интересно, сколько еще подобного рода записей оставили после себя безвестные и малообразованные жертвы коммунистической системы? Григорий подумал об архивах КГБ, которые только недавно рассекретили и открыли для широкой публики. Сколько там хранится конфискованных дневников, писем, рукописей, настолько же важных для потомков, как стихотворения Виктора Ельсина? Сколько непрочитанных человеческих исповедей пылится там? Они ждут, пока люди, похожие на Григория Солодина, сделают их достоянием гласности.

Исполненный энергии, он сел за компьютер. Этот перевод станет его первым подарком Дрю.

К трем часам все места в зале торгов аукционного дома были заняты. Люди с любопытством оглядывались по сторонам, словно надеялись увидеть Нину Ревскую собственной персоной. Дрю узнала нескольких постоянных посетителей аукционов «Беллера» — бизнесменов и частных лиц: специализирующийся на бриллиантах красивый торговец из федерального округа Колумбия; женщина средних лет, которая раз двадцать участвовала в торгах, когда выставляли ожерелья, но почти ничего так и не купила; молодой миллионер, который водит своих подружек на все аукционы независимо от того, что там продается, — драгоценности, мебель или вино; худой, лысеющий мужчина, никогда не принимавший участия в торгах, но исправно стоявший за буфетной стойкой, поедая бесплатное угощение. Сегодня угощали французским блюдом из свежих овощей, тонюсеньким печеньем с корицей и кофе из перколяторов. Один из пластиковых кувшинов с водой был почти пуст. Дрю сделала замечание стажеру.

Она не разговаривала со своей начальницей весь день. Время начала аукциона приближалось, и волнение передалось даже всегда невозмутимой Леноре. Сначала помощники не смогли вовремя принести дополнительные стулья для всех участников, а затем вышла накладка с поставщиками бесплатного угощения. Лоб ее изрезали морщины глубокого беспокойства.

Часы пробили четыре. Ленора выпрямилась и уверенно прошла к возвышению, на котором было оборудовано место аукциониста. На полированном деревянном столе стояли два полных стакана воды и ноутбук. Она молчала, но складки тревоги на ее лице разгладились как по мановению волшебной палочки. Все заняли свои места. Марк, грузный молодой охранник галереи, встал на верхней ступеньке. Дрю вместе с двумя мужчинами и дюжиной работающих в штате «Беллера» женщин села спереди у телефонов. Ажиотаж был настолько велик, что работа нашлась всем. Дрю прикрепили к № 201. Аргентинец проживал во Флориде, на Майами-Бич, и весь аукцион намеревался пролежать на пляжном полотенце. В трубке мобильного телефона Дрю слышала, как аргентинец время от времени затягивается сигаретой.

— Какая у вас погода? — спросил он таким тоном, что она догадалась: ему известно, что в Бостоне на этой неделе шел дождь со снегом.

— Неплохая, — вспоминая сегодняшнюю прогулку с Григорием до станции метро, ответила Дрю.

Приятный ветерок и расстегнутые пальто. Из-за повышенной влажности волосы его завивались колечками.

— Весна не за горами. Днем бывает довольно тепло.

Она увидела входящего в аукционный зал Григория. Его сопровождал неопрятного вида старик.

— А здесь просто чудесно, — делая очередную затяжку, сказал мужчина из Флориды. — Последние дни, как по мне, было довольно ветрено, но сегодняшний день — выше всяких похвал.

Дрю видела, что Григорий ищет ее глазами. Наклонившись вперед, чтобы не привлекать всеобщее внимание, она подняла над головой руку. Сработало. Он заметил ее. Незаметно помахав, Дрю провела рукой по волосам. Григорий кивнул головой и улыбнулся. Ямочки заиграли на его щеках… Послышался характерный звук включенного микрофона. Дрю взглянула на Ленору, которая щелкала по клавишам ноутбука. Позади нее зажегся ярко-голубым светом большой проекционный экран.

Сидя рядом с Золтаном, Григорий всеми силами старался не смотреть на Дрю. Она сидела у стены и была почти не видна, но он, словно желая убедиться в ее существовании, продолжал упорно поглядывать в ту сторону. Они с Золтаном с интересом рассматривали собравшихся в зале. Посетители сновали между рядами, листали каталог. За одним из высоких круглых столов стоял хорошо одетый молодой человек. Он обнимал за талию женщину в плотно облегающем платье. Юбка едва закрывала ей ягодицы. Женщина в буквальном смысле слова повисла на руке своего кавалера. Григорий подумал, что эта пара почти наверняка захочет приобрести обручальное кольцо. За ними, на верхней ступеньке ведущих на возвышение сходен, стоял как вкопанный охранник. Молодой человек с предельно серьезным видом смотрел в зал. Рукава его костюма не мешало бы подшить.

На возвышении аукционист перебирала на столе бумаги. Очень привлекательная женщина, на вид лет сорок. Ее изящную фигуру, словно перчатка, облегало темное платье, местами просвечивающее. На голове — небрежный шиньон. Француженка, да и только! Женщина заговорила, и шум в зале стих. Несколько сухим, хорошо поставленным голосом она поприветствовала собравшихся и попросила всех выключить мобильные телефоны.

— За исключением, конечно, тех случаев, когда они необходимы для работы.

Слабый, едва уловимый акцент. Напоминает голос диктора с радиостанции классической музыки.

На экране появилась фотография первого лота: два искрящихся на свету золотых браслета.

— Лот номер один. Два украшенных бриллиантами золотых браслета. Проба золота — двадцать четыре карата. Начинаем торг.

Женщина взглянула на экран ноутбука.

— Начальная сумма — десять тысяч. Кто даст одиннадцать?

Она говорила быстро, но четко. Ни следа редукции при произношении гласных звуков. Отлично поставленный голос!

— Кто-нибудь предложит больше десяти тысяч?

Сидевшая в первом ряду женщина подняла табличку со своим номером.

— Одиннадцать — дама справа! Кто даст двенадцать?

Молодой человек у телефона подал знак. Аукционист не успела закончить фразу, как неряшливого вида толстяк, сидевший в углу, поднял свою табличку.

— Тринадцать, — объявила аукционист. — Все согласны, что тринадцать тысяч — это максимальная цена?

Григорий поймал себя на том, что нервно подался вперед.

Женщина в первом ряду подняла табличку.

— Четырнадцать! Вовремя…

Толстяк сразу же повысил цену, просто кивнув аукционисту головой. Цена взлетала быстро. Соперничество толстяка и женщины из первого ряда продолжалось до тех пор, пока толстяк, сдавшись, не качнул отрицательно головой.

— Итак, восемнадцать тысяч? — переспросила аукционист женщину из первого ряда. — Лот продан триста десятому номеру.

— А они не теряют времени даром, — прошептал Золтан.

«Да, — подумал Григорий Солодин. — Как быстро они распродают драгоценности! Скоро дойдет очередь и до моего кулона. Еще недавно я берег и лелеял его, считал чем-то особенным, а через полчаса его продадут человеку, который кивком головы поднимет цену до недосягаемого предела».

— Теперь он ваш, — в микрофон произнесла аукционист, продав второй лот.

На большом цветном экране сменялись изображения. Люди входили и выходили из зала, наливали себе кофе, читали сопроводительную брошюру и листали каталог. Сидевший перед Григорием мужчина внимательно следил за всеми перипетиями аукциона, записывая в каталог цены, за которые продавались лоты. Женщина рядом с ним несколько раз участвовала в торгах, но каждый раз, когда названную ею сумму перебивали, тушевалась и отступала. «Покупатель Саманты» методично скупал драгоценности, в то время как «покупатель Брайна» изредка вмешивался в торги. Дрю оставалась пока не у дел. Григорий продолжал поглядывать в ту сторону, надеясь поймать ее взгляд.

Дрю равнодушно наблюдала за работой аукциониста. На душе у Григория было светло. Почти на физическом уровне он ощущал легкость и свободу от горестей и душевных терзаний последних лет. Время, аукцион и Дрю излечили его. А еще свою лепту внесли сидящий рядом Золтан и… Эвелина. Удивительное исцеление! Он сидел спокойно, чувствуя, как сердце переполняет любовь.

Надо будет, конечно, позвонить Эвелине и объяснить, куда завело его сердце. Впрочем, Григорий чувствовал: она и сама понимает, что им не суждено стать чем-то большим, чем друзья.

Прошло около часа, и очередь дошла до янтарных украшений. Лот № 71. Янтарный браслет. К всеобщему удивлению, на голубом проекционном экране не появилось фотографии лота.

— Этот лот, — спокойным голосом заявила аукционист, — снимается с торгов.

Послышались возгласы разочарования. Григорий посмотрел на Дрю, пытаясь понять по выражению ее лица, знала ли она о таком повороте событий. Нет, не знала.

— Уверяю вас, — сказала аукционист, провожая глазами мужчину из переднего ряда, который, загромыхав стулом, поднялся и демонстративно покинул зал, — что этот лот был снят с торгов в самый последний момент. Иначе мы уведомили бы вас заранее.

Она отпила воды из стакана. Григорий с удивлением увидел, что ее руки не дрожат. Каково оказаться на ее месте!

Поставив стакан на место, аукционист сказала:

— То же, к моему глубочайшему сожалению, относится и к следующему лоту — номер семьдесят два. Серьги прибалтийского янтаря. Они также сняты с аукциона.

Женщина, сидевшая в одном ряду с Григорием, громко вздохнула и встала. Он не мог понять, что это все означает. Аукционист призвала к тишине и заявила, что лот № 72 А, кулон прибалтийского янтаря, с торгов не снят. На экране появилось изображение большого оранжево-коричневого карбоната, обрамленного золотом. Пойманный в смоле паук и белый шарик у него под брюшком казались прямо-таки огромными. Сердце Григория учащенно забилось, когда аукционист открыла торги.

Поднялась табличка № 99. Чернокожая женщина с белокурыми волосами стояла справа от первого ряда, где сидели у телефонов служащие «Беллера». Поднялась табличка № 176, но сразу же вмешался № 99. Соревнование между ними продолжалось, пока сумма не достигла пятидесяти тысяч.

— Я слышу цифру пятьдесят один?

Секундная пауза, а потом слева от Григория и Золтана поднялась табличка.

— Сто второй номер предлагает пятьдесят одну тысячу.

Когда аукционист спросила, не намерен ли кто-то предложить пятьдесят две тысячи, табличка № 176 нерешительно поднялась вверх. Но № 102 не сдавался. Тогда в борьбу вступил № 99 и поднял цену до пятидесяти четырех тысяч. Все собравшиеся с интересом смотрели на настойчивую женщину.

Насколько Григорий мог видеть, она была единственной чернокожей в зале. Среднего возраста, худощавая. Рот плотно сжат, на лице полная невозмутимость. Григорию пришла в голову мысль, что женщина совсем не похожа на человека, у которого водятся такие большие деньги. Внешне она ничем не напоминала людей, собравшихся в зале аукционного дома. Подленькая мысль, расистская. Разве чернокожие не могут принимать участия в торгах только потому, что они чернокожие? «Да нет же, дело не в цвете ее кожи, а в одежде», — чувствуя странное облегчение, подумал Григорий. Собравшиеся в аукционном зале люди были одеты в костюмы и тщательно подобранные к ним по цвету шелковые галстуки, стильные туфли на высоких каблуках или новенькие ботинки, а на ногах этой женщины были туфли, в которых обычно ходят медицинские работники: белоснежная искусственная кожа и толстые шнурки. Несмотря на чудесную погоду, на ней был блестящий клеенчатый плащ розоватого оттенка. Женщина продолжала бороться за лот, и даже на невозмутимом лице аукциониста появилась тень скептицизма или, возможно, просто удивления.

Сначала Дрю подумала, что № 99 — «подсадная утка», играющая на повышение. Не то чтобы такое было заведено в «Беллере» — по крайней мере, Дрю ничего не знала о подобного рода мошенничестве, — только все это было очень уж странно. Женщина в розовом клеенчатом плаще поднимала и поднимала руку с табличкой, борясь со страдающим ожирением мужчиной в углу. На лице толстяка появилось выражение полнейшей растерянности. Со своего места Дрю могла видеть лишь темную руку и розовый рукав, то и дело вздымающийся вверх. Нет, это не «подсадная утка». Женщина явно намеревалась выиграть.

Остаток аукциона прошел довольно спокойно. Загорающий на Майами-Бич аргентинец так ничего и не приобрел. Несколько раздраженным тоном, словно в чем-то обвиняя Дрю, он попрощался и отключил свой мобильник. К шести часам все закуски были съедены, и компании, состоящие из двух-трех женщин, пришедших лишь затем, чтобы посмотреть за перипетиями торгов, начали расходиться, чтобы побродить по торговому центру «Пруденшел». Дрю оглянулась в поисках Григория. Он в зале или ушел вместе со своим другом? Наконец аукцион закончился. Присутствующие как по команде встали с мест, желая поскорее официально закрепить свои приобретения.

Дрю хотелось переброситься с Григорием парой слов, почувствовать прикосновение его руки. Она встала, нашла его глазами и тут же потеряла из виду в толпе.

Вдруг Дрю услышала свое имя.

Голос Леноры сказал:

— Да, минутку… Она там, справа…

Дрю повернулась и увидела женщину в блестящем розовом плаще. Подойдя, она протянула руку для пожатия, и только тогда Дрю ее узнала.

— Мисс Брукс! Рада вас снова видеть.

Это была Синтия. В нескольких словах она объяснила Дрю суть просьбы Нины Ревской. Янтарные украшения по праву должны принадлежать Григорию Солодину. У нее с собой банковский аваль и два письма: одно для Дрю, а другое следует передать Григорию Солодину.

Дрю говорила, что на выполнение всех формальностей у нее уйдет часа два, поэтому Григорий решил проводить Золтана домой. Они прогуливались с удовольствием. Кенмор-сквер. Воздух освежающе мягок. Григорий думал о том, что нужно было перекинуться парой слов с Дрю перед уходом. Впрочем, он прекрасно понимал, сколько у нее сейчас работы и не стоит отвлекать ее на пустые разговоры.

Вечерело, но небо впереди еще алело багрянцем заката.

— Интересно, что должен чувствовать человек, который в одночасье распродает коллекцию, которую собирал всю жизнь? — спросил Золтан. — Минуло два часа — и твоей коллекции больше нет: она распродана, навсегда разделена, и жадные людишки разбегаются по своим углам, унося с собой частички того, что еще недавно принадлежало тебе.

— По-моему, как раз неплохо, — сказал Григорий, — избавиться от вещей, которые слишком долго принадлежали тебе. Я, к примеру, никогда ничего не собирал именно по этой причине. Не хочу, чтобы вещи довлели надо мною.

Это была неправда. Когда женщина в розовом клеенчатом плаще выиграла аукцион, Григорий готов был разрыдаться. Он вовсе не стремился вернуть драгоценность, просто ему стало жаль памяти этих двух несчастных людей, которые то ли были, то ли не были его настоящими родителями. Они заплатили непомерно огромную цену за то, что жили так, как хотели, а не так, как хотело от них государство. «В каждом янтарном камешке заключен свой крохотный мир. Они напоминают мне о даче: полчища насекомых и заходящее солнце, отражающееся в озере».

— А я в определенном смысле коллекционер, — сказал Золтан. — Всю свою сознательную жизнь, с шестнадцати лет, я веду дневник и всюду таскаю его за собой. Мне сейчас семьдесят шесть, а я все пишу и пишу.

Григорий вспомнил о тетрадке деда Дрю, которая лежала у него в кармане рядом с распечатанным на принтере переводом.

— Твои слова напомнили мне об одной любопытной идее, которая посетила меня сегодня утром. Возможно, из этого может кое-что выйти.

— Серьезно?

Пока они шли к дому Золтана, Григорий рассказал другу о тетради, о записях и дневниках советских граждан, хранящихся в архивах бывшего КГБ.

— Конечно, это трудная работа, но она того стоит. Я хочу, чтобы мир смог услышать голоса, которые глушили столько лет.

Золтан поддержал Григория, и он был ему за это благодарен. Смеркалось. Зажглись уличные фонари, и они попрощались. Когда Золтан скрылся в подъезде своего дома, Григорий повернулся и медленно пошел к зданию «Беллера».

«Интересно, Дрю уже свободна?»

Когда он добрался туда, свет в окнах не горел. Через стеклянные двери входа Григорий увидел, что за стойкой никого нет. Похоже, все разошлись. Он хотел уже нажать на кнопку звонка, когда заметил в полумраке какое-то движение. Это была Дрю, без пальто и без сумочки. Григорий испугался, не случилось ли чего, но потом увидел выражение ее лица и успокоился. Дрю потянулась к ручке двери и кивком пригласила его войти.

БЛАГОДАРНОСТИ

Мне повезло начать эту книгу в Мак-Довелл Колони и закончить в Яддо. Большую поддержку в эти годы я получала от фонда «La Napoule», «Ледиг Хауз», Вирджинского центра изобразительного искусства, фонда имени Кристофера Ишервуда, Сисайдского института и от Общества В. К. Роуз Вассарского колледжа.

Также я приношу сердечную благодарность моим наставницам Лесли Эпштайн и Маргот Ливси.

Благодарю своих друзей Ива Бридбурга, Моргана Франка, Джил Калотай, Ли Калотай, Джумпа Лахири, Джуди Лейзер, Джинне Мартин, Криса Мак-Кэррон, Рона Немек, Риши Редди, Джулию Ролд, Сюзану Кволлс и Теда Виснера Младшего за читку рукописи моего романа.

Благодарю Марию Гапоченко, Катерину О'Коннор, Людмилу Лейбман и «Эдюкейшенал Бридж Проджект» за консультации в вопросах, связанных с русскими реалиями. Особая благодарность Вере Сапожниковой за внимательное и вдумчивое прочтение текста.

Благодарю Фей Артурс, Дану Хэнсон, Дениз Липоли, Клайда Нантиса и Джил Робертс за консультацию по вопросам, связанным с повседневной жизнью балерин. Особая благодарность Нэнси Аппер за внимательное прочтение рукописи.

За информацию об аукционных домах, драгоценностях и экспертизе выражаю сердечную благодарность Елизавете Бенсон-Аллотт и Джону Колосакко из «Скиннер Инкорпорейтид», Анне Бентли из Массачусетского исторического общества, Линде Дэвис и Джулии Ребер из «Антикварных гастролей».

Выражаю благодарность Инге Ньюманн за воспоминания о жизни в Восточной Германии и о бегстве в Западный Берлин через подземный ход метрополитена.

Благодарю Джона Рейскинда из университета Гейнсвилл, штат Флорида, Наоми Пирс, Брайана Фаррелла и Гонзало Джирибета из Гарвардского музея сравнительной зоологии, Дэвида Гримальди из Американского музея естественной истории за помощь в вопросах, касающихся янтаря и пауков.

Спасибо Патрис Видаль за ответы на мои вопросы о Вест-Индии.

Моя глубокая благодарность сотрудникам Бостонского «Атенеума» и Кулидж-Корнерского филиала Общественной библиотеки Бруклина, Брайану Хаскеллу из городской библиотеки Петерборо и Говарду Пинкусу из Железнодорожного музея Новой Англии.

За помощь в издании этой книги сердечная благодарность моему замечательному литературному агенту Дориане Кархмар, выдающемуся редактору Клэр Вахтел, Джонатану Вернхем, Майклу Моррисону и замечательному коллективу «Харпер-Коллинс» в целом, особенно Джулии Нович. Также благодарю Анику Стайтфельд и Дженнифер Джоел.

Большое спасибо моей семье за вдохновение и поддержку. Отдельная благодарность брату моего дедушки Георгу Болгар, ставшему прототипом Трофима.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Карат — единица веса драгоценных камней, равная 0,2 г. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Крапан — часть каста (оправы), удерживающая камень в ювелирном изделии.

3

Антикоммунистическое восстание в Венгрии с 23 октября по 9 ноября 1956 г. Подавлено оккупационными советскими войсками под руководством маршала Г. К. Жукова, что привело к эмиграции из страны более 5 % населения.

4

Ринго Старр (р. 1940) — популярный британский музыкант, автор песен, актер. Известен как барабанщик группы «Битлз».

5

Группа восьми — одно из названий группы нью-йоркских художников-реалистов, творивших в первой четверти XX в.

6

Майлз Дэвис (1926–1991) — американский джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший огромное влияние на развитие джазовой музыки XX в.

7

«Сотбиз» — известный лондонский аукционный дом; продает предметы антиквариата, произведения современного искусства, старинные книги и т. д.

8

«Антикварные гастроли» — популярная телепрограмма: антиквары-профессионалы разъезжают по стране и оценивают старинные предметы и произведения искусств.

9

Геммология — наука о самоцветах (драгоценных и поделочных камнях).

10

Близкие друзья (англ.).

11

Заключенные (англ).

12

Друг (англ.).

13

Злодей (англ.).

14

Это и последующие стихотворения переведены М. Черкасовой.

15

Тэнглвудский фестиваль — ежегодный летний музыкальный фестиваль в поместье Тэнглвуд в районе Беркширских холмов, неподалеку от города Ленокса, штат Массачусетс.

16

Бабочка (франц.).

17

Марго Фонтейн (1919–1991) — выдающаяся английская балерина.

18

В английском написании — Zhitomir.

19

Зимняя война — военные действия СССР против Финляндии (30 ноября 1939 г. — 13 марта 1940 г.).

20

Будьте любезны (франц.).

21

Агитпроп — обиходное название Отдела агитации и пропаганды при ЦК и местных комитетах ВКП(б) в СССР до 1934 г.

22

Ольга Васильевна Лепешинская (1916–2008) — выдающаяся советская балерина, педагог.

23

Галина Сергеевна Уланова (1909–1998) — выдающаяся советская балерина, лауреат четырех Сталинских премий.

24

Марина Тимофеевна Семенова (1908–2010) — выдающаяся советская балерина, балетмейстер, лауреат Сталинской премии первой степени (1941).

25

ГУЛаг (Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения) — подразделение НКВД, министерства внутренних дел, министерства юстиции СССР, осуществлявшее руководство системой исправительно-трудовых лагерей в 1934–1960 гг., важнейший орган системы политических репрессий СССР.

26

Имеется в виду Ленинградский государственный академический театр оперы и балета им. С.М. Кирова, теперь Мариинский театр.

27

Ар-нуво — французский синоним модерна.

28

Эгрет — небольшое ювелирное украшение-композиция, в которое вставлялись птичьи перья, для украшения женских причесок и шляп.

29

Сильвия Плат (1932–1963) — американская поэтесса и писательница.

30

Говард Немеров (род. 1920) — американский поэт и писатель.

31

Миллей Эдна Сент-Винсент (1892–1950) — американская поэтесса и драматург, одна из самых знаменитых поэтов США XX в.

32

Джордж Герберт (1593–1633) — валлийский поэт, оратор и англиканский священник.

33

Пабло Неруда (1904–1973) — чилийский поэт, лауреат Нобелевской премии в области литературы 1971 г.

34

«Халлмарк» — крупнейший американский производитель поздравительных открыток.

35

Тендинит — дистрофия ткани сухожилия.

36

Пеннивейт — британская единица массы благородных металлов и драгоценных камней в тройской системе = 24 грана = 1,555 г.

37

Пояснения к тексту (франц.).

38

Автомобильный пул — объединение владельцев легковых автомобилей для совместного поочередного пользования ими.

39

Джоан Баэз (род. 1941 г.) — американская певица и автор песен, исполняющая музыку преимущественно в стиле фолк и кантри, левая политическая активистка.

40

Лора Ниро (1947–1997) — американская джазовая певица и композитор.

41

Патриция Смит (род. 1946 г.) — американская певица и автор песен, «крестная мать» панк-рока.

42

Джоан Джетт (род. 1958 г.) — американская певица и актриса, представительница баблгам-рока.

43

Целую вашу руку (венг.).

44

Густав Малер (1860–1911) — австрийский композитор и дирижер, один из крупнейших симфонистов XIX–XX вв.

45

Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) — поэт и критик, классик французской и мировой литературы.

46

Ванесса Белл (1879–1961) — известная английская художница и дизайнер.

47

Кондоминиум — жилой дом, квартиры в котором находятся в собственности жильцов.

48

Билли Холидей (1915–1959) — американская певица, творчество которой представляет целую эпоху в истории джаза.

49

Стефан Малларме (1842–1898) — французский поэт, позднее ставший одним из вождей символистов.

50

Поль Мари Верлен (1844–1896) — французский поэт, один из основоположников литературного импрессионизма и символизма.

51

Бельканто — стиль пения, характеризующийся легкостью, мелодичностью, красотой звучания; зародился в XVII в. в Италии.

52

Доменико Гаэтано Мариа Доницетти (1797–1848) — итальянский композитор.

53

Кабошон — неограненный драгоценный камень выпуклой формы.

54

Пьер Боннар (1867–1947) — французский живописец и график.

55

Рейнгольд Эрнест Морицевич Глиэр (1874–1956) — советский композитор немецкого происхождения, лауреат трех Сталинских премий первой степени (1946, 1948, 1950 гг.).

56

Святой Патрик — покровитель Ирландии, по преданию, принес христианство на языческий остров. В его честь 17 марта устраивается парад с песнями, плясками и обильным угощением ирландским пивом.

57

День эвакуации — празднуется в Бостоне и его окрестностях 17 марта.

58

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

59

Роберт Музиль (1880–1942) — австрийский писатель, драматург и эссеист.

60

Британская Колумбия — провинция на западе Канады, шестая провинция, вошедшая в состав конфедерации (1871).

61

Багет — одна из форм огранки драгоценных и полудрагоценных камней в виде продолговатого четырехугольника.

62

Бостонский марафон — ежегодный марафон в третий понедельник апреля. Старейший марафон в США (проводится с 1897 года). Победитель получает денежный приз, а также традиционное рагу из говядины.

63

День патриотов — празднуется в штатах Массачусетс и Мэн в третий понедельник апреля. Посвящен памяти павших в битвах при Лексингтоне и Конкорде (первые сражения Войны за независимость).

Content

Дафна Калотай
В память о тебе

Предисловие

ОТ АВТОРА

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

КНИГА ВТОРАЯ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания