Чандлер Раймонд

Хэмметт Дэшил

Дэвидсон Аврам

Леди в озере. Худой человек. Выстрел из темноты

Вместо предисловия

Несколько слов об авторах

Дэшил Хэмметт (1894–1961) — американский писатель, первый, превративший тему преступления из кроссворда в социальную проблему. Он сменил много профессий, работал в частном сыскном бюро Пинкертона, писать начал в 20-е годы, публикуя рассказы в бульварных журналах. Его первая книга «Кровавая жатва», у главного героя которого нет имени, а только кличка — «Континентальный оперативник» вышел в 1926 г. Самые известные его романы «Мальтийский сокол» (1930) и «Стеклянный ключ» (1931) уже переведены на русский язык. «Худой человек» издается впервые.

Биография Раймонда Чандлера (1888–1959) на удивление похожа. Он тоже американец. Автор детективных романов, ныне тоже признанных классическими. Правда, в отличие от книг Хэмметта они объединены одним главным героем — частным сыщиком Филипом Марло. Чандлер старше Хэмметта, однако писать начал позже: его первый рассказ «Шантажисты не стреляют» вышел в 1933 г., а первый роман «Глубокий сон» — в 1939 г. Всю жизнь он считал себя последователем (но не подражателем!) Хэмметта, буквально боготворил его. И в 1945 г. выступил с эссе «Простое искусство убивать», где дал блестящую характеристику творчества своего младшего по возрасту и старшего по литературному опыту собрата. Ее я и осмеливаюсь предложить вам, дорогой читатель, ведь она применима и к книгам самого Чандлера, и ко всему реалистическому детективу.

Вячеслав Саввов

«Насколько по-настоящему оригинален Хэмметт, теперь решить нелегко, да это и не важно. Он был одним из плеяды — единственный, достигший признания критиков, но не единственный, пытавшийся писать реалистический детектив. Так бывает в любом литературном направлении: чтобы охарактеризовать его целиком, выбирают одного писателя, чье творчество обычно — вершина данного направления. Хэмметт и впрямь был асом детектива, но в его книгах нет ничего, чего бы не было в ранних романах и рассказах Хемингуэя.

Я сомневаюсь, что так Хэмметт хотел приукрасить свои романы; он просто пытался заработать на жизнь, описывая то, что видел и пережил сам. Кое-что он выдумал — так делают все, но у него была жизненная основа, он сочинял, опираясь на реальность. Сурбитонский диалект да название сорта вина — вот и вся жизненная правда в английском «классическом» детективном романе. Описывая барона или хрустальную вазу, его автор знает о них из собственного опыта не больше, чем персонаж голливудского фильма знает о картинах французских модернистов, что висят в замке Бель-Эр, или о полуантикварной резной скамье работы Чиппендейла, которой он пользуется как столиком для кофе. Хэмметт же вынул убийство из хрустальной вазы и швырнул его на тротуар; оно осталось там ненадолго, но для начала это была неплохая мысль — уйти как можно дальше от обывательского понятия игрушечного преступления.

В начале (и почти до конца) Хэмметт писал для людей с резким, агрессивным отношением к жизни. Они не боялись ее теневой стороны, они в ней жили. Насилие не вызывало у них отвращения — они сталкивались с ним на каждом шагу. Хэмметт вернул убийство тем, кто совершает его с определенной целью, а не просто для того, чтобы появился труп; их орудия — что попадется под руку, а не дуэльные пистолеты ручной работы, яд кураре или тропическая рыбка. Он описал этих людей такими, каковы они на самом деле, заставил их говорить и думать так, как они говорят и думают в жизни.

У него был свой стиль, но читатели этого не поняли, потому что он писал языком, не предназначенным, казалось бы, для литературы. Они думали, что получают хорошую, сочную мелодраму на таком говоре, которым они, по их мнению, пользуются сами. Так оно в какой-то мере и было, но дело здесь гораздо серьезнее. Каждый язык начинается с речи, причем с простонародной речи, но, развившись до уровня литературного материала, он остается речью лишь на первый взгляд. В худших местах Хэмметт скучен, как древний философ, а в лучших — может выразить почти все. Я верю в его язык. Он не принадлежит Хэмметту, как не принадлежит никому вообще. Это американский язык (и теперь уже не только американский), и этим языком можно сказать даже то, что Хэмметт сказать не смог или посчитал не нужным говорить.

Говорят, у Хэмметта нет теплоты, но сам он больше всего на свете ценил книги о преданности другу. Хэмметт был сухой, расчетливый, крутого нрава, но снова и снова ему удавалось то, что не всегда удается самому талантливому писателю. Ему удавалось создавать такие сцены, которых, казалось, еще никто не писал.

При всем этом он не разрушал детективный сюжет. Но реализм требует слишком большого таланта, слишком больших знаний, слишком большой осведомленности. И кое-где Хэмметт сгустил краски, кое-где смягчил акцент. Конечно, писатели, кроме самых глупых и поверхностных, больше, чем кто-либо сознают условность своего творчества. А Хэмметт всем доказал, чего стоят его книги. Трудно сказать, шедевр «Мальтийский сокол» или нет, но это роман — подтверждение состоятельности искусства, которое, «по предположению» Дороти Сейере, не способно ни на что. Если есть такой прекрасный детектив, как этот, только педанты станут отрицать, что не сможет появиться еще лучший.

Хэмметт добился еще одного: из изнурительной подгонки друг к другу незначительных улик он превратил написание детектива в удовольствие. Без Хэмметта вряд ли могла бы появиться такая умная книга, как «Дознание» Персиваля Уайльда, такой иронический этюд, как «Вердикт двенадцати» Раймонда Постгейта, или такой суровый пример интеллектуальных недомолвок, как в «Кинжале для разума» Кеннетта Фиеринга.

Есть еще немало людей, считающих, что Хэмметт писал вовсе не детективы, а крутую хронику жизни темных улочек с поверхностным детективным элементом, плавающим в ней, словно маслина в мартини. Есть вспыльчивые старые леди — обоего пола (или вообще бесполые) почти всех возрастов, которые желают, чтобы преступления в их детективах благоухали магнолиями, и даже слушать не хотят, что убийство — ужасная жестокость, даже если убийцы иногда напоминают им ловеласов, профессоров колледжа или добрых седеющих матрон.

Есть и немало сильно напуганных поборников формального или классического детектива, решивших, что ни одна книга не может считаться детективом, если в ней нет строгой аналитической загадки и разбросанных по всему действию «подсказок», обозначенных аккуратными ярлычками. Именно они заявляют, например, что, читая «Мальтийского сокола», не задумываешься, кто убил Арчера, партнера Сэма Спейда (это лишь формальная задача романа), потому что размышляешь совсем о другом. Однако в «Стеклянном ключе» читателю постоянно напоминают: главное — найти убийцу Тейлора Генри, а результат получается тот же: действие движется, интригует, появляются новые сюжетные линии, постепенно раскрываются характеры, а ведь в любой книге главное именно это. Остальное — чепуха.

Но и этого для меня (и для Хэмметта тоже) мало. Детективный автор-реалист пишет о мире, где гангстеры правят народами и городами; где гостиницы, дома и респектабельные рестораны принадлежат людям, разбогатевшим на борделях; где кинозвезда может оказаться наводчицей банды, а почтенный джентльмен — хозяином игорного дома; где судья, чей погреб набит запрещенным спиртным, может послать за решетку человека из-за одной бутылки в кармане; где мэр города способен из-за денег замять дело об убийстве; где никто не может спокойно пройти по темной улице, потому что закон и порядок — пустые слова; пишет о мире, где вы среди бела для можете увидеть бандитский налет и самого бандита, но постараетесь побыстрее раствориться в толпе и будете молчать, потому что у бандитов могут найтись друзья с длинными ружьями, или полиции не понравятся ваши показания, или подонок-защитник обольет вас на суде грязью на глазах у присяжных, подобранных из заведомых негодяев при почти полном невмешательстве судьи-политикана.

Это не очень приветливый мир, но в этом мире живем все мы, и писатель с трезвым умом и спокойным, объективным мышлением способен найти в нем немало интересного и даже удивительного. Убийство человека не так уж забавно само по себе, но очень забавно бывает узнать, сколь мало стоила его жизнь, и что смерть его стала разменной монетой для так называемой цивилизации. Но мало даже и этого.

То, что называется искусством, должно стараться выполнять взятые на себя обязательства. Оно может стать трагедией в высоком смысле этого слова и вызвать сочувствие или фарсом и вызвать недоверие, а подчас — лишь раскатистый смех читателя с крепкими нервами. Но по темным закоулкам детектива должен ходить человек, который сам по себе личность отнюдь не темная, кто не сломлен и не труслив. Только таким может быть центральный персонаж детектива. Он герой, в нем — главное. Он человек цельный, простой и все же необычный. Он, я не боюсь этой затасканной фразы, человек чести по духу, по натуре, он не задумывается об этом и, конечно, не трубит об этом всем. В своем мире он самый лучший, а в любом другом — достаточно хороший человек. Меня не слишком занимает его личная жизнь — он не евнух и не сатир; я думаю, он соблазнит герцогиню и совершенно уверен, что не испортит девственницу; если он человек чести в одном, то должен оставаться таким во всем.

Он относительно беден, иначе вообще не стал бы сыщиком. Он человек простой, иначе не смог бы ужиться среди простых людей. У него есть подход к людям, иначе он не справился бы со своей работой. Он не возьмет денег бесчестно и бесстрастно отомстит за чужую наглость. Он одинок, и гордость его требует, чтобы к нему относились как к личности гордой, иначе горько пожалеешь, что встретился с ним. Он разговаривает, как человек своей эпохи, то есть с грубоватым юмором, острым чувством преувеличения, отвращением к фальши и презрением к мелочности.

Детектив — это приключенческий рассказ о человеке, ищущем правду, и он не был бы приключенческим, если бы в центре его не стояла личность, готовая к приключениям. У этого человека потрясающее знание жизни, и оно принадлежит ему по праву, потому что он знает именно тот мир, в котором живет. Если бы таких, как он, было достаточно много, жизнь стала бы, спокойней, но не настолько скучной, чтобы расхотелось о ней писать».[1]

Раймонд Чандлер

Леди в озере

1

Трелор-билдинг стоял, да и до сих пор стоит, на Западной Оливер-стрит, неподалеку от Шестой авеню. Тротуар перед зданием был выложен черными и белыми каучуковыми плитами. Сейчас их снимали, чтобы сдать на нужды правительства,[2] а бледный мужчина с непокрытой головой и лицом строительного управляющего наблюдал за работой с таким видом, будто от этого зрелища сердце у него разрывается на части.

Через пассаж со специализированными магазинчиками я прошел в просторный холл, выдержанный в черных и золотых тонах. Компания «Гиллерлейн» располагалась на седьмом этаже, со стороны фасада, за двустворчатыми стеклянными дверьми, отделанными платиной. Стены в приемной — тускло-серебристого цвета, на полу — мохнатые китайские ковры, мебель хоть и угловатая, но изысканная, на постаментах — абстрактные скульптуры с острыми блестящими гранями, в углу комнаты — высокая стеклянная витрина. В витрине на подставках-островках и на уступах из блестящего зеркального стекла ярусами и ступеньками выстроились пузырьки и баночки самых причудливых форм. Кремы, пудра, мыло и туалетная вода для любого времени года и на любой случай жизни. Духи в высоких тонких бутылочках, готовых, казалось, подняться в воздух при малейшем дуновении, и духи в небольших пастельных цветов флакончиках, перевязанных, словно маленькие девочки на уроке танцев, пышными сатиновыми бантами. А в центре всего этого великолепия — небольшой скромный пузырек янтарного цвета. Стоит посреди пустого пространства как раз на уровне глаз. Этикетка гласит: «Королевский Гиллерлейн. Шампанское духов». Воистину стоящая вещь. Глотнешь каплю такого шампанского — и вот уже на тебя, словно летний дождь, льются отборные розовые жемчужины.

В дальнем углу приемной, за небольшим телефонным коммутатором, отделенным для безопасности перегородкой, склонилась маленькая опрятная блондинка. Напротив входа за широким столом восседает высокая, стройная светловолосая красотка, зовут которую — если верить стоящей перед ней чеканной табличке — мисс Эдриенн Фромсетт.

Серый, стального оттенка деловой костюм, под жакетом — мужская темно-синяя сорочка и чуть более светлого тона мужской галстук. Края носового платочка в нагрудном кармане такие острые, что ими можно хлеб резать. Никаких украшений, кроме браслета-цепочки. Разделенные пробором светлые волосы падают на плечи свободными, но не естественными волнами. Гладкая, цвета слоновой кости кожа, строгие брови и большие черные глаза, готовые потеплеть в нужное время и в нужном месте.

Я положил на край стола свою визитную карточку без указания профессии и поинтересовался, могу ли я видеть мистера Дерека Кингсли.

Взглянув на карточку, мисс Фромсетт спросила:

— Вам назначено?

— Нет, не назначено.

— Если время вам не назначено заранее, то встретиться с мистером Кингсли будет сложно.

С таким утверждением не поспоришь.

— По какому вы делу, мистер Марло?

— По личному.

— Ясно. А мистер Кингсли знает вас, мистер Марло?

— Вряд ли. Может быть, и слышал где-нибудь мою фамилию. Можете сказать, что я от лейтенанта Макджи.

— А мистер Кингсли знает лейтенанта Макджи? — Она положила мою карточку рядом со стопкой свежеотпечатанных бланков, откинулась назад и легонько забарабанила по столу тонким золотистым карандашом.

Я усмехнулся. Маленькая блондинка за коммутатором насторожила похожее на раковину ушко и забавно улыбнулась. Вид у нее был игривый и заинтригованный, но не слишком уверенный, как у котенка, попавшего в дом, где не очень-то интересуются котятами.

— Думаю, знает, — ответил я. — Но наверняка проще выяснить это у него самого.

Чтобы не запустить в меня своим карандашиком, мисс Фромсетт трижды очень быстро расписалась на каких-то бумагах. Не поднимая головы, снова заговорила:

— У мистера Кингсли совещание. Когда появится возможность, я передам вашу карточку.

Я поблагодарил, отошел от стола и уселся в кожаное кресло с хромированными подлокотниками, оказавшееся гораздо более удобным, чем можно было представить, глядя на него. Время шло, в комнате царило молчание. Никто не входил, никто не выходил. Элегантная рука мисс Фромсетт порхала над бумагами, пощелкивали кнопки коммутатора, время от времени котенок из дальнего угла бросал на меня молчаливые взгляды.

Я закурил сигарету и придвинул поближе к креслу плевательницу. Тихо, словно на цыпочках, проходили минуты. Я оглядел комнату. По такой обстановке трудно что-нибудь определить. Может быть, здесь ворочают миллионами, а может быть, завтра все имущество пойдет с молотка.

Спустя полчаса, когда я успел выкурить три или четыре сигареты, дверь рядом со столом мисс Фромсетт отворилась, и из нее вышли двое смеющихся мужчин. Третий придерживал дверь и смеялся с ними за компанию. Дружески пожав ему руку, двое прошагали через приемную и вышли. Третий стер с лица улыбку и принял такой вид, будто не смеялся ни разу в жизни. Сразу видно — птица высокого полета, с такой не шути.

— Звонки были? — спросил он резким начальственным тоном.

— С вами хочет увидеться некий мистер Марло, — бархатным голосом проворковала мисс Фромсетт. — Он от лейтенанта Макджи. По личному делу.

— Никогда о таком не слышал, — буркнул высокий мужчина. Взял мою карточку и удалился в кабинет, даже не удостоив меня взглядом. Пневматический замок издал звук, похожий на «пфу-у-у», дверь закрылась.

Мисс Фромсетт одарила меня милой грустной улыбкой, я ответил ей бесстыдным плотоядным взглядом. Высосал еще одну сигарету; прошло еще какое-то время. Компания «Гиллерлейн» нравилась мне все больше.

Через десять минут дверь снова открылась, из нее вышел все тот же верзила, только на этот раз в шляпе, и с ухмылочкой сообщил, что идет в парикмахерскую. Проделав размашистым спортивным шагом половину пути до выхода, неожиданно повернулся и подошел ко мне.

— Это вы хотели меня видеть? — рявкнул он.

Рост почти шесть футов два дюйма,[3] слеплен не из мягкого теста. Каменно-серые глаза с холодными блестками. Довольно элегантный костюм большого размера из гладкой фланели в узкую белую полоску. По манерам чувствуется, что поладить с этим человеком непросто.

Я встал.

— Если вы — мистер Дерек Кингсли, то да.

— А какого черта вы решили, что это я?

Я никак не отреагировал на эту уловку, только протянул другую визитную карточку, на которой была указана моя профессия. Он сграбастал ее, хмуро прочел и выпалил:

— Кто такой Макджи?

— Один мой знакомый.

— Очаровательно, — сказал Кингсли, оборачиваясь к мисс Фромсетт. Ей это понравилось, даже очень. — Соизволите, может быть, сообщить о нем что-нибудь еще?

— Ну что же, зовут его Макджи Фиалка, — начал я. — Это потому, что он сосет освежающие пастилки, которые пахнут фиалкой. Мужчина он крупный, с мягкими серебристыми волосами и хорошеньким ртом — таким только младенцев целовать. В последний раз на нем был строгий синий костюм, коричневые туфли с широкими носками, серая шляпа-хорбург. В короткой трубке из корня эрики он курил опиум.

— Мне не нравятся ваши манеры, — тоном, способным расколоть бразильский орех, заявил Кингсли.

— Ничего страшного, — сказал я. — Ведь я их не продаю.

Кингсли отпрянул, словно под нос ему сунули макрель недельной давности. Через мгновение, повернувшись ко мне спиной, бросил через плечо:

— Даю вам ровно три минуты. Бог его знает почему.

Он так прошагал мимо стола мисс Фромсетт к своей двери, что ковер под его подошвами чуть не воспламенился, распахнул дверь и захлопнул ее перед моим носом. Мисс Фромсетт и это понравилось, только на этот раз мне показалось, что в глубине ее черных глаз промелькнула лукавая усмешка.

2

Кабинет был таким, каким и положено быть кабинету. Длинная, сумрачная комната с тихо работающим кондиционером; окна закрыты, венецианские жалюзи наполовину приспущены, чтобы не пропускать июльское солнце. Серая, в тон ковру, драпировка. В углу — огромный серебристо-черный сейф и как дополнение к нему — полка небольших папок с делами. На стене висит большой подретушированный фотопортрет пожилого джентльмена в накрахмаленной манишке, с хищным клювом и бакенбардами. Выпирающий сквозь манишку кадык выглядит тверже, чем челюсть у обыкновенного человека. Под портретом подпись: «Мистер Мэтью Гиллерлейн. 1860–1934».

Дерек Кингсли проворно шагнул за свой директорский стол стоимостью долларов восемьсот и водрузил заднюю часть своего тела на стул с кожаным сиденьем.

Протянул руку, достал из коробки красного дерева тонкую сигару, обрезал ее и прикурил от массивной медной настольной зажигалки. Мое время его не беспокоило. Покончив с прикуриванием, откинулся назад, выпустил струю дыма и произнес:

— Я человек дела и не люблю терять время попусту. Судя по вашей карточке, вы детектив, работающий по лицензии. Покажите мне что-нибудь, чтобы я мог в этом удостовериться.

Я достал бумажник и вынул оттуда вещественные доказательства. Взглянув, Кингсли швырнул их мне обратно. Целлулоидный футляр с фотокопией моей лицензии упал на пол. Мистер Кингсли не стал утруждать себя извинениями.

— Мистера Макджи я не знаю, — сказал он. — Но я знаком с шерифом Петерсеном. Я попросил его рекомендовать мне надежного человека, который справился бы с серьезным делом. Полагаю, вы и есть тот самый человек.

— Макджи работает в участке Голливуд, который относится к ведомству шерифа, — сказал я. — Это можно проверить.

— В этом нет надобности. Думаю, вы не лжете, хотя и могли бы. И запомните, если я нанимаю человека, этот человек принадлежит мне без остатка. Он в точности выполняет мои распоряжения и держит язык за зубами. В противном случае он тут же вылетает. Ясно? Надеюсь, мои условия не слишком для вас жесткие?

— Оставим пока вопрос открытым, — сказал я.

Кингсли нахмурился и резко спросил:

— Сколько вы берете?

— Двадцать пять долларов в день плюс расходы. За милю на машине — восемь центов.

— Абсурд, — отрезал он. — Слишком много. Хватит пятнадцати долларов в день. Этого вполне достаточно. За мили я заплачу по счетчику в пределах разумного, исходя из нынешних цен. Но только никакой бесцельной езды.

Я выпустил серое облачко сигаретного дыма и разогнал его рукой. Ничего не сказал. Мое молчание, похоже, удивило Кингсли. Он наклонился над столом и принялся водить сигарой в такт словам:

— Пока я вас еще не нанял, — говорил он, — но если я это сделаю, то работа должна держаться в полном секрете. Никаких разговоров с вашими приятелями из полиции. Ясно?

— А чего вы, собственно, хотите, мистер Кингсли?

— А вам какая разница? Вы ведь выполняете всякую детективную работу, не так ли?

— Не всякую. Только честную.

Крепко сжав челюсти, он уставился мне в глаза. Серые зрачки потемнели.

— Во-первых, я не занимаюсь разводами, — сказал я. — А с незнакомых людей в качестве аванса беру сто долларов.

— Ну-ну, — произнес Кингсли неожиданно смягчившимся голосом. — Ну-ну.

— А что касается жесткости ваших требований, — заметил я, — то большинство клиентов начинают или с того, что насквозь пропитывают мне рубашку слезами, или же орут что есть мочи, желая показать, кто из нас двоих здесь хозяин. Но в конце концов почти все начинают вести себя разумно, если, конечно, остаются в живых.

— Ну-ну, — повторил Кингсли тем же мягким тоном, продолжая пялиться на меня. — И многих вы теряете? — спросил он.

— Нет, если они ведут себя должным образом, — сказал я.

— Возьмите сигару, — предложил Кингсли.

Я взял сигару и положил в карман.

— Я хочу, чтобы вы разыскали мою жену, — сказал Кингсли. — Вот уже месяц, как она исчезла.

— О’кей, — ответил я. — Я найду вашу жену.

Кингсли похлопал ладонями по столу. Смотрел на меня, не отрывая глаз.

— Думаю, вы справитесь, — сказал он. Потом усмехнулся: — Вот уже года четыре никто меня так не осаживал.

Я молчал.

— Черт побери, — буркнул Кингсли. — Мне это понравилось. Чертовски понравилось. — Он провел рукой по густым темным волосам. — Жены нет уже месяц. Она исчезла из нашего горного коттеджа около Пьюма-Пойнт. Знаете, где Пьюма-Пойнт?

Я ответил, что знаю.

— Наш участок — в трех милях от поселка, — продолжал Кингсли. — К нему ведет частная дорога. Участок находится на берегу озера, тоже частного. Малое Оленье озеро. Это владение мы обустраивали втроем. Нам же принадлежит и эта местность. Участок довольно большой, но запущенный, впрочем, в ближайшее время он, естественно, не будет обрабатываться. У моих друзей там коттеджи, у меня свой коттедж и еще один дом бесплатно занимает со своей женой человек по имени Билл Чесс, они присматривают за владением. Он ветеран и получает пенсию по инвалидности. Вот, собственно, и все. Моя жена уехала туда в середине мая, два раза приезжала домой на выходные, должна была приехать двенадцатого июня на званый ужин, но так и не приехала. С тех пор я ее не видел.

— Вы что-нибудь предприняли?

— Ничего. Абсолютно ничего. Даже не был там. — Кингсли сделал паузу, желая, чтобы я поинтересовался, почему.

Я спросил:

— Почему?

Он поднялся, открыл запертый сейф, достал оттуда сложенный лист бумаги и подал, мне. Развернув его, я увидел телеграфный бланк. Телеграмма была послана из Эль-Пасо 14 июня в 9 часов 19 минут утра. Адресована Дереку Кингсли, 965, Карсон-драйв, Беверли-Хиллс. Текст гласил:

«УЕЗЖАЮ МЕКСИКУ ПОЛУЧИТЬ РАЗВОД ТЧК ВЫХОЖУ ЗАМУЖ КРИСА ТЧК ЖЕЛАЮ УДАЧИ И ПРОЩАЙ КРИСТАЛ»

Я положил телеграмму на стол, а Кингсли протянул мне большую, очень четкую фотографию на глянцевой бумаге: мужчина и женщина сидят на песке под пляжным зонтиком. Мужчина в плавках, женщина в вызывающем купальнике из акульей кожи. Молодая, стройная, хорошо сложенная улыбающаяся блондинка. Мужчина — этакий дюжий темноволосый красавец: красивые плечи и ноги, блестящие волосы, белые зубы. Типичный образец разрушителя семейных очагов ростом в шесть футов. Руки будто созданы для объятий, а весь интеллект написан на лице. В ладони держит темные очки и улыбается в объектив натренированной непринужденной улыбкой.

— Это Кристал, — сказал Кингсли, — а это Крис Лоури. Пусть будут друг с другом, и черт с ними обоими.

Я положил снимок на телеграмму.

— Ясно. Но в чем же тогда проблема?

— В нашем коттедже нет телефона, — сказал Кингсли, — поэтому телеграмма естественна. Но прежде чем я успел все как следует обдумать, я получил телеграмму. И текст телеграммы меня не очень удивил. Мы с Кристал уже много лет живем порознь. У нее своя жизнь, у меня своя. У нее есть деньги, и вполне приличные. Около двадцати тысяч в год от семейной корпорации, которая владеет крупным нефтяным месторождением в Техасе. Она погуливала, и я знал, что среди ее приятелей числится и Лоури. Удивило меня лишь то, что она на самом деле решила выйти за него замуж. Потому что кроме того, что этот человек — профессиональный охотник за женщинами, больше он из себя ничего не представляет. До этого момента картина вырисовывалась ясная, вы понимаете?

— А потом?

— Две недели никаких известий не было. А потом мне позвонили из гостиницы «Прескот» в Сан-Бернадино и сообщили, что в гараже у них стоит «паккард-клиппер», зарегистрированный по моему адресу на имя Кристал Грейс Кингсли. Машиной никто не интересовался, и они не знали, что с ней делать. Я попросил, чтобы они подержали ее у себя, и выслал чек. В этом тоже не было ничего особенного. Я вычислил, что Кристал все еще могла находиться за границей, а если они поехали туда на машине, то на машине Лоури. Но вот позавчера я встречаю Лоури перед спортивным клубом, это здесь, на углу. И он говорит, что понятия не имеет, где Кристал.

Кингсли бросил на меня быстрый взгляд и выставил на стол бутылку и два бокала из дымчатого стекла. Разлил выпивку, пододвинул один бокал мне, свой поднял к свету и медленно произнес:

— Лоури сказал, что никуда он с Кристал не уезжал, уже два месяца с ней не виделся и вообще не знает, где она и что с ней.

— Вы ему поверили? — спросил я.

Кингсли хмуро кивнул, выпил и отодвинул бокал в сторону. Я отхлебнул из своего. Шотландское виски. Причем не лучшего качества.

— Я ему поверил, — ответил Кинсли, — хотя, может быть, и не стоило этого делать, но только не потому, что этот парень внушает доверие. Отнюдь. Просто этот паршивый сукин сын считает очень изящным спать с женами своих знакомых, а потом этим хвастаться. Я уверен, ему доставило бы огромное удовольствие сообщить мне, что он подбил мою жену уйти с ним, оставив меня с носом. Таких котов я знаю, а уж этого-то и подавно. Когда-то он ездил для нашей компании по одному маршруту, и у него постоянно были неприятности. Он просто не мог оставить в покое обслуживающий персонал. Кроме того, я рассказал ему про эту телеграмму из Эль-Пасо. Так что я просто не понимаю, какой смысл ему врать.

— Ваша жена могла прогнать Лоури, — предположил я. — И это могло глубоко его уязвить — задеть его комплекс Казановы.

Лицо Кингсли чуть посветлело. Покачав головой, он сказал:

— Все же я больше, чем наполовину ему верю. Вам придется доказать, что я ошибаюсь. Отчасти для этого вы мне и нужны. Но есть и еще одно неприятное обстоятельство. У меня хорошая работа, а работа есть работа, и мне нельзя доводить дело до скандала. Если жена попадет в полицию, то меня быстренько отсюда выпроводят.

— В полицию?

Кингсли угрюмо пояснил:

— Время от времени моя жена совершает кражи в магазинах. Я думаю, что это всего лишь своеобразная мания, которая находит на нее, когда она слишком уж часто прикладывается к бутылке, но тем не менее такое случается, и мы пережили несколько довольно неприятных сцен в директорских кабинетах. До сих пор мне удавалось не доводить дело до заявлений в полицию, но если что-то подобное случится в чужом городе, там, где ее никто не знает… — он развел ладони и бессильно уронил их на стол, — тогда дело запахнет тюрьмой, ведь так?

— У нее брали когда-нибудь отпечатки пальцев?

— Нет, ее ни разу не арестовывали, — ответил Кингсли.

— Я имею в виду другое. Иногда в больших магазинах ставят условие: вас не отдают в руки полиции, но берут ваши отпечатки. Любителей это отпугивает, а клептоманы попадают в картотеку службы внутренней охраны. Когда количество отпечатков достигает определенного числа, они берут вас за жабры.

— Насколько мне известно, ничего подобного не было, — пробормотал Кингсли.

— Ну что же, — сказал я, — думаю, что кража в магазине пока отпадает. Если бы ее арестовали, то стали бы наводить справки. И пусть в протоколе ваша жена расписалась бы как Джейн До, полиция все равно вышла бы на вас. Да и ваша жена, окажись она в такой ситуации, принялась бы взывать о помощи. — Я похлопал по бело-голубому телеграфному бланку. — Телеграмма отправлена месяц назад. Если бы что-то похожее случилось примерно в то время, сейчас вопрос был бы уже решен. Если это первая ее провинность, она отделалась бы штрафом или условным осуждением.

Чтобы справиться с волнением, Кингсли налил себе еще.

— Вы меня немного успокоили, — сказал он.

— Но могло случиться и многое другое, — заметил я. — Ваша жена на самом деле могла уехать с Лоури, а потом расстаться с ним. Могла уехать с другим мужчиной, а телеграмму дать для отвода глаз. Могла уехать одна или с какой-нибудь женщиной. Могло случиться так, что она выпивала сверх меры, а теперь проходит курс лечения, скрываясь в каком-нибудь частном санатории. Она могла попасть в какой-нибудь переплет, о котором мы и понятия не имеем. С ней могли сыграть какую-нибудь грязную шутку.

— Боже праведный, — воскликнул Кингсли, — не говорите так.

— Почему не говорить? Необходимо взвесить все. У меня достаточно смутное представление о миссис Кингсли, но я понял, что женщина она молодая, симпатичная, импульсивная и достаточно безрассудная. Что когда она выпьет, то способна наделать глупостей. Что любит мужчин и готова связаться с незнакомым человеком, который может оказаться обманщиком. Правильно?

Кингсли кивнул.

— Все точно, до последнего слова.

— Сколько при ней могло быть денег?

— Денег она обычно носила с собой много. У нее свой счет в банке. При ней могла быть любая сумма.

— Дети у вас есть?

— Нет.

— Ее делами распоряжаетесь вы?

Кингсли покачал головой.

— Ведения дел как такового не существовало, она только представляла чеки, получала деньги и тратила их. За всю свою жизнь она и пяти центов ни во что не вложила. И естественно, что никакой выгоды от ее денег мне не будет, если вы об этом сейчас подумали. — Помолчав, он добавил: — Не думайте, что я не пытался изменить положение дел. Я тоже человек, и мне не доставляет удовольствия наблюдать, как каждый год двадцать тысяч долларов уходят коту под хвост, а взамен ты не получаешь ничего, кроме похмелья по утрам и дружков типа Криса Лоури.

— Какие у вас отношения с ее банком? Можете вы получить сведения о чеках, которые ваша жена выписывала за последние два месяца?

— Они не сообщат. Однажды, когда мне показалось, что жену шантажируют, я уже пытался получить такую информацию. Безрезультатно.

— Мы можем получить такие сведения, — сказал я. — Возможно, нам даже необходимо будет их получить. Для этого придется обратиться в бюро по розыску пропавших без вести. Вам бы этого не хотелось?

— Если бы мне этого хотелось, я не стал бы нанимать вас.

Я кивнул, собрал со стола и рассовал по карманам вещественные доказательства.

— Кроме тех обстоятельств, — что уже ясны, существует много других, — сказал я. — Но я начну с того, что встречусь с Лоури, а потом совершу поездку на Малое Оленье озеро и кое о чем порасспрашиваю там. Мне понадобится адрес Лоури и записка к управляющему вашим горным имением.

Кингсли вынул из стола бланк, написал на нем несколько строк и отдал мне. Я прочел:

«Дорогой Билл, этой запиской я хочу представить тебе м-ра Филипа Марло, который хочет осмотреть мое владение. Покажи, пожалуйста, ему мой коттедж и всячески ему помогай. Твой Дерек Кингсли».

Я сложил листок и вложил — его в конверт, на котором Кингсли, пока я читал, уже надписал адрес.

— А что там с другими коттеджами? — спросил я.

— В атом году там еще никого не было. Один из владельцев находится на государственной службе в Вашингтоне, другой — в форте Ливенворт, Их жены с ними.

— Теперь адрес Лоури, — попросил я.

Взгляд Кингсли уперся в одну точку у меня над головой.

— Бэй-сити. Дом я смог бы найти, а вот адреса не помню. Наверное, он есть у мисс Фромсетт. Зачем он вам, ей нет нужды знать. Это на случай, если она вдруг поинтересуется. И еще вы сказали, что берете сто долларов.

— Точно, — подтвердил я. — Именно это я сказал, когда вы стали на меня наседать.

Кингсли усмехнулся. Я встал, помедлил, стоя рядом со столом и глядя на него. Через секунду спросил:

— Вы ведь не утаиваете ничего важного?

Кингсли посмотрел на свой большой палец.

— Нет, я ничего не утаиваю. Я волнуюсь и хочу выяснить, где моя жена. Чертовски волнуюсь. Если хоть что-то узнаете, звоните мне в любое время, хоть днем, хоть ночью.

Я пообещал так и сделать, мы пожали друг другу руки, я прошел по длинному прохладному кабинету и вышел наружу, туда, где за своим столом сидела элегантная мисс Фромсетт.

— Мистер Кингсли считает, что вы можете сообщить мне адрес Криса Лоури, — сказал я, наблюдая за лицом секретарши.

Она медленно потянулась за коричневой телефонной книгой в кожаном переплете и нашла нужную страницу.

— У нас записан следующий адрес, — произнесла она непроницаемым ледяным тоном, — 623, Алтэр-стрит в Бэй-сити. Телефон: Бэй-сити, 12523. Мистер Лоури не работает у нас уже больше года. Адрес мог измениться.

Я поблагодарил и пошел к выходу. В дверях обернулся и бросил взгляд на секретаршу. Сидит совершенно неподвижно, руки сложила на столе и уставилась взглядом в пространство. На щеках горит румянец. Глаза отсутствующие и печальные.

У меня создалось впечатление, что воспоминание о Крисе Лоури не было приятным для мисс Фромсетт.

3

Алтэр-стрит примостилась на самом краю глубокого ущелья. Севернее лежит холодный голубой изгиб залива, протянувшегося почти до Малибу. К югу на крутом склоне над береговой автострадой раскинулся приморский городок Бэй-сити.

Короткая, всего в три или четыре квартала улица упирается в высокую железную ограду, окружающую огромное имение. Сквозь позолоченные прутья видны деревья, кустарники, кусок газона и часть изогнутой подъездной аллеи; сам дом не виден. На Алтэр-стрит дома тоже довольно большие и ухоженные; несколько приютившихся на краю ущелья бунгало общего впечатления не портят. Короткий полуквартал, заканчивающийся железной оградой; состоит всего из двух домов, стоящих через улицу почти Друг против друга. Номер того дома, что поменьше, — 623.

Я проехал по улице до конца, развернулся на мощеной площадке, вернулся немного назад и остановил машину у участка перед обиталищем Лоури. Дом был выстроен на склоне — один из тех домов, что производят впечатление стелющейся виноградной лозы: входная дверь — чуть ниже уровня дороги, патио[4] — на крыше, спальни — в подвале, а гараж — словно луза бильярдного стола. У передней стены шелестит темно-малиновая бугенвиллия, плоские камни пешеходной дорожки обрамлены корейским мхом. Дверь узкая, сводчатая, с зарешеченным окошком… Ниже окошка висит железный дверной молоток. Я постучал.

Молчание. Я нажал на звонок, услышал, как он зазвенел где-то совсем близко, подождал. Молчание. Я опять постучал молотком. По-прежнему ничего. Вдоль стены, я прошел к гаражу, приподнял ворота и разглядел внутри автомобиль с белыми колпаками на колесах. Пошел обратно к двери. Из гаража дома напротив выехал аккуратный черный «кадиллак-купе», дал задний ход, развернулся, притормозил, проезжая мимо дома Лоури, и худой мужчина в темных очках бросил на меня пристальный взгляд, каким окидывают человека, который ошивается где-то без надобности. В ответ я твердо посмотрел на него, и «кадиллак» уехал своей дорогой.

По тропинке я подошел к крыльцу и изо всех сил забарабанил дверным молотком. На этот раз результат не замедлил сказаться. Окошко в двери отворилось, и сквозь прутья решетки я увидел приятной наружности типа с ясными глазами.

— Какого черта вы так шумите? — раздался голос.

— Мистер Лоури?

— Да, мистер Лоури, — ответили мне, — только что из того?

Я просунул сквозь решетку свою визитную карточку. Ее взяла крупная загорелая ладонь. Вновь показались ясные карие глаза, и тот же голос произнес:

— Очень жаль, но сегодня сыщики не требуются, уж извините.

— Я выполняю задание Дерека Кингсли.

— Ну и черт с вами обоими. — Окошко захлопнулось.

Я прижал палец к кнопке звонка, свободной рукой достал сигарету и приготовился звонить до победного конца. Но только я чиркнул спичкой о дверную раму, как дверь распахнулась, и из нее вышел рослый мужчина в плавках, пляжных сандалиях и в белом махровом купальном халате.

Я убрал большой палец с кнопки и усмехнулся.

— Что такое? — спросил я. — Вы испугались?

— Только позвони еще раз, — пророкотал Лоури, — и я тебя на дорогу вышвырну.

— Не будем впадать в детство, — предложил я. — Вы прекрасно понимаете, что побеседовать нам придется.

Я вынул из кармана бело-голубой телеграфный бланк и поднес его к ясным карим глазам. Лоури угрюмо прочел, закусил губу и пробормотал:

— Ну, тогда проходите.

Он распахнул дверь, и я прошел в приятную сумрачную комнату: абрикосового цвета китайский ковер, на вид дорогой, глубокие кресла с подлокотниками, несколько белых цилиндрических ламп, длинная и очень широкая тахта, покрытая темно-коричневым мохеровым покрывалом, камин с медной решеткой, над камином — резные украшения из белого дерева. В камине горит огонь, частично-скрытый от глаз большой веткой цветущей толокнянки. Цветы кое-где уже пожелтели, но смотрелись красиво. На низком столике из орехового дерева с наплывами стоит медное ведерко со льдом, на подносе — бутылка «Ват 69» и бокалы. Комната занимает почти весь этаж и заканчивается огромной, во всю стену аркой, сквозь которую видны три узких окошка и белые металлические перила уходящей вниз лестницы.

Лоури прикрыл дверь и сел на тахту. Достал из серебряной чеканной коробки сигарету, закурил и раздраженно посмотрел на меня. Я сел напротив, окинул его взглядом с головы до ног. Все атрибуты смазливой внешности, запечатленные на моментальном снимке, оказались в наличии. Развитый торс, великолепные ноги. Каштаново-карие глаза с чуть сероватыми белками. Довольно длинные, слегка вьющиеся у висков волосы. Загорелая, без малейших признаков распутного образа жизни кожа. Превосходный экземпляр самца, но не более того. Вполне можно понять женщин, которые считали, что Лоури достоин восхищения.

— Почему бы вам не сказать, где Кристал Кингсли? — спросил я. — В конце концов мы все равно это выясним, но если вы расскажете об этом сейчас, то я не стану вас больше беспокоить.

— Чтобы меня обеспокоить, одного частного легавого не хватит, — огрызнулся Лоури.

— Вполне хватит. Частный легавый кого хочешь заставит беспокоиться. Он упорный и привык к пренебрежительному к себе отношению. Ему платят почасовое жалованье, и уж он-то постарается использовать свое время для того, чтобы вызвать у вас беспокойство.

— Слушайте, — сказал Лоури, подаваясь вперед и тыча в меня сигаретой. — Я понял, о чем говорится в этой телеграмме, но ведь это чушь. Я не ездил в Эль-Пасо с Кристал Кингсли. Я уже давно с ней не виделся, последний раз это было задолго до дня посылки телеграммы. Я не поддерживал с ней никакой связи. Обо всем этом я уже говорил Кингсли.

— Он не обязан вам верить.

— А зачем мне врать? — удивился Лоури.

— А почему бы и нет?

— Послушайте, — серьезно повторил Лоури, — можете думать обо мне, что хотите, но Кристал ведь вы не знаете. Кингсли не имел на нее никакого влияния. А раз его не устраивало ее поведение, то он принял какие-то меры. Ох уж эти мужья-собственники, меня от них просто тошнит.

— Если вы не ездили с ней в Эль-Пасо, то почему она послала такую телеграмму? — спросил я.

— Ни малейшего представления не имею.

— Было бы лучше, если бы вы его имели, — заметил я и показал на ветку толокнянки. — Сорвали у Малого Оленьего озера?

— На окрестных холмах полно толокнянки, — презрительно фыркнул Лоури.

— Только здесь она так не цветет.

Лоури засмеялся.

— Я был на озере в конце мая. Если уж вам так необходимо об этом знать. Думаю, до этого вы все равно докопаетесь. Тогда я и виделся с Кристал последний раз.

— У вас не было мысли жениться на ней?

Выпустив облачко дыма, Лоури произнес:

— Да, я подумывал об этом. У нее есть деньги. А деньги никогда не бывают лишними. Но все же женитьба — слишком дорогой способ их заполучить.

Я кивнул, но ничего не сказал. Лоури поглядел на ветку толокнянки и откинулся назад, выпуская дым и демонстрируя при этом резкие очертания своего бронзового горла. Я по-прежнему молчал, и вскоре он начал терять терпение. Взглянув на мою карточку, сказал:

— А вас, значит, нанимают, чтобы в дерьме копаться? Ну и как, получается?

— Похвастаться нечем. Доллар здесь, доллар там.

— И все не очень чистые, — добавил Лоури.

— Слушайте, мистер Лоури, не стоит нам вступать в перепалку. Кингсли считает, что вам известно, где находится его жена, но вы не хотите этого говорить. Или из подлости, или из деликатности.

— А как бы ему больше хотелось? — усмехнулся красивый человек с загорелым лицом.

— Ему все равно, лишь бы узнать нужные сведения. Чем вы занимаетесь, куда собираетесь с ней поехать, разведется она с ним или нет — все это его не очень волнует. Он просто хочет удостовериться, что с ней все в порядке, ничего не случилось.

Лоури, похоже, заинтересовался.

— Неприятностей? Каких неприятностей? — Он облизал это слово коричневыми губами, словно смакуя его.

— О тех неприятностях, о которых думает Кингсли, вам, скорее всего, неизвестно.

— О, ну так расскажите мне, — саркастически взмолился Лоури. — Я просто мечтаю услышать про какие-нибудь неизвестные мне неприятности.

— Здорово у вас получается, — заметил я. — О деле — ничего, зато всегда найдется повод поострить. Если вы думаете, что мы хотим привлечь вас к ответственности за то, что вы пересекли с ней границу, то вы ошибаетесь.

— Ну что же, мудрец, тычьте пальцем в небо. Только вам придется доказать, что это я оплатил стоимость проезда, иначе ничего не выйдет.

— Эта телеграмма должна что-то значить, — упрямо сказал я. Мне показалось, что я уже много раз повторял эту фразу.

— Возможно, что это просто шутка. Кристал обожает такие маленькие розыгрыши. Глупые, а иногда к тому же и злые.

— В этой шутке не видно никакого смысла.

Небрежным жестом Лоури сбросил пепел в пепельницу. Быстро посмотрел на меня и тут же отвел глаза.

— Я ее разочаровал, — медленно произнес он. — Может быть, она хотела отомстить мне таким образом. Однажды мы договорились, что я приеду к ней на выходные. А я не приехал. Она мне надоела.

— Угу, — кивнул я и посмотрел на него долго и пристально. — Так мне не очень нравится. Меня больше устроило бы, если бы вы поехали с ней в Эль-Пасо, там поссорились и разошлись. Могло быть такое?

Даже под загаром было заметно, что Лоури слегка покраснел.

— Проклятье, — процедил он. — Я, кажется, уже сказал, что никуда с ней не ездил. Никуда. Можете вы, наконец, это уяснить?

— Я уясню, когда поверю вам.

Лоури подался вперед, чтобы затушить сигарету. Легко, но без спешки поднялся, затянул пояс халата и стал у края тахты.

— Ладно, — произнес он отчетливо и грубо. — Вон отсюда. Проваливай. Хватит с меня всей этой второсортной чепухи. Тратишь тут попусту мое время, да и свое, если оно, конечно, хоть чего-нибудь стоит.

Я встал и усмехнулся.

— За мое время мне не так много, но платят. А не могло случиться так, что в каком-нибудь магазине у вас произошли небольшие неприятности, скажем, в галантерейном или ювелирном отделе?

Лоури смотрел на меня внимательно, сведя брови и сжав губы.

— Не понял, — процедил он, но в голосе чувствовалась работа мысли.

— Все ясно, — сказал я. — Благодарю за внимание. Кстати, чем вы занимаетесь с тех пор, как ушли от Кингсли?

— Какого черта вам это знать?

Никакого. Впрочем, это я всегда смогу выяснить. — Я сделал шаг к двери.

— Сейчас я ничем не занимаюсь, — холодно бросил Лоури. — Со дня на день меня должны назначить на флот.

— Должно быть, там вы преуспеете, — сказал я.

— Угу. Пока, любознательный вы наш. Только не стоит возвращаться. Меня не будет дома.

Я подошел к выходу и дернул дверь. От влажного морского воздуха она разбухла. Когда удалось наконец ее открыть, я оглянулся. Лоури стоял сощурившись, едва сдерживая гнев.

— Вернуться мне, может быть, и придется, — сказал я, — но не для того, чтобы обменяться колкостями. Я вернусь, если потребуется кое-что обсудить.

— Значит, вы считаете, что я лгу? — взбешенно прорычал Лоури.

— Я считаю, что вы чего-то не договариваете. Слишком многих я повидал, чтобы этого не понять. Возможно, к моему делу это никакого отношения не имеет, тогда вам снова придется меня выставить.

— С удовольствием, — сказал Лоури. — Только в следующий раз прихвати с собой кого-нибудь, чтобы было кому довезти тебя до дому. На тот случай, если приземлишься на задницу и отшибешь свои мозги.

И после этой фразы, вне всякой связи с ней, Лоури сплюнул на ковер у своих ног.

Меня это покоробило. Как будто сошел с человека внешний лоск, и перед тобой предстал хам во всей своей красе. Или будто утонченная на вид дама начала выражаться словами из трех букв.

— Будь здоров, красавчик, — бросил я на прощание, закрыл дверь — для этого пришлось дернуть ее посильнее — и пошел по дорожке на улицу. Остановился на обочине и бросил взгляд на дом, стоящий напротив.

4

Дом был длинный, приземистый, стены покрыты розовой выцветшей штукатуркой, приобретшей приятный пастельный тон, оконные рамы выкрашены в тускло-зеленый цвет. Крыша из грубой зеленой черепицы. Глубоко сидящая входная дверь обрамлена мозаикой из разноцветных кусков черепицы, перед домом, за низкой оштукатуренной стеной, поверх которой идет железная решетка, начавшая уже ржаветь от прибрежной влаги, — небольшой цветник. Слева к стене примыкает гараж на три машины, из гаража во двор выходит дверь, от которой к дому ведет бетонная дорожка.

В столб калитки вставлена бронзовая табличка, на которой написано: «Элберт С. Алмор, Д. М.[5]».

Пока я стоял, глядя через улицу, из-за угла с урчанием выехал черный «кадиллак», который я уже видел. Притормозив, он начал разворачиваться, чтобы попасть в гараж, но, решив, что моя машина помешает, проехал до конца улицы и развернулся на площадке перед железной решеткой с орнаментом. Медленно вернулся назад и въехал в пустовавшую третью секцию гаража.

Худой человек в темных очках и с медицинским саквояжем в руке пошел по дорожке к дому. На половине пути замедлил шаг и пристально посмотрел на меня. Я подошел к своей машине. Мужчина открыл ключом дверь и снова оглянулся.

Сидя в «крайслере», я курил и подумывал, не стоит ли нанять кого-нибудь для слежки за Лоури. Решил, что пока не стоит.

В окне первого этажа, рядом с боковым входом, в который вошел доктор Алмор, шевельнулись занавески. Их раздвинула худая рука, и я уловил световой блик, отразившийся от очков. Занавески держали раздвинутыми достаточно долго, потом их вновь задернули.

Я посмотрел на дом Лоури. С моего места были видны крашеные деревянные ступени заднего крыльца, по которым можно спуститься и выйти в переулок. Я снова перевел взгляд на дом Алмора, прикидывая, знаком ли Алмор с Лоури, и если да, то насколько близко. Наверное, они знакомы, раз два их дома — единственные во всем квартале — стоят друг против друга. Только вряд ли доктор захочет сообщить мне что-нибудь о Лоури. Пока я наблюдал, занавески снова раздвинулись.

На средней части тройного окна жалюзи не было. За стеклом, скосив в мою сторону внимательный взгляд, насупив худое лицо, стоял доктор Алмор. Я стряхнул пепел с сигареты в окно машины, а он в этот момент резко повернулся и сел за стол. На столе перед мим стоял саквояж с двойными ручками. Сидя в застывшей позе, Алмор забарабанил по столу пальцами. Вот рука потянулась к телефону, коснулась его, но снова вернулась в прежнее положение. Алмор закурил сигарету, яростно помахал спичкой, затем вернулся к окну и опять пристально уставился на меня.

Если все это и представляло какой-то интерес, то только потому, что Алмор был врачом, а врачи, как правило, самые нелюбопытные люди на свете. Еще в бытность интернами[6] они успевают выслушать такое количество чужих секретов, что их хватает на всю оставшуюся жизнь. А вот моей персоной Алмор, похоже, заинтересовался. И даже больше, чем заинтересовался, — он забеспокоился.

Я уже протянул было руку, чтобы повернуть ключ зажигания, но тут распахнулась входная дверь в доме Лоури; я опустил руку и снова откинулся назад. Лоури энергично зашагал по дорожке, бросил взгляд вдоль улицы и повернул к гаражу. Одет он был так же. На руке висели мохнатое полотенце и подстилка. Я услышал, как поднялись ворота Гаража, как открылась и захлопнулась дверца машины, потом заскрежетал и зачихал заводящийся двигатель. Выпустив из выхлопной трубы облачко газов, машина выехала на дорогу. Небольшой красивый автомобиль синего цвета; откидной верх опущен, а над ним слегка возвышается блестящая голова Лоури. Сейчас на нем были аккуратные солнцезащитные очки с очень широкими белыми дужками. Автомобиль проехал квартал и исчез за поворотом.

Ничего особенного. Просто мистер Кристофер Лоури отправился на берег широкого Тихого океана поваляться на песочке, погреться на солнышке и покрасоваться перед девочками.

Я снова сосредоточил внимание на докторе Алморе. Теперь он сидел у телефона, но не говорил, а только держал трубку у уха, курил и чего-то ждал. Потом подался вперед, как делают, когда в трубке раздается голос, выслушал, положил трубку и записал что-то на листке бумаги. Затем на столе появилась тяжелая книга с желтым обрезом; раскрыл он ее где-то посередине. За это время всего лишь раз взглянул из окна на мой «крайслер». Найдя нужное место, доктор склонился над книгой, и над страницами повисли небольшие кольца дыма. Алмор записал что-то еще, отложил книгу и снова взялся за телефон. Набрал номер, торопливо заговорил, кивая головой и жестикулируя в воздухе сигаретой.

Закончил разговор и повесил трубку. Откинулся назад и погрузился в раздумье, уставившись в стол, но не забывая каждые полминуты поглядывать в окно. Он чего-то ждал, и я ждал вместе с ним, хотя ждать мне было нечего. Врачи многим звонят и беседуют со множеством людей. Врачи выглядывают из окон, хмурятся, проявляют беспокойство, случаются у врачей свои проблемы, и тогда они нервничают. Врачи, в сущности, такие же люди, что и все мы.

Но в том, как вел себя этот врач, была какая-то особенность, которая меня и заинтересовала. Я посмотрел на часы, подумал, что сейчас самое время перекусить, но с места не сдвинулся, а закурил еще одну сигарету.

Прошло еще минут пять. Из-за поворота на большой скорости выехал зеленый автомобиль-седан. Резко, так, что завибрировала высокая радиоантенна, затормозил перед домом доктора. Из машины вышел блондин с засаленными волосами и направился к входной двери. Позвонил и нагнулся, чтобы зажечь спичку о ступеньку. Повернул голову и скосил глаза на мою машину.

Дверь открылась, и мужчина зашел в дом. Чья-то невидимая рука задернула занавески на окне кабинета доктора Алмора. Я сидел, продолжая пялиться на затененное окно. Время шло.

Дверь снова открылась, крупный мужчина вразвалочку сошел с крыльца и вышел через калитку. Отбросив подальше сигаретный окурок, взъерошил волосы. Передернулся, ущипнул себя за кончик подбородка и наискосок начал переходить улицу.

В тишине гулко раздавались его неторопливые шаги. Занавески на окне доктора вновь раздвинулись. Алмор, приготовившись наблюдать, застыл у окна. В окошке моего автомобиля рядом с моим локтем возникла большая веснушчатая рука. Над ней нависло широкое лицо с глубокими складками. Глаза на лице были голубые, с металлическим оттенком. Твердо взглянув на меня, мужчина заговорил глубоким резким голосом:

— Ждете кого-нибудь?

— Не знаю, — ответил я. — А что, похоже?

— Вопросы буду задавать я.

Я ухмыльнулся.

— Будь я проклят, вот в чем разгадка этой пантомимы.

— Какой еще пантомимы? — Мужчина недружелюбно смотрел на меня ровным тяжелым взглядом голубых глаз.

Я ткнул сигаретой через улицу.

— Нервная Нелли у телефона. Наверняка предварительно узнал мое имя через автоклуб, разыскал его в городском справочнике, а потом вызвал полицию. Только в чем, собственно, дело?

— Предъявите свои водительские права.

В ответ я посмотрел на него его же собственным взглядом. Это нетрудно.

— Ваши ребята всегда включают сирену и грубо себя ведут только для того, чтобы установить личность?

— Если я поведу себя грубо, ты, парень, не обрадуешься.

Я подался вперед, повернул ключ зажигания и нажал на стартер. Двигатель завелся и заработал на холостых оборотах.

— Выключи мотор, — свирепо рявкнул мужчина и поставил ногу на подножку машины.

Я выключил двигатель, откинулся на сиденье и посмотрел на него.

— Ты что, черт подери, — прорычал он, — хочешь, чтобы я тебя из машины вытащил и о мостовую приложил?

Я достал бумажник и вручил ему права. Он вынул из целлулоидного футляра мои водительские права, потом перевернул их и увидел фотокопию моей лицензии. С презрением вернул все мне. Рука мужчины исчезла и появилась снова с желто-синим полицейским жетоном.

— Дегармо, детектив-лейтенант, — представился он своим тяжелым звериным голосом.

— Рад познакомиться, лейтенант.

— Ладно. А теперь объясните, почему вы ведете наблюдение за домом Алмора.

Я не веду, как вы выразились, наблюдения за домом Алмора, лейтенант. Я знать не знаю доктора Алмора и не вижу никакой причины вести наблюдение за его домом.

Дегармо повернул голову и сплюнул. Что-то часто сегодня попадаются мне плюющиеся ребята.

— А что же тогда вы тут делаете? Мы здесь зевак не любим. У нас в городе их нет.

— В самом деле?

— Ну да, в самом деле. Так отвечайте. А то можем проехаться в участок, где под ярким светом придется во всем признаться.

Я не ответил.

— Это ее люди тебя наняли? — неожиданно спросил он.

Я покачал головой.

— Тут один такой тоже все ошивался, да только он плохо кончил. Вот так-то, дорогуша.

— Бьюсь об заклад, это интересно, — сказал я. — Если бы только я еще и понял чего-нибудь. Что он тут делал?

— Пробовал поцапаться с доктором, — не очень уверенно произнес полицейский.

— Жаль, я не знаю, как это делается, — сказал я. — Но с виду этого человека легко укусить.

— Разговор в таком духе ни к чему не приведет, — предупредил он.

— Ладно, — сказал я. — Тогда скажу по-другому. Я не знаком с доктором Алмором, никогда о нем не слышал, да и слышать не хочу. А сюда я приехал навестить друга и полюбоваться окрестностями. Если я и делаю что-то сверх этого, вас это совершенно не касается. А если и такое объяснение вас не устраивает, то можете поехать в участок и доложить обо всем дежурному.

Лейтенант тяжело двинул ногой по подножке машины и посмотрел на меня с сомнением.

— Это правда? — медленно спросил он.

— Сущая.

— Черт, какой-то чокнутый, — внезапно сказал он и оглянулся. — Надо бы тебя доктору показать. — Он безрадостно хохотнул. Убрал ногу с подножки и взъерошил свои похожие на проволоку волосы.

— Давай езжай, — сказал он. — Держись подальше от наших мест, тогда и врагов у тебя не будет.

Я снова нажал на стартер. Когда двигатель завелся, спросил:

— А как там Эл Норгард?

Он уставился на меня.

— Ты знаешь Эла?

— Да. Мы с ним пару лет назад занимались одним, делом, тогда еще начальником полиции был Вэкс.

— Эл теперь в военной полиции. Эх, хотел бы я быть на его месте, — с горечью произнес лейтенант. Зашагал прочь и вдруг резко обернулся на каблуках. — Ну, давай, поехал, пока я не передумал, — крикнул он.

Тяжелой поступью перешел улицу и опять вошел в калитку к доктору Алмору. Я выжал сцепление и поехал. По дороге в город прислушивался к своим мыслям. Они судорожно двигались взад-вперед, словно нервные руки доктора Алмора, дергающие занавески.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я съел ланч и заехал в свою контору в Кэхуенга-билдинг посмотреть, нет ли какой корреспонденции.

Из конторы я позвонил Кингсли.

— Я встретился с Лоури, — сказал я. — Он наговорил мне столько гадостей, что его трудно заподозрить в неискренности. Я попробовал слегка его раздразнить, но из этого ничего не вышло. Все-таки я по-прежнему склоняюсь к мысли, что с вашей женой они поссорились и расстались, но он все же пытался наладить с ней отношения.

— Тогда он должен знать, где она, — сказал Кингсли.

— Может быть, и знает, но это вовсе не обязательно. Кстати, на той улице, где живет Лоури, со мной произошла довольно любопытная история. Там всего два дома. Второй принадлежит некоему доктору Алмору. — Я вкратце рассказал Кингсли о случившемся со мной эпизоде.

Какое-то время на другом конце провода было тихо, потом Кингсли сказал:

— Доктор Элберт Алмор?

— Да.

— Он иногда лечил Кристал. Несколько раз приходил к нам домой, когда она… ну, принимала лишнего. Мне показалось, что он чересчур усердствует со своим шприцем. Его жена… погодите-ка, что же случилось с его женой? А, да, она покончила самоубийством.

— Когда? — спросил я.

— Не помню. Уже давно. Я с ним никогда не общался вне дома. Что вы теперь собираетесь предпринять?

Я ответил, что собираюсь съездить на озеро Пьюма, вот только не знаю, не поздновато ли сегодня отправляться в дорогу.

Кингсли сказал, что времени мне хватит и что в горах темнеет на час позже.

— Отлично, — сказал я и повесил трубку.

5

Сан-Бернадино жарился в лучах полуденного солнца. Воздух был так горяч, что язык у меня, казалось, покрылся волдырями. Задыхаясь от жары, я проехал город, довольно долго простоял за пинтой[7] спиртного, которую купил на тот случай, если соберусь падать в обморок прежде, чем успею добраться до гор, и поехал вверх по крутому подъему в направлении на Крестлайн. Через полторы мили дорога поднялась до уровня пяти тысяч футов, но даже здесь было отнюдь не прохладно. Проехав тридцать миль по горной дороге, я оказался в местечке Бабблинг-Спрингс, окруженном высокими Соснами. Здесь располагался склад лесоматериалов и газонасосная станция, но все равно местечко показалось мне сущим раем. Начиная отсюда и до конца моего пути было прохладно.

С обеих концов дамбы на озере Пьюма стояли вооруженные часовые, еще один торчал посередине. Первый же, к которому я подъехал, заставил меня, прежде чем я въеду на дамбу, закрыть все окна в машине. С обеих сторон параллельно дамбе, на расстоянии от нее футов в сто, дорогу прогулочным катерам преграждали веревки с подвязанными к ним поплавками. Кроме этих деталей, война, похоже, никак не сказалась на озере Пьюма.

Голубую гладь бороздили байдарки и лодки с подвесными моторами; поднимая огромные облака водяных брызг, лихо, словно подвыпившие гуляки, носились быстроходные катера, на глазах уменьшаясь в размерах до величины десятицентовой монетки; сидящие в них женщины верещали и хлопали ладошками по воде. На волнах от моторок тряслись любители рыбной ловли: заплатив по два доллара за лицензию, они теперь пытались окупить хоть цент, выуживая рыбью мелочь.

Пробежав вдоль отвесных гранитных круч, дорога спустилась в луга, поросшие жесткой травой, среди травы виднелись отцветающие дикие ирисы, белые и лиловые люпины, цветы живучки, водосбора, болотной мяты и ястребинки. Высокие желтые сосны упирались верхушками в голубое небо. Дорога снова вышла к озеру, и местность заполнили широкобедрые женщины в цветастых брюках, с лентами, в деревенских платочках и сандалиях на толстой подошве. Виляя из стороны в сторону, дорогу осторожно пересекали велосипедисты, а время от времени прямо из-под машины вспархивали встревоженные птицы.

За милю от поселка от шоссе ответвлялась другая дорога, поуже. Грубая фанерная табличка над шоссейным щитом гласила: «Малое Оленье озеро. 1 ¾ мили». Я свернул. По склонам громоздились уединенные домики, через милю они исчезли. Вскоре от этой дороги отделилась еще одна, совсем уж узкая. На фанерной табличке было написано: «Малое Оленье озеро. Частная дорога. Проезд запрещен». Я повернул свой «крайслер» на эту дорогу и с милю осторожно петлял в безмолвном лабиринте из огромных гранитных глыб, черных дубов, железных деревьев и зарослей толокнянки. На дереве пискнула голубая сойка, а белка издала в мой адрес ворчливый звук и сердито ударила по сосновой шишке, зажатой в лапке. Дятел в яркой красной шапочке перестал долбить клювом по стволу и посмотрел на меня одним глазом-бусинкой, потом ловко спрятался за ствол и уставился на меня другим. Я подъехал к решетчатым воротам с еще одной предупредительной табличкой.

За воротами дорога еще с две сотни ярдов петляла между деревьями, и внезапно передо мной открылся вид на маленькое озеро овальной формы, лежавшее в обрамлении деревьев, скал и диких трав словно капля росы, упавшая в скрученный лист. У ближнего края озеро перегораживала бетонная дамба с веревочным ограждением и старым мельничным колесом. Неподалеку стоял небольшой дом из неошкуренных еловых бревен.

С противоположной стороны озера, далеко от дороги, но у самого края дамбы над водой нависал огромный коттедж из красного дерева, за ним, на удалении друг от друга, стояли еще два коттеджа. Все коттеджи были заперты, молчаливы, с опущенными на окнах шторами. В большом коттедже были светло-оранжевые венецианские жалюзи и двенадцатистворчатое окно, выходящее на озеро.

На дальнем от дамбы конце озера возвышалось нечто, напоминающее небольшой причал с павильоном. На покоробленной фанерной табличке над павильоном было намазано большими белыми буквами: «Лагерь Килкаре»! Не в силах уловить в увиденном какой-либо смысл, я вышел из машины и пошел к ближайшему дому. Где-то позади дома глухо стучал топор.

Я забарабанил в дверь. Стук топора прекратился. Откуда-то раздался человеческий голос. Я присел на валун и закурил сигарету. Из-за угла дома послышались неровные шаги, и появился мужчина с суровым лицом и смуглой кожей. В руке он нес топор.

Плотно сложен, среднего роста, когда идет, прихрамывает, чуть отбрасывая при каждом шаге правую ногу и описывая ею в воздухе небольшую дугу. Небритый подбородок землистого цвета, голубые глаза, седые, давно не стриженные волосы, завивающиеся над ушами. Одет в грубые синие брюки из хлопка, синяя рубашка расстегнута на загорелой мускулистой шее. В углу рта торчит сигарета. Голос резкий и непроницаемый, как у горожанина.

— Да?

— Мистер Билл Чесс?

— Я.

Я поднялся, вынул из кармана сопроводительную записку Кингсли и протянул ему. Он покосился на записку, тяжело прошагал в дом и вернулся в водруженных на нос очках. Внимательно прочел записку раз, потом другой. Убрал ее в карман рубашки, застегнул его на пуговицу и подал мне руку.

— Рад с вами познакомиться, мистер Марло.

Мы обменялись рукопожатием. Ладонь у Чесса была словно рашпиль.

— Хотите, значит, осмотреть коттедж Кингсли? С удовольствием вам его покажу. Скажите, ради Христа, а может, он его продавать надумал? — Чесс пристально посмотрел на меня и ткнул большим пальцем в сторону озера.

— Может быть, и надумал, — сказал я. — Все продается в Калифорнии.

— Неужто и вправду? Вот эта штука из красного дерева — по он самый и есть. Внутри отделан сучковатой сосной, крыша наборная, фундамент каменный, веранда, ванна, везде венецианские жалюзи, большой камин, большие спальни с масляной печкой — как раз то, что нужно весной и осенью, кухонная плита комбинированная — и под дрова, и под газ. Все по первому классу. Стоит тысяч восемь, а для горного коттеджа это немало. И на холме еще собственный источник воды.

— А электричество, телефон? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Электричество — само собой. Телефона нет. Сейчас его не поставишь, а поставишь, так кучу денег ухлопаешь, чтобы сюда линию протянуть.

Своими твердыми голубыми глазами Билл Чесс смотрел на меня, я — на него. Несмотря на заматерелую внешность, он походил на пьяницу. Блестящая толстая кожа, слишком заметные вены, в глазах яркие искры.

— Сейчас здесь живет кто-нибудь? — спросил я.

— Нет. Миссис Кингсли уехала несколько недель назад. Наверное, со дня на день вернется. А он разве не сказал?

Я изобразил удивление.

— Да? Неужели этот коттедж ей нравится?

Чесс нахмурился, потом откинул голову и разразился смехом. Взрывы хохота напоминали выхлопы тракторного мотора. Лесная тишина разлетелась на куски.

— Господи, ну и шутник! — проговорил он, задыхаясь от смеха. — Нравится ли ей… — Чесс хохотнул еще раз, а потом плотно, как капкан, захлопнул рот. — Еще бы, коттедж-то отличный, — сказал он, внимательно меня оглядывая.

— И кровати удобные? — спросил я.

Чесс подался вперед и ухмыльнулся.

— А рожу тебе не расквасить? — спросил он.

Я уставился на него, раскрыв рот.

— Что-то я не понял, — сказал я. — На что это вы обиделись?

— Откуда мне знать, какие там кровати, — огрызнулся Билл Чесс, наклоняясь немного вперед, так, чтобы можно было легко достать меня тяжелой правой, если дело дойдет до этого.

— Не знаю, чего здесь такого, — заметил я. — Но я не настаиваю. Я и сам могу посмотреть.

— Ну да, — ожесточенно проговорил он. — Думаешь, я ищейку не учую, столкнувшись с ней нос к носу? Хрен тебе, приятель. И Кингсли твоему тоже. Нанял, значит, легавого, чтобы посмотреть, не ношу ли я его пижаму, так? Знаешь что, парень, может, нога у меня не гнется, и все такое, но женщины, которых я…

Я вытянул руку, понадеявшись что он не оторвет ее и не вышвырнет в озеро.

— Ваша прозорливость вам изменила, — сказал я. — Я приехал не затем, чтобы наводить справки о вашей личной жизни. И миссис Кингсли ни разу в жизни не видел… А до сегодняшнего дня даже с ним самим знаком не был. Что это, черт побери, с вами произошло?

Чесс опустил глаза и тыльной стороной ладони злобно потер рот, словно хотел причинить себе боль. Потом поднял руку на уровень глаз, плотно сжал ладонь в кулак, снова раскрыл и уставился на пальцы. Пальцы слегка дрожали.

— Простите, мистер Марло, — медленно проговорил он. — Я тут вчера хватил лишку и похмельем мучаюсь, как семь шведов. Я уже месяц как живу в горах один, от этого даже разговаривать сам с собой начал. Одна история тут со мной приключилась.

— А если выпить? Может, полегчает.

Чесс бросил на меня острый взгляд, глаза блеснули.

— А у вас есть?

Я достал из кармана пинту ржаного виски так, чтобы ему был виден зеленый ярлычок над колпачком.

— Такого я не заслужил, — пробормотал Чесс. — Черт, нет. Подождите, я стаканы принесу. Или, может, зайдем в дом?

— Да нет, мне хорошо здесь. Вид красивый.

Чесс прошел в дом и вернулся с двумя маленькими стаканчиками из-под сыра. Сел на валун рядом со мной; от него пахнуло потом.

Я открыл бутылку и налил ему изрядную дозу, себе — поменьше. Мы чокнулись и выпили. Чесс подержал виски на языке, и бледная улыбка чуть тронула его губы.

— У-у, как раз то, что надо, — сказал он. — И чего это, интересно, я так взбеленился. Тут, наверное, любой от одиночества свихнется. Без людей, без друзей настоящих, без жены. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону: — Особенно без жены.

Я глядел на голубую поверхность озера. У прибрежных скал, плеснув на солнце, плеснулась рыба, и по воде пошли круги. От легкого ветерка верхушки сосен шумели, словно прибой.

— Она меня бросила, — медленно проговорил Чесс. — Месяц назад. Двенадцатого июня, в пятницу. Мне этот день не забыть.

Я напрягся, но не забыл плеснуть виски в его опустевший стакан. Как раз в пятницу двенадцатого июня миссис Кристал Кингсли ждали в городе на званый ужин.

— Только вам это знать ни к чему, — сказал Чесс. Но в его ни цветших голубых глазах сквозило явное до очевидности желание поговорить на эту тему.

— Это, конечно, не мое дело, — сказал я. — Но если вам станет легче…

Чесс резко кивнул.

— Встретятся двое мужчин в парке на скамейке, — проговорил он, — и заговорят о боге. Замечали такое? А вот с лучшим другом о боге говорить никогда не станешь.

— Мне это знакомо, — сказал я.

Чесс сделал глоток и посмотрел на озеро.

— Мюриэл была страшно хорошенькая, — сказал он с нежностью. — Иногда остра была на язычок, но хорошенькая. У нас случилась любовь с первого взгляда. Повстречал я ее в одном заведении в Риверсайд год и три месяца назад. Не такое это заведение, где можно рассчитывать на знакомство с девушкой типа Мюриэл, но так вот получилось. Поженились. Я любил ее. Материально я обеспечен. Но слишком большим гадом оказался, чтобы со мной можно было ужиться.

Чтобы Чесс не забыл о моем присутствии, я слегка пошевелился, но говорить ничего не стал, боясь, что он собьется с мысли. К своему стакану я так и не притронулся. Вообще-то я не прочь выпить, но не в тот момент, когда передо мной изливают душу.

— Но ведь вы знаете, как это случается в семейной жизни, почти у всех случается, — печально продолжал Чесс. — Через какое-то время мне как самому обычному, не очень добродетельному мужику захотелось других ощущений. Чего-нибудь новенького. Может, все это гадко, да только так вот почему-то происходит.

Чесс посмотрел на меня, и я подтвердил, что понял его мысль.

Он опрокинул второй стакан. Я передал ему бутылку. Вверх по сосне, с ветки на ветку, ни на секунду не останавливаясь, запрыгала голубая сойка.

— Да, — вздохнул Чесс. — Все, кто в деревне живет, полудурки какие-то, и я таким же становлюсь. Хорошо здесь устроился, за жилье платить не надо, каждый месяц — большая пенсия, половина денег — в военных облигациях. Женат на такой прелестной блондинке, лучше которой себе и представить нельзя, а вот повел себя как последний болван. Сам ведь пошел на такое. — И Чесс показал на коттедж из красного дерева на той стороне озера. Лучи заходящего солнца окрасили стены коттеджа в цвет бычьей крови. — Прямо здесь, с этой смазливой шлюхой, которая для меня ну ни черта не значит. Господи, какой же дубиной надо быть!

Чесс выпил третий стакан и поставил бутылку на камень. Нащупал в нагрудном кармане сигарету, зажег спичку о ноготь большого пальца и жадно затянулся. Я дышал раскрытым ртом, тихо, словно взломщик за занавеской.

— Черт, — сказал Чесс. — Думаете, раз я в госпитале побывал, так теперь уж и из дома никуда не уйду, и характер у меня изменится. Не тут-то было. Она тоже блондинка, как и Мюриэл, роста примерно того же, фигура похожа, даже цвет глаз почти одинаковый. Но, братец, какие же они все-таки разные! Хорошенькая, не спорю, но не так чтобы лучше Мюриэл, а по мне так раза в два хуже. В общем, раз утром жгу я мусор на той стороне, одним словом, занимаюсь себе своим делом. А она выходит из коттеджа с заднего входа, сама в пижамке такой тоненькой, аж сиськи просвечивают. И говорит своим паскудным голоском, эдак с ленцой: «Выпей, Билл. Не стоит так много работать в такое прекрасное утро». А выпить-то я люблю. Ну, иду к двери на кухню, выпиваю стаканчик. Потом еще и еще, и вот смотрю, я уже в доме. И чем я ближе к ней становлюсь, тем глаза у нее делаются похотливее.

Чесс замолчал и вперился в меня тяжелым, неподвижным взглядом.

— Вы спросили меня, удобные ли здесь кровати, вот я и осерчал. Вы-то ничего такого в виду не имели. Просто мне это напомнило кое о чем. Да, кровать у нее удобная.

Чесс замолк, последние его слова повисли в воздухе. И настала тишина. Он наклонился, чтобы взять с камня бутылку, и замер, глядя на нее. Казалось, мысленно он борется с ней. Как водится, победило виски. Чесс долго и жадно глотал из горлышка, а потом плотно завинтил колпачок, словно теперь это имело какой-нибудь смысл. Подобрал с земли камушек и швырнул в воду.

— Возвращаюсь я через дамбу, — медленно заговорил он уже пьяным голосом. — Все нипочем. Мол, как-нибудь выпутаюсь. Мы, мужики, иногда в таких вещах очень сильно заблуждаемся, верно? Выпутался вот. Слышу, Мюриэл говорит мне что-то, а сама при этом даже голоса не повышает. А говорит такое, что и представить себе невозможно. Да, выпутался.

— И она от вас уехала, — сказал я, когда Чесс умолк.

— В тот же день. Меня даже дома не было. Таким я себя подлецом почувствовал, что протрезвел враз. Залез в свой «форд» и поехал на северный берег, засел там с двумя такими же, как я, идиотами. И ничего хорошего из этого не вышло. Уже под утро, часа в четыре, вернулся домой, а Мюриэл нет, собрала вещички и уехала, и осталось от нее — записка на шкафу да запах крема на подушке.

Чесс вытащил из старого потертого бумажника листок бумаги с потрепанными краями и протянул мне. На разлинованном листе из тетрадки карандашом было написано:

«Прости, Билл, но лучше умереть, чем оставаться жить с тобой. Мюриэл».

Я вернул записку и спросил, кивнув на противоположный берег:

— Ну а там что?

Чесс поднял плоский камушек и хотел бросить его так, чтобы он запрыгал по воде, но так у него не получилось.

— Там ничего, — сказал он. — Собрала вещи и уехала тем же вечером. Я ее с тех пор не видел, да и видеть не хочу. За весь месяц от Мюриэл ни строчки не было. Представить себе не могу, где она. Может, с каким-нибудь другим парнем. Надеюсь, он будет лучше с ней обращаться, чем я.

Чесс поднялся, вынул из кармана связку ключей и тряхнул ею.

— Ну так если хотите посмотреть коттедж Кингсли, то давайте сходим. И спасибо, что выслушали эту историю. И за выпивку спасибо. Вот. — Он протянул мне жалкие остатки моей пинты.

6

Мы спустились к воде и ступили на узкую дамбу. Держась за веревочное ограждение, натянутое между железными столбиками, Чесс вышагивал впереди, резко выбрасывая вперед свою негнущуюся ногу. В одном месте вода, лениво побулькивая, перекатывалась через бетон.

— Утром спущу немного через колесо, — не оборачиваясь, сказал Чесс. — Больше эта хреновина ни на что не годится. Это все киношники понастроили тут три года назад. Снимали какую-то картину. Вон причал на том берегу — тоже их работа. Большую часть — из того, что они понастроили, разобрали и увезли, а причал и мельничное колесо Кингсли попросил оставить. Вроде как это придает месту колорит.

Вслед за Чессом по массивным деревянным ступеням я поднялся на веранду коттеджа Кингсли. Билл отпер дверь, и мы шагнули в тепло и тишину. Внутри было почти жарко. Свет, проходя через решетчатые жалюзи, падал на пол узкими полосками. Гостиная оказалась приветливой и просторной, на полу — индийские ковры, мягкая дачная мебель отделана металлическими полосками, занавески из ситца, пол из грубых некрашеных досок, множество светильников, в углу — встроенный бар с круглыми табуретками. Комната опрятная, чистая, не похоже, что покидали ее в спешке.

Мы осмотрели спальни. В обеих стоят одинаковые кровати, а в одной еще и большая двуспальная, покрытая кремовым покрывалом с вышитым по нему шерстяными нитками узором. Билл пояснил, что эта спальня хозяина. Туалетный столик из покрытого лаком дерева уставлен туалетными принадлежностями и косметикой. На двух баночках с кремом — витиеватая марка компании «Гиллерлейн». Одну стену комнаты сплошь занимают встроенные шкафы с раздвижными дверцами. Отодвинув одну, я заглянул внутрь. Шкаф до отказа был набит летней женской одеждой.

Пока я копался в шкафу, Билл Чесс следил за мной с угрюмым видом. Я закрыл дверцу и выдвинул снизу глубокий ящик для обуви. Там было по меньшей мере полдюжины пар туфель, на вид совершенно новых. Я задвинул ящик и выпрямился.

Прямо передо мной, выставив вперед подбородок и уперев I руки в бока, возвышался Билл Чесс.

— С чего это вам понадобилось рыться в дамских вещах? — спросил он грозным голосом.

— Есть на то причины, — сказал я. — Например, такая: миссис Кингсли домой не вернулась. Муж ее больше не видел. И где она, он не знает.

Чесс разжал кулаки и опустил руки вдоль тела.

— Сыщик, так и есть, — прорычал он. — Первое ощущение — самое верное. Всегда я так говорил. А я-то перед ним разоткровенничался, олух ушастый!

— Я умею ценить откровенность, — сказал я и прошел мимо него на кухню.

Большая зеленая с белым газовая плита, раковина, отделанная лакированной сосной, на хозяйственной веранде — автоматический титан для воды, из кухни — вход в столовую со множеством окон. Полки заставлены расписными тарелками, стаканами, оловянной посудой.

Всюду образцовый порядок. В сушилке нет ни грязных чашек, ни тарелок, нигде не видно ни стаканов, ни пустых бутылок. Муравьи не ползают, мухи не летают. Может быть, миссис Кингсли и вела беспорядочный образ жизни, но, уезжая отсюда, о порядке она позаботилась.

Через гостиную я вышел на веранду и подождал, пока Чесс запрет дверь. Когда наконец он повернул ко мне свою мрачную физиономию, я сказал:

— На откровенность я вас не вызывал. Но и потом не останавливал. Кингсли вовсе не обязательно знать о том, что его жена к вам приставала. Если, конечно, за этим не кроется ничего более серьезного.

— Да пошли вы к черту, — огрызнулся Чесс, сохраняя хмурую мину.

— Ладно, пойду. А не могло случиться так, что ваша жена и жена Кингсли уехали вместе?

— Не понял, — сказал Чесс.

— Пока вы ходили заливать горе, они вполне могли и поссориться, и помириться, и поплакаться друг другу в жилетку. А потом миссис Кингсли могла увезти вашу жену. Ведь у нее было какое-то средство передвижения?

Версия была довольно наивная, но Чесс воспринял ее со всей серьезностью.

— Нет. Мюриэл никому в жилетку не плакалась. Слезы — это не для нее. А если бы ей и захотелось всплакнуть у кого-нибудь на плече, так не у этой же алкоголички. А что до машины, так у нее свой «форд». В моем ей ездить было не просто, там управление сделано под мою ногу.

— Да это у меня просто мысль мелькнула, — сказал я.

— Если еще какие мысли мелькнут, высказывайте их вслух, — сказал Чесс.

— Что-то вы слишком чувствительны для человека, готового раскрыть душу перед каждым встречным, — заметил я.

Он сделал шаг в мою сторону.

— А ты хочешь этим воспользоваться?

— Слушай, друг, — сказал я. — Сдается мне, что на самом деле ты отличный мужик. Не хотел бы мне немного помочь?

С минуту Чесс тяжело дышал, потом разжал кулаки и беспомощно опустил руки.

— Черт, да что же это со мной сегодня, — вздохнул он. — Хочешь, обратно пойдем вокруг озера?

— Конечно, если тебе нога позволит.

— До сих пор не жаловался.

И мы снова по-дружески зашагали рядом. Примерно на половине пути к дальней оконечности озера на скалистом основании стоял еще один коттедж. Третий был выстроен вдалеке от воды, на почти горизонтальном участке земли. Оба коттеджа были заперты и выглядели необитаемыми.

Через минуту-другую Билл сказал:

— Что, эта пигалица и вправду сбежала?

— Судя по всему, да.

— А ты как, Настоящий сыщик или так, частный?

— Частный.

— Она с каким-нибудь мужиком сбежала?

— Думаю, это не исключено.

— Наверняка с мужиком. Точно. Кингсли мог бы и сам об этом догадаться. Дружков у нее было полно.

— И здесь тоже бывали?

Он мне не ответил.

— А не было среди них одного по фамилии Лоури?

— Почем мне знать, — хмыкнул Чесс.

— Теперь это не тайна, — сказал я. — Она отправила из Эль-Пасо телеграмму, что уезжает вместе с Лоури в Мексику. — Я вынул телеграмму из, кармана и протянул Чессу. Он остановился и вытащил из нагрудного кармана очки. Вернул телеграмму мне, спрятал очки и уставился на голубую воду.

— Это в обмен на твои признания, — сказал я.

— Лоури был здесь один раз, — медленно произнес он.

— Он признался, что виделся с ней пару месяцев назад, может быть, как раз здесь, в горах. Но он говорит, что с тех пор ее не видел. Мы не знаем, можно ли ему доверять. С одной стороны, можно, а с другой — не очень-то.

— Стало быть, сейчас она не с ним?

— Он говорит, что нет.

— Сомневаюсь, чтобы она стала беспокоиться по таким пустякам, как замужество, — рассудительно сказал Чесс. — Вот провести месяц где-нибудь во Флориде — это было бы в ее вкусе.

— Но ничего определенного ты сказать не можешь? Как она уезжала, ты не видел?

— Нет, — сказал он. — А если бы чего и знал, навряд ли бы сказал. Я хоть и подлец, но не до такой же степени.

— Ладно, и на том спасибо, — сказал я.

— Я в твоей благодарности не нуждаюсь, — буркнул Чесс.

Мы были уже у края озера. Я обогнал Чесса и вышел к маленькому причалу. Облокотился на деревянное ограждение и стал рассматривать сооружение, напоминающее летнюю беседку: две стенки, расположенные под прямым углом друг к другу. По верхнему краю стенку окаймляла деревянная панель, изображавшая крышу. Сзади подошел Билл Чесс и оперся на ограждение рядом со мной.

— Зря я поблагодарил тебя за выпивку, — сказал он.

— Ага. Рыба в озере есть?

— Хитрющие старые форелины. И все. Я-то сам не особо рыбачу. Неохота возиться. Извини, что-то я опять нахамил.

Я улыбнулся и перевесился через ограждение, глядя в глубь неподвижной воды. Если смотреть прямо в воду, она кажется зеленой. В глубине что-то шевельнулось и мелькнула зеленоватая тень.

— Это Дедушка, — сказал Чесс. — Посмотри, какой здоровый, сукин сын. И не стыдно ему, так разжирел.

Под водой вырисовывалось что-то похожее на настил. Я не мог понять, что это такое, и спросил Чесса.

— До того, как поставили плотину, там был причал для лодок. А потом из-за плотины вода поднялась, и старый причал ушел на шесть футов под воду.

Истрепанной веревкой к причалу была привязана лодка-плоскодонка. Она лежала на воде почти без движения. Воздух был чист и неподвижен, светило солнце, и все вокруг было наполнено спокойствием, какого никогда не ощутишь в городе. Я мог бы стоять здесь часами, если бы только имел право забыть про Дерека Кингсли, его жену и ее приятелей.

Я ощутил толчок в бок и услышал голос Чесса, прозвучавший как раскат горного грома. Чесс сказал:

— Посмотри!

Его жесткие пальцы так впились в мою руку, что я чуть не застонал. Глядя прямо вниз, Чесс всем телом навалился на ограждение, лицо его побледнело под загаром. Я тоже уставился на воду.

Из темноты, из-под края зеленого притопленного деревянного настила, что-то появилось, качнулось и опять скрылось из поля зрения.

Что-то чрезвычайно похожее на человеческую руку.

Билл Чесс резко выпрямился. Повернулся и, не произнося ни звука, пошел с причала. Склонился над грудой камней и принялся ее ворочать. Было слышно его тяжелое дыхание. Билл выворотил один камень, поднял его на грудь и зашагал с ним по причалу. Камень весил фунтов сто, не меньше. Мышцы на шее Чесса вздулись под загорелой кожей, как веревки. Сквозь плотно сжатые зубы со свистом вырывался воздух.

Дойдя до конца причала, Чесс встал поустойчивее и поднял камень вверх. На секунду застыл, на глаз прикидывая расстояние. Изо рта вылетел какой-то страдальческий звук, тело резко склонилось над задрожавшим ограждением, и тяжелый камень полетел в воду.

Нас обдало брызгами. Камень попал прямо в то место с краю притопленного настила, из-под которого то появлялось, то исчезало то самое нечто.

Поверхность озера вспенилась, по воде побежали круги, наконец послышался запоздалый звук треснувшего под водой дерева. Вдруг из-под воды выскочила старая гнилая доска, взмыла над поверхностью, шлепнулась и поплыла по воде.

Вода успокоилась. В глубине ее что-то шевельнулось. Что-то большое, черное и бесформенное, необычайно вяло и медленно, вращаясь, начало подниматься к поверхности. Я разглядел набухшую шерстяную ткань, кожаную куртку чернее чернил, широкие брюки. Разглядел туфли, а между ними и краем брюк — какое-то отвратительное вздутие. Увидел локон русых волос, на мгновение распрямившийся по поверхности, а потом опять свернувшийся.

То, что поднималось, перевернулось в воде еще раз — и показалась одутловатая рука, похожая на руку уродца. Потом показалось лицо. Распухшее, мясистое, бесформенное, без глаз, безо рта. Серая тестообразная плоть, кошмар с человеческими волосами.

На том месте, что когда-то было шеей, виднелось врезавшееся в кожу ожерелье из крупных, грубо обработанных зеленых камней; между камнями поблескивало что-то похожее на цепочку.

Билл Чесс с такой силой впился в ограждение, что у него побелели суставы пальцев.

— Мюриэл! — прохрипел он. — Боже правый, это же Мюриэл!

7

Через окно этого деревянного здания виден край стойки, заваленной пыльными папками. На застекленной двери облупившиеся черные надписи: «Начальник полиции. Начальник пожарной охраны. Городской констебль. Торговая палата» В нижнем углу к стеклу приклеена карточка ЮСО[8] и эмблема Красного Креста.

Я вошел. В одном углу стоит пузатая печка, в другом, рядом со стойкой, — письменный стол с откидной крышкой. На стене висит огромная голубая карта округа, рядом — вешалка с четырьмя крючками, на одном из которых висит обшарпанный, залатанный дождевик. На стойке по соседству с пыльными папками покоятся обыкновенная потрескавшаяся ручка, грязная промокашка и заляпанный пузырек высохших чернил. Стена над столом испещрена номерами телефонов. Цифры кривые, словно выведенные детской рукой, но написаны основательно, так просто их не сотрешь.

За столом на деревянном стуле сидит мужчина, ноги стоят вдоль плоских досок словно на лыжах. Справа от мужчины — плевательница таких размеров, что в ней можно было бы уместить свернутый кольцами брандспойт. На затылке мужчины сидит шляпа-стетсон, вся в пятнах от пота, безволосые руки удобно сложены на животе чуть выше пояса стираных-перестиранных штанов цвета хаки. Рубашка того же цвета, что и штаны, только еще сильнее вылинявшая. Все пуговицы застегнуты до самой толстой шеи, сверху красуется галстук. Волосы у мужчины мышино-коричневые, и лишь виски цвета старого снега. Сидит он большей частью на левом бедре, потому что на правом висит кобура, из которой на полфута высовывается рукоять солидного сорокапятидюймового револьвера. Один луч звезды, которая приколота к груди мужчины с левой стороны, погнут.

У мужчины большие уши, дружелюбные глаза, челюсти что-то медленно пережевывают, и вообще на вид он не опасней белки, только не такой подвижный. Мне он сразу понравился. Опершись о стойку, я посмотрел на него, он посмотрел на меня, кивнул и сплюнул в плевательницу с полпинты табачной слюны. Раздался противный шлепок.

Я закурил сигарету и осмотрелся, ища пепельницу.

— Сбрасывай прямо на пол, сынок, — дружелюбно разрешил крупный мужчина.

— Вы шериф Паттон?

Констебль и исполняющий обязанности шерифа. Представляю здесь закон. Система у нас выборная. Недавно двое довольно неплохих ребят тоже выставили свои кандидатуры, так что я могу и проиграть.

— Никто вас не обойдет, — заверил я. — Потому что вы здорово прославитесь.

— Вот как? — безразлично произнес Паттон и еще раз воспользовался плевательницей.

— Именно так, если только Малое Оленье озеро попадает под нашу юрисдикцию.

— Участок Кингсли? Конечно. Неужто же, сынок, там что-то стряслось?

— В озере мертвая женщина.

Это известие потрясло констебля. Он расцепил руки и почесал за ухом. Поднялся на ноги, взявшись за подлокотники стула и ловко отставив его назад. Встав, он оказался огромным, крепким мужчиной. Полнота не портила общего впечатления.

Я ее знаю?

— Мюриэл Чесс. Вы наверняка ее знаете. Это жена Билла Чесса.

— Конечно, я знаю Билла. — Его голос стал чуть тверже.

— Похоже на самоубийство. Она оставила записку, из которой ясно, что она просто уходит. Но, с другой стороны, это можно понять и как записку самоубийцы. Смотреть на нее не очень-то приятно. Вероятно, тело слишком долго пробыло в воде — около месяца. Таковы обстоятельства.

Паттон почесал за ухом.

— А что это за обстоятельства? — Теперь его глаза изучали мое лицо; медленно, спокойно, но все-таки изучали. Казалось, что бить тревогу констебль не спешит.

— Месяц назад между Чессами произошла ссора. Билл уехал на северный берег озера и отсутствовал несколько часов. Когда он вернулся, жены уже не было. С тех пор он ее не видел.

— Ясно. А ты, сынок, кто будешь?

— Моя фамилия Марло. Я приехал из Лос-Анджелеса, чтобы осмотреть участок Кингсли. Кингсли дал мне для Билла Чесса записку. Мы пошли вдоль озера и вышли на небольшой причал, который построили киношники. Стояли у ограждения, смотрели на воду, и из-под настила, к которому раньше причаливали лодки, показалось что-то похожее на руку. Билл бросил в то место тяжелый камень, и тело всплыло на поверхность.

Паттон смотрел на меня, в лице его не дрогнул ни один мускул.

— Послушайте, шериф, может быть, поедем туда прямо сейчас? Человек там один совсем и чуть с ума не сошел от потрясения.

— У него есть что выпить?

— Когда я уезжал, оставалось совсем немного. У меня была пинта, но за разговором мы почти всю ее выпили.

Паттон подошел к столу с откидной крышкой и отпер ящик. Вынул три или четыре бутылки и посмотрел их на свет.

— Вот пузырек почти полный, — сказал он, похлопав одну бутылку. — «Маунт Вернон». Это его заберет. Власти округа не выделяют мне денег на спиртное для непредвиденных ситуаций, вот и приходится урывать понемногу то здесь, то там. Сам-то я не употребляю. Никогда не понимал людей, которые напиваются.

Паттон сунул бутылку в карман на левом бедре и откинул доску в стойке. С внутренней стороны стеклянной двери прикрепил записку. Когда мы вышли, я глянул на нее. Там было написано: «Буду через двадцать минут».

— Я поеду за доктором Холлисом, — сказал Паттон, — а потом вернусь за тобой. Это твоя машина?

— Да.

— Когда я поеду обратно, ты езжай за мной.

Он залез в машину, оснащенную сиреной, двумя красными фонарями, двумя противотуманными фарами, красной и белой пожарными тарелками, сигнальным рожком на крыше, тремя топорами, двумя мотками толстого каната, а в дополнение ко всему этому — огнетушителем на заднем сиденье, запасными канистрами с бензином, маслом и водой, укрепленными на подножке, а также запасным колесом, привязанным сзади. Из-под обивки сидений торчали клочья грязной ваты, на облупившейся краске лежал слой пыли толщиной в полдюйма.

На ветровом стекле, в левом углу, была прикреплена картонка, на которой заглавными буквами было напечатано:

«ВНИМАНИЕ, ИЗБИРАТЕЛИ! ОСТАВИМ ДЖИМА ПАТТОНА КОНСТЕБЛЕМ. ОН СЛИШКОМ СТАР, ЧТОБЫ ХОДИТЬ НА РАБОТУ».

Паттон развернул машину и помчался по улице, поднимая клубы белой пыли.

8

Остановился он напротив железнодорожного склада перед большим каркасным зданием. Вошел туда и вскоре вернулся с мужчиной, который сел на заднее сиденье, туда, где лежали топор и канаты. Служебная машина проехала мимо меня, я тронулся вслед. Мы выехали на дорогу, запруженную народом, и стали продираться сквозь брюки и шорты, вязаные французские матроски и завязанные узлом цветастые платки, сквозь шишкообразные колени и алые губы. За поселком въехали на пыльный холм и остановились у какого-то дома. Паттон нажал разок на сирену, и на пороге дома появился мужчина в Синем вылинявшем комбинезоне.

— Давай, Энди. Дело есть.

Человек в синем комбинезоне хмуро кивнул и скрылся за дверью. Вышел он в шлеме для львиной охоты серого устричного цвета и занял место за рулем, которое ему уступил Паттон. Мужчине было лет тридцать: темноволосый, стройный, наружность — как у коренного местного обитателя — грязноватая и недокормленная.

Мы двинулись по направлению к Малому Оленьему озеру, и по дороге я наглотался столько пыли, что вполне мог бы выпечь партию пирожков из грязи. У решетчатых ворот Паттон вылез, пропустил машины, и мы поехали дальше. У озера Паттон опять вылез из машины, подошел к воде и посмотрел на небольшой причал. Прямо на настиле, обхватив голову руками, сидел голый Билл Чесс. Рядом с ним на мокрых досках что-то лежало.

— Можно еще немного подъехать, — сказал Паттон.

Мы доехали до дальней оконечности озера, вышли из машин и зашагали по причалу. Билл Чесс не оборачивался. Доктор — угловатый человек с безумными глазами и печальным болезненным лицом — остановился, громко кашлянул в носовой платок и задумчиво его осмотрел.

То, что когда-то было женщиной, лежало сейчас на досках лицом вниз, с веревкой, пропущенной под мышками. Рядом валялась одежда Билла. Свою негнущуюся ногу со шрамом на колене он вытянул перед собой, а другую подтянул к телу и прижался лбом к колену. Когда мы подошли, он не пошевелился, не поднял глаз.

Паттон вытащил из кармана пинтовую бутылку «Маунт Вернон», отвинтил колпачок и подал Чессу.

— Глотни-ка как следует, Билл.

В воздухе стоял ужасный тошнотворный запах. Но ни Билл Чесс, ни Паттон, ни доктор, казалось, этого не замечали. Мужчина по имени Энди принес из машины пыльное коричневое одеяло и накрыл труп. Потом, не сказав ни слова, ушел блевать под сосну.

Билл Чесс сделал большой глоток и сидел, прислонив бутылку к голой согнутой ноге. Потом, не поднимая глаз и ни к кому конкретно не обращаясь, заговорил стылым одеревенелым голосом. Он рассказал о ссоре и о том, что случилось потом, но о причине ссоры умолчал. Миссис Кингсли он не упомянул даже мимоходом. Сказал, что после того как я уехал, он взял веревку, разделся, прыгнул в воду и достал труп. Сначала вытащил его на берег, а потом взвалил на спину и перенес на причал. Зачем — он не знает.

Паттон положил в рот кусок табака и принялся жевать; его спокойные глаза ничего не выражали. Потом он стиснул зубы, наклонился и стащил с трупа одеяло. Осторожно, словно тело могло развалиться на куски, перевернул его. Закатное солнце замерцало на ожерелье из крупных зеленых камней, врезавшихся в кожу. Камни были грубо обработанные, матовые, как мыльный камень или фальшивый нефрит. Две позолоченные цепочки соединялись на концах замочком-орлом, усыпанным блестящими камешками. Паттон разогнул широкую спину и высморкался в светло-коричневый носовой платок.

— Что скажете, док?

— По поводу чего? — проворчал человек с сумасшедшими глазами.

— Причина и время наступления смерти.

— Джим Паттон, не будьте полным идиотом.

— Ничего не можете сказать?

— Глядя на это? О боже правый!

Паттон вздохнул.

— Судя по всему, она утонула, — предположил он. — Но наверняка сказать нельзя. Бывали случаи, когда человека зарежут, или отравят, или еще что-нибудь с ним сделают, а потом бросают в воду, чтобы замести следы.

— И часто у нас такое бывает? — злобно осведомился врач.

— Бог свидетель: единственное убийство, с которым я столкнулся в этих краях, — сказал Паттон, скосив глаза на Билла Чесса, — это убийство старого дядюшки Мичема на северном побережье. У него была лачуга в Шиди Кэниэн, а летом он мыл песок на своем старом золотом прииске в долине недалеко от Белтопа. Была поздняя осень, в округе его давно уже никто не видел, а тут выпало много снега, и крыша его лачуги с одного бока просела. Мы решили, что старик уехал зимовать в долину, никого не предупредив — золотоискатели так часто делают, — и как-то раз поехали, чтобы поправить ему крышу. А старик и не думал спускаться в долину. Он лежал на своей кровати, а в затылке у него торчал колун. Мы так и не смогли выяснить, кто же это сделал. Наверное, кто-то решил, что у старика припрятан мешочек с золотом, которое он намыл летом на прииске.

Паттон задумчиво посмотрел на Энди. Человек в шлеме для львиной охоты ковырял в зубах.

— Мы, конечно, догадывались, кто это сделал, — сказал он. — Гай Поп. Да только он умер от воспаления легких за девять дней до того, как мы нашли труп старика Мичема.

— За одиннадцать дней, — поправил Паттон.

— За девять, — уперся человек в шлеме львиного укротителя.

— Уже, Энди, шесть лет прошло. Ну да пусть будет по-твоему. Только почему ты решил, что это сделал Гай Поп?

— В доме Гая среди пыли мы нашли около трех унций[9] золотых самородков. На участке Гая был только золотой песок. А на участке старика не раз находили самородки.

— Да, вон оно как было, — сказал Паттон и слабо мне улыбнулся. — Как ни старайся, всегда что-нибудь да забудешь.

— Бредни полицейские, — с отвращением пробормотал Билл Чесс. Он натянул на себя штаны и теперь снова сел, чтобы надеть рубашку и башмаки. Одевшись, встал, наклонился за бутылкой, сделал большой глоток и осторожно поставил бутылку на доски. Протянул Паттону волосатые кисти.

— Вот так вы и работаете. Надевай наручники — да и дело с концом, — выкрикнул он.

Словно не замечая Чесса, Паттон подошел к ограждению и посмотрел вниз.

— Странно, что труп оказался в этом месте, — заметил он. — Течения здесь не заметно, а если и есть, то по направлению к плотине.

Билл Чесс опустил руки и спокойно сказал:

— Дурак, она сама это сделала. Мюриэл отлично плавала. Она нырнула, заплыла под настил и там заглотнула воду. Так. И не иначе.

— А я не уверен, Билл, — мягко возразил Паттон. А глаза у него при этом были пустые, как новые тарелки.

Энди покачал головой. Паттон посмотрел на него с лукавой усмешкой.

— Что, Энди, опять будешь препираться?

— Говорю тебе, за девять дней это было. Я сейчас еще раз пересчитал, — угрюмо проговорил человек в шлеме львиного укротителя.

Доктор поднял руки ко рту и отошел. Он кашлял в носовой платок и снова и снова с пристрастием рассматривал его.

Паттон подмигнул мне и сплюнул в воду.

— Давай приступим к делу, Энди.

— Ты никогда не пытался затащить тело под воду на глубину в шесть футов?

— Нет, Энди, врать не буду, не пробовал. А что, нельзя это проделать с помощью веревки?

Энди пожал плечами.

— Если бы воспользовались веревкой, на теле остались бы следы. Если ты так себя выдаешь, то зачем вообще прятать труп?

— Чтобы выиграть время, — сказал Паттон. — Преступнику надо было успеть сделать какие-то дела.

Билл Чесс проворчал что-то и потянулся за виски. Глядя на серьезные лица обитателей гор, я никак не мог понять, о чем все-таки они размышляют.

— Кто-то говорил о записке, — с отсутствующим видом сказал Паттон.

Билл Чесс покопался в бумажнике и достал сложенный листок бумаги. Паттон взял его и медленно прочел.

— Я смотрю, тут нет даты, — заметил он.

Билл Чесс угрюмо покачал головой.

— Нет. Ушла она месяц назад. Двенадцатого июня.

— А до этого она от тебя не уходила?

— Уходила. — Чесс неотрывно глядел на Паттона. — Раз я напился и остался у одной потаскухи. В декабре, как раз перед тем, как выпал первый снег. Ее неделю не было, а потом она вернулась, даже похорошевшая. Сказала, что ей просто надо было на время уехать и что жила она в Лос-Анджелесе у какой-то подружки, с которой раньше работала.

— И как звали ту особу? — спросил Паттон.

— Она не говорила, а я и не спрашивал.

— Ясно. А записку она в тот раз оставила, а, Билл? — мягко поинтересовался Паттон.

— Нет.

— Похоже, записка довольно старая, — сказал Паттон, поднимая ее повыше.

— Я целый месяц таскал ее, — прорычал Чесс. — Кто тебе рассказал, что она и раньше уходила?

— Да я уж и забыл, — сказал Паттон. — Ты ведь знаешь, как это у нас водится. Все все замечают. Это ведь только летом здесь полно приезжих.

Какое-то время все молчали, а потом Паттон проговорил рассеянно:

— Двенадцатого июня, говоришь, она ушла? Вернее, это ты думал, что ушла. Ты говорил, что тогда здесь были хозяева вон тех коттеджей?

Билл Чесс посмотрел на меня, и его лицо снова потемнело.

— Спроси эту ищейку, если он еще не все тебе выложил.

Паттон даже не взглянул на меня. Он смотрел на далекую гряду гор за озером.

— Билл, мистер Марло сказал мне только, что в озере нашли тело твоей жены, и больше ничего, — мягко сказал он. — И еще о том, что ты думал, что Мюриэл уехала, оставив записку, которую ты ему показал. Я думаю, он не сделал ничего плохого, а?

Снова наступила тишина, и Билл Чесс уставился на прикрытый одеялом труп, лежавший в нескольких шагах от него. Сжал кулаки, по щеке покатилась крупная слеза.

— Здесь была миссис Кингсли, — сказал он. — Она уехала в тот же день. В другие коттеджи никто не приезжал. Пэррис и Фаркарс вообще в этом году не приезжали.

Паттон только молча кивнул. В воздухе висела какая-то напряженная недосказанность, словно всем им было известно нечто такое, о чем не было произнесено ни слова.

Потом беспорядочно заговорил Билл Чесс:

— Вы, сучьи дети, забирайте меня! Ведь это я сделал! Я ее утопил. Она была мне жена, и я любил ее. Я подлец, я всегда им был и буду, но все равно я любил ее. Вам наверняка этого не понять. Даже и не старайтесь. Забирайте же меня, черт бы вас подрал!

Никто не произнес ни слова.

Билл Чесс посмотрел на свой огромный загорелый кулак. Зло взмахнул рукой и со всей силы ударил себя по лицу.

— Паршивый сукин сын, — хрипло прошептал он.

Из носа медленно потекла кровь. Чесс стоял перед нами, кровь растекалась по его губам, уголкам рта, подбородку. Струйка медленно поползла по рубашке.

— Я должен отвезти тебя вниз для допроса, — медленно проговорил Паттон. — Ты сам понимаешь, Билл. Мы ни в чем тебя не обвиняем, но люди оттуда должны с тобой побеседовать.

— Мне можно переодеться? — с трудом выдохнул Чесс.

— Конечно. Сходи с ним, Энди. И посмотри там что-нибудь, во что можно завернуть тело.

Они ушли по тропинке. Доктор в очередной раз откашлялся, посмотрел вдоль озера и вздохнул.

— Ты, Джим, хочешь отправить труп в моей санитарной машине?

Паттон потряс головой.

— Нет. Округ у нас небогатый, док. Думаю, леди сможет обойтись более скромным средством передвижения.

Сердитый доктор отошел от него, бросив, не оборачиваясь:

— Если хочешь, чтобы ее похоронили за наш счет, — дай знать.

— Тут и говорить не о чем, — вздохнул Паттон.

9

Гостиница «Голова индейца» — коричневое здание, стоящее наискосок от нового танцевального зала. Я оставил машину перед входом и, прежде чем пройти в обеденный зал, примыкающий к холлу, воспользовался туалетной комнатой: умылся и вычесал из головы сосновые иголки. Зал до отказа был набит особами мужского пола явно навеселе, в прогулочных куртках и пронзительно хохочущими женщинами с ногтями цвета бычьей крови и грязными костяшками пальцев. Управляющий — низкорослый суровый мужчина в сорочке без пиджака и с изжеванной сигарой во рту — рыскал по залу внимательными глазами. Какой-то седой человек у кассы пытался поймать по радио военные новости, но помех в эфире было больше, чем воды в картофельном пюре. В дальнем углу зала, стараясь перекрыть шум, наигрывал провинциальный оркестрик из пяти человек; музыканты, одетые в мешковатые белые куртки и пурпурные рубашки, вяло улыбались в туман из сигаретного дыма и нестройного гула пьяных голосов. Лето, это изумительное время года, было в Пьюма-Пойнт в самом разгаре.

Я жадно проглотил то, что здесь называлось стандартным ужином, для лучшего пищеварения выпил бренди и вышел на главную улицу. Было еще светло, но кое-где уже зажглись неоновые вывески. Наступал вечер, наполненный бодрыми гудками автомобильных рожков, криками детворы, громом кегель, грохотом биллиардных шаров, щелканьем мелкашек в тире, сумасшедшим визгом музыкальных автоматов и доносящимся с озера ревом моторных лодок, таким невообразимым, что можно было подумать, что там проходят состязания с самой смертью.

В моем «крайслере» сидела худенькая серьезная девушка с каштановыми волосами, в темных широких брюках. Она курила и о чем-то беседовала с франтоватым ковбоем, который сидел на водительском месте. Я обошел машину и открыл дверцу. Ковбой тут же удалился, подтягивая на ходу джинсы. Девушка не пошевелилась.

— Я Берди Кеппел, — бодро представилась она. — Днем я работаю косметичкой, а по вечерам — в «Пьюма-Пойнт Бэне». Извините, что залезла в вашу машину.

— Ничего, — сказал я. — Вы просто так посидите, или хотите, чтобы я вас куда-нибудь отвез?

— Давайте отъедем прямо по этой дороге в какое-нибудь местечко поспокойнее, мистер Марло. Если вы не откажете в любезности поговорить со мной.

— У вас тут неплохо поставлена система информации, — сказал я, заводя мотор.

Миновав почту, мы выехали к перекрестку, на котором белая с синим стрелка с надписью «Телефон» указывала на узкую дорогу, ведущую к озеру. Я свернул на нее, проехал мимо телефонной станции, представляющей из себя длинный дом с крохотным участком огороженного газона, миновал еще какой-то домишко и остановился у огромного дуба, раскинувшего свои ветви над дорогой и на добрых пятьдесят футов дальше.

— Подходит, мисс Кеппел?

— Миссис. Но зовите меня просто Берди. Как все. Так лучше. Рада с вами познакомиться, мистер Марло. Я смотрю, вы приехали к нам из Голливуда, этого грешного города.

Она протянула мне крепкую загорелую ладонь, и я пожал ее. Втыкание заколок не прошло даром — хватка у нее была, что у щипцов для льда.

— Я узнала от доктора Холлиса о бедняжке Мюриэл Чесс, — сказала она. — Надеюсь, вы сообщите мне кое-какие детали. Я так поняла, что труп обнаружили вы.

— На самом деле его обнаружил Билл Чесс. Я просто был с ним рядом. Вы уже разговаривали с Джимом Паттоном?

— Еще не успела. Он уехал на равнину. А потом, я не думаю, что Джим много бы мне рассказал.

— Ему предстоят перевыборы, — сказал я. — А вы журналист.

— Джим, он не политик, мистер Марло, а я вряд ли могу называться журналисткой. Та маленькая газета, которую мы здесь издаем, предприятие больше любительское.

— Ладно, так что вы хотите узнать? — Я предложил ей сигарету и дал прикурить.

— Просто расскажите мне, как было дело.

— Я приехал сюда с запиской от Дерека Кингсли с целью осмотреть его владения. Билл Чесс мне все показал, разговорился со мной, сказал, что от него ушла жена, и показал записку, которую она оставила. У меня была бутылка, которую он и раздавил. Чувствовал он себя скверно. Спиртное его слегка взбодрило, но, испытывая одиночество, он стремился выговориться перед кем-нибудь. Вот так было дело. До этого знаком я с ним не был. Когда мы возвращались с другого берега озера, то вышли на причал, и Билл увидел, что в воде из-под настила высовывается чья-то рука. Потом оказалось, что это рука Мюриэл Чесс. Вот, пожалуй, и все.

— Со слов доктора Холлиса я поняла, что труп пробыл под водой очень долго. Что он сильно разложился и все такое.

— Да. Возможно, целый месяц, с того дня, когда Мюриэл исчезла. Особых причин сомневаться в этом нет. Ее записка похожа на записку самоубийцы.

— И совершенно никаких сомнений, мистер Марло?

Я искоса посмотрел на нее. Из-под пышных каштановых волос на меня глядели задумчивые темные глаза. За окнами машины медленно опускались сумерки.

— Я думаю, что у полиции в делах такого рода всегда бывают какие-нибудь сомнения, — сказал я.

— А у вас?

— Мое мнение в данном случае роли не играет.

— Но ведь оно чего-то стоит?

— С Биллом Чессом я познакомился только сегодня, — сказал я. — На меня он произвел впечатление малого темпераментного, да и по собственным его словам, он далеко не святой. Но свою жену он, судя по всему, любил. Я не могу представить, чтобы он целый месяц слонялся по округе, зная, что ее труп гниет в воде под настилом. Чтобы он выходил из своего дома на солнышко, спокойно смотрел на голубую воду, зная, что находится в ее глубине. И зная, что туда упрятал ее он сам.

— И я не могу, — мягко произнесла Берди Кеппел. — Никто не сможет. И все же мы знаем, что такое бывает. А вы занимаетесь недвижимым имуществом, мистер Марло?

— Нет.

— Позвольте вас спросить: чем же?

— Я бы предпочел не отвечать.

— Это почти то же самое, что ответить, — заметила она. — К тому же доктор Холлис слышал, как вы называли Джиму Паттону свое полное имя. А у нас в редакции есть адресный справочник Лос-Анджелеса. Но об этом я никому не говорила.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал я.

— И более того, — добавила она, — если вы не хотите, то я никому и не скажу.

— Что мне это будет стоить?

— Ничего, — сказала она. — Совсем. Я не претендую на роль хорошей журналистки. И мы не станем публиковать ничего, что может повредить Джиму Паттону. Джим — это соль земли. А это бы повредило ему, да?

— Не надо делать неправильных выводов, — сказал я. — Билл Чесс меня абсолютно не интересовал.

— А Мюриэл Чесс?

— А она почему должна была меня интересовать?

Берди Кеппел стряхнула пепел с сигареты в пепельницу под приборным щитком.

— Ладно, — сказала она. — Это ваше дело. Но есть один момент, над которым вам стоит подумать, если вы еще не в курсе. Примерно полтора месяца назад здесь побывал полицейский из Лос-Анджелеса по фамилии Де Сото, этакий здоровенный детина с дурными манерами. Нам он не понравился, и мы не стали с ним особо откровенничать. Мы — это наша троица из редакции. С собой у него была фотография, и разыскивал он женщину, звать которую, по его словам, Милдред Хэвилэнд. Разыскивал он ее по поручению полиции. Фотография была обычная, просто увеличенный снимок, а не полицейское фото. Он говорил, что по имеющимся у него сведениям, женщина находится где-то в нашем районе. Женщина на этой фотографии необычайно походила на Мюриэл Чесс. Волосы у нее были рыжеватого оттенка, прическа другая, брови сильно выщипаны, а все это сильно меняет женщину. Но все-таки она была очень похожа на жену Билла Чесса.

Я спросил:

— И что вы ему сказали?

— Мы не сказали ему ничего. Во-первых, полной уверенности у нас не было. Во-вторых, нам не понравились его манеры. А в-третьих, даже будь мы уверены, и даже понравься он нам, мы все равно вряд ли направили бы его по следу. С какой стати? У всех есть что-то такое, в чем можно раскаиваться. Вот я, например. Вышла однажды замуж за профессора классических языков в Рэдлэндском университете.

Она весело рассмеялась.

— И этот факт наверняка лег в основу какого-нибудь газетного материала, — сказал я.

— Конечно. Ведь все мы здесь — всего лишь люди.

— Этот Де Сото встречался с Джимом Паттоном?

— Наверняка он должен был с ним повидаться. Но Джим ничего об этом не говорил.

— Свой жетон он вам показывал?

Берди Кеппел задумалась, потом покачала головой.

— Кажется, нет. Мы просто поверили ему на слово. Он и впрямь вел себя, как грубый городской полицейский.

— Ну, для меня это слабый аргумент. Мюриэл об этом парне кто-нибудь рассказывал?

Она заколебалась и довольно долго смотрела сквозь ветровое стекло, прежде чем повернулась ко мне и кивнула.

— Я. Думаете, не стоило мне лезть не в свое дело?

— Что она сказала?

— Ничего не сказала. Издала какой-то странный смущенный смешок, как будто услышала плохую шутку. А потом ушла. Но мне показалось, что в ее глазах появилось какое-то подозрительное выражение, правда, всего лишь на мгновение. Вас Мюриэл Чесс по-прежнему не интересует, мистер Марло?

— А с какой стати? До сегодняшнего дня я о ней даже не слышал. Честно. И имени Милдред Хэвилэнд тоже никогда не слышал. Отвезти вас обратно в поселок?

— О нет, спасибо. Я дойду пешком. Тут два шага. Очень вам признательна. Надеюсь, у Билла не будет неприятностей. Особенно в такой жуткой ситуации.

Она открыла дверцу, чуть помедлила, мотнула головой и рассмеялась.

— Говорят, я неплохая косметичка, — сказала она. — Надеюсь, что это так. Но вот репортер из меня никудышный. Спокойной ночи.

Я пожелал ей спокойной ночи, и она ушла. Я сидел в машине до тех пор, пока она не дошла до главной улицы и не скрылась за поворотом. Потом вылез из «крайслера» и зашагал к незатейливому зданию телефонной станции.

10

Дорогу передо мной переходила ручная олениха с кожаным ошейником на шее. Я потрепал ее по холке и вошел в здание телефонной станции. За маленьким столиком сидела невысокая девушка и листала справочники. Она сообщила мне, сколько будет стоить разговор с Беверли-Хиллс, и наменяла монет для автомата. Автомат был снаружи, рядом с входом в здание.

— Надеюсь, вам у нас нравится, — сказала девушка. — Здесь так спокойно, так тихо.

Я прикрыл дверь будки. За девяносто центов я смогу разговаривать с Дереком Кингсли целых пять минут. Он оказался дома, и нас быстро соединили, правда, на линии было много помех, что часто случается в горах.

— Ну, выяснили что-нибудь? — спросил Кингсли голосом, какой бывает после трех стаканов виски с содовой. Тон опять был высокомерный и самоуверенный.

— Выяснил, и довольно многое, — сказал я. — Только не то, что нам требуется. Вы одни?

— А какое это имеет значение?

— Для меня — никакого. Только я-то знаю, о чем буду говорить, а вы нет.

— Ладно, говорите, — разрешил он.

— У меня произошел долгий разговор с Биллом Чессом. Он остался один. Месяц назад от него ушла жена. Они поссорились, и он уехал и напился, а когда вернулся, жены уже не было. Она оставила записку, в которой написала, что лучше умереть, чем жить с ним.

— Мне кажется, Билл слишком много пьет, — откуда-то издалека донесся голос Кингсли.

— Когда он вернулся, обеих женщин уже не было. Куда уехала миссис Кингсли, он не имеет понятия. Лоури был тут в последний раз в мае. Это по словам самого Лоури и по словам Билла. Он мог, конечно, приехать сюда еще раз, в тот момент, когда Билл пьянствовал, но это маловероятно. Я подумал, что миссис Кингсли и Мюриэл Чесс могли уехать вместе, хотя у Мюриэл и была своя собственная машина. Но эта малостоящая мысль была отброшена новым поворотом событий: Мюриэл Чесс вообще никуда не уезжала. Она утонула в вашем озере. Сегодня труп всплыл на поверхность. Я сам при этом присутствовал.

— Боже правый! — Похоже, Кингсли не на шутку испугался. — Вы хотите сказать — она утопилась?

— Возможно. Записка, которую она оставила, могла быть запиской самоубийцы. Толковать можно и так и этак. Труп был под старым затопленным настилом. Мы стояли на причале и смотрели в воду, и Билл заметил, что там шевелится рука. Он же и вытащил тело. Билла арестовали. Бедный парень совсем раскис.

— Боже правый! — повторил Кингсли. — Еще бы. А не похоже, что это он… — Он не договорил, потому что в разговор вклинилась телефонистка и потребовала еще сорок пять центов. Я кинул две монеты по двадцать пять, и линия освободилась.

— Не похоже на что?

Неожиданно голос Кингсли зазвучал необычайно отчетливо:

— Не похоже на то, что это он убил ее?

— Очень похоже, — ответил я. — Джиму Паттону — это здешний констебль — не понравилось, что записка без даты. Жена, похоже, и раньше уходила от Билла из-за какой-то женщины. Естественно, Паттон подозревает, что Билл мог сохранить старую записку. В общем, Билла забрали, чтобы допросить, а труп увезли на вскрытие.

— А вы что думаете по этому поводу? — медленно спросил Кингсли.

— Ну, что сказать? Билл сам обнаружил труп. Затаскивать меня на этот самый причал ему нужды не было. Труп мог оставаться под водой еще сколько угодно, если вообще не вечность. Записка могла истрепаться из-за того, что Билл таскал ее в бумажнике и время от времени вынимал, чтобы перечитать. Дату она могла не поставить как в тот, так и в этот раз. Записки такого рода чаще всего бывают без дат. Тот, кто их пишет, обычно спешит и о датах не заботится.

— Тело, наверное, совсем разложилось. Что теперь они смогут выяснить?

— Не знаю, все зависит от того, насколько хорошее у них оборудование. Могут установить, наступила ли смерть в результате утопления. Я склоняюсь именно к такой мысли. И нет ли признаков насильственной смерти, которые не смогли уничтожить ни вода, ни разложение. Могут определить, не стреляли ли в нее, не зарезали ли. Если сломана подъязычная кость, то могут предположить, что она была задушена. Для нас главное в этом деле то, что мне придется рассказать, зачем я сюда приехал. И придется давать свидетельские показания во время следствия.

— Это плохо, — пробормотал Кингсли. — Очень плохо. Что вы теперь собираетесь предпринять?

— По дороге домой я заеду в гостиницу «Прескот» и посмотрю, не удастся ли что-нибудь там выудить. Ваша жена была в хороших отношениях с Мюриэл Чесс?

— Думаю, что да. Кристал всегда легко сходилась с людьми. А сам я с Мюриэл Чесс был почти не знаком.

— Вы никогда не слышали о женщине по имени Милдред Хэвилэнд?

— Как?

Я повторил имя.

— Нет, — ответил Кингсли. — А что, я должен был что-то о ней слышать?

— На каждый вопрос вы отвечаете контрвопросом, — сказал я. Нет. Вы не обязаны были знать о существовании Милдред Хэвилэнд. Тем более что и с Мюриэл Чесс едва были знакомы. Я позвоню вам утром.

— Звоните, — сказал Кингсли и заколебался. — Сожалею, что вам пришлось впутаться в такое дело, — добавил он и, снова поколебавшись, пожелал мне спокойной ночи и повесил трубку.

Телефонный звонок тут же зазвенел вновь, и телефонистка-междугородница строго сообщила, что я положил лишних пять центов. Я ответил, что не нахожу ничего противоестественного в том, чтобы бросать монетки в такие подходящие для них отверстия. Телефонистке это не понравилось.

Я вышел из будки и вздохнул всей грудью. Ручная олениха стояла у входа в ограждение. Я попробовал прогнать ее с дороги, но она только прижималась ко мне и не двигалась с места. Тогда я просто перешагнул через ограждение, сел в «крайслер» и поехал в поселок.

В штаб-квартире Паттона горела висячая лампочка, но комната была пуста, а записка: «Буду через двадцать минут» до сих пор висела с той стороны двери. Я проехал до лодочного причала и остановился у опустевшего пляжа. По зеркальной поверхности озера все ещё слонялись взад-вперед несколько шлюпок и моторок. На дальнем берегу озера в игрушечных домиках, облепивших миниатюрные склоны, стали зажигаться крохотные желтые огоньки. На северо-востоке над цепью гор одиноко светила яркая звезда. На вершине стофутовой сосны сидела малиновка, ожидая наступления полной темноты, чтобы запеть свою колыбельную.

Вскоре совсем стемнело, малиновка пропела свою нежную песенку и вспорхнула в бездонную пустоту темного неба. Я швырнул окурок в неподвижную воду, опять залез в машину и поехал по направлению к Малому Оленьему озеру.

11

Ворота частной дороги были заперты на висячий замок. Я поставил «крайслер» между двумя соснами, перелез через ворота и бесшумно зашагал по обочине. Внезапно у моих ног засверкала вода маленького озера. Дом Билла Чесса был темен. На другом берегу на светлом фоне гранитных обнажений резкими тенями выделялись три коттеджа. В одном месте струйка воды переливалась, поблескивая, через дамбу, почти бесшумно падала вниз и текла дальше маленьким ручейком.

Дверь в дом Чесса была заперта. Я тихо подошел к заднему входу и обнаружил там огромный висячий замок. Прошелся вдоль стен, ощупывая ставни на окнах. Все заперто. Одно маленькое двойное окошко, располагавшееся повыше других, было без ставен. Тоже заперто. Я остановился, прислушался. Ветра не было, и деревья стояли притихшие, словно собственные тени.

Я попытался просунуть между двумя половинками маленького окошка лезвие ножа. Бесполезно. Защелка не поддалась. Я прислонился к стене и принялся соображать, а потом поднял с земли здоровенный камень и шмякнул им в то место, где сходились створки. Защелка с треском вылетела из сухого дерева. Створки распахнулись внутрь, в темноту. Я подтянулся, перекинул через подоконник ногу и протиснулся внутрь. Повернулся и, посапывая от напряжения, потребовавшегося для преодоления такой высоты, снова прислушался.

Прямо в глаза мне ударил луч света.

Очень спокойный голос произнес:

— А я как раз здесь отдыхаю, сынок. Ты, наверное, тоже притомился.

Луч словно пригвоздил меня с стенке. Потом щелкнул выключатель, и зажглась настольная лампа. Фонарик погас. У стола в старом моррисовском кресле сидел Джим Паттон. Со стола свисал край коричневой бахромчатой скатерти и касался его толстого колена. Одежда на Паттоне была та же, что и днем, прибавилась только короткая кожаная куртка, которая новой была этак во времена президентства Гровера Кливленда.[10] В руках у Паттона не было ничего, кроме фонарика. Глаза совершенно ничего не выражали. Челюсти ритмично двигались.

— И что же, сынок, ты собираешься предпринять после проникновения со взломом?

Я поставил перед собой стул, сел на него верхом, положив руки на спинку, и оглядел дом.

— Была тут у меня одна мысль, — сказал я. — Казалась даже заманчивой, но теперь, думаю, с ней можно распроститься.

Внутри дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. Комната, в которой сидели мы, была гостиной. Обстановка скромная, на полу из сосновых досок лоскутный ковер, у стены круглый стол, рядом два стула. Сквозь открытую дверь виден угол большой черной плиты.

Паттон кивнул, его глаза смотрели на меня без злобы.

— Я услышал машину, — сказал он, — и понял, что едет она сюда. Но ты здорово подкрался. Твоих шагов я вообще не услышал. Я тут немного поинтересовался тобой, сынок.

Я молчал.

— Надеюсь, ты не обижаешься, что я называю тебя сынком? — спросил Паттон. — Не стоило бы мне вести себя запанибрата, но никак не могу избавиться от этой привычки. Любой, у кого нет длинной седой бороды и артрита, для меня «сынок».

Я сказал, что он может звать меня как ему заблагорассудится. Я не из обидчивых.

Паттон усмехнулся.

— В телефонном справочнике Лос-Анджелеса — куча детективов, — сказал он. — Но вот по фамилии Марло только один.

— А почему вы решили туда заглянуть?

— Ты, конечно, можешь назвать это грязным любопытством. Но учти, что Билл Чесс сказал мне, что по профессии ты что-то вроде сыщика. А сам рассказать мне об этом ты не побеспокоился.

— До этого просто еще дело не дошло, — сказал я. — Извините.

— Никакого беспокойства. Меня вообще-то не просто чем-то обеспокоить. Какое-нибудь удостоверение у тебя есть?

Я достал бумажник и показал Паттону то, что он просил.

— Да, для такой работы ты неплохо сложен, — удовлетворенно произнес он. — И по лицу твоему не особо чего поймешь. Я так понимаю, ты собирался произвести здесь обыск?

— Угу.

— Я сам тут уже порядком пошарил. Как только вернулся, так прямиком сюда. То есть, сначала на минутку заскочил в свою хибару, а потом уж сюда. Да только я не предполагал, что и ты захочешь обыскать дом. — Он почесал за ухом. — Даже и не знаю, как поступить. Так кто, ты говоришь, тебя нанял?

— Дерек Кингсли. Чтобы я отыскал его жену. Она сбежала от него месяц назад. Отсюда. С Оленьего озера. Поэтому я и начал отсюда. Предполагается, что уехала она с одним мужчиной. Но сам мужчина это отрицает. Я подумал, что, может быть, здесь удастся что-нибудь выяснить и напасть на след.

— И напал?

— Нет. Точно известно, что она доехала до Сан-Бернадино, а потом до Эль-Пасо. В Эль-Пасо след теряется. Но я только начал поиски.

Паттон встал и открыл входную дверь. Внутрь ворвался пряный сосновый запах. Паттон откашлялся и сплюнул с крыльца, снова сел и принялся ерошить свои мышино-каштановые волосы. Его голова с заломленным на затылок стетсоном имела какой-то непривычный вид, как любая голова, с которой почти никогда не снимают шляпу.

— А Билл Чесс тебя не интересовал?

— Совершенно.

— Я знаю, что ребята вроде тебя часто занимаются разводами, — сказал Паттон. — На мой взгляд, довольно грязная это работа.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Кингсли не станет обращаться в полицию за помощью, так?

— Вряд ли, — согласился я. — Слишком хорошо он знает свою жену.

— И все-таки пока мне непонятно, зачем тебе потребовалось обыскивать жилище Чесса, — рассудительно произнес Паттон.

— Просто я большой любитель все разнюхивать, — сказал я.

— Черт, — бросил Паттон, — ты бы и на большее сгодился.

— Ну, тогда предположим, что меня интересует Билл Чесс. Но интересует только потому, что угодил в передрягу, и еще как достаточно трагическая фигура, хотя и дрянь порядочная. Есть обстоятельства, свидетельствующие в пользу того, что это он убил свою жену. Но кое-что свидетельствует и против этого.

Паттон склонил голову набок, словно птица, прислушивающаяся к какому-то звуку.

— Какие, к примеру?

— Одежда, драгоценности, предметы туалета — все то, что любая женщина, уезжая насовсем, забирает с собой.

Паттон медленно откинулся назад.

— Но она не уезжала, сынок.

— Значит, все ее вещи должны были остаться. Но тогда Билл увидел бы их и понял, что его жена никуда не уехала.

— Черт, не нравится мне все это, — вздохнул Паттон.

— Но если это он убил ее, то ему необходимо было избавиться от вещей, которые она якобы забрала с собой.

— И как же, по-твоему, он это сделал, сынок? — В свете лампы одна половина лица Паттона казалась бронзовой.

— Насколько мне известно, у нее был свой «форд». Кроме него, все остальное можно сжечь, а что не горит — зарыть. Бросать в озеро — слишком рискованно. А вот машину не зароешь и не сожжешь дотла. Он мог ею управлять?

Паттон удивился.

— Конечно. У него не гнется правая нога в колене, поэтому ему не очень сподручно пользоваться ножным тормозом. Но он мог бы пользоваться ручным. Единственное отличие его собственного «форда» — что педаль тормоза установлена слева, рядом со сцеплением, чтобы на обе педали можно было жать левой ногой.

Я стряхнул пепел с сигареты в маленькую синюю баночку, содержавшую когда-то, судя по золотистого цвета наклейке, фунт апельсинового меда.

— Избавиться от машины было бы для него самой большой проблемой, — сказал я. — Куда бы он ее ни отогнал, ему пришлось бы возвращаться, а он бы предпочел, чтобы никто этого не видел. А если просто оставить машину где-нибудь на улице, скажем, в Сан-Бернадино, то ее очень скоро найдут и опознают. Этого ему тоже не нужно. Самый лучший вариант — сплавить ее какому-нибудь торговцу угнанными машинами, но с ними Билл вряд ли был знаком. Поэтому, скорее всего, он спрятал бы машину в лесу, где-нибудь на таком расстоянии, с которого можно вернуться пешком. На расстоянии, которое не будет для него очень большим.

— Уж больно ты детально все обдумал для человека, который говорит, что не заинтересован в деле Чесса, — сухо заметил Паттон. — Ну хорошо, машина спрятана в лесу. Что дальше?

— Необходимо принять во внимание вероятность того, что машину могут найти. Народу в лесу почти не бывает, но время от времени туда приходят лесничие, лесорубы. Если машину найдут, то хорошо было бы, если бы там оказались вещи Мюриэл. Это дало бы парочку возможных выходов из положения — не блестящих, но все же более-менее реальных. Первый — на тот случай, если и убийство обнаружится: Мюриэл убита неизвестным, который подстроил улики против Билла. Второй: Мюриэл и в самом деле покончила жизнь самоубийством, но подстроила все так, чтобы все улики пали на ее мужа. Этакое самоубийство-месть.

Паттон обдумывал мои слова спокойно и основательно. Снова вышел на крыльцо, чтобы сплюнуть. Опять сел, взъерошил волосы. Посмотрел на меня с большой долей скептицизма.

— Первый вариант возможен, — согласился он. — Но только теоретически, и я ума не могу приложить, кто способен на такое. Тут еще есть такой пустячок, как записка, которая уж никак не вписывается.

Я покачал головой.

— Допустим, записка осталась у Билла с прошлого раза. Допустим, жена ушла и никакой записки не оставила. Не получив от нее никаких вестей даже через месяц, Билл просто-напросто начинает волноваться и показывает всем эту записку, предполагая, что в случае, если с женой что-то случилось, записка послужит для него своего рода оправданием. Всего этого он не говорил, но вполне мог рассуждать именно таким образом.

Паттон покачал головой. Ему моя идея не нравилась. Мне самому, впрочем, тоже.

— Что же касается второго твоего предложения, — медленно проговорил он, — то оно уж совсем какое-то сумасшедшее. Покончить жизнь самоубийством и подстроить все так, чтобы в твоей смерти обвинили кого-то другого… Что-то не укладывается это и мои простые представления о человеческой природе.

— Значит, слишком уж они просты, — сказал я. — Такие случаи бывали, причем проделывали их исключительно женщины.

— Нет, — сказал Паттон. — Мне пятьдесят семь, и на своем пеку я перевидел много сумасшедших, но за такое предположение я и скорлупы от арахиса не дам. Правдоподобным мне кажется только одно: Мюриэл на самом деле решила уехать, написала записку, а собраться еще не успела, и вот тут-то Билл ее и застал. Моча ему в голову ударила, вот он ее и порешил. И вот тогда-то ему пришлось бы проделать все то, о чем мы говорили.

— Я никогда не видел Мюриэл Чесс, — сказал я. — Поэтому мне трудно судить, на что она способна. Билл говорил, что познакомился с ней чуть больше года назад в каком-то заведении в Риверсайд. Вполне возможно, что прошлое у нее было не из простых. Что она была за женщина?

— Ну, маленькая блондинка, когда прихорошится, то довольно интересная. Она как бы дала Биллу увести себя. Спокойная женщина, на выражения чувств сдержанная. Билл говорил, что она с норовом, но я этого не замечал. А вот с его норовом неоднократно приходилось сталкиваться.

— А как вы думаете, похожа она на фотографию некоей Милдред Хэвилэнд?

Челюсти Паттона перестали двигаться, губы плотно сжались. Очень медленно он зажевал вновь.

— Клянусь богом, — проговорил он, — сегодня ночью, прежде чем заберусь в кровать, загляну под нее ради осторожности. Удостоверюсь, что там нет тебя. Откуда такие сведения?

— Рассказала одна милая женщина по имени Берди Кеппел. Она брала у меня интервью по заданию своей газеты. И случайно обмолвилась, что полицейский из Лос-Анджелеса по фамилии Де Сото показывал тут одну фотографию.

Паттон звонко хлопнул по колену.

— Вот тут я маху дал, — рассудительно произнес он. — Совершил ошибку. Этот громила чуть ли не каждой собаке в городе эту фотографию показал и только потом пришел ко мне. И вот это-то меня и задело. Женщина на фотографии и вправду была похожа на Мюриэл, но полной уверенности у меня все же не было. Я спросил, для чего она ему понадобилась. Он ответил, что это дело полиции. Тогда я по простоте и провинциальности своей заметил, что тоже некоторым образом имею отношение к полиции. На это он сказал, что получил указание обнаружить местонахождение этой леди, а больше, мол, ему ничего не известно. Думаю, он был не прав, что так меня отбрил. Но я, пожалуй, тоже был не прав, когда сказал ему, что никого похожего на женщину с этой фотографии не знаю.

Невозмутимый здоровяк слегка улыбнулся в потолок, а потом опустил глаза и серьезно посмотрел на меня.

— Буду вам благодарен, мистер Марло, если наша беседа останется в тайне. Вы тоже очень неплохо поработали. А на озере Кун вам не доводилось бывать?

— Даже не слышал о таком.

— С милю отсюда, — сказал Паттон, показывая большим пальцем через плечо, — есть узкая лесная дорога, идущая в западном направлении. Сначала она идет вверх и на высоте в пятьсот футов выходит к озеру Кун. Местечко там довольно приятное. Иногда народ ездит туда на пикники, но бывает это не часто — уж больно шины стираются. Там есть несколько озерец, заросших камышом. В тени, наверное, там и сейчас снег лежит. Стоят два-три полусгнивших бревенчатых сруба и большое каркасное здание, которое университет Монтклер лет десять назад использовал для летнего лагеря. С тех пор им не пользовались. Здание это стоит на приличном удалении от озера, за высокой загородкой. Сзади здания есть пакгауз со старым проржавевшим котлом и большой дровяной сарай со скользящей дверью на роликах. Строили сарай этот под гараж, но потом стали хранить в нем дрова, а на лето запирали. В наших краях дрова — это то немногое, что можно украсть, но если воры могут брать дрова из штабелей, им ни к чему взваливать на себя возню с замками. Я так думаю, ты уже понял, что я нашел в этом сарае.

— Я думал, вы ездили в Сан-Бернадино.

— Я передумал. Не стоило везти Билла в той же машине, в багажнике которой лежал труп его жены. Поэтому тело я отправил в санитарной машине доктора, а с Биллом послал Энди. Я решил, что прежде чем передам дело шерифу и коронеру,[11] мне стоит как можно больше разузнать на месте.

— В сарае была машина Мюриэл?

— А в машине — два незапертых чемодана. В чемоданах — одежда, собирали которую, судя по всему, в спешке. Одежда женская. Дело в том, сынок, что ни один чужак не мог знать про это место.

Я согласился с Паттоном. Он сунул руку в косой карман на боку куртки и вытащил свернутый в комок лист папиросной бумаги. Бережно развернул его на ладони и протянул мне.

— Взгляни-ка на это.

Я подошел ближе. На папиросной бумаге лежала тонкая золотая цепочка с крохотным замком, по размеру не многим больше звена самой цепочки. Цепочка с обеих сторон была обрезана, но замок уцелел. Она была длиной дюймов в семь. И бумага, и сама цепочка были обсыпаны белым порошком.

— Как думаешь, где я ее нашел? — спросил Паттон.

Я взял цепочку и попробовал сложить оборванные концы. Не совпали. Воздержавшись от комментариев, я послюнявил палец, ткнул в порошок и попробовал на вкус.

— В банке или в коробке с кондитерским сахаром, — сказал я. — Это ножной браслет, надевается на лодыжку. У того, кто его снял, не было ключа.

— И что из этого следует?

— Ничего особенного, — сказал я. — Биллу не было смысла снимать с ноги Мюриэл цепочку, оставляя при этом у нее на шее зеленое ожерелье. Сама Мюриэл, если, допустим, потеряла бы ключ, тоже вряд ли стала бы обрезать цепочку и прятать ее. Если бы не нашли труп, то и цепочку не стали бы искать. Если бы цепочку отрезал Билл, то он выбросил бы ее в озеро. А вот если бы Мюриэл хотела сохранить цепочку в тайне от Билла, то тогда имеет значение то место, где она была спрятана.

На этот раз Паттон выглядел озадаченным.

— Почему это?

— Потому что тайник этот чисто женский. Из кондитерского сахара делают глазурь для кексов. Мужчина никогда не станет заглядывать в такое место. Ловко вы ее нашли, шериф.

Паттон чуть виновато усмехнулся.

— Черт, я опрокинул коробку, и сахар просыпался, — сказал он. — Если бы не это, я бы, пожалуй, ее никогда не нашел.

Паттон свернул бумажку и сунул в карман. Встал, давая помять, что пора заканчивать.

— Вы останетесь у нас или вернетесь в город, мистер Марло?

— Поеду в город. Пока не понадоблюсь для следствия. Наверняка этого не избежать.

— Это, понятно, будет зависеть от коронера. Прикройте окно, через которое вы ввалились, а я погашу лампу и запру дверь.

Я прикрыл окно, а Паттон включил свой фонарик и погасил лампу. Мы вышли из дома, и он подергал дверь, чтобы убедиться, что замок защелкнулся. Остановился, глядя на залитое лунным светом озеро.

— Я не думаю, что Билл хотел ее убить, — грустно произнес он. — Он мог задушить ее, сам того не желая. Руки-то у него сильные. А уж когда это произошло, тут уж пришлось ему пошевелить мозгами, какие у него еще остались, чтобы это дело скрыть. Честно говоря, все это мне совершенно не нравится, да только вот факты от этого не меняются. Объяснения этих фактов просты и естественны, а все простое и естественное обычно и оказывается правильным.

— Я думаю, он убежал бы, — возразил я. — Не представляю, как бы он смог здесь оставаться.

Паттон сплюнул в черную, мягких очертаний тень от куста толокнянки.

— Он получал государственную пенсию, — медленно проговорил он, — а это значит, что убегать пришлось бы и от нее тоже. А люди, в большинстве своем, способны вынести многое. Чем они, собственно, и занимаются во всем мире. Ну что же, спокойной ночи. Я хочу еще разок прогуляться до этого маленького причала, постою там, погрущу при луне. Эх, такая ночь, а нам приходится размышлять над убийством.

Паттон медленно зашагал в темноту и вскоре растворился в ней. Я подождал, пока он совсем не скроется из вида, а потом дошел до запертых ворот и перелез через них. Сел в машину и поехал по дороге обратно, выискивая место, где можно было бы спрятаться.

12

Через три сотни ярдов от дороги отходила узкая колея, усыпанная прелыми дубовыми листьями, огибала гранитный валун и исчезала за ним. Я свернул на нее, проехал, подпрыгивая на каменистых выступах, ярдов пятьдесят — шестьдесят, развернул машину между деревьев и встал лицом к дороге. Погасил фары, выключил зажигание и приготовился ждать.

Прошло полчаса. Без курева время тянулось страшно медленно. Потом вдалеке послышался шум мотора, он все нарастал, и вот на дорогу легли белые лучи света от фар. Шум уже затих вдали, а в воздухе все еще висел легкий запах сухой пыли.

Я вылез из машины и пешком пошел к дому Чесса. Треснувшую раму распахнул теперь резким ударом. Взобрался на подоконник, спрыгнул на пол и лучом фонарика, который захватил с собой, нащупал настольную лампу. Включил ее, на минуту прислушался, ничего не услышал и пошел в кухню. Включил там висевшую над раковиной лампочку.

Дровяной ящик возле плиты был аккуратно заполнен наколотыми поленьями. Не было ни грязных тарелок в раковине, ни вонючих кастрюль на плите. Билл Чесс, один или нет, поддерживал в доме должный порядок. Дверь из кухни вела в спальню, а оттуда еще одна очень узкая дверь — в крошечную ванную комнату, пристроенную к дому совсем недавно, о чем свидетельствовал свежий линолеум. В ванной не оказалось ничего интересного.

В спальне стояли двуспальная кровать, сосновый туалетный столик, на стене перед ним висело круглое зеркало; комод, два стула и оловянная корзина для мусора. На полу с каждой стороны кровати лежали овальные лоскутные половички. К стенам Билл прикнопил кучу военных карт из «Нэшнэл Джиогрэфик».[12] Туалетный столик был покрыт нелепой красно-белой салфеткой.

Я пошарил в ящиках. Была здесь шкатулка из искусственной кожи с набором безвкусных украшений. Была обычная косметика, которой женщины пользуются для поддержания красоты лица, ногтей и бровей, и мне показалось, что косметики было здесь слишком уж много. Да ведь только впечатление — это не факт. В комоде находилась одежда мужская и женская — и той и другой было мало. Среди прочих вещей Билла Чесса лежала очень нарядная сорочка с накрахмаленным воротником. В самом углу, под листом оберточной бумаги, я обнаружил кое-что такое, что мне не понравилось: совершенно новый на вид персикового цвета шелковый лифчик с кружевами. В тот трудный военный год ни одна здравомыслящая женщина не оставила бы шелковый лифчик дома.

Все это было не в пользу Билла Чесса. Я представил себе, что подумал бы по этому поводу Паттон.

Я вернулся в кухню и осмотрел полки над раковиной. Они были заставлены множеством банок и жестянок с продуктами. Кондитерский сахар хранился в квадратной коричневой коробке с надорванным углом. То, что рассыпалось, Паттон попытался собрать. Рядом с сахаром стояли соль, бура, пищевая сода, кукурузный крахмал, желтый сахар и тому подобные вещи. В каждой из этих коробок можно было что-нибудь спрятать.

Например, кусок от цепочечного браслета, из-за отсутствия которого концы цепочки не сходились друг с другом.

Я закрыл глаза, ткнул наобум пальцем и попал в соду. Вытащил из-за дровяного ящика газету и высыпал на нее соду из коробки. Помешал ложкой. Соды было много, но кроме нее ничего. Я ссыпал соду обратно в коробку и проверил буру. Ничего.

Третья попытка — всегда удачная. Я высыпал на газету кукурузный крахмал. Поднялось облачко мелкой пыли, но, кроме крахмала, ничего не оказалось.

От звука шагов на улице по спине у меня пробежали мурашки. Я метнулся к выключателю, погасил свет, скользнул в гостиную и выключил лампу. Но все это было, конечно, уже бесполезно. Мягкие и осторожные шаги послышались снова. У меня на затылке зашевелились волосы.

Я стоял в темноте, сжимая в левой руке фонарик. Невыносимо медленно проползли две долгие минуты. Я чуть-чуть перевел дух.

Это не мог быть Паттон. Он бы просто подошел к двери, открыл ее и окликнул бы меня. Осторожные тихие шаги, казалось, перемещались туда-обратно: движение, длинная пауза, еще движение и опять длинная пауза. Я подкрался к двери и бесшумно повернул круглую ручку. Настежь распахнул дверь и посветил фонариком прямо перед собой.

Золотыми лампочками вспыхнула пара глаз. Потом — прыжок и быстрый стук копыт, исчезающий между деревьев. Всего-навсего любопытный олень.

Я закрыл дверь и, светя себе фонариком, снова отправился на кухню. Маленький лучик упал прямо на коробку с кондитерским сахаром. Я включил свет, снял коробку с полки и высыпал ее содержимое на газету.

Паттон копнул не слишком глубоко. Обнаружив случайно лишь одну вещицу, он решил, что больше здесь ничего нет. Похоже, он даже не допускал мысли, что в коробке может быть спрятано что-то еще.

В белой сахарной пудре оказался еще один сверток из белой оберточной бумаги. Я отряхнул его и развернул. В свертке было завернуто крохотное золотое сердечко размером не больше ногтя женского мизинца.

Ложкой я ссыпал сахар обратно в коробку, поставил ее на место, а газету смял и бросил в печь. Прошел в гостиную и включил лампу. При более ярком свете на обратной стороне золотого сердечка без увеличительного стекла можно было прочесть выгравированную крохотными буквами надпись.

Надпись эта гласила: «Милдред от Эла. 28 июня, 1938. С любовью».

Милдред от. Эла. Милдред Хэвилэнд от Эла такого-то. Милдред Хэвилэнд — это и есть Мюриэл Чесс. Мюриэл Чесс погибла через две недели после того, как о ней расспрашивал полицейский по фамилии Де Сото.

Я стоял, держа сердечко в руке, и размышлял, может ли все это иметь какое-нибудь отношение к моему делу. Размышления мои не озарились ни единым проблеском хоть одной стоящей мысли.

Я завернул сердечко в бумагу, вышел из дома и поехал обратно в поселок.

Когда я туда добрался, Паттон сидел в своей конторе и звонил по телефону. Дверь была заперта. Мне пришлось подождать, пока он закончит разговор. Паттон наконец повесил трубку и поднялся, чтобы впустить меня.

Я вошел, положил на стойку сверток и развернул бумагу.

— Вы не очень глубоко копнули сахарную пудру, — сказал я.

Паттон посмотрел на золотое сердечко, потом на меня, обошел вокруг стойки и достал из стола дешевое увеличительное стекло. Принялся обследовать заднюю сторону сердечка. Отложил стекло и хмуро посмотрел на меня.

— Мог бы предупредить меня, что станешь обыскивать дом, — сердито сказал он. — Я ведь не хочу, чтобы из-за тебя у меня были неприятности, сынок.

— Вы должны были обратить внимание, что концы цепочки не совпадают, — сказал я.

Паттон посмотрел на меня с грустью.

— Сынок, глаза-то у меня уже не твои. — Он чуть-чуть подвинул сердечко своим толстым квадратным пальцем. Хмуро посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Заговорил я:

— Когда вы предположили, что этот браслет мог вызвать ревность Билла, я подумал о том же. Но это при том условии, что Билл когда-либо видел его. А я, честно говоря, готов биться о заклад, что этот браслет он никогда не видел и никогда не слышал о Милдред Хэвилэнд.

— Что же это, получается, что я должен принести этому Де Сото свои извинения? — медленно проговорил Паттон.

— Вряд ли вы когда-нибудь с ним встретитесь, — сказал я.

Паттон опять уставился на меня долгим пустым взглядом; я ответил таким же.

— Погоди-ка, сынок, — сказал он. — Никак не пойму, что за новая идея пришла тебе в голову.

— Билл не убивал свою жену.

— Нет?

— Нет. Ее убил человек, связанный с ней в прошлом. Этот человек потерял ее из виду, а потом нашел, узнал, что она замужем, и ему это не понравилось. Этот человек хорошо знает округу — я знать ее могут сотни людей, которые здесь сейчас не живут, — и знал подходящее место, где можно Спрятать машину с одеждой. Человек этот способен’ на ненависть и лицемерие. Он уговорил жену Чесса уехать с ним, а когда все было готово и записка написана, схватил ее за горло и воздал ей то, чего она, по его мнению, заслуживала. Потом бросил труп в озеро и уехал. Ну как?

— Ну, — рассудительно протянул Паттон, — как-то все это слишком запутано, тебе не кажется? Но ничего невозможного в твоей версии тоже нет. В общем-то, все возможно.

— Когда и это объяснение вам наскучит, скажите, и я придумаю новое, — предложил я.

— Уж в чем в чем, а в этом я ни капли не сомневаюсь, — сказал Паттон, и в первый раз с тех пор, как я увидел его, рассмеялся.

Я еще раз пожелал констеблю спокойной ночи и ушел, предоставив ему возможность с тяжелой неповоротливостью фермера-пионера, корчующего пни под новый участок, пораскинуть мозгами над ситуацией.

13

Было уже около одиннадцати, когда я наконец спустился с гор и поставил машину на стоянке гостиницы «Прескот» в Сан-Бернадино. Вытащил из багажника сумку, и не успел ступить и трех шагов, как из моих рук ее выхватил коридорный в обшитых тесьмой брюках, белой сорочке и при бабочке.

Дежурный клерк оказался яйцеголовым человеком, не проявившим интереса к моей особе, как, впрочем, и вообще к чему-либо в этом мире. Одет он был в белый полотняный костюм; подавая мне ручку, он зевал и глядел в пространство, словно вспоминая что-то из своего далекого детства.

На четырехместном лифте мы с коридорным поднялись на второй этаж и двинулись по коридору. По мере нашего движения духота нарастала. Коридорный открыл дверь в комнату размером с детскую, с одним крошечным окном. Вентиляционное отверстие — не более женского носового платочка — находилось в углу, под самым потолком. Привязанный к отверстию кусок ленты слабо колыхался, демонстрируя какой-то намек на движение воздуха.

Коридорный был высок, худ, желт, немолод и холоден, как кусок заливного цыпленка. Он облизнул языком губу, поставил мою сумку на стол, глянул под потолок на решетку, а потом остановил взгляд на мне. Глаза бесцветные, как вода в стакане.

— Может быть, мне стоило попросить номер за доллар, — высказался я. — Что-то этот чересчур уж мал.

— Думаю, вам повезло, что вы вообще получили номер. Город того и гляди лопнет по швам.

— Принеси-ка нам имбирного, лед и стаканы, — попросил я.

— Нам?

— Ну да, если ты, случаем, пьющий.

— Думаю, в такой поздний час можно рискнуть.

Он ушел. Я снял пиджак, галстук, сорочку, майку и принялся расхаживать под струями теплого воздуха, которым тянуло из приоткрытой двери. Пахло раскаленным железом. Я вошел в угловую ванную комнату и облился тепловатой водой. Когда высокий апатичный коридорный вернулся с подносом, дышалось мне уже чуть легче. Он закрыл дверь, и я достал бутылку ржаного виски. Коридорный наполнил стаканы, мы обменялись обычными стандартными улыбками и выпили. Я не успел поставить стакан, как весь, от шеи до самых пяток, покрылся испариной. Но, даже несмотря на пот, почувствовал себя лучше. Я сел на кровать и посмотрел на коридорного.

— Долго сможешь пробыть у меня?

— А что делать?

— Вспоминать.

— Ну, с этим делом у меня туго, — сказал он.

— А у меня, — сказал я, — есть деньги, которые я трачу очень оригинальным образом.

Из заднего кармана брюк я вытащил бумажник и высыпал на кровать помятые долларовые бумажки.

— Прошу прощения, — сказал коридорный, — я вот что подумал: вы, случаем, не сыщик?

— Не говори глупостей, — сказал я. — Где это ты видел сыщика, который раскладывал бы пасьянсы из своих собственных денег? Можешь считать меня просто исследователем.

— Ну что же, мне уже интересно, — сказал коридорный. — Да и мозги от выпивки заработали.

Я дал ему доллар.

— А это как на них подействует? Можно я буду звать тебя Большой Тэкс из Хьюстона?.

— Вообще-то я Амарилло, — сказал он. — Хотя это и не имеет значения. А как вам мой техасский говорок? Меня самого от него тошнит, но я заметил, что многие на него клюют.

— Ну да бог с ним, — сказал я. — На этом еще никто не заработал и доллара.

Коридорный улыбнулся и аккуратно сунул сложенный доллар в жилетный кармашек для часов.

— Чем ты занимался двенадцатого июня? — спросил я. — Во второй половине дня или вечером. Была пятница.

Коридорный отхлебнул из своего стакана и задумался, покачивая в стакане лед и смакуя выпивку.

— Здесь был, смена с шести до двенадцати, — сказал он.

— Одна женщина — хорошенькая стройная блондинка — остановилась у вас и пробыла до отхода ночного поезда на Эль-Пасо. Думаю, уехала она именно этим поездом, потому что в воскресенье утром она была уже в Эль-Пасо. Сюда она приехала на «паккарде-клиппере», зарегистрированном на имя Кристал Грейс Кингсли, дом 965, Карсон-драйв, Беверли-Хиллс. Записаться могла под этим именем или под каким-нибудь другим, могла вообще не записываться. Машина до сих пор стоит в гараже гостиницы. Я бы хотел поговорить с тем, кто ее принимал и рассчитывал. Вот еще один доллар — только за обдумывание.

Я выхватил еще один доллар из своего пасьянса, и он тоже исчез в бездонном кармашке жилета.

— Идет, — спокойно произнес он.

Поставил свой стакан и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я допил то, что оставалось в моем стакане, и смешал себе еще порцию. Пошел в ванную и еще раз облился до пояса тепловатой водой. В это время задребезжал телефон на стене, я в момент пересек расстояние от ванной до кровати и снял трубку.

Голос с техасским акцентом произнес:

— Принимал ту женщину Сонни. На прошлой неделе его забрали в армию. А рассчитывал ее другой парень — Лэс. Он здесь.

— Отлично. Подбрось его сюда, идет?

Я потягивал вторую порцию и уже стал подумывать о третьей, когда в дверь постучали. Я открыл и впустил маленькую зеленоглазую крысу с плотно сжатым девичьим ртом.

Вошел он слегка пританцовывая и остановился, глядя на меня с легкой презрительной ухмылкой.

— Выпьешь?

— Конечно, — холодно произнес он.

Налил себе изрядную порцию виски и, добавив каплю имбирного, опрокинул стакан одним большим глотком, сунул между тонких узких губ сигарету и зажег спичку. Выпустил дым и уставился на меня. Краем глаза он углядел лежащие на кровати деньги. На кармашке его рубашки вместо номера было вышито: «администратор».

— Ты Лэс?

— Нет. — Он сделал паузу. — Мы здесь не очень любим сыщиков, — добавил он. — Мы и своих не держим и тех ищеек, которые работают на других, тоже не жалуем.

— Спасибо, — сказал я. — На этом все.

— У? — Маленький рот неприязненно скривился.

— Представь себе, — сказал я.

— Я думал, вы хотите поговорить со мной, — презрительно ухмыльнулся он.

— Ты администратор на вызовах?

— На приеме.

— Я хотел угостить тебя. Дать тебе доллар. Держи. — Я протянул ему доллар. — Спасибо, что поднялся.

Не произнеся ни слова благодарности, он взял доллар. И продолжал стоять, пуская носом дым, взгляд колючий и недоброжелательный.

— Здесь будет так, как я скажу, — произнес он.

— Распоряжаться здесь ты будешь в пределах своих полномочий, — сказал я. — А они не так-то уж велики. Ты выпил свой стакан и получил то, что причитается. Катись.

Он быстро и резко повернулся и бесшумно исчез из комнаты.

Через четыре минуты опять раздался стук, очень тихий. Усмехаясь, вошел высокий коридорный. Я отошел от двери и снова сел на кровать.

— Похоже, Лэс вам не очень-то?

— Не особо. Он удовлетворен?

— Думаю, да. Вы же знаете этих администраторов. Надо же им как-то свой гонор показать. Может быть, лучше меня будете звать Лэсом, мистер Марло?

— Значит, это ты ее рассчитывал?

— Да нет, ничего такого на самом деле не было. Она даже не оформлялась. Но ее «паккард» я запомнил. Она дала мне доллар, чтобы я поставил машину в гараж и приглядел за вещами, пока не подойдет время ехать на поезд. Обедала она тоже у нас. Если в нашем городе дашь кому-нибудь доллар, то тебя надолго запомнят. И еще был разговор, чтобы оставить машину надолго.

— Как она выглядела?

— Одета была в черное и белое, белый цвет преобладал; летняя шляпка тоже черно-белая. И вправду, как вы сказали — красивая дама. Потом она взяла такси до вокзала. Я подносил ее чемоданы, на них были инициалы, но я, к сожалению, не запомнил.

— Я рад, что ты их не помнишь, — сказал я. — Это было бы чересчур хорошо. Выпей. Сколько лет ей можно дать?

Коридорный сполоснул стакан и сделал себе напиток в культурной пропорции.

— Сейчас чертовски трудно определить возраст женщины, — сказал он. — Ей, думаю, было лет тридцать, может быть, чуть больше или чуть меньше.

Я сунул руку в пиджак за фотографией Кристал с Лоури на пляже и протянул снимок коридорному.

Он внимательно посмотрел на него, потом отложил и прикрыл глаза.

— Присягать перед судом тебе не придется, — успокоил я.

Он кивнул.

— Очень бы не хотелось. Все эти миниатюрные блондинки такие однотипные, что стоит чуть изменить одежду, глаза или косметику — и они уже все или на одно лицо, или совсем разные.

Он колебался, глядя на снимок.

— Тебя что-то смущает? — спросил я.

— Да вот думаю об этом джентльмене на снимке. Он вообще-то имеет какое-нибудь отношение к делу?

— Ну-ну, что ты хотел сказать? — подтолкнул я.

Мне кажется, что этот парень разговаривал с ней в холле, а потом они вместе обедали. Высокий такой красавец и сложен как боксер-легковес. На такси они тоже уехали вместе.

— Ты в этом абсолютно уверен?

Коридорный бросил взгляд на деньги, лежащие на кровати.

— Ладно, сколько это будет стоить? — устало произнес я.

Коридорный напрягся, отложил фотографию, вынул из кармана две сложенные банкноты и кинул их на кровать.

— Спасибо за выпивку, — сказал он, — и ну вас к черту.

Коридорный направился к двери.

— Сядь, пожалуйста, и не будь таким обидчивым, — пробормотал я.

Он сел и уставился на меня застывшим взглядом.

— И не надо демонстрировать свой южный характер, — сказал я. — Я много лет занимаюсь разными передрягами и сколько раз ни бывал в гостиницах, не встретил ни одного человека, который отказался бы подзаработать. Согласись, что трудно было рассчитывать встретить такого человека именно здесь.

Коридорный медленно улыбнулся и кивнул. Снова взял снимок и посмотрел на меня.

— На фото джентльмен вышел отлично, — сказал он. — Гораздо лучше, чем леди. Но есть еще один момент, почему я его запомнил. Мне показалось, что этой даме не понравилось, что он открыто подошел к ней в холле.

Я подумал над словами коридорного и решил, что ничего странного в этом нет. Может быть, Лоури просто опоздал, а может быть, не пришел на ранее назначенную встречу.

— Значит, была на то какая-то причина, — сказал я. — А ты не обратил внимание, какие украшения были на леди? Кольца, серьги, что-нибудь еще бросающееся в глаза?

Коридорный сказал, что ничего такого не заметил.

— Волосы какие: длинные, короткие, прямые, волнистые, вьющиеся, естественного светлого цвета или крашенные?

Он засмеялся.

— Черт, ну как можно ответить на последний вопрос, мистер Марло? Даже если волосы от природы светлые, женщины все-равно стараются осветлить их еще больше. Что касается остального, то, как мне помнится, волосы у нее были довольно длинные, как это сейчас модно, прямые и лишь на концах немного завиты. Но тут я могу и ошибаться. — Он снова посмотрел на снимок. — Здесь волосы у нее собраны назад. Совсем другое дело.

— Это точно, — сказал я. — Вообще-то такой вопрос я задал с единственной целью: убедиться, что ты не чересчур приметливый. Тот, кто замечает слишком много подробностей, такой же ненадежный свидетель, как и тот, кто ничего не замечает. Половину подробностей такие люди почти всегда выдумывают. А ты, судя по всему, наблюдателен как раз в меру. Спасибо огромное.

Я отдал ему два его доллара, присовокупив к ним за компанию еще пятерку. Он поблагодарил, допил свой коктейль и тихо ушел. Я тоже допил стакан, еще раз ополоснулся теплой водой и решил, что лучше поехать домой, чем оставаться ночевать в этой жаровне. Надел сорочку, пиджак и, подхватив свою сумку, спустился вниз.

Рыжий крыса-администратор оказался единственным носильщиком в холле. Я поставил сумку на стойку, но он даже не пошевелился. Яйцеголовый клерк, забирая у меня два доллара, даже не посмотрел в мою сторону.

— Два доллара за ночь в такой дыре, — хмыкнул я. — Уж лучше бесплатно переночевать в прохладном мусорном ящике.

Клерк зевнул, и хоть с запозданием, но живо ответил:

— Около трех утра здесь станет довольно прохладно. И до восьми-девяти будет вовсе неплохо.

Я вытер шею и, пошатываясь, побрел к машине. Хоть и была полночь, сиденье оказалось горячим.

Домой я вернулся примерно без четверти три, и Голливуд показался мне самым настоящим холодильником. Даже в Пасадене было прохладнее.

14

Мне снилось, что я барахтаюсь в толще зеленой ледяной воды с трупом под мышкой. У трупа были длинные светлые волосы, которые все время всплывали перед моим лицом. Вокруг нас плавала огромная рыбина с выпученными глазами, раздувшимся брюхом и блестящей чешуей; время от времени она поглядывала на меня искоса и с вожделением, как стареющая шлюха. В тот момент, когда я уже умирал от удушья, труп ожил, выскользнул у меня из-под руки, и тогда я принялся бороться с рыбиной, а труп описывал круги вокруг нас, длинные волосы при этом развевались.

Я проснулся. Рот был забит простыней, обеими руками я вцепился в спинку кровати и тянул ее на себя что есть мочи. Я ослабил хватку и опустил руки; мышцы болели. Я встал, прошелся по комнате, ощущая голыми подошвами ворс ковра, закурил сигарету. Покурил и снова лег.

Когда я проснулся опять, было уже девять утра. Солнце бьет в лицо. В комнате жарко. Я принял душ, побрился, натянул штаны и в кухне-нише сделал себе гренки, яйца и кофе. Я уже заканчивал завтрак, когда в дверь постучали.

С ртом, набитым гренками, я пошел открывать. На пороге стоял худой, серьезного вида человек в строгом сером костюме.

— Ллойд Гриир, лейтенант, Центральное сыскное бюро, — представился он и вошел в комнату.

Протянул для пожатия сухую руку. Сел, как это у них принято, на краешек стула и, глядя на меня спокойным, как они это умеют, взглядом, начал вертеть в руках свою шляпу.

— Нам сообщили из Сан-Бернадино о происшествии на озере Пьюма. Утонувшая женщина. Вы, кажется, присутствовали там, когда был обнаружен труп?

Я кивнул и предложил:

— Хотите кофе?

— Нет, благодарю, я уже позавтракал два часа назад.

Я взял свою чашку и уселся напротив лейтенанта у противоположной стены комнаты.

— Нас попросили навести о вас справки, — сказал он, — и сообщить о роде ваших занятий.

— Ясно.

— Что мы и сделали. Судя по нашим данным, никаких претензий к вам не имеется. То, что человек вашей профессии оказался в тех местах именно в тот момент, когда обнаружили труп, простое совпадение?

— Со мной такое бывает, — сказал я. — Я везучий.

— Вот я и подумал, а почему бы не нанести вам визит.

— Отлично. Рад познакомиться, лейтенант.

— Простое совпадение, — повторил он, кивая. — Вы поехали туда, так сказать, по делу?

— В общем-то, да, — сказал я, — только мое дело, — насколько я его представляю, не имеет никакого касательства к утонувшей женщине.

— Но до конца вы в этом не уверены?

— Пока не закончишь дело, трудно предполагать, какое направление оно может принять, разве не так?

— Это правильно. — Лейтенант снова как застенчивый ковбой начал крутить на пальце свою шляпу. Но глаза у него были отнюдь не застенчивые. — Я хочу быть уверенным, что, если какое-то из направлений вашего дела протянется к утонувшей женщине, вы поставите нас в известность.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, — сказал я.

Лейтенант оттопырил языком нижнюю губу.

— Мы предпочитаем более солидные гарантии. А в настоящий момент вам нечего сообщить?

— В настоящий момент я не знаю ничего, чего не знал бы Паттон.

— Кто это?

— Констебль из Пьюма-Пойнт.

Худой серьезный мужчина снисходительно улыбнулся. Щелкнул суставами пальцев и после небольшой паузы заговорил:

— Окружной прокурор в Сан-Бернадино наверняка захочет побеседовать с вами до начала следствия. Но это будет не так скоро. Пока пытаются снять отпечатки пальцев. Мы послали им эксперта.

— Отпечатки снять будет трудно. Труп сильно разложился.

— Отпечатки берут всегда, — сказал он. — В Нью-Йорке, где утопленников вылавливают постоянно, разработали специальную методику. С пальцев срезают куски кожи, дают им затвердеть в дубильном растворе, а потом делают отпечатки. Обычно это срабатывает.

— Вы думаете, та женщина была где-нибудь зарегистрирована?

— Мы всегда берем отпечатки у трупов, — повторил лейтенант. — Вы должны были бы это знать.

— Я не был знаком с той дамой, — сказал я. — Если вы думаете, что я поехал туда потому, что знал ее, то вы ошибаетесь.

— Но ведь вы отказываетесь объяснять, почему вы там оказались, — настаивал лейтенант.

— Поэтому вы считаете, что я вам вру? — спросил я.

Он продолжал крутить свою шляпу на костлявом указательном пальце.

— Вы не за того меня принимаете, мистер Марло. Мы вообще не строим никаких беспочвенных предположений. Мы занимаемся следствием и дознанием. А мой визит к вам — это самая обычная процедура. И вам следовало бы это знать. Вы уже достаточно долго работаете. — Он встал и надел шляпу. — Буду вам признателен, если, уезжая куда-нибудь из города, поставите меня в известность.

Я сказал, что поставлю, и проводил лейтенанта до двери. Вышел он с растерянным видом и печальной полуулыбкой. Я смотрел, как вялой походкой он прошел по холлу и нажал кнопку лифта.

Я зашел в кухню взглянуть, не осталось ли еще кофе. Оставалось на две-три чашки. Я добавил сливок, положил сахар и с чашкой в руках подошел к телефону. Набрал номер городского полицейского управления, попросил сыскное бюро и лейтенанта Ллойда Гриира.

— Лейтенанта Гриира сейчас нет. Позвать кого-нибудь еще?

— А Де Сото на месте?

— Кто?

Я повторил фамилию.

— В каком он звании и из какого отдела?

— Форма более-менее обычная.

— Подождите.

Я подождал. Через некоторое время глухой мужской голос произнес:

— Что за шутки? У нас в списках нет никакого Де Сото. Кто это говорит?

Я повесил трубку, допил кофе и набрал номер конторы Дерека Кингсли. Мисс Фромсетт, спокойная и невозмутимая, сообщила, что он только что пришел, и тут же соединила нас.

— Ну, — громко и энергично начал Кингсли, — что удалось выяснить в гостинице?

— Ваша жена действительно там побывала. И с ней встретился Лоури. Коридорный, от которого я это узнал, о Лоури упомянул сам, без моей подсказки. Они пообедали и на такси уехали на железнодорожный вокзал.

— Да, мне следовало догадаться, что Лоури врет, — медленно проговорил Кингсли. — Мне действительно показалось, что когда я рассказал ему о телеграмме из Эль-Пасо, он удивился. Не стоило полагаться на свои впечатления. Еще что-нибудь?

— Да, только несколько в другом плане. Сегодня ко мне заходил человек из полиции с обычной в подобных ситуациях проверкой. Он предупредил меня, чтобы я не уезжал из города, не поставив их в известность. Пытался выяснить, для чего я ездил в Пьюма-Пойнт. Объяснять я ничего не стал, потому что он даже не знает о существовании Джима Паттона. Совершенно очевидно, что Паттон никому ничего не рассказывал.

— Поменьше распространяться об этом деле — самое лучшее, что может сделать Джим, — сказал Кингсли. — А почему вчера вы спросили меня о какой-то Милдред?

Я все объяснил ему в двух словах. Рассказал о машине Мюриэл Чесс, о найденной в ней одежде и о месте, в котором машина была, спрятана.

— Это плохо для Билла, — сказал Кингсли. — Я тоже знаю про озеро Кун, но мне бы и в голову не пришло, что там есть старый дровяной склад, который можно как-то использовать. Похоже, все было обдумано заранее.

— Я не согласен с вами. Если предположить, что Билл хорошо знает округу, то придумать подходящий тайник ему не составило бы особого труда. Кроме того, он ограничен в дальности передвижения.

— Возможно, что так. Что вы теперь собираетесь предпринять?

— Естественно, попробую еще раз встретиться с Лоури.

Кингсли сказал, что это как раз то, что нужно, и добавил:

— А то, что произошло, эта трагедия, она ведь не имеет отношения к нашему делу, не так ли?

— Не имеет, если только не выяснится, что ваша жена что-то об этом знала.

Голос Кингсли зазвучал резко:

— Слушайте, Марло, я понимаю, что у вас чисто профессиональный инстинкт связывать все события в один тугой узел, но не надо этим увлекаться. Жизнь, та жизнь, которую знаю я, совсем не такая. Пусть делами четы Чессов занимается полиция, а вы займитесь делами четы Кингсли.

— О’кей, — сказал я.

— Не сочтите, что я навязываю вам свою волю, — закончил Кингсли.

Я от души рассмеялся и повесил трубку. Потом полностью оделся, спустился в подземный гараж, сел в «крайслер» и поехал в Бэй-сити.

15

Я не стал сворачивать на Алтэр-стрит, а по перпендикулярной улице доехал до самого ее конца, где была устроена полукруглая стоянка с тротуаром и белым парапетом. Посидел в машине, поразмышлял, глядя на море и любуясь серо-голубыми холмами, окаймляющими залив. Я пытался решить, в какой манере мне общаться с Лоури: мягко или против шерсти. Подумал, что мягкость не повредит. Если ничего не добьюсь — а мне казалось, что должен добиться, — натура возьмет свое, и уж тогда можно будет цапаться, сколько душе угодно.

Мощеная дорога, сбегавшая вниз по холму мимо домов, была пустынна. Ниже, на соседней улице двое мальчишек кидали бумеранг и бегали за ним, переругиваясь и отталкивая друг друга локтями. Еще ниже стоял дом, скрытый деревьями и красной кирпичной оградой. На заднем дворе на веревке сохло белье, а по крыше вышагивали, качая головами, два голубя. Перед домом остановился синий автобус, из него медленно и очень осторожно вылез совсем дряхлый старик, со стуком поставил на землю свою палку и начал карабкаться вверх по склону.

Воздух был еще прозрачнее, чем накануне. Утро совершенно безмятежное. Я оставил машину на стоянке и пешком пошел к дому 623 по Алтэр-стрит.

Дом выглядел спящим, жалюзи на окнах были опущены. Я перешагнул через корейский мох, нажал кнопку звонка и тут увидел, что дверь не заперта, а прикрыта. Она, как это часто случается с нашими дверьми, просела в раме, и защелка замка не входила к отверстие. Я вспомнил, что так было и накануне, когда я уходил.

Я легонько толкнул дверь, и она приоткрылась со слабым щелчком. В доме было темно, лишь из окон, выходящих на запад, проникало немного света. На мой звонок никто не откликнулся. Больше звонить я не стал, а открыл дверь пошире и вошел в дом.

Комната была наполнена едва уловимым теплым запахом. Так ранним утром пахнет в домах, когда еще никто не проснулся. Бутылка «Ват 69» на столике у дивана была почти пуста, рядышком стояла другая, полная. В медном ведерке для льда на донышке осталось немного воды. Были там еще два стакана, которыми, видимо, пользовались, и сифон с минеральной.

Я прикрыл дверь и замер, прислушиваясь. Если Лоури нет, подумал я, то можно воспользоваться случаем и обыскать дом. Особых улик против него у меня нет, но и того, что я знаю, будет достаточно, чтобы он не вызвал полицию.

Тишина. Сухое тиканье электрических часов на каминной доске, отдаленный гудок автомобильного рожка на Эстер-драйв, шмелиный гул самолета над холмами, рычание холодильника на кухне.

Я стоял посреди комнаты, осматриваясь и прислушиваясь. Не было слышно ничего, кроме самых обычных звуков, наполняющих любой дом и не связанных с людьми. По ковру я прошел под сводчатую арку в глубине комнаты.

На белом металлическом ограждении уходящей вниз лестницы появилась рука в перчатке. Появилась и застыла.

Потом рука пошевелилась, показалась женская шляпка, за ней — голова. Женщина медленно поднималась по лестнице. Поднялась до самого конца и вышла под арку, казалось, не замечая меня. Стройная, неопределенного возраста женщина с растрепанными каштановыми волосами, алыми губами, сильно нарумяненными щеками, с тенями на веках. Одета в синий твидовый костюм, который составлял какое-то дикое сочетание с пурпурной шляпкой, сдвинутой набок.

Увидев меня, женщина не остановилась и даже не изменилась в лице. Медленно вошла в комнату, держа правую руку на отлете. На левой руке была коричневая перчатка, которую я уже видел на ограждении, а перчаткой с правой руки была обмотана рукоятка небольшого автоматического пистолета.

Неожиданно женщина остановилась, резко откинулась назад, изо рта вырвался короткий страдальческий звук. Потом смешок, тонкий и нервный. Она направила пистолет на меня и твердым шагом стала приближаться.

Я глядел на пистолет как зачарованный.

Женщина подошла ближе, наконец она приблизилась настолько, чтобы уже наверняка не промахнуться, и сказала, направив пистолет мне в живот:

— Мне просто нужна плата за жилье. Дом поддерживается в порядке. Ничего не сломано. Он всегда был хорошим, аккуратным, вежливым квартиросъемщиком. Я только не хочу, чтобы он слишком затягивал с квартплатой.

Каким-то неестественным, несчастным голосом я поинтересовался:

— И много он задолжал?

— За три месяца, — сказала женщина. — Двести сорок долларов. Восемьдесят долларов — это очень умеренная плата за такой хорошо обставленный дом. У меня и раньше бывали сложности с получением денег, но всегда все кончалось хорошо. Сегодня утром он пообещал мне выписать чек. По телефону.

— По телефону, — повторил я. — Сегодня утром.

Я чуть-чуть подвинулся, стараясь, чтобы было незаметно. Я решил приблизиться настолько, чтобы можно было сильным ударом сбоку выбить пистолет, а потом ногой прижать его к полу. Мне никогда особо не везло с этим приемом, но ведь надо время от времени тренироваться. Похоже, подходящий для тренировки момент как раз настал.

Я продвинулся примерно на шесть дюймов, но для задуманного трюка этого было все же недостаточно.

— Так вы, значит, хозяйка? — спросил я.

На пистолет я старался не смотреть. Теплилась слабая, очень слабая надежда, что она даже не понимает, что целится прямо в меня.

— Ну конечно. Я миссис Фэллбрук. А вы за кого меня приняли?

— Ну да, я так и решил, что вы, должно быть, хозяйка, — сказал я. — Раз упомянули квартирную плату и все такое. Только я не знал вашего имени.

Еще восемь дюймов. Чисто сработано. Позор, если промахнусь.

— А вы кто, позвольте узнать?

— А я тоже пришел по поводу платы, за машину, — соврал я. — Дверь была самую малость приоткрыта, и я сунулся, так сказать. Даже не знаю почему.

Я состроил физиономию служащего финансовой компании, пришедшего по поводу платы за машину. Этакую суровую, но всегда готовую расплыться в лучезарной улыбке физиономию.

— Вы хотите сказать, что мистер Лоури и за машину задолжал? — с озабоченным видом спросила миссис Фэллбрук.

— Совсем немного. Пустяки, — успокаивающе сказал я.

Пора действовать. Расстояние подходящее, теперь все решает скорость. Я начал приподнимать левую ногу от ковра.

— Знаете, — сказала миссис Фэллбрук, — забавная штука вышла с этим пистолетом. Я нашла его на лестнице. Эти масляные вещи такие отвратительные, правда? А на лестнице такое хорошее покрытие — серый синель. И довольно дорогой.

И с этими словами она вручила пистолет мне.

Я протянул руку, негнущуюся, как яичная скорлупа, и взял пистолет. Она с отвращением понюхала перчатку, которой была обмотана рукоять, и продолжала разговаривать тем же важным рассудительным голосом. Коленки у меня хрустнули и подогнулись.

— Вам, конечно, проще, — говорила миссис Фэллбрук. — Я имею в виду машину. В случае чего вы можете ее просто-напросто забрать. А вот дом с хорошей обстановкой просто так не заберешь. Чтобы выселить жильца, нужны время и деньги. Жильцы часто сердятся, а иногда, даже умышленно портят вещи. Вот этот ковер на полу, он даже подержанный стоит больше двухсот долларов. Это ковер из джута всего-навсего, но расцветка у него приятная, вы не находите? Даже не скажешь, что это просто джут, к тому же еще и подержанный. Но это ведь тоже глупость, любая вещь становится подержанной, если ею пользуешься. Я вот тоже сюда пришла пешком, чтобы поберечь шины. Можно было бы подъехать на автобусе, да ведь этого ужасного автобуса вечно не дождешься.

Я с трудом понимал, о чем она говорит. Голос доносился до меня как шум далекого прибоя. Меня интересовал пистолет.

Я вытащил магазин. Пуст. Я отодвинул затвор и заглянул в патронник. Тоже пуст. Я понюхал дуло. Пахло гарью.

Я опустил пистолет в карман. Автоматический, шестизарядный, 25-го калибра. Не заряжен. Все пули выпущены, и не так давно. Но и не раньше, чем полчаса назад.

— Из него стреляли? — вежливо осведомилась миссис Фэллбрук. — Я надеюсь, нет.

— А что, должны были стрелять? — спросил я. Голос прозвучал твердо, но мысли мои скакали.

— Ну, он лежал на лестнице, — сказала она. — А из пистолетов как-никак иногда стреляют.

— Очень верно подмечено, — сказал я. — Наверное, у мистера Лоури просто дыра в кармане. Ведь его нет дома?

— Увы. — Миссис Фэллбрук покачала головой с разочарованным видом. — И мне кажется, это не очень вежливо с его стороны. Пообещал мне чек, я притащилась сюда пешком…

— А когда вы ему звонили? — спросил я.

— Да вчера вечером. — Она нахмурилась, недовольная таким количеством вопросов.

— Должно быть, его срочно куда-то вызвали, — предположил я.

Она уставилась в одну точку куда-то за моей спиной.

— Послушайте, миссис Фэллбрук, — сказал я. — Давайте не будем больше валять дурака. Дело не в том, нравится мне это или нет. Но ведь вы застрелили его не за то, что он задолжал вам квартплату за три месяца, верно?

Миссис Фэллбрук очень медленно опустилась на краешек стула и провела языком по алым губам.

— Что за чудовищное предположение, — сердито сказала она. — Мне кажется, вы не очень вежливы. Разве не вы сами сказали, что из этого пистолета не стреляли?

— Из всех пистолетов когда-нибудь да стреляют. Все пистолеты когда-нибудь заряжаются. А этот сейчас не заряжен.

— Ну, тогда… — она сделала нетерпеливый жест рукой и понюхала замасленную перчатку.

— Ну хорошо, признаю свою мысль неверной. Я просто пошутил. Мистера Лоури не оказалось дома, и вы вошли. Раз вы хозяйка, то у вас должен быть ключ. Правильно?

— Я не хотела никому мешать, — сказала она, покусывая палец. — Может быть, мне не стоило входить. Но ведь имею я право посмотреть, в каком состоянии находится дом?

— Хорошо, вы посмотрели. А вы уверены, что мистера Лоури здесь нет?

— Под кровать и в холодильник я, естественно, не заглядывала, — холодно сказала миссис Фэллбрук. — Когда на мой звонок никто не откликнулся, я позвала с лестницы. Потом спустилась в нижний холл и снова позвала. Я даже в спальню заглянула.

Она, словно в смущении, опустила глаза и провела рукой по коленке.

— Ладно, коли так, — сказал я.

Она коротко кивнула.

Да, да, именно так. А как, вы сказали, вас зовут?

— Вэнс, — сказал я. — Фило Вэнс.[13]

— А в какой компании вы работаете, мистер Вэнс?

— В настоящий момент я нахожусь без работы, — сказал я. — До тех пор, пока у комиссара полиции опять не возникнут какие-нибудь трудности.

Миссис Фэллбрук, похоже, испугалась.

— Но ведь вы сказали, что пришли по поводу платы за машину?

— Это всего лишь приработок, на полставки, — сказал я. — По совместительству.

Миссис Фэллбрук посмотрела на меня в упор. Голос прозвучал спокойно:

— В таком случае, мне кажется, вам лучше отсюда уйти.

— Может быть, сначала я осмотрю дом, если вы не возражаете? Вы ведь могли чего-нибудь не заметить.

— Думаю, в этом нет необходимости, — отрезала она. — Это мой дом. Буду благодарна вам, если вы сейчас же уйдете, мистер Вэнс.

— А если я не уйду сам, вы найдете кого-то, кто меня выгонит? Присядьте, миссис Фэллбрук. Я только осмотрюсь вокруг. Вы же понимаете: с этим пистолетом что-то неладно.

— Но я же уже объясняла вам, что нашла его на лестнице, — сердито сказала она. — Больше я ничего не знаю. Я вообще ничего не смыслю в пистолетах. Я… я в жизни из них не стреляла.

Миссис Фэллбрук открыла большую синюю сумку, достала из нее носовой платок и высморкалась.

— Пусть так, — сказал я. — Но я не обязан вам верить.

Она вытянула в мою сторону левую руку в душераздирающем жесте, как грешная жена в фильме «Ист Линн».

— Не надо было мне входить! — воскликнула она. — Это ужасно. Я знаю, мистер Лоури будет в ярости.

— То, чего вам действительно не стоило делать, — сказал я, — так это давать мне возможность убедиться, что пистолет пуст. До этого момента все было шито-крыто.

Миссис Фэллбрук топнула ногой. Этот жест придал сцене окончательное совершенство.

— Вы отвратительный человек, — пронзительно закричала она. — Не смейте прикасаться ко мне! Ни шагу в мою сторону! Я ни на минуту не останусь в этом доме вместе с вами. Как вы смеете так оскорблять…

Голос сорвался, и последний звук лопнул высоко в воздухе, словно воздушный шарик. Потом миссис Фэллбрук опустила голову в пурпурной шляпке и побежала к двери. Пробегая мимо меня, выбросила руку, как будто хотела на ходу ударить меня, но расстояние между нами было приличное, и я даже не пошевелился. Она рывком распахнула дверь и побежала по дорожке к выходу на улицу.

Прислушавшись, я провел ногтем по зубам и постучал костяшками пальцев по подбородку. Вокруг не было ничего заслуживающего внимания. Только шестизарядный пистолет с пустым магазином.

— Что-то здесь не так, — пробормотал я.

Дом теперь казался неестественно тихим. По ковру абрикосового цвета я прошел через сводчатый проход и подошел к лестнице. Прислушавшись, постоял там с минуту.

16

В нижнем холле было четыре двери: по одной справа и слева и две, близко друг к другу, напротив лестницы. Одна из этих дверей прикрывала шкаф для белья, другая была заперта. Я заглянул в спальню. Жалюзи опущены, никаких признаков того, что ею пользуются. Я вернулся в другой конец холла и зашел в еще одну спальню. Широкая кровать, ковер цвета кофе с молоком, массивная мебель светлого дерева, над туалетным столиком — двустворчатое зеркало, над зеркалом — длинная лампа дневного света. В углу, на столике с зеркальной поверхностью стоит хрустальная борзая, рядом с ней — хрустальная коробка с сигаретами.

На туалетном столике рассыпана пудра. На полотенце, висящем над корзиной для мусора, следы темной губной помады. На кровати лежат друг подле друга две смятые подушки, из-под одной высовывается носовой платок. В изножье кровати лежат пижамные брюки из легкой черной ткани. В воздухе висит чересчур явственный запах духов.

Интересно, что подумала обо всем этом миссис Фэллбрук?

Я повернулся и увидел свое отражение в большом зеркале на стене шкафа. Дверца шкафа выкрашена в белый цвет, на ней — хрустальная ручка. Накрыв ручку носовым платком, я повернул ее и заглянул внутрь. Стенной шкаф, отделанный кедром, почти целиком был забит мужской одеждой. Чувствовался добрый старый запах твида. Но, кроме мужской одежды, была там и женская.

Черный с белым женский костюм, сшитый на заказ, под ним стояли черно-белые женские туфли, а на полке лежала панама с витой черно-белой лентой. Были здесь и другие женские вещи, но их рассматривать я не стал.

Я захлопнул дверцу стенного шкафа и вышел из спальни, держа носовой платок наготове на тот случай, если придется касаться других дверных ручек.

Дверь рядом с платяным шкафом, та, что была заперта, судя по всему, вела в ванную комнату. Я подергал, но дверь не поддалась. Наклонившись, я заметил, что в ручке есть маленькая щель. Стало ясно, что дверь запирается изнутри нажатием кнопки, расположенной внутри самой ручки, а щель предназначена для ключа без бороздки, чтобы замок можно было открыть с этой стороны на тот случай, если в ванной кому-нибудь станет плохо или детишки запрутся там и начнут шалить.

Ключ к этому замку должен бы храниться, на мой взгляд, на верхней полке платяного шкафа, но там его не было. Я попробовал сунуть в замок лезвие перочинного ножа, но оно оказалось чересчур тонким. Тогда я пошел в спальню и взял на туалетном столике плоскую пилочку для ногтей. Сработало. Дверь в ванную комнату открылась.

На крышке корзины для белья валялась мужская пижама песочного цвета. На полу стояла пара зеленых шлепанцев. На краю раковины лежала безопасная бритва и тюбик крема с отвинченным колпачком. Окошко закрыто, и комнату наполнял удушливый запах, который ни с чем не спутаешь.

На полу, на кафельных плитках цвета нильской воды, лежат, поблескивая медью, три пустые гильзы, а в матовом стекле окошка зияет аккуратная дырочка. Чуть выше и левей окошка штукатурка в двух местах отбита, из-под облетевшей краски белеет стена.

Бело-зеленая занавеска из промасленного шелка, висящая над душем, задернута. Я отдернул ее, при этом хромированные кольца издали пронзительный, скрежещущий звук, прозвучавший в тишине необычайно громко.

Я наклонился. Лоури был здесь, больше быть ему негде. Лежит, свернувшись калачиком, в углу, а на грудь ему из хромированного крана медленно сочится вода.

Ноги безвольно согнуты. В голой груди — два сизых отверстия, оба близко к сердцу, оба — смертельные. Кровь, должно быть, смыта водой.

В глазах застыло удивительно живое и предвкушающее выражение, словно он почувствовал аромат кофе и вот-вот придет в себя.

Четко сработано. Вы только что побрились, разделись, чтобы принять душ, и склонились к кранам, подбирая воду нужной температуры. В этот момент сзади открывается дверь и кто-то входит. Скорее всего, женщина. Входит с пистолетом. Вы смотрите на пистолет, а она стреляет.

Три пули пролетают мимо. Кажется, с такого расстояния невозможно промахнуться, тем не менее это так. Может быть, так бывает всегда. При подобных сценах мне редко доводилось присутствовать.

Деваться вам некуда. Если вы сохранили хоть каплю мужества и застыли в устойчивом положении, то можно рискнуть и броситься на убийцу. Но ваше положение устойчивым не назовешь. А кроме того, вы просто оцепенели от неожиданности, как любой человек на вашем месте.

И вот что вы делаете. Вы отступаете как можно дальше. Но кабинка душа мала, и вы натыкаетесь спиной на кафельную стену, на последнюю стену в вашей жизни. Вас лишили возможности защищаться, лишили возможности выжить. И тут раздаются еще два, а может быть, три выстрела, вы оседаете по стене, и теперь в ваших глазах нет даже испуга. Только смертельная пустота.

Женщина протягивает руку и выключает душ. Запирает дверь в ванную комнату. Уходя по лестнице, бросает пистолет на ковер. Пистолет, наверное, был ваш.

Так? Похоже, все было именно так.

Я наклонился и потрогал руку Лоури. Окоченевшая, холодная, как лед. Я вышел из ванной, оставив дверь открытой. Теперь нет нужды запирать ее. Только лишняя работа для полиции.

Я зашел в спальню и вытащил из-под подушки носовой платок. Маленький полотняный лоскуток с фестончатыми краями. В углу красными нитками вышиты две небольшие буквы: ЭФ.

— Эдриенн Фромсетт, — сказал я и усмехнулся. Усмешка получилась прямо как у вурдалака.

Я помахал платком, чтобы улетучился запах духов, сложил его и сунул в карман. Поднялся по лестнице в гостиную и заглянул в письменный стол у стены. В столе не оказалось ни интересных писем, ни телефонных номеров, ни подозрительных спичечных коробков. Может быть, что-то подобное там и было, но до моего прихода не сохранилось.

Я посмотрел на телефон. Он стоял на маленьком столике у камина. Шнур у аппарата был длинный, такой, чтобы мистер Лоури мог разговаривать по телефону, удобно устроившись на тахте: в тонких коричневых губах — сигарета, на столике рядом — высокая охлажденная бутылка, и куча времени для приятной милой беседы с какой-нибудь очаровательной подружкой. Для непринужденной, неторопливой, игривой и насмешливой болтовни, без особой нежности, но и без грубости, словом, именно для такой, которая способна доставить мистеру Лоури удовольствие.

Я явственно представил себе эту картину. Только это ничего не прояснило. Я пошел к двери и установил замок так, чтобы опять можно было войти. Плотно закрыл дверь, прижав ее к дверной раме. Вышел на дорожку и остановился на самом солнцепеке, глядя на дом доктора Алмора.

Никто не кричит, никто не выбегает из дверей. Никто не свистит в полицейский свисток. Вокруг тишина, покой, мир, солнце. Ни единого повода для беспокойства. Ну что с того, что Марло нашел еще один труп. В последнее время у него это здорово получается. Его теперь можно называться Марло По-Убийству-В-День. Когда он выезжает на дело, за ним можно сразу труповозку посылать.

А вообще-то он ничего, малый даже приятный в своем роде.

Я завел мотор, развернулся и поехал прочь от этого места.

17

Швейцар в спортивном клубе вернулся через три минуты и сделал мне жест следовать за ним. Мы поднялись на четвертый этаж, прошли по коридору, и он указал мне на полуоткрытую дверь.

— Налево, сэр. Пожалуйста, как можно тише. Некоторые члены спят.

Я вошел в библиотеку клуба. За застекленными полками — книги, на длинном столе — журналы, на стене — подсвеченный портрет основателя клуба. Но основное занятие посетителей, судя по всему, это сон. Книжные шкафы делят все помещение на несколько небольших закутков, в которых стоят кожаные кресла с высокими спинками, невероятно широкие и мягкие. Во многих креслах, производя ноздрями мученический храп, мирно дремлют старички с лиловыми от высокого давления физиономиями.

Я прошагал несколько футов и повернул налево. Дерек Кингсли сидел в самом дальнем углу комнаты. Он поставил рядом друг с другом, спинками к залу, два кресла. Над одной спинкой виднелась его большая темная голова. Я плюхнулся в соседнее кресло и коротко кивнул.

— Говорите потише, — предупредил Кингсли. — Эта комната предназначена для отдыха после ланча. Ну, в чем дело? Я нанял вас, чтобы вы избавили меня от проблем, а не добавляли новых. Из-за вас я отменил важную встречу.

— Знаю, — сказал я и наклонился к нему. От него приятно пахло виски с содовой. — Ваша жена застрелила Лоури.

Брови Кингсли вздернулись, а лицо словно окаменело. Он плотно сжал зубы. Тихо дышал и крутил свою большую ладонь на коленной чашечке.

— Продолжайте, — произнес он твердым как мрамор голосом.

Я оглянулся. Ближайший старый олух крепко спал; при дыхании волоски в его ноздрях шевелились.

— У Лоури мне никто не открыл, — услышал я. — Дверь была не заперта. Я еще вчера заметил, что она просела в раме. Я толкнул ее и вошел. В комнате темно, два стакана, из которых пили коктейль. В доме тихо. Через минуту по лестнице поднялась худая темноволосая женщина, назвалась миссис Фэллбрук, владелицей дома. В руке она держала пистолет, обернутый перчаткой. Сказала, что пришла за квартплатой, которую Лоури задолжал за три месяца. Дверь открыла своим ключом. Естественно, воспользовалась случаем и осмотрела дом. Я забрал у нее пистолет и понял, что из него не так давно стреляли. Ей я об этом не сказал. Она уверяла, что Лоури в доме нет. Я вывел ее из себя и таким образом смог от нее избавиться, она удалилась в глубоком возмущении. Есть риск, что она сообщит обо мне в полицию, но это маловероятно, скорее всего, она уже не помнит ни о чем, кроме платы за квартиру.

Я сделал паузу. Кингсли повернул ко мне голову, желваки на скулах напряглись. Глаза казались усталыми.

— Я сошел вниз. Обнаружил там следы пребывания женщины, проведшей в доме ночь. Пижама, пудра, духи и все такое. Ванная комната была заперта, но я ее открыл. На полу валяются три пустые гильзы, два выстрела пришлись в стену, один — в окно. В кабинке душа лежит Лоури, голый и мертвый.

— Мой бог, — прошептал Кингсли. — Вы хотите сказать, что какая-то женщина провела с ним ночь, а утром застрелила его в душе?

— А что, по-вашему, я хотел сказать? — спросил я.

— Говорите потише, — простонал Кингсли. — Все это, конечно, ужасно. Но почему в душе?

— Вам самому стоило бы говорить потише, — заметил я. — А почему бы и не в душе? Трудно придумать место, где человек был бы более беззащитным.

— Но почему его убила именно женщина? — спросил Кингсли. — То есть, я хочу сказать, вы ведь в этом не уверены, так?

— Не уверен, — сказал я. — Это точно. Кто угодно мог разрядить маленький пистолет, чтобы создать видимость того, что стреляла женщина. Место там достаточно безлюдное, вряд ли хоть кто-нибудь мог расслышать выстрелы. Женщина, которая провела ночь с Лоури, могла к тому времени уже уйти, да и вообще могло не быть никакой женщины. Улики можно подкинуть. Лоури могли убить даже вы.

— С какой это стати мне его убивать? — чуть не заревел Кингсли, крепко обхватив свою коленную чашечку. — Я цивилизованный человек.

С подобным аргументом спорить трудно.

— У вашей жены есть оружие? — спросил я.

Он повернул ко мне несчастное, перекошенное лицо и глухо проговорил:

— Боже праведный, неужели вы на самом деле подозреваете ее?

— Так что, есть?

Кингсли начал выдавать слова как крохотные песчинки:

— Да… есть. Маленький пистолет.

— Вы купили его здесь?

— Я… я вообще его не покупал. Пару лет назад на вечеринке в Сан-Франциско я отобрал его у одного пьяного. Он размахивал им и думал, что это очень забавно. Назад я пистолет не вернул.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Тот человек, наверное, даже не помнит, где и когда потерял пистолет. Так он был пьян.

— Что-то слишком уж складно выходит, — заметил я. — Вы могли бы узнать этот пистолет?

Кингсли крепко задумался, выпятив челюсть и полузакрыв глаза. Я опять посмотрел назад поверх спинки кресла. Один из старых сонь проснулся оттого, что собственным храпом чуть не выдул сам себя из кресла. Он кашлянул, почесал нос, тонкой сухой ручкой нащупал в жилетном кармане золотые часы. С унылым видом поглядел на них, спрятал и снова захрапел.

Я сунул руку в карман и вложил пистолет в руку Кингсли. Он посмотрел на него с жалким видом.

— Не знаю, — проговорил он. — Похож, но ручаться не могу.

— Сбоку есть номер серии, — подсказал я.

— Ну кто же запоминает серию оружия?

— На это я и надеялся, — сказал я. — Иначе было бы очень странно.

Кингсли сжал пистолет в руке, потом положил его рядом с собой на кресло.

— Грязная тварь, — холодно произнес он. — Уверен, что Лоури ее предал.

— Что-то я не понимаю, — сказал я. — Вы не убивали, так как считаете себя цивилизованным человеком. А ее таковой не считаете?

— Дело в другом, — огрызнулся Кингсли. — Женщины более эмоциональны, чем мужчины.

— Точно так же, как кошки более эмоциональны, чем собаки.

— Что?

— Некоторые женщины эмоциональнее некоторых мужчин. Вот и все, что я хотел сказать. Так что если вы хотите, чтобы Лоури убила ваша жена, придется нам придумать более весомый мотив.

Кингсли повернул ко мне голову и посмотрел прямо в глаза взглядом отнюдь не веселым. В углах рта появились два белых полумесяца.

— Мне кажется, сейчас не самое подходящее время для шуток, — сказал он. — Нельзя допускать, чтобы полиция добралась до этого пистолета. У Кристал было на него разрешение, пистолет зарегистрирован. Пусть я не знаю номера, но они все равно его узнают. Мы не должны допустить этого.

— Но ведь миссис Фэллбрук знает, что пистолет у меня.

Кингсли упрямо потряс головой.

— Придется постараться. Да, я понимаю, что вы подвергаетесь риску. Я намерен вам это компенсировать. Если бы дело можно было бы представить как самоубийство, я предложил бы положить пистолет назад. Но из ваших слов я понял, что версия о самоубийстве здесь не пройдет.

— Нет. Иначе Лоури пришлось бы трижды промахнуться, стреляя в себя. Но даже за десять долларов надбавки в день я не могу скрывать убийство. Пистолет придется вернуть на место.

— Я имел в виду гораздо большую сумму, — спокойно сказал Кингсли. — Я имел в виду пятьсот долларов.

— И что же вы хотите за них?

Он наклонился ко мне совсем близко. Глаза серьезные и мрачные, но не жесткие.

— Кроме пистолета, есть в доме Лоури что-нибудь еще, указывающее на то, что там побывала Кристал?

— Черное с белым платье и шляпа, которые были на ней, судя по рассказам коридорного из Сан-Бернадино. Там могут быть и другие вещи, которые мне просто неизвестны. Наверняка отыщутся отпечатки пальцев. Вы говорили, что отпечатки у вашей жены никогда не брали, но это вовсе не значит, что в случае нужды они их не достанут. Их полно у вас дома, в коттедже на Малом Оленьем озере, в ее машине.

— Машину мы должны забрать… — начал Кингсли.

Я перебил его:

— Это ничего не даст. Отпечатки установят и без машины. Какими духами пользуется ваша жена?

На какое-то мгновение Кингсли растерялся.

— А… «Королевский Гиллерлейн. Шампанское духов», — пробубнил он. — Иногда «Шанель», первый номер.

— А чем пахнет «Гиллерлейн»?

— Сандаловое дерево.

— Спальня пропитана этим запахом, — сказал я. — Я не специалист, но мне показалось, что духи эти довольно дешевые.

— Дешевые? — удивился Кингсли. — Ничего себе, дешевые. Мы выручаем по тридцать долларов за унцию[14] этих духов.

— Ну, то вещество стоит, похоже, три доллара галлон.[15]

Кингсли тяжело опустил руки на колени и покачал головой.

— Я говорил о деньгах, — напомнил он. — Пятьсот долларов. Чек прямо сейчас.

Я пропустил его фразу мимо ушей, и она, кружась, словно перышко, упала на землю. Один из старичков позади нас поднялся и устало пошатываясь побрел из комнаты.

Кингсли заговорил с нажимом:

— Я нанял вас для того, чтобы вы оградили мою жену и меня от скандала. Не ваша вина, что возможность избежать скандала фактически упущена. Теперь речь идет только о судьбе моей жены. Я не верю, что она застрелила Лоури. Оснований для такой уверенности у меня нет. Никаких. Просто я не верю, и все. Возможно, это именно она побывала у него этой ночью, пускай даже это ее пистолет, но только это не доказывает, что убила именно она. С пистолетом она могла обращаться с тем же легкомыслием, с каким обращалась с остальными вещами. Любой мог им завладеть.

— Местная полиция не станет вникать в ваши доводы, — сказал я. — Если там все полицейский такие, как тот, что повстречался мне, то они схватят первого, кто попадется им под руку. А стоит им только самую малость разобраться в ситуации, как этим первым попавшимся окажется ваша жена.

Кингсли сомкнул ладони жестом, похожим на молитвенный. В его страданиях был налет театральности — так часто бывает, когда люди сталкиваются с настоящей бедой.

— Давайте проанализируем создавшееся положение с самого начала, — предложил я. — На первый взгляд улик вполне достаточно. Она оставила одежду, в которой ее видели, и наверняка не составит большого труда выяснить, чья это одежда. На лестнице она бросила пистолет. Трудно себе представить, что ваша жена настолько безрассудна.

— Вы вселяете в меня хоть какую-то надежду, — устало проговорил Кингсли.

— Но все это не имеет никакого значения, — сказал я. — Потому что это мы с вами рассуждаем логически, а те, кто совершает преступления из ревности или в состоянии аффекта, просто стреляют — и уходят. Все, что я слышал о вашей жене, свидетельствует: женщина она импульсивная и не очень умная. А в этом деле ничто не указывает на то, что преступление было заранее запланировано. Но даже если там нет ни одной вещи, принадлежащей вашей жене, полицейские все равно свяжут ее со смертью Лоури. Начнут копать его прошлое, друзей, женщин — и тогда неизбежно всплывет ее имя. А когда выяснится, что она уже месяц отсутствует, тут уж им останется только радостно потирать натруженные руки. Доберутся, естественно, и до пистолета, и если вдруг обнаружится, что это ее пистолет…

Кингсли положил руку на пистолет, который лежал рядом с ним.

— Нет, — предупредил я. — Пистолет придется вернуть. Марло, конечно, малый ловкий, да и лично вы ему симпатичны, но риск быть обвиненным в сокрытии такой важной улики, как пистолет, слишком велик. Все мои действия должны быть продиктованы тем, что на вашу жену упало серьезное подозрение, но оно может оказаться ошибочным.

Кингсли тяжело вздохнул и протянул мне свою большую ладонь с лежащим на ней пистолетом. Я взял пистолет и спрятал в карман. Потом снова вынул и попросил:

— Дайте мне ваш носовой платок. Не хочу пользоваться своим. Меня могут обыскать.

Он протянул мне накрахмаленный белый платок, я тщательно протер пистолет и сунул его в карман. Платок вернул Кингсли.

— Мои отпечатки — это ничего, — пояснил я. — Я не хочу, чтобы на пистолете оставались ваши. Теперь мне остается одно: вернуться туда, положить пистолет на место и вызвать полицию. Вместе с ними еще раз пройти через все, а там положиться на судьбу. Надо будет придумать объяснение, для чего я там оказался. Возможно, они разыщут вашу жену и докажут, что убила она, возможно, разыщут ее раньше, чем я, и мне останется приложить все усилия, чтобы доказать ее невиновность. А это означает на самом деле доказать, что убийца кто-то другой. Вы согласны?

Кингсли медленно кивнул и произнес:

— Да… И пять сотен остаются. За доказательство того, что Кристал не убивала.

— Не очень рассчитываю их получить, — сказал я. — Теперь-то вам должно быть это понятно. Насколько близко были знакомы мисс Фромсетт и Лоури? Вне работы?

Лицо Кингсли стало непроницаемым. Кулаки напряглись. Он молчал.

— Вчера днем, — сказал я, — когда я попросил у нее адрес Лоури, вид у нее был какой-то странный.

Кингсли медленно выдохнул.

— Как будто она проглотила что-то горькое, — добавил я. — Или будто ее оскорбили в лучших чувствах. Я что, слишком резок?

Ноздри Кингсли слегка задрожали, с секунду было слышно сопение. Потом он расслабился и спокойно произнес:

— Какое-то время… она… была достаточно близка с Лоури. Она не из тех девушек, которые отказывают себе в подобного рода удовольствиях. И вообще, на мой взгляд, Лоури был довольно привлекательным… для женщин.

— Мне придется поговорить с ней, — сказал я.

— Зачем? — коротко спросил Кингсли. На его щеках выступили красные пятна.

— Это не имеет значения. Такая уж у меня работа — задавать людям вопросы.

— Тогда разговаривайте, — натянуто произнес Кингсли. — Собственно, она была знакома с Алморами. Дружила с его женой, той самой, что покончила самоубийством. Лоури тоже был знаком с ней. Может быть, возможна какая-то связь с нашим делом?

— Не знаю. Вы влюблены в мисс Фромсетт, не так ли?

— Если бы я мог, я бы завтра женился на ней, — коротко и зло ответил Кингсли.

Я кивнул и поднялся. Осмотрелся. Зал был уже почти пуст. В дальнем углу все еще пускала пузыри парочка древних реликвий. Остальные мягкокресельники разбрелись, пошатываясь, по делам, которыми были заняты в свободное ото сна время.

— И еще одно, — сказал я, посмотрев на Кингсли. — Полицейские очень не любят, если после обнаружения трупа к ним обращаются не сразу. На этот раз я к ним обращусь не сразу. Но я хочу сделать вид, что появился в доме только что. Думаю, это пройдет, если не принимать во внимание эту самую Фэллбрук.

— Фэллбрук. — До Кингсли с трудом доходило, о чем я говорю. — Кто это еще… а, да, понял.

— Значит, о ней забудьте. Я почти уверен, что от нее они и единого писка не услышат. Она не из тех, кто по своей воле связывается с полицией.

— Ясно, — кивнул Кингсли.

— Поэтому будьте постоянно начеку. Вам начнут задавать вопросы, еще не сообщив о смерти Лоури и еще до того, как мне позволят связаться с вами. Не попадитесь в ловушку. Если такое случится, я уже не смогу ничего выяснить. Меня просто посадят.

— Но вы могли связаться со мной до звонка в полицию, рассудительно заметил Кингсли.

— Конечно. Но тот факт, что я этого не сделал, пойдет мне на пользу. Перво-наперво они проверят все телефонные звонки. А если я скажу, что звонил вам из какого-нибудь другого места, то очень легко допустить, что я с вами встречался.

— Ясно, — повторил Кингсли. — Можете на меня положиться, я не подведу.

Мы пожали друг другу руки, и я покинул спортивный клуб.

18

Трелор-билдинг находился в полуквартале от спортивного клуба, на противоположной стороне. Я перешел улицу и зашагал на север. На том месте, где лежали каучуковые плиты, уже закончили укладку розоватого бетона. Участок этот был огорожен, оставался только узкий проход для входа в здание. Сейчас он был забит конторскими служащими, возвращавшимися с ланча.

Приемная компании «Гиллерлейн» выглядела еще безлюднее, чем накануне. Маленькая блондинка так же пряталась в углу за коммутатором. Она быстро улыбнулась мне, а я поприветствовал ее на бандитский манер: вытянул в ее сторону указательный палец, согнув под ним три остальных, покачивая большим, как ковбой, жмущий на револьверный курок. Она весело рассмеялась, не издав при этом ни единого звука. Для нее моя шутка оказалась самым большим развлечением за всю неделю.

Я показал на пустой стол мисс Фромсетт, блондинка кивнула, щелкнула тумблером и что-то произнесла. Дверь открылась, мисс Фромсетт, элегантно покачиваясь, прошла к своему столу, села и подняла на меня холодные вопросительные глаза.

— Да, мистер Марло? Боюсь, мистера Кингсли на месте нет.

— Я только что отчего. Где бы нам поговорить?

— Поговорить?

— Я должен кое-что вам показать.

— Ах, вот как? — Она задумчиво осмотрела меня. Наверняка существовала масса людей, желавших показать ей разные вещи, в том числе гравюры.[16] В другое время я и сам бы не отказался рискнуть.

— Это по делу, — сказал я. — По делу мистера Кингсли.

Мисс Фромсетт встала и открыла дверь в кабинет.

— В таком случае мы можем пойти в его кабинет.

Я кивнул. Она придержала передо мной дверь. Проходя мимо нее, я принюхался. Сандаловое дерево.

— «Королевский Гиллерлейн. Шампанское духов»? — спросил я.

Придерживая дверь, мисс Фромсетт слабо улыбнулась.

— На мою зарплату?

— О вашей зарплате я ничего не говорил. Вы не похожи на женщину, которой некому подарить духи.

— Но это так, — сказала она. — И если хотите знать, я терпеть не могу душиться на работе. Это он требует.

Мы вошли в сумрачный кабинет. Мисс Фромсетт села в кресло за столом, я сел туда, где сидел накануне. Мы посмотрели друг на друга. Сегодня на ней было коричневое платье с пышным жабо. Смотрится чуть теплее, но до жара прерий все-таки еще далеко.

Я предложил ей одну из сигарет Кингсли. Она взяла, прикурила от его зажигалки и откинулась в кресле.

— Не будем терять время на хождение вокруг да около, — сказал я. — Вы уже знаете, кто я такой и чем занимаюсь. И если вы не узнали этого вчера днем, так только потому, что Кингсли нравится строить из себя важную персону.

Мисс Фромсетт посмотрела на свою руку, лежавшую на колене, подняла глаза и почти смущенно улыбнулась.

— Он отличный человек, — сказала она. — Хотя из-за своего, поста любит важничать. Но если в конце концов он кого-то и дурачит, то только себя. Если бы вы знали, сколько ему пришлось вытерпеть от этой ненормальной… — Она махнула рукой. — Ладно, лучше не будем об этом. По какому поводу вы хотели поговорить со мной?

— Кингсли сказал, что вы были знакомы с Алморами.

— Я была знакома с миссис Алмор. Точнее, виделись с ней раза два.

— Где?

— У друзей. А что?

— В доме Лоури?

— Вы, надеюсь, не собираетесь дерзить мне, мистер Марло?

— Я не понимаю, что вы подразумеваете под этим словом.

Я хочу поговорить о деле и по-деловому, а не в стиле международной дипломатии.

— Ну хорошо. — Она кивнула. — Да, в доме Лоури. Был период, когда я часто бывала у него. Он устраивал вечеринки с коктейлями.

— Значит, Лоури был знаком с Алморами или по крайней мере с миссис Алмор?

Мисс Фромсетт слегка порозовела.

— Да. Довольно близко.

— Как и со многими другими женщинами? В этом я не сомневаюсь. Миссис Кингсли тоже была знакома с ней?

— Даже лучше, чем я. Вы ведь знаете, миссис Алмор умерла. Покончила самоубийством года полтора назад.

— То, что это было самоубийство, сомневаться не приходится?

Мисс Фромсетт вскинула брови, но подобное выражение лица показалось мне наигранным: чисто внешняя реакция на мой вопрос.

— А у вас есть какие-то причины сомневаться? — спросила она. — Я хочу сказать, имеет ли это какое-то отношение к тому… к тому, чем вы сейчас занимаетесь?

— Я думал, что не имеет. Но вчера доктор Алмор вызвал полицейского только потому, что я смотрел на его дом. Предварительно он узнал по справочнику, кто я такой. Только из-за того, что я там находился, полицейский вел себя довольно строго. Зачем я там, он не знал, а я не стал объяснять ему, что приехал с визитом к Лоури. Но об этом, судя по всему, знал доктор Алмор. Он видел меня перед домом Лоури. Так с какой стати он решил вызвать полицейского? И почему полицейский попытался сострить, сообщив мне, что последний человек, поднявший руку на доктора Алмора, плохо кончил? И почему полицейскому потребовалось спросить меня, не ее ли люди — ее люди — это, я подозреваю, люди миссис Алмор, — наняли меня? Если бы вы смогли ответить хотя бы на один из этих вопросов, я, может быть, понял бы, имеет ли все это хоть какое-то отношение к моему делу.

На минуту мисс Фромсетт задумалась, бросила на меня быстрый взгляд, но тут же снова отвернулась.

— Миссис Алмор я видела всего два раза, — медленно проговорила она. Но думаю, что смогу ответить на ваши вопросы, на все. Последний раз, как я уже говорила, мы встретились дома у Лоури, народу в тот раз было довольно много. Много и пьяно болтали. Женщины пришли без мужей, а мужчин было немного, и они были без жен. Там был один человек по фамилии Броунвэлл, так вот он сильно напился. Я слышала, что сейчас он служит на флоте. Он подсмеивался над миссис Алмор по поводу медицинской практики ее мужа. Мысль, насколько я помню, была такая, что доктор Алмор из тех врачей, которые носятся ночи напролет с саквояжем, полным шприцев, и все это для того, чтобы у определенной части местного населения не возникали за завтраком зеленые чертики. Флоренс Алмор сказала, что ей абсолютно безразлично, каким образом ее муж зарабатывает деньги, лишь бы зарабатывал их много, а она могла бы их тратить. Она тоже была пьяна, но, как я поняла, и в трезвом виде она была не из приятных. Одна из тех хищных роскошных дам, которые слишком много смеются, а в кресле разваливаются так, чтобы как можно больше обнажить свои ноги. Очень светлая блондинка с ярким румянцем и огромными светло-голубыми глазами. Ну, Броунвэлл сказал ей, что она может не беспокоиться: такая практика всегда будет прекрасным источником дохода — всех дел на пятнадцать минут, а выручка — от десяти до пятидесяти долларов за визит. Вот только интересно, добавил он, откуда врач может доставать столько наркотиков, не имея связей с преступным миром. И он спросил, много ли симпатичных гангстеров приходят в их дом обедать. Миссис Алмор выплеснула ему в лицо стакан со спиртным.

Я усмехнулся; мисс Фромсетт сохранила серьезность. Она потушила в медно-стеклянной пепельнице сигарету и серьезно посмотрела на меня.

— Недурно, — сказал я. — Если нет возможности ответить хорошим ударом, то почему не поступить так?

— Да. Несколько недель спустя Флоренс Алмор нашли мертвой в гараже. Ворота гаража были закрыты, а мотор машины работал. Мисс Фромсетт замолчала на секунду и облизала губы. — Нашел ее Крис Лоури. Он возвращался домой под утро. Миссис Алмор лежала в пижаме на бетонном полу, голову она накрыла одеялом, которое набросила и на выхлопную трубу. Доктора Алмора дома не было. Газеты написали лишь о скоропостижной смерти, никаких подробностей не сообщалось. Дело замяли.

Мисс Фромсетт чуть приподняла сжатые кисти рук и снова уронила их на колени.

Я спросил:

— Значит, что-то было не так?

— Об этом поговаривали, но ведь так всегда бывает. Вскоре я услышала то, что называется «факты». На Вайн-стрит я повстречала этого самого Броунвэлла, и он предложил мне пойти куда-нибудь выпить. Он не вызывал у меня симпатии, но мне надо было убить полчаса, и я согласилась. Мы пошли в бар Леви, и он спросил, помню ли я ту малышку, которая плеснула ему в лицо. Я ответила, что помню. И тогда состоялся примерно такой разговор. Я его хорошо запомнила.

Броунвэлл сказал: «Наш приятель Крис Лоури неплохо устроился. Даже если он вообще когда-нибудь останется без подружек, то, и на этом сможет заработать».

«Что-то я не понимаю», — сказала я.

«Черт, — сказал он, — ты, наверное, просто не в курсе. В ту ночь, перед тем как отдать богу душу, Алморша была в заведении Лу Конди, играла в рулетку и вдрызг проигралась. Она разозлилась, заявила, что колеса изогнуты, и закатила скандал. Конди пришлось чуть ли не силой утащить ее в свой кабинет. Через медицинский коммутатор он связался с доктором Алмором, и тот вскоре явился. Сделал ей укол из тех ампул, что у него всегда наготове. Потом он уехал, предоставив Конди доставить ее домой. Кажется, у самого доктора был какой-то срочный вызов. Ну, Конди отвез Алморшу домой, открыла им медсестра, которую доктор вызвал. Конди отнес жену доктора наверх, а медсестра уложила ее в постель. Конди уехал к своим фишкам. Так вот, то жену доктора пришлось тащить на руках до кровати, а то вдруг она в ту же ночь сама встает, сама доходит до гаража и кончает с собой, надышавшись окисью углерода. Что на это скажешь?» — спросил меня Броунвэлл.

Я сказала, что ничего об этом не слышала, и спросила, откуда у него такие сведения.

«Я знаком с одним репортером из листка, который они называют газетой, — ответил он. — Не было ни расследования, ни вскрытия. Если и были какие-то проверки, то о них ничего не сообщалось. Постоянного коронера у них там нет, его обязанности по очереди в течение недели выполняют разные лица из своих. Все они, естественно, лебезят перед политическими группировками. В маленьком городе, если ты обладаешь хоть каким-то влиянием, замять такое дело проще простого. А в тот период авторитет Конди был очень силен. Ему не хотелось подвергать огласке результаты следствия, а доктору тем более».

Мисс Фромсетт замолчала, ожидая, что скажу я. Я ничего не сказал, поэтому она добавила:

— Я полагаю, вы поняли, что хотел сказать Броунвэлл?

— Разумеется. Алмор прикончил свою жену, а потом они с Конди вступили в сговор и замяли дело. Такое проделывали и в более чистеньких городках, чем Бэй-сити. Но ведь это еще не все, не так ли?

— Не все. Родители миссис Алмор вроде бы наняли частного детектива. Этот человек служил ночным охранником, и он, собственно, появился сразу вслед за Крисом. Лоури говорил, что у него наверняка были кое-какие сведения, только воспользоваться ими ему не пришлось: его арестовали за вождение машины в пьяном состоянии и приговорили к тюремному заключению.

— Все? — спросил я.

Мисс Фромсетт кивнула.

— Пусть вас не удивляет, что я так хорошо все запомнила: запоминать беседы входит в мои профессиональные обязанности.

— Я вот о чем подумал: сказанное вами мало что проясняет. Пусть даже Лоури обнаружил труп жены Алмора — что это ему дает? Ваш болтливый знакомый Броунвэлл, видимо, считает, что случившееся дает кому-то возможность шантажировать доктора. Но ведь для этого необходимы очень веские доказательства, особенно если хочешь прижать человека, уже расквитавшегося с законом.

— Я тоже так считаю, — согласилась мисс Фромсетт. — А кроме того, не хочется думать, что Крис Лоури, помимо других грязных дел, опустился еще и до шантажа. Больше мне нечего сообщить вам, мистер Марло. К тому же мне пора идти.

Она стала подниматься.

— Это еще не все, — остановил я. — Мне надо кое-что вам показать.

Я достал из кармана маленький надушенный платочек, который вытащил из-под подушки Лоури, и бросил его на стол.

19

Мисс Фромсетт посмотрела на платочек, посмотрела на меня, взяла со стола карандаш и концом с резинкой пододвинула платок к себе.

— Чем он пахнет? — спросила она. — Жидкостью от мух?

— Я полагаю, чем-то типа сандалового дерева.

— Дешевая синтетика. Омерзительно — это еще слишком мягкое слово. А зачем вы показываете мне этот платок, мистер Марло?

Она снова откинулась в кресле и посмотрела на меня холодными спокойными глазами.

— Этот платок я нашел в доме Лоури, под подушкой на его кровати. На нем есть инициалы.

Пользуясь концом карандаша с резинкой, мисс Фромсетт развернула платок. Лицо ее застыло и приняло напряженное выражение.

— Здесь вышиты две буквы, — произнесла она холодным злым голосом. — Буквы совпадают с моими инициалами. Вы это имели в виду?

— Правильно, — сказал я. — Наверняка Лоури был знаком с полудюжиной женщин с такими инициалами.

— Значит, вы все-таки собираетесь дерзить, — спокойно произнесла она.

— Это ваш платок или нет?

Мисс Фромсетт заколебалась. Нагнулась к столу, очень спокойно взяла еще одну сигарету и прикурила от спички. Медленно помахала спичкой, глядя, как пламя пожирает дерево.

— Да, мой, — сказала она. — Наверное, я обронила его там. Это было давно.

Я промолчал, а она добавила:

— Наверное, он одолжил этот платок какой-нибудь женщине, которая… которой нравятся подобные духи.

— Представляю себе, что это должна быть за женщина, — сказал я. — Трудно представить женщину подобного типа рядом с Лоури.

Мисс Фромсетт чуть закусила верхнюю губу. Губы у нее были тонкие. Мне нравятся такие.

— Похоже, — сказала она, — у вас сложился не совсем верный образ Криса Лоури. Налет утонченности, который вы у него обнаружили, — весьма тонок.

— Не очень красиво вот так отзываться о мертвом, — сказал я.

Несколько мгновений мисс Фромсетт смотрела на меня, словно не слышала последней фразы и ждала, что я вот-вот что-нибудь скажу. Потом мелкая дрожь, зародившаяся где-то около горла, прошла волной по всему ее телу. Руки судорожно сжались, сигарета сломалась. Она посмотрела на нее и быстрым движением швырнула в пепельницу.

— Его застрелили в собственном душе, — сказал я. — Сделала это, судя по всему, женщина, с которой он провел ночь. Перед смертью он как раз побрился. Эта женщина оставила на лестнице пистолет, а под подушкой вот этот носовой платок.

Мисс Фромсетт чуть пошевелилась в кресле. Глаза совершенно пустые; лицо неподвижное, словно вырезано из дерева.

— И вы решили, что я смогу дать вам какие-то разъяснения по этому поводу? — с горечью спросила она.

— Послушайте, мисс Фромсетт, я тоже хотел бы относиться ко всему этому спокойно, сдержанно и отрешенно. Я тоже хотел бы вести себя так, как вы, например. Только никто мне этого не позволит — ни клиенты, ни полицейские, ни люди, против которых я действую. Как бы я ни старался остаться чистеньким, все приходится тыкаться носом в грязь, а пальцем попадать в чей-нибудь глаз.

Мисс Фромсетт кивнула, словно услышала меня только сейчас.

— Когда его убили? — спросила она, слегка содрогнувшись.

— Думаю, что сегодня утром. Вскоре после того, как он встал. Я уже говорил: он только что побрился и собирался принять душ.

— Это, наверное, случилось достаточно поздно? — спросила она. И добавила: — С половины девятого я была здесь.

— Я вовсе не думаю, что это вы его застрелили.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала она. — Но ведь носовой платок мой, не так ли? Хотя духи не мои. Только я не думаю, что полицейские хорошо разбираются в качестве духов, как, впрочем, и во многом другом.

— Разумеется. Кстати и к частным детективам это тоже относится, — заметил я. — Вам это доставляет удовольствие?

— О боже, — воскликнула мисс Фромсетт и крепко прижала ладонь тыльной стороной ко рту.

— В него выпустили пять или шесть пуль, — сказал я. — Попали только двумя. Его загнали в угол душевой кабинки. Думаю, сцена была довольно мрачная. Убийца действовал в состоянии дикой ненависти. Или же совершенно хладнокровно.

— Его так легко было возненавидеть, — простодушно сказала мисс Фромсетт. — И с волшебной легкостью полюбить. Женщины, иногда даже порядочные, так чудовищно ошибаются в отношении таких мужчин.

— Все то, что вы мне рассказали, можно свести к двум главным вещам: однажды вам показалось, что вы влюблены в Лоури, хотя потом это чувство исчезло, и еще, что это не вы убили его.

— Да. — Голос мисс Фромсетт зазвучал легко и мягко, подобно запаху тех духов, которыми она так не любила пользоваться на работе. — Я не сомневаюсь, что разговор этот останется между нами. — Она коротко и горько рассмеялась. — Мертв, — проговорила она. — Несчастный, эгоистичный, отвратительный, мерзкий, красивый, вероломный парень. Мертвый, холодный — и нет больше ничего. Нет, мистер Марло, я не убивала его.

Я ждал, давая ей выговориться. Через минуту она спокойно спросила:

— Мистер Кингсли уже знает?

Я кивнул.

— Полиция, естественно, тоже?

— Еще нет. А если знает, то не от меня. Труп нашел я. Дверь его дома была приоткрыта. Я вошел. И обнаружил труп.

Мисс Фромсетт подняла карандаш и снова ткнула в платок.

— Мистер Кингсли знает об этой надушенной тряпке?

— Кроме вас, меня и того, кто положил этот платок под подушку, о нем не знает никто.

— Мило с вашей стороны, — сухо произнесла она. — И очень мило, что вы не подозреваете меня.

— В вас есть определенная степень отчужденности и чувство собственного достоинства, и это мне нравится, — сказал я. — Только для полной уверенности этого мало. Как я должен рассуждать, по-вашему? Вот я достаю из-под подушки платок, рассматриваю его, нюхаю и говорю: «Ну и ну, вот инициалы мисс Фромсетт. Значит, она была знакома с Лоури, может быть, даже близко знакома. Скажем, настолько близко, насколько это может представить мое грязное воображение. А это означает — чертовски близко. Но тут дешевый синтетический запах сандалового дерева, а мисс Фромсетт не станет пользоваться дешевыми духами. И лежал этот платок под подушкой у Лоури, а мисс Фромсетт никогда не оставляет носовые платочки под подушками у мужчин. Следовательно, все это не имеет абсолютно никакого отношения к мисс Фромсетт. Это просто оптический обман».

— Да заткнитесь же вы, — крикнула мисс Фромсетт.

Я ухмыльнулся.

— За кого вы меня принимаете? — спросила она.

— Я слишком мало знаю вас, чтобы говорить об этом.

По ее лицу разлился тонкий слой краски. Потом она спросила:

— Есть у вас предположения относительно того, кто мог это сделать?

— Есть, но это всего лишь предположения. Боюсь, что полиция не станет особо ломать голову над этим делом. В стенном шкафу у Лоури висят некоторые наряды миссис Кингсли. А уж когда, они узнают про все остальное, особенно про то, что произошло вчера на Малом Оленьем озере, боюсь, они тут же потянутся за наручниками. Правда, сначала надо ее найти, но для полиции это труда не составит.

— Кристал Кингсли, — без выражения произнесла мисс Фромсетт. — Значит, она и до этого дошла.

— Совсем необязательно, что это она, — сказал я. — Могут существовать совершенно иные мотивы, о которых мы даже не подозреваем. Это мог сделать и кто-нибудь вроде доктора Алмора.

Мисс Фромсетт быстро вскинула глаза, потом потрясла головой.

— Мог, — настаивал я. — Нельзя напрочь отбрасывать такую возможность. Для человека, которому нечего бояться, вчера он слишком нервничал.

Я встал и, глядя на мисс Фромсетт, побарабанил пальцами по крышке стола. У нее была красивая шея. Она кивнула на платок и вяло спросила:

— А что с этим?

— Будь он моим, я отстирал бы его от этой дешевой жидкости.

— Но ведь он что-то значит, не так ли? И может быть, даже чересчур много.

Я рассмеялся.

— Я думаю, этот платок совсем ничего не значит. Женщины вообще часто теряют свои носовые платки. А такой тип, как Лоури, вполне мог коллекционировать их и держать в какой-нибудь коробке с запахом сандалового дерева. Одна из его женщин могла найти эту коллекцию и взять из нее платочек. Или Лоури сам раздавал платки, может быть, ему нравилось наблюдать реакцию женщин на чужие инициалы. Такие штучки, насколько я понял, вполне в его духе. До свидания, мисс Фромсетт, спасибо за беседу.

Я пошел к двери, потом остановился и спросил:

— Вы не знаете имени репортера, который снабдил Броунвэлла всей этой информацией?

Мисс Фромсетт покачала головой.

— А как зовут родителей миссис Алмор, не знаете?

— Нет: Но могу попытаться выяснить. Буду рада, если окажусь вам полезной.

— А каким образом?

— Такие вещи обычно упоминаются в некрологах, ведь так? В лос-анжелесских газетах наверняка были некрологи.

— Было бы очень любезно с вашей стороны, — сказал я.

Водя пальцем по крышке стола, я украдкой приглядывался к мисс Фромсетт. Бледная кожа цвета слоновой кости, черные-пречерные волосы и темные как ночь глаза.

Я прошагал по кабинету и вышел. Маленькая блондинка вскинула на меня ожидающий взгляд, ее маленькие красные губки раскрылись в предвкушении очередной шутки.

Но мне было уже не до шуток.

20

Полицейских машин перед домом Лоури не было, по тротуару никто не вышагивал, а когда я толкнул дверь, то не почувствовал внутри ни сигаретного, ни сигарного дыма. Солнце уже не светило в окна; над бокалом кружилась муха. Я прошел комнату насквозь и перегнулся через уходящие вниз перила. В доме мистера Лоури не было никакого движения. Абсолютная тишина, и только внизу, в ванной комнате, едва слышно капала вода на труп мужчины.

Я подошел к телефону и в справочнике разыскал номер полицейского участка. Набрал номер и, ожидая ответа, вытащил из кармана маленький пистолет и положил его на столик рядом с телефоном.

— Полиция Бэй-сити, Смут у аппарата, — произнес мужской голос.

— В доме 623 по Алтэр-стрит убийство. Здесь жил человек по фамилии Лоури. Его убили, — сказал я.

— Шесть, два, три, Алтэр. Вы кто?

— Моя фамилия Марло.

— Находитесь в доме?

— Да.

— Ни до чего не дотрагивайтесь.

Я положил трубку, сел на диван и приготовился ждать.

Времени прошло совсем немного. Вдалеке завыла сирена, мощность звуковой волны постоянно нарастала. Взвизгнули на повороте шины, вой сирены перешел в металлическое жужжание, потом вообще смолк, шины взвизгнули еще раз перед самым домом. Так полиция Бэй-сити берегла резину. Я пошел открывать дверь.

В комнату ввалились два полицейских в форме. Оба, как водится, огромного роста, лица у обоих, как и полагается, обветренные, а взгляд подозрительный. У одного из-под фуражки за правым ухом торчала красная гвоздика. Другой, постарше, был седоват и мрачен. Они остановились и посмотрели на меня с недоверием, потом тот, что постарше, выдохнул:

— Ну, где?

— Внизу, в ванной комнате, за душевой занавеской.

— Ты, Эдди, останься с ним.

Один полицейский быстро прошел через комнату и скрылся. Другой, сверля меня взглядом, процедил:

— Никаких лишних движений, приятель.

Я снова сел на диван. Полицейский обшаривал глазами комнату. Внизу раздавались звуки шагов. Полицейский, оставшийся при мне, углядел вдруг на телефонном столике пистолет и тут же подскочил к нему с такой неистовостью, с какой сокол падает на мышь.

— Убили из этого оружия? — чуть ли не заорал он.

— Вполне возможно. Из него недавно стреляли.

— Ха! — Нагнувшись над пистолетом, полицейский осклабился и положил руку на свою кобуру. Пальцами на ощупь откинул клапан и сжал рукоять. — Так что вполне? — рявкнул он.

— Вполне возможно.

— Это хорошо, — усмехнулся он. — Это очень даже хорошо.

— Хорошего мало, — заметил я.

Не спуская с меня глаз, Эдди чуть качнулся назад.

— За что ты его застрелил? — прорычал он.

— Да сам вот сижу тут и удивляюсь.

— Ах какой умник.

— Давай-ка спокойно посидим и подождем ребят из отдела по расследованию убийств, — предложил я. — А я пока обдумаю свои показания.

— Только не надо мне тут мозги пудрить, — сказал он.

— Никто и не собирается. Если бы это я застрелил его, я бы уже не сидел здесь. И звонить бы вам не стал. Да и все равно тебе этим делом придется заниматься минут десять, не больше.

Взгляд у Эдди стал обиженный. Он снял фуражку, и гвоздика свалилась на пол. — Он нагнулся, поднял ее, смял в ладони и зашвырнул за каминную решетку.

— А вот этого делать не стоит, — сказал я. — Подумают, что этот цветок — ключ к разгадке и угробят кучу лишнего времени.

— А, черт. — Он нагнулся над решеткой, достал гвоздику и сунул к себе в карман. — Но ведь ты все ответы уже знаешь, а, приятель?

По лестнице с серьезным видом поднимался второй полицейский. Остановившись посреди комнаты, он посмотрел на свои наручные часы и сделал какую-то запись в блокноте, а потом подошел к окну и выглянул наружу, отодвинув в сторону жалюзи.

Тот, что оставался со мной, попросил:

— Можно теперь я посмотрю?

— Пусть лежит, Эдди. Это не по нашей части. Вызовем коронера?

— Я думал, этим делом займется отдел по убийствам.

— И то правда. Этим делом займется капитан Веббер, он любит все, делать сам. — Полицейский посмотрел на меня и спросил: — Это вы и есть Марло?

Я сказал, что я и есть Марло.

— Он парень умный, заранее все ответы знает, — вставил Эдди.

Тот полицейский, что был постарше, рассеянно поглядел на меня, так же рассеянно поглядел на Эдди, заметил пистолет на телефонном столике, и взгляд его стал отнюдь не рассеянным.

— Да, убили из этого оружия, — гордо сообщил Эдди. — Я к нему не прикасался.

Полицейский постарше кивнул.

— Что-то ребята сегодня не торопятся. А вы, мистер, как здесь очутились? Вы его друг? — Он ткнул большим пальцем в пол.

— Вчера его в первый раз увидел. Я частный детектив из Лос-Анджелеса.

— У-у! — Он очень выразительно посмотрел на меня. Эдди посмотрел на меня с глубоким подозрением и выдохнул:

— Крайпс, это значит, что все пойдет насмарку.

Это были первые разумные слова, сказанные Эдди. В ответ я ласково усмехнулся.

Полицейский постарше снова выглянул в окно.

— Вот этот дом напротив, Эдди, это дом доктора Алмора, — сказал он.

Эдди подошел и тоже выглянул в окно.

— Точно, — подтвердил он. — Вон, даже на табличке можно прочесть. Слушай, а что если этот парень, ну, тот, что внизу, как раз и есть тот самый…

— Заткнись, — сказал второй полицейский и опустил жалюзи.

Они оба повернулись и тупо уставились на меня.

К дому подъехала машина, слышно было, как хлопнула дверца, по тропинке застучали шаги. Старший по полицейскому патрулю распахнул дверь перед двумя мужчинами в штатском. С одним из них я уже был знаком.

21

Первым вошел среднего возраста мужчина с усталым выражением на худом лице. Он был низковат для полицейского. Острый нос искривлен, словно кто-то когда-то, когда этот самый нос сунулся, куда ему не следует, саданул по нему локтем. На голове плотно сидит синяя шляпа с плоской тульей и загнутыми кверху полями, под ней виднеются белые, как мел, волосы. Одет в неброский коричневый костюм, руки держит в карманах пиджака, выставив наружу большие пальцы.

За ним шел Дегармо — крупный полицейский с сальными светлыми волосами, металлическими голубыми глазами и свирепым морщинистым лицом — тот самый, которому не понравилось мое пребывание перед домом доктора Алмора.

Двое в форме уставились на низкого мужчину и дотронулись до своих фуражек.

— Труп в полуподвальном этаже, капитан Веббер. Тело прострелено дважды, но похоже, что сначала пару раз промазали. С момента убийства уже прошло какое-то время. Вот этого субъекта зовут Марло. Он частный сыщик из Лос-Анджелеса. Других вопросов я ему пока не задавал.

— Хорошо, — резко сказал Веббер. Голос у него был недоверчивый. Взглядом, таким же недоверчивым, как и его голос, он скользнул по моему лицу и коротко кивнул. — Я капитан Веббер, — сказал он. — Это лейтенант Дегармо. Сначала мы осмотрим труп.

Веббер пересек комнату. Дегармо посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни, и пошел за ним. Они спустились вниз, старший по патрулю пошел с ними. Мы с полицейским по имени Эдди какое-то время пялились друг на друга.

— Это что напротив, дом доктора Алмора? — спросил я.

С лица Эдди исчезло всякое подобие эмоций. Впрочем, исчезать было особенно нечему.

— Ну. А что?

— Так, ничего, — сказал я.

Он помолчал. Снизу доносились голоса, глухие и неясные. Полицейский прислушался и произнес уже более дружелюбным тоном:

— А ту-то помнишь?

— Да так, немного.

Он усмехнулся.

— Ловко они ее укокошили, — сказал он. — А дело свернули и засунули подальше на полку. На самую верхнюю. На стул встанешь — и то не доберешься.

— Вот как, — сказал я. — И чего это они?

Полицейский посмотрел на меня сурово.

— Значит, были на то причины, приятель. Уж не сомневайся. Ты этого Лоури хорошо знал?

— Не очень.

— Приезжал-то зачем?

— Делал для него кое-что, — соврал я. — А ты его знал?

Полицейский по имени Эдди покачал головой.

— Нет, помню только, что какой-то парень как раз из этого дома нашел тогда жену Алмора в гараже.

— Лоури мог тогда здесь и не жить, — заметил я.

— А давно он здесь живет?

— Не знаю — сказал я.

— Должно быть, года полтора, — задумчиво проговорил полицейский. — В Лос-Анджелесе газеты писали что-нибудь по этому поводу?

— Да так, абзац в разделе «Пригородные округа», — ответил я, лишь бы хоть что-нибудь сказать.

Эдди почесал за ухом и прислушался. С лестницы донеслись шаги. Лицо полицейского приняло отрешенное выражение, он отошел от меня и встал навытяжку.

Капитан Веббер подошел к телефону, набрал номер, что-то сказал, потом отнял трубку от уха и посмотрел через плечо.

— Эл, кто на этой неделе выполняет обязанности коронера?

— Эд Гэрлэнд, — деревянным тоном произнес верзила-лейтенант.

— Вызовите Эда Гэрлэнда, — сказал Веббер в трубку. — Пусть немедленно выезжает сюда. И велите дежурной бригаде пошевеливаться. — Он положил трубку и резко рявкнул: — Кто трогал оружие?

— Я, — сказал я.

Он подошел, покачался на каблуках и вздернул маленький острый подбородок. Пистолет, аккуратно обернутый платком, он держал в руке.

— Вам что, неизвестно, что нельзя прикасаться к оружию, найденному на месте преступления?

— Разумеется, известно, — сказал я. — Но когда я к нему прикасался, то еще не знал, что совершено преступление. И не знал, что стреляли именно из этого пистолета. Он лежал на лестнице, и я решил, что его просто обронили.

— Весьма правдоподобно, — язвительно-зло проговорил Веббер. — И часто в вашей работе случаются такие вещи?

— Какие?

Он по-прежнему мрачно смотрел на меня и молчал.

— А что если я расскажу, как было дело? — спросил я.

Веббер наскочил на меня, как драчливый петух:

— Вы будете отвечать на мои вопросы, и именно в той форме, в какой я их поставлю.

На это я промолчал. Веббер резко обернулся и сказал двоим полицейским:

— Идите, ребята, в свою машину, о случившемся доложите дежурному.

Полицейские отдали честь и ушли, прикрыв дверь — сначала осторожно, а потом, когда она уперлась в косяк, со страшной злобой. Веббер выждал, пока отъедет машина. Потом снова перевел взгляд суровых, холодных глаз на меня.

— Дайте посмотреть ваше удостоверение.

Я протянул свой бумажник, Веббер принялся копаться в нем. Дегармо сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и тупо пялился в потолок. Потом достал из кармана спичку и стал покусывать кончик. Веббер вернул мне бумажник. Я убрал его.

— Люди вашей профессии создают массу трудностей, — заметил Веббер.

— Совсем не обязательно, — сказал я.

Веббер повысил голос. Хотя он и без того был резковат.

— А я говорю, что такие, как вы, создают массу трудностей. Только учтите: в Бэй-сити вам этого сделать не удастся.

Я ничего не ответил. Веббер ткнул в мою сторону указательным пальцем.

— Вы из большого города, — сказал он. — Считаете себя умным и настойчивым. Не беспокойтесь: мы вас быстро обломаем. Местечко у нас хоть и небольшое, зато люди спаянные. Всяких политических дрязг у нас здесь нет. Мы действуем напрямик и действуем быстро. Так что за нас можете не беспокоиться, мистер.

— Да я и не беспокоюсь, — сказал я. — Мне беспокоиться не о чем. Я просто честно зарабатываю на жизнь.

— И поменьше болтовни, — сказал Веббер. — Я этого не люблю.

Дегармо опустил взгляд с потолка и согнул указательный палец, разглядывая на нем ноготь.

— Слушайте, шеф, — проговорил он тяжелым скучающим голосом, — убитого парня зовут Лоури. Я его немного знал. Он был бабник.

— Ну и что из того? — огрызнулся Веббер, не, отводя от меня взгляда.

— Все там указывает на даму, — сказал Дегармо. — Вы же знаете, чем занимаются частные сыщики. Разводами. Может, чем пытаться напугать его до потери речи, дадим ему высказаться по этому делу?

— Хотел бы я знать, кто это его запугивает, — возразил Веббер.

Он подошел к окну и рывком поднял жалюзи. Комнату залил свет, ослепительный после долгого полумрака. Веббер, покачиваясь на каблуках, ткнул в меня тонким острым пальцем и сказал:

— Говорите.

— Я работаю на одного бизнесмена из Лос-Анджелеса, который не хочет широкой огласки своего дела, — сказал я. — Поэтому он и нанял меня. Месяц назад от него сбежала жена, а позже пришла телеграмма, из которой следовало, что сбежала она с Лоури. Но дня два назад мой клиент встретил Лоури в городе, и тот все отрицал. Клиент поверил ему и начал тревожиться. Жена его, судя по всему, женщина достаточно безрассудная. Она вполне могла связаться с какой-нибудь дурной компанией и влипнуть в какую-нибудь историю. Я встретился с Лоури, но он отрицал, что уезжал с ней. Я почти поверил ему, но потом получил надежное свидетельство, что в ту ночь, когда леди сбежала из горного коттеджа, где до этого жила, Лоури был с ней в одной из гостиниц Сан-Бернадино. С этим я и пришел сюда, чтобы еще раз поговорить с Лоури. На звонок никто не ответил, но дверь была приоткрыта. Я вошел, огляделся, увидел пистолет. Потом осмотрел дом и обнаружил труп. Точно в том положении, в каком он лежит сейчас.

— Вы не имели никакого права осматривать дом, — холодно произнес Веббер.

— Естественно, не имел, — согласился я. Но ведь было бы обидно упустить такую возможность.

— Фамилия человека, на которого вы работаете?

— Кингсли. — Я назвал адрес в Беверли-Хиллс. — Он управляющий в косметической компании, которая находится в Трелор-билдинг на Оливер-стрит. Компания «Гиллерлейн».

Веббер посмотрел на Дегармо. Дегармо лениво записывал все на каком-то конверте. Веббер опять посмотрел на меня и спросил:

— Что еще?

— Еще я ездил в горный коттедж, в котором жила эта леди. Местечко то находится недалеко от Пьюма-Пойнт и называется Малое Оленье озеро, от Сан-Бернадино это сорок шесть миль в горы.

Я посмотрел на Дегармо. Он медленно записывал. На какое-то мгновение рука его остановилась и как будто застыла в воздухе, но тут же опять опустилась на конверт и снова принялась писать.

Я продолжил:

— Примерно месяц назад жена человека, который сторожит горный участок Кингсли, поссорилась с мужем и ушла от него. По крайней мере так думали. Вскоре ее нашли утонувшей в озере.

Полуприкрыв глаза, Веббер покачивался на каблуках. Совсем по-другому, чуть ли не дружески, спросил:

— Зачем вы мне об этом рассказываете? Предполагаете какую-нибудь связь?

— Есть связь по времени. Лоури побывал в горах. Никакой другой связи я не вижу, но подумал, что лучше об этом упомянуть.

Дегармо сидел не шевелясь, глядя в пол прямо перед собой. Лицо непроницаемое и более свирепое, чем обычно.

— Эта женщина утонула? Самоубийство? — спросил Веббер.

— Самоубийство или убийство. Она оставила записку. Ее муж арестован по подозрению. Фамилия их Чесс. Билл Чесс и Мюриэл, его жена.

— Все это меня не интересует, — отрезал Веббер. — Давайте-ка ограничимся тем, что произошло здесь.

— А здесь ничего не происходило, — сказал я, глядя на Дегармо. — Сюда я приезжал дважды. В первый свой приезд поговорил с Лоури, но ничего не добился. Во второй раз не говорил с Лоури и тоже ничего не добился.

— Я хочу задать вам один вопрос, — медленно произнес Веббер, — на который мне необходим правдивый ответ. Вряд ли вы захотите такой ответ дать, но лучше это сделать сейчас, чем потом. Потому что ответ я получу в любом случае. Вопрос такой. Вы осмотрели весь дом, и, как я догадываюсь, весьма тщательно. Не заметили ли вы чего-нибудь, что могло бы навести на предположение, что здесь побывала жена этого самого Кингсли?

— Это незаконный вопрос, — сказал я. — Здесь требуется свидетельство очевидца.

— И все же я жду ответа, — мрачно произнес Веббер. — Мы же не в зале суда.

— Тогда ответ будет — да, — сказал я. — Внизу, в стенном Шкафу висят женские вещи. Судя по описанию, как раз они были на миссис Кингсли в тот вечер, когда она встретилась с Лоури в гостинице в Сан-Бернадино. Хотя совпадение достаточно общее. Черно-белый, с преобладанием белого, костюм и панама с витой черно-белой лентой.

Дегармо постучал пальцем по конверту.

— Неплохая работа на своего клиента, — сказал он. — Выходит, та женщина, что побывала в этом доме, и та, с которой, как предполагали, уехал Лоури, — одно и то же лицо. Похоже, шеф, нам не придется долго разыскивать убийцу.

Веббер, не отрываясь, смотрел на меня с почти полным отсутствием всякого выражения на лице, но с какой-то тяжелой подозрительностью во взгляде. На слова Дегармо он лишь рассеянно кивнул.

Я сказал:

— Надеюсь, что вы, ребята, не из последних идиотов. Вещи сшиты по заказу, и легко выяснить, чьи они. Я сохранил вам час, рассказав все коротко, как по телефону.

— Что-нибудь еще? — спокойно спросил Веббер.

Прежде чем я успел что-нибудь сказать, перед домом затормозила машина, за ней Другая. Веббер заторопился к двери. Вошли двое: один — кудрявый коротышка, другой — здоровый, как буйвол, оба держали в руках портфели из черной кожи. За ними шел третий — высокий худой мужчина в темно-сером костюме с черным галстуком. Глаза совершенно ясные, лицо абсолютно непроницаемое.

Веббер ткнул пальцем в кудрявого и сказал:

— Внизу, в ванной комнате, Бусони. Мне потребуется много отпечатков со всего дома, особое внимание обрати на женские. Работы будет много.

— Работа есть работа, — проворчал Бусони.

Вместе с буйволообразным они пересекли комнату и спустились вниз по лестнице.

— А для вас, Гэрлэнд, есть труп, — сказал Веббер третьему мужчине. — Давайте спустимся вниз и посмотрим на него вместе. Санитарную машину уже выслали?

Человек с ясными глазами коротко кивнул, и они с Веббером ушли вслед за двумя первыми.

Дегармо спрятал конверт и карандаш и тупо уставился на меня.

Я спросил:

— Я могу говорить о нашей вчерашней беседе, или это наше личное дело?

— Можете говорить все, что хотите, — сказал он. — Охрана жителей города — наша обязанность.

— А вы мне ничего не расскажете? — спросил я. — Мне бы хотелось побольше узнать о деле Алмора.

Дегармо медленно покраснел, глаза стали подозрительными.

— Ты говори, что не знаешь Алмора.

— Вчера еще не знал. Но с тех пор я узнал, что Лоури был знаком с миссис Алмор, что она покончила жизнь самоубийством, что Лоури первым обнаружил ее мертвой. Еще я узнал, что Лоури подозревали в том, что он шантажировал Алмора или имел возможность его шантажировать. А кроме того, оба ваших патрульных заинтересовались тем фактом, что дом Алмора находится как раз напротив. А один из них заметил, что дело это преспокойно замяли или что-то в этом роде.

— Погоны с сукиного сына сниму, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, медленно произнес Дегармо. — Только и знают, что языками чесать. Ублюдки пустоголовые.

— Значит, предположение лишено оснований? — сказал я.

Дегармо посмотрел на свою сигарету.

— Какое еще предположение?

— Что Алмор убил свою жену, но благодаря своим связям смог все замять.

Дегармо встал, сделал несколько шагов и склонился надо мной.

— Ну-ка повтори, — тихо сказал он.

Я повторил.

Дегармо ударил меня по лицу ладонью. Голова моя резко дернулась вбок. Щека сделалась горячей и стала опухать.

— Повтори, — тихо проговорил он.

Я повторил опять. Дегармо снова ударил меня.

— Повтори.

— Нет. Третья попытка всегда удачная. Наверняка не промахнешься.

Я поднял руку и потер щеку.

Дегармо стоял, наклонившись вперед, оскалившись, глядя на меня тяжелым звериным взглядом.

— И так будет всегда, — сказал он, — если будешь разговаривать с полицейским в таком тоне. Только вякни еще раз, и я буду действовать уже не ладонью.

Я плотно сжал губы и потер щеку.

— Будешь совать нос в наши дела — окажешься где-нибудь под забором вместе с кошками, — добавил Дегармо.

Я промолчал. Дегармо отошел и сел, тяжело сопя. Я отнял руку от лица, вытянул ее и медленно сложил пальцы в тяжелый кулак.

— Я запомню, — сказал я.

22

Когда я вернулся в Голливуд и добрался до своей конторы, был уже вечер. Здание опустело, в коридорах стояла тишина. Двери в комнаты были открыты, внутри пылесосами, швабрами и половыми тряпками орудовали уборщицы.

Я открыл дверь в свое помещение, подобрал конверт, лежавший под щелью для почты, и бросил его, не разглядывая, на стол. Поднял окно и высунулся наружу, глядя на рано зажегшиеся огни и вдыхая теплый, аппетитный запах, поднимавшийся от кофейной лавки по соседству.

Скинул пиджак, стянул галстук, сел за стол, достал из глубокого ящика служебную бутылку и угостил сам себя стаканчиком. Не полегчало. Выпил другой — и тоже бесполезно.

Веббер наверняка уже повидался с Кингсли. Очень скоро поднимут, если уже не подняли, общую тревогу по поводу его жены. Для них в этом деле все просто, все ясно. Отвратительное происшествие, случившееся между двумя отвратительными людьми: слишком много любили, слишком много пили, были слишком близки, а закончилось все дикой ненавистью, кровожадным порывом и смертью.

А мне такое объяснение казалось чересчур простым.

Я взял конверт и вскрыл его. Марки не было. Я прочел:

«М-р Марло, родители Флоренс Алмор — мистер и миссис Юстас Грейсон — проживают в настоящее время в „Россмор Амс“, 640, Южная Оксфорд-авеню. Я это проверила, позвонив по приведенному в справочнике телефону. Ваша Эдриенн Фромсетт».

Буквы изящные, под стать писавшей их руке. Я отложил письмо в сторону, снова выпил и почувствовал, что потихоньку стало отпускать. Я начал перекладывать на столе разные вещи. Руки казались толстыми, горячими и неуклюжими. Я провел пальцем по пыльной поверхности стола и посмотрел на оставшийся след. Посмотрел на пыль, прилипшую к пальцу, и сдул ее. Посмотрел на часы. Посмотрел на стену. Посмотрел в пространство.

Убрал бутылку и пошел к раковине, чтобы сполоснуть стакан. Потом вымыл руки и ополоснул лицо холодной водой. Посмотрел на себя в зеркало. Краснота с левой щеки спала, но припухлость еще была заметна. Меня опять охватила злость. Расчесывая волосы, я заметил в них седину. Если так и дальше пойдет, то скоро совсем поседею. Вид был усталый. Мне это не понравилось.

Я вернулся к столу и еще раз прочел записку мисс Фромсетт. Разгладил ее на стекле, понюхал, еще раз разгладил, сложил и убрал в карман пиджака.

Посидел и молча послушал, как за окнами затихает вечерняя улица. Постепенно успокоился и я.

23

«Россмор Амс» оказался громадиной из красного кирпича, окружавшей большой внутренний двор. В обитом плюшем холле царило молчание, стояли горшки с растениями, в клетке размером с собачью будку скучала канарейка, и все это обволакивал застарелый запах ковровой пыли и терпкий аромат стародавних времен.

Грейсоны жили в северном крыле, на пятом этаже. Они сидели в комнате, обстановка в которой, похоже, специально не менялась лет двадцать. Массивная прочная мебель, медные дверные ручки, огромное настенное зеркало в позолоченной раме, у окна — стол с мраморной столешницей, на окнах — темно-красные плюшевые занавеси. Пахло табачным дымом, и сквозь этот запах я уловил, что на обед у них были бараньи отбивные и брокколи.

Жена Грейсона — полная женщина с огромными, когда-то небесно-голубыми глазами. Теперь они выцвели, прикрылись очками и слегка вылезали из орбит. Волосы вьющиеся и совершенно седые. Она сидела, скрестив толстые лодыжки, и штопала носки; ноги едва доставали до пола, на коленях стояла большая плетеная корзина с нитками.

Сам Грейсон — высокий сутулый мужчина с желтым лицом, вздернутыми плечами, густыми бровями и почти без подбородка. Верхняя часть его лица была олицетворением деловитости; нижняя словно говорила вам: «До свидания». На носу сидели бифокальные очки, сквозь которые он раздраженно вгрызался в вечернюю газету. Прежде чем приехать, я навел справки о Грейсоне в городском справочнике. Был он присяжным бухгалтером, и это подтверждала в нем любая деталь. Даже пальцы у него были в чернилах, а из жилетного кармашка торчали четыре карандаша.

Перечитав мою карточку раз семь, Грейсон оглядел меня сверху донизу и медленно произнес:

— Итак, чем могу Служить, мистер Марло?

— Меня интересует человек по фамилии Лоури. Он живет как раз напротив доктора Алмора, который был женат на вашей дочери. Именно Лоури нашел вашу дочь после ее смерти.

Я умышленно сделал акцент на последнем слове, и оба Грейсона сделали стойку, словно легавые, почуявшие дичь.

— Мы не хотим затрагивать эту тему, — тут же сказал Грейсон. — Это слишком тяжело для нас.

Я выждал несколько мгновений, напустив на себя подавленный вид. Потом сказал:

— Я не могу упрекать вас. И не хочу показаться навязчивым. Но все же мне хотелось бы связаться с тем человеком, которого вы нанимали для расследования этого дела.

Супруги снова посмотрели друг на друга. На этот раз миссис Грейсон не покачала головой.

— Зачем? — спросил Грейсон.

— Попробую вкратце объяснить. — Я рассказал им, с какой целью меня наняли, но имени Кингсли не упомянул. Рассказал про инцидент с Дегармо, происшедший вчера перед домом Алмора. При этом Грейсоны опять сделали стойку.

— Значит, если я вас правильно понял, вы не были известны доктору Алмору, не делали попыток приблизиться, и тем не менее только потому, что вы находились перед его домом, он вызвал полицейского? — резко спросил Грейсон.

— Именно так, — ответил я. — Только потому, что я стоял там с час. Даже не я, а моя машина.

— Весьма странно, — пробормотал Грейсон.

— Мне показалось, что доктор — человек очень нервный, — сказал я. — А Дегармо спросил меня, не «ее» ли люди — он имел в виду, вероятно, людей вашей дочери — наняли меня. Создается впечатление, что Алмор не чувствует себя в безопасности, вам не кажется?

— В безопасности по поводу чего? — Говоря это, Грейсон не смотрел на меня. Он медленно раскурил свою трубку, потом утрамбовал табак концом большого металлического карандаша и снова затянулся.

Я пожал плечами и ничего не ответил. Грейсон бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвернулся. Миссис Грейсон глаз не поднимала, но ноздри у нее дрожали.

— А как он узнал, кто вы такой? — неожиданно спросила она.

— Записал номер машины, позвонил в автоклуб и нашел мою фамилию в справочнике. На его месте я поступил бы так же.

— Следовательно, полиция работает на него, — сказал Грейсон.

— Не обязательно. Если в тот раз они допустили ошибку, то, естественно, теперь не хотят, чтобы она обнаружилась.

— Ошибку! — довольно громко усмехнулся Грейсон.

— Ну хорошо, — сказал я. — Тема болезненная, но свежий взгляд не помешает. Вы всегда считали, что доктор убил вашу дочь, не правда ли? Поэтому и наняли детектива?

Миссис Грейсон вскинула глаза, но тут же опустила голову и принялась старательно складывать заштопанные носки.

Грейсон молчал.

— У вас были какие-то доказательства, или доктор вам просто не нравился? — спросил я.

— Доказательства! — сказал Грейсон с горечью, с неожиданной ясностью в голосе, словно наконец решился затронуть эту тему. — Они должны были быть. Нам говорили, что были. Но мы их так и не получили. Об этом позаботилась полиция.

— Я слышал, что того человека арестовали и посадили за вождение машины в нетрезвом состоянии.

— Вы правильно слышали.

— И он так и не рассказал вам, что ему удалось выяснить?

— Нет.

— Вот это меня и настораживает, — сказал я. — Складывается впечатление, что этот малый колебался: использовать ли полученные улики в ваших интересах или шантажировать доктора.

Грейсон посмотрел на жену. Она спокойно произнесла:

— Мистер Тэлли не производил такого впечатления. Это был спокойный и не зазнавшийся невысокий мужчина. Нельзя все время всех подозревать.

— Значит его звали Тэлли, — сказал я. — Это как раз одна из вещей, которые я надеялся у вас выяснить.

— А каковы же остальные? — спросил Грейсон.

— Каким образом можно связаться с Тэлли, и на чем основывались ваши подозрения. Ведь подозрения были, иначе вы бы просто не наняли Тэлли.

Грейсон натянуто улыбнулся. Дотронулся до своего маленького подбородка и почесал его длинным желтым пальцем.

— Препараты, — сказала миссис Грейсон.

— Она имеет в виду наркотики, — тут же добавил Грейсон, словно одно это слово раскрывало сразу все тайны. — Алмор — врач-нарколог. Наша дочь дала нам это ясно понять. В его присутствии. Ему это не понравилось.

— Только что вы имеете в виду под словом врач-нарколог, мистер Грейсон?

— Я имею в виду врача, который практикует главным образом среди людей, находящихся на грани нервного истощения от пьянства и неупорядоченного образа жизни. Таким людям требуется постоянное введение успокоительных и наркотических препаратов. Врачи, не потерявшие нравственности, отказываются продолжать лечение на этой стадии вне санаторных условий. Но не такие, как Алмор. Такие будут продолжать свое дело до тех пор, пока им платят, пока пациент еще жив и сохраняет остатки разума, пусть даже в результате такой человек станет безнадежным наркоманом. Весьма доходная практика, — процедил Грейсон, — и, насколько я понимаю, для врача опасная.

— Без сомнения, — кивнул я. — Все дело в больших деньгах. Вы были знакомы с человеком по фамилии Конди?

— Нет. Но мы знаем о его существовании. Флоренс подозревала, что он поставлял Алмору наркотические препараты.

— Вполне возможно, — сказал я. — Возможно, доктор не хотел сам выписывать слишком много рецептов. А Лоури вы знали?

— Мы с ним не встречались. Но знали, кто это такой.

— У вас никогда не появлялась мысль, что Лоури мог шантажировать Алмора?

С таким предположением Грейсоны столкнулись впервые. Мистер Грейсон провел ладонью по голове, по лицу и уронил ее на костлявое колено. Покачал головой.

— Нет. А зачем это могло ему понадобиться?

— Он первым обнаружил тело, — сказал я. — И то, что показалось подозрительным Тэлли, могло броситься в глаза и Лоури.

— А Лоури был способен на шантаж?

— Не знаю. Судя по всему, у него не было ни работы, ни источника дохода. Он просто убивал время, чаще всего с женщинами.

— А это мысль, — сказал Грейсон. — Если быть осторожным, то такие вещи вполне можно проделывать. Кое с чем подобным мне приходилось сталкиваться в своей работе. Давно просроченные займы без поручительства. Бессмысленные на первый взгляд вклады, сделанные людьми, которые вряд ли станут делать никчемные вклады. Безнадежные долги, за которые явно пора привлекать к ответственности, чего, однако, не делается из-за страха привлечь внимание налогового инспектора. О да, такие вещи обделываются элементарно.

Я посмотрел на миссис Грейсон. Ее руки не отрывались от работы. Она заканчивала штопать, наверное, уже двенадцатую пару. На длинных костлявых ногах Грейсона носки наверняка быстро протираются.

— А что произошло с Тэлли? Ему сфабриковали обвинение?

— Мне кажется, двух мнений тут быть не может. Его жена была просто в отчаянии. Она рассказывала, что он выпивал в баре с каким-то полицейским, и тот подмешал ему наркотик. На другой стороне улицы уже поджидала полицейская машина, и как только он сел за руль, его тут же забрали. И еще она сказала, что экспертиза в тюрьме была самая поверхностная.

— Все это не так уж много значит, — сказал я. — Вероятно, Тэлли рассказал все жене сразу после ареста. Он мог сказать что-нибудь в этом роде, чтобы снять с себя вину.

— Мне отвратительна сама мысль, что полиция может поступать противозаконно, — сказал Грейсон. — Но такое бывает, и это не секрет.

— Если они на самом деле ошиблись в причине смерти вашей дочери, то им было бы крайне нежелательно, чтобы Тэлли эту ошибку вскрыл. В этом случае несколько человек лишились бы работы. А если к тому же они решили, что цель Тэлли — шантаж, тогда и вовсе не стали бы с ним особо церемониться. Где Тэлли сейчас? Все сходится к тому, что если существует какой-то надежный ключ к разгадке, то Тэлли знал его. Или напал на верный след.

— Где он, мы не знаем. Осудили его на шесть месяцев, но срок этот давно истек.

— А его жена?

Грейсон посмотрел на свою супругу.

— 1618 1/2, Вэстмор-стрит, Бэй-сити. Мы с Юстасом послали ей немного денег. Она сильно нуждается, — только и произнесла миссис Грейсон.

Я записал адрес, откинулся на спинку кресла и сказал:

— Сегодня утром кто-то застрелил Лоури в его собственной ванной комнате.

Короткие, полные ручки миссис Грейсон застыли по краям корзинки. Грейсон замер с открытым ртом, не донеся до него трубку. Он издал тихий звук, словно прочищал горло в комнате с покойником. Никогда в мире ничто не двигалось медленнее, чем его старая черная трубка, которую он наконец снова зажал между зубов.

— Было бы, конечно, слишком… — сказал он и выдохнул, не закончив фразы, облачко белого дыма, после чего завершил: — ожидать, что доктор Алмор имеет к этому какое-то отношение.

— Хотелось бы думать, что имеет, — сказал я. — Он ведь живет рядом. Полиция предполагает, что Лоури убила жена моего клиента. Если ее разыщут, то против нее отыщется слишком много улик. Но если к этому делу имеет какое-то отношение доктор Алмор, значит, налицо связь со смертью вашей дочери. Вот почему я пытаюсь узнать хоть что-то, связанное с этим делом.

— Человек, совершивший убийство, — сказал Грейсон, — на семьдесят пять процентов созрел для второго. — Говорил он так, словно основательно изучил этот вопрос.

— Да, возможно, — согласился я. — А каковы могли быть мотивы первого убийства?

— Флоренс была сумасбродной, — печально сказал Грейсон, — сумасбродной и сложной девочкой. Она была слишком экстравагантной, любила тратить деньги, вечно заводила какие-то сомнительные знакомства, слишком много и слишком громко разговаривала, в общем, вела себя не очень разумно. Для такого человека, как Элберт Алмор, такая жена могла представлять большую опасность. Но я не думаю, чтобы это был основной мотив, не так ли, Летти?

Грейсон посмотрел на жену, но та не подняла головы. Сохраняя молчание, она воткнула штопальную иглу в шарик из шерсти.

Грейсон вздохнул и продолжил:

— У нас есть основания предполагать, что у доктора был роман с его медсестрой, и Флоренс угрожала ему публичным скандалом. Подобного он, как вы понимаете, допустить не мог. Скандал такого рода легко мог привести к следующему.

— Каким образом он осуществил убийство? — спросил я.

— С помощью морфия, естественно. Морфий всегда был у него под рукой, он постоянно применял его. Он был специалистом в применении морфия. А потом, когда Флоренс впала в коматозное состояние, он мог отнести ее в гараж и завести мотор. Вы же знаете — вскрытия не делали. Потому что иначе стало бы известно, что в ту ночь ей сделали инъекцию.

Я кивнул, и Грейсон с чувством выполненного долга откинулся назад, провел ладонью по голове, по лицу и медленно опустил ее на костлявое колено. Создавалось впечатление, что и этот вопрос им тщательно изучен.

Я оглядел супругов. Двух престарелых людей через полтора года после смерти их дочери поедает ненависть. И их можно понять. Им бы пришлось по душе, если бы Лоури застрелил Алмор.

Помолчав, я сказал:

— Вы убеждены в том, что все было так, потому, что хотите в это верить. Но все-таки нельзя исключать возможность самоубийства. А дело могли замять отчасти для того, чтобы не впутывать клуб Конди, в котором играют в азартные игры, а отчасти для того, чтобы оградить Алмора от публичного разбирательства.

— Чепуха, — отрезал Грейсон. — Нет сомнения, что это он убил ее. Она лежала в своей кровати и спала.

— Вы не можете знать этого. Она сама могла употреблять наркотики. У нее могла выработаться к ним привычка. В таких случаях результаты не заставляют себя ждать. Она могла подняться среди ночи, посмотреть на себя в зеркало и увидеть чертей, тычущих в нее пальцами. Такие вещи случаются.

— Мне кажется, вы заняли у нас достаточно много времени, — сказал Грейсон.

Я встал, поблагодарил обоих, сделал три шага по направлению к двери и спросил:

— После ареста Тэлли вы ничего не предпринимали?

— Я встречался с помощником окружного прокурора по фамилии Лич, — проворчал Грейсон. — Но ничего не добился. Он не увидел оснований для вмешательства его ведомства. Даже не проявил интереса, когда я упомянул о наркотиках. Но заведение Конди примерно через месяц все же закрыли. Может быть, мой визит как-то на это повлиял.

— Скорее всего, это полиция Бэй-сити решила пустить пыль в глаза. Наверняка Конди окопался где-нибудь в другом месте. Целехонький и со всем своим оборудованием.

Я снова направился к двери, а Грейсон поднялся со своего кресла и потащился вслед за мной. Его желтое лицо раскраснелось.

— Я не хотел бы показаться невежливым, — пробормотал он. — Вы, вероятно, думаете, что нам с Летти не стоило так упорно размышлять над этим делом все это время?

— Мне кажется, вы оба проявили настойчивость, — сказал я. — А не был ли во всем этом замешан еще кто-нибудь, кого вы не упомянули?

Грейсон покачал головой, потом посмотрел на жену. Ее руки держали на штопальном яйце очередной носок. Голова чуть склонилась набок. Она, казалось, вся ушла в свои мысли.

— Судя по тому, что мне рассказывали, миссис Алмор в тот вечер в кровать уложила медсестра доктора Алмора. Могла это быть та самая медсестра, с которой у доктора, как вы предполагаете, был роман? — спросил я.

— Подождите минуточку, — резко сказала миссис Грейсон. — Ту женщину мы никогда не видели, но у нее было красивое имя. Подождите минутку.

Мы ждали.

— Какая-то Милдред, — наконец сказала она.

Я глубоко вздохнул.

— Может быть, Милдред Хэвилэнд, миссис Грейсон?

Женщина радостно улыбнулась и закивала.

— Ну конечно, Милдред Хэвилэнд. Юстас, ты разве забыл? Неужели ты забыл, Юстас?

Он забыл. Он смотрел на нас, словно лошадь, которую поставили не в свое стойло. Открыл дверь и пробормотал:

— Какое это имеет значение…

— И еще вы сказали, что Тэлли был невысокого роста, — вспомнил я. — А не был он, к примеру, эдаким крикливым задирой с грубыми манерами?

— О, нет, — ответила миссис Грейсон. — Мистер Тэлли мужчина не выше среднего роста, средних лет, волосы у него рыжеватые, а голос очень тихий. У него было какое-то — беспокойное выражение лица. Я имею в виду, что такое выражение было у него все время.

— Может быть, ему оно было для чего-нибудь необходимо, — сказал я.

Грейсон протянул мне свою костлявую руку, и я пожал ее. Было такое ощущение, что обмениваешься рукопожатием с вешалкой для полотенец.

— Если доберетесь до него, — сказал Грейсон, плотно зажав трубку во рту, — приносите счет. Я, естественно, имею в виду, если доберетесь до Алмора.

Я сказал, что понял, кого он имел в виду, но никакого счета не будет.

Я вышел в безмолвный коридор. Пол в лифте был застелен плюшевым ковриком.

24

Дом на Вэстмор-стрит оказался небольшим одноэтажным каркасным строением позади большого дома. Номера на нем видно не было, но на двери впередистоящего дома виднелся подсвеченный лампочкой трафарет «1618». Мимо окон большого дома на задворки вела узкая бетонированная дорожка. Перед нужной мне дверью была малюсенькая веранда с единственным стоящим на ней стулом. Я поднялся и позвонил.

Звонок прозвенел совсем близко. Входная дверь была открыта, но вход преграждала дверная решетка; за ней было темно.

Из темноты донесся недовольный голос:

— Ну что там еще?

— Мистер Тэлли дома? — сказал я, обращаясь в темноту.

Голос стал вялым и равнодушным.

— А кто его спрашивает?

— Знакомый.

Женщина, находившаяся в темноте, произвела горлом какой-то неопределенный звук, который, должно быть, означал, что ответ ее позабавил.

— Ну ладно, — сказала она. — Сколько теперь?

— Это не счет, миссис Тэлли. Я полагаю, вы миссис Тэлли?

— Ох, шли бы вы да оставили меня в покое. Нет здесь мистера Тэлли. Не было его и не будет.

Я почти прижал лицо к решетке и попытался заглянуть в комнату. Разглядел смутные очертания мебели. В том месте, откуда слышался голос, стояло что-то похожее на кушетку. Женщина лежала на ней. Лежала она, похоже, на спине и глядела в потолок. Лежала совершенно неподвижно.

— Я болею, — произнес голос. — У меня всюду неприятности. Уйдите и оставьте меня в покое.

— Я только что разговаривал, с Грейсонами, — сказал я.

Несколько секунд женщина молчала, не двигаясь, потом послышался вздох.

— Отроду о таких не слышала.

Я прислонился к дверной раме и посмотрел туда, откуда вела узкая дорожка. На противоположной стороне улицы стояла машина с зажженными подфарниками. Стояли там и другие машины.

— Нет, слышали, миссис Тэлли. Я на них работаю. Они не сложили оружия. А вы? Вы ничего не хотите сказать?

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — произнес голос.

— Мне нужна информация, — сказал я. — И я ее получу. Если удастся, то без шума. А нет — тогда со скандалом.

— А, еще один легавый? — спросил голос.

— Вы же понимаете, что я не полицейский, миссис Тэлли. Грейсоны не стали бы разговаривать с полицейским. Позвоните им и спросите.

— Никогда о них не слышала, — ответил голос. — А если бы и слышала, то у меня все равно нет телефона. Проваливай, легавый. Болею я. Уже месяц как болею.

— Моя фамилия Марло, — сказал я. — Филип Марло. Я частный детектив из Лос-Анджелеса, и я разговаривал с Грейсонами. У меня уже есть кое-что, но еще мне хотелось бы поговорить с вашим мужем.

Женщина на кушетке издала слабый смешок, едва долетевший до меня с другого конца комнаты.

— «У него уже есть кое-что», — передразнила она. — Как это все знакомо. Боже мой, как же знакомо. У него кое-что есть. У Джорджа Тэлли тоже однажды кое-что было.

— Он может все вернуть, — сказал я, — если сделает верный ход.

— Если вы пришли за этим, — сказала женщина, — то его можете вычеркнуть прямо сейчас.

Вместо ответа я поскреб подбородок. На улице позади меня кто-то включил фары. Я не понял, зачем. Потом выключили. Похоже, происходило все это рядом с моей машиной.

Бледное пятно лица на кушетке двинулось и исчезло. На его месте показались волосы. Женщина повернулась лицом к стене.

— Я устала, — произнесла она. Звук голоса гасила стена. — Чертовски устала. Убирайтесь, мистер. Будьте добры, уйдите.

— Может быть, поможет небольшая сумма?

— Вы не чувствуете сигарного дыма?

Я принюхался. Никакого дыма не почувствовал.

— Нет, — сказал я.

— Они приходили сюда. И пробыли Два часа. Боже, как я устала от всего этого. Уходите.

— Послушайте, миссис Тэлли…

Она повернулась на кушетке, и в темноте опять возникли смутные очертания ее лица. Я почти различал глаза.

— Это вы послушайте, — сказала женщина. — Я вас не знаю. И знать не хочу. Сказать мне вам нечего. А если бы и было чего, то все равно не сказала бы. Живу я здесь, мистер. Если только это можно назвать жизнью. Хоть так, все-таки. Я хочу хоть немного тишины и покоя. А теперь уходите, оставьте меня одну.

— Впустите меня, — попросил я. — Мы могли бы все обсудить. Уверен, что смогу доказать вам…

Внезапно женщина снова перевернулась на кушетке и грохнула ногами об пол. В ее голосе послышался нескрываемый гнев.

— Если вы сейчас же не уйдете, — сказала она, — я заору как сумасшедшая. Немедленно. Сию же секунду!

— Ладно, — быстро проговорил я. — Я оставлю свою карточку. Это чтобы вы не забыли, как меня зовут. Вдруг еще передумаете. — Я достал карточку, просунул ее сквозь прутья решетки и сказал: — Спокойной ночи, миссис Тэлли.

Ответа не последовало. Из комнаты, слегка поблескивая в темноте, на меня смотрели ее глаза. Я спустился с веранды и по узкой тропинке пошел на улицу.

На противоположной стороне тихо жужжал мотор машины с зажженными подфарниками. На тысячах улиц у тысяч автомобилей тихо жужжат моторы.

Я сел в «крайслер» и завел двигатель.

25

Вэстмор-стрит — улица, протянувшаяся с севера на юг на окраине города. Я поехал на север. На первом же перекрестке машина запрыгала на рельсах заброшенной городской железной дороги, и я въехал в квартал, заваленный металлоломом. За деревянными заборами, словно на полях современных сражений, в самых Нелепых положениях лежали искореженные кузова старых автомобилей. В свете луны видны были груды заржавленных запчастей вышиной с дом, между ними — проходы.

В зеркале заднего вида появились автомобильные фары. Они увеличивались. Я нажал на газ, достал из кармана ключи и открыл перчаточный ящик. Вынул оттуда револьвер калибра 38 и положил на сиденье рядом с собой.

За свалкой металлолома начался кирпичный завод. Вдалеке торчала бездействующая труба печи для обжига. Черные груды кирпича, низкое деревянное здание с вывеской, ни движения, ни огней.

Машина, шедшая за мной, приближалась. В ночи зазвучал тихий вой надсевшей сирены. Звук этот разнесся к востоку, вдоль заброшенного поля для гольфа, и к западу, над кирпичным заводом. Я прибавил газу, но это уже не помогало. Машина нагоняла меня, и внезапно вся дорога озарилась красным светом сигнального фонаря.

Машина поравнялась со мной и стала перерезать мне путь. Я резко затормозил, пропустив полицейскую машину вперед, и задним ходом сделал разворот, сэкономив на этом с полдюйма. Рванул машину в противоположную сторону. Позади я слышал глухой лязг сцепления и бешеный рев мотора; красный свет фонаря осветил огромную территорию кирпичного завода.

Но мой маневр оказался бесполезным. Полицейский автомобиль снова сидел у меня на хвосте и неумолимо приближался. У меня уже и в мыслях не было оторваться. Я хотел только выбраться назад, туда, где стоят дома и ходят люди, чтобы можно было хоть что-то увидеть, а может быть, и запомнить.

Но и это мне не удалось. Полицейская машина опять поравнялась с моей, и резкий голос прокричал:

— Тормози, а то продырявим!

Я съехал на обочину и затормозил. Положил револьвер обратно в перчаточный ящик и захлопнул крышку. Полицейский автомобиль затормозил у самого левого крыла моей машины. Из него с шумом вывалился толстый мужчина.

— Ты что, полицейскую сирену никогда не слышал? Вылазь из машины!

Я вылез из машины и встал рядом с ней в луче лунного света. Толстяк держал в руке револьвер.

— Дай-ка сюда свои права! — острым как лезвие лопаты голосом рявкнул он.

Я достал права и протянул ему. Их взял второй полицейский, который вылез из-за руля машины и тоже подошел ко мне. Посветил фонариком и прочел.

— Фамилия Марло, — сказал он. — Черт, да этот парень, оказывается, сыщик. Нет, Коуни, ты только подумай.

— Всего-то-навсего? — удивился Коуни. — Думаю, эта штука не понадобится. — Он убрал револьвер в кобуру и застегнул клапан. — Я с ним своими маленькими ручками справлюсь, — сказал он. — И думать нечего, справлюсь.

Второй полицейский сказал:

— Гнал под пятьдесят пять. Не удивлюсь, если пьяный.

— Нюхни-ка этого ублюдка, — сказал Коуни.

Второй полицейский шагнул вперед с ироничной ухмылкой.

— Не изволите ли дыхнуть, сыщик?

Я дыхнул.

— Ну что же, — рассудительно сказал полицейский, — он, конечно, не шатается. Это надо признать.

— Что-то холодновато сегодня, — . сказал Коуни. — Офицер Доббс, угости мальчика глоточком.

— Отличная мысль, — подхватил Доббс.

Он пошел к машине, достал из нее бутылку в полпинты. Поднял в руке. Бутылка была наполнена на треть.

— Тут и пить-то особо нечего, — сказал он и протянул бутылку мне. — Твое здоровье, парень.

— Что-то не хочется, — сказал я.

— Ну, не надо упрямиться, — заржал Коуни. — А то мы подумаем, что ты захотел поиметь на своем брюхе отпечатки наших подошв.

Я взял бутылку, отвинтил колпачок и понюхал. Жидкость в бутылке пахла почти как виски. Но только почти.

— Нельзя же все время проделывать один и тот же трюк, — сказал я.

— Сейчас восемь двадцать семь, — сказал Коуни. — Офицер Доббс, запиши время.

Доббс пошел к машине и сунулся внутрь, чтобы сделать запись в своем рапорте. Я поднял бутылку и спросил, обращаясь к Коуни:

— Вы настаиваете на том, чтобы я выпил?

— Ага. А то я попрыгаю на твоем брюхе.

Я опрокинул бутылку и набрал виски в рот, не проглатывая. Тут же Коуни сделал резкий выпад и ударил меня кулаком в живот. Я выплюнул виски и, задыхаясь, согнулся. Бутылка упала.

Я наклонился за ней и увидел толстое колено Коуни, устремленное мне в лицо. Я отпрянул в сторону, выпрямился и со всей силы ударил полицейского в переносицу. Дико взвыв, левой рукой он зажал нос, а правой схватился за кобуру. Сбоку, размахивая опущенной вниз рукой, ко мне бросился Доббс. Удар дубинкой пришелся точно в левое колено, нога онемела, и я тяжело опустился на землю, скрежеща зубами и отплевываясь виски.

Коуни отнял руку от залитого кровью лица.

— Господи, — закричал он хриплым отвратительным голосом. — Кровь, моя кровь.

Издав дикий рев, он нацелился ногой в мою голову. Я сумел увернуться, и нога попала в плечо. Но все равно удар вышел чувствительный.

Доббс бросился между нами со словами:

— Ладно, хватит, Чарли. Не стоит осложнять.

Коуни сделал три шаркающих шага назад и, не отрывая руку от лица, сел на подножку полицейской машины. Нащупал в кармане носовой платок и стал прикладывать его к переносице.

— Погоди минутку, — бормотал он. — Только одну минутку, приятель. Одну маленькую минутку.

— Успокойся, — сказал Доббс. — Хватит с него. Все идет как надо.

Он медленно опустил дубинку к ноге. Коуни поднялся с подножки и, пошатываясь, двинулся вперед. Доббс положил ему руку на грудь и мягко остановил. Коуни попытался оттолкнуть его руку.

— Он мне кровью заплатит, — прокаркал он. — Пусть он мне кровью заплатит.

— Ничего не поделаешь, — резко сказал Доббс. — Успокойся. Все, что мы хотели, мы получили.

Коуни повернулся и тяжелой походкой ушел за машину. Прислонился к ней, продолжая бормотать что-то сквозь носовой платок. Доббс сказал мне:

— Поднимайся, дружочек.

Я поднялся, потирая колено. Нерв в ноге дергался, как разъяренная обезьяна.

— Садись в машину, — велел мне Доббс. — В нашу.

Я залез в полицейский автомобиль.

— А тот драндулет ты поведешь, Чарли, — сказал Доббс.

— Я ему все его чертовы крылья покорежу, — прорычал Коуни.

Доббс поднял с земли бутылку, швырнул ее за забор и сел в машину рядом со мной. Нажал на стартер.

— Это тебе зачтется, — сказал он. — Не надо было его бить.

— А почему бы и нет? — спросил я.

— Он парень, в общем-то, неплохой, — сказал Доббс. — Немного шумливый только.

— И простой, — сказал я. — Совершенно простой.

— Только ты ему об этом не говори, — предупредил Доббс. — А то обидится.

Коуни захлопнул дверь «крайслера» и завел мотор, так скрежеща коробкой передач, будто хотел сорвать ее. Доббс осторожно развернулся, и мы поехали на север мимо кирпичного завода.

— Наша новая тюрьма тебе понравится, — заметил он.

— И какое будет обвинение?

С минуту Доббс раздумывал, мягко ведя машину и поглядывая в зеркало, не отстает ли Коуни.

— Превышение скорости, — сказал он. — Сопротивление при задержании. ВНТ. ВНТ — это на полицейском жаргоне означает «вождение в нетрезвом состоянии».

— А как насчет ударов в живот и по плечу, принуждения пить под угрозой нанесения телесных повреждений, запугивания револьвером и нанесения удара дубинкой безоружному? Из этого как, ничего не удастся состряпать?

— А, про это забудь, — устало сказал Доббс. — По-твоему, я считаю все это в порядке вещей?

— А я думал, город очистили, — сказал я. — Думал, что теперь порядочный человек может без пуленепробиваемого жилета пройти ночью по улицам.

— А его и подчистили, — сказал Доббс. — Только не до конца. А то ведь можно и грязного доллара лишиться.

— Так лучше не говорить, — заметил я. — А то можно и жетона лишиться.

Доббс засмеялся.

— Да и черт бы с ним, — хмыкнул он. — Через две недели я буду уже в армии.

Для него инцидент был исчерпан. Потерял всякий смысл. Доббс отнесся к нему как к чему-то само собой разумеющемуся. И даже не расстроился.

26

Тюремный блок был новехонький. Серые, как на военном корабле, стены и двери еще блестят свежей краской, лишь в двух-трех местах обезображенной плевками. Лампы верхнего света утоплены в потолке и скрыты массивной панелью из матового стекла. У стены камеры стоит двухъярусная койка, наверху, завернувшись в темно-серое одеяло, храпит человек. По тому, что спать он лег рано, что от него не пахло ни виски, ни джином и выбрал он верхнее место, чтобы никому не мешать, я понял, что в камере он старожил.

Я сел на нижнюю койку. Револьвер у меня забрали, но карманы не обшаривали. Я достал сигарету и потер горевшее опухшее колено. Боль отдавалась даже в лодыжке. Виски, которое я, закашлявшись, выплюнул себе на пиджак, пахло отвратительно. Я приподнял полу пиджака и выдохнул на нее дым. Дым поплыл вверх, обволакивая плоский светящийся плафон на потолке. Где-то далеко, в другом конце тюрьмы, пронзительно кричала женщина. Здесь же было покойно, как в церкви.

Женщина все кричала. Вопли ее звучали пронзительно, тонко и неестественно и походили на вой койотов на луну, не хватало лишь той верхней пронзительной нотки, какая бывает у койотов. Через какое-то время вопли стихли.

Я выкурил две сигареты подряд, а окурки выбросил в маленький унитаз в углу камеры. Мужчина на верхней койке храпел по-прежнему. Единственное, что я смог разглядеть из его внешности, были жирные лоснящиеся волосы. Спал он на животе. Хорошо спал. Ему было лучше всех.

Я опять уселся на койку. Состояла она из металлических полосок, на которых лежал тонкий жесткий матрас. Сверху аккуратно сложены два темно-серых одеяла. Очень симпатичная тюрьма. Расположена на двенадцатом этаже нового здания муниципалитета. И здание очень хорошее. И Бэй-сити — прекрасный городок. Тем, кто здесь живет, он очень нравится. Если бы я жил здесь, мне Бэй-сити тоже нравился бы. Я любовался бы прекрасной голубой бухтой, утесами, гаванью с яхтами и тихими улицами: старые дома задумчиво стоят под сенью старых деревьев, а новые — обсажены зелеными газонами, молодыми деревцами и обнесены сетчатыми оградками. Я знаком с одной девушкой, которая живет на Двадцать пятой улице. Хорошая улица. И девушка славная. И Бэй-сити ей тоже нравится.

Правда, она вряд ли вспоминает о мексиканских и негритянских трущобах, раскинувшихся на унылом пространстве к югу от заброшенной городской железной дороги. Вряд ли думает о погребках и о пропахших потом танцевальных зальчиках, о притонах курильщиков марихуаны, об узких лисьих мордочках, глядящих поверх газет в отнюдь не спокойных гостиничных холлах, о ворах-карманниках и жуликах, о пьяницах, сводниках и проститутках, слоняющихся по приморским набережным.

Я подошел к дверной решетке. В коридоре никого не было. Свет спокойный и приглушенный. Дел, судя по всему, в тюрьме не много.

Я взглянул на часы. Девять сорок пять. Самое время прийти домой, залезть в тапочки и сыграть партию в шахматы. Выпить холодного виски из высокого бокала и, не торопясь, выкурить добрую трубку. Самое время посидеть, поджав под себя ноги и ни о чем не думая. Подремать над журналом. Побыть просто самим собой, человеком, у которого нет других забот, кроме как отдохнуть, подышать ночным воздухом и проветрить мозги для следующего рабочего дня.

По коридору, разглядывая номера на камерах, шел мужчина в серо-голубой тюремной форме. Остановился перед моей решеткой, отпер замок и посмотрел на меня тем суровым взглядом, который, как считают тюремщики, никогда не должен исчезать с их лица. Мол, я полицейский, братец, со мной шутки плохи, так что ты поосторожнее, братец, а то так тебя отделаю, что поползешь на четырех, кончай с этим, братец, говори правду, братец, пошевеливайся, не забывай, что с нами шутки плохи, мы полицейские и с такими простофилями, как ты, можем делать что угодно.

— На выход, — сказал мужчина.

Я вышел из камеры, он снова запер ее, щелкнул пальцами, и мы пошли к широким стальным дверям, которые он открыл, потом запер за нами — при этом на большом железном кольце приятно позвякивали ключи, — и вскоре мы вошли в железную дверь, снаружи выкрашенную под дерево, а изнутри по-корабельному серую.

У стойки стоял Дегармо и о чем-то беседовал с сидящим за столом сержантом.

Он посмотрел на меня своими металлическими голубыми глазами и спросил:

— Ну, как поживаешь?

— Отлично.

— Понравилась наша тюрьма?

— Тюрьма отличная.

— Капитан Веббер хочет с тобой поговорить.

— Отлично.

— Ты что, кроме «отлично» других слов не знаешь?

— Знаю, — сказал я. — Только для других случаев.

— Ты вроде как прихрамываешь, — заметил Дегармо. — Споткнулся, что ли?

— Да, — ответил я. — Наступил на дубинку. А она подпрыгнула и ударила меня по левому колену.

— Нехорошо, — глядя на меня пустым взглядом, проговорил Дегармо. — Забери свои вещи из камеры хранения.

— Вещи при мне, — сказал я. — Их у меня не отбирали.

— Вот и отлично, — сказал Дегармо.

— Я тоже так думаю, — согласился я. — Все отлично.

Сержант за столом поднял свою взлохмаченную голову и уставился на нас с любопытством.

— Надо бы вам посмотреть на ирландский носик Коуни, — сказал он. — Если на самом деле хотите увидеть что-нибудь действительно интересное. Он у него расплылся по лицу, как сироп по вафле.

— А что случилось? — рассеянно спросил Дегармо. — Угодил в драку?

— Не могу знать, — сказал сержант-письмоводитель. — Может быть, это тоже дело той дубинки, которая подпрыгнула?

— Что-то ты чертовски много болтаешь для сержанта канцелярии, — одернул его Дегармо.

— Сержант канцелярии всегда отличался разговорчивостью, — сказал сержант. — Может быть, поэтому он и не стал до сих пор лейтенантом по убийствам.

— Видишь, как мы тут живем, — хмыкнул Дегармо. — Ну просто как одна большая дружная семья.

— На лицах у всех — сияющие улыбки, — добавил сержант-канцелярист, — руки распахнуты для объятий, а в каждой из них — по увесистому булыжнику.

Дегармо резко кивнул мне, и мы вышли.

27

Капитан Веббер дернул в мою сторону своим свернутым носом и сказал:

— Садитесь.

Я сел на деревянный стул с округлой спинкой и отодвинул свою левую ногу от острого края сиденья. Кабинет был угловой, просторный, чистый. Дегармо сел сбоку от стола. Закинул ногу на ногу и уставился в окно, задумчиво потирая лодыжку.

— Вы искали неприятностей, и вы их получили, — начал Веббер. — Вы ехали в жидом районе со скоростью пятьдесят пять миль в час и пытались уйти от полицейской машины, которая сиреной и красным фонарем давала вам сигналы остановиться. После остановки вы оскорбительно вели себя и ударили полицейского по лицу.

Я молчал. Веббер взял со стола спичку, разломал ее и половинки выбросил на пол.

— Или они, как обычно, врут? — спросил он.

— Их рапорта я не видел, — ответил я. — Может быть, я и ехал со скоростью пятьдесят пять миль в жилом районе или по крайней мере в черте города. Полицейская машина стояла перед домом, в который я заходил. Когда я уехал, она последовала за мной, но тогда я еще не знал, что это полицейская машина. Следовать за мной было незачем, и вид этой машины мне не понравился. Я поехал чуть быстрее, но только для того, чтобы въехать в освещенный район города.

Дегармо скосил глаза и посмотрел на меня тусклым, ничего не выражающим взглядом. Веббер нетерпеливо лязгнул зубами.

— После того, как вы уже поняли, что машина полицейская, — продолжил он, — вы сделали разворот посреди жилого массива и опять попытались скрыться. Это правда?

— Да, — подтвердил я. — И чтобы все это объяснить, придется поговорить начистоту.

— Такой разговор меня не пугает, — заметил Веббер. — Я, в некотором роде, специализируюсь на подобного сорта разговорах.

— Те полицейские, что забрали меня, — сказал я, — поставили свою машину перед домом, в котором живет жена Джорджа Тэлли. Они стояли там еще до моего приезда. Джордж Тэлли — это как раз тот человек, что работал в вашем городе как частный детектив. Мне нужно было с ним повидаться. Дегармо знает зачем.

Дегармо вынул из кармана спичку и невозмутимо принялся жевать кончик. Не меняя выражения лица, он кивнул. Веббер даже не посмотрел на него.

— Вы глупый человек, Дегармо, — сказал я. — И все, что вы делаете, вы делаете по-дурацки. Вчера, когда вы подошли, ко мне перед домом Алмора, вы повели себя грубо, хотя в этом не было никакой необходимости. И этим — только этим, заметьте — вы вызвали мое любопытство. Вы даже намекнули мне, как я могу при необходимости это свое любопытство удовлетворить. Тогда как вам, чтобы прикрыть своих дружков, только и надо было, что держать рот на замке, пока я не предприму каких-либо шагов. А я, естественно, и не стал бы ничего предпринимать, и тогда бы ничего не всплыло.

— Черт побери, — рассердился Веббер, — какое все это имеет отношение к вашему задержанию на Вэстмор-стрит?

— Все это связано с делом Алмора, — пояснил я. — Джордж работал по этому делу, пока его не сцапали за вождение машины в нетрезвом состоянии.

— А я никогда не работал по делу Алмора, — отрезал Веббер. — И даже не знаю, кто первый ударил ножом Юлия Цезаря. Давайте-ка ближе к делу.

— Я говорю как раз по делу. О деле Алмора знает Дегармо, только он не любит, когда об этом говорят. Об этом деле знают даже ваши патрульные полицейские. У Коуни и Доббса была только одна причина следовать за мной — я заезжал к жене человека, который работал по делу Алмора, других поводов я не давал. Когда они начали меня преследовать, я еще не ехал со скоростью пятьдесят пять миль в час. И скрыться от них я хотел потому, что подозревал, что за этот визит меня могут здорово отделать. На это мне намекнул Дегармо при первой встрече.

Веббер быстро обернулся к Дегармо. Жесткие голубые глаза лейтенанта были направлены в противоположную стену комнаты.

Я продолжал:

— И Коуни в нос я ударил только после того, когда он силой вынудил меня выпить виски, а когда я пил, ударил меня в живот, чтобы жидкость вылилась на пиджак и чувствовался запах. Не может быть, чтобы вы в первый раз слышали о таких штучках, капитан.

Веббер сломал еще одну спичку. Откинулся на стуле и посмотрел на костяшки своих коротких, плотно сжатых пальцев. Опять взглянул на Дегармо и сказал:

— Начальник полиции пока я, и о подобном следовало бы мне сообщать.

— Черт, — сказал Дегармо. — Ну, получил этот сыщик парочку затрещин. Это же все в шутку. А если уж человек шуток не понимает…

— Это ты поставил там Коуни и Доббса? — спросил Веббер.

— Ну я, — сказал Дегармо. — А почему мы должны мириться с этими любопытными? Они работают на каких-нибудь старых простофиль за большой гонорар, приезжают в наш город и начинают все ворошить, лишь бы отработать свои деньги. Учить надо таких ребят как следует.

— Ты так считаешь? — спросил Веббер.

— Да, так считаю, — подтвердил Дегармо.

— Хотел бы я знать, а что нужно таким ребятам, как ты? — сказал Веббер. — В настоящий момент, мне кажется, тебе необходимо подышать свежим воздухом. Будьте любезны, лейтенант.

Дегармо медленно раскрыл рот:

— Вы хотите сказать, чтобы я выметался?

Веббер внезапно подался вперед, и его маленький, резко очерченный подбородок начал разрезать воздух, как нос крейсера — воду.

— Будьте любезны!

Дегармо медленно встал, щеки его залила яркая краска. Тяжелой ладонью он оперся на стол и посмотрел на Веббера. Последовала недолгая, но выразительная пауза.

— О’кей, капитан, — произнес Дегармо. — Но вы делаете неверный ход.

Веббер ничего не ответил. Дегармо медленно прошел к двери и удалился. Веббер подождал, пока дверь закрылась, и только тогда заговорил.

— Связь между делом Алмора полуторагодичной давности и выстрелами в доме Лоури, прозвучавшими сегодня, это на самом деле ваша версия? Или вы просто пытаетесь напустить туману, потому что прекрасно знаете, что Лоури застрелила жена Кингсли?

— С Лоури все это было связано еще до его убийства, — сказал я. — Может быть, связь была не совсем явная, но задуматься над этим стоит.

— Я работаю над этим делом гораздо более тщательно, чем вам могло показаться, — холодно произнес Веббер. — Хотя лично и не занимался смертью жены Алмора да и не заведовал в то время сыскным отделом. Если даже вы и не были знакомы с Алмором, со вчерашнего дня вы должны были много чего узнать о нем.

Я со всеми подробностями рассказал то, что услышал от мисс Фромсетт и от Грейсонов.

— Значит, ваша версия построена на том, что Лоури мог шантажировать доктора Алмора? — спросил Веббер, когда я кончил. — И какое же это может иметь отношение к убийству?

— Это всего лишь версия. Однако я не могу работать, не принимая ее во внимание. Отношения между Лоури и Алмором могли быть глубокими и опасными, могли быть просто на уровне шапочного знакомства, а может быть, за всю жизнь они и словом не перекинулись. Но если с делом Алмора не связано ничего особенного, почему надо так волноваться, если им кто-то интересуется? То, что Джорджа Тэлли замели за вождение машины в нетрезвом состоянии именно в тот момент, когда он работал по этому делу, могло быть чистым совпадением. Таким же совпадением могло быть то, что Алмор вызвал полицейского, заметив, что я разглядываю его дом, и то, что Лоури убили прежде, чем я успел поговорить с ним второй раз. Но не могло быть чистой случайностью, что двое ваших людей следили сегодня вечером за домом Тэлли и были готовы впутать меня в неприятности, если бы я поддался.

— В этом я с вами согласен, — сказал Веббер. — Но к происшедшему инциденту отношения не имею. Вы собираетесь подать иск?

— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на подачу исков против полиции за словесные оскорбления и угрозу физической расправы, — ответил я.

Веббер поморщился.

— В таком случае, инцидент исчерпан, и мы занесем его в графу «приобретение опыта», — сказал он. — Насколько я понимаю, вас даже не зарегистрировали, и вы можете в любое удобное для вас время отправиться домой. И на вашем месте я бы предоставил капитану Вебберу заниматься делом Лоури и всеми нитями, которые могут возникнуть в связи с делом Алмора.

— Включая те, которые могут возникнуть в связи с женщиной по имени Мюриэл Чесс, которую вытащили вчера из горного озера недалеко от Пьюма-Пойнт?

Веббер вскинул маленькие брови.

— Вы считаете такое возможным?

— Правда, вы могли не знать ее под именем Мюриэл Чесс. Но если вы ее вообще знали, то знали как Милдред Хэвилэнд, медицинскую сестру доктора Алмора. Именно она укладывала в постель миссис Алмор в ту ночь, когда, позднее, ту нашли в гараже мертвой. Если с этим делом было нечисто, именно она могла знать все, поэтому ее могли подкупить или испугать настолько, что через некоторое время она исчезла из города.

Веббер взял две спички и разломал их. Он не отрывал своих маленьких блеклых глаз от моего лица. Молчал.

— И вот тут, — продолжал я, — мы сталкиваемся с главным совпадением, настоящим совпадением, единственным, которое я готов признать во всем этом деле. Милдред Хэвилэнд в каком-то заведении в Риверсайд знакомится с Биллом Чессом, по каким-то своим соображениям выходит за него замуж и уезжает жить на Малое Оленье озеро. А Малое Оленье озеро принадлежит человеку, чья жена состоит в интимной связи с Лоури, который первым обнаружил труп миссис Алмор. Вот это я и называю настоящим совпадением. Это — совпадение, но оно основополагающее, исходное. Все остальное проистекает из него.

Веббер поднялся из-за своего стола, подошел к водяному охладителю и выпил подряд два бумажных стаканчика воды. Стаканчик он медленно сжал в руке, скомкал и бросил в коричневое ведро под охладителем. Подошел к окну и встал там, глядя на залив. Тогда еще не была введена светомаскировка, и яхтенный причал заливали огни.

Веббер медленно вернулся к столу и сел. Поднял руку и ущипнул себя за нос. Он пытался на что-то решиться.

И все-таки я ни черта не понимаю, — медленно произнес он. — Какой смысл увязывать все это с тем, что произошло полтора года назад?

— Ладно, — сказал я. — Спасибо, что потратили на меня столько времени. — Я поднялся, чтобы идти.

— Нога сильно болит? — спросил Веббер, когда я наклонился, чтобы потереть колено.

— Прилично, но сейчас уже полегче.

— Служба в полиции, — сказал Веббер чуть ли не с нежностью, — это ужасная проблема. Ведь это почти как в политике. Требуются люди высочайших качеств, но нет в этой работе ничего, что таких людей могло бы привлечь. И нам приходится работать с теми, кто есть, поэтому-то и происходят подобные вещи.

— Понимаю, — сказал я. — И всегда понимал. Оттого и не сержусь. Всего хорошего, капитан Веббер.

— Погодите минутку, — остановил он. — Присядьте. Если уж мы затронули дело Алмора, давайте извлечем его на поверхность и рассмотрим подробнее.

— Давно пора, — сказал я и снова сел.

28

— У меня создается впечатление, — тихо начал Веббер, — что кое-кто считает нас скопищем алчных идиотов. Думают, что вот кто-то убил свою жену, а потом позвонил мне по телефону и сказал: «Здорово, кэп, тут у меня небольшое убийство, и из-за этого в прихожей грязно. И еще у меня есть пятьсот монет, которые деть некуда». И тут же я отвечаю: «Отлично. Ни к чему не прикасаться, а я сейчас подъеду с покрывалом, и все прикроем».

— Ну, не так прямолинейно, — сказал я.

— О чем вы хотели поговорить с Тэлли, когда приезжали к нему сегодня вечером?

— У него была своя версия по поводу смерти миссис Алмор. Ее родители наняли Тэлли, чтобы он все выяснил, но он так и не успел рассказать им, что узнал.

— А вам, вы считаете, он бы рассказал? — иронически спросил Веббер.

— Попытка не пытка.

— А может быть, вам просто захотелось ответить чем-нибудь на грубость Дегармо?

— Наверное, было и это, — согласился я.

— Тэлли оказался мелким шантажистом, — с презрением произнес Веббер. — И этот случай в его практике был не первым. Так что избавиться от него стоило. Так вот, я вам скажу, что у него было. У него была туфелька, которую он снял с ноги Флоренс Алмор.

— Туфелька?

Веббер слабо улыбнулся.

— Всего-навсего туфелька. Позднее ее нашли у Тэлли дома, он ее прятал. Зеленая замшевая туфелька для танцев, с несколькими камешками, вделанными в каблук. Изготовлена была на заказ одним мастером из Голливуда, который делает обувь для театров и подобных заведений. А теперь спросите меня, что же такого примечательного было в этой туфельке?

И что же было в ней примечательного, капитан?

— Туфелек таких у Флоренс Алмор было две пары, абсолютно одинаковых, сделанных одним мастером. Казалось бы, ничего особенного в этом нет. На случай если одна пара чуть износится или какой-нибудь пьяный бугай отдавит даме ногу. — Он сделал паузу и слабо улыбнулся. — Одну пару, судя по всему, так и не надевали.

— Кажется, я начинаю понимать, — сказал я.

Веббер откинулся в кресле. Он ждал.

— От боковой двери дома до гаража ведет бетонная дорожка, — припомнил я. — Довольно шершавая. Допустим, Флоренс Алмор не шла, а ее несли. И тот, кто нес, надел на нее туфли, как раз ту, неношеную пару.

— И?

— И предположим, что Тэлли заметил это как раз в тот момент, когда Лоури звонил доктору, который уехал в это время по какому-то вызову. И Тэлли взял неношеную туфельку, рассматривая ее как свидетельство того, что Флоренс Алмор была убита.

Веббер кивнул.

— Таким свидетельством туфелька стала бы в том случае, если бы Тэлли оставил ее там, где она была. А после того как он ее забрал, она стала свидетельством того, что он просто-напросто мошенник.

— Делали анализ крови на окись?

Веббер посмотрел на свои руки, лежащие на столе.

— Да, — сказал он. — Анализ показал наличие окиси. Внешний вид погибшей тоже удовлетворил должностных лиц, ведущих следствие. Признаков насилия не обнаружено. Они удовлетворились тем, что доктор Алмор свою жену не убивал. Возможно, они и не правы. На мой взгляд, расследование было проведено достаточно поверхностно.

— А кто его вел? — спросил я.

— Думаю, ответ вам известен.

— Когда приехали полицейские, они не заметили, что одной туфельки не хватает?

— Когда приехала полиция, обе туфельки были на месте. Не забывайте, что доктор Алмор вернулся домой после звонка Лоури, до того, как вызвали полицию. О недостающей туфельке нам стало известно от самого Тэлли. Он мог взять неношеную туфельку из дома. Боковая дверь была не заперта. Служанки спали. Единственное возможное возражение — вряд ли он знал, что есть вторая пара, неношеная, которую можно забрать. Нельзя считать Тэлли не способным на такое. Это очень ловкий подленький дьяволенок. Но утверждать наверняка я ничего не могу.

Мы сидели и, размышляя, смотрели друг на друга.

— Если только, — медленно начал Веббер — не предположить, что медсестра Алмора строила козни против доктора вместе с Тэлли. Такое возможно. И в пользу этого есть кое-какие факты. Но гораздо больше фактов свидетельствует против этого. На основании чего вы утверждаете, что та женщина, что утонула в горах, и есть эта самая медсестра?

— Есть две причины. Взятая в отдельности, ни одна из них не дает оснований для выводов, но вместе они звучат достаточно веско. Несколько недель назад в горы приезжал один крутой парень, внешне похожий на Дегармо и с такими же манерами. Он показывал фотографию Милдред Хэвилэнд, очень схожую с Мюриэл Чесс. Волосы другие, другие брови, но в целом сходство значительное. Ему никто так и не помог. Назвался он Де Сото и сказал, что он полицейский из Лос-Анджелеса. В Лос-Анджелесе нет полицейских по имени Де Сото. Когда об этом парне услышала Мюриэл Чесс, то она встревожилась. Был ли это Дегармо — установить легко. Другая причина: в доме Чесса в коробке из-под сахарной пудры был спрятан золотой ножной браслет-цепочка с сердечком. На обратной стороне сердечка — гравировка: «От Эла Милдред, 28 июня 1938. От всего сердца».

— Это мог быть другой Эл и другая Милдред, — заметил Веббер.

— Но вы же на самом деле так не считаете, капитан.

Он подался вперед и продырявил пространство указательным пальцем.

— И что же вы хотите всем этим сказать?

— Я хочу сказать, что жена Кингсли не убивала Лоури. Что смерть его имеет какую-то связь со смертью жены Алмора. И с Милдред Хэвилэнд. А может быть, и с самим доктором Алмором. Я хочу доказать, что жена Кингсли исчезла потому, что случилось что-то такое, что сильно ее испугало. Но независимо от того, было ли ей что-то известно об этом преступлении или нет, она никого не убивала. Если я это докажу, то получу пятьсот долларов. Игра стоит свеч.

— Конечно, стоит, — кивнул Веббер. — Более того, я сам помог бы вам, если бы видел для этого какие-либо основания. Ту женщину мы еще не нашли, но и времени у нас было мало. А вот помогать вам навлекать подозрения на одного из моих подчиненных я не могу.

— Я слышал, как вы называли Дегармо Элом, — сказал я. — А я думал об Алморе. Его зовут Элберт.

Веббер посмотрел на свой большой палец.

— Но доктор никогда не был женат на той женщине, — спокойно произнес он. — А Дегармо был. Могу вам сказать, что она устроила ему веселенькую жизнь. Все его отрицательные качества — результат этого.

Я сидел не шевелясь. Через несколько секунд сказал:

— Я узнаю вещи, о существовании которых и не подозревал. Что за женщина была Милдред Хэвилэнд?

— Сообразительная, спокойная, но злая. Умела обращаться с мужчинами. Могла заставить их пресмыкаться перед ней. Этот здоровенный детина мог в момент оторвать вам голову, если бы вы только сказали хоть слово против нее. Она с ним развелась, но для него дело этим не закончилось.

— Дегармо знает, что ее нет в живых?

Прежде чем ответить, Веббер довольно долго молчал.

— По этому поводу он ничего не говорил.

— Насколько мне известно, в горах он ее так и не нашел. — Я встал и наклонился над столом. — Послушайте, капитан, вы ведь не дурачите меня?

— Нет. Нисколько. Есть женщины, способные заставить некоторых мужчин пойти на такое. Если вы думаете, что Дегармо поехал разыскивать ее, чтобы отомстить, то вы далеки от истины.

— Вообще-то я никогда так не думал, — сказал я. — Такое можно было бы предположить, если знать, что Дегармо хорошо знаком с окрестностями. Тот, кто убил ту женщину, прекрасно ориентировался на местности.

— Между нами, — произнес Веббер, — я бы хотел, чтобы вы продолжали работу в этом направлении.

Я кивнул, но ничего не пообещал. Еще раз попрощался и пошел. Пока я шел по комнате, Веббер смотрел мне в спину. Вид у него был усталый и печальный.

«Крайслер» стоял на служебной стоянке сбоку от здания; ключи торчали в зажигании, оба крыла были целы. Коуни не осуществил своих угроз. Я поехал в Голливуд, в свою квартиру в «Бристоле». Было поздно, почти полночь.

Коридор, с преобладанием цветов слоновой кости и зеленого, был безмолвен, и лишь в одной квартире звонил телефон. Звонил настойчиво, и по мере моего приближения к квартире звук становился громче. Я открыл дверь. Звонили мне.

В темноте я прошел к тому месту, где на дубовом письменном столе стоял телефон. Должно быть, раздалось еще не менее десяти звонков, прежде чем я поднял трубку.

Звонил Дерек Кингсли.

Голос был непроницаемый, напряженный.

— Где вас носит, черт побери? — резко спросил он. — Я уже несколько часов пытаюсь до вас дозвониться.

— Все в порядке. Я уже дома, сказал я. — В чем дело?

— Она дала о себе знать.

Я крепко сжал телефонную трубку, медленно выдохнул и так же вдохнул.

— Продолжайте, — проронил я.

— Я нахожусь неподалеку. Буду у вас через пять-шесть минут. Будьте готовы к выходу.

Он повесил трубку.

Я застыл, держа трубку на полпути между ухом и аппаратом. Потом очень медленно положил трубку и посмотрел на ладонь. Полусжата и напряжена, как будто по-прежнему держит трубку.

29

Послышалось сдержанное постукивание в дверь, и я пошел открывать. В кремовом спортивном костюме и в желто-зеленом шарфе, обмотанном вокруг шеи, Кингсли казался огромным, как лошадь. Темно-коричневая шляпа низко надвинута на лоб, глаза, выглядывающие из-под полей, похожи на глаза загнанного животного.

С ним была мисс Фромсетт. На ней были широкие брюки, сандалии и темно-зеленый плащ; шляпы не было, и волосы озорно поблескивали. В ушах — серьги в виде крохотных садовых цветов. Вместе с ней в комнату проник запах «Королевского Гиллерлейна. Шампанского духов».

Я прикрыл дверь, указал на стулья и сказал:

— По стаканчику наверняка не повредит.

Мисс Фромсетт села в кресло, закинула ногу на ногу и осмотрелась в поисках сигарет. Нашла, зажгла одну неторопливым небрежным жестом и мрачно улыбнулась, глядя куда-то в угол комнаты.

Кингсли стоял посреди комнаты и пытался укусить себя за подбородок. Я пошел в свою кухню-нишу, смешал три коктейля, принес в комнату и вручил каждому. Со своим бокалом сел в кресло рядом с шахматным столиком.

— Где вы были и что у вас с ногой? — спросил Кингсли.

— Один полицейский Ударил, — ответил я. — На память о полиции Бэй-сити. У них это входит в программу обслуживания. А был я в тюрьме, за езду в нетрезвом состоянии. И судя по выражению вашего лица, могу очень скоро опять там очутиться.

— Не понимаю, о чем вы, — оборвал Кингсли. — У меня вообще сейчас ни одной мысли в голове. Да и нет времени дурачиться.

— Ну что же, не будем, — согласился я. — Узнали, где она сейчас?

Кингсли сел, держа бокал в левой руке, а правую сунул в карман. Вынул оттуда конверт, довольно пухлый.

— Это вы должны передать ей, — сказал он. — Здесь пятьсот долларов. Она хотела больше, но это все, что я смог достать. Получил по чеку в ночном клубе. Это было не просто. Ей надо уехать из города.

— Из какого? — спросил я.

— Она где-то в Бэй-сити. Не знаю, где точно. С вами она встретится в заведении под названием «Павлинья гостиная» на бульваре Аргуэлло, это на углу с Восьмой улицей или где-то рядом.

Я перевел взгляд на мисс Фромсетт. Она по-прежнему смотрела в потолок, будто зашла сюда просто за компанию.

Кингсли швырнул конверт через всю комнату, и он упал на шахматный столик. Я заглянул внутрь. На самом деле деньги. Рассказ Кингсли приобретал какой-то смысл. Я оставил конверт на маленьком полированном столике, инкрустированном коричневыми и бледно-золотистыми квадратами.

— А почему она сама не может получить свои деньги? — спросил я. — В любой гостинице у нее примут чек. Во многих ей выдадут по нему деньги. Ей что, заморозили банковский счет?

— Сейчас не время рассуждать, — тяжело проговорил Кингсли. — Она в беде. Как она об этом узнала, мне неизвестно. Разве что по радио объявили розыск. Объявляли?

Я сказал, что не знаю. У меня не было времени слушать объявления полиции. Хватило того, что я наслушался полицейских живьем.

— Может быть, — предположил Кингсли, — сейчас она не хочет рисковать, получая по чеку. Он медленно поднял глаза — более пустого взгляда я в жизни не видел.

— Ладно, нам не отыскать какого-либо смысла там, где им и не пахло, — сказал я. — Итак, она в Бэй-сити. С ней разговаривали вы?

— Нет, мисс Фромсетт. Жена позвонила в контору. Как раз закончился рабочий день, но у меня был тот самый полицейский с побережья — капитан Веббер. Мисс Фромсетт, естественно, не стала соединять со мной. Она попросила жену перезвонить. Телефона, по которому мы могли бы связаться с ней, она оставить не захотела.

Я посмотрел на мисс Фромсетт. Она опустила взгляд с потолка и уставилась на мою макушку. В глазах — ни тени эмоций. Словно их задернули занавесками.

— Мне не хотелось бы с ней разговаривать, — продолжал Кингсли. — Да и она не хотела разговаривать со мной. У меня нет и необходимости видеться с ней. Я думаю, что это она убила Лоури. Веббер, похоже, в этом совершенно уверен.

— Это ничего не значит, — сказал я. — Не стоит придавать особого значения ни его словам, ни мыслям. Мне не нравится, что она узнала о том, что ее разыскивают. Уже никто давно не развлекается прослушиванием короткометровых полицейских волн. Значит, позднее она перезвонила. И что?

— Было почти половина седьмого, — произнес Кингсли. — Мы сидели в конторе и ждали ее звонка. Расскажите ему. — Он повернул голову к девушке.

— Я разговаривала из кабинета мистера Кингсли, — заговорила мисс Фромсетт. — Он сидел рядом, но участия в разговоре не принимал. Она попросила принести ей деньги в это самое заведение, «Павлинью гостиную», и спросила, кто придет.

— Голос был взволнованный?

— Нисколько. Совершенно спокойный. Я бы даже назвала это ледяным спокойствием. Она уже все продумала. Предвидела, что деньги понесет кто-то, кого она не знает. Создавалось впечатление, что она понимает, что Дерри… что мистер Кингсли не захочет встречаться с ней.

— Называйте его Дерри, — предложил я. — Я сумею догадаться, кого вы имеете в виду.

Мисс Фромсетт слабо улыбнулась.

— В этой «Павлиньей гостиной» она будет появляться каждый час примерно минут на пятнадцать. Я… я подумала… я предположила, что туда пойдете вы. И описала ей вас. Вам надо будет надеть шарф Дерри, потому что его я тоже описала. Кое-что из одежды он хранит в конторе, и шарф тоже оказался там. Он достаточно броский.

Вот как. Оказывается, все дело в том, чтобы одеть меня позаметнее. Я буду так же бросаться в глаза, как если бы катал туда-сюда тачку, выкрашенную в красный, белый и синий цвета.

— Для такой тупицы она недурно все обдумала, — заметил я.

— Сейчас не время острить, — резко вставил Кингсли.

— Вы повторяетесь, — сказал я. — Вы поступили чертовски самонадеянно, решив, что я буду рисковать, помогая бежать человеку, которого, как мне известно, разыскивает полиция.

Кингсли отер ладонью колено, лицо его исказила кривая гримаса.

— Согласен, мы поторопились, — выдавил он. — Так как, вы согласны?

— После того, что произойдет, мы все становимся соучастниками. К ее мужу и его доверенной секретарше, скорее всего, проявят снисхождение, а вот со мной могут сделать такое, что и в дурном сне не приснится.

— Я оценю ваши усилия соответствующим образом, — пообещал Кингсли. — А если она ничего не совершила, то мы не станем соучастниками.

— Хотелось бы в это верить, — сказал я. — Иначе я бы с вами не разговаривал. И еще: если я все-таки пойму, что она кого-то убила, я выдам ее полиции.

— Она не станет с вами разговаривать, — отрезал Кингсли.

Я взял конверт и опустил его в карман.

— Если ей нужны деньги, станет. — Я посмотрел на свои наручные часы. — Если я выйду сейчас, то могу успеть к четверти второго. После всех тех часов, что она провела в том баре, ее там, наверное, на всю жизнь запомнят. Что тоже очень мило.

— Она перекрасила волосы в темно-каштановый цвет, — сказала мисс Фромсетт. — Может быть, это как-то вам поможет.

— Все равно, даже это не убедит меня в том, что она просто-напросто наивная путешественница. — Я допил свой бокал и встал. Кингсли опрокинул в рот свой, тоже встал, снял с шеи шарф и подал мне.

— Что вы такое натворили, что к вам прицепилась местная полиция? — спросил он.

— Воспользовался теми сведениями, которые мне любезно предоставила мисс Фромсетт. И начал искать человека по имени Тэлли, того самого, который занимался делом Алмора. А это привело меня в тюрьму. Дом, где живет Тэлли, у них на учете. Тэлли был тем самым сыщиком, которого наняли Грейсоны, — добавил я, глядя на высокую брюнетку. — Вы, наверное, сможете ему все объяснить. Хотя это и не имеет теперь особого значения. У меня уже нет времени вдаваться в подробности. Вы как, подождете здесь?

Кингсли покачал головой.

— Мы поедем ко мне и будем ждать вашего звонка.

Мисс Фромсетт поднялась и зевнула.

— Нет, Дерри, я устала. Поеду домой, лягу спать.

— Ты поедешь со мной, — резко произнес Кингсли. — Ты должна поддержать меня, чтобы я совсем не раскис.

— А где вы живете, мисс Фромсетт? — спросил я.

— «Брайсон Тауэр» на площади Сансет, квартира 716. А что? — Она бросила на меня раздумывающий взгляд.

— Не исключено, что мне потребуется встретиться с вами.

Лицо Кингсли выглядело мрачным и раздраженным, глаза по-прежнему походили на глаза загнанного зверя. Я обмотал его шарф вокруг шеи и прошел в нишу выключить свет. Когда я вышел, они стояли у двери. Кингсли положил руку на плечо мисс Фромсетт, а она казалась очень уставшей, даже измотанной.

— Я, естественно, надеюсь… — заговорил Кингсли, потом быстро отодвинулся от мисс Фромсетт и убрал руку. — Вы, Марло, человек достаточно здравомыслящий.

— Будьте добры, проваливайте, — сказал я. — Давайте, давайте.

Он посмотрел на меня подозрительным взглядом, и они вышли.

Я подождал, пока не услышал, что лифт поднялся и остановился, открылись и закрылись двери, и лифт стал опускаться вниз. Потом вышел, по лестнице спустился в подвальный гараж и завел свой «крайслер».

30

«Павлинья гостиная» находилась по соседству с магазином подарков, в витрине которого в свете уличных фонарей поблескивали маленькие хрустальные зверушки. Фасад «Павлина» был сделан из стеклянных блоков; внутри каждого сидел павлин из матового стекла, вокруг которого струился мягкий свет. Я вошел, обогнул китайскую ширму, бросил взгляд вдоль стойки бара, а потом сел у самого входа в маленькую кабинку. Янтарный свет, ярко-желтая, как кожа китайца, обивка, в кабинках — полированные пластиковые столики. В одной из кабинок четыре солдата со слегка остекленевшими глазами уныло потягивали пиво. Наискосок от них расположилась единственная во всем заведении шумная компания — две девицы и двое броско одетых мужчин. Я не увидел никого, кто мог бы, по моим представлениям, походить на Кристал Кингсли.

Сморщенный официант со злыми глазами и лицом, похожим на обглоданную кость, положил передо мной на стол салфетку с нарисованным на ней павлином и поставил коктейль «бакарди». Я потягивал коктейль и поглядывал на янтарного цвета циферблат часов над стойкой бара. Было чуть больше пятнадцати минут второго.

Один из мужчин, сидевших с девицами, внезапно встал, гордо прошествовал к двери и вышел. Голос другого произнес:

— И чего ты парня оскорбила?

Невозмутимый женский голос ответил:

— Оскорбила? Ничего себе. Он же мне предложил кое-чего.

— Ну хорошо, только зачем оскорблять-то? — недовольно проговорил мужчина.

Неожиданно один из солдат рассмеялся глубоким грудным смехом, потом словно стер смех с лица коричневым рукавом и отхлебнул еще пива. Я потер колено. В том месте, в какое пришелся удар, все еще жгло, припухлость не спала, но ощущение онемения прошло.

С утренними газетами вошел крошечный мальчишка-мексиканец с огромными черными глазами и затрусил вдоль кабинок, торопясь продать хоть несколько номеров, прежде чем бармен вышвырнет его на улицу. Я купил газету и просмотрел ее, чтобы проверить, не было ли еще каких-нибудь интересных убийств. Ничего не было.

Я сложил газету, и в этот момент откуда-то появилась стройная темноволосая женщина в черных брюках, желтой рубашке и длинном сером пальто. Не взглянув на меня, она прошла мимо кабинки. Я пытался понять, знакомо ли мне ее лицо или это всего лишь стандартный образец худощавой злой красотки, каких я встречал тысячи раз. Обойдя ширму, она вышла на улицу. Две минуты спустя в бар снова вошел мальчишка-мексиканец, бросил быстрый взгляд на бармена и подошел ко мне.

— Мистер! — сказал он, глядя на меня своими большими сверкающими озорными глазами. А потом сделал мне манящий знак и заторопился к выходу.

Я допил коктейль и пошел за ним. Перед магазином подарков стояла женщина в сером пальто, желтой рубашке и черных брюках и смотрела на витрину. Когда я вышел, она чуть скосила глаза. Я подошел и встал рядом.

Она опять посмотрела на меня. Лицо бледное и усталое. Волосы казались темнее каштановых. Она отвернулась и заговорила, обращаясь к витрине:

— Будьте любезны, передайте мне деньги. — На стекле от ее дыхания появилось запотевшее пятнышко.

— Мне надо знать, кто вы, — сказал я.

— Кто я, вы знаете, — спокойно возразила она. — Сколько вы принесли?

— Пятьсот.

— Этого мало, — сказала она. — Очень мало. Быстро передайте их мне. Я целую вечность прождала, пока кто-нибудь их принесет.

— Где мы смогли бы поговорить?

— Нам не о чем разговаривать. Просто отдайте мне деньги и идите своей дорогой.

— Все не так-то просто. Я очень рискую, занимаясь этим делом. По крайней мере взамен хотя бы узнаю, что происходит и чего мне ожидать.

— Черт бы вас побрал, — злобно прошипела женщина. — Он что, сам не мог прийти? Не хочу я разговаривать. Я хочу смыться отсюда как можно скорее.

— Вы сами не захотели, чтобы он приходил. Он понял, что вы даже по телефону не захотели с ним разговаривать.

— Правильно, — быстро проговорила она, тряхнув головой.

— Но со мной вам поговорить придется, — сказал я. — От меня вы так просто не отделаетесь. Или разговор со мной, или с полицией. Третьего не дано. Я частный детектив, и мне тоже необходимо предпринять кое-какие предохранительные меры.

— Нет, Кингсли просто очарователен, — пробормотала она. — Со всеми своими частными детективами, и всем остальным. — В ее голосе чувствовалась издевка.

— Он сделал лучшее, что мог сделать. Ему было нелегко сообразить, как поступить в такой ситуации.

— О чем вы хотите говорить?

— О вас. И о том, чем вы занимались, где побывали и что собираетесь делать. О таких вот вещах. Пустяки, но важные.

Она выдохнула на витрину магазина и подождала, пока испарится туманное пятнышко от ее дыхания.

— Думаю, — заговорила она, — для вас было бы гораздо лучше, если бы вы отдали мне деньги и оставили меня в покое.

— Нет.

Она снова бросила на меня острый косой взгляд. Нетерпеливо передернула плечами под серым пальто.

— Ну ладно, коли так. Я в «Гранаде», два квартала на север по Восьмой. Квартира 618. Дайте мне десять минут. Будет лучше, если я войду одна.

— Я на машине.

— Будет лучше, если я войду одна. — Она быстро повернулась и пошла.

Дошла до перекрестка, перешла на другую сторону бульвара и исчезла в тени перечных деревьев. Я пошел к «крайслеру», забрался в него и выждал десять минут, прежде чем завести мотор.

«Гранада» оказалась безобразным угловым серым зданием. Входная дверь из матового стекла находилась на одном уровне с тротуаром. Я повернул за угол и увидел молочный шар с красной надписью: «Гараж». Крутой спуск вел в глухую, пахнущую резиной тишину, где в ряд стояли машины. Из стеклянной конторки вышел тощий негр и оглядел мой «крайслер».

— Сколько будет стоить оставить здесь машину на время? Я поднимусь наверх.

Негр бросил на меня плутоватый взгляд.

— Поздновато уже, хозяин. Да и пыль обчистить не мешает. Доллар.

— У вас тут что?

— Доллар, — тупо повторил негр.

Я вышел из машины. Он вручил мне квитанцию, я ему — доллар. Хотя я и не спрашивал, он сообщил, что лифт находится за конторкой, рядом с мужским туалетом.

Я поднялся на шестой этаж и стал разглядывать номера на дверях, прислушиваясь к тишине и вдыхая морской воздух, гулявший по коридору. Дом производил вполне приличное впечатление. Но ведь в любом многоквартирном доме могут обитать «веселые» дамы. И этим можно объяснить тот доллар, что содрал с меня тощий негр. Большой знаток человеческой натуры этот парень.

Я подошел к двери квартиры 618, постоял несколько секунд, а потом тихонько постучал.

31

Серое пальто все еще было на ней. Она пропустила меня в квартиру, и я оказался в квадратной комнате с двумя совершенно одинаковыми кроватями-близнецами и самым минимумом ничем не примечательной мебели. Маленькая лампа на столике со стеклянной поверхностью светила тусклым желтоватым светом. Окно было раскрыто.

— Ну что же, присаживайтесь, — предложила женщина, — поговорим.

Она закрыла дверь и прошла к унылому бостонскому креслу-качалке в дальний угол комнаты. Я сел на жесткий диван. Рядом скучная дверная занавеска прикрывала проход, ведущий, должно быть, в гардеробную и ванную. Напротив была закрытая дверь, скорее всего, в кухню. Больше не было ничего.

Женщина забросила ногу на ногу, откинула голову на спинку кресла и посмотрела на меня из-под длинных, необычайно густых ресниц. Брови тонкие, изогнутые дугой, такого же каштанового цвета, что и волосы. Лицо спокойное, непроницаемое. Лицо женщины, не расходующей эмоции понапрасну.

— У меня было о вас совсем иное представление, — заметил я. — По информации Кингсли.

Ее губы чуть изогнулись. Она промолчала.

— И от Лоури тоже, — добавил я. — Но это свидетельствует лишь о том, что с разными людьми мы говорим на разных языках.

— У меня нет времени на подобные разговоры, — сказала она. — Что вы хотели узнать?

— Кингсли нанял меня, чтобы я вас разыскал. Этим я и занимался. Думаю, вам стоит об этом узнать.

— Знаю. Милочка из его конторы сообщила мне об этом по телефону. Она сказала, что придет человек по фамилии Марло. Сказала, что на вас будет шарф.

Я снял шарф с шеи, сложил и убрал в карман.

— Итак, — сказал я, — кое-что о ваших передвижениях я знаю. Знаю, что свою машину вы оставили в гостинице «Прескот» в Сан-Бернадино и там же встретились с Лоури. Знаю, что из Эль-Пасо вы послали телеграмму. Что было потом?

— Все, что мне от вас требуется, — это деньги, которые послал Кингсли. Не понимаю, какое вам дело до моих передвижений.

— Я не буду заниматься объяснениями, — сказал я. — Если вам нужны деньги — вы ответите.

— Ну, мы поехали в Эль-Пасо, — проговорила женщина усталым голосом. — Тогда я думала выйти замуж за Лоури. Тогда же и послала ту телеграмму. Вы ее видели?

— Да.

— Ну вот, а потом я передумала. Сказала ему, чтобы он возвращался домой и оставил меня… Он закатил сцену.

— Он уехал домой и оставил вас?

— Конечно.

— Чем вы занимались потом?

— Поехала в Санта-Барбара и остановилась там на несколько дней. Почти на неделю. Потом поехала в Пасадену. Там прожила столько же. Потом в Голливуд. Потом приехала сюда. Вот и все.

— Все это время вы были одна?

Она несколько секунд колебалась, потом сказала:

— Да.

— И с Лоури не встречались?

— После того, как он уехал домой, — нет.

— И в чем состояла цель?

— Цель чего? — Тон был довольно резок.

— Цель ваших поездок по всем этим местам, причем без единой строчки о себе. Вы разве не понимали, что он будет волноваться?

— А, вы имеете в виду мужа, — холодно произнесла она. — Не могу сказать, что я сильно беспокоюсь о нем. Он вполне мог считать, что я в Мексике, разве не так? А что касается цели… ну, мне просто необходимо было все обдумать. Жизнь моя как-то безнадежно запуталась. И чтобы прийти в себя, мне необходимо было побыть совершенно одной.

— До этого вы целый месяц пытались прийти в себя на Малом Оленьем озере, — сказал я. — Но безуспешно, так?

Женщина посмотрела вниз, на свои туфли, потом подняла глаза на меня и серьезно кивнула. Волнистые темные локоны упали ей на щеки. Чтобы откинуть их, она подняла левую руку, а потом потерла пальцем висок.

— Наверное, мне было необходимо новое место, — сказала она. — Не обязательно какое-то интересное. Просто новое. Не связанное ни с какими воспоминаниями. Место, где я была бы совершенно одна. Как в гостинице.

— И как, получается?

— Не очень. Но к Дереку Кингсли я не вернусь. А он этого хочет?

— Не знаю. Почему вы приехали сюда, в город, где жил Лоури?

Она приставила сустав пальца к зубам и посмотрела на меня поверх руки.

— Мне захотелось еще раз увидеться с ним. В голове у меня все смешалось. Я не то чтобы люблю его… хотя, наверное, в каком-то смысле люблю. Но замуж за него, наверное, не хочу. Вы понимаете меня?

— Это понятно. А вот то, что вы ушли из дома и жили во всех этих пошлых гостиницах, — это непонятно. Насколько я понимаю, в течение многих лет у вас и так была своя собственная жизнь.

— Мне надо было побыть одной, чтобы… чтобы все обдумать, — повторила она с отчаянием и с силой закусила сустав пальца. — Будьте любезны, отдайте мне деньги и уходите.

— Конечно. Сейчас. А не было ли у вас иной причины уехать с Малого Оленьего озера именно в тот момент? Например, чего-то связанного с Мюриэл Чесс?

Похоже, она удивилась. Но ведь любой человек может удивляться.

— Господи боже мой, что там могло быть? Эта маленькая кукла с замороженным лицом — кто она мне?

— Я думал, что вы могли с ней поссориться. Из-за Билла.

— Из-за Билла? Из-за Билла Чесса? — Казалось, она удивилась еще больше. Даже чересчур.

— Билл утверждает, что вы с ним заигрывали.

Она откинула голову назад и издала неестественный металлический смешок.

— Господи, с этим чумазым пьяницей? — Внезапно лицо ее стало серьезным. — Что произошло? К чему вся эта таинственность?

— Конечно, вполне возможно, что он и чумазый пьяница, — сказал я. — А полиция к тому же считает его еще и убийцей. Своей жены. Ее нашли в озере. Через месяц после того, как она утонула.

Она облизала губы и склонила голову набок, неотрывно глядя на меня. Ненадолго повисла тишина.

— Я не очень удивлена, — медленно проговорила она. — Значит, дошло и до этого. У них бывали ужасные скандалы. Вы решили, что это имеет какое-то отношение к моему отъезду?

Я кивнул.

— Такая возможность не исключается.

— Это абсолютно никак не связано, — серьезно сказала женщина и покачала головой. — Все было так, как я рассказала. И ничего сверх этого.

— Мюриэл мертва, — сказал я. — Утонула в озере. Вы могли бы сделать какие-то предположения?

— Я была едва с ней знакома, — проронила она. — Нет, в самом деле. Она была скрытной. По крайней мере…

— Думаю, вы не знали, что когда-то она работала у доктора Алмора?

Теперь женщина выглядела совершенно сбитой с толку.

— Я никогда не ходила на приемы к доктору Алмору, — медленно произнесла она. — Несколько раз он приходил к нам домой по вызову, но было это очень давно. Я… о чем, собственно, речь?

— На самом деле Мюриэл Чесс звали Милдред Хэвилэнд, и она работала медсестрой у доктора Алмора.

— Какое странное совпадение, — удивленно сказала она. — Я знала, что Билл познакомился с ней где-то в Риверсайд. Но совершенно не знала — ни при каких обстоятельствах это было, ни откуда она сама. У доктора Алмора? Но ведь это еще ничего не значит, разве нет?

— Не значит, — сказал я. — Думаю, это просто уникальное совпадение. Такое случается. Но теперь вам ясно, для чего мне нужно было поговорить с вами. Находят утонувшую Мюриэл, вы уезжаете, Мюриэл оказывается Милдред Хэвилэнд, которая когда-то была связана с доктором Алмором, как, в свою очередь, был с ним связан и Лоури. И к тому же Лоури живет напротив дома доктора. А вам не казалось, что Лоури и раньше был знаком с Мюриэл?

Она думала над моим вопросом, покусывая нижнюю губу.

— Там, в горах, он ее видел, — произнесла она наконец. — Но не создавалось впечатления, что они были знакомы.

— А он бы этого не показал, — сказал я. — Уж такого склада это был человек.

— Я не думаю, что Крис имел какие-то отношения с Алмором. Он был знаком с его женой, а с самим доктором, я думаю, он вообще не был знаком. Поэтому вряд ли он может знать медсестру, которая работала у Алмора.

— Ну ладно, все это мне уже вряд ли пригодится, — сказал я. — Но вы убедились, что поговорить с вами мне было необходимо. Думаю, теперь я смело могу отдать вам ваши деньги.

Я достал конверт и приподнялся, чтобы бросить его ей на колени. Она к нему не притронулась. Я снова сел.

— Вы прекрасно сыграли свою роль, — сказал я. — Эдакая приведенная в замешательство наивная простушка, чуть суровая и ожесточенная. Люди крупно заблуждались на ваш счет. Принимали вас за безрассудную идиотку, глупую и не способную контролировать свои поступки. Они были не правы.

Женщина уставилась на меня, вскинув брови. Молчала. Потом уголки ее рта растянулись в легкой улыбке. Она взяла конверт, легко стукнула им по колену и положила на стол. Все это не спуская с меня глаз.

— И роль миссис Фэллбрук вам весьма удалась, — продолжал я. — Однако, оглядываясь назад, я вижу, что вы переиграли. Но в свое время я был сбит с толку. Эта пурпурная шляпка, которая прекрасно смотрелась бы на светлых волосах, на спутанных каштановых выглядела отвратительно. Этот беспорядочный макияж, словно наложенный в темноте нервозной истеричкой, у которой к тому же растяжение кисти. Все это было превосходно. А когда вы вложили мне в руку пистолет, я был просто вне себя от счастья.

Она хохотнула и сунула руки в глубокие карманы своего пальто.

— Но все-таки, зачем вы вернулись? — спросил я. — К чему было так рисковать: светло, середина дня?

— Значит, вы думаете, что Криса Лоури убила я? — невозмутимо спросила женщина.

— Я не думаю. Я знаю.

— Почему я вернулась? Это вы хотите знать?

— Вообще-то мне это безразлично, — сказал я.

Она рассмеялась. Резким ледяным смехом.

— У него остались мои деньги, — сказала она. — Он опустошил мой кошелек. Вытряс все подчистую, даже серебро. Вот поэтому я и вернулась. Риска не было никакого. Как он жил, я знала. В моем возвращении не было никакой опасности. Можно было выпить, например, молока, почитать газету. Обычно люди в таких ситуациях теряют голову. А я не потеряла — с какой стати? Гораздо безопаснее держать себя в руках.

— Ясно, — кивнул я. — Значит, убили вы его накануне вечером. Мне следовало об этом догадаться, хотя особого значения это теперь не имеет. Он брился. Но ведь дамские поклонники, да еще с черной щетиной, бреются перед тем, как лечь в постель, так ведь?

— Да говорят вроде, — бросила она чуть ли не весело. — И что же вы собираетесь теперь делать?

— Ты самая хладнокровная сучка из всех, каких я встречал, — сказал я. — Что собираюсь делать? Естественно, выдам тебя полиции. И сделаю это с удовольствием.

— Я в этом не уверена, — четко, чуть ли не с воодушевлением произнесла, она. — Вы интересовались, почему я отдала вам пистолет. А почему было не отдать? В сумочке у меня был еще один. Вот этот.

Она вытащила правую руку из кармана пальто и направила ее на меня.

Я улыбнулся. Может быть, улыбка вышла не из самых искренних, но все же вышла.

— Никогда не любил подобных сцен, — сказал я. — Детектив наталкивается на убийцу. Убийца достает оружие и направляет на детектива. И рассказывает детективу всю свою печальную историю, зная, что в конце все равно убьет его. Ведь при этом — пусть даже детектива удастся убить — расходуется масса драгоценного времени. Да ведь и убить не удается. Всегда происходит нечто такое, что мешает этому. Богам тоже не нравятся подобные сцены. Им всегда удается их испортить.

— На этот раз не удастся, — спокойно произнесла она, поднимаясь и бесшумно направляясь по ковру в мою сторону. — Предположим, мы внесем изменения. Я ничего не рассказываю, ничего не происходит, и я вас убиваю.

— Все равно мне не нравится, — сказал я.

— Вы, похоже, не испугались, — сказала она и медленно облизала губы, приближаясь ко мне, совершенно беззвучно ступая по ковру.

— Не испугался, — соврал я. — Слишком поздно, ночь, очень тихо, окно открыто, а выстрел наделает много шума. Чтобы выйти на улицу, потребуется много времени, а с оружием вы обращаетесь не очень-то. Скорее всего, вы промахнетесь. В Лоури вы промахивались три раза.

— Встать, — отчеканила она.

Я встал.

— Я слишком близко к вам, чтобы промахнуться, — сказала женщина. Она ткнула дуло мне в грудь. — Вот так. Теперь-то я не промахнусь, верно? А теперь стой спокойно. Руки подними вверх и не двигайся. Одно движение — и я стреляю.

Я поднял руки вверх. Посмотрел на пистолет. Казалось, язык мой распух, но я еще мог им ворочать.

Она ощупала меня левой рукой, оружия не нашла. Опустила руку и закусила губу, неотрывно глядя на меня. Дуло упиралось мне в грудь.

— А теперь повернемся кругом, — вежливо, словно портной на примерке, сказала она.

— Что-то вы все, за что ни возьметесь, делаете не так, — проговорил я. — Вы явно не умеете обращаться с оружием. Стоите ко мне слишком близко, и — хотя мне страшно не хочется затрагивать эту тему, все та же старая история — не спущен предохранитель. Вы и это проглядели.

И тут она начала делать две вещи одновременно. Не отрывая от меня взгляда, сделала большой шаг назад, нащупывая при этом большим пальцем предохранитель. Две простые вещи, сделать которые можно за секунду. Но ее смутили мои слова. Ей не понравилось, что мои мысли накладываются на ее. Секундное замешательство подействовало ей на нервы.

Я взмахнул правой рукой и с силой ткнул женщину лицом в свою грудь. Раздался короткий глухой звук. Левой рукой я стукнул женщину по правой кисти. Пистолет выпал из ее руки и упал на пол. Она скорчилась от боли и, как мне показалось, попыталась закричать.

Потом она попробовала ударить меня ногой и потеряла остатки равновесия. Подняла руки, чтобы вцепиться в меня ногтями. Я схватил ее за кисть и стал выворачивать руку за спину. Она была сильная, но я все же сильнее. Поэтому она прекратила сопротивляться и повисла всем телом на руке, которой я держал ее за голову. Удержать ее одной рукой я не смог. Она стала клониться к земле, я наклонился вместе с ней.

Раздавалось тихое шаркание наших ног по полу, тяжелое дыхание, и если бы под чьими-то шагами заскрипел пол, я бы этого не услышал. Мне показалось, что послышался резкий скрежет колец на занавеске. Впрочем, полной уверенности не было, как не было и времени выяснять этот вопрос. Внезапно слева от меня, совсем рядом, но вне поля четкого зрения, появилась какая-то фигура. Я понял, что это человек, причем человек крупный.

Больше понять я ничего не успел. Все взорвалось во вспышке света, а потом погрузилось во мрак. Я даже не помнил, как меня ударили. Вспышка и темнота, а перед самым наступлением темноты — резкий приступ тошноты.

32

От меня пахло джином. Не так, чтобы чуть-чуть, когда зимним утром, прежде чем вылезти из постели, пропустишь четыре-пять рюмок, а так, словно весь Тихий океан был заполнен чистейшим джином, а я нырнул в него с палубы корабля. Волосы, брови, подбородок — все было в джине. В джине была сорочка. От меня смердело как от дохлой жабы.

Пиджака на мне не было, и я лежал плашмя на чьем-то ковре рядом с диваном и глядел на картинку в раме. Рама была лакированная, из дешевого мягкого дерева, на картинке была изображена часть непомерно высокого бледно-желтого виадука, по которому блестящий черный локомотив тащил поезд цвета берлинской лазури. Сквозь одну из высоких арок виадука был виден широкий золотистый пляж, усеянный купальщиками, развалившимися в самых неуклюжих позах, и полосатыми пляжными зонтиками. По пляжу прогуливались шеренгой три девицы с бумажными зонтиками от солнца: одна со светло-вишневым, другая с голубым, а третья с зеленым. За пляжем простиралась неправдоподобно голубая бухта. Была она сплошь залита солнечным светом и усеяна крапинками белых парусов. Бухту окружали три гряды холмов разных цветов: золотистого, терракотового и лавандового.

В нижнем углу картинки большими прописными буквами было напечатано: «ПОСМОТРИТЕ НА ФРАНЦУЗСКУЮ РИВЬЕРУ ИЗ ОКНА ГОЛУБОГО ПОЕЗДА».

Момент для такого дела, что и говорить, был самый подходящий.

Я с усилием поднял руку и нащупал затылок. Ощутил что-то мягкое. От прикосновения вспышка боли пронзила тело до самых пяток. Я застонал, но тут же — из профессиональной гордости, а точнее, из того, что от нее осталось, — сделал вид, что ворчу. Медленно и осторожно перевернулся и увидел спинку кровати, одной из двух близняшек.

Когда я поворачивался, с груди у меня свалилась бутылка из-под джина и покатилась по полу. Прозрачная, как вода, и абсолютно пустая. Казалось невероятным, что в одной бутылке могло поместиться столько джина.

Я подтянул ноги, стал на четвереньки и оставался в таком положении некоторое время, громко сопя, словно собака, которая уже не может есть, но никак не хочет оставить свою миску. Повертел головой в разные стороны. Было больно; я повертел еще, но боль не проходила, тогда я поднялся на ноги и обнаружил, что я босой.

Туфли валялись у плинтуса и имели самый жалкий вид. Я с трудом обулся. Чувствовал я себя как старик. Я словно спускался по длинному холму, последнему в своей жизни. Один зуб у меня, впрочем, оставался. Я нащупал его языком. Кажется, он не был в джине.

— Все это тебе отольется, — пробормотал я. — В один прекрасный день все это тебе отольется. И уж тогда не обрадуешься.

На столе у открытого окна стояла лампа. Жесткий зеленый диван. Дверной проем, задернутый зеленый занавеской. Никогда не садись спиной к зеленым занавескам. Это всегда плохо кончается. Что-нибудь да произойдет. С кем это я разговаривал? С женщиной с пистолетом. С женщиной со спокойным, бесстрастным лицом и темно-каштановыми волосами, которые раньше были светлыми.

Я поискал ее взглядом. Она была тут. Лежит на откинутой от стены кровати.

Кроме чулок телесного цвета, на ней нет никакой одежды. Волосы спутаны. На шее темные синяки. Рот раскрыт, из него вывалился распухший язык. Глаза выпучены, белков не видно.

Голый живот женщины наискось пересекли четыре страшные малиново-красные полосы, ярко выделяющиеся на фоне белого тела. Четыре глубокие, ужасные царапины, оставленные чьими-то ожесточенными ногтями.

На диване в беспорядке валялась смятая одежда, в основном женская. Мой пиджак был там же. Я вытащил его из груды вещей и надел. В куче скомканных, шмоток под моей рукой что-то хрустнуло. Я вытащил длинный конверт, в котором все еще лежали деньги. Положил его в карман. Пятьсот долларов, Марло. Надеюсь, они все на месте. На что-то большее надеяться не приходится.

Я осторожно, на цыпочках, словно ступая по очень тонкому льду, сделал несколько шагов. Наклонился, чтобы потереть колено, и задумался, что болит больше — колено или голова.

В коридоре послышался шум тяжелых шагов и гул голосов. Шаги замерли. В дверь тяжело ударили кулаком.

Я стоял, плотно стиснув зубы, и с ненавистью смотрел на дверь. Я ждал, что ее откроют и войдут. Дверную ручку подергали, но никто не вошел. Стук раздался снова, потом стучать перестали, и опять послышался удаляющийся гул голосов. Шаги затихли. Я прикинул, сколько времени потребуется, чтобы сходить к управляющему за запасными ключами. Не так уж много.

Не так уж много для того, чтобы Марло успел добраться с Французской Ривьеры до своего дома.

Я подошел к зеленой занавеске, отдернул ее и увидел короткий темный проход в ванную комнату. Пошел туда и включил свет. На полу два коврика, через край ванны переброшено полотенце, над ванной — застекленное окошко. Я встал на край ванны и поднял окно. Шестой этаж. Решетки нет. Я высунул голову и, увидел в темноте улицу, обсаженную деревьями. Посмотрел вбок и разглядел, что до окна ванной комнаты соседней квартиры не больше чем три фута. Любой сытый горный козел допрыгнет до него безо всякого труда.

Вопрос в том, сможет ли сделать то же самое избитый частный детектив, а если и сможет, то что будет дальше.

Позади меня далекий приглушенный голос бубнил нараспев, словно молитву полицейского:

— Открой, или мы вышибем дверь ногами.

Я усмехнулся. Вышибать дверь ногами они не станут — это вредно для ног. А полицейские берегут свои ноги. Свои ноги, это, пожалуй, единственное, что они берегут.

Я взял полотенце, раскрыл обе половинки окна и вылез на подоконник. Держась за раму, наполовину перелез на соседний подоконник. Я едва смог дотянуться, чтобы толчком распахнуть соседнее окно, будь оно незаперто. Оно оказалось заперто. Я переместил ногу и выбил ею стекло над щеколдой. Шум был слышен, должно, быть, аж в Рино. Обернув руку полотенцем, я добрался до щеколды. Внизу по улице проехала машина, но меня никто не окликнул.

Я распахнул соседнее окно и окончательно перебрался на соседний подоконник. Полотенце выпало из моей руки и запорхало вниз, в темноту, падая на полоску газона между двумя крыльями здания.

Я влез в ванную комнату.

33

Оказавшись в темноте, я на ощупь добрался до двери, открыл ее и прислушался. Сквозь окна, выходящие на север, просачивался лунный свет, освещая спальню с двумя застеленными кроватями-близнецами. Кровати были не откидывающиеся к стене. Квартира была побольше соседней. Мимо кровати я прошел к двери, ведущей в гостиную. В обеих комнатах пахло плесенью.

Я на ощупь добрался до лампы и включил свет. Провел пальцем по деревянной крышке стола. На ней был слой пыли, который появляется даже в чистой квартире, когда в ней не живут.

Большой обеденный стол, радиоприемник у кресла, книжная полка, большой книжный шкаф, заполненный романами в суперобложках, большая деревянная стойка с сифоном и бутылкой резного стекла, четыре полосатых бокала, стоящие вверх дном на индийском подносе из меди. Рядом — фотография в двойной серебряной рамке: молодцеватый мужчина средних лет и женщина, у обоих — здоровые круглые лица и живые глаза. Смотрят на меня так, словно вовсе не возражают против моего присутствия в их квартире.

Я понюхал бутылку — это оказалось шотландское виски — и немного глотнул. Голова заболела еще больше, но в целом стало легче. Включил свет в ванной комнате и принялся рыться в шкафах. В одном оказалось полно мужской одежды, шитой на заказ. В каком-то пальто на этикетке внутри кармана я прочел имя владельца — X. Г. Тэлбот. Я подошел к платяному шкафу, пошарил в нем и обнаружил синюю сорочку из мягкой ткани, которая показалась мне маловатой. Я пошел в ванную, снял свою сорочку, вымыл лицо и грудь, протер волосы влажным полотенцем и надел синюю сорочку. Обильно обрызгал волосы довольно пахучим укрепителем для волос мистера Тэлбота, а также воспользовался его расческой и причесался. Если после всего этого от меня и пахло джином, то совсем слабо.

Верхняя пуговица сорочки не сходилась на шее, и тогда я снова пошарил в платяном шкафу, отыскал темно-синий креповый галстук и повязал его на шею. Надел свой пиджак и посмотрел на себя в зеркало. Для столь позднего часа я выглядел чересчур опрятно даже для такого аккуратного человека, как мистер Тэлбот. Чересчур опрятным и слишком трезвым.

Я слегка взъерошил волосы, ослабил галстук, подошел к графину с виски и сделал все, чтобы не выглядеть слишком трезвым. Закурил одну из сигарет хозяина и подумал с надеждой, что где бы ни находились сейчас мистер и миссис Тэлбот, наверняка им гораздо веселее, чем мне. Я решил, что проживу еще достаточно долго, чтобы как-нибудь нанести им визит.

Я подошел к двери, ведущей в коридор, открыл ее и, покуривая, прислонился к косяку. На удачу я не рассчитывал, но еще глупее было бы рассчитывать на то, что меня не отыщут по следу, ведущему через окно.

Где-то рядом в коридоре кашлянул человек. Я высунул голову, и тут он меня заметил. Быстро подошел — маленький шустрый человечек в аккуратно выглаженной полицейской форме. У него были рыжеватые волосы и желтые глаза.

Я зевнул и апатично поинтересовался:

— Что-то случилось, офицер?

Он посмотрел на меня с задумчивостью.

— Какой-то непорядок в соседней с вами квартире. Ничего не слышали?

— Стук, вроде, слышал. Я только недавно добрался до дому.

— Поздновато, — заметил полицейский.

— Ну, это как посмотреть, — сказал я. — Непорядок в соседней квартире, значит?

— Дама, — сказал он. — Знаете ее?

— Видел, вроде.

— Угу, — кивнул полицейский. — Посмотрели бы вы на нее сейчас… Он положил руки себе на горло, выпучил глаза и издал противный булькающий звук. — Вот так, — сказал он. — Так вы ничего не слышали?

Кроме стука, ничего.

— Угу. А как вас зовут?

— Тэлбот.

— Минуточку, мистер Тэлбот. Подождите здесь минуточку.

Он пошел по коридору и скрылся за приоткрытой дверью, из-за которой струился свет.

— Эй, лейтенант, — крикнул он. — Тут человек из соседней квартиры.

Из двери вышел высокий мужчина и остановился, глядя вдоль коридора прямо на меня. Высокий мужчина с нечесаными рыжеватыми волосами и голубыми-преголубыми глазами. Дегармо. Это конец.

— Вот этот мужчина, он живет в соседней квартире, — услужливо сказал маленький полицейский. — Его фамилия Тэлбот.

Дегармо посмотрел прямо мне в лицо, но в его едко-голубых глазах не проскользнуло ничего, что показало бы, что со мной он уже знаком. Он медленно подошел, положил мне на грудь твердую ладонь и подтолкнул меня обратно в квартиру. Когда мы оказались футов на шесть от двери, он бросил через плечо:

— Зайди и закрой за собой дверь, Шорти.

Низенький полицейский зашел в квартиру и захлопнул за собой дверь.

— Вот это здорово, — лениво произнес Дегармо. — Наведи на него ствол, Шорти.

Шорти щелкнул своей черной кобурой, висящей на ремне, и молниеносно выхватил свой револьвер калибра 38. Облизал губы.

— Ах ты черт, — забормотал он, слегка пришепетывая. — Ах ты черт. Откуда же мне было знать, лейтенант?

— Знать что? — спросил Дегармо, глядя мне прямо в глаза. — И что же ты собираешься делать, приятель: спуститься вниз за газетой, чтобы прочесть в ней, отчего она умерла?

— Ах, черт, — тараторил Шорти. — Сексуальный маньяк-убийца. Стащил с женщины одежду, а потом задушил ее собственными руками. Лейтенант, откуда же мне было знать?

Дегармо не ответил. Просто стоял, чуть покачиваясь на каблуках, лицо непроницаемое и жесткое, как гранит.

— Да, это он убийца, точно, — неожиданно заявил Шорти. — Принюхайтесь, лейтенант. В квартире несколько дней не проветривали. И на книжных полках пыль. И часы на камине стоят, лейтенант. Он залез сюда… дайте-ка минуточку, я взгляну, можно, лейтенант?

Он убежал в ванную комнату. Я слышал, как он там шарит. Дегармо как будто одеревенел.

Шорти вернулся.

— Он залез сюда через окно в ванной комнате. Стекло разбито. И джином пахнет просто страшно. Помните, в той квартире, когда мы вошли, пахло джином? Вот рубашка, лейтенант. От нее разит так, будто ее выстирали в джине.

Он поднял сорочку вверх. В воздухе тут же запахло джином. Дегармо бросил на сорочку неопределенный взгляд, шагнул вперед, распахнул на мне пиджак и посмотрел на сорочку, что была на мне.

— Я понял, что он сделал, — сказал Шорти. — Он стащил одну из рубашек хозяина этой квартиры. Понимаете, что он сделал, лейтенант?

— Да. — Дегармо подержал руку на моей груди, а потом медленно опустил ее. Обо мне они говорили так, словно я был каким-нибудь бревном.

— Обыщи его, Шорти.

Шорти ощупал меня, пытаясь найти оружие.

— При нем — ничего, — сказал он.

— Давай-ка выведем его через черный ход, — предложил Дегармо. — Если управимся до приезда Веббера, этот арест будет за нами. Этот олух Рид и моли в обувной коробке не смог найти.

— Но ведь вас даже не ввели в курс этого дела, — с сомнением проговорил Шорти. — И я вроде слышал, что вас временно отстранили или что-то в этом роде?

— А что я теряю? — спросил Дегармо. — Даже если меня отстранили?

— А я могу вот эту форму потерять, — сказал Шорти.

Дегармо устало повернулся к нему. Низенький полицейский залился краской, а его яркие рыжевато-золотистые глаза приняли озабоченное выражение.

— О’кей, Шорти. Пойди расскажи Риду.

Низкий полицейский облизал губы.

— Вы только скажите, лейтенант, и я с вами. Я ведь не обязан знать, что вас отстранили.

— Мы сами отведем его вниз, вдвоем, — сказал Дегармо.

— Да, конечно.

Дегармо пальцем приподнял мой подбородок.

— Сексуальный маньяк-убийца, — спокойно произнес он. — Ну и ну, будь я проклят. — Он слегка улыбнулся, двинув лишь уголками своего широкого твердого рта.

34

Мы вышли в коридор и пошли в другую сторону от квартиры номер 618. Из приоткрытой двери струился свет. Теперь перед ней стояли двое в штатском и курили, прикрывая сигареты ладонями, потому что сквозило. Из-за двери доносились голоса людей.

Завернув за угол, мы подошли к лифту. Дегармо открыл дверь пожарного выхода, расположенного позади шахты лифта, и мы этаж за этажом пошли вниз; от наших шагов по бетонным ступеням раздавалось эхо. У двери в холл Дегармо остановился, взялся за ручку и прислушался. Потом обернулся через плечо.

— У тебя есть машина? — спросил он меня.

— В подвальном гараже.

— Это мысль.

Мы спустились ниже и вышли в сумрачный подвал. Из маленькой конторки вышел тощий негр, я отдал ему квитанцию на машину. Он украдкой покосился на полицейскую форму Шорти, но ничего не сказал. Махнул рукой на «крайслер».

Дегармо сел за руль. Я рядом, а Шорти — на заднее сиденье. Мы выехали по наклонному въезду и оказались на холодной ночной улице, пропитанной сыростью. Издалека нам навстречу ехал большой автомобиль с двумя красными фонарями.

Дегармо сплюнул в окно машины и свернул на другую улицу.

— Это наверняка Веббер, — сказал он. — Опять приедет к шапошному разбору. На этот раз мы утрем ему нос, Шорти.

— Не очень-то все это мне нравится. Честно вам скажу, лейтенант.

— Выше голову, малыш. Глядишь, переведут тебя на убийства.

— Я бы лучше занимался своим делом, — пробурчал Шорти.

Мужество быстро покидало его.

Первые десять кварталов Дегармо гнал как сумасшедший, потом поехал помедленнее.

— Я понимаю, лейтенант, вы знаете, что делаете, но ведь эта дорога не ведет к муниципалитету, — с беспокойством проговорил Шорти.

— Правильно, — сказал Дегармо. — И никогда туда не вела, так ведь?

Он сбавил скорость так, что машина еле поползла, и свернул в переулок с маленькими аккуратными домиками. Осторожно притормозил у самого края тротуара и остановился посредине квартала. Положил руку на спинку сиденья и повернулся к Шорти.

— Ты думаешь, ее убил этот парень, а, Шорти?

— Не знаю, — сдавленным голосом произнес Шорти.

— Фонарик есть?

— Нет.

— Фонарь в кармашке на левой дверце, — сказал я.

Шорти поискал — и засветился белый лучик карманного фонарика.

— Посмотри на затылок этого парня, — сказал Дегармо.

Луч задрожал и уперся в одну точку. Я услышал позади себя дыхание низкого полицейского, потом ощутил его ветерок на своем затылке. Что-то прикоснулось к шишке на моей голове. Я застонал. Свет погас, мы снова оказались в темноте.

— Похоже, его оглушили, лейтенант. Что-то я не понимаю.

— Вот так же и ту женщину, — сказал Дегармо. — Это не очень заметно, но это так. Ее оглушили, а прежде, чем убить, сорвали с нее одежду и исцарапали. Так, чтобы кровь текла. А потом задушили. И проделано все было без малейшего шума. Да и откуда шум? А телефона в той квартире нет. Кто сообщил об этом, Шорти?

— Да откуда мне знать? Позвонил какой-то парень и сказал, что в квартире 618 многоквартирного дома «Гранада» на Восьмой убита женщина. Когда вы вошли, Рид все еще искал фотографа. Дежурный сказал, что звонил человек с хриплым голосом, скорее всего, измененным. Фамилии не назвал.

— Ну ладно, коли так, — сказал Дегармо. — Если бы это ты убил женщину, как бы ты оттуда выбрался?

— Просто вышел бы, — проронил Шорти. — А почему бы нет? Эй, — внезапно рявкнул он на меня, — а ты почему не вышел?

Я промолчал.

— Ведь ты не стал бы лезть в окно ванной на шестом этаже, а потом влазить в окно другой квартиры, где, скорее всего, спят люди, так ведь? — без выражения произнес Дегармо. — Ведь ты не стал бы притворяться, что ты тот самый человек, который здесь живет, и не стал бы тратить впустую массу времени, вызывая полицию, так ведь?

— Думаю, нет, — осторожно сказал Шорти. — Думаю, я вообще не стал бы звонить в полицию. Но ведь вы знаете, лейтенант, эти сексуальные извращенцы совершают непредсказуемые поступки. Они ведь ненормальные, не такие, как все. А потом у этого парня мог быть сообщник, который и оглушил его, чтобы подставить.

— Только не говори мне, что сам до этого додумался, — сказал Дегармо. — Вот сидим тут, а рядом с нами — парень, который знает ответы на все вопросы. Сидит и молчит. — Он повернул свою большую голову и уставился на меня. — Что ты там делал?

— Что-то не припомню, — сказал я. — Удар по голове начисто отшиб мне память.

— Мы тебе поможем припомнить, — пообещал Дегармо. — Отвезем тебя на холмы подальше отсюда, туда, где поспокойней, посмотришь там на звезды и все вспомнишь.

— Это не разговор, лейтенант, — вмешался Шорти. — Почему нам не поехать в участок и не поступить с ним так, как положено по уставу?

— К черту устав, — отрезал Дегармо. — Мне нравится этот парень. Я хочу с ним потолковать не торопясь, по-приятельски. Просто надо, чтобы он немного успокоился, Шорти. Он просто слегка робеет.

— Я против всего этого, — уперся Шорти.

— И чего же ты хочешь, Шорти?

— Хочу вернуться в участок.

— А тебя никто и не держит, малыш. Пешком пройдешься?

Шорти немного помолчал.

— Да, — наконец тихо проговорил он. — Пройдусь. — Он открыл дверь машины и ступил на тротуар. — Я думаю, вы понимаете, что мне придется обо всем доложить, лейтенант?

— Угу, — кивнул Дегармо. — Вебберу привет передай. Скажи, что когда в следующий раз будет покупать гамбургеры, пусть на меня не берет.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал маленький полицейский. Он захлопнул дверцу машины.

Дегармо выжал сцепление, тронулся и очень быстро разогнался до скорости в сорок миль. Потом прибавил до пятидесяти. На бульваре он свернул на восток и снизил скорость до разрешенной. Нам попалось несколько запоздалых машин, но, в общем, весь мир еще спал в тишине раннего прохладного утра.

Вскоре мы выехали за городскую черту, и тут Дегармо заговорил.

— Ну, давай рассказывай, — спокойно предложил он. — Может быть, что и надумаем.

Машина достигла вершины длинного подъема и нырнула вниз, туда, где бульвар огибал парк при госпитале ветеранов. Как маяки в тумане, светились высокие тройные фонари. Я начал рассказывать:

— Сегодня ночью ко мне домой пришел Кингсли и сказал, что ему позвонила его жена. Ей срочно потребовались деньги. Он хотел, чтобы я передал ей деньги и помог выпутаться из трудного положения, в котором она оказалась. У меня намерения были несколько иные. Ей сказали, как меня узнать, а я должен был в течение пятнадцати минут после каждого часа появляться в «Павлиньей гостиной» на углу Восьмой и Аргуэлло.

— Ей надо было исчезнуть, — медленно проговорил Дегармо, — а это значит, что на ней висит что-то такое, от чего надо убегать, убийство, например. — Он приподнял ладони и снова уронил их на руль.

— Туда я пришел уже спустя много часов после того, как она позвонила. Мне сказали, что волосы она покрасила в каштановый цвет. Выходя из бара, она прошла мимо меня, но я ее не узнал. Я до этого никогда не видел ее живьем. Видел только одну фотографию, довольно-таки неплохую, но этого мало. Она послала мальчишку-мексиканца, и он меня вызвал. Она хотела просто получить деньги, а разговаривать со мной не хотела. А я хотел услышать, что она расскажет. В конце концов она поняла, что от разговора не уйти, и сказала, что остановилась в «Гранаде». Велела мне, прежде чем следовать за ней, выждать десять минут.

— Этого достаточно, чтобы успеть подготовить ловушку, — сказал Дегармо.

— Ловушка там была, только я не думаю, что это она ее подготовила. Она вообще не хотела, чтобы я приходил, была против разговора. В принципе, она должна была понять, что пока не добьюсь от нее объяснений, деньги я ей не отдам, поэтому ее нежелание разговаривать можно объяснить притворством, таким образом она дала мне почувствовать себя хозяином положения. А играть она умела. Это я понял. Но, как бы там ни было, я пришел к ней, и мы поговорили. Она несла всякую околесицу, но лишь до того момента, когда мы дошли до убийства Лоури. Вот тут очень скоро все стало на свои места. Я сказал, что собираюсь выдать ее полиции.

Мимо нас промелькнул погруженный в темноту Вэствуд-виллидж, светилась лишь круглосуточно работающая бензоколонка да несколько окон в жилых домах.

— И тут она достала пистолет, — продолжил я. — Мне показалось, что она способна пустить его в ход, но подошла она слишком близко, и я схватил ее. Пока мы возились, кто-то вышел из-за зеленой занавески и ударом по голове оглушил меня. Когда я пришел в себя, убийцы уже не было.

— А тебе не удалось хоть как-то разглядеть того, кто тебя ударил? — медленно произнес Дегармо.

— Нет. Я почувствовал или краем глаза заметил, что это был мужчина, и довольно крупный. А вот это лежало на диване вперемешку с остальной одеждой. — Я достал из кармана желто-зеленый шарф Кингсли и положил на колени Дегармо. — Сегодня вечером этот шарф я видел на Кингсли.

Дегармо посмотрел на шарф. Поднял его, чтобы рассмотреть в луче света.

— Да, такое надолго запомнишь, — сказал он. — Значит, подошел и вмазал? Кингсли? Вот черт. Ну, а что дальше?

— Стук в дверь. Я все еще как в тумане, голова не варит, растерялся слегка. Облит сверху донизу джином, пиджак и туфли с меня сняли, от меня разит и выгляжу так, будто вполне мог содрать с женщины одежду и задушить ее. Поэтому я и вылез в окно в ванной комнате, умылся, почистился как мог, ну а остальное тебе известно.

— А почему ты не остался там, куда влез? — спросил Дегармо.

— А какой в этом смысл? Думаю, даже полицейские Бэй-сити и те вскоре догадались бы, куда я скрылся. У меня был единственный шанс — уйти до того, как меня обнаружат. Если бы не оказалось никого, Кто бы меня узнал, я вполне смог бы выбраться из здания.

— Не уверен, — покачал головой Дегармо. — Но, конечно, сделав попытку, ты много не потерял. Как думаешь, какой может быть мотив преступления?

— Почему Кингсли убил свою жену, — если, конечно, это он ее убил? Догадаться несложно. Она обманывала его, из-за нее у него могли начаться неприятности на работе, а теперь она еще и человека убила. А кроме того, у нее были деньги, а Кингсли хочет жениться на другой женщине. Он мог опасаться, что, имея деньги, жена сможет откупиться от обвинения и посмеяться над ним. А не удастся ей откупиться и попадет она в тюрьму, все равно он не сможет воспользоваться ее деньгами. Ему тут же придется с ней развестись. Мотивов для убийства тут предостаточно. Еще он видел возможность сделать из меня козла отпущения. Вскоре все бы раскрылось, Но на какое-то время возникла бы путаница, получилась бы задержка. Если бы убийцы не надеялись, что смогут скрыть свои преступления, не совершалось бы столько убийств.

— И все равно это мог быть кто-то другой, тот, кто не попал в поле нашего зрения. Пусть даже Кингсли ходил с ней на встречу, все равно это мог быть кто-то другой. Кто-то другой мог и Лоури убить.

— Ну, если тебе так больше нравится.

Дегармо повернул ко мне голову.

— Мне все это вообще не нравится. Но если я расколю это дело, то смогу отделаться выговором. А не расколю — надо делать ноги из города. Ты сказал как-то, что я дурак. Ладно, пусть дурак. Где живет Кингсли? Что я умею — так это заставлять людей говорить.

— 965, Карсон-драйв, Беверли-Хиллс. Как повернешь на север, к подножью холмов, так кварталов пять. Слева, прямо на углу с Сансетом. Я там никогда не был, но знаю, в каком порядке расположены дома.

Дегармо отдал мне желто-зеленый шарф.

— Засунь-ка пока его в карман. Достанем потом, когда потребуется расколоть Кингсли.

35

Дом был большой, двухэтажный, белый с черной крышей. Ясный лунный свет покрывал стену, словно свежая краска. Окна, выходящие на улицу, до половины забраны железными решетками. Прямо к входной двери ведет ровный газон. Все окна были темны.

Дегармо вылез из машины и посмотрел на въезд в гараж. Пошел по аллее и скрылся за углом дома. Я слышал, как поднялась, а потом с глухим стуком опустилась дверь гаража. Дегармо появился из-за угла, покачал головой и по траве пошел к входной двери. Нажал большим пальцем кнопку звонка, а другой рукой вытащил из кармана сигарету и сунул ее в рот.

Прикуривая, он отвернулся от двери, и пламя спички высветило глубокие морщины на его лице. Вскоре в вентиляционном отверстии над дверью показался свет. На двери открылся глазок. Я увидел, как Дегармо достал свой жетон. Медленно, словно нехотя, дверь открылась. Дегармо зашел внутрь.

Отсутствовал он минут пять. В разных окнах зажигался, а потом гас свет. Затем Дегармо вышел на улицу и пока шел к машине, свет исчез, и весь дом снова погрузился в темноту, как в тот момент, когда мы подъехали.

Дегармо постоял рядом с машиной, куря и поглядывая вдоль улицы.

— В гараже стоит только одна маленькая машина. Кухарка сказала, что это жены. Никаких признаков присутствия Кингсли. Слуги говорят, что не видели его с утра. Я заглянул во все комнаты. Похоже, они не врут. Во второй половине дня сюда приходил Веббер и с ним человек из научно-технического отдела, по всей спальне до сих пор разбросан порошок. Наверное, Веббер снимал отпечатки пальцев, чтобы сравнить их с теми, что были обнаружены в доме Лоури. О результатах он мне не сообщал. Где же этот Кингсли может быть?

— Где угодно, — сказал я. — В дороге, в какой-нибудь гостинице, может успокаивать нервы в турецкой бане. Но сначала надо попробовать разыскать его подругу. Зовут ее Фромсетт, а живет она в «Брайсон Тауэр», на площади Сансет. Это где-то в центре.

— А чем она занимается? — спросил Дегармо, усаживаясь за руль.

— Держит оборону его кабинета, а в свободное время держит за руку самого Кингсли. Но она не просто конторская милашка. У нее есть и разум, и вкус.

— В нынешней ситуации ей все это потребуется, — сказал Дегармо.

Через двадцать пять минут мы были у «Брайсон Тауэр», белого оштукатуренного дворца, площадка перед которым была украшена фонарями с лепным орнаментом и высокими финиковыми пальмами.

Мы поднялись по мраморным ступеням, прошли под аркой в виде мавра и по очень голубому ковру вошли в очень большой холл. Везде были понатыканы голубые кувшины для масла в стиле «Али-баба», в каждом из них спокойно можно было уместить по тигру. Тут же был стол, а за столом — ночной дежурный с тонкой щеточкой усов.

Дегармо, не задерживаясь, прошагал мимо стола к открытой двери лифта, рядом с которым на стуле в ожидании клиентов сидел усталый старик. Дежурный, словно терьер, метнулся вслед Дегармо.

— Минуточку, пожалуйста. Кого вы хотели видеть?

Дегармо повернулся на каблуках и удивленно посмотрел на меня.

— Он сказал «кого»?

— Да, только не привязывайся к нему, — сказал я. — Есть такое слово.

Дегармо облизал губы.

— Да неужели? — сказал он. — Послушай, приятель, — обратился он к дежурному. — Нам нужна квартира шестнадцать на седьмом этаже. Возражения будут?

— Конечно, будут, — холодно ответил клерк. — Мы не сообщаем о посетителях в… — он поднял руку и аккуратно повернул ее, чтобы взглянуть на узкие продолговатые часы на своем запястье, — в четыре часа двадцать три минуты утра.

+— Я так и думал, — сказал Дегармо. — Поэтому и не стал тебя беспокоить. Идея ясна? — Он достал из кармана жетон и показал его так, что свет блеснул на голубой с золотом эмали. — Я лейтенант полиции.

— Ну хорошо, — пожал плечами клерк. — Надеюсь, ничего страшного не произошло. В таком случае, я лучше все-таки доложу о вас. Ваши имена?

— Лейтенант Дегармо и мистер Марло.

— Квартира 716. Это к мисс Фромсетт. Одну минуту.

Он зашел за стеклянную перегородку, и мы услышали, как после долгой паузы он заговорил по телефону. Вернулся и кивнул.

— Мисс Фромсетт у себя. Она вас примет.

— Ну вот, у меня прямо гора с плеч, — хмыкнул Дегармо. — Только не вздумай послать кого-нибудь подглядывать в дверной глазок. У меня аллергия на соглядатаев.

Дежурный ответил легкой холодной улыбкой, и мы вошли в лифт.

На седьмом этаже было тихо и прохладно. Коридор вытянулся чуть ли не на милю. Наконец мы подошли к двери, на которой в обрамлении позолоченных листьев красовалась табличка «716». Рядом с дверью была кнопка цвета слоновой кости. Дегармо нажал на нее, внутри зазвенел колокольчик, и дверь открылась.

На мисс Фромсетт поверх пижамы был надет стеганый халат. На ногах комнатные тапочки с высокими каблучками и помпонами. Темные волосы привлекательно распущены, кольдкрем с лица убран и как раз в меру наложена косметика.

Мы прошли в довольно узкую комнату с несколькими красивыми овальными зеркалами и стильной серой мебелью, обитой голубым демаском. Обстановка не походила на обычную обстановку многоквартирных домов. Мисс Фромсетт села на легкий красивый стул и откинулась на спинку, невозмутимо ожидая, когда кто-то из нас заговорит.

— Это лейтенант Дегармо из полиции Бэй-сити, — представил я. — Мы ищем мистера Кингсли. Дома его нет. Мы подумали, что, может быть, вы сможете подсказать нам, где его можно найти.

Мисс Фромсетт заговорила, обращаясь ко мне, но не глядя на меня.

— Это так срочно?

— Да. Кое-что произошло.

— И что же произошло?

— Нам просто надо узнать, где Кингсли, сестренка, — рубанул Дегармо. — А церемонии разводить у нас нет времени.

Женщина посмотрела на него без всякого выражения на лице. Снова перевела взгляд на меня и сказала:

— Я думаю, мистер Марло, будет лучше, если вы расскажете.

— Я поехал, чтобы отдать деньги, — начал я. — Как и было условлено, встретился с ней. Пошел в квартиру, где она остановилась, чтобы побеседовать с ней. И там меня оглушил какой-то мужчина, притаившийся за занавеской. Я его не рассмотрел. Когда я очнулся, то увидел, что она убита.

— Убита?

— Убита, — повторил я.

Мисс Фромсетт закрыла свои прекрасные глаза и поджала углы хорошенького ротика. Потом рывком поднялась и подошла к столику на паучьих ножках с мраморной столешницей. Достала сигарету из маленькой серебряной шкатулки с чеканным узором и закурила, уставившись пустым взглядом в стол. Спичка в ее руке качалась все медленнее и медленнее, потом замерла, продолжая гореть, и она бросила ее в пепельницу. Повернулась к нам лицом.

— Кажется, я должна вскрикнуть или сделать что-то в этом роде, — сказала она. — Но похоже, что я вообще не испытываю никаких эмоций по этому поводу.

— В данный момент меня не очень интересуют ваши чувства, — заявил Дегармо. — Мы хотим знать, где Кингсли. Вы можете нам сказать, а можете не говорить. Решайте.

— Этот человек из полиции Бэй-сити? — спокойно спросила меня мисс Фромсетт.

Я кивнул. Мисс Фромсетт медленно повернулась к нему с очаровательным выражением пренебрежения и чувства собственного достоинства.

— В таком случае, — произнесла она, — у него не больше прав находиться в моей квартире, чем у любого идиота-горлопана с улицы.

Дегармо мрачно посмотрел на мисс Фромсетт. Усмехнулся, пересек комнату и уселся в глубокое низкое кресло, вытянув длинные ноги.

— Ладно, теперь давай ты с ней поработай. Я мог бы получить все что нужно от ребят из Лос-Анджелеса, да только пока им все растолкуешь, целая неделя пройдет.

— Мисс Фромсетт, — сказал я. — Если вы знаете, где он или куда собирался, пожалуйста, расскажите нам. Вы же понимаете, что его необходимо найти.

— Для чего? — невозмутимо спросила она.

Дегармо закинул голову и расхохотался.

— Очаровательная малышка, — сказал он. — Может быть, она считает, что от Кингсли надо держать в тайне, что его жену пришили?

— Ты плохого о ней мнения, — сказал я Дегармо.

Его лицо посерьезнело, и он укусил себя за большой палец. Нагло оглядел мисс Фромсетт с головы до ног.

— Все это только для того, чтобы поставить его в известность? — спросила она.

Я достал из кармана желто-зеленый шарф и, встряхнув, развернул его перед ней.

— Вот это было найдено в квартире, в которой ее убили. Мне кажется, вам эта вещь должна быть знакома.

Мисс Фромсетт посмотрела на шарф, посмотрела на меня, все это безо всякого выражения.

— Вы требуете от меня очень большого доверия, мистер Марло, — проговорила она. — Учитывая, что вы оказались не таким уж ловким детективом.

— Да, я рассчитываю на ваше доверие, — сказал я, — и надеюсь его получить. А относительно моей ловкости — так не вам об этом судить.

— Вот это здорово, — вставил Дегармо. — Отличный у вас дуэт. Вот только еще акробатов вслед за вами пустить. А теперь…

Мисс Фромсетт совершенно проигнорировала его слова.

— Как ее убили?

— Задушили, раздели донага и исцарапали.

— Дерри не сделал бы ничего подобного, — тихо проговорила она.

Дегармо причмокнул губами.

— Никогда не угадаешь, кто на что способен, сестренка. Уж кому-кому, а полицейским это лучше всех известно.

Мисс Фромсетт даже не посмотрела на него. Тем же ровным голосом она спросила:

— Вы хотите знать, куда мы пошли после того, как покинули вашу квартиру, и провожал ли он меня? Именно это вас интересует?

— Да.

— Потому что если он меня провожал, то он не успел бы добраться до побережья и убить ее? Так?

— Главным образом из-за этого, — подтвердил я.

— Он не провожал меня, — медленно произнесла мисс Фромсетт. — Не позже чем через пять минут после того, как мы ушли от вас, я взяла такси на бульваре Голливуд. С тех пор я его не видела. Думаю, он поехал домой.

— Обычно приятельницы стараются дать своим друзьям алиби понадежнее, — сказал Дегармо. — Но ведь по-разному бывает, так ведь?

Мисс Фромсетт продолжала, обращаясь ко мне:

— Он хотел отвезти меня домой, но это ведь совсем не по пути к его дому, к тому же мы оба устали. Говорю я вам это только потому, что знаю — все это не имеет абсолютно никакого значения. Если бы я думала иначе, я не стала бы об этом рассказывать.

— Итак, время у него было, — подытожил я.

Она покачала головой.

— Не знаю. Я не знаю, сколько времени потребовалось бы. Не представляю, откуда он мог узнать, куда надо идти. От меня узнать этого он не мог. Мне она об этом не сообщала. — Черные глаза мисс Фромсетт изучающе остановились на мне. — О таком доверии вы просили?

Я сложил шарф и сунул его в карман.

— Нам надо знать, где он находится сейчас.

— Не могу вам помочь, потому что не имею об этом ни малейшего представления. — Она глазами проводила шарф. — Вы сказали, что вас оглушили. Вы имели в виду, что от удара вы потеряли сознание?

— Да. Меня оглушил кто-то, прятавшийся за занавеской. Такое случается. Она наставила на меня оружие, а я был занят тем, что пытался отобрать его. Нет никаких сомнений, что это она застрелила Лоури.

Дегармо внезапно встал.

— Ты, приятель, конечно, все тут хорошо описываешь, — глухо проговорил он, — да только все на одном месте топчешься. Пошли-ка.

— Подожди минутку, — сказал я. — Я еще не закончил. Предположим, мисс Фромсетт, что у него было что-то на уме, что-то бередило ему душу. Сегодня вечером он выглядел именно так. Предположим, ему об этом деле было известно больше, чем мы предполагали, и он понимал, что события приближаются к развязке. Может быть, ему захотелось поехать в какое-нибудь спокойное место и там обдумать, что же делать дальше? Как вы думаете, возможно такое?

Я замолк, ожидая ответа и успокаивающе поглядывая на Дегармо, проявлявшего нетерпение. Через мгновение женщина бесстрастно проговорила:

— Он не стал бы ни убегать, ни прятаться, потому что ни убегать, ни прятаться ему не от чего. Но вполне возможно, что ему потребовалось время на размышление.

— В какой-нибудь незнакомой гостинице, — сказал я, вспоминая рассказ, услышанный в «Гранаде». — Или в каком-нибудь еще более спокойном месте.

Я огляделся, ища глазами телефон.

— Он в спальне, — сказала мисс Фромсетт, сразу поняв, что я ищу.

Я прошел по комнате и вышел в дальнюю дверь. Дегармо пошел следом. Спальня была выдержана в цветах слоновой кости и бледно-розовом. На большой кровати лежала смятая подушка. На встроенном шкафчике поблескивали предметы туалета, над ними висели зеркала. Сквозь открытую дверь были видны шелковичного цвета плитки ванной. Телефон стоял у кровати на ночном столике.

Я сел на край кровати, похлопал по тому месту, где покоилась совсем недавно голова мисс Фромсетт, снял трубку и набрал номер междугородней. Когда телефонистка ответила, я попросил срочно соединить меня с констеблем Джимом Паттоном из Пьюма-Пойнт. Положил трубку и закурил сигарету. Дегармо стоял, широко расставив ноги, упорный и несгибаемый, готовый ко всяким неожиданностям.

— Ну, что там еще? — проворчал он.

— Подожди, увидишь.

— Кто разыгрывает все это представление?

— Раз спрашиваешь ты, то отвечаю я. Если только ты не хочешь, чтобы этим занималась полиция Лос-Анджелеса.

Он чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и стал наблюдать, как она горит, стараясь при этом загасить ее глубоким ровным дыханием, от которого пламя лишь изгибалось. Оставив это занятие, он сунул другую спичку в рот и принялся жевать ее. Через минуту зазвонил телефон.

— Ваш заказ на Пьюма-Пойнт.

На линии послышался заспанный голос Паттона.

— Это Марло из Лос-Анджелеса. Помните меня? — сказал я.

— Конечно, помню, сынок. Просто я еще не проснулся.

— Сделайте мне одолжение, — попросил я. — Хотя я и не понимаю, с какой стати вы должны его делать. Съездите на Малое Оленье озеро и посмотрите, там ли Кингсли. Только так, чтобы он не видел вас. И задержите его. Как только выясните, позвоните мне. Я приеду. Сделаете?

— Не вижу причины задерживать его, если он захочет уехать, — сказал Паттон.

— Со мной будет полицейский из Бэй-сити, который хочет его допросить в связи с убийством. Не с тем… С другим.

На линии что-то защелкало. Паттон сказал:

— А ты, случаем, не шутишь, сынок?

— Нет. Позвоните мне по номеру Танбридж 2722.

— Мне потребуется с полчаса времени, — сказал Паттон.

Я повесил трубку. Дегармо усмехнулся.

— Что, эта крошка подала тебе сигнал, который я не смог понять?

Я встал с кровати.

— Нет, просто я пытаюсь понять, что у него на душе. Он не хладнокровный убийца. Тот огонь, что в нем был, теперь потух. Я подумал, что он мог поехать в самое тихое и уединенное место, которое ему известно, просто чтобы прийти в себя. А через несколько часов он наверняка возьмет себя в руки. И будет лучше, если ты доберешься до него прежде, чем это случится.

— Если только он не пустит себе пулю в лоб, — холодно произнес Дегармо. — Такие, как он, к этому расположены.

— Пока не найдешь, повлиять на него ты все равно не сможешь.

— Это точно.

Мы вернулись в гостиную. Мисс Фромсетт выглянула из кухни-ниши, сказала, что готовит кофе, и спросила, не сварить ли и нам. Кофе мы пили с видом людей, пришедших на вокзал проводить друзей на поезд.

Паттон позвонил минут через двадцать пять. В коттедже Кингсли горел свет, рядом стояла машина.

36

В Алхамбре мы позавтракали, и я залил полный бак. Выехав на шоссе и очутившись в холмистой местности с многочисленными ранчо, мы принялись обгонять грузовики. Дегармо сидел в углу машины с угрюмым видом, глубоко засунув руки в карманы.

Я смотрел на густые ровные ряды апельсиновых деревьев, которые мелькали за окном. Прислушивался к шуршанию шин по дороге и чувствовал себя усталым и разбитым.

К югу от Сан-Дима мы достигли перевала, который тянется вверх до самого хребта, а потом круто спускается вниз, к Помоне. Здесь кончался пояс туманов и начинался полупустынный край, где по утрам солнце легкое и сухое, как выдержанный херес, в полдень жаркое, как доменная печь, а в сумерки валит тебя с ног, как со злобой брошенный кирпич.

Дегармо сунул в угол рта спичку и сказал чуть ли не с презрительной ухмылкой:

— Устроил мне Веббер вчера вечером взбучку. Сказал, что разговаривал с тобой, и рассказал, о чем шла речь.

Я ничего не ответил. Дегармо посмотрел на меня, потом опять отвернулся в сторону. Махнул рукой вдаль.

— Не стал бы я жить в этих проклятых краях, хоть ты мне их подари. Воздух тут тяжелый еще до восхода солнца.

— Через минуту мы будем в Онтарио. Свернем на бульвар Футхилл, и ты увидишь, как на пять миль тянется роща лучших в мире гревиллий.[17]

— Да я их от пожарного крана не отличу, — сказал Дегармо.

Мы въехали в центр города, свернули на север, к Юклиду, и выехали на великолепную аллею. Глядя на гревиллии, Дегармо посмеивался.

Через некоторое время он сказал:

— Это мою женщину утопили в горном озере. С тех пор, как я об этом услышал, у меня в голове словно помутилось. Все вижу в красном, горячечном цвете. Добраться бы мне до этого Чесса…

— Ты и так нагромоздил немало трудностей, — сказал я, — дав ей улизнуть после убийства жены Алмора.

Я смотрел прямо перед собой в ветровое стекло. Краем глаза увидел, что Дегармо повернул ко мне голову и уставился на меня. Но я не видел, чем были заняты его руки. Не видел выражения его лица. Очень скоро он заговорил. Слова вырывались наружу сквозь плотно сжатые зубы, задевая при этом уголки рта.

— Ты сумасшедший или как?

— Нет, — сказал я. — Как, впрочем, и ты. Ты, как и кое-кто еще, прекрасно знаешь, что Флоренс Алмор не вставала с постели и не спускалась в гараж. Знаешь, что ее несли. Знаешь, что из-за этого Тэлли и украл ее туфельку, ту, которая ни разу не ступала по бетонной дорожке. Знал ты и то, что Конди Алмор всадил своей жене наркотик в руку — ровно столько, сколько нужно, ни больше ни меньше. Он так же хорошо умел делать инъекции, как ты — избивать бродяг, у которых нет денег и которым негде жить. Ты знаешь, что Алмор не убивал свою жену морфием, потому что если бы он хотел ее убить, то использовал бы для этого все что угодно, кроме морфия. Но ты знаешь, что это сделал кто-то другой, а Алмор отнес ее вниз, в гараж, и положил там, чтобы она — теоретически еще живая, но с медицинской точки зрения практически мертвая вдохнула бы там окись углерода. Все это тебе известно.

— И как это тебе, братец, до сих пор удалось остаться в живых? — мягко проговорил Дегармо.

— Это потому, — сказал я, — что не давал вешать себе лапшу на уши и не особо боялся крутых ребят-профессионалов. То, что сделал Алмор, мог сделать только мерзавец, за которым числятся такие вещи, которые нельзя вытащить на свет божий. С формальной точки зрения его могли обвинить даже в убийстве. Только я не думаю; что вопрос вообще так ставился. Конечно, он стал бы доказывать, что жена находилась в такой глубокой коме, что помочь ей не было никакой возможности. Но ты понимаешь, что практически убила ее твоя женщина.

Дегармо расхохотался. Расхохотался резко и неприятно, смех был не только безрадостный, но и бессмысленный.

Мы проехали бульвар Футхилл и снова повернули на восток. Мне казалось, что все еще холодно, но Дегармо покрылся потом. Снять пиджак он не мог, потому что под мышкой у него была кобура.

Я сказал:

— Эта женщина, Милдред Хэвилэнд, была любовницей Алмора, и его жена об этом знала. Она угрожала Алмору. Об этом мне рассказали ее родители. А Милдред Хэвилэнд знала все о морфии: и где достать столько, сколько надо, и какое количество вводить. После того как она уложила Флоренс Алмор в постель, они остались одни. Был самый подходящий момент, чтобы набрать в шприц несколько кубиков и впрыснуть их в тот же самый прокол в коже, который оставил Алмор. Флоренс Алмор умерла, наверное, еще до того, как доктор вернулся домой. Он вернулся и обнаружил, что жена мертва. Это была его проблема, и решать ее ему пришлось одному. Никто бы не поверил, что кто-то другой до смерти накачал его жену наркотиком. В это трудно поверить, не зная всех обстоятельств. А ты знал. Если предположить, что не знал, то получается, что ты даже больший дурак, чем я думал. Ты прикрыл ту женщину. Ты все еще любил ее. Она уехала из города, оказалась вне опасности, вне досягаемости. И выгородил ее ты. Ты позволил убийце уйти. Такую она имела над тобой власть. Зачем ты поехал в горы искать ее?

— А откуда я знал, где ее искать? — грубо спросил Дегармо. — Тебе ведь и это нетрудно объяснить, так ведь?

— Нетрудно, — сказал я. — Она устала от Билла Чесса, от его пьянства, от его безалаберной жизни. Но чтобы уйти от него, ей нужны были деньги. Она решила, что теперь, когда она в безопасности, у нее есть кое-что против Алмора, и этим можно воспользоваться. Что-то беспроигрышное. И тогда она написала ему о деньгах. Он послал тебя побеседовать с ней. О подробностях — как ее теперь зовут, где и как она живет, — она Алмору не сообщила. Письмо, адресованное Милдред Хэвилэнд в Пьюма-Пойнт, дошло бы до нее. Ей требовалось просто спросить о нем, и все. Но никакого письма не пришло, и никто не связал ее с Милдред Хэвилэнд. Все, что у тебя было, — это старая фотография и твои грубые манеры, но с этим ты далеко не уехал.

— А кто тебе сказал, что она пыталась получить деньги от Алмора? — раздраженно спросил Дегармо.

— Никто. Мне пришлось додумать все так, чтобы совпадали все факты. Если бы Лоури или миссис Кингсли было известно, кем на самом деле была Мюриэл Чесс, и они сказали бы об этом, ты бы знал, как ее теперь зовут и где ее найти. А этих вещей ты не знал. Следовательно, ниточка тянулась от одного-единственного человека, который знал о прошлом Мюриэл Чесс, и этим человеком была она сама. Поэтому я и предположил, что она написала Алмору.

— О’кей, — наконец проговорил Дегармо. — Давай об этом забудем. Теперь уже ничего не изменишь. Коли я вляпался, так это мое дело. Повторись такое, я поступил бы точно так же.

— Ладно, — сказал я. — Сам я не собираюсь никого впутывать. Даже тебя. А рассказал все это в основном для того, чтобы ты не пытался повесить на Кингсли те убийства, которых он не совершал. Пусть он отвечает только за то, в чем виноват сам.

— И ты только поэтому мне все рассказывал? — спросил Дегармо.

— Да.

— А я подумал: уж не потому ли, что я у тебя в печенках засел, — сказал он.

— Можешь успокоиться, — сказал я. — Моя ненависть к тебе прошла. Бывает, что я страшно злюсь на кого-нибудь, но быстро остываю.

Теперь мы ехали по земле виноградников, по широкой песчаной долине, мимо изрезанных предгорных склонов. Через некоторое время добрались до Сан-Бернадино и проехали через город, не останавливаясь.

37

В Крестлайн, на высоту в 5000 футов над уровнем моря, жара еще не пришла. Мы остановились выпить пива. Когда вернулись в машину, Дегармо вынул из кобуры под мышкой револьвер и осмотрел его. Это был «смит-вессон» тридцать восьмого калибра на станине от сорок четвертого, страшное оружие с убойной силой как у калибра сорок пять, но куда более дальнобойное.

— Он тебе не понадобится, — сказал я. — Кингсли мужчина крупный и сильный, но отнюдь не бандит.

Что-то пробубнив, Дегармо сунул револьвер под мышку. Больше мы не разговаривали. Говорить было не о чем. Мы петляли вдоль отвесных обрывов, огороженных белым парапетом, а в некоторых местах — столбиками из полевых булыжников с тяжелыми металлическими цепями. Мимо высоких дубов взбирались на высоты, на которых дубы уже не такие высокие, а сосны становятся все выше и выше. Доехали, наконец, до дамбы на озере Пьюма.

Я остановил машину, а часовой, взяв свое оружие наперевес, шагнул к окну.

— Прежде чем въедете на дамбу, закройте, пожалуйста, все окна в машине.

Я повернулся назад, чтобы поднять стекло на задней двери со своей стороны. Дегармо достал свой жетон.

— Об этом и думать забудь, приятель. Я полицейский, — сказал он с присущим ему тактом.

Часовой посмотрел на него непроницаемым, ничего не выражающим взглядом.

— Закройте, пожалуйста, все окна, — повторил он прежним тоном.

— Да брось ты, — сказал Дегармо. — Брось ты, солдатенок.

— Это приказ, — сказал часовой. Мышцы на его челюстях едва заметно напряглись. Тусклые серые глаза впились в Дегармо. — И не я его написал, мистер. Поднимите стекла.

— А если я прикажу тебе в озеро прыгнуть? — ухмыльнулся Дегармо.

— Я так и сделаю, — ответил часовой. — Я очень робкий. — Рукой в кожаной перчатке он похлопал по своей винтовке.

Дегармо повернулся и поднял стекло со своей стороны. Мы въехали на дамбу. Посередине стоял другой часовой, и еще один — в конце. Первый, похоже, подал им какой-то сигнал. Нас они провожали без дружелюбия, тяжелыми, пристальными взглядами.

Мы поехали дальше — мимо нагромождений гранитных глыб, мимо диких лугов, на которых паслись коровы. Те же, что и вчера, безвкусные брюки, короткие шорты, аляповатые косынки, тот же легкий ветерок, золотистое солнце и ясное голубое небо, тот же аромат сосновых игл, та же прохладная ясность горного лета. Казалось, то, что было вчера, произошло словно сто лет назад, закристаллизовалось во времени, словно муха в янтаре.

Я свернул на дорогу к Малому Оленьему озеру и поехал мимо огромных скал и маленьких пенящихся водопадов. Ворота во владение Кингсли были открыты, и на дороге стояла машина Паттона. В машине никого не было. Та же картонка на стекле гласила: «Оставим Джима Паттона констеблем. Он слишком стар, чтобы ходить на работу».

Рядом с машиной Паттона, но носом в другую сторону, стоял небольшой помятый автомобиль-купе. Из него торчал шлем охотника на львов. Я поставил машину рядом с автомобилем Паттона, запер ее и вышел. Из двухместки вышел Энди и встал, одеревенело глядя на нас.

— Это лейтенант Дегармо из полиции Бэй-сити, — представил я.

— Джим как раз на том склоне. Ждет вас. Он даже не завтракал, — сказал Энди.

Мы пошли по дороге, ведущей к озеру, а Энди залез в свою машину. За поворотом показалось крошечное голубое озеро. Коттедж Кингсли на том берегу казался необитаемым.

— Вот это озеро, — сказал я.

— Дегармо посмотрел на озеро молча. Только тяжело, как от озноба, дернул плечом.

— Пошли брать этого мерзавца, — только и сказал он.

Мы пошли дальше, и из-за скалы нам навстречу вышел Паттон. На нем был неизменный стетсон, штаны цвета хаки и рубашка, застегнутая до самой его толстой шеи. Луч звезды на левой стороне его груди был по-прежнему погнут. Челюсти медленно двигались.

— Рад снова с вами увидеться, — сказал он, глядя не на меня, а на Дегармо.

Он протянул руку и пожал жесткую ладонь Дегармо.

— Когда мы виделись с вами в первый раз, лейтенант, вы, помнится, носили другую фамилию. Это, я полагаю, для секретности. Кажется, я обошелся с вами не очень вежливо. Мои извинения. Теперь-то я вроде вспомнил, что у вас было за фото.

Дегармо кивнул, но ничего не сказал.

— Наверное, подчинись я тогда правилам и сделай все, как положено, можно было бы избежать кучи хлопот, — сказал Паттон. — Человеческую жизнь, наверное, можно было сохранить. Мне как-то от этого не по себе, но, с другой стороны, не тот я человек, которому слишком долго бывает не по себе. Может, присядем здесь? И расскажите, что нам предстоит делать.

— Вчера ночью в Бэй-сити была убита жена Кингсли, — сказал Дегармо. — По этому поводу мне надо с ним побеседовать.

— То есть, вы хотите сказать, что подозреваете его? — спросил Паттон.

— И еще как, — хмыкнул Дегармо.

Паттон потер затылок и посмотрел вдоль озера.

— Он еще не выходил из коттеджа. Спит, наверное. Сегодня с утра пораньше я тут покрутился. Там играло радио и были слышны звуки, которые бывают, когда кто-то развлекается бутылочкой и стаканом. Внутрь я не заходил. Все правильно?

— Сейчас мы туда войдем, — сказал Дегармо.

— У вас есть оружие, лейтенант?

Дегармо похлопал у себя под левой рукой. Паттон посмотрел на меня — я отрицательно покачал головой.

— Кингсли тоже может быть вооружен, — предупредил Паттон. Очень бы мне не хотелось бессмысленной стрельбы, лейтенант. Если завяжется перестрелка, мне это будет вовсе некстати. Тут у нас в горах такое не принято. А вы производите впечатление парня, который не очень-то раздумывает, прежде чем выхватить револьвер.

— Да, реакция у меня хорошая, если вы это имеете в виду, — сказал Дегармо. — Но поговорить с этим человеком я должен.

Паттон посмотрел на Дегармо, на меня, снова на Дегармо и сплюнул вбок табачную жвачку.

— Я знаю слишком мало, чтобы иметь повод заходить к нему, — упрямо сказал он.

Тогда мы сели на землю и рассказали ему всю историю, в подробностях. Паттон слушал молча, не моргнув глазом. Когда мы закончили, сказал мне:

— Смотрю я, как-то ты странно работаешь на клиентов. Сдается, ребята, что вы ошибаетесь. Ну пойдем, поглядим. Я войду первым на тот случай, если у Кингсли есть оружие и нервишки расшалятся. Живот-то у меня большой. Мишень будет хорошая.

Мы поднялись с земли и пошли в обход озера. Когда дошли до маленького причала, я сказал:

— Вскрытие уже сделали, шериф?

Паттон кивнул.

— Она и впрямь утонула. Говорят, что причина смерти сомнений не вызывает. Ножом ее не пырнули, не застрелили, голову не проламывали, в общем, ничего такого не было. На теле остались следы, но их слишком много, чтобы они что-то значили. С таким трупом не так-то легко работать.

Дегармо выглядел злым и бледным.

— Видимо, не следовало мне говорить об этом, лейтенант, — мягко добавил Паттон. — Тяжело это, конечно. Сдается, вы очень близко знали эту леди.

— Пошли сделаем то, что надо сделать, — ответил Дегармо.

Мы двинулись вдоль озера и подошли к коттеджу Кингсли.

Поднялись по массивным ступеням. Паттон тихо прошел через веранду к двери. Дернул дверную решетку. Она не была на засове. Он открыл ее и тронул дверь. Тоже не заперта. Паттон не стал открывать дверь, а только держал руку на ручке, а Дегармо взялся за решетку и широко распахнул ее. Паттон открыл дверь, и мы вошли в комнату.

Дерек Кингсли лежал с закрытыми глазами, откинувшись в глубоком кресле рядом с погасшим камином. На столике перед ним стоял пустой стакан и почти пустая бутылка виски. В комнате стоял запах перегара. Пепельница рядом с бутылкой завалена сигаретными окурками. Поверх окурков валялись две смятые пачки от сигарет.

Все окна в комнате закрыты. Слишком жарко и душно. На Кингсли был свитер, лицо было красное и опухшее. Он храпел, руки безжизненно свисали с подлокотников, кончики пальцев доставали до пола.

Паттон подошел, остановился в нескольких футах от Кингсли и, прежде чем что-то сказать, довольно долго смотрел на него.

— Мистер Кингсли, — наконец произнес он спокойным ровным голосом, — мы пришли побеседовать с вами.

38

Кингсли вздрогнул, раскрыл глаза и несколько секунд поводил ими, не поворачивая головы. Посмотрел на Паттона, на Дегармо и лишь потом на меня. Взгляд был тяжелый, но глаза ярко блестели. Он медленно выпрямился в кресле и потер лицо руками.

— Я спал, — проговорил он. — Заснул часа два назад. Похоже, я напился, как скунс. По крайней мере сильнее, чем хотел.

— Это лейтенант Дегармо из полиции Бэй-сити, — сказал Паттон. — Он должен побеседовать с вами.

Кингсли быстро взглянул на Дегармо, а потом перевел взгляд на меня. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно, рассудительно и неимоверно устало.

— Значит, вы выдали ее? — спросил он.

— Мог, но не выдал, — ответил я.

Кингсли обдумывал мой ответ, глядя на Дегармо. Входную дверь Паттон оставил открытой. Открыл и окна. Сел на стул у окна и сложил руки на животе. Дегармо стоял, зло глядя на Кингсли.

— Кингсли, ваша жена мертва, — грубо сказал он. — Если, конечно, это для вас новость.

Кингсли уставился на него, облизывая губы.

— Что, не доходит? — спросил Дегармо. — Покажи ему шарф.

Я достал желто-зеленый шарф и развернул его.

— Ваш? — Дегармо резко выбросил палец.

Кингсли кивнул. Опять облизал губы.

— Очень неосторожно с вашей стороны оставлять после себя вещи, — сказал Дегармо. Дышал он чересчур шумно. Ноздри раздувались, к углам рта пролегли глубокие складки.

— Где оставлять? — очень спокойно спросил Кингсли. На шарф он едва взглянул. На меня вообще не посмотрел.

— Многоквартирный дом «Гранада», Восьмая улица в Бэй-сити. Квартира 618. Вам это ни о чем не говорит?

На этот раз Кингсли очень медленно поднял глаза и встретился с моим взглядом.

— Это она там была? — выдохнул он.

Я кивнул и сказал:

— Она не хотела, чтобы я приходил туда. Но я отказался отдать ей деньги, пока она не поговорит со мной. Она призналась, что убила Лоури. Потом вытащила пистолет и собиралась то же самое проделать со мной. Кто-то вышел из-за занавески и ударил меня так, что я потерял сознание. Когда я пришел в себя, она была уже мертва.

Я рассказал, как ее убили и как она выглядела. Рассказал, что сделал я и что сделали со мной.

Кингсли слушал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Когда я закончил, он сделал неопределенный жест в сторону шарфа.

— А это какое имеет ко всему отношение?

— Лейтенант рассматривает этот шарф как свидетельство того, что это вы прятались в номере.

Кингсли подумал над моими словами. Казалось, смысл сказанного доходит до него с трудом. Он откинулся и положил голову на спинку кресла.

— Продолжайте, — наконец произнес он. — Я думаю, вы понимаете, о чем говорите. Я совершенно не понимаю.

— Под дурачка косите, ладно, — сказал Дегармо. — Посмотрим, что это вам даст. Можете дать отчет о том, что делали вчера ночью, начиная с того, как отвезли свою подругу домой?

— Если вы имеете в виду мисс Фромсетт, — спокойно сказал Кингсли, — то я ее не отвозил. Домой она поехала на такси. Я тоже собирался отправиться домой, но не поехал. Вместо этого поехал в горы. Я подумал, что дорога, ночной воздух и покой помогут мне прийти в себя.

— Нет, подумать только, — язвительно заметил Дегармо. — Прийти в себя. От чего же, позвольте спросить?

— Прийти в себя от всех волнений, которые я испытал.

— Черт побери, — сказал Дегармо, — задушили свою жену и расцарапали ей живот, от такого пустячка вы не очень-то взволновались, не так ли?

— Не стоит говорить такие вещи, сынок, — откуда-то с заднего плана донесся голос Паттона. — Это не дело. Ведь ты еще не предъявил ничего, что можно рассматривать как улику.

— Не предъявил? — Дегармо повернул к Паттону свою крупную голову. — А как насчет шарфа, а, толстячок? Это что, не улика?

— Как я понимаю, шарф еще ничего не доказывает, — миролюбиво ответил Паттон. — И я не толстый, просто в меру упитанный.

Дегармо с отвращением отвернулся от него. Ткнул пальцем в Кингсли.

— Значит, я так понимаю, что в Бэй-сити вы вообще не ездили? — отрывисто сказал он.

— Нет. С какой стати? Об этом позаботился Марло. И потом я не понимаю, почему вы такое значение придаете этому шарфу. Он был на Марло.

Взбешенный Дегармо застыл на месте. Очень медленно повернулся и уставился на меня холодно и свирепо.

— Что-то я не понял, — сказал он. — В самом деле не понял. Или кто-то из вас меня дурачит? Не ты ли?

— О шарфе, — сказал я, — я сообщил только то, что в ту ночь он был в квартире, а еще раньше я видел его на Кингсли. Большего тебе, похоже, и не требовалось. А то я мог бы добавить, что потом этот шарф надел я, чтобы женщина, с которой мне предстояло встретиться, смогла меня опознать.

Дегармо, пятясь, отошел от Кингсли и встал спиной к стене, рядом с камином. Большим и указательным пальцем левой руки оттянул нижнюю губу. Правая рука с чуть согнутыми пальцами вяло свисала вдоль бедра.

— Я говорил тебе, что миссис Кингсли видел только на фотографии, — продолжал я. — А мы должны были без ошибки опознать друг друга. Шарф явно подходил для такого опознания. Вообще-то один раз я ее уже видел, хотя и не знал, что это она. Но узнал я ее все равно не сразу. — Я повернулся к Кингсли. — Миссис Фэллбрук, — сказал я.

— Мне показалось, что вы говорили, что миссис Фэллбрук — это владелица дома, — медленно произнес Кингсли.

— Это она так представилась. А я поверил. У меня не было причин ей не верить.

Дегармо кашлянул. Глаза у него были слегка сумасшедшие. Я рассказал ему о миссис Фэллбрук, о ее пурпурной шляпке, о ее странных манерах, о том, как она держала разряженный пистолет и как отдала его мне.

Когда я закончил, Дегармо осторожно заметил:

— Что-то я не помню, чтобы ты рассказывал что-то подобное Вебберу.

— Об этом я умолчал. Не хотел признаваться, что три часа назад уже был в том доме. И что прежде, чем вызвать полицию, обсудил ситуацию с Кингсли.

— Вот за это тебя и будут любить клиенты, — с холодной усмешкой проговорил Дегармо. — Господи, какой же я идиот. И сколько же ты платишь этой ищейке, Кингсли, за то, чтобы он покрывал твои убийства?

— По обычным расценкам, — опустошенно пробормотал Кингсли. — Плюс пятьсот долларов сверху, если сможет доказать, что моя жена не убивала Лоури.

— Жаль, конечно, но их ему не получить, — ухмыльнулся Дегармо.

— Дурак, — сказал я. Я уже заработал эти деньги.

В комнате нависла тишина. Такая тишина, которая готова вот-вот разорваться раскатами грома. Но гром не грянул. Тишина висела, тяжелая и плотная, как стена. В своем кресле чуть пошевелился Кингсли и через какое-то весьма продолжительное время мотнул головой.

— И никто, Дегармо, не знает этого лучше, чем ты, — сказал я.

Лицо Паттона выражало не больше эмоций, чем деревянная чурка. Он спокойно наблюдал за Дегармо. На Кингсли он вообще не смотрел. Дегармо уставился в точку на моем переносье, но смотрел не так, как смотрят на что-то, находящееся рядом, а скорее, как на что-то очень далекое, как на горы, маячащие на горизонте.

Через какое-то время, показавшееся мне очень долгим, Дегармо произнес:

— Не понимаю, почему? О жене Кингсли мне ничего не известно. Все, что я о ней знаю, — так это то, что до вчерашней ночи вообще ее не видел.

Чуть опустив веки, он выжидающе смотрел на меня. Он отлично понимал, что я скажу. И я сказал:

— И вчера ночью ты ее тоже не видел. Потому что уже больше месяца ее нет в живых. Потому что ее утопили в Малом Оленьем озере. Потому что та женщина, которую вчера ночью ты видел мертвой в «Гранаде», — Милдред Хэвилэнд, она же Мюриэл Чесс. А поскольку миссис Кингсли погибла задолго до того, как убили Лоури, следует вывод: она не могла его убить.

Кингсли сжал подлокотники кресла, но не издал ни звука, ни единого звука.

39

Опять повисла тяжелая тишина. Ее нарушил Паттон, медленно и осторожно проговорив:

— Какое-то все-таки дикое утверждение. Ты думаешь, Билл Чесс не узнал бы миссис Кингсли?

— После того, как она пробыла месяц в воде? — сказал я. — В одежде его жены и с ее украшениями? Со светлыми мокрыми волосами и с почти неузнаваемым лицом? Какие у него были причины сомневаться в том, что это его жена? Она оставила записку, которую можно принять за записку самоубийцы. Она исчезла. Целый месяц от нее не поступало никаких вестей. До этого они поссорились. Пропала ее одежда и ее машина. Куда она поехала, он понятия не имел. И вот в воде находят труп в одежде Мюриэл Чесс. Роста они приблизительно одинакового. Конечно, версии могут быть разные, но если возникает какое-то сомнение, то начинают проверять. А здесь и сомневаться было не в чем. Ведь считали, что Кристал Кингсли жива. Она уехала вместе с Лоури. Ее машина стоит в Сан-Бернадино. Из Эль-Пасо она отправила мужу телеграмму. Словом, по поводу миссис Кингсли ни у кого, и у Билла Чесса в том числе, никаких мыслей возникнуть не могло. С какой стати?

— Мне и самому следовало догадаться об этом, — произнес Паттон. — Но если бы я и додумался бы до такой мысли, то отбросил бы ее сразу, как только пришла бы мне в голову. Она показалась бы мне слишком надуманной.

— На первый взгляд — да, — сказал я. — Но только на первый. Предположим, что тело не всплыло в течение года. А возможно, оно не всплыло бы вообще. Ну, если бы только стали прочесывать все озеро… Мюриэл Чесс исчезла, и никто не стал бы особо утруждать себя ее поисками. Мы могли бы и вовсе не услышать о ней. Другое дело — миссис Кингсли. У нее были деньги, связи, волнующийся за нее муж. Ее бы стали разыскивать, как это и произошло. Да и то стали бы не сразу, пока не случилось бы чего-нибудь, вызывающего подозрения. Прежде, чем что-то выяснилось бы, могло пройти несколько месяцев. Зачем было бы прочесывать озеро, раз розыск показал, что она спустилась с гор на равнину и доехала аж до самого Сан-Бернадино? А если бы и стали искать в озере и даже нашли труп, был реальный шанс, что правильно опознать его не смогут. Билла Чесса арестовали за убийство жены. Я даже думаю, что его могли признать виновным. Да, именно так и случилось бы. А Кристал Кингсли числилась бы пропавшей без вести, и ее исчезновение так и осталось бы нерешенной загадкой. Скорее всего, пришли бы к выводу, что во время путешествия с ней что-то случилось. И никто бы так и не узнал, что и когда с ней произошло. Если бы не Лоури, мы, пожалуй, и сейчас не знали бы об этом. Лоури — вот ключ ко всему. В тот вечер, когда, как предполагали, уехала Кристал Кингсли, он оказался в гостинице в Сан-Бернадино. Там он встретил женщину, которая приехала на машине Кристал Кингсли и была одета как Кристал Кингсли. Естественно, Лоури знал, кто эта женщина. Но он мог и не подозревать, что здесь что-то не так. Он мог не знать, что на этой женщине одежда Кристал Кингсли, мог не видеть, что та поставила в гараж ее машину. Единственное, что он знал наверняка, — это то, что встретил Мюриэл Чесс.

Я остановился и подождал, не скажет ли кто чего-нибудь. Никто ничего не сказал. Паттон сидел на своем стуле, удобно сложив пухлые безволосые руки на животе. Кингсли откинул голову назад, полуприкрыл глаза и не шевелился. Дегармо — бледный, прямой, хладнокровный — стоял, опираясь спиной о простенок рядом с камином, эдакий крупный, важный мужчина с глубоко спрятанными мыслями.

Я продолжал:

— Раз Мюриэл Чесс исполняла роль Кристал Кингсли, значит, она и убила ее. Это элементарно. Хорошо, давайте посмотрим. Нам известно, что это была за женщина. До того, как она повстречалась с Биллом Чессом и вышла за него замуж, она уже совершила одно убийство. Она работала медсестрой у Алмора и была его любовницей. Она так аккуратно убила жену доктора, что Алмор был вынужден выгородить ее. Она была замужем за полицейским из Бэй-сити, который по простоте своей тоже выгородил ее. Что-что, а с мужчинами обращаться она умела. Я мало ее знал, чтобы понять, каким образом ей это удавалось, но факты говорят сами за себя. Она и с Лоури сумела сделать то, что она считала необходимым. Мюриэл Чесс расправлялась с теми, кто вставал у нее на пути, и вот на ее пути встала миссис Кингсли. Я не собирался касаться этой темы, но теперь все это уже не имеет особого значения. Кристал Кингсли тоже умела покорять мужчин. Она заманила Билла Чесса, но его жена оказалась не из тех женщин, которые относятся к подобному с улыбкой. К тому же ей, судя по всему, до смерти надоело жить в горах, и она решила уехать. Но для этого нужны деньги. Она попыталась получить деньги у Алмора, и вот Дегармо отправляется на ее поиски. Ее это слегка встревожило. Дегармо человек непредсказуемый. Она это знала и оказалась права в своих опасениях. Не так ли, Дегармо?

Дегармо повозил ступней по полу.

— Время работает против тебя, парень, — зловеще сказал он. — Давай, досказывай свою сказочку.

— Милдред могла и не воспользоваться машиной, одеждой и документами Кристал Кингсли, но все это оказалось ей полезным. Особенно помогли деньги, которые были у миссис Кингсли, а по словам Кингсли, она любила иметь при себе крупные суммы. А еще у нее были драгоценности, которые при необходимости тоже можно превратить в деньги. Все это делало убийство миссис Кингсли делом целесообразным и стоящим. Это — о мотиве, а теперь перейдем к способу и обстоятельствам убийства.

Благоприятные обстоятельства жена Билла Чесса создала сама. Она поссорилась с мужем, и тот уехал пьянствовать. Она знала своего Билла, знала, как он может напиваться и сколько времени может отсутствовать. А время было дорого. Время решало все. Она рассчитала, что времени ей должно хватить. Иначе все срывалось. Ей надо было успеть упаковать свои вещи, на своей машине отвезти их на озеро Кун и спрятать там, потому что вещи и машина должны были исчезнуть. Возвращаться домой ей пришлось пешком. Ей надо было убить Кристал Кингсли, надеть на нее свою одежду и затащить труп в озеро. Для всего этого требовалось время. Что же касается способа убийства, то мне представляется, что она подпоила миссис Кингсли, а может быть, ударила по голове и утопила в ванной. Это и логично и просто одновременно. Она была медсестрой и умела обращаться с трупами. Плавать она тоже умела, со слов Билла я знаю, что она была хорошей пловчихой. В воде труп сам опустится на дно. Единственное, что нужно было сделать, — оттащить труп туда, где поглубже. Для женщины, умеющей плавать, в этом нет ничего сложного. Совершив это, она переоделась в одежду Кристал Кингсли, упаковала кое-что из ее вещей, села в ее машину и уехала. А в Сан-Бернадино она столкнулась с первым препятствием — с Лоури.

Лоури знал ее как Мюриэл Чесс. У нас нет ни свидетельств, ни повода предполагать, что он мог знать ее под каким-то другим именем. Он встречался с ней здесь, в горах, и в тот раз тоже, скорее всего, направлялся сюда. Для нее эта встреча была очень некстати. Приехав на озеро, Лоури наткнулся бы всего лишь на запертый коттедж, но была опасность, что он разговорится с Биллом, а весь план строился на том, чтобы Билл вообще не знал, что его жена сама уехала с Малого Оленьего озера. И тогда она взяла в оборот Лоури, и оказалось это не таким уж сложным делом. Про Лоури нам твердо известно одно — он был падок на женщин. И чем их было больше — тем для него было лучше. А уж такой ловкой женщине, как Милдред Хэвилэнд, и вовсе не составило труда справиться с ним. Начав заигрывать с Лоури, она добилась того, что он поехал с ней. Они поехали в Эль-Пасо, откуда она послала телеграмму, о которой Лоури ничего не знал. В конце концов, она заманила его назад в Бэй-сити. Возможно, для нее это был единственный возможный выход. Лоури хотел домой, а она не могла отпустить его от себя. Лоури был для нее опасен.

Когда начались поиски Кристал Кингсли, они привели к Лоури — и в этот момент участь его была решена. Сначала мы не поверили ему, но ведь и он не рассказал все, как было! Мы поверили бы его рассказу, потому что все это поддавалось проверке. Итак, поиски начались, и вечером того же дня, когда я приходил к Лоури, он был убит в собственной ванной. С этим, пожалуй, все ясно, кроме одного вопроса: почему она на следующее утро пришла в тот дом? Просто это один из тех поступков, которые совершают преступники. Она говорила, что Лоури забрал якобы ее деньги, но я этому не верю. Скорее всего, ей самой пришло в голову поискать деньги у Лоури или окинуть все свежим взглядом и удостовериться, что все в порядке, все улики работают в нужном ей направлении, а может быть, просто — как она сама сказала — зашла почитать газету и выпить молока. Все было возможно. Вернувшись в дом Лоури, она столкнулась там со мной и разыграла такой спектакль, что в два счета обвела меня вокруг пальца.

— Так кто же убил ее, сынок? — спросил Паттон. — Я так понимаю, Кингсли не особенно подходит на роль убийцы.

Я посмотрел на Кингсли и спросил:

— Вы сказали, что не разговаривали с ней по телефону. А что мисс Фромсетт? Она была уверена, что разговаривала с вашей женой?

Кингсли потряс головой.

— Сомневаюсь. Так обмануть ее было бы трудно. Мне она сказала только, что голос у жены был изменившийся и подавленный. Тогда у меня не возникло никаких подозрений. Их вообще у меня не было до тех пор, пока я не приехал сюда. Когда вчера ночью я зашел в коттедж, то почувствовал что-то неладное. Чересчур чисто, аккуратно, все в порядке. Кристал в таком виде дом не оставляла. По всей ванной комнате валялось бы белье, весь дом был бы завален окурками, кухня — бутылками. Везде были бы грязные тарелки, муравьи, мухи. Я подумал, что убрать могла жена Билла, но потом вспомнил, что не могла, именно в тот день — не могла. В тот день она поссорилась с Биллом, а потом ее убили или она сама себя убила, как вы мне сказали. Обо всем этом я подумал как-то мимоходом и не сделал никаких выводов.

Паттон встал со стула и вышел на крыльцо. Вернулся, вытирая губы грязным носовым платком. Снова сел, навалившись на левое бедро, потому что на правом висела кобура с револьвером. Задумчиво посмотрел на Дегармо. Дегармо стоял твердо и непреклонно, прислонившись к стене, словно каменное изваяние. Правая рука его с согнутыми пальцами все так же свисала вдоль бедра.

— Я так и не услышал, кто же убил Мюриэл? — сказал Паттон. — Мы просто еще до этого не дошли, или это еще предстоит выяснить?

Я сказал:

— Ее убил тот, кто считал, что она заслуживает смерти, тот, кто ее и любил, и ненавидел, тот, кто оказался настолько полицейским, чтобы не дать ей возможности исчезнуть с несколькими убийствами на совести, но не до такой степени полицейским, чтобы задержать ее и выяснить все обстоятельства. Кто-то типа Дегармо.

40

Дегармо отодвинулся от стены и мрачно улыбнулся. Правой рукой сделал четкое движение, и в ней появился револьвер. Держал он его не поднимая, стволом в пол. Заговорил со мной, не поворачиваясь ко мне.

— Не думаю, что у тебя есть оружие, — сказал он. — Оно есть у Паттона, но вряд ли он успеет достать его. Может быть, у тебя найдется хоть какое-нибудь маленькое подтверждение твоей последней догадки? Или это настолько не важно, что не заслуживает твоего беспокойства?

— Есть подтверждение, — сказал я. — Пока не очень веское, но потом сила его увеличится. В «Гранаде» кто-то более получаса простоял за зеленой занавеской, и стоял он так бесшумно, как способен стоять только полицейский на своем посту. У этого человека была дубинка. Даже не взглянув на мой затылок, человек этот знал, что именно дубинкой меня и ударили. Помнишь, как ты сказал об этом Шорти? Этот человек знал, что женщину тоже сначала ударили дубинкой, хотя сразу в глаза такое не бросится, да и без подробного осмотра тела это трудно обнаружить. Этот человек раздел ее и с какой-то садистской ненавистью, словно граблями, исцарапал ее тело. Такую ненависть способен испытать человек вроде тебя к женщине, которая насолила ему в личной жизни. Сейчас у этого человека под ногтями кровь и кожа в количестве, достаточном для химического анализа. Держу пари, Дегармо, что ты не дашь Паттону посмотреть на ногти на твоей правой руке.

Дегармо приподнял револьвер и улыбнулся. Широко и белозубо.

— А как же я узнал, где ее найти? — спросил он.

— Алмор видел, как она входила и выходила из дома Лоури. Из-за этого-то он так разнервничался и вызвал тебя, когда заметил, что я нахожусь там. А как ты выследил ее до квартиры, я не знаю. Но мне думается, что это было вовсе не сложно. Ты мог спрятаться в доме Алмора и пойти за ней следом или же пойти следом за Лоури. Для полицейского это самая обычная работа.

Дегармо кивнул и застыл на несколько секунд, обдумывая мои слова. Лицо было мрачным, но металлические глаза блестели, словно все происходящее забавляло его. В комнате было душно и тяжело от нависшей беды, предотвратить которую было уже невозможно. Казалось, Дегармо все это касается меньше, чем остальных.

— Я должен уехать отсюда, — наконец сказал он. — Может быть, не очень далеко, но туда, где до меня не доберется ни один полицейский. Возражения есть?

— Ничего не получится, сынок, — спокойно произнес Паттон. — Ты же понимаешь, что я должен забрать тебя. Ничего еще не доказано, но я не могу позволить тебе спокойно уйти.

— У тебя отличное толстое брюхо, Паттон, а стрелок я хороший. Как ты собираешься взять меня?

— Да вот я и думаю, как, — сказал Паттон, ероша волосы под сдвинутой на затылок шляпой. — Только не очень выходит. Дырку в животе мне получать не хочется. Но и уйти от меня на моей территории я тоже позволить тебе не могу.

— Пусть уходит, — сказал я. — С гор ему не спуститься. Именно поэтому я и привез его сюда.

Паттон рассудительно произнес:

— При его задержании кто-то может пострадать. И это будет несправедливо. Уж лучше пострадаю я.

Дегармо усмехнулся.

— Хороший ты мужик, Паттон, — сказал он. — Гляди, я спрячу револьвер в кобуру, и мы начнем одновременно. Ну!

Он сунул оружие под мышку. Встал, выжидая. Руки опущены, подбородок чуть выставлен вперед. Паттон медленно жевал, глядя своими водянистыми глазами в яркие глаза Дегармо.

— Я сижу, — пожаловался он. — И потом, все-таки я не так проворен, как ты. Просто мне не хочется выглядеть трусом. — Он печально посмотрел на меня. — И какого черта ты притащил его сюда? Ведь это совершенно не мои заботы. Ну посмотри, в какой я теперь ловушке. — Голос звучал обиженно, смущенно и нерешительно.

Дегармо запрокинул голову и расхохотался. Пока он смеялся, его правая рука снова сжала револьвер.

Я даже не заметил, чтобы Паттон пошевелился. Комната затряслась от грохота его пограничного «кольта».

Рука Дегармо метнулась в сторону, и тяжелый «смит-вессон» вылетел из нее, глухо ударившись о стену. Он потряс простреленной правой рукой, глядя на нее удивленными глазами.

Паттон медленно поднялся. Медленно пересек комнату и ударом ноги отшвырнул револьвер под стул. Печально посмотрел на Дегармо. Дегармо отсасывал кровь с суставов пальцев.

— Ты дал мне преимущество, — печально сказал Паттон. — Не стоило этого делать. Я начал Стрелять, когда ты еще и не родился, сынок.

Дегармо кивнул, выпрямился и направился к двери.

— Не делай этого, — спокойно произнес Паттон.

Дегармо не остановился. Он дошел до двери и распахнул решетку. Оглянулся на Паттона, лицо его было совершенно белым.

— Я ухожу, — сказал он. — И остановить меня вы сможете только одним способом. Пока, толстяк.

Паттон промолчал.

Дегармо вышел. Его ноги тяжело застучали по веранде, потом по ступенькам. Я подошел к окну и выглянул наружу. Паттон по-прежнему не шевелился. Дегармо сошел по ступенькам и ступил на дамбу.

— Он пошел по дамбе, — сказал я. — У Энди есть оружие?

— Даже если и есть, не думаю, что он им воспользуется, — спокойно проговорил Паттон. — Он ведь не знает, кто это.

— Будь я проклят, — сказал я.

Паттон вздохнул.

— Зря он дал мне такую возможность, — пробормотал он. — Отнесся ко мне с пренебрежением. Я должен был отплатить ему. Тоже своего рода пустяк. Да только он не пошел ему на пользу.

— Он убийца, — сказал я.

— Убийца, да не совсем обычный, — сказал Паттон. — Ты запер машину?

Я кивнул.

— Энди спускается к дамбе с того берега, — сказал я. — Дегармо остановил его. Разговаривают.

— Он, наверное, возьмет машину Энди, — печально произнес Паттон.

— Будь я проклят, — повторил я. Обернулся к Кингсли. Обхватив руками голову, он уставился в пол. Я снова повернулся к окну. Дегармо исчез из поля зрения. Энди дошел до середины дамбы, шел он медленно, время от времени поглядывая назад через плечо. Вдалеке послышался звук заводимого мотора. Энди глянул на коттедж, потом развернулся и побежал по дамбе назад.

Звук мотора стал таять. Когда он совсем смолк, Паттон сказал:

— Ну что ж, думаю, нам надо поехать в контору и сделать кое-какие телефонные звонки.

Кингсли неожиданно встал, ушел в кухню и вернулся оттуда с бутылкой виски. Налил себе приличную дозу и не разбавляя стоя выпил. Махнул рукой и тяжело вышел из комнаты. Я услышал, как скрипнули пружины кровати.

Мы с Паттоном тихо вышли из коттеджа.

41

Как только Паттон позвонил, чтобы перекрыли дороги, раздался звонок дежурного сержанта охраны дамбы на озере Пьюма. Мы вышли, сели в машину Паттона, и Энди на большой скорости повел ее по дороге на озеро, через поселок и вдоль берега к большой дамбе. По дамбе мы доехали до того места, где рядом со штабным бараком в «джипе» нас ожидал сержант.

Сержант махнул нам рукой и завел мотор, за ним мы проехали футов двести по шоссе к тому месту, где на краю обрыва сгрудились, глядя вниз, несколько солдат. Тут же стояли машины и группа каких-то людей. Сержант вылез из «джипа», а Паттон, Энди и я — из служебной машины и подошли к нему.

— Этот парень не остановился у часового, — сказал сержант, и в его голосе чувствовалась горечь. — Чуть не сбил его. Часовой на середине дамбы еле отпрыгнул, чтобы его не раздавило. А на этом конце часовой решил, что хватит. Он приказал этому парню остановиться. Но тот даже не притормозил.

Облизав губы, сержант наклонился над краем обрыва.

— В таких ситуациях, по приказу, положено стрелять, — сказал он. — Часовой выстрелил. — Сержант показал нам на следы на обочине дороги у самого обрыва. — Вот здесь он упал.

Внизу, на глубине в сто футов, в ущелье лежал небольшой двухместный автомобиль, упавший на выступ огромного гранитного валуна. Машина лежала косо, почти вверх колесами. Рядом суетились трое. Они поворачивали машину так, чтобы из нее можно было извлечь то, что осталось от человека.

Дэшил Хэммет

Худой человек

Посвящается Лилиан

1

Склонившись над стойкой бара на Пятьдесят второй улице, я ожидал, пока Нора сделает рождественские покупки, когда из-за столика, где сидела компания из четырех человек, поднялась девушка и направилась ко мне. Была она маленькая, белокурая, и лицо ее, и фигура в светло-голубом спортивном костюме были достойны самых лестных слов.

— Вы — Ник Чарлз? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Девушка протянула руку.

— Я — Дороти Вайнент. Меня вы, наверное, не помните, но должны знать моего отца, Клайда Вайнента. Вы…

— Точно, — сказал я. — Теперь я и вас вспомнил, вам тогда было лет одиннадцать или двенадцать, правильно?

— Да, это было восемь лет назад. Слушайте, а помните те истории, что вы мне рассказывали? Это была правда?

— Наверное, нет. Как поживает ваш отец?

Она рассмеялась.

— А я у вас собиралась спросить. Знаете, мама с ним развелась, и с тех пор мы ничего не знаем о нем, только иногда читаем в газетах о его сумасбродствах. А вы с ним не видитесь?

Мой бокал был пуст. Я спросил у девушки, что она будет пить; виски с содовой, сказала она; я заказал две порции и ответил:

— Нет, я живу в Сан-Франциско.

— Я хотела бы повидаться с ним, — медленно произнесла девушка. — Мама, если узнает, закатит скандал, но мне все равно хочется.

— Так в чем же дело?

— На Риверсайд Драйв, где мы жили раньше, он уже не живет, а в телефонной книге его адреса нет.

— Попробуйте связаться с его адвокатом, — предложил я.

Лицо девушки просветлело.

— А кто его адвокат?

— Раньше им был малый по фамилии Мак… какой-то Мак… Маколей, точно, Герберт Маколей. Он работал в доме Сингера.

— Одолжите мне пятицентовик, — попросила девушка и пошла к телефону.

Вернулась она довольная.

— Я нашла его. Он на перекрестке с Пятой авеню.

— Кто, ваш отец?

— Адвокат. Он сказал, что отца в городе нет. Мы договорились встретиться. — Она подняла бокал. — За воссоединение семьи. Ой, смотрите, кто…

Аста поднялась на задние лапы, а передними уперлась в мой живот. Нора возвестила с другого конца поводка:

— Сегодня был бесподобный денек: она опрокинула прилавок с игрушками в «Лорд энд Тэйлор», облизала ногу какой-то толстухе в «Саксе», чем ее до смерти напугала, а под конец ее отшлепали трое полисменов.

Я представил женщин друг другу:

— Моя жена. Дороти Вайнент. Когда она была еще совсем маленькой, ее отец пользовался моими услугами. Хороший парень, только немного с приветом.

— Я была им очарована, — сказала Дороти, имея в виду меня, — еще бы — настоящий живой сыщик; я все время ходила вокруг него и заставляла рассказывать разные истории. Он ужасно врал, а я верила каждому слову.

— Нора, ты выглядишь усталой, — заметил я.

— Да, есть немного. Давайте сядем.

Дороти сказала, что ей надо вернуться за свой столик. Она пожала руку Норе: мы непременно должны как-нибудь заглянуть к ним на коктейль, живут они в «Кортленде», фамилия ее матери теперь Йоргенсен. Мы будем рады, и она тоже должна заходить к нам, мы остановились в «Нормандии» и пробудем в Нью-Йорке одну-две недели. Дороти потрепала Асту за уши и ушла.

Мы сели за столик.

— А она хорошенькая, — сказала Нора.

— Смотря на чей вкус.

Нора улыбнулась.

— А у тебя есть любимый тип женщины?

— Только твой, дорогая, — долговязая брюнетка со злым ртом.

— А что скажешь про ту рыжую, за которой ты вчера волочился у Квинна?

— Глупости, — сказал я. — Она просто хотела показать мне французские гравюры.

2

На следующий день мне позвонил Герберт Маколей.

— Привет. Дороти Вайнент сказала, что вы в городе. Как насчет ланча?

— Сколько сейчас времени?

— Половина двенадцатого. Я вас разбудил?

— Да, — сказал я, но это даже хорошо. Что, если вы придете на ланч ко мне, а то я с похмелья и чувствую, что не в силах никуда выбраться… Отлично, скажем, в час дня.

Я выпил по одной с Норой перед тем, как она отправилась мыть голову, потом, после душа, выпил еще и к тому времени, когда телефон зазвонил снова, чувствовал себя значительно лучше.

— Мистер Маколей у вас? — спросил женский голос.

— Еще нет.

— Извините за беспокойство, вы не могли бы, когда он придет, попросить его позвонить в контору? Это очень важно.

Я пообещал выполнить просьбу.

Маколей появился десять минут спустя. Это был крупный, розовощекий, отлично сохранившийся малый примерно одного со мной возраста — сорока одного года, хотя выглядел он моложе. Адвокатом он был неплохим. Когда я жил в Нью-Йорке, мы не раз работали вместе, и всегда довольно успешно.

Мы обменялись рукопожатиями, похлопали друг друга по спине, он поинтересовался, как мои дела; я ответил: «Прекрасно», — и тогда я сказал, что его просили связаться с конторой.

Нахмурившись, адвокат пошел к телефону.

— Вайнент вернулся в город и хочет со мной встретиться, — сообщил он.

Я обернулся, держа в руке наполненные бокалы.

— Ну что же, ланч можно…

— Подождет, — сказал Маколей и взял у меня бокал.

— Он все такой же тронутый?

— Да, причем серьезно, — важно сказал Маколей. — Слышали, в двадцать девятом он почти год провел в санатории?

— Нет.

Адвокат кивнул, сел, поставил бокал на стол и слегка наклонился ко мне.

— Чарлз, что замышляет Мими?

— Мими? А, жена, его бывшая жена. Не знаю, А почему она должна что-то замышлять?

— Она всегда что-то замышляет, — сухо сказал Маколей и очень медленно добавил: — А я думал, вы в курсе.

— Слушайте, Мак, я уже шесть лет, с 1927-го, не работаю детективом.

Маколей уставился на меня с изумлением.

— Честно, — заверил я. — Через год после того, как я женился, мой тесть умер и оставил лесопилку, узкоколейную железную дорогу и еще кое-какое имущество, и я ушел из агентства, чтобы присматривать за всем этим хозяйством. Но в любом случае у меня нет ни малейшего желания работать для Мими Вайнент, или Йоргенсен, или как там ее еще зовут, мы никогда не испытывали друг к другу особой симпатии.

— О, я не думал, что вы… — Маколей оборвал фразу, сделав неопределенный жест, и поднял бокал. Глотнув, он продолжал: — Просто мне хотелось узнать, в чем дело. Три дня назад — во вторник — мне позвонила Мими, она пыталась разыскать Вайнента, а вчера вечером позвонила Дороти, сказала, что это вы посоветовали ей обратиться ко мне… Я-то думал, вы все еще работаете детективом, поэтому и решил узнать, что все это значит.

— А они вам не объяснили?

— Наверняка Вайнент им нужен в связи с какими-нибудь старыми делами. А это многое может означать.

— Подозрительный вы, адвокаты, народ, — заметил я. — Может, он нужен им из-за старых дел, может — по поводу денег. Отчего, собственно, вся суматоха? Он что, скрывается?

Маколей пожал плечами.

— Мне об этом известно столько же, сколько и вам. С Вайнентом я не виделся с октября. — Он сделал еще несколько глотков. — Вы долго пробудете в городе?

— До первых дней нового года, — ответил я и пошел к телефону, чтобы узнать здешнее меню.

3

В тот вечер мы с Норой сходили на премьеру «Медового месяца» в Малом театре, потом на званый ужин, который давала чета по фамилии то ли Фримэн, то ли Филдинг, то ли как-то еще, поэтому, когда на следующее утро Нора разбудила меня, чувствовал я себя скверно. Нора подала мне чашку кофе, газету и сказала:

— Прочти вот это.

Я терпеливо прочитал несколько абзацев, отшвырнул газету и отхлебнул кофе.

— Шутки шутками, — сказал я Норе, — но я бы с удовольствием променял все на свете интервью с мэром О’Брайеном на глоток виски да еще бы дал индейскую картинку в придачу…

— Глупый, ты не то читаешь. — Нора ткнула пальцем в статью. — Вот здесь.

СЕКРЕТАРША ИЗОБРЕТАТЕЛЯ УБИТА В КВАРТИРЕ

ОБНАРУЖЕН ИЗРЕШЕЧЕННЫЙ ПУЛЯМИ ТРУП ДЖУЛИИ ВУЛФ

ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ЕЕ РАБОТОДАТЕЛЯ КЛАЙДА ВАЙНЕНТА

Вчера, в конце дня, обнаружен изрешеченный пулями труп Джулии Вулф, тридцатидвухлетней секретарши Клайда Миллера Вайнента, известного изобретателя. Труп обнаружила в квартире погибшей (411, Восточная Пятьдесят четвертая улица) миссис Кристиан Йоргенсен, бывшая жена изобретателя, пришедшая туда и надежде узнать нынешний адрес Клайда Вайнента.

Миссис Йоргенсен, только в понедельник вернувшаяся после шестигодичного пребывания в Европе, рассказала полиции, что когда она позвонила в дверь, то услышала слабые стоны, о чем она сообщила лифтеру Мервину Холли, который вызвал Уолтера Мини, управляющего домом. Когда они вошли в квартиру, мисс Вулф лежала на полу в спальне. Не приходя в сознание, она умерла до прибытия полиции и медицинской помощи от ранений в грудную клетку, произведенных пулями 32-го калибра.

Герберт Маколей, адвокат Вайнента, сообщил полиции, что не виделся с изобретателем с октября. По его словам, К. Вайнент позвонил ему накануне и назначил встречу, на которую, однако, не пришел; о местопребывании своего клиента адвокату ничего не известно. Мисс Вулф, сказал Маколей, работала у изобретателя в течение последних восьми лет; адвокат заявил, что ничего не знает ни о семье погибшей, ни о ее личной жизни и не может пролить свет на личность убийцы.

Пулевые ранения не могли быть нанесены самой погибшей, поскольку….

Дальше следовал обычный отчет полицейского управления.

— Как ты думаешь, это он ее убил? — спросила Нора, когда я снова отложил газету.

— Вайнент? Я бы не удивился — он ведь сумасшедший.

— А ее ты знал?

— Да. Так как насчет глотка спиртного для поднятия настроения?

— И что она из себя представляла?

— Недурна, — сказал я. — Она была не уродина, очень чувственная, темпераментная и использовала эти качества, чтобы жить с Вайнентом.

— Она жила с ним?

— Да. Я хочу выпить, сделай, пожалуйста. То есть так было в те времена, когда я их знал.

— Может быть, сначала перекусишь? Она любила его, или это была так, деловая связь?

— Не знаю… Нет, дорогая, завтракать еще рано.

В приоткрытую Норой дверь проскочила собака и положила передние лапы на постель, а мордой ткнулась мне в лицо. Гладя ее по голове, я попытался вспомнить фразу по поводу женщин и собак, которую однажды сказал Вайнент. Я не мог вспомнить, что же это была за фраза; точно, что не цепочка ассоциаций типа «женщина — спаниель — грецкий орех — дерево», но что-то очень похожее.

Нора вошла с бокалами и очередным вопросом.

— А он что за человек?

— Высокий — выше шести футов, и один из самых худых людей, каких я когда-либо видел. Сейчас ему должно быть лет пятьдесят, но уже тогда он был почти седой. Нестриженый, нечесаный, рыжие усы с проседью и обкусанные ногти.

Я оттолкнул собаку, чтобы дотянуться до бокала.

— Да, звучит чудесно. И чем вы с ним занимались?

— Один малый по фамилии Келтермэн, который работал у Вайнента, обвинил его в краже то ли какой-то идеи, то ли изобретения. Он пытался припугнуть Вайнента, говорил, что если тот с ним не рассчитается, то он убьет его самого, взорвет его дом, украдет его детей, перережет горло его жене и сотворит бог знает что еще. Мы его так и не поймали, спугнули, наверное. Но тем не менее угрозы прекратились и ничего не произошло.

— А Вайнент на самом деле что-то украл? — спросила Нора.

— Т-сс, т-сс, т-сс, — сказал я. — Сейчас канун Рождества, и о своем ближнем надо думать хорошо.

4

Днем я пошел с Астой на прогулку; объяснил двум интересующимся, что она — шнауцер, а не помесь шотландского и ирландского терьеров; пропустил пару стаканчиков у «Джима»; заглянул к Ларри Кроули и притащил его с собой в «Нормандию». Нора готовила коктейли для Квинна, Марго Иннес, Дороти Вайнент и для мужчины, фамилии которого я не уловил.

Дороти сказала, что ей нужно со мной поговорить, и мы, прихватив бокалы, перешли в спальню.

Она приступила к делу без промедления.

— Ник, как вы думаете, это мой отец убил ее?

— Нет, — ответил я. — С чего это ему ее убивать?

— Ну, полиция… Слушайте, ведь она была его любовницей, правда?

Я кивнул.

— Тогда, когда я их знал.

Уставившись на свой бокал, Дороти сказала;

— Он мой отец, но я никогда его не любила. И маму никогда не любила. — Она подняла глаза на меня. — И Гилберта не люблю.

Гилберт был ее братом.

— Пусть тебя это не беспокоит. Многие люди не любят своих родственников.

— А вы, вы их любите?

— Своих родственников?

— Моих, — сердито насупилась Дороти. — Перестаньте разговаривать со мной так, будто мне все еще двенадцать лет.

— Дело не в этом, — сказал я. — Просто я пьян.

— Ладно. Ну так что?

Я покачал головой.

— Ты была прелестным ребенком, а все остальные меня просто не интересовали.

— А почему? — спросила Дороти с неподдельным интересом.

— Да по разным причинам. Твои…

В комнату заглянул Гаррисон Квинн и предложил:

— Ник, пошли играть в пинг-понг.

— Чуть позже.

— И красавицу с собой бери. — Он подмигнул Дороти, и исчез.

— Вы, наверное, не знакомы с Йоргенсеном? — спросила Дороти.

— Я знаю Нельса Йоргенсена.

— Везет же некоторым. Нет, этого зовут Кристиан. Уж такова мама: разводится с сумасшедшим и выходит замуж за жиголо. — В глазах у Дороти блеснули слезы. Подавив всхлип, она спросила голосом испуганного ребенка: — Ник, что мне делать?

Я положил руку ей на плечо и стал подбирать в уме слова утешения. Дороти плакала у меня на плече. Рядом с кроватью зазвонил телефон. Из соседней комнаты доносились звуки «Взойди и сверкай», которую передавали по радио. Мой бокал был уже пуст.

— Уйди от них, — сказал я.

Дороти снова всхлипнула.

— Но от себя-то не уйдешь.

— Может быть, только я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

— Не дразните меня, пожалуйста, — покорно попросила она.

Нора, пришедшая, чтобы ответить на звонок, вопросительно посмотрела на меня. Пока Дороти не видела, я состроил ей рожу.

Когда Нора сказала в трубку: «Алло», — девушка быстро отстранилась от меня и покраснела.

— Я… я извиняюсь, — пробормотала она смущенно, — я не…

Нора дружелюбно ей улыбнулась.

— Не дури, — сказал я.

Дороти достала носовой платочек и приложила к глазам.

— Да… — говорила Нора в трубку, — я посмотрю, здесь ли он. Кто, простите, его спрашивает? — Она прикрыла трубку рукой и сказала мне: — Какой-то Норман. Будешь с ним говорить?

— Не знаю, — буркнул я и взял трубку. — Алло.

Довольно неприятный голос сказал:

— Мистер Чарлз?.. Мистер Чарлз, я слышал, что некогда вы были связаны с Транс-Американским детективным агентством.

— Кто это?

— Меня зовут Альберт Норман, наверное, мое имя ничего вам не скажет, но мне бы хотелось сделать вам предложение. Я уверен, что вы…

— Какое предложение?

— Это не телефонный разговор, мистер Чарлз, но если бы вы смогли уделить мне полчаса, то обещаю…

— Простите, но я очень занят, — сказал я, — и вообще…

— Но, мистер Чарлз, это…

Вдруг в трубке послышался какой-то громкий звук, это мог быть выстрел, или грохот падающего предмета, или что-нибудь еще.

Я пару раз сказал: «Алло», — и, не получив ответа, повесил трубку.

Нора, поставив Дороти перед зеркалом, пыталась привести ее в порядок с помощью пудры и губной помады.

— Парень надул страховую компанию, — сказал я и пошел в гостиную, чтобы выпить.

Народу здесь прибавилось. Я всех приветствовал. Гаррисон Квинн оставил диван, на котором сидел с Марго Иннес, и возвестил:

— А теперь — пинг-понг.

Аста привстала и уткнулась мордой в мой живот. Я выключил радио и налил себе коктейль. Мужчина, имени которого я не уловил, говорил:

— Будет революция, и первым делом нас всех поставят к стенке.

Казалось, эта мысль приводит его в восторг.

Квинн подошел ко мне, чтобы еще раз наполнить свой бокал.

— Где это ты откопал эту маленькую блондинку? — спросил он, глянув на дверь спальни.

— Когда-то качал ее на колене.

— На каком? — хихикнул Квинн. — Можно его потрогать?

Из спальни вышли Нора и Дороти. Я увидел на радиоприемнике вечернюю газету и взял ее. Заголовки гласили:

ДЖУЛИЯ ВУЛФ БЫЛА ВЫМОГАТЕЛЬНИЦЕЙ;

АРТУР НАНХЕЙМ ОПОЗНАЕТ ТРУП;

ВАЙНЕНТ ДО СИХ ПОР НЕ ОБНАРУЖЕН

Тронув меня за локоть, Нора тихо сказала:

— Я предложила Дороти с нами поужинать. Будь с ней поласковее, она еще ребенок.

Самой Норе было двадцать шесть.

— Да что ты говоришь? — Я обернулся. На другом конце комнаты Дороти громко смеялась над каким-то рассказом Квинна. — Ну уж раз ты вмешиваешься в чужие дела, то не надейся, что я стану дуть тебе на ушибленное место.

— Не буду вмешиваться. Ты милый старый дуралей. Не надо сейчас это читать.

Нора забрала у меня газету и засунула ее за радиоприемник.

5

Ночью Нора никак не могла уснуть. Она читала мемуары Шаляпина, а когда я уже задремал, разбудила меня вопросом:

— Ты спишь?

Я сказал, что сплю.

Нора прикурила две сигареты, для меня и для себя.

— Тебе не кажется, что иногда ты бы мог просто так, ради интереса, заниматься расследованиями? Знаешь, когда случается что-нибудь особенное, вроде похищения сына Линдбер….

— Дорогая, — сказал я, — я думаю, что ее убил Вайнент, а полиция его поймает и без моей помощи. Но как бы там ни было, меня это совершенно не интересует.

— Я имела в виду не только это, а…

— А кроме того, у меня нет времени — я слишком занят тем, что слежу, как бы ты не растратила деньги, из-за которых я на тебе женился. — Я поцеловал Нору. — Как ты думаешь, может быть, глоток спиртного поможет тебе заснуть?

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда, может быть, мне поможет.

Когда я вернулся в постель с бокалом виски с содовой, Нора хмуро смотрела в одну точку.

— Дороти симпатичная, но глупая, — сказал я. — Не стоило бы ей быть дочерью Вайнента. Не поймешь — говорит ли она то, что думает, и что из того, что она себе навыдумывала, произошло на самом деле. Она мне нравится, но…

— А я не уверена, что она мне нравится, — задумчиво произнесла Нора. — Она всего-навсего маленький ублюдок, но если даже четверть из того, что она нам рассказала, — правда, то сейчас ей ох как не сладко.

— Я ничем не могу ей помочь.

— А она считает, что можешь.

— Ты тоже так считаешь, и это говорит лишь о том, что ты любого можешь склонить к своей точке зрения.

Нора вздохнула.

— Хотелось бы, чтобы ты был более трезвым, когда ругаешься. — Она наклонилась, чтобы отхлебнуть из моего бокала. — Если ты подаришь мне сейчас рождественский подарок, я подарю тебе свой.

Я покачал головой.

— За завтраком.

— Но ведь Рождество сейчас.

— За завтраком.

— Что бы ты ни подарил, надеюсь, мне твой подарок не понравится, — сказала Нора.

— Хочешь не хочешь, а взять придется; продавец в «Аквариуме» сказал, что ни за что не примет их обратно, потому что у них хвосты пообкусаны.

— Слушай, ведь если бы ты понял, что можешь хоть чем-то помочь Дороти, это не очень бы тебя обременило? Она так доверяет тебе, Ники.

— Грекам все доверяют.

— Ну, пожалуйста.

— У тебя есть страшный недостаток — привычка совать нос в дела, которые…

— Я хотела тебя спросить: жена Вайнента знала, что Вулф была его любовницей?

— Не знаю. Она ей не нравилась.

— А какая она из себя, его жена?

— Ну, не знаю… Женщина.

— Выглядит хорошо?

— Обычно очень.

— Старая?

— Сорок — сорок два. Нора, хватит об этом. Нет тебе нужды соваться в это дело. Оставь Вайнентам их проблемы.

Нора надулась.

— Может быть, мне поможет спиртное?

Я вылез из постели и сделал ей виски с содовой. Когда я принес бокал в спальню, зазвонил телефон. Я взглянул на свои часы, лежавшие на столе. Было около пяти.

— Алло… — сказала Нора в трубку. — Да, говорите. — Она скосила глаза на меня. Я отрицательно покачал головой. — Да… Ну конечно… Да, конечно.

Положив трубку, Нора усмехнулась.

— Ты прелесть, — проворчал я. — Что там еще?

— К нам идет Дороти. Кажется, пьяная.

— Замечательно. — Я взял свой купальный халат. — А то я уже боялся, что придется спать.

Нора нагнулась, чтобы найти тапочки.

— Не будь таким занудой. Ты можешь весь день спать. — Она отыскала тапочки и надела их. — Что, Дороти на самом деле так боится своей матери, как говорит?

— Наверное, если только она способна испытывать какие-либо чувства. Мими особа ядовитая.

Нора уставилась на меня своими черными глазами и спросила:

— Ты что-то скрываешь от меня?

— О, дорогая, — сказал я, — я не думал, что мне придется все тебе рассказать. На самом деле Дороти — моя дочь. Нора, я потерял тогда голову. Это было весной в Венеции, и была луна…

— Смешно. Не хочешь перекусить?

— Разве что за компанию. Ты чего хочешь?

— Сандвич с говяжьей отбивной, чтобы было много лука, и кофе.

Пока я звонил в ночной буфет, пришла Дороти. С некоторым усилием держась на ногах, она пробормотала:

— Ник, мне жутко неудобно, что я вас беспокою, но домой мне сегодня возвращаться нельзя. Я не могу. Боюсь. Не знаю, что со мной происходит. Не гоните меня, пожалуйста.

Дороти была сильно пьяна. Аста обнюхивала ее лодыжки.

— Т-сс, — сказал я. — Все нормально. Садись, скоро будет кофе. Где это ты так набралась?

Дороти села и тупо потрясла головой.

— Не знаю. Где я только сегодня не была после вас. Везде, кроме дома, потому что домой мне нельзя. Смотрите, что у меня есть. — Она встала и вынула из кармана пальто явно не новый автоматический пистолет. — Вот, смотрите. — Дороти принялась размахивать пистолетом, а Аста, радостно виляя хвостом, подпрыгивала, пытаясь достать до него.

Нора ахнула. У меня похолодел затылок. Я оттолкнул собаку и отобрал пистолет у Дороти.

— Это что еще за клоунада? Сядь.

Сунув пистолет в карман халата, я затолкал Дороти обратно в кресло.

— Ник, не сердитесь на меня, — захныкала девушка. — Можете оставить его себе. Не хочу неприятностей на свою голову.

— Где ты его взяла? — спросил я.

— В баре на Десятой авеню. За него я отдала одному человеку свой браслет с бриллиантами и изумрудами.

— А потом отыграла его в карты, — съехидничал я. — Браслет на тебе.

Дороти изумленно посмотрела на свой браслет.

— А я была уверена, что отдала его.

Я посмотрел на Нору и покачал головой.

— Не приставай к ней, Ник, — попросила она. — Дороти…

— Он не пристает ко мне, ей-богу, нет, — торопливо забормотала Дороти. — Он… он единственный человек в мире, к которому я могу обратиться.

Я вспомнил, что Нора так и не притронулась к своему бокалу, поэтому прошел в спальню и залпом опорожнил его. Когда я вернулся, Нора сидела на подлокотнике кресла Дороти и обнимала ее одной рукой. Девушка сопела.

— Дорогая, Ник не сердится, — говорила Нора. — Ты ему нравишься. — Она посмотрела на меня. — Ник, ведь ты не сердишься?

Нет, просто я волнуюсь. — Я сел на диван. — Дороти, где ты взяла пистолет?

— У одного человека, я же вам говорила.

— У какого человека?

— Я же говорила, у человека в баре.

— И отдала за него браслет.

— Я думала, что отдала, но смотрите — он все еще на мне.

— Это я уже заметил.

Нора погладила девушку по плечу.

— Ну, конечно, твой браслет у тебя.

Я сказал:

— Когда бой принесет кофе, я ему заплачу, чтобы он остался. Я не собираюсь оставаться один в компании двух…

Нора сердито посмотрела на меня и сказала Дороти:

— Не обращай на него внимания. Он сегодня весь вечер такой.

— Он думает, что я маленькая пьяная дура, — пробормотала Дороти.

Нора опять погладила ее по плечу.

— Зачем тебе понадобилось оружие? — спросил я.

Дороти села прямо и уставилась на меня пьяными, широко раскрытыми глазами.

— Для него, — зашептала она возбужденно, — если он станет приставать ко мне. Мне было страшно, потому что я была пьяная. Вот как было. Мне было очень страшно, поэтому я пришла к вам.

— Ты говоришь о своем отце? — спросила Нора, стараясь не выдать волнения.

— Мой отец Клайд Вайнент. А это отчим.

Дороти ткнулась в грудь Норы.

— О, — произнесла Нора тоном, полным сочувствия, — бедная девочка. — Она посмотрела на меня со значением.

— Давайте-ка выпьем, — предложил я.

— Я не буду, — сердито нахмурилась Нора. — Думаю, Дороти тоже не хочет.

— Дороти хочет, это поможет ей уснуть.

Я налил девушке ужасную дозу виски и смотрел, как она пьет. Расчет был верный — к тому времени, когда нам принесли, сандвичи и кофе, Дороти крепко спала.

— Теперь ты доволен? — спросила Нора.

— Теперь доволен. Уложим ее в постель, а потом поедим?

Я отнес Дороти в спальню и помог Норе раздеть ее.

Тело девушки было маленькое и красивое.

Мы занялись едой. Вытащив из кармана пистолет, я осмотрел его, В пистолете было два патрона: один — в патроннике, другой — в магазине.

— Что ты собираешься с ним делать? — спросила Нора.

— Ничего, если не выяснится, что именно из него была убита Джулия Вулф. Это тридцать второй калибр.

— Но Дороти сказала…

— Что выменяла его у какого-то человека на браслет. Это я слышал.

Нора наклонилась ко мне. Глаза у нее блестели и сделались почти черными.

— Думаешь, ей дал его отчим?

— Да, именно так я и думаю, — сказал я, но сказал это чересчур серьезным тоном.

— Гнида ты греческая, — обиделась Нора. — Ты ведь не знаешь, может быть, так и было. Ты же ей не веришь.

— Послушай, дорогая, завтра я куплю тебе целую кипу детективов, только сегодня не засоряй тайнами свою хорошенькую головку. Мы знаем от Дороти лишь то, что она боится идти домой из-за домогательств Йоргенсена.

— А как же ее мать?

— Это та еще семейка. Ты можешь…

Дороти, в ночной рубашке, слишком для нее длинной, нетвердо стоя в дверях, щурилась от света.

— Простите меня, — пробормотала она. — Я к вам ненадолго. Мне страшно одной.

— Конечно.

Девушка свернулась калачиком на диване рядом со мной, а Нора пошла поискать, чем ее укрыть.

6

На следующее утро, когда мы втроем сидели за завтраком, позвонили Йоргенсены. Нора отошла от телефона, пытаясь скрыть усмешку.

— Это твоя мама, — сказала она Дороти. — Я предложила ей подняться к нам.

— Черт, — ругнулась Дороти. — Не хотелось мне слышать ее звонков.

— Живем как в проходной комнате, — пожаловался я.

— На самом деле он так не думает, — сказала Нора и потрепала Дороти по плечу.

В дверь позвонили. Я пошел открывать.

Восемь лет не причинили облику Мими никакого ущерба; она выглядела лишь более зрелой и более эффектной. Мать была крупнее дочери, тоже блондинка, но более яркая. Улыбаясь, она протянула мне руку.

— Веселого Рождества. Ужасно здорово видеть тебя через столько лет. Это мой муж. Мистер Чарлз. Крис.

— Рад видеть тебя, Мими, — сказал я и пожал руку Йоргенсену.

Был он лет, наверное, на пять моложе жены, высокий, стройный, худощавый, смуглый, изысканно одетый, прилизанный, с гладкими волосами и навощенными усами.

— Здравствуйте, мистер Чарлз, — поклонился он. Акцент у него был тяжелый, тевтонский; рука — худая и жилистая.

Мы прошли в гостиную.

Лишь после официальных представлений Мими извинилась перед Норой за внезапное вторжение.

— Я хотела повидать вашего мужа, а кроме того, я знаю только один способ заполучить свое отродье — самой за ней прийти. — Она улыбнулась Дороти: — Давай-ка, милая, одевайся.

Сидя с полным ртом тостов, «милая» проворчала, что не понимает, почему должна проводить целый день, пусть даже и рождественский, у тети Алисы.

— Держу пари, что Гилберт не идет.

Мими заметила, что Аста — прекрасная собака, и спросила, нет ли у меня каких-нибудь сведений о том, где может пропадать ее бывший муж.

— Нет.

Мими продолжала играть с собакой.

— Он сумасшедший, самый настоящий сумасшедший, — взять и исчезнуть на такой срок. Неудивительно, что полиция сначала решила, что он каким-то образом причастен к убийству.

— А теперь полиция переменила свое мнение? — спросил я.

Мими посмотрела на меня.

— Ты не читал газет?

— Нет.

— Вулф убил гангстер по фамилии Морелли. Он был ее любовником.

— Его поймали?

— Еще нет, но это он ее убил. Я бы хотела разыскать Клайда. Маколей мне ничем помочь не может. Он говорит, что не знает, где Клайд, но это ведь смешно. Он адвокат Клайда, и я прекрасно знаю, что они контактируют. Как ты считаешь, Маколею можно доверять?

— Он адвокат Вайнента, — сказал я, — поэтому тебе нет никакого резона доверять ему.

— Я тоже так думаю. — Мими немного подвинулась на диване. — Садись, мне надо спросить тебя про миллион вещей.

— Как насчет того, чтобы сначала выпить?

— Можно, только не эгг-ног. А то от него я становлюсь желчной.

Когда я пришел из буфетной, Нора и Йоргенсен практиковались во французском, Дороти делала вид, что все еще занята завтраком, а Мими опять принялась играть с собакой. Я разнес бокалы и подсел к Мими.

— У тебя замечательная жена, — шепнула она.

— Мне нравится.

— Ник, скажи мне правду, как ты считаешь, Клайд действительно сумасшедший? То есть я хочу сказать, настолько сумасшедший, что надо что-то предпринимать?

— Откуда я знаю.

— Я волнуюсь из-за детей, — сказала Мими. — Сама я к нему претензий не имею, мне хватило того, что он заплатил мне после развода, но вот дети… Сейчас мы совсем без денег, и я беспокоюсь за детей. Если он сумасшедший, то как бы он не растратил все и не оставил их без единого цента. Как ты думаешь, что мне делать?

— Подумываешь о том, чтобы засадить его в психушку?

— Не-ет, — протянула Мими, — но мне хотелось бы поговорить с ним. — Она положила свою ладонь на мою руку. — Ты мог бы найти его.

Я покачал головой.

— Ник, ты не хочешь помочь мне? Ведь мы были друзьями. — Большие голубые глаза Мими смотрели кротко и трогательно.

Дороти с подозрением наблюдала за нами из-за стола.

— Мими, ради бога, — сказал я, — в Нью-Йорке тысячи, детективов. Найми кого-нибудь. Я этим больше не занимаюсь.

— Я знаю, но… Дорис этой ночью была сильно пьяна?

— Может быть, это я был пьяным, а она показалась мне нормальной.

— Уж не думаешь ли ты, что она — прелестное маленькое создание?

— Я всегда так считал.

Мгновение Мими раздумывала над моими словами, а потом сказала:

— Она всего-навсего ребенок, Ник.

— Ну так что же? — спросил я.

Мими улыбнулась.

— Дорис, не пора ли тебе одеваться?

Дороти сердито повторила, что не понимает, почему она должна проводить сегодняшний день у тети Алисы.

Йоргенсен повернулся, обращаясь к жене:

— Миссис Чарлз любезно предложила нам…

— Да, — вмешалась Нора, — почему бы вам не побыть у нас? К нам кое-кто придет. Может быть, очень весело и не будет, но… — фразу она закончила, покачав бокалом.

— Я бы с удовольствием, — медленно сказала Мими, — но, боюсь, как бы Алиса…

— Извинись перед ней по телефону, — предложил Йоргенсен.

— Давайте я, — сказала Дороти.

Мими кивнула.

— Будь с ней вежлива.

Дороти ушла в спальню. Казалось, все сразу повеселели. Нора, поймав мой взгляд, весело мне подмигнула, а я не мог ей ответить, потому что в этот момент на меня смотрела Мими.

— Ты на самом деле хочешь, чтобы мы остались? — спросила она.

— Конечно.

— Врешь, наверное. Уж не любил ли ты бедную Джулию?

— «Бедная Джулия», в твоих устах это звучит превосходно. Она всегда мне нравилась.

Мими снова положила ладонь на мою руку.

— Она разбила мою жизнь с Клайдом. Естественно, что тогда я ее ненавидела, но ведь это было давно. В пятницу, когда я пришла к ней, уже ничего против нее не имела. Ник, я увидела ее мертвой. Она не заслуживала смерти. Это ужасно. То, что я испытала, не имеет значения, это все в прошлом, а сейчас осталась только жалость. Именно это я имела в виду, когда сказала «бедная Джулия».

— Я не понимаю, что ты замышляешь, — сказал я. — Что все вы замышляете.

— Все вы… — повторила Мими. — Дорис…

Дороти вышла из спальни.

— Я все уладила. — Она поцеловала мать в губы и села с ней рядом.

Глядясь в зеркало — не испорчен ли рот? — Мими спросила:

— Она не обиделась?

— Нет, я все уладила. Что нужно сделать, чтобы дали выпить?

— Нужно подойти к столу, на котором стоят лед и бутылки, и налить, — сказал я.

— Ты слишком много пьешь, — заметила Мими.

— Я пью меньше, чем Ник. — Дороти подошла к столу.

— Ох уж эти дети! — покачала головой Мими. — Джулия Вулф тебе, наверное, очень нравилась?

— Ник, — позвала Дороти, — вам налить?

— Спасибо, — ответил я девушке, а потом сказал Мими: — Очень.

— Ты чертовски скрытный человек, — пожаловалась она. — Она нравилась тебе так же, как, например, я?

— Ты имеешь в виду те два дня, что мы убили вдвоем?

Мими разразилась искренним смехом.

— Достойный ответ, — сказала она и обратилась к Дороти, приближающейся к нам с бокалами: — Надо достать тебе костюм такого же голубого оттенка. Он тебе очень идет.

Взяв у Дороти один бокал, я сказал, что мне, наверное, пора идти одеваться.

7

Когда я вышел из ванной, Нора и Дороти были в спальне. Нора расчесывала волосы перед зеркалом, а Дороти, сидя на краю кровати, собиралась надеть чулок.

Нора послала мне в зеркале воздушный поцелуй. Выглядела она счастливой.

— Вы здорово любите Ника, правда, Нора? — спросила Дороти.

— Он старый греческий дуралей, но я к нему привыкла.

— Чарлз — не греческая фамилия.

— Чараламбидес, — пояснил я. — Когда мой старик перебрался в Штаты, парень, который регистрировал его на Эллис-Айленде, решил, что Чараламбидес — это слишком длинно, уж очень долго писать, и обстругал фамилию до Чарлза. Старику еще повезло, а то могли и Иксом назвать.

Дороти уставилась на меня.

— Никогда не поймешь, когда вы врете, а когда говорите правду. — Она принялась натягивать чулок, но остановилась. — Что от вас было нужно маме?

— Ничего. Хотела расколоть меня. Она хотела узнать, о чем ты рассказывала этой ночью.

— Так я и думала. И что вы ей сказали?

— А что я мог ей сказать? Ты же ничего не рассказала.

Дороти наморщила лобик, а потом сменила тему.

— А я и не знала, что у вас с мамой что-то было. Конечно, я была ребенком и, даже если бы заметила что-нибудь, все равно бы ничего не поняла, но я даже не знала, что вы друг с другом на ты.

Нора, улыбаясь, отвернулась от зеркала.

— Сейчас узнаем кое-что интересненькое. — Она махнула Дороти гребнем. — Продолжай, дорогая.

— Так вот, я не знала, — серьезно сказала Дороти.

Я спросил, вынимая булавки из свежевыстиранной рубашки:

— И что же ты знаешь теперь?

— Ничего, — тихо сказала Дороти и покраснела. — Но догадываюсь. — Она склонилась над своим чулком.

— Догадываешься, — рассердился я. — Ты дура и не умеешь не смущаться, когда на ум тебе приходят грязные мысли.

Дороти подняла голову и засмеялась, а потом спросила серьезно:

— Как вы думаете, я многое унаследовала от мамы?

— Я бы не удивился.

— Но все же, как вы думаете?

— Ты хочешь, чтобы я ответил нет. Нет.

— Вот с кем мне приходится жить, — весело вставила Нора. — И ничего с ним не поделаешь.

Одевшись первым, я вышел в гостиную. Мими сидела на коленях у Йоргенсена. Встав, она спросила:

— Что тебе подарили на Рождество?

— Нора подарила мне часы. — Я показал подарок.

Мими сказала, что часы прекрасные; они на самом деле были такими.

— А ты ей что подарил?

— Ожерелье.

— Можно? — спросил Йоргенсен, поднимаясь, чтобы смешать себе коктейль.

В дверь позвонили. Я впустил Квиннов, Марго Иннес и представил их Йоргенсенам. Вскоре Нора и Дорис, закончив свой туалет, вышли из спальни, и Квинн тут же прилип к Дорис. Ларри Кроули пришел с девушкой по имени Дэнис, а несколько минут спустя прибыла чета Иджев. Я запросто выиграл у Марго тридцать два доллара в трик-трак. Дэнис потребовалось пойти в спальню, чтобы ненадолго прилечь. Сразу после шести Алиса Квинн с помощью Марго оторвала своего мужа от Дороти и утащила его на какую-то встречу. Отбыли Иджи. Мими надела пальто и заставила одеться мужа и дочь.

— Очень приятный был вечер, — сказала она. — А, может быть, придете завтра к нам на ужин?

— Конечно, — согласилась Нора.

Мы пожали друг другу руки, обменялись любезностями, и Йоргенсены ушли. Нора, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной и произнесла:

— Господи, какой красивый мужчина.

8

Я пребывал в уверенности, что дела Вулф, Вайнента и четы Йоргенсен меня не интересуют и не касаются, однако, когда на следующее утро в четыре часа по дороге домой мы зашли к «Рубену» на чашку кофе, Нора, раскрыв газету, в колонке, посвященной всяким сплетням, прочла: «Ник Чарлз, бывший ас Транс-Американского детективного агентства, прибыл с побережья, чтобы расследовать тайну убийства Джулии Вулф», — а шесть часов спустя, когда Нора растолкала меня и я открыл глаза и сел в постели, в дверях спальни стоял человек с оружием в руке.

Мужчина был плотный, среднего роста, смуглый, моложавый, широкоплечий, с близко посаженными глазами. На нем было плотно облегающее пальто, темный костюм, черные ботинки и черный котелок; все это выглядело так, словно было куплено пятнадцать минут назад.

Оружие — тупорылый вороненый автоматический пистолет 38-го калибра — легко лежало у него в руке; ни в кого конкретно мужчина не целился.

— Ник, он вынудил меня впустить его, — говорила Нора, — он сказал, что…

— Что мне надо поговорить с вами, — перебил Нору человек с пистолетом. Голос у него был низкий и резкий.

К этому времени я очухался от сна. Глянул на Нору. Она была возбуждена, но, похоже, не испугалась; выглядела она так, будто наблюдала за лошадью, на которую поставила и которая идет ноздря в ноздрю с лидером.

Я сказал:

— Ну что же, говорите, только будьте любезны, уберите оружие. Моей жене все равно, а вот я беременный, и не хотелось бы, чтобы ребенок родился…

Мужчина улыбнулся, оттопырив нижнюю губу.

— Можете не объяснять мне, что вы парень крутой. Я о вас слышал. — Он убрал пистолет в карман пальто. — Я — Шеп Морелли.

— А я о вас ничего не слышал, — сказал я.

Он шагнул в комнату и замотал головой, приговаривая:

— Это не я пришил Джулию. Это не я…

— Может быть, и не вы, только новость эта не по адресу. Меня это не интересует.

— Я не встречался с ней уже три месяца, — продолжал Морелли. — Мы расстались.

— Расскажите об этом полиции.

— У меня не было причин желать ей зла; со мной она всегда была откровенной.

— Все это прекрасно, — заметил я, — только вы принесли свою рыбу не на тот рынок.

— Послушайте, — он сделал один шаг к кровати, — Стадси Барк сказал, что вы парень что надо. Поэтому я и пришел. Сделайте…

— Как Стадси? — удивился я. — Я не видел его уже лет десять с тех пор, как его посадили.

— У него все в порядке. Он хотел вас повидать. Он держит заведение на Западной Пятьдесят девятой улице — «Пигайрон Клаб». Послушайте, что готовит мне полиция? Они думают, что это моих рук дело? Или им все равно, лишь бы навесить на меня что-нибудь?

Я покачал головой.

— Я сказал бы, если бы знал. Не верьте газетным сплетням — я действительно не веду это дело. Спросите у полиции.

— Это было бы здорово, — Морелли снова улыбнулся одной нижней губой. — Это была бы самая сильная шутка из всех, которые я проделывал. Я, из-за которого один полицейский капитан провел три недели в госпитале только потому, что мы слегка поспорили. Вот бы ребята обрадовались, если бы я пришел к ним со своими вопросами! Аж до кончиков своих дубинок обрадовались бы. — Он выставил руку ладонью вверх. — Я пришел к вам по-честному. Стадси сказал, что вы парень честный, так будьте же таким.

— Я честен и откровенен, — сказал я. — Если бы я что-нибудь знал, то…

В наружную дверь трижды отрывисто постучали костяшками пальцев. Стук не успел еще затихнуть, как в руке Морелли оказался пистолет. Его глаза рыскали, казалось, во всех направлениях сразу. Словно из глубокого колодца, донеслось его металлическое рычание:

— Что это?

— Не знаю. — Я приподнялся и кивнул на пистолет в руке Морелли: — Теперь вы здесь хозяин.

Пистолет был направлен точно мне в грудь. В ушах у меня отдавался собственный пульс, губы пересохли.

— Пожарной лестницы здесь нет, — сказал я и протянул левую руку к Норе, сидевшей на другом краю кровати.

Стук в дверь повторился, и низкий голос произнес: «Откройте. Полиция».

Нижняя губа Морелли поползла вверх, зрачки сузились.

— Ах сукин ты сын, — медленно, будто жалея меня, процедил он.

Снаружи в замок вставили ключ.

Левой рукой я толкнул Нору, свалив ее на пол по другую сторону кровати. Подушка, которую я правой рукой швырнул в Морелли, казалась невесомой, она проплыла по воздуху медленно, как листок папиросной бумаги. Ни один звук в мире ни до, ни после того не казался мне таким оглушительным, как звук выстрела Морелли. Когда я падал на пол, что-то ткнуло меня в левый бок. Я ухватил лодыжку Морелли и дернул на себя, валя его с ног; он молотил меня по спине пистолетом до тех пор, пока я не высвободил руки и не начал бить его, пытаясь попасть в нижнюю часть туловища.

Нас растащили вошедшие люди.

Минут пять потребовалось, чтобы привести в сознание Нору.

Она села, держась за щеку, и пошарила взглядом по комнате, пока не увидела Морелли, стоящего, с наручниками на руках, между двумя полицейскими. Лицо Морелли было слегка подпорчено — полицейские неплохо над ним поработали. Нора свирепо посмотрела на меня.

— Дурак чертов, зачем ты меня оглушил? Я знала, что ты его возьмешь, и хотела посмотреть.

Один из полицейских захохотал.

— Господи, — сказал он восхищенно, — вот это баба.

Нора улыбнулась ему и поднялась с пола. Разглядев меня, она перестала улыбаться.

— Ник, ты…

Я сказал, что вряд ли это что-нибудь серьезное, и откинул левую полу пижамной куртки. Пуля Морелли оставила у меня под левым соском царапину длиной дюйма четыре. Царапина была неглубокая, но сильно кровоточила.

— Крупно тебе повезло, — заметил Морелли. — Пара дюймов выше, и результат был бы другой.

Тот полицейский, что восхищался Норой, — крупный рыжеватый мужчина лет сорока восьми — пятидесяти, в сером, не очень хорошо сидевшем костюме, — хлопнул Морелли по губам.

Кейсер, управляющий «Нормандии» — я сгоряча не заметил его, — сказал, что вызовет доктора, и пошел к телефону. Нора побежала в ванную за полотенцем.

Приложив полотенце к ране, я лег.

— Все в порядке. До прихода доктора можно не беспокоиться. Как случилось, что вы с людьми оказались здесь?

Полицейский, отвесивший Морелли оплеуху, пояснил:

— У нас были основания считать, что члены семьи Вайнента будут встречаться здесь с его адвокатом, поэтому мы решили, что будем приглядывать за этим местом на тот случай, если Вайнент вдруг объявится. А сегодня утром парень из гостиницы, который и был нашим временным наблюдателем, позвонил нам и сообщил, что вот этот птенчик залетел сюда; мы прихватили мистера Кейсера и поднялись, к счастью для вас.

— Да, к великому счастью, а то, глядишь, я бы пулю не схлопотал.

Полицейский пристально и с подозрением посмотрел на меня. Глаза у него были светло-серые и какие-то водянистые.

— Этот птенчик, он что, ваш друг?

— Впервые его вижу.

— А чего он от вас хотел?

— Он хотел сообщить мне, что не убивал Вулф.

— А вам это зачем?

— Незачем.

— А почему тогда он пришел именно к вам?

— Не знаю. Спросите у него.

— Я спрашиваю вас.

— Спрашивайте на здоровье.

— Тогда я задам другой вопрос: вы собираетесь возбуждать дело из-за того, что он стрелял в вас?

— Пока не могу сказать. Может быть, это произошло случайно.

— Ладно. Времени у нас много. Похоже, нам придется задать вам гораздо больше вопросов, чем вы предполагаете. — Полицейский повернулся к одному из своих четырех спутников. — Будем обыскивать номер.

— Без ордера — нет.

— Это вы так считаете. Энди, иди сюда. — Они начали обыск.

Вошел доктор — жалкий бесцветный человечек, страдающий насморком, покудахтал и посопел над моей царапиной, остановил кровотечение, наложил повязку и заявил, что если я пару дней полежу, то можно нисколько не беспокоиться. Его никто ни о чем не спросил. Осмотреть Морелли полицейские ему не позволили, и он ушел. Такой же бесцветный и сморкающийся.

Из гостиной вернулся крупный рыжеватый полицейский; одну руку он держал за спиной. Дождавшись, когда уйдет доктор, он спросил:

— У вас есть разрешение на хранение оружия?

— Нет.

— Тогда откуда у вас вот это? — Полицейский вынул из-за спины пистолет, который я отобрал у Дороти Вайнент.

Я не нашелся, что ответить.

— Вы слышали о законе Салливана?

— Да.

— Значит, вы понимаете, в каком положении находитесь. Это ваше оружие?

— Нет.

— Чье?

— Попробую вспомнить.

Полицейский сунул пистолет в карман и сел на стул рядом с кроватью.

— Послушайте, мистер Чарлз, — сказал он. — Мне кажется, мы оба поступаем неправильно. Я не хочу обходиться с вами круто, а вы, думаю, не хотите отвечать мне тем же. Из-за этой дырки в боку вы чувствуете себя не очень хорошо, поэтому я не буду вас беспокоить, пока вы немного не отдохнете. А потом мы сможем поговорить как следует.

— Спасибо, — сказал я совершенно искренне. — Мы сообразим чего-нибудь выпить.

— Конечно, — сказала Нора и встала с краешка кровати.

Крупный рыжеватый полицейский следил за ней взглядом до тех пор, пока она не вышла из комнаты. Потом он покачал головой и сказал торжественно:

— Ей-богу, сэр, вы — счастливый человек. — Он неожиданно протянул руку. — Меня зовут Гилд, Джон Гилд.

— Как меня зовут, вы знаете.

Мы пожали друг другу руки.

Нора вернулась с подносом, на котором стояли бутылка виски, сифон и несколько бокалов. Один бокал Нора хотела предложить Морелли, но Гилд остановил ее:

— Это очень любезно с вашей стороны, миссис Чарлз, но закон запрещает давать — арестованному спиртное или лекарства без указания врача. — Он посмотрел на меня. — Верно?

Я подтвердил. Все остальные выпили.

Гилд поставил пустой бокал и встал.

— Этот пистолет мне придется забрать с собой, но вы ни о чем не беспокойтесь. Когда вам станет лучше, у нас будет много времени, чтобы обо всем поговорить. — Он склонился над рукой Норы. Надеюсь, вы забудете то, что я сказал, я думал…

Нора умела обаятельно улыбаться. Гилду она подарила одну из своих самых обаятельнейших улыбок.

— Забуду? Мне это понравилось.

Она вышла проводить полицейских и арестованного. Кейсер ушел несколькими минутами раньше.

— Он милый, — сказала Нора, когда вернулась. — Очень больно?

— Нет, ерунда. Как насчет того, чтобы еще выпить?

Она налила мне.

— Я бы на твоем месте сегодня не пила слишком много.

— Не буду, — пообещал я. — На завтрак я мог бы прикончить нескольких копченых рыбин. А теперь, когда с нашими тревогами, похоже, на время покончено, можно попросить, чтобы сюда привели нашего сторожевого пса. И скажи телефонисту, что, если будут звонить, пусть не соединяет, скорее всего, это будут репортеры.

— Что ты собираешься говорить полиции о пистолете Дороти? Ведь хоть что-то сказать придется.

— Не знаю еще.

— Ник, скажи честно: я очень глупая?

Я покачал головой.

— Глупая, но в меру.

— Гнида ты греческая, — улыбнувшись, сказала Нора и пошла к телефону.

9

— Ты просто пускаешь пыль в глаза, вот и все, — говорила Нора. — А чего ради? Я и так знаю, что пуля тебя не берет. Мне это доказывать не надо.

— Это не помешает мне выпить.

— Но это не помешает тебе хотя бы один день полежать в постели. Доктор сказал….

— Если бы твой доктор чего понимал, то позаботился бы о своем насморке. — Я сел и опустил на пол ноги. Аста пощекотала их языком.

Нора принесла мне халат и тапочки.

— Ну ладно, несносный мальчишка, вставай и залей кровью ковер.

Я осторожно встал и обнаружил, что левой рукой действую нормально, вот только от передних лап Асты нужно было держаться подальше.

— Ну сама рассуди, — сказал я. — Я не хотел и сейчас не хочу вмешиваться в дела этих людей; можно подумать, мне много от этого проку, но ведь отбрехаться просто так я теперь тоже не смогу. Надо во всем разобраться.

— Давай уедем, — предложила Нора. — Поедем на недельку или две на Бермуды или на Гавайи или вернемся на побережье.

— Сначала надо рассказать полиции какую-нибудь историю про этот пистолет. Представь, окажется, что именно из него убили Вулф? Если они это еще не выяснили, то наверняка как раз сейчас выясняют.

— Ты на самом деле думаешь, что это тот самый пистолет?

— Предполагаю. Сегодня вечером пойдем к ним ужинать и…

— Ничего подобного. Ты что, совсем спятил? Если ты хочешь с кем-нибудь увидеться, пусть приходят сюда.

— Это не одно и то же. — Я обнял Нору. — Не тревожься ты из-за этой царапины. Со мной все в порядке.

— Ты рисуешься, — сказала Нора. — Хочешь показать всем, что ты герой, которого и пуля не остановит.

— Не упрямствуй.

— Буду упрямствовать. Мне не нужно, чтобы ты…

Я прикрыл ей рот ладонью.

— Мне надо встретиться с обоими Йоргенсенами в домашней обстановке, надо встретиться с Маколеем и надо встретиться со Стадси Берком. Уж очень сильно меня втянули в это дело. Я должен во всем разобраться.

— Ты просто упрямый осел, — вздохнула Нора. — Ладно, сейчас только пять часов. Полежи пока.

Я удобно устроился на диване в гостиной. Снизу нам принесли дневные газеты. Как выяснилось, Морелли стрелял в меня (дважды, по сообщению одной газеты, и трижды, по сообщению другой), когда я пытался арестовать его за убийство Джулии Вулф; сам я находился при смерти, поэтому не то что увидеться со мной, а даже в больницу меня отвезти нельзя. В газетах было несколько фотографий Морелли и одна моя, сделанная в возрасте тридцати лет; я был в милой смешной шляпе, как я вспомнил, это было как раз в то время, когда я расследовал взрыв на Уолл-стрит. Большинство остальных материалов об убийстве Джулии Вулф оставались весьма туманными. Мы как раз были заняты их чтением, когда прибыл наш постоянный маленький посетитель Дороти Вайнент.

Голос ее был слышен от самой двери, которую открыла Нора.

— Они отказались сообщить обо мне, поэтому я прокралась втихаря. Не прогоняйте меня, пожалуйста. Я могу помочь ухаживать за Ником. Я буду что-нибудь делать. Нора, ну пожалуйста.

Нора раздумывала секунду, потом сказала:

— Входи.

Дороти вошла и уставилась на меня.

— А… а в газетах написано, что вы…

— Я похож на умирающего? Что с тобой опять приключилось?

Нижняя губа у нее была рассечена и распухла, на одной скуле — синяк, на другой — две царапины от ногтей, глаза красные, веки опухшие.

— Меня мама избила, — сказала Дороти. — Посмотрите. — Она скинула пальто на пол, расстегнула платье, оторвав пуговицу, высвободила руку из рукава и скинула платье, чтобы показать спину. Вся рука была в синяках, а спина крест-накрест исполосована длинными красными рубцами. Девушка заплакала. — Видите?

Нора обняла ее одной рукой.

— Бедный ребенок.

— За что она тебя так? — спросил я.

Дороти отвернулась от Норы и опустилась на колени рядом с моим диваном. Аста подошла и обнюхала ее лодыжки.

— Она думала, что я приходила к вам, чтобы выспросить про отца и Джулию Вулф. — Ее слова прерывались рыданиями. — Поэтому она и приходила сюда… чтобы разузнать… а вы убедили ее, что я приходила не для этого. Вы… вы дали ей понять, что все случившееся вас нисколько не интересует… так же, как дали понять это мне… и все было нормально, пока она не увидела сегодняшние дневные газеты. Тогда она поняла… она поняла, что когда вы говорили, что не собираетесь ничего предпринимать, то лгали. Она избила меня, требуя признаться, что я вам рассказала.

— Что ты ей сказала?

— А что я могла ей сказать? Я… я не могла рассказать ей про Криса. Я ни о чем не могла ей рассказать.

— Он был при этом?

— Да.

— И он позволил избить тебя?

— А он… он никогда не пытался остановить ее.

Я обратился к Норе:

— Ради бога, давай выпьем.

— Конечно, — сказала Нора, подняла пальто Дороти, повесила его на спинку стула и вышла в буфетную.

— Ник, пожалуйста, позвольте мне остаться у вас, — простонала Дороти. — Я не причиню вам хлопот, честно, вы же сами сказали, что мне надо уйти от них. Вы же знаете, что мне некуда больше пойти. Ну, пожалуйста.

— Успокойся. Этот вопрос так сразу не решишь. Ты ведь знаешь, что я, как и ты, страшно боюсь Мими. Как она считает, что ты могла мне рассказать?

— Она, должно быть, что-то знает… что-то об убийстве и думает, что и я это знаю… но я ничего не знаю, Ник. Клянусь богом, не знаю.

— Да, это здорово все проясняет, — ухмыльнулся я. — Но послушай-ка, сестренка, есть же вещи, которые ты должна знать, давай с них и начнем. Давай-ка с самого начала и начистоту, иначе я не играю.

Дороти сделала движение, будто хотела перекреститься.

— Клянусь, что буду начистоту.

— Вот и отлично. А теперь давай выпьем. — Мы взяли у Норы по бокалу. — Ты сказала ей, что навсегда уходишь?

— Нет, я ничего не сказала. Может быть, она даже еще не знает, что меня нет в моей комнате.

— Это облегчает дело.

— Вы не будете заставлять меня вернуться? — снова заплакала Дороти.

— Ник, ребенку нельзя оставаться там, где его избивают подобным образом, — сказала Нора.

— Тсс-с, — произнес я. Не знаю. Просто я подумал, что если мы пойдем туда на ужин, то, может быть, будет лучше, если Мими не будет знать…

Дороти уставилась на меня глазами, полными ужаса, а Нора заявила:

— Не думай, что я пойду туда.

Тут быстро заговорила Дороти:

— Но мама не ждет вас. Я даже не знаю, будет ли она дома. Газеты сообщили, что вы при смерти. Она не думает, что вы придете.

— Тем лучше, — заметил я. — Преподнесем им сюрприз.

Дороти близко придвинула ко мне свое побледневшее лицо, в возбуждении плеснув мне на рукав коктейль.

— Не ходите. Сейчас вам нельзя идти к ним. Послушайтесь меня. Послушайтесь Нору. Вам нельзя идти. — Она повернула бледное лицо к Норе. — Разве ему можно? Скажите, что нельзя.

Не спуская с меня своих темных глаз, Нора сказала:

— Подожди, Дороти. Ему надо решить, что лучше. Так что же, Ник?

Я состроил ей рожу.

— Я только прощупывал почву. Если ты скажешь, чтобы Дороти оставалась здесь, она останется. Спать она может с Астой. А с остальным я сам разберусь. Я еще не решил, что буду делать, потому что не знаю, что сделают со мной. Я сам должен во всем разобраться.

— Мы не будем вам мешать, — сказала Дороти. — Правда, Нора?

Нора продолжала молча смотреть на меня.

Я спросил у Дороти:

— Где ты взяла пистолет? Только теперь без сказок.

Она поджала нижнюю губу, зарделась и кашлянула.

— Осторожнее, — предупредил я. — Если это опять будет пустая болтовня, я позвоню Мими и скажу, чтобы она за тобой приехала.

— Дай ей чуть-чуть подумать, — попросила Нора.

Дороти еще раз кашлянула.

— Можно… а можно я расскажу вам кое-что, что случилось со мной, когда я была совсем маленькая?

— Это имеет какое-нибудь отношение к пистолету?

— Не совсем, но тогда будет понятно, почему…

— Не сейчас. Как-нибудь потом. Где ты взяла пистолет?

— Я хочу, чтобы вы все-таки мне разрешили. — Она опустила голову.

— Где ты взяла пистолет?

Ответ был едва слышен:

— У одного человека в баре.

— Я был уверен, что мы наконец узнаем правду, — сказал я. Нора нахмурилась и покачала головой. — Ну хорошо, пусть будет так. В каком баре?

Дороти подняла голову.

— Не знаю. Наверное, на Десятой авеню. Мистер Квинн, ваш друг, должен знать. Это он привел меня туда.

— В тот вечер ты его встретила после того, как ушла от нас?

— Да.

— Случайно, я полагаю.

Дороти укоризненно посмотрела на меня.

— Я стараюсь говорить правду, Ник. Я пообещала встретиться с ним в заведении под названием «Пальма Клаб». Он записал мне адрес. После того, как я попрощалась с вами, мы там встретились, потом побывали во многих заведениях, а закончили тем баром, где я достала пистолет. Это очень хулиганский бар. Если мне не верите, можете спросить у мистера Квинна.

— Пистолет тебе достал Квинн?

— Нет, он к тому времени уже отрубился и заснул за столом. Я его там и оставила. Мне сказали, что потом его отвезли домой.

— А пистолет?

— Я как раз и собираюсь рассказать про него. — Дороти начала краснеть. — Мистер Квинн сказал, что в этом баре — бандитский притон. Вот поэтому я и попросила сводить меня туда. Когда Квинн заснул, я заговорила с одним мужчиной страшно бандитского вида. Он меня очаровал. И все это время я не хотела ехать домой, а хотела вернуться сюда, но не знала, позволите вы мне или нет. — Лицо у Дороти стало совсем пунцовым, она комкала слова в замешательстве. — Я решила, что может быть… если я… если вы поймете, что я в трудном положении… и тогда бы я не выглядела такой идиоткой. В общем, я спросила этого гангстера, или кто он там был, не продаст ли он мне пистолет или, может быть, подскажет, где его можно купить. Сначала он решил, что я шучу, и рассмеялся, но я сказала, что это серьезно, а он все скалился, но сказал, что сходит посмотрит; он вернулся и сказал, что да, он может достать мне пистолет, и спросил, сколько я за него заплачу. Денег у меня было немного, но я предложила ему свой браслет, но он, наверное, ему не понравился, потому что он сказал, что нужны деньги, и я отдала все, что у меня с собой было — двенадцать долларов, оставила только доллар на такси; он дал мне пистолет, а я пришла к вам и придумала, что боюсь возвращаться домой из-за Криса. — Говорила Дороти так быстро, что слова сливались, а в конце она вздохнула, будто обрадовавшись тому, что закончила.

— Значит, Крис не приставал к тебе?

Дороти закусила губу.

— Да, то есть нет… не сильно. — Она положила обе ладони на мою руку, ее лицо почти коснулось моего. — Поверьте мне. Если бы всего этого не было на самом деле, я не смогла бы такого рассказать, не смогла бы предстать перед вами такой лживой дурой.

— Пожалуй, верить тебе нельзя. Двенадцать монет — это слишком дешево. Ну ладно, давай-ка на минуточку от этого отвлечемся. Ты знала, что в тот день Мими собиралась пойти к Джулии Вулф?

— Нет. Тогда я еще даже не знала, что она собирается разыскивать отца. В тот день они не говорили, куда идут.

— Они?

— Да, Крис и мама ушли вместе.

— Во сколько, это было?

Дороти наморщила лобик.

— Должно быть, около трех; по крайней мере, после сорока минут третьего. Я помню, опаздывала на свидание с Элси Хэмилтоном, потому что пробегала по магазинам, и как раз торопилась.

— Вернулись они вместе?

— Не знаю. Когда я пришла, они уже были дома.

— Во сколько это было?

— Чуть позже шести. Ник, вы же не думаете, что они… О, я вспомнила, что сказала мама, когда одевалась. Не знаю, что говорил Крис, но мама сказала таким тоном, будто королева Франции, с ней иногда такое бывает: «Если я спрошу, то мне она скажет». Больше я ничего не слышала. Это вам что-нибудь говорит?

— Когда ты пришла домой, что она сказала тебе об убийстве?

— О, только, как она обнаружила Джулию и как это было страшно, и про полицию… вот и все.

— Она выглядела очень подавленной?

Дороти отрицательно покачала головой.

— Нет, просто возбужденной. Вы ведь ее знаете. — Пристально поглядев на меня, Дороти тихо спросила: — Вам не кажется, что у нее были причины сделать это?

— А ты как думаешь?

— Ничего я не думаю. Я думала только про отца. — Несколько мгновений спустя она серьезным тоном добавила: — Если он мог убить, то это из-за того, что он ненормальный. А мама способна убить только потому, что ей так будет нужно.

— Убить не мог ни один из них, — напомнил я. — Полиция, похоже, остановила свой выбор на Морелли. Зачем мать разыскивала твоего отца?

— Из-за денег. Мы разорились: Крис все растратил. — Уголки губ Дороти опустились. — Я думала, что мы обеспеченная семья, но Крис потратил большую часть денег. Мама боится, что если она не раздобудет хоть сколько-нибудь еще, он ее бросит.

— Откуда ты это знаешь?

— Я Слышала их разговор.

— Думаешь, он на самом деле может ее бросить?

Дороти уверенно кивнула.

— Если она не достанет денег.

Я посмотрел на часы и сказал:

— Об остальном поговорим, когда мы вернемся. Ты, если хочешь, можешь оставаться на ночь. Устраивайся как дома и позвони в ресторан, чтобы тебе принесли ужин. Самой, наверное, лучше не выходить.

Дороти посмотрела на меня несчастными глазами, но промолчала.

Нора потрепала ее по плечу.

— Дороти, я не знаю, что он задумал, но раз он говорит, что мы должны пойти на ужин, значит, мы должны пойти. Он бы не…

Дороти улыбнулась и вскочила с пола.

— Я верю вам. Я больше не буду глупенькой.

Я позвонил портье и попросил прислать нам нашу корреспонденцию. В ней была пара писем Норе, одно мне, несколько запоздалых рождественских поздравлений (одно из них, от Ларри Кроули, представляло собой экземпляр голубенькой брошюрки Хэлдемэна-Джулиуса под номером 1534: имя Ларри, обрамленное венком из остролиста, и надпись «Веселого Рождества» были напечатаны красной краской сразу под заглавием — «Как провести анализ мочи в домашних условиях»), несколько записок о телефонных звонках и телеграмма из Филадельфии:

НИКУ ЧАРЛЗУ

НОРМАДИЯ НЬЮ-ЙОРК

СВЯЖИТЕСЬ С ГЕРБЕРТОМ МАКОЛЕЕМ ОБСУДИТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ РАССЛЕДОВАНИЯ ВАМИ УБИЙСТВА ДЖУЛИИ ВУЛФ ТЧК ИСЧЕРПЫВАЮЩИЕ ИНСТРУКЦИИ ЕМУ ДАНЫ ТЧК

НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ

КЛАЙД МИЛЛЕР ВАЙНЕНТ

Телеграмму вместе с запиской о том, что она только что мною получена, я вложил в конверт и послал его с курьером в отделение полиции, в отдел расследования убийств.

10

В такси Нора спросила:

— Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь?

— Уверен.

— И это не будет тебе тяжело?

— Я в порядке. Что ты думаешь по поводу, рассказа девчонки?

Нора поколебалась.

— Ведь ты ей не веришь?

— Боже упаси. По крайней мере, пока не проверю сам.

— Ты в таких вещах лучше разбираешься, — сказала Нора, — но мне кажется, что она старалась не врать.

— Уж больно много причудливых историй придумано людьми, которые стараются не врать. Если нет привычки, то даже один раз трудно сказать правду.

— Держу пари, — сказала Нора, — что вы, мистер Чарлз, обладаете обширнейшими познаниями человеческой натуры. Ведь я права? Вам надо как-нибудь поведать о своем опыте детектива.

— Купить пистолет за двенадцать монет в баре? — сказал я. — Ладно, допустим, но…

Два квартала мы ехали молча, потом Нора спросила:

— Что же с ней происходит на самом деле?

— Ее старик сумасшедший, и ей кажется, что она тоже такая.

— А ты откуда знаешь?

— Ты меня спросила, я ответил.

— То есть ты хочешь сказать, что так думаешь?

— Я хочу сказать, что ее это гнетет; я не знаю, действительно ли Вайнент чокнутый, а если чокнутый, то насколько эту чокнутость унаследовала Дороти, если она вообще ее унаследовала, но вот ей кажется, что и то и другое верно, вот она и куролесит.

Когда мы остановились перед «Кортлендом», Нора сказала:

— Ник, это ужасно. Кто-то должен…

Я ответил, что не знаю, может быть, Дороти и сказала правду, но это так же вероятно, как то, что сейчас она не шьет платьице для Асты.

Мы сообщили Йоргенсенам о своем приходе и после некоторой заминки были приглашены подняться. Мими встретила нас в коридоре, сразу у лифта, встретила с распростертыми объятиями и потоком слов:

— Ох уж эти несносные газеты. Своим враньем о том, что ты на грани смерти, они меня до бешенства довели. Я звонила два раза, но меня не соединяли и даже не сказали, в каком ты состоянии. — Она держала меня за обе руки. Ник, я так рада, что все это оказалось ерундой, пусть даже нам придется ужинать сегодня чем бог послал. Я вас, естественно, не ждала, но… А ты бледный. Тебя на самом деле ранили?

— Не совсем, — сказал я. — Пуля меня слегка царапнула.

— И несмотря на это, ты пришел на ужин! Это очень похвально, но, боюсь, глупо. — Мими повернулась к Норе. — Вы уверены, что разумно было позволять ему…

— Не уверена, — сказала Нора, — но он сам захотел пойти.

— Мужчины все такие идиоты, — заметила Мими. Она обняла меня одной рукой. — Они или из мухи слона делают, или пренебрегают такими вещами… Ну вот, проходите! Разреши, я помогу тебе.

— Все не так уж и плохо, — заверил я, но Мими настояла на том, чтобы проводить меня до кресла и обложить полудюжиной подушек.

Вошел Йоргенсен, пожал мне руку и сказал, что рад видеть меня более живым, чем о том писали газеты. Он поцеловал руку Норе.

— Если вы позволите, то через минуту я приготовлю коктейль. — Он вышел.

— Я не знаю, где Дори, — сказала Мими. — Наверное, тоску где-нибудь разгоняет. У вас ведь нет детей?

— Нет, — сказала Нора.

— По ним сильно скучаешь, хотя иногда они и доставляют большие неприятности, — вздохнула Мими. — Наверное, я недостаточно строга. Когда мне приходится ругать Дори, она, похоже, считает меня совершенным чудовищем. — Ее лицо просветлело. — А вот еще один мой малыш. Гилберт, ты помнишь мистера Чарлза? Это мистер Чарлз.

Гилберт Вайнент был на два года младше сестры, неуклюжий, бледный, светловолосый парень с маленьким подбородком под не очень выразительным ртом. Огромные, замечательно ясные голубые глаза и длинные ресницы придавали его облику что-то женственное. Я надеялся, что он перестал, как в детстве, хныкать из-за любого пустяка.

Йоргенсен принес коктейли, и Мими потребовала, чтобы я рассказал, как в меня стреляли. Я рассказал об этом происшествии как о чем-то совершенно незначительном.

— Но почему он к тебе явился? — спросила Мими.

— Бог его знает. Я не знаю. Полиция тоже не знает.

— Я где-то читал, — сказал Гилберт, — что если закоренелому преступнику вменяют в вину то, чего он не совершал, то он принимает это гораздо ближе к сердцу, чем обычный человек. Как вы думаете, мистер Чарлз, это правда?

— Вполне возможно.

— За исключением тех случаев, — добавил Гилберт, — если это какое-нибудь крупное дело, ну, знаете, такое, какое он хотел бы совершить.

Я опять сказал, что это вполне возможно.

— Ник, — сказала Мими, — если Гил порет чушь, ты с ним не деликатничай. У него вся голова книгами забита. Дорогой, сделай нам еще по коктейлю.

Гилберт вышел, чтобы взять шейкер. Нора с Йоргенсеном в углу перебирали пластинки для проигрывателя.

— Сегодня я получил телеграмму от Вайнента, — сказал я.

Мими настороженно обвела взглядом комнату, подалась вперед и произнесла почти что шепотом:

— Что он сообщил?

— Хочет, чтобы я разыскал убийцу. Телеграмма послана сегодня днем из Филадельфии.

Мими тяжело дышала.

— Ты хочешь этим заняться?

Я пожал плечами.

— Этим делом занимается полиция.

Гилберт вернулся с шейкером. Йоргенсен и Нора поставили на проигрыватель фугу Баха. Мими залпом выпила коктейль и попросила Гилберта налить ей еще.

Гилберт заговорил:

— Я хотел вас спросить: можете вы узнать наркомана по внешнему виду? — Его била дрожь.

— С трудом. А что?

— Просто я хотел узнать. Даже если это хронический наркоман?

Чем дольше они употребляют, тем больше шансов заметить, что что-то не в порядке, но не всегда можно с уверенностью сказать, что это наркотик.

— И еще, — сказал Гилберт. — Гросс сказал, что если тебя пырнули ножом, то во время удара чувствуешь только толчок, а болеть рана начинает только потом. Это так?

— Да, если пырнули не очень сильно и достаточно острым ножом. То же самое и с пулей: сначала чувствуешь только удар, а если пуля небольшого калибра и в стальной оболочке, то он даже не сильный. Остальное начинается, когда в рану проникает воздух.

Мими выпила третий бокал и сказала:

— По-моему, вы оба отвратительны до неприличия, особенно после того, что случилось сегодня с Ником. Гил, попробуй разыскать Дори. Ты должен знать кого-нибудь из ее друзей. Позвони им. Она, наверное, скоро появится, но я беспокоюсь.

— Она у нас, — сказал я.

— У вас? — Удивление Мими не могло быть наигранным.

— Она пришла к нам сегодня днем и спросила, нельзя ли ей остаться у нас на время.

Мими терпеливо улыбнулась.

— Ох уж эта молодежь! — Она перестала улыбаться. — На время?

Я кивнул.

Гилберт, похоже, улучал момент, чтобы задать мне очередной вопрос, поэтому не выказывал к нашей беседе ни малейшего интереса.

Мими снова улыбнулась.

— Конечно, неприятно, что она доставила вам столько хлопот, но это такое облегчение — узнать, что она у вас, а не бог знает где. Когда вы вернетесь, она уже перестанет дуться. Отправьте ее домой, хорошо? — Она налила мне коктейль. — Вы очень добры к ней.

Я промолчал.

— Мистер Чарлз, — начал Гилберт, — а преступники, я имею в виду профессиональных преступников, обычно…

— Не перебивай, Гил, — сказала Мими. — Ведь вы пошлете ее домой? — Мими была сама любезность, но уж очень она походила на королеву Франции, про которую упоминала Дороти.

— Она может остаться, если захочет. Норе она нравится.

Мими погрозила мне пальцем.

— Но я не позволю тебе ее похитить. Она, наверное, наболтала про меня кучу всякой ерунды. Нет, Ник, надо отправить ее домой.

Я допил свой коктейль.

— Ну так как? — спросила Мими.

— Мими, если она захочет, то сможет остаться с нами. Нам нравится, когда она бывает у нас.

— Это глупо. Ее место здесь, дома. Я хочу чтобы она была здесь. — Голос Мими зазвучал довольно резко. — Она всего лишь ребенок. Нельзя потакать ее дурацким выходкам.

— Я не потакаю. Если она захочет остаться, то останется.

В голубых глазах Мими промелькнул гнев.

— Она — моя дочь, и она еще маленькая. Вы очень добры к ней, но есть разница — быть добрыми к ней и быть добрыми ко мне; я такого не допущу. Если ты не отправишь ее домой, то я сама ее приведу. Скорее всего, это будет неприятно, но… — Мими подалась вперед и сказала, умышленно отчеканивая каждое слово: — Она будет дома.

— Мими, — сказал я, — не стоит тебе затевать со мной драку.

Она посмотрела на меня так, как будто собиралась сказать: «Я люблю тебя», но вместо этого спросила:

— Это что, угроза?

— Ну ладно, — сказал я, — можешь арестовать меня за похищение детей, за подстрекательство малолетних к правонарушениям или еще за какое-нибудь тяжкое преступление.

Вдруг Мими проговорила грубым взбешенным голосом:

— Кстати, скажи своей жене, чтобы она перестала лапать моего мужа.

Нора, рассматривавшая вместе с Йоргенсеном пластинки, положила руку ему на рукав. Оба они обернулись и удивленно посмотрели на Мими.

— Нора, — сказал я, — миссис Йоргенсен требует, чтобы ты держалась подальше от мистера Йоргенсена.

— Прошу прощения, — Нора улыбнулась Мими, потом посмотрела на меня, придала лицу притворное выражение сочувствия и голосом школьницы, декламирующей пьесу, произнесла нараспев:

— О, Ник, ты такой бледный. Я вижу, ты перенапрягся и тебе снова станет хуже. Мне очень жаль, миссис Йоргенсен, но мне кажется, что я должна отвезти его домой и уложить в постель. Ведь вы нас простите, правда?

Мими сказала, что простит. Все были воплощением любезности. Мы спустились вниз и взяли такси.

— Ну вот, — сказала Нора, — из-за своего длинного языка ты остался без ужина. Что ты теперь собираешься делать? Поехать домой и поужинать вместе с Дороти?

Я покачал головой.

— Мне надо немного отдохнуть от Вайнентов. Поехали к «Максу», я не прочь перекусить.

— Ладно. Выяснил ты что-нибудь?

— Нет.

— Стыдно, что этот парень такой красивый, — задумчиво произнесла Нора.

— А в чем дело?

— Он просто большая кукла. Это стыд.

Поужинав, мы вернулись в «Нормандию». Дороти в номере не было. У меня было такое ощущение, что этого надо было ожидать.

Нора прошла по комнатам, позвонила портье. Ни записок, ни писем никто нам не оставлял.

— Ну так что? — спросила Нора.

Еще не было десяти.

— Может быть, и ничего, — сказал я. — А может быть, и что. Она, наверное, завалится ночью, часа в три, с пулеметом, который купит в «Чайлдсе».

— Ну и черт с ней, — сказала Нора. — Залезай в пижаму и ложись.

11

В полдень, когда Нора разбудила меня, мой бок чувствовал себя гораздо лучше.

— С тобой хочет встретиться мой очаровательный полицейский, — сказала Нора. — Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Мне бы спокойно в кровати полежать. — Я оттолкнул Асту и встал.

Когда я вошел в гостиную, Гилд поднялся, держа в руке бокал, и заулыбался во все свое широкое конопатое лицо.

— Ну-у, мистер Чарлз, сегодня утром вы выглядите совсем живым.

Пожав ему руку, я сказал, что да, чувствую я себя вполне нормально, и мы сели.

Он очень правдоподобно нахмурился.

— Все-таки не надо было вам меня обманывать.

— Обманывать?

— Конечно, убегать на встречи с какими-то людьми, когда я специально отложил беседу, чтобы дать вам возможность отдохнуть. Я рассчитывал, что когда вы сможете разговаривать, то первым делом свяжитесь со мной.

— Я не подумал, — сказал я. — Извините. Видели телеграмму, которую я получил от Вайнента?

— Угу. Сейчас мы выясняем ее судьбу в Филли.

— Теперь о пистолете, — начал я, — я…

Гилд остановил меня:

— О каком пистолете? Для нас нет больше никакого пистолета. Если кто-нибудь за последние полгода пробовал из него стрелять, значит, я — папа римский. Даже вспоминать об этой старой железке не будем.

Я засмеялся.

— Тогда это многое объясняет. Я отобрал этот пистолет у одного пьяного, который уверял, что купил его в каком-то баре за двенадцать монет. Теперь я в это верю.

— Не сегодня-завтра кто-нибудь продаст ему городскую ратушу. Мистер Чарлз, скажите мне как мужчина мужчине: занимаетесь вы делом Вулф или нет?

— Вы видели телеграмму от Вайнента?

— Видел. Значит, вы на него не работаете. И все-таки я хочу услышать это от вас.

— Я больше не работаю частным детективом. И вообще никаким детективом не работаю.

— Это я слышал. И все-таки я вас прямо спрашиваю.

— Ну хорошо. Нет.

Мгновение подумав, Гилд сказал:

— Тогда разрешите поставить вопрос по-другому: вы интересовались этим делом?

— Я знаком с участниками событий, поэтому, естественно, интересовался.

— И не больше?

— Да.

— И вы не собираетесь заняться этим делом?

Зазвонил телефон; Нора вышла, чтобы взять трубку.

— Буду с вами откровенен: не знаю. Меня продолжают втягивать в это дело, и я не знаю, как далеко это может завести.

Гилд кивнул.

— Ясно. Я хочу сказать, что был бы рад привлечь вас к расследованию этого дела на стороне закона.

— Вы имеете в виду — не на стороне Вайнента? Вы его подозреваете?

— Этого я сказать не могу, мистер Чарлз, но ведь вы прекрасно понимаете, что выяснению истины он нисколько не содействует.

В дверях появилась Нора.

— Ник, к телефону.

На проводе был Герберт Маколей.

— Привет, Чарлз. Как ваша рана?

— Спасибо, нормально.

— Вы получили известие от Вайнента?

— Да.

— Я получил от него письмо, в нем сказано, что он вам телеграфировал. Вы, вероятно, плохо себя чувствуете, чтобы…

— Нет, я уже встал. Если сегодня ближе к вечеру вы будете у себя в конторе, то я загляну.

— Отлично, — сказал адвокат. — Я буду до шести.

Я вернулся в гостиную. Нора предложила Гилду позавтракать с нами. Он ответил, что это очень любезно с ее стороны. Я сказал, что перед завтраком надо выпить. Нора вышла, чтобы заказать еду и приготовить выпивку.

Гилд покачал головой и произнес:

— Она — прекрасная женщина, мистер Чарлз.

Я важно кивнул.

— Допустим, — сказал он, — что, как вы говорите, вас втянут в это дело; тогда мне было бы приятно знать, что вы действуете заодно с нами, а не против нас.

— Так я и сделаю.

— Значит, по рукам, — сказал Гилд. Он слегка накренил стул. — Не думаю, что вы меня помните, но раньше, когда вы работали в этом городе, я патрулировал по Сорок третьей улице.

— Да-да, — вежливо солгал я. — Я что-то припоминаю, было там какое-то дело… Форма сильно меняет человека.

— Вот именно. Я надеюсь, вы не скрываете от нас ничего такого, что нам еще не известно.

— Я не собираюсь ничего скрывать. Только я не знаю, что вам известно. Я вообще знаю не очень много. С Маколеем я не виделся со дня убийства, по газетам за этим делом не следил.

Снова зазвонил телефон. Нора вышла.

— То, Что нам известно, секрета не составляет, — сказал Гилд, — и если у вас есть время, я готов выложить наши сведения. — Он отхлебнул из своего бокала и одобрительно кивнул. — Только сначала я хотел бы спросить об одной вещи. Вчера вечером, когда вы были у миссис Йоргенсен, вы сказали ей, что получили от Вайнента телеграмму?

— Да, и упомянул, что отправил ее вам.

— И что она сказала?

— Ничего. Задала только несколько вопросов. Она пытается разыскать его.

Гилд склонил голову набок и сощурил один глаз.

— А вам не приходило в голову, что они могут оказаться сообщниками? — Он остановил меня, выставив ладонь. — Нет, поймите: я не знаю, почему они должны быть сообщниками и что из этого следует, я просто спрашиваю.

— Всякое может быть, — сказал я, — но я думаю, маловероятно, чтобы они действовали сообща.

— Полагаю, вы правы. — Потом Гилд неопределенно добавил: — Но есть пара сомнительных моментов. — Он вздохнул. — Это уж как водится. Ладно, мистер Чарлз, сейчас я вам выложу все, что нам достоверно известно, так что, если вы сможете что-нибудь добавить, буду вам очень признателен.

Я пробормотал какую-то вежливую фразу.

— Значит, так… Где-то около третьего октября Вайнент сообщает Маколею, что ему надо на время уехать из города. Он не говорит, куда и зачем отправляется, но Маколей предполагает, что он уезжает работать над каким-то изобретением или чем-то еще, желая держать это в тайне; позднее Маколей узнает у Джулии Вулф, что оказался прав, и предполагает, что Вайнент скрывается где-нибудь в Эдирондексе, но когда он спрашивает об этом Вулф, та отвечает, что ей это не известно.

— А она знала, что это было за изобретение?

Гилд покачал головой.

— Нет, Маколей говорит, что, вероятно, это нечто такое, для чего требуется помещение и какое-то оборудование или что-то еще, на что нужны деньги, потому что изобретатель как раз решал с Маколеем этот вопрос. Вайнент устроил так, чтобы Маколей имел возможность распоряжаться всеми его акциями, векселями и другой собственностью и, если Вайненту потребуется, переводить их в деньги; кроме того, Вайнент поручил Маколею заботу о его банковских вкладах.

— Доверенность на весь капитал?

— Вот именно. И заметьте, деньги ему нужны были наличными.

— Вайнент всегда носился с идиотскими идеями, — заметил я.

— Все так говорят. Идея заключается, по-видимому, в том, что он не хочет дать ни малейшей возможности выследить его по чекам и чтобы там, в горах, никто не мог узнать, что он — Вайнент. Поэтому-то он и не взял с собой девицу и даже не сказал ей, куда уезжает — если только она не врала, — поэтому-то он и бороду отпустил. — Левой рукой Гилд погладил воображаемую бороду.

— Там, в горах, — повторил я. — Так значит, он был в Эдирондексе?

Гилд пожал плечами.

— Я сказал так только потому, что намеки были на Эдирондекс и на Филадельфию. Мы предположительно берем горы, но точно ничего не знаем. Вайнент может быть хоть в Австралии.

— И много денег он хотел получить наличными?

— Могу вам точно сказать. — Гилд вытащил из кармана кипу грязных, замусоленных бумаг с потрепанными краями, выбрал из них листок, наверное, самый грязный, а остальные сунул обратно в карман. — На следующий день после разговора с Вайнентом Маколей лично получил в банке пять тысяч наличными. Двадцать восьмого, — октября, естественно, — Маколей взял для него еще пять тысяч; шестого ноября — две с половиной тысячи, тысячу — пятнадцатого, семь с половиной тысяч — тридцатого, полторы — шестого декабря, тысячу — восемнадцатого и пять тысяч — двадцать второго, накануне убийства Вулф.

— Почти тридцать тысяч, — сказал я. — У него был неплохой банковский счет.

— Если быть точным — двадцать восемь тысяч пятьсот. — Гилд убрал листок в карман. — Но, понимаете, это еще не все. После первого вызова Маколею приходилось все время что-нибудь продавать, чтобы добыть денег. — Гилд снова полез в карман. — Я раздобыл список проданных вещей, хотите посмотреть?

Я сказал, что не хочу.

— Как он передавал деньги Вайненту?

— Когда Вайненту требовались деньги, он, сообщал девице, и Маколей передавал их ей. Она оставляла ему расписку.

— А как деньги попадали к Вайненту?

Гилд покачал головой.

Вулф говорила Маколею, что Вайнент назначал ей встречу, каждый раз в другом месте; но сам Маколей считает, что Вулф знала, где находится Вайнент, хотя и скрывала это.

— Значит, когда ее убили, при ней еще могли оставаться те пять тысяч?

— В таком случае дело пахнет ограблением. — Водянистые глаза Гилда были полуприкрыты. — Если только ее убил не сам Вайнент, когда явился за деньгами.

— А может быть, — предположил я, — ее убил кто-то другой и совсем по другой причине, а обнаружив деньги, решил, что неплохо будет их прикарманить.

— Конечно, — согласился Гилд. — Такое часто случается. Бывает даже, что тот, кто первый обнаруживает труп, прежде чем поднять тревогу, кое-что приберет к рукам. — Гилд выставил большую ладонь. — Разумеется, когда речь идет о такой даме, как миссис Йоргенсен… Надеюсь, вы не думаете, что я…

— Конечно, нет, — сказал я. — Она ведь была не одна?

— Какое-то время была. В квартире был поврежден телефон, и лифтер спускался вниз, чтобы позвать управляющего и вызвать полицию. Но только поймите меня правильно: я вовсе не хочу сказать, что миссис Йоргенсен совершила что-то неподобающее. Такая дама не станет, наверное…

— А что случилось с телефоном? — спросил я.

Раздался звонок в дверь.

— Ну, точно я не знаю, — сказал Гилд. — Этот телефон… — Он замолчал, потому что пришел официант и начал накрывать на стол.

— Значит, о телефоне, — продолжил Гилд, когда мы уселись за стол. — Я уже сказал, что не знаю точно, что с ним случилось, но в трубку попала пуля.

— Случайно, или?..

— С таким же успехом я могу спросить об этом вас. Пуля, конечно, была выпущена из того же оружия, что и четыре остальные, которые попали в Вулф, но промахнулся убийца или сделал это специально, я не знаю. Уж больно крутой это способ отключить телефон.

— Это навело меня на мысль, — сказал я. — Не слышал ли кто-нибудь выстрелов? Тридцать второй калибр это, конечно, не ружье, но ведь должен был кто-то хоть что-нибудь услышать.

— Естественно, — презрительно протянул Гилд, — сейчас у нас нет отбоя от людей, которым кажется, что они что-то слышали, а вот сразу почему-то никто ничего не слышал; бог знает, что за удовольствие придумывать задним числом.

— Это всегда так, — посочувствовал я.

— А то я не знаю. — Он сунул в рот ложку с верхом. — О чем это я говорил? А, ну да, о Вайненте. Он, когда уезжал, съехал с квартиры, а вещи сдал на хранение. Вещи мы обыскали, но ничего, что могло бы навести на след или хотя бы намекнуть, над чем он работал, не нашли. Ничего на дал и обыск мастерской на Первой авеню. Вайнент как уехал, так словно в воду канул, и только Вулф раз или два в неделю наведывалась в мастерскую на часок-другой, чтобы проверить оборудование и забрать почту. В корреспонденции, пришедшей после ее смерти, ничего интересного Для нас не оказалось. Ничего, что помогло бы следствию, не нашли и у нее на квартире. — Гилд улыбнулся Норе. — Полагаю, вам все это совсем неинтересно, миссис Чарлз.

— Неинтересно? — удивилась Нора. — Я просто сгораю от любопытства.

— Обычно дамы любят, чтобы все выглядело поярче, — сказал Гилд и кашлянул, — поэффектней, так сказать. Ну так вот, у нас не было ничего, что указывало бы на то, где находится Вайнент; мы знали одно: в прошлую пятницу от позвонил Маколею и назначил встречу на два часа в холле «Плазы». Маколей не пришел, поэтому Вайнента он так и не увидел.

— Маколей был здесь, — сказал я, — на ланче.

— Да, он мне говорил. Так, ладно. До «Плазмы» Маколей добирается только в три, ни Вайнента, ни следов его пребывания он там не находит. Маколей пробовал описать Вайнента и с бородой, и без бороды, но в «Плазе» никто его не вспомнил. Маколей звонит в свою контору, но Вайнента нет и там. Тогда Маколей звонит Джулии Вулф, та говорит, что не знала даже, что Вайнент в городе; Маколею кажется, что она врет, потому что только накануне он передал ей пять тысяч, за которыми Вайнент должен был явиться, но тем не менее Маколей говорит «ладно», вешает трубку и идет по своим делам.

— А что у него были за дела?

Гилд перестал жевать кусок булочки.

— Узнать, наверное, не помешает. Я выясню. Конечно, не мешает выяснить, есть ли у него алиби.

В ответ на вопрос, который Гилд так и не решился задать, я покачал головой.

— Нет, что касается Маколея, то ничего подозрительного я не вижу, кроме того, что он адвокат Вайнента и знает, наверное, больше, чем говорит.

— Конечно. Это и понятно. Я представляю, для чего нанимают адвокатов. Теперь о девице: Джулия Вулф, возможно, это не настоящее ее имя. Точно мы еще не установили, но выяснили, что не того сорта эта дама, которой можно доверять свои деньги. Знай он о ее прошлом…

— Дама с репутацией?

Гилд кивнул.

— Бывалая штучка. За пару лет до того, как Вулф стала работать у Вайнента, она, под именем Роди Стюарт, отсидела шесть месяцев за соблазнение с вымогательством на Западе, в Кливленде.

— Думаете, Вайнент об этом знал?

— Поймите мое положение. Предполагаю, что если бы он об этом знал, то вряд ли доверил бы ей деньги, но ведь точно нам это не известно. Говорят, он чуть не свихнулся на ней, вы знаете, с мужчинами такое бывает. А она время от времени встречалась с этим Шепом Морелли, да и с его друзьями тоже.

— У вас есть против него что-нибудь серьезное? — спросил я.

— По этому делу нет, — сказал Гилд с сожалением. — Но он нам был нужен в связи с парой других дел. — Он чуть-чуть нахмурил рыжеватые брови. — Хотел бы я знать, что привело его к вам Конечно, эти наркоши способны на что угодно, но все-таки непонятно.

— Все, что я знал, я вам рассказал.

— Не сомневаюсь, — заверил меня Гилд. Он повернулся к Норе. — Надеюсь, вы не считаете, что мы обошлись с ним очень грубо, вы ведь видели…

Нора улыбнулась, сказала, что прекрасно все понимает, и налила Гилду кофе.

— Спасибо, мэм.

— А что такое наркоша? — спросила Нора.

— Тот, кто употребляет «дурь».

Нора посмотрела на меня.

— Морелли был…

— В стельку пьян, — сказал я.

— Почему ты мне не сказал? — обиделась Нора. — Я все проглядела. — Она встала из-за стола, чтобы ответить на звонок телефона.

— Вы будете возбуждать дело из-за того, что он стрелял в вас? — спросил Гилд.

— Нет, если только вам это не нужно.

Гилд покачал головой.

— У нас, думаю, материала на него хватит. — Его голос звучал безразлично, хотя в глазах сквозило любопытство.

— Вы рассказывали о девице.

— Да, — вспомнил Гилд. — Итак, мы установили, что она часто ночевала не дома, иногда по два-три дня подряд. Может быть, это бывало, когда она встречалась с Вайнентом. Я не знаю. В версии Морелли о том, что с ней он не встречался уже три месяца, мы никаких неувязок найти не смогли. А вы что думаете по этому поводу?

— То же, что и вы, — ответил я. — С тех пор как Вайнент уехал, как раз прошло около трех месяцев. Может быть, это что-то значит, а может быть, и нет.

Вошла Нора и сказала, что звонит Гаррисон Квинн. Он сообщил мне, что приобрел несколько акций, которые я уже списал как убыточные, и назвал цену.

— Ты встречался с Дороти Вайнент? — спросил я.

— С тех пор, как мы были у вас, не встречался, но сегодня днем мы идем в «Пальму». Если честно, то она просила тебе об этом не говорить. Так как насчет золота, Ник? Много потеряешь, если не купишь. Эти дикари с Запада устроят нам инфляцию сразу, как только соберется конгресс, это совершенно точно, а если даже и не устроят, то все равно в этом абсолютно все уверены. Я тебе уже говорил о пуле, объявленном на прошлой неделе, который…

— Ладно, — согласился я и поручил ему купить по двенадцать с половиной несколько акций домских приисков.

Тут Квинн вспомнил, что читал в газетах, как в меня стреляли. Я принялся объяснять, что со мной все в порядке, но чувствовалось, что этот вопрос его не очень-то интересует.

— Я так понимаю, что пинг-понг на пару дней откладывается, — сказал Квинн с искренним, как мне показалось, сожалением. — Слушай, ты достал билеты на сегодняшнюю премьеру? Если вы не пойдете, то я…

— Мы пойдем. Но все равно спасибо.

Квинн хохотнул и сказал «пока».

Когда я вернулся в гостиную, официант убирал со стола. Гилд с удобством расположился на диване. Нора говорила:

— …каждый год на Рождество приходится уезжать, а то мои родственники на праздники страшно суетятся, приходят к нам в гости или нас приглашают, а Ник этого не любит.

Аста облизывала лапы в углу.

— Я отнял у вас много времени. Не хотелось бы производить впечатление…

Я опустился в кресло и сказал:

— Мы ведь как раз подошли к убийству?

— Как раз. — Гилд снова откинулся на спинку дивана. — Это случилось в пятницу, незадолго до того, как туда пришла миссис Йоргенсен. Пришла она в три двадцать. Конечно, трудно сказать, сколько пролежала там Вулф, пока ее не обнаружили. Известно одно: около половины третьего, когда миссис Йоргенсен позвонила ей, все было в порядке: и сама Вулф, и ее телефон. Все нормально было и в три, когда звонил Маколей.

— Я не знал, что миссис Йоргенсен предварительно позвонила.

— Это факт. — Гилд кашлянул. — Вы понимаете, в отношении миссис Йоргенсен у нас подозрений нет, но ради чистой формальности мы проверили щит коммутатора в «Кортленде»: около половины третьего миссис Йоргенсен соединяли с Вулф.

— А что говорит сама миссис Йоргенсен?

— Она сказала, что хотела выяснить, где можно найти Вайнента, на что Джулия Вулф ответила, что сама не знает; миссис Йоргенсен подумала, что Вулф врет, и решила, что сможет вытянуть из нее правду, если встретится с ней лично; она спросила, можно ли, ей заглянуть на минуточку, Вулф согласилась. — Глядя на мое правое колено, Гилд нахмурился. — И вот она туда пришла и обнаружила труп. Никто из обслуги не помнит, чтобы в квартиру кто-то входил или выходил оттуда. Оружия в квартире не было. Не было никаких признаков, что кто-то вломился, вещи более-менее на своих местах. То есть я хочу сказать, непохоже, чтобы там чего-нибудь искали. На руке Вулф было кольцо с бриллиантом, которое стоит сотен пять, в сумочке — около тридцати монет. Там хорошо знают и Вайнента, и Морелли, оба туда часто приходили, но все утверждают, что в последнее время ни тот, ни другой не появлялись. Окно пожарного выхода было заперто, да и не похоже, что самим выходом в последнее время кто-то пользовался. — Гилд повернул руку ладонью вверх. — Вот, пожалуй, и вся наша добыча.

— Отпечатки пальцев?

— Только самой Вулф и нескольких человек, которые, как мы понимаем, делали уборку. Больше ничего подходящего.

— Есть отпечатки пальцев ее друзей?

— Похоже, у нее их и не было, по крайней мере близких.

— А этот, как его… Нанхейм, который опознал Вулф как подружку Морелли?

— Он просто знал ее в лицо, потому что все время встречал ее с Морелли, поэтому когда увидел в газете фотографию, то узнал.

— Кто он?

— С ним порядок. О нем нам известно все.

— Не стоило бы вам что-то скрывать от меня, раз уж взяли с меня обещание все рассказывать, — сказал я.

— Ладно, — согласился Гилд, — пусть даже это к делу не относится. Этот парень оказывает кое-какие услуги нашему отделению.

— А-а.

Гилд поднялся.

— Не очень приятно об этом говорить, но вот практически и все, что мы имеем, У вас есть что-нибудь, что могло бы помочь делу?

— Нет.

Мгновение он твердо смотрел на меня.

— Какое у вас мнение обо всем этом?

— То бриллиантовое кольцо, оно что, обручальное?

— Она носила его на этом вот пальце. А что? — спросил Гилд, сделав паузу.

— Может быть, стоило бы выяснить, кто ей его купил. Сегодня днем я встречаюсь с Маколеем. Если что-нибудь выплывет, я вам позвоню. Может быть, это Вайнент, но…

Гилд довольно непринужденно пробормотал: «Угу, вот именно, но…», — пожал руку Норе и мне, поблагодарил нас за виски, за завтрак, за гостеприимство, вообще за нашу доброту и ушел.

Я сказал Норе:

— Я, конечно, не сомневаюсь, что твое обаяние способно заставить любого мужчину вывернуться наизнанку, но все равно, не будь абсолютно уверена в том, что этот малый не водит нас за нос.

— К этому все и шло, — сказала Нора. — Ты начал ревновать к полицейским.

12

Письмо Вайнента Маколею представляло самый настоящий документ. Оно было скверно отпечатано на машинке на простой белой бумаге и датировано: «Филадельфия, Пенс., 26 декабря, 1932».

Текст гласил:

«Дорогой Герберт,

Я телеграфировал Нику Чарлзу, который, как вы должны помнить, несколько лет назад оказывал мне услуги и который находится сейчас в Нью-Йорке, и попросил его связаться с вами по поводу ужасной смерти бедной Джулии. Я хочу, чтобы вы сделали все возможное для того, чтобы (дальше несколько слов были забиты буквами „х“ и „м“ так, что ничего разобрать было невозможно) убедить его разыскать убийцу. Мне безразлично, сколько это будет стоить, — заплатите ему!

Это письмо содержит некоторые факты, помимо тех, что вам уже известны, которые я через вас хочу сообщить Чарлзу. Я не думаю, что он передаст эти факты полиции, но пусть он сам решает, как лучше; я же хочу, чтобы руки у него были совершенно свободны, так как ему я доверяю полностью. Возможно, будет лучше, если вы просто покажете ему это письмо, после чего я прошу вас незамедлительно его уничтожить.

Факты таковы.

Когда я встретился с Джулией в четверг вечером, чтобы взять у нее 1000 долларов, она сказала, что хочет оставить работу. Она объяснила это тем, что в последнее время не очень хорошо себя чувствует, и врач посоветовал ей съездить куда-нибудь отдохнуть, и теперь, когда с наследством ее дяди все устроилось, у нее появилась такая возможность. Никогда раньше Джулия не упоминала о том, что у нее слабое здоровье, поэтому я подумал, что она скрывает истинную причину, и попытался ее выяснить, но она не отступалась от своего объяснения. О ее умершем дяде мне тоже ничего не было известно. Она сказала, что это дядя Джон из Чикаго. Я думаю, если это важно, можно было бы навести справки. Я не смог убедить ее отказаться от своего намерения, поэтому она собиралась уехать в последний день месяца. Казалось, Джулия чем-то обеспокоена или испугана, но она уверяла, что это не так. Сначала я сожалел по поводу ее намерения, а потом решил, что не стоит, потому что я всегда был склонен доверять ей. Теперь, раз она лгала, я не мог бы доверять ей, а я считаю, что она лгала.

Далее: мне кажется, необходимо приложить усилия для установления местопребывания Сиднея Келтермэна, несколько лет назад доставившего нам некоторые неприятности, так как эксперименты, которыми я сейчас занят, находятся в прямой связи с теми идеями, которые, по его утверждению, я у него похитил; я считаю, что он достаточно безумен для того, чтобы убить Джулию из-за ее отказа сообщить ему о том, где меня можно найти.

Четвертое и самое важное: не связана ли моя бывшая жена с Келтермэном? Каким образом она могла узнать, что я продолжаю те эксперименты, в которых он мне когда-то ассистировал?

Пятое: полиция должна быть предупреждена, что мне нечего сообщить по поводу убийства. Это надо сделать для того, чтобы они не предпринимали мер по моему розыску, мер, которые могут привести к преждевременной огласке моих экспериментов, что я считаю сейчас очень опасным. Наилучший способ избежать подобной огласки — незамедлительно раскрыть тайну убийства Джулии Вулф, поэтому я и прошу об этом.

Время от времени я буду связываться с вами, но если возникнет срочная необходимость найти меня, обязательно поместите в „Таймс“ объявление следующего содержания:

Абнер. Да. Крольчонок.

После этого я свяжусь с вами.

Надеюсь, вы прекрасно понимаете необходимость привлечения к делу Чарлза, так как он знаком с делом Келтермэна и знает многих людей, имеющих отношение к этим событиям.

Искренне ваш,

Клайд Миллер Вайнент».

Я положил письмо на стол и сказал:

— Это очень важно. Вы помните, из-за чего возник скандал с Келтермэном?

— Что-то связанное с изменением в структуре кристаллов. Я могу выяснить. — Маколей взял первую страницу письма. — Он пишет, что в тот вечер получил от нее тысячу долларов. А я передал ей пять тысяч.

— Четыре тысячи пошли в счет наследства дяди Джо? — пошутил я.

— Похоже на то. Странно: никогда бы не подумал, что она дурачит Вайнента. Надо будет выяснить судьбу остальных денег, которые я ей передавал.

— Вы знали, что она сидела в Кливленде за шантаж?

— Нет. В самом деле?

— Под именем Роды Стюарт, согласно данным полиции. Где Вайнент ее откопал?

Маколей покачал головой.

— Понятия не имею.

— Вам известно что-нибудь о ее происхождении, родственниках и прочем?

Адвокат снова покачал головой.

— С кем она была помолвлена? — спросил я.

— Я не знал, что она помолвлена.

— Вот на этом пальце она носила бриллиантовое кольцо.

— Это для меня новость, — сказал Маколей. Он прикрыл глаза и задумался. — Нет, не помню, чтобы когда-нибудь видел ее с обручальным кольцом. — Он положил кисти рук на стол и улыбнулся. — Ну да ладно, каковы шансы уговорить вас заняться тем, чего хочет Вайнент?

— Небольшие.

— Так я и думал. — Маколей дотронулся до письма. — Что смогло бы заставить вас изменить свои намерения?

— Я не…

— Если мне удастся убедить Вайнента, чтобы он с вами встретился, это поможет? Если я скажу ему, что это единственный способ склонить вас…

— Я бы охотно с ним встретился, но тогда ему придется высказываться более откровенно, чем в этом письме.

— Хотите сказать, что считаете Вайнента возможным убийцей? — медленно спросил Маколей.

— Про это я ничего не знаю, — сказал я. — Полиция тоже об этом ничего не знает, и вряд ли у них наберется достаточно улик, чтобы арестовать Вайнента, даже если его и разыщут.

Маколей вздохнул:

— Нелегко быть адвокатом идиота. Попробую его убедить, но не знаю, получится ли из этого что-нибудь.

— Я хотел спросить: в каком он финансовом положении? Так же крепко стоит на ногах, как раньше?

— Почти. Естественно, депрессия ударила и по нему, и гонорары от его плавильного процесса сейчас, когда металлургия в кризисе, сильно сократились, но на пятьдесят-шестьдесят тысяч в год он всегда может рассчитывать за счет своего пергамина и патентов, а также на еще кое-какой добавок за счет… — Маколей чуть помолчал и спросил: — Вас беспокоит, сможет ли он заплатить вам?

— Нет, просто интересуюсь. — У меня появилась мысль. — Кроме бывшей жены и детей, у Вайнента есть родственники?

— Сестра, Алиса Вайнент, с которой он не общается уже года четыре или пять.

Я догадался, что это та самая Алиса, к которой Йоргенсены не пошли на Рождество.

— А из-за чего они поссорились? — спросил я.

— В интервью одной газете Вайнент заявил, что не считает пятилетний план русских обреченным на неизбежный провал. Вот фактически и все, что он сказал.

Я рассмеялся:

— Она…

— Она еще похлеще Вайнента. Иногда выкидывает такое… Когда ее брату удалили аппендикс, она с Мими поехала на такси навестить его; по дороге им навстречу ехал катафалк, мисс Алиса побледнела, схватила Мими за руку и прошептала: «О, дорогая! А вдруг это… как же его зовут?»

— Где она живет?

— На Мэдисон-авеню. Адрес есть в телефонной книге. — Маколей поколебался. — Думаю…

— Я не буду ее беспокоить. — Прежде чем я успел сказать что-то еще, зазвонил телефон.

Маколей приложил трубку к уху и сказал:

— Алло… да, говорите… Кто?.. О, да… — Мышцы вокруг рта у него напряглись, глаза расширились. — Где? — Он еще немного послушал. — Да, конечно. А я успею? — Он взглянул на часы на левом запястье. — Времени в обрез. Встретимся в поезде. — Адвокат положил трубку. — Это лейтенант Гилд, — пояснил он. — В Аллентауне, Пенсильвания, Вайнент пытался покончить жизнь самоубийством.

13

Когда я вошел в «Пальма клаб», Дороти и Квинн сидели за стойкой. Меня они не замечали до тех пор, пока я не встал рядом с Дороти и не сказал:

— Привет, ребята.

На Дороти была та же одежда, в которой я видел ее последний раз.

Она посмотрела на меня, потом на Квинна, и лицо ее залила краска.

— Так значит, ты ему все рассказал.

— Девочка сердится, — бодро проговорил Квинн. — Я взял тебе те акции. Чего выпьешь?

— Как обычно. Ты прекрасная гостья: исчезла и как в воду канула.

Дороти снова посмотрела на меня. Царапины на ее лице побледнели, синяк почти исчез, а губы потеряли припухлость.

— Я доверяла вам, — сказала она, и мне показалось, что вот-вот девушка заплачет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы знаете, что я хочу сказать. Я вам доверяла, даже когда вы пошли к маме на ужин.

— А почему бы и нет?

Квинн сказал:

— Она сегодня весь день сердится. Не приставай к ней. — Он положил руку на ладонь девушки. — Ну-ну, милая…

— Заткнись, пожалуйста. — Дороти высвободила свою руку. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — сказала она мне. — Там, у мамы, вы с Норой потешались надо мной…

Наконец-то я начал понимать, что случилось.

— Это она тебе сказала, а ты и поверила? — рассмеялся я. — До двадцати лет дожила, а до сих пор веришь в ее ложь? Предполагаю, что она позвонила тебе сразу же, как мы ушли. Мы поссорились, поэтому пробыли там недолго.

Дороти опустила голову и проговорила тихим, несчастным голосом:

— Ох и дура я. — Потом она вцепилась в мой рукав обеими руками и воскликнула: — Слушайте, пойдемте к Норе. Я должна извиниться перед ней. Я такая дрянь. Будет поделом мне, если она…

— Конечно… Но давай сначала выпьем.

— Брат Чарлз, — сказал Квинн, — позволь, я пожму твою руку. Ты снова принес свет в жизнь нашей крохотной малютки и радость в… — Он опорожнил бокал. — Поехали к Норе. Выпивка там тоже хорошая, а обойдется дешевле.

— Почему бы тебе не остаться здесь? — спросила его Дороти.

Квинн рассмеялся и покачал головой.

— Ну уж нет, может, ты и оставишь здесь Ника, а я поеду с тобой. Я сегодня весь день терпел твои сопли: теперь хоть обсохну на солнышке.

В «Нормандии» мы застали Нору в компании с Гилбертом Вайнентом. Гилберт поцеловал сестру, пожал мне руку, а после того, как был представлен, и Гаррисону Квинну.

Дороти тут же начала приносить длинные, искренние, но не очень вразумительные извинения.

— Перестань, — попросила Нора. — Нечего тут прощать. Если это Ник тебе сказал, что я обиделась или сержусь, то он просто врун греческий. Давай, я возьму твое пальто.

Квинн включил радио. Судя по ударам гонга, было пять тридцать одна с четвертью.

Нора попросила Квинна:

— Возьми на себя роль бармена: ты знаешь, где что стоит, — и утащила меня в ванную. — Где ты ее нашел?

— В баре. Что здесь делает Гилберт?

— Говорит, пришел повидаться с сестрой. Вчера вечером она домой не возвращалась, и он думал, что она еще у нас. — Нора рассмеялась. — Хотя, когда он узнал, что ее нет, то не очень удивился. Он сказал, что Дороти вечно где-то шатается, что у нее дромомания из-за матери, и это представляет интерес с медицинской точки зрения. Еще он сказал, что Стэкель утверждает, что люди, подверженные дромомании, страдают также клептоманией, и чтобы это проверить, он разбрасывает везде свои вещи и смотрит, не украдет ли их Дороти. Но она никогда не украла.

— Он совсем еще мальчик. Про отца он ничего не рассказывал?

— Нет.

— Может быть, он еще не слышал: Вайнент пытался покончить с собой в Аллентауне. Гилд и Маколей уехали туда. Не знаю, говорить детям или нет. Интересно, приложила ли Мими руку к тому, что Гилберт пришел сюда?

— Не думаю, но раз ты…

— Да нет, просто интересно, — сказал я. — Долго он уже здесь?

— Около часа. Забавный он ребенок. Учит китайский и пишет книгу «Знание и вера», не на китайском, конечно, и еще ему нравится Джек Оки.

— Мне он тоже нравится. Ты пьяна?

— Не очень.

Когда мы вернулись в гостиную, Дороти с Квинном танцевали под мелодию «Ида была леди».

Гилберт отложил журнал, который листал, и вежливо сказал, что надеется, что я оправился от полученного ранения.

Я сказал, что да.

— Меня, насколько я помню, никогда не ранили по-настоящему, — продолжал Гилберт. — Я, конечно, пробовал сам себя поранить, но это не одно и то же. Это только причиняло мне неудобства, я сильно потел и становился раздражительным.

— Это почти то же самое, — сказал я.

— В самом деле? А я думал, это должно действовать… ну, в более сильной степени. — Он подвинулся ко мне поближе. — Вот такие вещи меня и интересуют. Я так страшно молод, что не имел возможности… Мистер Чарлз, если вы очень заняты или не хотите, то так и скажите, но я бы очень оценил, если бы вы согласились поговорить со мной, когда будет поменьше народа, чтобы нам не помешали. Мне хочется спросить у вас о многом, о чем я еще ничего не знаю… Никто, кроме вас, мне об этом не расскажет…

— Ну, в этом я не уверен, — сказал я, — но буду рад в любое время побеседовать с тобой.

— Вы действительно не против? Вы это делаете не просто из вежливости?

— Нет, я на самом деле готов помочь тебе, только не уверен, что оправдаю твои надежды. Все дело в том, о чем ты хочешь узнать.

— Ну, о вещах типа каннибализма, — заявил Гилберт. — Я имею в виду не Африку или Новую Гвинею, а, скажем, Соединенные, Штаты. Много таких случаев?

— В наше время, насколько я знаю, нет.

— А раньше много было таких случаев?

— Не знаю, но в те времена, когда страна была еще плохо освоена, подобное случалось. Подожди минутку, я приведу тебе пример. — Я подошел к книжному шкафу и достал том Дьюка «Знаменитые уголовные дела Америки», который Нора отхватила в букинистической лавке, нашел нужное место и дал Гилберту. — Здесь всего три или четыре страницы.

АЛЬФРЕД Г. ПЭККЕР, «ЛЮДОЕД», КОТОРЫЙ УБИЛ В ГОРАХ КОЛОРАДО ПЯТЕРЫХ СВОИХ ТОВАРИЩЕЙ, СЪЕЛ ИХ ТРУПЫ И ПОХИТИЛ ДЕНЬГИ

Осенью 1873 г. отряд из двадцати смельчаков вышел из Солт-Лейк Сити, штат Юта, чтобы исследовать область Сан-Хуан. Наслушавшись красочных рассказов о состояниях, нажитых в тех краях, в начале путешествия они были беззаботны и полны надежд, но по мере того, как проходили недели, а они не видели ничего, кроме бесплодной пустыни и заснеженных гор, уныние путешественников росло. Чем дальше они продвигались, тем более безлюдной выглядела местность, и, поняв, что в конце концов единственной наградой им будет голодная смерть, они вконец отчаялись.

В это время путешественники увидели впереди лагерь индейцев; они не знали, какой прием окажут им краснокожие, но рассудили, что любая смерть лучше голодной, и рискнули.

У лагеря их встретил индеец, который, похоже, был настроен дружелюбно, и провел их к вождю Оури. Индейцы отнеслись к путешественникам на удивление уважительно и предложили им остаться в лагере до тех пор, пока они не восстановят свои силы.

Наконец отряд решил предпринять еще один переход, избрав конечным пунктом форт Лос-Пинос. Оури пытался отговорить путешественников от продолжения похода; под его влиянием десять человек решили вернуться в Солт-Лейк Сити. Оставшаяся десятка двинулась дальше. Оури снабдил их провизией и посоветовал двигаться вдоль реки Ганнизона, названной в честь лейтенанта Ганнизона, погибшего в 1852 г. (смотри «Жизнь Джо Смита, мормона»).

Командир отряда, продолжившего путешествие, Альфред Г. Пэккер, хвастался знанием топографии этих мест и был уверен, что без труда найдет дорогу. Вскоре после выхода он сказал, что недавно в верховьях реки Рио-Гранде открыли богатые копи, и предложил провести отряд туда.

Четверо членов отряда решили последовать совету Оури и двинулись вдоль реки, но остальных — Свона, Миллера, Нуна, Бэлла и Хамфриса Пэккер — уговорил идти с ним к копям.

Из оставшейся четверки двое умерли от голода, потому что были брошены на произвол судьбы, а двое других после ряда неописуемых испытаний добрались в феврале 1874 г. до форта Лос-Пинос. Генерал Адамс, командовавший фортом, принял несчастных с радушием. Восстановив силы, они отправились назад, к цивилизации.

В марте 1874 г. генерала Адамса вызвали по делам в Денвер; во время его отсутствия одним вьюжным холодным утром обитатели форта, собравшиеся за обеденным столом, были удивлены появлением в дверях человека дикого вида, который жалобно умолял о пище и о крове. Лицо у него до безобразия опухло, но вообще, похоже, он был в порядке, хотя желудок у него не принимал пищу. Мужчина заявил, что зовут его Пэккер и что пятеро его товарищей бросили его, пока он болел, оставив ему карабин, с которым он и пришел в форт.

Восстановив силы благодаря гостеприимству обитателей форта, через десять дней Пэккер отправился в местечко под названием Сэквич, сказав, что держит путь в Пенсильванию, где живет его брат. В Сэквиче Пэккер сильно напился; оказалось, что у него есть деньги. Будучи пьяным, Пэккер рассказывал самые противоречивые истории о судьбе своих попутчиков, и возникло подозрение, что он разделался с ними каким-то нечестным способом.

В это время по дороге из Денвера в форт, в Сэквиче, в доме Отто Миэрса остановился генерал Адамс. Ему посоветовали арестовать Пэккера и расследовать его поступки. Генерал решил доставить Пэккера обратно в форт; по пути они остановились в хижине майора Доуни и встретили там десятерых человек, которые решили прекратить свое путешествие, послушавшись индейского вождя. Тогда и выяснилось, что многое из рассказанного Пэккером — ложь, поэтому генерал решил, что дело требует полного расследования; Пэккера связали, доставили в форт и содержали под строгим надзором.

2 апреля 1874 г. в форт прибежали два сильно возбужденных индейца; в руках у них были куски мяса, которое они называли «мясом белого человека»; индейцы сказали, что нашли это совсем рядом с фортом. Мясо хорошо сохранилось, потому что лежало на снегу, а погода стояла очень холодная.

Когда Пэккер увидел эти вещественные доказательства, его лицо стало мертвенно бледным, и с тихим стоном он повалился на пол. Ему дали укрепляющее средство, и, попросив о милосердии, Пэккер сделал следующее признание:

«Когда я и еще пять человек покинули лагерь Оури, мы считали, что для такой Долгой и трудной дороги, которая нам предстоит, провизии у нас хватит; но еда скоро кончилась, и мы оказались на грани истощения. Несколько дней мы жили за счет того, что выкапывали из земли „коренья, но они были малопитательными, а сильный холод загнал всех птиц и зверей в убежища; положение становилось критическим. Члены отряда бросали друг на друга опасливые взгляды; все стали относиться друг к другу с подозрением. Однажды я пошел собирать дрова для костра, а когда вернулся, увидел, что мистера Свона, самого старшего из нас, ударили по голове и убили; оставшиеся были заняты расчленением тела, чтобы потом его съесть. Деньги Свона, 2000 долларов, мы разделили на всех оставшихся.

Такой еды хватило всего на несколько дней, и я предложил сделать следующей жертвой Миллера — уж больно много было в нем мяса. Он поднял с земли палку, чтобы отбиться, но мы раскроили ему череп топором. Следующими жертвами стали Хамфрис и Нун. Мы с Бэллом, поскольку уцелели только вдвоем, заключили торжественное соглашение: при любых обстоятельствах мы лучше умрем от голода, чем тронем один другого. Однажды Бэлл взревел: „Не могу больше“, — и бросился на меня как голодный тигр, стараясь ударить ружьем. Я отбил удар и убил его топором. Тело я разрезал на куски и нес их с собой. Когда с вершины холма я увидел форт, то выбросил оставшиеся куски и, признаюсь, сделал это неохотно, потому что полюбил человеческое мясо, особенно грудинку“».

Рассказав эту страшную историю, Пэккер согласился проводить группу во главе с X. Лотером к останкам убитых. Он привел группу к каким-то высоким неприступным горам и, поскольку утверждал, что заблудился, было принято решение прекратить поиски и на следующий день отправиться назад.

Пэккер и Лотер спали рядом, и ночью Пэккер напал на Лотера, чтобы убить его и сбежать, но Лотеру удалось связать его и, когда группа вернулась в форт, сдать шерифу.

В начале июня того же года художник по фамилии Рейнолдс из Пеории, штат Иллинойс, работал над этюдами на берегах озера Криствэл и обнаружил в зарослях тиса останки пяти человек. Четыре тела лежали рядом, а пятое, обезглавленное, — немного в стороне. На затылках Бэлла, Свона, Хамфриса и Нуна были раны от пуль, выпущенных из карабина; череп Миллера был раздроблен, очевидно, ударом карабина, который лежал рядом с разбитым ложем.

Находка тел ясно свидетельствовала: Пэккер виновен и в каннибализме, и в убийствах. Вероятно, он не врал, когда говорил о своем пристрастии к человеческой груди, потому что во всех случаях мышцы с груди были целиком срезаны, вплоть до ребер.

Была обнаружена тропинка, протоптанная к стоящей рядом хижине, там находились одеяла и другие вещи, принадлежавшие погибшим. Все свидетельствовало о том, что после убийства Пэккер долго жил здесь, совершая частые походы к трупам за человеческим мясом.

После этого открытия шериф предъявил Пэккеру обвинение в убийстве пятерых человек, но в его отсутствие преступник бежал.

Девять лет о нем ничего не было известно, а 29 января 1883 г. генерал Адамс получил письмо из Чейны, штат Вайоминг, в котором старатель из Солт-Лейк Сити сообщил, что столкнулся с Пэккером лицом к лицу. Автор письма рассказал, что в той местности беглец был известен как Джон Шварц, его подозревали в том, что он связан с бандой людей, стоящих вне закона.

Детективы начали расследование, и 12 марта 1883 г., Шарплесс, шериф округа Лэмери, арестовали Пэккера, а 17-го числа того же месяца Смит, шериф округа Хинсдейл, доставил арестованного в Лейк Сити, штат Колорадо.

3 апреля 1883 г. начался суд по делу об убийстве 1 марта 1874 г. в округе Хинсдейл Израэля Свона. Было доказано, что все члены отряда, кроме Пэккера, имели при себе значительные суммы денег. Подсудимый повторил свои прежние показания, в которых утверждал, что убил только Бэлла и сделал это при самозащите.

13 апреля суд присяжных вынес решение о виновности подсудимого и приговорил его к смертной казни. Исполнение приговора было отсрочено, и Пэккер незамедлительно подал жалобу в Верховный суд. Чтобы защитить преступника от разъяренной толпы, его поместили в Ганнизонскую тюрьму.

В октябре 1885 г. Верховный суд дал согласие на новое расследование, после которого было решено привлечь Пэккера к суду по обвинению в убийстве пяти человек. Он был признан виновным и приговорен к отбыванию восьми лет наказания за каждое, в общей сложности — к сорока годам.

1 января 1901 г. Пэккер был помилован и умер на ранчо, неподалеку от Денвера, 24 апреля 1907 г.

Пока Гилберт читал, я пил. Дороти перестала танцевать и присоединилась ко мне.

— Он вам нравится? — спросила она, показывая глазами на Квинна.

— Вполне.

— Может быть, только он бывает ужасно глупым. Вы не спросили, где я провела ночь. Вам все равно?

— Это не мое дело.

— А я для вас кое-что разузнала.

— Что?

— Я была у тети Алисы. У нее не все дома, но она очень милая женщина. Она сказала, что получила от моего отца письмо, в котором он просит ее быть поосторожнее с мамой.

— Осторожнее в чем? Что он написал?

— Письма я не видела. Тетя Алиса изорвала его; вот уже несколько лет она сердится на отца. Она думает, что он стал коммунистом, и уверена, что это коммунисты убили Джулию Вулф, а в конце концов убьют и отца. Ей кажется, что все это из-за какого-то секрета, который они выдали.

— О господи! — сказал я.

— Ладно, не попрекайте меня. Я просто передаю ее слова. Я же сказала, что она не в своем уме.

— Она говорила тебе, что еще было в письме?

Дороти покачала головой.

— Нет. Сказала только, что он ее предостерегает. Вроде бы, тетя Алиса говорила, что отец просил ее ни в коем случае не доверять маме и всем, кто с ней связан, то есть, я так понимаю, всем нам.

— Постарайся вспомнить что-нибудь еще.

— Я рассказываю то, о чем она мне сказала.

— Откуда было письмо? — спросил я.

— Этого она не знает, помнит только, что послано оно было авиапочтой. А откуда, она сказала, — ее не интересует.

— И что она думает по этому поводу? Я имею в виду, приняла она это предостережение всерьез?

— Она сказала, что отец — опасный радикал, вот именно так и сказала, — и ее не интересует ничего из того, что он говорит.

— А ты к этому предостережению относишься серьезно?

Несколько секунд Дороти удивленно таращилась на меня, а прежде чем ответить, облизала губы.

— Наверное, он…

К нам подошел Гилберт с книгой в руке. Похоже история, которую я ему подсунул, его разочаровала.

— Очень интересно, — сказал он, — но, понимаете, это ведь случай не патологический. — Он обнял сестру за талию. — В той или иной степени стоял вопрос о спасении от голода.

— Нет, конечно, только если ты хочешь именно так все повернуть, — сказал я.

— О чем это вы? — спросила Дороти.

— О случае из книги, — ответил Гилберт.

— Расскажи ему о письме, которое получила тетя, — попросил я.

Она рассказала.

Едва Дороти кончила, Гилберт состроил нетерпеливую гримасу.

— Глупости. На самом деле мама ничуть не опасна. Просто она — яркий пример замедленного развития. У большинства из нас есть сформировавшиеся этические и моральные представления и все такое в том же духе. А мама до этого просто еще не доросла. — Нахмурившись, он задумчиво поправил сам себя: — Она может представлять опасность, но это будет похоже на ребенка, балующегося спичками.

Нора и Квинн танцевали.

— А что ты думаешь о своем отце? — спросил я.

Гилберт пожал плечами.

— Последний раз я видел его, когда был еще ребенком. По его поводу у меня есть одна теория, но она во многом носит предположительный характер. Мне хотелось бы знать… главное, что меня интересует, — это не импотент ли он.

Я сказал:

— Сегодня в Аллентауне он попытался покончить с собой.

Дороти так пронзительно вскрикнула: «Нет!» — что Квинн и Нора остановились. Дороти повернулась и уперлась глазами в брата.

— Где Крис? — требовательно спросила она.

Гилберт быстро перевел взгляд с Дороти на меня и обратно.

— Не будь дурой, — холодно произнес он. — Крис уехал со своей девицей, с этой Фелтон.

Мне показалось, что Дороти ему не поверила.

Я спросил:

— Из вас кто-нибудь знал Сиднея Келтермэна, из-за которого у вашего отца когда-то давно, когда я с вами только познакомился, были неприятности?

Дороти покачала головой. Гилберт сказал:

— Нет. А что?

— Просто у меня есть одна мысль. Я Келтермэна тоже никогда не видел, но мне давали его приметы, так вот — под них, с некоторыми поправками, вполне мог бы подойти ваш Крис Йоргенсен.

14

Вечером мы с Норой поехали на премьеру мюзик-холла в Радио-сити; после часа представления решили, что совершили чуть ли не подвиг, и ушли.

— Куда теперь? — спросила Нора.

— Мне все равно. Хочешь, отыщем тот «Пигайрон Клаб», о котором говорил Морелли? Стадси Берк тебе понравится. Он старый взломщик сейфов. Хвастался, что вскрыл сейф тюрьмы в Хагерстоуне, когда попал туда на тридцать суток за нарушение общественного порядка.

— Ну, давай, — согласилась Нора.

Мы дошли до Сорок девятой улицы и, расспросив двух таксистов, двух разносчиков газет и полисмена, отыскали нужное нам заведение. Швейцар заявил, что не знает никакого Берка, но все же пошел посмотреть. Стадси появился в дверях.

— Здорово, Ник, — сказал он. — Заходи.

Стадси был крепко скроенный мужчина среднего роста, уже располневший немного, но не дряблый. Должно быть, ему было под пятьдесят, но выглядел он лет на десять моложе. У него было круглое, некрасивое, но приятное лицо, не слишком густые волосы неопределенного цвета и лоб, сделать который ощутимо крупнее не могла даже залысина. Голос его звучал, как глубокое басовитое рычание.

Я пожал Стадси руку и представил его Норе.

— Жена, — сказал он. — Подумать только. Ради бога, скажите, для чего вы пришли: шампанского выпить или скандал со мной затеять?

Я пообещал, что скандала не будет, и мы вошли внутрь. Вид у заведения был обшарпанный, но уютный. Была пора междучасья: в зале сидели только три клиента. Мы сели за столик в углу, и Стадси дал указание официанту, какую бутылку и какого именно вина нам подать. Потом он внимательно оглядел меня и кивнул.

— Женитьба пошла тебе на пользу. — Он поскреб подбородок. — Давненько ж я тебя не видел.

— Давно, — согласился я.

— Он упек меня за решетку, — сообщил Стадси Норе.

Нора пробормотала что-то сочувственное и спросила:

— Он был хорошим детективом?

Стадси наморщил то, что служило ему лбом.

— Люди говорят, да, но сам я не знаю. То, что однажды он меня поймал, — случайность: я начал с правой.

— Как получилось, что ты натравил на меня этого дикаря Морелли? — спросил я.

— Ты же знаешь этих иностранцев, — сказал он, — они же все истерики. Я же не знал, что он такое выкинет. Он боялся, что полиция навесит на него убийство этой самой Вулф, а тут мы читаем в газете, что у него, якобы, были на это причины, вот я ему и говорю: «Ник не из тех людей, что мать родную продадут, и тебе не помешает с ним посоветоваться». Он решил так и сделать. Ты что, заложил его?

— Он дал себя выследить, а обвинил в этом меня. Как он меня нашел?

— У него есть друзья, а ты ведь не прятался, не так ли?

— В городе я всего неделю, в газетах не сообщалось, где я остановился.

— В самом деле? — с интересом спросил Стадси. — А где же ты обитаешь?

— Я живу в Сан-Франциско. Так как же он меня нашел?

— Отличный город. Давненько я там не бывал, но город отличный. Не могу тебе сказать, Ник. Спроси его сам. Это его дело.

— Если не считать, что это ты натравил его на меня.

— Ну да, — согласился Стадси, — если, конечно, не считать, но сам посуди, я ведь хотел помочь тебе. — Сказано это было совершенно всерьез.

— Мой друг… — начал я.

— Откуда я знал, что он психанет? Ведь все равно ранил он тебя несильно?

— Может быть, но проку мне от этого не было, а я… — я остановился, потому что официант принес шампанское. Мы попробовали и похвалили. Шампанское было скверное. — Как ты думаешь, это Морелли убил эту девицу? — спросил я.

Стадси убежденно покачал головой.

— Ни в коем случае.

— Этот парень способен убить за здорово живешь, — сказал я.

— Знаю, эти иностранцы, они все истерики; но весь тот день он провел здесь.

— Весь?

— Весь. Могу в этом поклясться. Несколько ребят гуляли наверху с девочками, и я точно знаю, что Морелли весь день не отходил от «своей» ни на шаг, боялся оставить ее одну. Кроме шуток, это единственное, что может его задеть.

— Тогда чего же он беспокоился?

— А я знаю? Думаешь, я его спрашивал? Ты же знаешь этих иностранцев.

— Угу, — сказал я. — Они все истерики. А не мог он послать на свидание с Вулф кого-нибудь из своих дружков?

— Мне кажется, у тебя сложилось неверное мнение об этом парне, — сказал Стадси. — Я знал эту даму. Иногда она захаживала сюда вместе с ним. Они просто развлекались. Не так уж он был на ней помешан, чтобы иметь на нее зуб. Серьезно.

— Она тоже употребляла «дурь»?

— Не знаю. Я видел, как она иногда пробовала, но это, наверное, просто за компанию, небольшую дозу, только потому, что он это делал.

— Кто еще с ней развлекался?

— Насколько мне известно, никто, — равнодушно ответил Стадси. — Правда, еще один стукач по фамилии Нанхейм; он часто приходил сюда и ухлестывал за Вулф, но, как я заметил, он ничего не добился.

— Так вот откуда Морелли узнал мой адрес.

— Да ты что. Единственное, чего хотел Морелли, так это врезать этому Нанхейму. Может, поэтому тот и рассказал полиции, что Морелли был знаком с этой дамой? Он что, твой друг?

Я подумал над словами Стадси и сказал:

— Нет, я его не знаю. Слышал, что и раньше и сейчас он оказывал полиции кое-какие услуги.

— Хм. Спасибо.

— За что спасибо? Я ничего не сказал.

— Этого вполне достаточно. Теперь ты мне вот что скажи: из-за чего весь этот сыр-бор, а? Ведь ее убил этот парень, Вайнент, разве нет?

— Так считают многие, — сказал я, — но можешь ставить один к двум, что это не он.

Стадси покачал головой.

— Нет, в таком деле я не буду заключать с тобой пари, — его лицо просветлело, — но я расскажу тебе, что собираюсь сделать, и если хочешь, мы поспорим на «деньги». Ты помнишь: когда ты меня прищучил, я начинал своей правой, как я уже сказал, и вот мне всегда было интересно, смог бы ты все это повторить. Как-нибудь, когда ты поправишься, мы…

Я засмеялся и сказал:

— Нет, я уже не в форме.

— А у меня еще есть порох, — не унимался Стадси.

— Кроме того, тогда случился прокол: ты потерял равновесие, а я стоял твердо.

— Просто ты хочешь пощадить мое самолюбие, — сказал Стадси и добавил более задумчиво: — Хотя, похоже, тебе это удалось. Ну ладно, раз ты не… Бог со всем этим, позвольте наполнить ваши бокалы.

Норе захотелось вернуться домой не очень поздно и трезвой, поэтому мы покинули Стадси и его «Пигайрон Клаб» сразу после одиннадцати. Хозяин проводил нас до такси и энергично пожал наши руки.

— Я получил огромное удовольствие, — сказал он.

Мы ответили что-то в том же вежливом духе и уехали.

Нора сказала, что Стадси — удивительный.

— Половину из того, что он говорил, я вообще не поняла.

— С ним все нормально.

— Ты не сказал ему, что больше не работаешь детективом?

— Он бы решил, что я морочу ему голову, — объяснил я. — Для таких ребят человек, который когда-то был детективом, так детективом и останется, и я лучше совру ему, чем дам заподозрить меня во лжи.

— Когда ты сказал, что Вайнент не убивал, ты правду говорил?

— Не знаю. Думаю, да.

В «Нормандии» нас ждала телеграмма из Аллентауна от Маколея:

ТОТ ЧЕЛОВЕК НЕ ВАЙНЕНТ И НЕ САМОУБИЙЦА

15

На следующее утро я пригласил стенографистку и разделался с большей частью накопившейся корреспонденции; переговорил по телефону с нашим адвокатом в Сан-Франциско: мы пытались спасти от краха одного из наших клиентов; потратил целый час на тщательное изучение плана, который мы разработали для уменьшения наших налогов; словом, я был занят бизнесом и к двум часам, когда покончил с работой и мы с Норой отправились на ленч, чувствовал себя совершившим массу полезных дел.

После ланча Нора ушла играть в бридж. Я решил встретиться с Гилдом; чуть раньше я разговаривал с ним по телефону.

— Значит, тревога оказалась ложной? — спросил я после того, как мы обменялись рукопожатиями и с удобством расположились в креслах.

— Вот именно. Это такой же Вайнент, как я. Знаете, как это бывает: мы сообщили полиции в Филли, что Вайнент отправил оттуда телеграмму, и передали его приметы, и вот любой худой и усатый мужчина стал у них Вайнентом, а таких — половина Пенсильвании. Тот малый, Барло, безработный плотник, как мы выяснили, схлопотал пулю от ниггера, который пытался его ограбить. Больше ничего неизвестно.

— А не мог подстрелить этого Барло кто-нибудь, кто допустил ту же ошибку, что и полиция Аллентауна?

— Вы хотите сказать, что его могли принять за Вайнента? Думаю, такое могло случиться, но только что дает такая версия?

Я сказал, что не знаю.

— Маколей рассказал вам про письмо от Вайнента?

— О чем это письмо? Он не рассказывал.

Я рассказал Гилду содержание письма. Рассказал все, что узнал о Келтермэне.

— Ого, это интересно, — сказал Гилд.

Я рассказал про письмо Вайнента сестре.

— Что-то многим он пишет, а? — заметил Гилд.

— Я уже думал об этом. — Я рассказал, что приметы Сиднея Келтермэна с некоторыми незначительными изменениями подошли бы Кристиану Йоргенсену.

— Послушать такого человека, как вы, очень полезно, — сказал Гилд. — Не разрешайте мне прерывать вас.

Я сказал, что это, собственно, и все новости.

Гилд откинулся на спинку кресла и вперил бледные серые глаза в потолок.

— В этой связи следует кое-что предпринять, — сказал он спустя некоторое время.

— В этого парня в Аллентауне стреляли из 32-го калибра? — спросил я.

Гилд мгновение смотрел на меня с удивлением, потом затряс головой.

— Из 44-го. У вас есть какие-нибудь предположения?

— Нет. Просто так: прокручиваю в уме детали.

— Я понимаю, в чем тут дело, — сказал Гилд и откинулся назад, чтобы снова уставиться в потолок. Когда он заговорил, было похоже, что он придумал что-то еще. — Алиби Маколея, которым вы интересовались, в порядке. В тот день он опоздал на встречу, и мы точно знаем, что с трех часов пяти минут до трех двадцати, то есть в тот промежуток, который принимается в расчет, он находился в конторе парня по фамилии Херманн, на Пятьдесят седьмой улице.

— А почему именно три часа пять минут?

— А, ну да, вы же еще не знаете. Так вот, мы разыскали одного малого по фамилии Кэресс — он держит заведение по краске и чистке одежды на Первой авеню, — он в пять минут четвертого звонил Вулф и спрашивал, нет ли для него какой-нибудь работы; она ответила, что скоро, наверное, уедет. Так что остается небольшой промежуток времени от трех пяти до трех двадцати. Вы на самом деле не подозреваете Маколея?

— Я подозреваю всех, — сказал я. — Вы где были между тремя пятью и тремя двадцатью?

Гилд рассмеялся.

— Фактически, — сказал он, — я, наверное, единственный, у кого нет алиби. Я был в кино.

— А у остальных алиби есть?

Гилд кивнул.

— Йоргенсен вышел из своего жилища вместе с миссис Йоргенсен — было это примерно без пяти три — и прокрался на Западную Семьдесят третью улицу, на свидание с девушкой по имени Ольга Фентон; с ней он был до пяти, про что его жене мы обещали не говорить. Что делала миссис Йоргенсен, мы знаем. Когда она уходила, ее дочка одевалась, а через четверть часа взяла такси и направилась прямиком в магазин Бергдорфа-Гудмэна. Сын весь день просидел в Публичной библиотеке; господи, ну и странные же книги он читает. Морелли находился в одном заведении в районе Сороковых улиц. — Он засмеялся. — А вы где были?

— Свое алиби я сохраню в секрете до тех пор, пока оно на самом деле потребуется. Ни одно алиби из тех, что вы привели, не выглядит железным; ну, да абсолютное алиби — редкость. А Нанхейм?

Гилд удивился.

— А с чего это вы о нем вспомнили?

— Я слышал, что он томился По одной девице.

— Где это вы слышали?

— Слышал.

Гилд нахмурился.

— Вы уверены, что данные достоверные?

— Да.

— Ладно, — медленно произнес он, — Нанхейм — парень, которого можно проверить. Но, послушайте, почему все эти люди вас так заботят? Разве вы не считаете, что убил Вайнент?

Я предложил Гилду то же пари, что предлагал Стадси:

— Можно ставить двадцать пять к пятидесяти, что это не он.

После этих слов Гилд долго молча хмурился, потом пробормотал:

— Как бы там ни было, но это мысль. И кто же ваш кандидат?

— До этого пока не дошло. Я только говорю, что против Вайнента ничего нет.

— Но утверждаете это один к двум. Почему это против него ничего нет?

— Если хотите, назовите это предчувствием, — сказал я, — но…

—. Не хочу я это никак называть, пробурчал Гилд. — Я считаю, что вы хороший детектив. И хочу послушать, что вы скажете.

— У меня есть, главным образом, вопросы. Например, сколько времени прошло с того момента, когда лифтер высадил миссис Йоргенсен на этаже Вулф, до того момента, как она ему позвонила и сказала, что слышит стоны?

Гилд скривил губы и разжал их, чтобы произнести:

— Вы думаете, она могла?.. — Конец фразы повис в воздухе.

— Думаю, могла. Я хотел бы знать, где был Нанхейм. Я хотел бы знать ответы на вопросы, которые содержатся в письме Вайнента. Я хотел бы знать, куда делась разница в четыре тысячи долларов между той суммой, что Маколей передал девице, и той, которую она, как выяснилось, передала Вайненту, когда тот пришел за деньгами. Я хотел бы знать, откуда взялось у Вулф обручальное кольцо.

— Мы делаем все возможное, — сказал Гилд. — Мы… Только тогда непонятно: если Вайнент этого не делал, почему он не пришел к нам и не ответил на наши вопросы?

— Одна из возможных причин: миссис Йоргенсен очень хочет опять упрятать его в психушку. — В голову мне пришло кое-что еще. — Герберт Маколей работает на Вайнента. Когда там, в Аллентауне, вы решили, что тот человек не Вайнент, вы основывались только на свидетельстве Маколея?

— Нет. Тот человек был моложе Вайнента, седины у него было совсем мало, он не крашеный и не похож на фотографию, которая у нас была. — Гилд говорил уверенно. — У вас есть какие-нибудь планы на ближайшее время?

— Нет.

— Отлично. Он встал. — Я попрошу ребят поработать над теми вопросами, которые мы обсудили, а потом, может быть, нанесем несколько визитов?

— Идет, — согласился я.

Гилд вышел из кабинета.

В корзине для бумаг валялся номер «Таймс». Я вытащил его и развернул на странице с объявлениями. Было там и объявление Маколея: «Абнер. Да. Крольчонок».

Когда Гилд вернулся, я спросил:

— Как насчет помощи в этом деле со стороны тех, кто работал у Вайнента в мастерской? Их разыскали?

— Ага, но они ничего не знают. В конце той недели, когда Вайнент уехал, он их уволил — их было двое, с тех пор они его не видели.

— А чем они занимались, когда мастерская была открыта?

— Чем-то вроде покраски или что-то типа озеленения. Точно не знаю. Если хотите, можно выяснить.

— Думаю, это имеет значение. Мастерская большая?

— Да. И выглядит хорошо оборудованной, насколько я могу судить. Думаете, там можно обнаружить какие-нибудь зацепки?

— Всякое может быть.

— Ага. Ну ладно, давайте двинемся.

16

— Во-первых, — сказал Гилд, когда мы покинули его кабинет, — пойдем повидаем мистера Нанхейма. Он должен быть дома: я велел ему сидеть в квартире до тех пор, пока не позвоню.

Квартира мистера Нанхейма находилась на четвертом этаже темного, сырого, вонючего дома, в котором было шумно из-за надземной железной дороги на Шестой авеню. Гилд постучал в дверь.

Внутри послышались звуки торопливых шагов, чей-то голос спросил:

— Кто там? — Голос был мужской, гнусавый, немного раздраженный.

— Джон, — произнес Гилд.

Дверь поспешно открыл маленький бледный мужчина тридцати пяти — тридцати шести лет, одежда которого состояла из нижней рубашки, голубых кальсон и черных шелковых носков.

— Я не ждал вас, лейтенант, — захныкал он. — Вы сказали, что позвоните. — Мужчина выглядел испуганным. У него были темные глаза, маленькие и близко посаженные; рот широкий, тонкий, приоткрытый; нос до странности подвижный, длинный, обвисший, очевидно, бескостный.

Гилд тронул меня за локоть, мы вошли. Через открытую дверь слева была видна незаправленная постель. Комната, в которую мы вступили, оказалась гостиной, грязной, запущенной, с разбросанными повсюду газетами, одеждой и грязными тарелками на столе. Справа, в нише, — раковина и кухонная плита. Между ними стояла женщина с шипящей сковородкой в руке. Полная, ширококостная, рыжеволосая женщина лет двадцати восьми, красивая какой-то животной, грубой красотой. На ней было измятое розовое кимоно и поношенные розовые шлепанцы с бантами. Женщина молча таращилась на нас.

Гилд не стал представлять меня Нанхейму и не обратил внимания на женщину.

— Садитесь, — сказал он и сбросил с дивана какую-то одежду, чтобы освободить себе место.

Я убрал с кресла-качалки обрывок газеты и сел. Гилд шляпы не снял, я последовал его примеру.

Нанхейм подошел к столу, на котором стояли пара стаканов и пинтовая бутылка, в которой оставалось примерно на два дюйма виски, и предложил:

— Тяпнем?

Гилд скорчил гримасу.

— Не эту ж блевотину. Откуда у тебя взялась мысль сказать мне, что Вулф ты знал только в лицо?

— Так и есть, лейтенант, святая правда. — Пару раз Нанхейм косился в мою сторону, но тут же отводил глаза. — Может быть, я говорил ей «привет», или «здравствуйте», или что-нибудь вроде этого, но ничего больше. Святая правда.

Женщина в нище хохотнула, но как-то невесело.

Нанхейм сделал разворот, чтобы оказаться к ней лицом.

— Ты, — заорал он пронзительным от ярости голосом, если еще раз вякнешь, я тебе зубы вышибу.

Женщина взмахнула рукой, и сковородка полетела в сторону Нанхейма и с грохотом врезалась в стену. Топленое сало и яичные желтки добавили свежих пятен на стену, пол и мебель.

Нанхейм рванулся к женщине. Мне не надо было даже подниматься, чтобы подставить ему подножку. Он рухнул на пол. Женщина схватила разделочный нож.

— Прекратите, — прорычал Гилд. Он тоже не стал подниматься. — Мы пришли поговорить с тобой, а не глазеть на ваш балаган. Встань и веди себя прилично.

Нанхейм медленно поднялся на ноги.

— Она, когда выпьет, начинает меня с ума сводить, — пожаловался он. — Весь день сегодня меня мучает. — Он подвигал правой кистью. — Кажется, запястье вывихнул.

Женщина прошла мимо, не удостоив ни одного из нас взглядом, и удалилась в спальню.

Гилд сказал:

— Может быть, если бы ты перестал таскаться за другими бабами, то и с этой хлопот было бы меньше.

— Вы о чем, лейтенант? — Нанхейм выглядел удивленным, невинным и страдающим от боли.

— О Джулии Вулф.

Теперь маленький бледный человечек вознегодовал:

— Это ложь, лейтенант. Любой, кто скажет, что я когда-нибудь…

Гилд перебил его, обратившись ко мне:

— Если вы захотите ему врезать, я не стану вас отговаривать.

Нанхейм повернулся ко мне, раскинув в сторону руки.

— Я не хотел сказать, что вы обманываете. Я хочу сказать, что тут, наверное, произошла какая-то ошибка, если…

Гилд снова перебил его:

— Ты бы не взял ее, если бы смог?

Нанхейм облизал нижнюю губу и боязливо покосился на дверь спальни.

— Ладно, — медленно проговорил он осторожным тихим голосом, — конечно, это был классный экземпляр. Думаю, от такого я бы не отказался.

— И ты никогда не пытался завести с ней роман?

Нанхейм поколебался, потом пожал плечами и сказал:

— Вы ведь знаете, как это бывает. Если женщина нравится, всегда стараешься добиться как можно большего.

Гилд посмотрел на него недовольно.

— Надо было мне это сразу сказать. Где ты был в тот день, когда ее ухлопали?

Человечек подпрыгнул, словно в него вонзили булавку.

— Господи боже мой, лейтенант, ведь вы же не Думаете, что у меня были причины сделать такое? С чего бы мне желать ей зла?

— Где ты был?

Отвислые губы Нанхейма нервно подергивались.

— Какого числа ее… — он оборвал фразу, потому что дверь спальни отворилась.

Крупная женщина вышла с чемоданом в руке. Она была в верхней одежде.

— Мириэм, — пробормотал Нанхейм.

Женщина лениво посмотрела на него и сказала:

— Я не люблю жуликов, а если бы даже и любила, то не стала бы жить с жуликами, которых используют как стукачей, а если бы даже стукачей любила, я не стала бы жить с тобой. — Она повернулась к двери.

— Гилд поймал руку Нанхейма, чтобы удержать его на месте, и повторил:

— Где ты был?

— Мириэм, — звал Нанхейм. — Не уходи. Я исправлюсь, я все, что хочешь, сделаю. Не уходи, Мириэм.

Женщина вышла и захлопнула дверь.

— Позвольте мне выйти, — умолял Нанхейм. Гилда, — позвольте мне вернуть ее. Я не могу без нее. Я только приведу ее и расскажу вам все, что захотите. Позвольте мне выйти. Я должен вернуть ее.

— Ерунда, — сказал Гилд. — Сядь. — Он толкнул человечка в кресло. — Мы не за тем пришли сюда, чтобы любоваться на тебя и на ваши свистопляски. Где ты был в тот день, когда убили девицу?

Нанхейм закрыл лицо руками и зарыдал.

— Ну давай, потяни время, — прорычал Гилд, — и я из тебя всю дурь вышибу.

Я плеснул в бокал виски и подал Нанхейму.

— Спасибо, сэр, спасибо. — Он выпил, закашлялся и вытащил грязный носовой платок, чтобы утереться. — Лейтенант, я не могу так сразу вспомнить, — захныкал он. — Может, я был наверху у Чарли, в биллиард гонял, а может, был здесь. Мириэм должна вспомнить, если вы дадите мне за ней сходить.

— Черт с ней, с Мириэм, — сказал Гилд. — Как тебе понравится перспектива попасть в кутузку из-за своей забывчивости?

— Сейчас, сейчас, минуточку. Я вспомню. Я не тяну время, лейтенант. Вы знаете, с вами я всегда как на духу. Просто я возбудился. Взгляните на запястье. — Нанхейм выставил правую руку, чтобы мы могли увидеть, как распухло его запястье. — Одну минутку. — Он снова закрыл лицо руками.

Гилд подмигнул мне, и мы стали ждать, когда у маленького человека заработает память.

Внезапно он оторвал от лица руки и засмеялся:

— Черт возьми! Было бы мне поделом, если б вы меня упекли. В тот день я… Подождите, я вам покажу. — Нанхейм вышел в спальню.

Через несколько минут Гилд позвал:

— Эй, мы всю ночь ждать не будем. Пошевеливайся.

Ответа не было.

Когда мы вошли в спальню, она была пуста. В ванной комнате тоже никого не было. Окно и пожарный выход были открыты. Я ничего не сказал и попытался сохранять невозмутимость.

Гилд сдвинул шляпу на затылок и сказал:

— Зря он это сделал, — и пошел к телефону в гостиной.

Пока Гилд звонил, я порылся в ящиках шкафа и стола, но ничего не нашел. Поиски мои были не очень тщательными, и как только Гилд привел в действие полицейскую машину, я их прекратил.

— Все в порядке, — сказал Гилд. — Думаю, мы его поймаем. Есть кое-какие новости. Йоргенсена опознали как Келтермэна.

— Кто опознал?

— Я послал человека поговорить с девицей, которая подтвердила алиби Йоргенсена, с этой самой Ольгой Фентон, и он в конце концов добился своего. Хотя, он говорит, что относительно алиби девица стояла на своем. Я это еще раз проверю и попробую ее расколоть. Хотите, поедем вместе?

Я посмотрел на часы и сказал:

— Я бы с удовольствием, но уже слишком поздно. Его еще не взяли?

— Ордер получен. — Гилд посмотрел на меня задумчиво. — Эта крошка должна будет кое-что рассказать!

Я улыбнулся.

— Теперь кто, по-вашему, убил Вулф?

— Тут я спокоен, — сказал Гилд. — Дайте мне возможность поприжать необходимое количество народа, и я тут же выясню истину.

На улице Гилд пообещал держать меня в курсе дела, мы пожали друг другу руки и разошлись. Через пару секунд Гилд догнал меня и попросил передать наилучшие пожелания Норе.

17

Вернувшись домой, я передал Норе привет от Гилда и рассказал ей новости дня.

— Мне тоже поручено передать тебе кое-что, — сказала Нора. — Заходил Гилберт Вайнент и страшно расстроился из-за того, что тебя не застал. Он попросил передать, что ему нужно сказать тебе нечто «крайне важное»..

— Наверное, он обнаружил, что Йоргенсен обладает материнской наследственностью.

— Думаешь, это Йоргенсен ее убил? — спросила Нора.

— Думал, что знаю, кто это сделал, — сказал я, — но сейчас все так запуталось, что можно только строить догадки.

— И о чем же ты догадываешься?

— Мими, Йоргенсен, Вайнент, Нанхейм, Гилберт, Дороти, тетя Алиса, Морелли, ты, я, Гилд. Может быть, это сделал Стадси. Как насчет того, чтобы приготовить коктейль?

Нора сделала несколько порций. Я поглощал уже вторую или третью, когда она вернулась после телефонного разговора и сообщила:

— Твоя подружка Мими желает с тобой поговорить.

Я подошел к телефону.

— Привет, Мими.

— Я страшно извиняюсь, Ник, что была такой грубой в тот вечер, но я так возбудилась, что просто потеряла всякий контроль и дала волю чувствам. Прости меня, пожалуйста. — Все это Мими проговорила очень быстро, словно желала поскорее покончить с извинениями.

— Все в порядке, — сказал я.

Я едва успел вставить эти три слова, как Мими снова заговорила, но уже медленно и с большим значением:

— Ник, могу я с тобой увидеться? Случилось нечто ужасное, нечто… Я не знаю, что делать, к какому средству прибегнуть…

— Что произошло?

— Это нетелефонный разговор, но ты должен посоветовать, что же мне делать. Мне необходим чей-нибудь совет. Ты не мог бы приехать?

— Ты хочешь сказать — сейчас?

— Да, пожалуйста.

— Хорошо, — сказал я и вернулся в гостиную. — Я поеду повидаю Мими. Она говорит, что попала в какой-то переплет и нуждается в помощи.

Нора рассмеялась.

— Желаю удачи. Она перед тобой извинялась? У меня прошения она уже попросила.

— Да, все это на одном дыхании. Дороти дома или все еще у тети Алисы?

— Гилберт сказал, что все еще у тетушки. Ты надолго?

— Судя по обстоятельствам. Возможно, сцапали Йоргенсена, и Мими хочет что-то выяснить.

— Ему могут что-нибудь сделать? Я имею в виду, если он не убивал Вулф?

— Наверное, старые делишки ему могут припомнить: угрозы по почте, попытки вымогательства. — Я оторвался от выпивки, чтобы спросить у Норы и у себя самого: — Интересно, они были знакомы с Нанхеймом? — Я подумал секунду над этим вопросом, но единственное, до чего додумался, — решил, что такая вероятность существует. — Ладно, я пошел.

18

Мими встретила меня с распростертыми объятиями.

— Очень, очень мило с твоей стороны, что ты простил меня, Ник. Впрочем, ты всегда был очень милым. Не знаю, что на меня нашло в понедельник вечером.

— Забудь об этом, — сказал я.

Лицо у Мими было, румянее, чем обычно, упругая кожа молодила ее. Голубые глаза блестели. Ладони, которые она доложила на мои руки, были ледяными. Мими вся напряглась от возбуждения, но я не мог понять, что же ее так взволновало.

— Очень мило, что твоя жена… — опять начала Мими.

Забудь об этом.

— Ник, что могут сделать за сокрытие доказательства того, что некий человек виновен в убийстве?

— Могут объявить соучастником… есть такой юридический термин: соучастник после факта.

— Даже если человек добровольно изменил свои намерения и представил это доказательство?

— Могут. Хотя обычно этого не делают.

Мими осмотрелась, будто желая убедиться, что в комнате нет никого, кроме нас, и сказала:

— Джулию убил Клайд. Я обнаружила доказательство и скрыла его. Что мне будет?

— Если ты его представишь, то, скорее всего, ничего не будет, только поругают. Клайд был твоим мужем, вы достаточно близки, поэтому суд вряд ли обвинит тебя в попытке покрыть его, если у них, конечно, не будет причин заподозрить какие-либо другие мотивы.

Холодно и медленно Мими спросила:

— А ты бы что подумал?

— Не знаю, — ответил я. — Я подумал бы, что ты хотела использовать свое доказательство для того, чтобы при первой возможности вытрясти из Вайнента деньги, а потом что-то заставило тебя изменить свои планы.

Мими ударила меня по щеке, оцарапав ее своими острыми ногтями. Рот у нее был оскален, зубы сжаты.

Я схватил ее запястье и, сказал как можно задумчивее:

— Женщины неисправимы. Только что я был у одной, которая швырнула в мужчину сковородку.

Мими засмеялась, не изменив при этом выражение глаз.

— Ублюдок ты. Ведь ты всегда думаешь про меня очень плохо.

Я отпустил ее руку, и Мими потерла синяки, оставшиеся от моих пальцев.

— А что это за женщина, которая бросалась сковородками? — спросила она. Я ее знаю?

— Если ты думаешь, что это Нора, то ты ошибаешься. Сиднея-Кристиана Келтермэна-Йоргенсена еще не арестовали?

— Что?

Я поверил замешательству Мими, хотя и само замешательство, и моя вера в него оказались для меня неожиданностью.

— Йоргенсен и есть Келтермэн, — пояснил я. — Ты его помнишь. Я думал, ты в курсе.

— Ты имеешь в виду того ужасного человека, который?..

— Да.

— Я в это не верю. — Мими встала, сжимая кулаки. — Я не верю. Не верю. — Лицо ее исказилось от ужаса, голос звучал неестественно сдавленно, как у чревовещателя. — Я в это не верю.

— Это ничего не меняет, увы, — сказал я.

Мими меня не слушала. Она отошла к окну и стала спиной ко мне.

— На улице, перед входом, в машине сидят двое; похоже, это полицейские, которые собираются его сцапать, когда…

Мими обернулась и резко спросила:

— Ты уверен, что он и есть Келтермэн? — Выражение уж аса почти исчезло с ее лица, голос звучал уже по-человечески.

— В этом уверена полиция.

Занятые своими мыслями, мы смотрели друг на друга. Я думал о том, что Мими была ошарашена не тем, что Йоргенсен мог убить Джулию Вулф, и даже не тем, что его могли арестовать. Ее убивало, что единственной причиной, по которой Йоргенсен женился на ней, было желание реализовать какой-то свой замысел, направленный против Вайнента.

Я засмеялся — не потому, что сама идея была уж очень забавной, просто пришла она очень неожиданно.

Мими вздрогнула и неуверенно улыбнулась.

— Я не поверю, — произнесла она, и теперь голос звучал мягко, — пока он сам мне об этом не скажет.

— Он скажет, а потом что?

Мими еле-еле пожала плечами, ее нижняя губа дрогнула.

— Он мой муж.

Все это было бы забавным, если бы так меня не раздражало.

— Мими, — позвал я, — это я. Ник. Ты меня помнишь? Ни-и-к.

— Я знаю, ты никогда ко мне хорошо не относился, — серьезно сказала Мими. — Ты думаешь, что я…

— Ну ладно, ладно. Давай это оставим. Давай поговорим о твоих уликах против Вайнента.

— Да, давай, — проговорила Мими и снова отвернулась. Когда она повернулась ко мне, ее губы опять дрожали. — Я соврала. Ник. Ничего у меня нет. — Мими подошла ближе. — Клайд не имел права писать тете Алисе и Маколею, пытаясь настроить их против меня: и я решила — поделом ему будет, если я предприму что-нибудь против него, потому что я на самом деле считала… то есть, я и теперь считаю, что это Вайнент убил Вулф, и это только.

— И что же ты предприняла? — спросил я.

— Я… я еще ничего не предпринимала, Я сначала хотела узнать, чем мне это грозит… ну, ты помнишь, я тебя об этом спрашивала. Я хотела рассказать, что когда лифтер ушел звонить по телефону и мы с Вулф оставались наедине, она сказала мне, что это Вайнент стрелял в нее.

— Ты не говорила, что знаешь что-то, но держишь в секрете, ты сказала, что нашла что-то и спрятала.

— Но я на самом деле не подумала, что я…

— Когда ты услышала про письмо Вайнента Маколею?

— Сегодня днем, — ответила Мими, — сюда приходил человек из полиции.

— Он спрашивал тебя про Келтермэна?

— Он спросил, знакома ли я с ним или знаю ли кого-нибудь из его знакомых, я считала, что ответив «нет», поступила честно.

— Может быть, так оно и было, — сказал я, — и на первое время я поверю, что ты не врала, сказав, что обнаружила улики против Вайнента.

Мими широко раскрыла глаза.

— Не понимаю.

— Я тоже, но дело, похоже, было так: ты могла обнаружить какую-то улику и решила пока ее попридержать, вынашивая идею продать ее Вайненту; потом, когда его письма привлекли к тебе внимание, ты решила отказаться от денег и сразу и Вайненту отомстить, и себя защитить, выдав свою улику полиции; наконец, узнав, что Йоргенсен это и есть Келтермэн, ты опять делаешь крутой поворот и снова решаешь попридержать свое доказательство, но теперь уже не из-за денег, а для того, чтобы оставить Йоргенсена в тяжелом положении в качестве наказания за то, что он женился на тебе не по любви, а чтобы использовать тебя в своей игре против Вайнента.

Мими спокойно улыбнулась и спросила:

— Ты на самом деле думаешь, что я на все это способна?

— Это не имеет значения, — сказал я. — А вот для тебя должна иметь значение возможность провести остаток своих дней в тюрьме.

Вскрик был негромкий, но жуткий; прежнее выражение страха на лице Мими не шло в сравнение с теперешним. Схватив меня за лацканы, она бормотала:

— Не говори так, пожалуйста, не говори. Скажи, что это не так. — Мими всю трясло, и я, чтобы она не упала, обнял ее одной рукой.

Гилберта мы не видели до тех пор, пока он, кашлянув, не произнес:

— Мама, тебе нехорошо?

Мими медленно отпустила мои лацканы, сделала шаг назад и сказала:

— Твоя мать — глупая женщина. — Она еще дрожала, но уже улыбалась мне и пыталась говорить шутливым тоном. — Скотина же ты, так меня напугал.

Я извинился.

Гилберт положил пальто и шляпу на стул и с вежливым интересом поглядывал то на меня, то на Мими. Поняв, что ничего объяснять мы не собираемся, он, снова кашлянув, сказал:

— Очень рад вас видеть, — и подошел, чтобы пожать мне руку.

Я сказал, что тоже рад ему.

— У тебя усталые глаза, — заметила Мими. — Наверняка весь день читал без очков. — Покачав головой, она сказала мне: — Он такой же безалаберный, как его отец.

— Об отце есть какие-нибудь новости? — спросил Гилберт.

— Нет, со времени того ложного сигнала о его самоубийстве, — ответил я. — Ты, наверное, слышал, что сигнал был ложным.

— Да, мне, бы хотелось поговорить с вами несколько минут до вашего ухода.

— Конечно.

— Милый, но ты же сейчас можешь с ним поговорить, — сказала Мими. — У вас есть секреты, которые мне знать не положено? — Тон был достаточно приветливый; Мими уже не дрожала.

— Тебе это будет скучно. — Гилберт взял пальто и шляпу, кивнул мне и вышел из комнаты.

Мими снова покачала головой.

— Я абсолютно не понимаю этого ребенка. Интересно, что он подумал, увидев нашу живописную сценку? — В голосе Мими не чувствовалось особого беспокойства. Затем, уже более серьезно, она спросила: — Зачем ты сказал так?

— По поводу остатка жизни в?..

— А, все равно, — вздрогнула Мими. — Не хочу об этом слышать. Ты не останешься на ужин? Я, наверное, буду совсем одна.

— Извини, не, могу. Да, так как насчет того самого доказательства, которое ты нашла?

— Я на самом деле ничего не находила. Я соврала. — Мими нахмурилась. — Не смотри на меня так. Я действительно соврала.

— Значит, ты пригласила меня только для того, чтобы морочить мне голову? — спросил я. — Иди решишь поменять свои планы?

Мими тихонько засмеялась.

— Ты, наверное, на самом деле любишь меня, Ник, иначе не был бы всегда таким противным.

Продолжать разговор в том же духе было бессмысленно.

— Ладно, — решил я, — узнаю, чего хочет Гилберт, и пойду.

— А я думала, ты останешься.

— Извини, не могу, — повторил я. — Как его найти?

— Вторая дверь на… А Криса правда арестуют?

— Это будет зависеть от того, что он скажет, — сказал я. — Чтобы не загреметь, ему надо быть абсолютно искренним.

— О, он-то будет… — Мими оборвала фразу, подозрительно посмотрела на меня и спросила: — А ты меня не разыгрываешь? Он на самом деле тот самый Келтермэн?

— Полиция в этом уверена полностью.

— Но тот человек, который приходил сегодня, не задал ни одного вопроса о Крисе, — возразила Мими. — Он только спросил, знаю ли я…

— Тогда еще они не были полностью уверены, — объяснил я. — Только догадывались.

— А теперь уверены?

Я кивнул.

— А как они узнали?

— Через одну его знакомую девицу, — сказал я.

Какую девицу? — Глаза Мими чуть-чуть потемнели, хотя голос не изменился.

— Забыл, как ее зовут. — Затем я сказал правду: — Та, что подтвердила его алиби в день убийства.

— Алиби? — негодующе переспросила Мими. — И ты хочешь сказать, что полиция поверила такой девице?

— Какой?

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Не понимаю. Ты что, знаешь ее?

— Нет, — отрезала Мими так, будто я ее оскорбил. Она сузила глаза и перешла на шепот: — Ник, ты полагаешь, что это он убил Джулию?

— С чего бы это ему ее убивать?

— Предположим, на мне он женился, чтобы отомстить Клайду, — сказала Мими, — и… ты знаешь, что он настоял, чтобы мы переехали сюда и попытались получить деньги у Клайда. Может быть, я сама навела его на эту мысль, не знаю, но настоял именно он. Потом предположим, что он встретил Джулию. Она его, естественно, знала, потому что они работали у Клайда в одно и то же время. А он знал, что в тот день я собираюсь с ней встретиться, и испугался, что если я раздразню быка, то Вулф может его выдать, и тогда… Могло так быть?

— Абсолютная ерунда. Кроме того, в тот день вы вышли отсюда вместе. Он просто не успел бы…

— Но я ехала на ужасно медленном такси, — сказала Мими, — потом… я могла остановиться где-нибудь… наверное, я так и сделала. Кажется, я останавливалась у аптеки, чтобы купить аспирина. — Мими энергично кивнула. — Точно, я вспомнила.

— А он знал, что ты будешь ехать с остановками, потому что ты заранее его об этом предупредила, так? — предположил я. — Не стоит продолжать в том же духе, Мими. Убийство — дело серьезное. Несправедливо наговаривать на людей только за то, что с тобой сыграли шутку.

— Шутку? — Переспросила Мими, уставившись на меня. — Ну, это уже… — Она принялась обзывать Йоргенсена всеми возможными непотребными словами: она говорила все громче и громче, в конце она уже просто вопила мне в лицо. Когда Мими остановилась, чтобы перевести дух, я заметил:

— Здорово ты его разделала, но…

— Он даже набрался наглости и намекнул, что это я могла убить Джулию, — сказала Мими. — Ему не хватило наглости спросить меня об этом прямо, но он так повел разговор, что в конце концов я сказала ему окончательно и бесповоротно, что… ну, что я не делала этого.

— Ты не это хотела сказать. О чем ты сказала ему окончательно и бесповоротно?

Мими топнула ногой.

— Перестань меня допрашивать.

— Ладно, черт с тобой, — сказал я. — Я к тебе в гости не напрашивался. — Я двинулся к двери.

Мими нагнала меня и схватила за руку.

— Ник, извини, пожалуйста. Это все мой отвратительный характер. Я не знаю, что…

Вошел Гилберт и сказал:

— Я немного провожу вас.

Мими нахмурилась.

— Ты все слышал?

— Как мог я не слышать, если ты так орала? — спросил Гилберт. — Могу я получить немного денег?

— Но мы не договорили, — сказала Мими.

Я посмотрел на часы.

— Я должен бежать, Мими. Пора.

— Ты вернешься после своего делового свидания?

— Если будет не очень поздно: Не жди меня.

— Я буду дома, — сказала она. — Я жду тебя в любое время.

Я ответил, что постараюсь прийти. Мими дала Гилберту денег, и мы вышли вместе с ним.

19

— Я подслушивал, — сказал Гилберт, когда мы вышли на улицу. — Я считаю, что если ты интересуешься поведением людей, которые никогда не бывают с тобой искренними, то глупо не подслушивать, раз имеешь такую возможность. Конечно, люди не любят, когда их подслушивают, но, — Гилберт улыбнулся, — думаю, птицам и зверям тоже не нравится, когда за ними наблюдают натуралисты.

— И много ты услышал? — спросил я.

— Да. Вполне, по крайней мере, я вряд ли упустил что-нибудь важное.

— Ну, и что скажешь?

Гилберт закусил нижнюю губу, наморщил лоб и сказал решительно:

— Трудно сказать что-нибудь определенное. Мама иногда может что-то скрывать, но вот выдумывать она не способна. Интересная вещь — вы, наверное, замечали — люди, которые часто врут, обычно делают это довольно неуклюже, и их самих легко обмануть. Казалось бы, они должны относиться ко всему недоверчиво, а получается, что они готовы поверить чему угодно. Вы, наверное, такое замечали, да?

— Да.

— Я вот что хотел вам сказать, — продолжал Гилберт. — Крис сегодня дома не ночевал. Поэтому-то мама и волнуется сверх меры; а утром на имя Йоргенсена пришло письмо, я подумал, что там может быть что-нибудь важное, поэтому вскрыл его над паром. — Он достал письмо из кармана и протянул мне. — Вы его лучше прочтите сами, а потом я его запечатаю и суну завтра в почту, хотя я и не думаю, что Йоргенсен вернется.

— Почему? — спросил я.

— Ну, потому, что на самом деле это Келтермэн…

— По этому поводу ты ничего ему не говорил?

— У меня не было такой возможности. С тех пор как мы с вами разговаривали, я с ним не виделся.

Я повертел письмо в руке. На штемпеле значилось: Бостон, Массачусетс, 27 декабря 1932. М-ру Кристиану Йоргенсену, «Кортленд», Нью-Йорк, Н. Й. — было написано женским почерком, смахивающим на детский.

— Что же тебя надоумило его вскрыть? — спросил я, вынимая письмо из конверта.

— В интуицию я не верю, — сказал Гилберт, — но бывает иногда что-то такое, что на тебя действует: запахи, звуки, может быть, какой-то особый почерк, что-то такое, чего нельзя понять, а может, даже и осознать. Я не знаю, что случилось, просто я почувствовал, что в этом письме может быть что-то важное.

— И часто ваша корреспонденция вызывает у тебя такие чувства?

Гилберт быстро взглянул на меня, будто желая удостовериться, что я не смеюсь над ним, затем сказал:

— Нечасто, но я и раньше вскрывал почту. Я же говорил, что интересуюсь изучением людей.

Я прочитал письмо:

«Дорогой Сид,

Ольга написала мне, что, вернувшись в Штаты, ты женился на другой и взял имя Кристиан Йоргенсен. Это несправедливо, Сид, и ты это прекрасно понимаешь, так же было несправедливо, что за все эти годы мы не получили от тебя ни денег, ни единой весточки. Я знаю, что ты был вынужден уехать из-за проблем, которые возникли у тебя с мистером Вайнентом, но прошло уже столько времени, я уверена, что он все давно забыл, и думаю, что ты мог бы написать мне, потому что прекрасно знаешь, что я всегда была твоим другом и всегда сделаю для тебя все, что будет в моих силах. Сид, я не хочу тебя хулить, но нам необходимо увидеться. В воскресенье и понедельник будет Новый год, в магазине у меня выходной, В субботу вечером я приеду в Нью-Йорк, мне надо поговорить с тобой. Напиши, где и когда мы встретимся, потому что я не хочу причинять тебе какие-либо неудобства. Напиши мне сразу, чтобы я успела получить твое письмо вовремя.

Твоя законная жена Джорджия».

Ниже был обратный адрес.

— Так, так, так, — пробормотал я и вложил письмо обратно в конверт. — И ты не поддался соблазну рассказать все матери?

— О, могу представить ее реакцию. Вы же видели, как она взбеленилась от ваших Слов. Как вы считаете, что мне делать с этим письмом?

— Ты должен разрешить мне сообщить о нем полиции.

Гилберт, не задумываясь, кивнул.

— Конечно, если хотите, можете показать его. Так будет лучше.

— Спасибо, — сказал я и сунул письмо в карман.

— А теперь еще вот какая вещь, — произнес Гилберт. — У меня было немного морфия для экспериментов, около двадцати гран, и его кто-то стащил.

— Для каких экспериментов?

— Я его пробовал, чтобы изучить действие.

— Ну и как, понравилось?

— Да нет, я и не думал, что мне понравится. Я только хотел узнать, как он действует. Вообще-то все, что притупляет разум, мне не нравится. Поэтому-то я и пью редко и даже не курю. Правда, кокаин я хочу попробовать, потому что считается, что он обостряет сознание, правда?

— Считается, что обостряет. Как ты думаешь, кто мог стащить твое снадобье?

— Я подозреваю Дороти, потому что по ее поводу у меня есть теория. Вот я и иду к тете Алисе: Дороти сейчас у нее, и я хочу все выяснить. Я заставлю ее во всем признаться.

— Хорошо, — сказал я, — но если Дороти там, то как же она могла…

— Этой ночью она заходила домой, — пояснил Гилберт, — а кроме того, я знаю точное время, когда взяли морфий. Сегодня я впервые за три или четыре последних дня открыл коробку, в которой он лежал.

— А Дороти знала, что у тебя есть морфий?

— Да. Это одна из причин, почему я ее подозреваю. Вряд ли о морфии знал кто-то еще. Я на ней тоже экспериментировал.

— И ей понравилось?

— О, ей очень понравилось. Но ей пришлось бы его принять в любом случае, для моего эксперимента. Но я вот что хотел у вас опросить: могла она за такой короткий срок стать наркоманкой?

— За какой?

— Неделя или дней десять.

— Вряд ли, если только она сама не захотела этого. Ты ей много давал?

— Нет.

— Если что-то выяснишь, дай мне знать, — сказал я. — Я буду ловить такси. До встречи.

— Вы ведь еще попозже приедете?

— Если смогу. Может быть, тогда и увидимся.

— Угу, — буркнул Гилберт. — Спасибо огромное.

У первой же аптеки я остановился, чтобы позвонить Гилду: в кабинете его, конечно, уже нет, но хоть узнаю, когда можно застать его дома. Все же Гилд оказался на месте.

— Поздновато работаете, — заметил я.

— Что поделаешь, — прозвучал бодрый ответ.

Я прочитал письмо Джорджии и сообщил ее адрес.

— Отличная добыча, — обрадовался Гилд.

Я сказал, что Йоргенсен не появлялся дома со вчерашнего дня.

— Думаете, он в Бостоне? — спросил Гилд.

— Или в Бостоне, — сказал я, — или на юге, там, куда мог добраться за такое время.

— Испробуем оба варианта, — объявил Гилд тем же бодрым тоном. — А у меня для вас тоже новость. Нашего приятеля Нанхейма — примерно через час после того, как он от нас улизнул — буквально изрешетили пулями 32-го калибра. Стреляли, похоже, из того же оружия, из которого убили Вулф. Сейчас проводится экспертиза. Зря он все-таки не остался с нами.

20

Когда я вернулся домой, Нора одной рукой составляла картинку-мозаику, а в другой держала кусок холодной утки.

— А я уж думала, ты с ней жить остался, — сказала она. — Ты раньше был детективом, найди-ка мне коричневый кусок, похожий по форме на улитку с длинной шеей.

— Кусок утки или картинки? Давай не пойдем сегодня к Иджам, какие-то они скучные.

— Ладно, только они обидятся.

— Вряд ли мы удостоимся такой чести, — сказал я. — Обычно они обижаются только на Квиннов, а…

— Тебе звонил Гаррисон. Просил передать, что сейчас как раз подходящий момент покупать акции «Макинтайр Покьюпайн», — так вроде, — чтобы присоединить их к твоим акциям компании «Доум». Он сказал, что они поднялись до двадцати с четвертью. — Нора ткнула пальцем в мозаику. — Вот сюда мне нужен кусок.

Я нашел злосчастный кусок и пересказал, почти слово в слово, что произошло у Мими.

— Не верю, — заявила Нора. — Выдумал ты все. Таких людей не бывает. Что с ними происходит? Они что, первые представители новой расы монстров?

— Я и не пытаюсь ничего объяснять, просто рассказываю, как дело было.

— А что здесь объяснять? Похоже, теперь, когда Мими ополчилась на своего Криса, у них в семье не осталось ни одного человека, который хорошо относился бы ко всем остальным; все они в чем-то очень похожи.

— Может быть, это и есть объяснение? — предположил я.

— Мне хотелось бы встретиться с тетей Алисой, — сказала Нора. — Это письмо ты передашь полиции?

— Я уже позвонил Гилду, — ответил я и рассказал Норе про Нанхейма.

— Что же это значит? — спросила она.

— А это значит, что если, как я думаю, Йоргенсен сейчас находится не в городе и если стреляли из того же оружия, что и в Джулию Вулф, а это, скорее всего, именно так, то полиция, если она хочет прицепиться к Йоргенсену, должна будет отыскать его сообщника.

— Будь ты хорошим детективом, ты бы прояснил для меня это дело, а то ничего непонятно. — Нора снова уставилась на свою картинку. — Ты опять поедешь к Мими?

— Вряд ли. Может быть, дадим этой шалунье отдохнуть, а сами поужинаем?

Зазвонил телефон. Я сказал, что сам возьму трубку. Звонила Дороти Вайнент.

— Алло. Ник?

— Он самый. Как дела, Дороти?

— Только что пришел Гилберт и спросил, не я ли взяла… ну, вы понимаете, что; я хочу объяснить вам, что это действительно я взяла, но только для того, чтобы он не стал наркоманом.

— Что ты сделала со снадобьем? — спросил я.

— Гилберт велел мне вернуть, он мне не верит, но честное слово, я только потому и взяла…

— Я тебе верю.

— Тогда скажите Гилберту. Раз вы мне верите, то и он поверит; он считает, что о подобных вещах вы знаете все.

— Как только увидимся, я с ним поговорю, — пообещал я.

Последовала пауза, потом Дороти спросила:

— Как Нора?

— Да вроде нормально. Хочешь с ней поговорить?

— Да, но только мне нужно еще спросить вас кое о чем. Мама… мама сегодня говорила что-нибудь обо мне?

— Нет, насколько я помню. А что?

— А Гилберт?

— Только про морфий.

— Точно?

— Абсолютно точно, а что? — спросил я.

— Ничего, нет, правда ничего… если это точно. Глупости все это.

— Ну и ладно. Я позову Нору. — Я пошел в гостиную. — Дороти хочет поговорить с тобой. Ужинать ее не зови.

Когда Нора вернулась, глаза ее имели какое-то особенное выражение.

— Ну что? — спросил я.

— Ничего. Только «как дела» и все.

— Не ври старику, — сказал я. — Бог покарает.

Ужинать мы поехали в японский ресторанчик на Пятьдесят девятой улице, после чего я дал Норе уговорить себя, и мы отправились к Иджам.

Хэлси Идж был высоким сухопарым мужчиной лет пятидесяти, с вытянутым желтым лицом и совершенно лысый. Себя он называл «вампир по профессии и призванию», этой единственной своей шуткой давая понять, что он археолог. Идж очень гордился своей коллекцией боевых топоров. Хозяин оказывался не так уж плох, стоило вам примириться с мыслью, что вы пришли для того, чтобы рассматривать его арсенал: топоры каменные, медные, бронзовые, двухклинковые, граненые, многоугольные, зазубренные, топоры-молотки и топоры-скребки, топоры мессопотамские, венгерские, скандинавские — и такой у всех вид, будто моль их изрядно поела. Еще была там супруга хозяина, которую мы не переваривали. Звали ее Леда, но муж называл ее Тип. Была она низкого роста; полосы, глаза, кожа — все какое-то невзрачное. Она редко сидела нормально, а обычно присаживалась на самый краешек сиденья и очень любила склонять голову набок. Нора выдвинула теорию, что однажды, когда Идж вскрыл какое-нибудь древнее захоронение, оттуда выскочила Тип. А Марго Иннес не называла ее иначе как гномом. Как-то Тип заявила мне, что вряд ли что-нибудь из литературы последнего двадцатилетия останется жить, поскольку в ней нет никакой психиатрии. Жили Иджи в милом трехэтажном доме на краю Гринвич-Виллидж, спиртное у них всегда было превосходным.

Когда мы приехали, гостей было уже человек двенадцать. Тип представила нам тех, кого мы не знали, а потом зажала меня в углу.

— Почему вы не сказали мне, что те, кто собирался у вас на рождество, проходят по делу об убийстве? — спросила она, склонив голову влево и чуть-чуть не касаясь ухом моего плеча.

— А я и не знал. А потом, что значит в наше время убийство?

Тип склонила голову вправо.

— Но вы даже не сказали мне, что взяли это дело.

— Что я сделал? А, понял, что вы имеете в виду. Так вот, я этим делом не занимался и не занимаюсь. То, что меня ранили, доказывает, что я был лишь сторонним наблюдателем.

— Рана вас сильно беспокоит?

— Свербит немного. Я забыл сегодня сменить повязку.

— Нора, наверное, ужасно испугалась?

— Все испугались: и она, и я, и парень, который стрелял. А, вот и Хэлси. Я еще с ним не разговаривал.

В тот момент, когда я огибал Тип, чтобы сбежать от нее, она сказала:

— Вечером Гаррисон обещал привести «дочку».

Несколько минут я болтал с Иджем об участке, который он приобрел в Пенсильвании, потом отыскал себе стаканчик и послушал Ларри Кроули и Фила Теймса, которые травили скабрезные анекдоты, пока не подошла какая-то дама и не задала Филу — он преподавал в «Колумбии» — вопрос о технократии, вошедшей на этой неделе в моду. Мы с Ларри удалились.

Мы пошли туда, где сидела Нора.

— Будь начеку, — предупредила меня она. — Гном намеревается вытянуть из тебя всю информацию об убийстве Джулии Вулф.

— Пусть вытягивает ее из Дороти, — сказал я. — Она придет сюда с Квинном.

— Я знаю.

— Похоже, он помешался на этой девчонке, — вставил Ларри. — Он мне сказал, что разведется с Алисой и женится на ней.

— Бедная Алиса, — сочувственно вздохнула Нора. Алису она недолюбливала.

— Ну, это с какой стороны посмотреть, — сказал Ларри. Алиса ему нравилась. — Вчера я видел парня, который женат на матери этой девочки. Ну, такой высокий, я еще его как-то встретил у вас.

— Йоргенсена?

— Ну да. Он выходил из ломбарда на Шестой авеню, неподалеку от Сорок шестой улицы.

— Ты разговаривал с ним?

— Я ехал в такси. Но, наверное, все равно правила хорошего тона предписывают сделать вид, что ты не заметил человека, который выходит из ломбарда.

— Тсс, — громко прошипела Тип, и Леви Оссент заиграл на пианино. В это время появились Квинн и Дороти. Квинн был пьян в доску; Дороти, подойдя ко мне, прошептала:

— Я хочу уйти отсюда вместе с вами.

Мы стали слушать музыку. Беспокойно поерзав, Дороти снова зашептала:

— Гил говорит, что сегодня вы еще увидитесь с мамой. Это правда?

— Сомневаюсь.

Кружным путем, пошатываясь, к нам подошел Квинн.

— Ну, парень, как ты? Нора, а ты как? Передала ему мое сообщение? (— Тсс, — прошипела Тип Квинну, но он не обратил на нее никакого внимания. Остальные, почувствовав себя свободнее, начали переговариваться.) Слушай, парень, ты ведь вкладчик «Голден-Гейт Траста» в Сан-Франциско?

— Да, есть там немного.

— Забери их, парень. Сегодня вечером я слышал, что у них очень неустойчивое положение.

— Ладно, только все равно денег у меня там немного.

— Да? А что ты делаешь со своими деньгами?

— Я, как и Франция, все свое золото прячу.

Квинн мрачно покачал головой.

— Такие вот ребята, как ты, и пускают страну по миру.

— Такие вот ребята, как я, и не отправятся по миру вместе со страной, — сказал я. — Где это ты так накачался?

— Это все из-за Алисы. Дуется всю неделю. Я сошел бы с ума, если б не напился.

— А чего она сердится?

— Из-за моего пьянства. Думает… — он наклонился и перешел на доверительный шепот: — Слушайте. Вы мои друзья, и я вам скажу, что собираюсь сделать. Я собираюсь получить развод и жениться…

Одной рукой Квинн попытался обнять Дороти. Она оттолкнула его и сказала:

— Ты глупый и нудный. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Она считает, что я глупый и нудный, — шепнул мне Квинн. — Знаешь, почему она не хочет за меня замуж? Держу пари, не знаешь. Потому что она…

— Заткнись! Заткнись, дурак пьяный! — Обеими руками Дороти принялась лупить Квинна по физиономии. Она покраснела, голос срывался на визг: — Если еще хоть слово скажешь, я убью тебя!

Я оттащил Дороти от Квинна; Ларри поддержал его, чтобы он не упал.

— Ник, она бьет меня, — хныкал Квинн. По щекам у него катились слезы. Дороти всхлипывала, уткнувшись мне в плечо.

Мы привлекли внимание всей публики. Сгорая от любопытства, к нам подбежала Тип.

— Что случилось, Ник?

— Так, просто, унимаю двух подвыпивших шалунов, — успокоил ее я. — Все в порядке. Я прослежу, чтобы они нормально добрались домой.

Тип со мной не согласилась, она хотела, чтобы они остались, по крайней мере, до тех пор, пока она все не выяснит. Тип заставляла Дороти прилечь, а Квинну, который с трудом держался на ногах, предложила выпить, правда, я так и не понял, что.

Мы с Норой вывели эту парочку на улицу. Ларри предложил помощь, но мы решили, что в этом нет необходимости. Всю дорогу до своего дома Квинн проспал в углу такси, в другом углу молчаливо застыла Дороти, между ними сидела Нора. Я вцепился в откидное сиденье и с удовлетворением думал, что у Иджев мы все-таки не задержались.

Нора и Дороти остались в такси; я повел наверх Квинна. Он совершенно не был способен управлять собой.

На мой звонок открыла Алиса. На ней была зеленая пижама, в руке — щетка для волос. Она устало глянула на Квинна, устало сказала:

— Заноси его.

Я втащил Квинна в комнату и положил на кровать. Не открывая глаз, он бормотал что-то нечленораздельное и покачивал одной рукой.

— Я его уложу, — сказал я и снял с Квинна галстук.

Алиса облокотилась на спинку кровати.

— Укладывай, если хочешь. Я его уже не укладываю.

Я снял с Квинна пиджак, жилет и рубашку.

— Где он был? — спросила Алиса без особого интереса. Теперь она, стоя у кровати, расчесывала волосы.

— У Иджев. — Я стащил с Квинна брюки.

— С этой сучонкой Вайнент? — Вопрос был задан как бы между прочим.

— Там было много народа.

— Ну да, — сказала Алиса, — уединенного места он, конечно, выбрать не мог. — Она провела пару раз щеткой по волосам. — Значит, ты не хочешь ничего сказать мне как другу?

Муж Алисы пошевелился и пробормотал:

— Дорри.

Я снял с него ботинки.

Алиса вздохнула:

— А я еще помню времена, когда у него были мускулы. — Она пристально смотрела на мужа, когда я снимал с него остатки одежды. Потом снова вздохнула и сказала: — Я принесу тебе чего-нибудь выпить.

— Только быстро, Нора ждет в такси.

Алиса собралась что-то сказать, раздумала, потом снова раскрыла рот и произнесла:

— Ладно.

Я прошел за ней на кухню.

Чуть погодя Алиса сказала:

— Ник, это, конечно, меня не касается, но все же: что люди думают обо мне?

— Ты такая же, как все: кому-то нравишься, кому-то нет, кто-то к тебе безразличен, словом, что-то одно из трех.

Алиса нахмурилась.

— Я не о том спрашиваю. Что думают по поводу того, что я остаюсь с Гаррисоном, который гоняется за всем, что позабористее и похудее.

— Не знаю, Алиса.

— А ты сам что думаешь?

— Думаю, что ты наверняка знаешь, что делаешь, а что бы ты ми делала — это касается только тебя.

Алиса посмотрела на меня с неудовольствием. Мой ответ не удовлетворил ее.

— Ну, конечно, ведь ты никогда не скажешь ничего плохого. — Она вздохнула. — Ведь ты знаешь, что я терплю его только из-за денег. Может быть, для тебя они не много значат, а для меня… для меня деньги были способом возвыситься.

— Существуют такие вещи, как развод и алименты. Ты должна…

— Допивай свое спиртное и убирайся к черту, — устало сказала Алиса.

21

В такси я сел между Норой и Дороти.

— Кофе хочется, — сказала Нора. — Может быть, к «Рубену»?

— Давайте, — согласился я и назвал шоферу адрес.

— Его жена что-нибудь сказала? — робко поинтересовалась Дороти.

— Передала тебе сердечный привет.

— Не будь таким мерзким, — попросила Нора.

Дороти сказала:

— Ник, но он на самом деле мне не нравится. Я даже видеться с ним больше не хочу, честно. — Теперь Дороти выглядела совершенно спокойной. — Да, было… я страдала от одиночества, а он стал за мной ухаживать.

Я хотел что-то сказать, но Нора ткнула меня в бок.

— Не расстраивайся, — сказала она. — Гаррисон всегда был простоват.

— Не хочу драматизировать ситуацию, — сказал я, — но мне кажется, что он на самом деле влюбился в девочку.

Нора снова ткнула меня в бок.

Дороти попыталась заглянуть мне в лицо.

— Вы… вы… вы не смеетесь надо мной, Ник?

— Нет, хотя стоило бы.

— Сегодня мне рассказали еще одну историю про гнома, — сказала Нора таким тоном, что было ясно: прервать ее не удастся, и пояснила для Дороти: — Это миссис Идж. Леви говорит…

Для тех, кто знал Тип, история выглядела достаточно забавной. Нора рассказывала ее до тех пор, пока такси не остановилось у «Рубена».

В ресторане за одним из столиков сидел Герберт Маколей. С ним была пухленькая темноволосая девица в ярко-красном одеянии. Я помахал ему, а когда мы сделали заказ, подошел к их столику.

— Ник Чарлз. Луиза Джекобс, — представил нас Маколей. Присаживайтесь. Что новенького?

— Йоргенсен и Келтермэн — одно и то же лицо, — сказал я.

— Ни черта себе!

Я кивнул.

— И в Бостоне у него, оказывается, есть жена.

— Хотел бы я посмотреть на него, — медленно сказал адвокат. — Я знал Келтермэна. Необходимо удостовериться.

— Похоже, полиция в этом абсолютно уверена. Не знаю, может быть, его уже разыскали. Как вы считаете, это он убил Джулию?

Маколей энергично затряс головой.

— Я не могу себе представить, чтобы Келтермэн мог кого-нибудь убить, не могу, пусть даже он кому-то угрожал… Уж я-то его знаю. Помните, в свое время я вам советовал не принимать его всерьез? Еще произошло что-нибудь? — Я замялся, но Маколей успокоил меня: — За Луизу не беспокойтесь. Можете говорить все.

— Дело не в этом. Я должен вернуться за свой столик. Я подошел, чтобы спросить: получили вы ответ на свое объявление в утреннем выпуске «Таймс»?

— Еще нет. Присаживайтесь, Ник, мне надо кое о чем вас спросить. Вы сообщили в полицию про письмо Вайнента?

— Приходите завтра на ленч и мы все обсудим. А мне пора к своей компании.

— Кто эта маленькая блондинка? — спросила Луиза Джекобс. — Я несколько раз видела ее в барах с Гаррисоном Квинном.

— Это Дороти Вайнент.

— Вы знаете Квинна? — спросил меня Маколей.

— Десять минут назад я укладывал его в постель.

Маколей усмехнулся.

— Надеюсь, ваше знакомство не носит делового характера?

— Что вы хотите сказать?

Усмешка Маколея переросла в гримасу сострадания.

— Раньше он был моим маклером, и его советы чуть не привели меня на порог богадельни.

— Очень мило, — сказал я. — Он мой маклер, и я следую его советам.

Маколей и девица рассмеялись. Я сделал вид, что мне тоже очень смешно, а потом вернулся за свой столик.

— Еще нет двенадцати, — сказала Дороти, — и мама еще вас ждет. Может быть, поедем к ней?

Нора сосредоточенно наливала в чашку кофе.

— Зачем? — удивился я. — Что это вы тут удумали?

Более невинных лиц невозможно было бы себе представить.

— Да нет, ничего, — сказала Дороти. — Просто мы подумали, что это было бы неплохо. Еще рано, а…

— А мы все так любим Мими.

— Не-ет, но…

— Рано еще ехать домой, — вмешалась Нора.

— Но существуют бары, — заметил я, — и ночные клубы, и Гарлем.

Нора скорчила гримасу.

— Вечно у тебя одно и то же на уме.

— Ну, хотите, поедем к «Барри» и попытаем счастья в фараона?

Дороти уже собралась сказать «да», но осеклась, потому что Нора опять скорчила гримасу.

— Все это я предлагаю лишь для того, чтобы вы поняли, как я отношусь к повторному визиту к Мими, — сказал я. — На сегодня с меня хватит.

Нора вздохнула, показывая, что сдается.

— Ну ладно, если уж ехать в бар, то давай поедем к твоему другу Стадси, он очень милый. Только не разрешай ему угощать нас этим ужасным шампанским.

— Все будет в лучшем виде, — пообещал я и спросил Дороти: — Гилберт говорил, что застукал нас с Мими при компрометирующих обстоятельствах?

Дороти взглядом поискала поддержки у Норы, но та была поглощена блинчиками с сыром.

— Он… он не так сказал.

— А про письмо он тебе говорил?

— От жены Криса? Да. — Голубые глаза Дороти блеснули. — Мама, наверное, с ума сойдет!

— А ты будешь довольна.

— Вы так думаете? Ну и что такого? А что она вообще сделала, чтобы…

— Ник, перестань задирать ребенка, — потребовала Нора.

Я перестал.

22

В «Пигайрон Клаб» дела шли отлично. Заведение было заполнено народом, шумом и табачным дымом. Стадси вышел из-за кассового аппарата, чтобы приветствовать нас.

— Я так и знал, что вы придете еще. — Он пожал руки мне и Норе, а Дороти широко улыбнулся.

Я представил его Дороти. Стадси поклонился, завернул какую-то витиеватую фразу по поводу друзей Ника и остановил официанта.

— Пит, поставь вот здесь столик для мистера Чарлза.

— И что, каждую ночь к тебе стягивается столько народа? — поинтересовался я.

— Я ничего не имею против, — сказал Стадси. — Приходят однажды, потом снова. Может быть, у меня и нет плевательниц из черного мрамора, да ведь то, что здесь подают, не станешь выплевывать. Хотите, пока поставят столик, посидим за стойкой?

Мы ответили, что хотим, и заказали выпивку.

— Слышал про Нанхейма? — спросил я.

Стадси с секунду смотрел на меня, прежде чем решился ответить:

— Угу, слышал. Вот там его подружка, — он кивнул в дальний конец заведения, — празднует, наверное.

Я посмотрел туда, куда показал Стадси, и вскоре узрел рыжеволосую красотку Мириэм, сидевшую за столиком в окружении шести женщин и мужчин.

— Слышал, кто его убил?

— Она говорит, что полиция, он слишком много знал.

— Это несерьезно, — сказал я.

— Несерьезно, — согласился Стадси. — А вот и ваш столик. Рассаживайтесь поудобнее. Я буду через минуту.

Мы перешли за столик, с трудом втиснутый между двумя другими.

Нора сделала глоток из бокала и содрогнулась.

— Как вы думаете, может быть, это и есть «вика горькая», которую постоянно вставляют в кроссворды?

— Ой, смотрите, — воскликнула Дороти.

Мы обернулись и увидели Шепа Морелли, который пробирался к нашему столику. Внимание Дороти привлекло его лицо: местами оно было поцарапано, местами вспухло, под одним глазом — темно-фиолетовый синяк, на подбородке — кусок розового пластыря.

Морелли подошел к столику и склонился над ним, опершись кулаками.

— Послушайте, — пробормотал он, — Стадси говорит, что я должен извиниться.

— Ох уж этот старина Стадси, приверженец этикета, — сказала Нора.

— И что же? — спросил я.

Морелли покачал головой.

— Я не привык извиняться за свои поступки, неважно, нравятся они кому-то или нет, но вам скажу: мне очень жаль, что я потерял голову и стрелял в вас… Если можно что-то уладить, я…

— Забудем об этом. Садитесь, выпейте с нами. Это мистер Морелли. Мисс Вайнент.

От любопытства Дороти широко раскрыла глаза.

Морелли отыскал стул и сел.

— Надеюсь, — обратился он к Норе, — вы тоже не в обиде на меня.

— Это было очень забавно, — ответила Нора.

Морелли посмотрел на нее с недоверием.

— Вас выпустили под залог? — спросил я.

— Угу, сегодня днем. — Он осторожно потрогал лицо. — Вот уж откуда выходишь посвежевшим. Перед тем, как выпустить, меня избили за то, что я сопротивлялся аресту сверх положенного срока.

— Это ужасно, — возмутилась Нора. — Вы хотите сказать, что они в самом деле…

Я похлопал Нору по руке.

— Да это все в порядке вещей, — сказал Морелли и оттопырил нижнюю губу, что означало презрительную улыбку. — Пока этим занимаются двое или трое, терпеть можно.

Нора повернулась ко мне.

— И ты тоже так поступал?

— Кто? Я?

Неся с собой стул, к столику подошел Стадси.

— Что, сделали тебе пластическую операцию? — спросил он Морелли. Мы потеснились, Стадси сел и благодушно улыбнулся Норе. — Уверен, что выпивки лучшей, чем у меня, вам не подадут даже в наимоднейших заведениях на вашей Парк-авеню, а здесь она стоит всего четыре монеты.

Нора слабо, но все-таки улыбнулась и наступила под столом мне на ногу.

Я спросил Морелли:

— Вы были знакомы с Джулией Вулф, когда она жила в Кливленде?

Морелли покосился на Стадси, но тот, откинувшись в кресле, оглядывал помещение, созерцая рост своих доходов.

— Тогда она еще звалась Родой Стюарт, — напомнил я.

Морелли взглянул на Дороти.

— Вам нечего опасаться, — сказал я. — Это дочь Клайда Вайнента.

Стадси отвернулся от зала и лучезарно улыбнулся Дороти.

— Да? Ну и как ваш папаша?

— Но я с детства с ним не виделась, — проронила Дороти.

Морелли помусолил кончик сигареты и сунул ее в опухший рот.

— Я сам родом из Кливленда. — Он чиркнул спичкой. Взгляд у него был притворно вялый. — Родой Стюарт она была всего раз, а вообще ее звали Нэнси Кейн. — Морелли снова взглянул на Дороти. — Ваш отец это знал.

— Вы знакомы с моим отцом?

— Однажды перекинулись несколькими словами.

— О чем? — поинтересовался я.

— О ней. — Спичка в руках Морелли догорела до конца. Он бросил ее, чиркнул другой и прикурил свою сигарету. Наморщив лоб, посмотрел на меня. — Здесь все в порядке?

— Конечно, опасаться здесь некого.

— Ладно. Вайнент был ревнив, как черт. Я хотел ему врезать, но она не дала. Ну, это и понятно, ведь он ее содержал.

— Давно это было?

— Месяцев шесть, может, восемь назад.

— После того, как Вулф убили, вы встречались с Вайнентом?

Морелли покачал головой.

— Я всего-то видел его пару раз, про последний я вам и рассказал.

— Она обманывала Вайнента?

— Про это она не рассказывала. Но я смекаю, что обманывала.

— Почему?

— Баба она была неглупая и очень ловкая. Деньги доставала как только могла. Однажды мне нужно было пять «косых», — Морелли щелкнул пальцами, — наличными. Она достала.

Я не стал спрашивать, вернул ли он Джулии Вулф эти деньги.

— Может быть, Вайнент их ей подарил.

— Может быть, конечно.

— В полиции вы об этом рассказали? — спросил я.

Морелли презрительно фыркнул.

— Они думали, что смогут из меня что-то вытянуть. Спросите их, как они теперь думают. Вы нормальный парень, с вами я… — Он оборвал фразу и вынул сигарету изо рта. — Эй ты, парнишка с рожистым воспалением уха, — сказал Морелли и, вытянув руку, дотронулся до мужчины за соседним столиком, который потихоньку все больше наклонялся в нашу сторону.

Мужчина подпрыгнул и повернул к Морелли бледное и испуганное узкое лицо.

— Втяни-ка свой лаг, а то залезет в нашу выпивку, — сказал Морелли.

— Д… дд… да я и не думал ничего, Шеп, — заикаясь, пробормотал мужчина и поспешно принялся заталкивать свой живот под стол, пытаясь отодвинуться от нас как можно дальше.

— Ты никогда не думаешь, а удержаться все равно не можешь, — сказал Морелли и вновь обратился ко мне: — Вам я все готов рассказать — малышка мертва, ей уже ничто не повредит, а Малруни из меня и клещами слова не вытянет.

— Отлично, — сказал я. — Тогда расскажите о ней: где вы впервые столкнулись, что она делала до того, как связалась с Вайнентом, где он ее нашел.

— Я должен выпить. — Морелли повернулся и позвал: — Эй, гарсон, вот ты, горбатенький!

Чуть-чуть горбатый официант, которого Стадси называл Питом, протолкался к нашему столику и угодливо улыбнулся Морелли.

— Что желаете? — спросил он.

Мы сделали заказ, и официант ушел.

Морелли начал:

— Мы с Нэнси жили в одном квартале. На углу у старика Кейна была кондитерская лавка. Обычно Нэнси таскала оттуда для меня сигареты. — Он засмеялся. — Однажды старик сказал, чтобы духу моего у них не было, потому что я научил Нэнси доставать пятаки из телефонов-автоматов с помощью куска проволоки, Ну, знаете, такой старый способ. Господи, мы были, наверное, классе в третьем. — Морелли снова рассмеялся низким гортанным смехом. — Чтобы отомстить старику, я решил украсть на соседней стройке инструменты, подбросить их ему в подвал, а потом рассказать об этом патрульному полисмену Шульцу, но Нэнси мне не разрешила.

— Должно быть, вы были большими озорниками, — заметила Нора.

— Это точно, — простодушно подтвердил Морелли. — Вот послушайте. Однажды, когда мне было лет пять…

Женский голос произнес:

— Похоже, это вы.

Я поднял глаза и увидел, что ко мне обращается рыжая Мириэм.

— Привет, — сказал я.

Она уперла руки в бока и уставилась на меня с мрачным видом.

— Значит, по-вашему, он слишком много знал.

— Может быть, только прежде, чем рассказать нам хоть что-нибудь, он снял ботинки и удрал через пожарный выход.

— Чушь!

— Ладно. Что же, по-вашему, он мог такое знать?

— Где находится Вайнент, — сказала Мириэм.

— Да? И где же?

— Не знаю. А Арт знал.

— Хотел бы я, чтобы он и с нами поделился. Мы…

— Чушь! — повторила она. — И вы знаете, и полиция знает. Кому вы тут мозги пудрите?

— Я вам мозги не пудрю. Я не знаю, где Вайнент.

— Вы работаете на него, а полиция с вами заодно. Не надо меня дурачить. Арт, дуралей, думал, что за свои знания получит много денег. Он не догадывался, что его ждет на самом деле.

— Он рассказывал вам о том, что ему известно? — спросил я.

— Не такая уж я дура, как вы думаете. Он говорил, что знает кое-что, что принесет ему много денег, а что из этого вышло, я видела. Уж два и два я сложить сумею.

— Может получиться четыре, — сказал я, — а может — двадцать два. Я не работаю на Вайнента. Только не надо снова говорить «чушь». Хотите помочь…

— Нет. Он был стукачом и скрывал это от тех, кого закладывал. Он сам напросился на то, что получил, но только не думайте, что я забыла про то, что когда я ушла, он был с вами и Гилдом, а потом его нашли мертвым.

— Я не хочу, чтобы вы это забывали. Было бы неплохо, если бы вы вспомнили…

— Я иду в сортир, — сказала Мириэм и удалилась. У нее была чрезвычайно грациозная осанка.

— Не знаю, стал бы я связываться с такой дамой, — задумчиво произнес Стадси. — Дрянная она штучка.

Морелли подмигнул мне.

Дороти тронула меня за руку.

— Ник, я ничего не понимаю.

Я сказал ей, что все в порядке, и обратился к Морелли:

— Вы нам рассказывали про Джулию Вулф.

— Ага. Так вот, когда ей было пятнадцать или шестнадцать лет, у нее вышла какая-то история с учителем средней школы, и старик Кейн выгнал ее из дому. Тогда она связалась с малым по имени Фейс Пеплер; мальчуган он был хитрый, да только болтал слишком много. Помню, однажды мы с Фейсом… — Морелли оборвал фразу и кашлянул. — Ну, в общем, вместе они были… вот черт, ну да, должно быть, лет пять или шесть, кроме того времени, когда Фейс был в армии, а она жила с парнем, не помню только, как его звали, с кузеном Дика О’Брайена, такой тощий чернявый парнишка, страшный любитель выпить. Но когда Фейс вернулся из армии, Джулия опять стала жить с ним, и так было до тех пор, пока они не попались на попытке тряхнуть одного мужика из Торонто. Фейс взял все на себя, и Нэнси отделалась шестью месяцами, а с ним обошлись довольно круто. Когда я последний раз о нем слышал, он все еще сидел. Когда Нэнси выпустили, я с ней встретился, она заняла у меня пару сотен, чтобы слинять из города. Весточку от нее я получил только однажды: она вернула деньги и сообщила, что теперь ее зовут Джулия Вулф и ей страшно нравится жить в большом городе. Но я знаю, что Фейс получал от нее вести постоянно. Так вот, когда в 28-ом я приехал сюда, то навестил ее. Она…

Вернулась Мириэм, встала у нашего столика и, как раньше, уперла руки в бока.

— Я подумала над вашими словами. Похоже, вы считаете, что я совсем тупая.

— Нет, — ответил я не очень искренне.

— Уж не такая я тупая, чтобы поверить вашим песенкам. Все ведь ясно.

— Ну и хорошо.

— Ничего хорошего. Вы убили Арта, а…

— Девочка, не так громко. — Стадси поднялся и взял Мириэм под руку. Его голос звучал успокаивающе. — Пойдем. Мне надо с тобой поговорить. — Он увлек Мириэм к стойке.

Морелли снова подмигнул.

— Это он любит. Ну так вот, я и говорю, что навестил ее, когда переехал сюда, и она рассказала, что работает у Вайнента, а он в нее втрескался, словом, устроилась она отлично. В Огайо, где она отсиживала свои шесть месяцев, ее вроде поднатаскали в стенографии, вот она и прикинула, что это может помочь ей… ну, знаете, получить, например, такую работу, где все выйдут, а сейф оставят открытым. В агентстве ее направили на пару дней поработать у Вайнента. Она и прикинула, что, может быть, лучше тянуть из него потихоньку, чем взять все разом, а потом сбежать, вот поэтому-то она и осталась у него работать и вступила с ним в постоянную связь. У ней хватило ума рассказать Вайненту про свою судимость, про то, что теперь она будет жить честно и все такое в том же духе; она знала, что адвокат Вайнента относится к ней подозрительно и может до всего докопаться. Чем она занималась, я точно не знаю, вы же понимаете, это была ее игра, и в моей помощи она не нуждалась, пусть даже мы были друзьями, все равно ей не было интереса рассказывать мне что-нибудь, а то я бы тоже мог сесть на хвост ее боссу. Понимаете, она не была моей девушкой или что-то такое в этом духе. Мы были просто старыми друзьями, которые еще детишками играли вместе. Ну, мы время от времени встречались, бывало, и сюда заваливались, но все это, пока Вайнент не поднял шума, и тогда она мне сказала, что надо все это прекращать, она не хочет лишиться места из-за выпивок в моей компании. Так что вот как было дело. Случилось это, надо думать, в октябре, и с тех пор я ее не видел.

— С кем еще она общалась? — спросил я.

Морелли покачал головой.

— Не знаю. О своих знакомых она не распространялась.

— Она носила бриллиантовое обручальное кольцо. Знаете что-нибудь о нем?

— Нет, но получила она его не от меня, это точно. Когда мы с ней встречались, никакого кольца на ней не было.

— Как вы считаете, собиралась она снова сойтись с Пеплером, когда его выпустят?

— Может быть. Она вроде не очень тревожилась по поводу того, что он сидит, но работать с ним ей нравилось, так что, думаю, они бы снова объединились.

— А что кузен Дика О’Брайена, тот тощий чернявый пьяница? С ним что стало?

Морелли посмотрел на меня удивленно.

— Почем я знаю?

Вернулся Стадси.

— Может быть, я и ошибаюсь, — сказал он, когда сел, — но мне кажется, что с этой клушей любой может сделать что угодно, если правильно возьмется.

— За горло, — вставил Морелли.

Стадси добродушно улыбнулся.

— Да нет. Она пытается заработать на чем только можно. Она зарабатывает на жизнь уроками пения, но этого не хватает…

Морелли посмотрел на пустой бокал и заметил:

— Это твое тигриное молоко должно улучшить ее голосовые данные. — Он обернулся и крикнул Питу: — Эй ты, с ранцем, повтори-ка еще раз, мы завтра поем в хоре.

— Иду, Шеппи, — отозвался Пит. При обращении Морелли с его серого морщинистого лица тут же исчезло выражение тупого безразличия.

Необычайно толстый мужчина, очень белый, почти альбинос, из тех, кто сидел за одним столиком с Мириэм, подошел к нам и, обращаясь ко мне, сказал дрожащим женским голоском:

— Так, значит, вы и есть тот самый субъект, который предложил маленькому Арту Нанхейму…

Морелли, не вставая, со всей силы ткнул толстяка в отвисший живот. Стадси, в одно мгновение оказавшийся на ногах, из-за плеча Морелли влепил своим здоровым кулаком толстяку в лицо. Я совершенна машинально отметил, что он по-прежнему начинает с правой. Позади толстяка вырос горбатый Пит и с размаху треснул его пустым подносом по голове. Толстяк повалился, опрокинув трех посетителей и столик. К нам уже подоспели оба бармена. Один, когда толстяк пытался подняться, ударил его дубинкой, сбив на четвереньки, другой ухватил толстяка за шиворот и скрутил ему ворот, чтобы слегка придушить. Потом с помощью Морелли они поставили толстяка на ноги и вытолкали наружу.

Пит поглядел им вслед.

— Чертов Воробей, — сказал он мне, — когда напьется, никакой управы на него нет.

У соседнего опрокинутого столика Стадси помогал клиентам подняться.

— Конечно, это плохо, — говорил он, — и для дела плохо, но как это прекратишь? Я не содержу притон, но ведь у меня и не пансион благородных девиц.

Дороти была бледна и напугана; Нора сидела изумленная, с широко раскрытыми глазами.

— Сумасшедший дом, — произнесла она. — Зачем они так?

— Я знаю не больше твоего, — сказал я.

Морелли и бармены вернулись с улицы, вид у них был страшно довольный. Стадси и Морелли снова устроились на своих местах за нашим столиком.

— Резвые у тебя ребята, — сказал я.

— Резвые, — согласился Стадси и засмеялся.

Морелли был серьезен.

— Если этот парень чего-нибудь затевает, его надо опережать. А то, когда он разойдется, будет поздно. Мы его таким уже видели, точно, Стадси?

— Каким? — удивился я. — Он же ничего не сделал.

— Вот и хорошо, что не сделал, — медленно сказал Морелли, — но тут уже особое предчувствие. Правильно, Стадси?

— Угу, — кивнул Стадси, — он истеричный.

23

Было уже около двух часов ночи, когда мы распрощались с Морелли и Стадси и покинули «Пигайрон Клаб».

Дороти плюхнулась на заднее сиденье, забилась в угол такси и сказала:

— Я заболеваю. Это точно. — Похоже, она не обманывала.

— Это из-за спиртного, — сказала Нора. Она опустила голову мне на плечо. — Ники, твоя жена напилась. Слушай, ты должен все-все объяснить. Завтра, не сейчас. Я ничего не понимаю: что говорили, что делали. Просто удивительно.

— Слушайте, — сказала Дороти, — я не могу ехать к тете Алисе в таком виде. С ней удар будет.

— Зачем они так избили этого толстого мужчину? — спросила Нора. — Ведь это жестоко.

— Я, наверное, лучше поеду к маме, — сказала Дороти.

— А разве у ушей бывает рожистое воспаление? — бормотала Нора. — Ники, что такое лаг?

— Ухо.

— Тетя Алиса меня точно увидит, — ныла Дороти, — потому что я забыла ключ, и придется ее будить.

— Я люблю тебя, Ники, — говорила Нора, — потому что ты хорошо пахнешь и знаком с такими очаровательными людьми.

— Вы отвезете меня к маме? — захныкала Дороти. — Ведь от вас это не очень далеко?

— Да, — ответил я и назвал шоферу адрес Мими.

— Поедем к нам, — предложила Нора.

— Не-ет, лучше не надо, — пробормотала Дороти.

— Почему? — удивилась Нора, а Дороти сказала: — Нет, наверное, не надо. — Подобный разговор продолжался до тех пор, пока такси не затормозило у «Кортленда».

Я вышел из машины и помог выбраться Дороти. Она повисла у меня на руке.

— Поднимемся, только на минуточку, ну, пожалуйста.

— Только на минуточку, — сказала Нора и тоже вышла из такси.

Я попросил водителя подождать. Мы поднялись по лестнице. Дороти позвонила. Дверь открыл Гилберт, был он в пижаме и купальном халате. Он поднял руку предупреждающим жестом и тихо сказал:

— У нас полиция.

Из гостиной донесся голос Мими:

— Гил, кто там?

— Мистер и миссис Чарлз и Дороти.

Мими шла нам навстречу.

— Как я рада хоть кого-нибудь увидеть. Я просто не знала, что делать. — На Мими поверх розовой шелковой ночной рубашки был такого же цвета атласный халат, румяное лицо отнюдь не выглядело несчастным. Не обратив ни малейшего внимания на Дороти, Мими схватила за руки меня и Нору. — Теперь, Ник, я перестану тревожиться и все переложу на тебя. Ты должен объяснить маленькой глупой женщине, что ей делать.

— Чушь, — очень тихо, но с большим чувством прошептала Дороти у меня за спиной.

Мими не подала виду, что расслышала слова дочери. Не выпуская наших рук, она потащила нас в гостиную, щебеча по дороге:

— Вы знакомы с лейтенантом Гилдом? Он был очень любезен, но я, похоже, исчерпала его терпение. Я была так… ну, словом, я была в замешательстве. Но теперь вы здесь и…

Мы вошли в гостиную.

— Привет. Добрый вечер, мэм, — сказал Гилд мне и Норе. Энди, тот самый, который помогал Гилду обыскивать наш номер в день визита Морелли, кивнул и пробормотал что-то невразумительное.

— Что случилось? — спросил я.

Гилд скосил глаза на Мими, потом посмотрел на меня и объяснил:

— Полиция Бостона отыскала Йоргенсена, или Келтермэна, или как там его еще, в квартире его первой жены, и по нашей просьбе задала ему несколько вопросов. Главный вывод, похоже, такой: он не имеет никакого отношения к Джулии Вулф, ни к живой, ни к мертвой, и миссис Йоргенсен может это доказать, потому что у нее есть нечто вроде улики против Вайнента. — Гилд снова покосился на Мими. — Но эта леди не хочет говорить определенно ни да, ни нет. Честно говоря, мистер Чарлз, я не представляю, что нужно сделать, чтобы она решилась на что-то.

Мне это было понятно.

— Она, наверное, перепугалась, — сказал я, а Мими приняла испуганный вид. — Йоргенсен был разведен с первой женой?

— По ее словам, — нет.

— Бьюсь об заклад, что она лжет, — воскликнула Мими.

— Тс-сс, — сказал я. — Его вернули в Нью-Йорк?

— Похоже, он хочет вынудить, чтобы его передали нам. В Бостоне говорят, что он глотку надорвал, требуя адвоката.

— А вам он сильно нужен?

Гилд пожал широкими плечами.

— Если только это поможет в расследовании того убийства. Всякие старые дела или там двоеженство меня не слишком волнует. Я никогда не преследую человека за те дела, которые меня не касаются.

— Ну что? — спросил я Мими.

— Можно мне поговорить с тобой наедине?

Я посмотрел на Гилда. Он сказал:

— Все что угодно, лишь бы с пользой.

Дороти тронула меня за руку.

— Ник, выслушайте сначала меня. Я… — Девушка замолчала. Все уставились на нее.

— Что? — спросил я.

— Я… мне надо поговорить с вами первой.

— Давай.

— Я имела в виду — наедине, — сказала Дороти.

Мими увлекла меня в свою спальню и тщательно прикрыла дверь. Я присел на кровать и закурил сигарету. Мими прислонилась спиной к двери и улыбалась мне очень нежно и доверчиво. Так длилось с полминуты.

Наконец Мими спросила:

— Ник, ведь я нравлюсь тебе? — А когда я ничего не ответил, она добавила: — Правда?

— Нет.

Мими засмеялась и отошла от двери.

— Ты хочешь сказать, что не одобряешь меня. — Она села на кровать рядом со мной. — Но ведь я нравлюсь тебе хотя бы настолько, чтобы ты помог мне?

— Это будет зависеть…

— От чего?

Раскрылась дверь, и вошла Дороти.

— Ник, мне надо…

Мими вскочила с кровати и встала перед дочерью, придвинувшись к ней чуть не вплотную.

— Убирайся отсюда, — процедила она сквозь зубы.

Дороти вздрогнула, но все же настояла на своем:

— Не пойду. Ты не заставишь меня…

Мими хлестнула ее по губам правой ладонью.

— Убирайся.

Дороти вскрикнула и прикрыла рот рукой. Пятясь, прижимая ладонь к губам, глядя широко раскрытыми глазами на Мими, она вышла из комнаты.

Мими опять прикрыла дверь. Я сказал:

— Как-нибудь тебе надо приехать к нам и оставить у нас свою маленькую, невинно отхлестанную дочь.

Казалось, Мими не слышит меня. Взгляд у нее был тяжелый, угрюмый, губы раскрыты в полуулыбке; когда она заговорила, голос звучал грубо и хрипло:

— Моя дочь влюблена в тебя.

— Ерунда.

— Она влюблена и ревнует тебя ко мне. Каждый раз, когда я подхожу к тебе ближе, чем на десять футов, с ней случается настоящий припадок. — Говорила Мими так, будто думала в этот момент о чем-то совсем другом.

— Ерунда. Может быть, у нее и осталось что-то от того пылкого чувства, которое она питала ко мне, когда ей было двенадцать лет от роду, но не больше.

Мими покачала головой.

— Ты не прав, но это не важно. — Она опять села рядом со мной. — Ты должен помочь мне выпутаться. Я…

— Ну конечно, — сказал я. — Ведь ты — нежный цветок, который нуждается в защите большого сильного мужчины.

— Что? — Мими махнула рукой в сторону двери, из которой вышла Дороти. — Конечно, ты не станешь… Я, конечно, не нежный цветок, да ты так никогда и не думал.

— Правильно, — согласился я.

— Ну, тогда… — сказала Мими, будто завершая беседу.

— Что тогда?

— Перестань так отвратительно кокетничать, — потребовала она. — Ты знаешь, о чем я говорю. Мы очень хорошо понимаем друг друга.

— Наоборот, это ты кокетничаешь с тех самых пор…

— Я знаю. Это была игра. А сейчас я не играю. Этот сукин сын поставил меня в дурацкое положение, Ник, просто в дурацкое, а теперь он сам угодил в беду и ждет, что я его выручу. — Мими положила руку мне на колено, и мне в кожу вонзились острые когти. — Полиция мне не верит. Как мне заставить их поверить в то, что он лжет? Что об убийстве я не знаю ничего, кроме того, что уже рассказала?

— Наверное, сделать это не удастся, — медленно проговорил я. — Особенно теперь, когда Йоргенсен только и делает, что твердит про то, что ты мне рассказала несколько часов назад.

У Мими перехватило дыхание, ее ногти опять вонзились в меня.

— Ты им рассказал?

— Нет еще. — Я снял руку Мими со своего колена.

Она облегченно вздохнула.

— А уж сейчас ты, конечно, не станешь им рассказывать?

— Почему бы и нет?

— Потому что это ложь. И он врет, и я врала. Ничего у меня нет, совершенно ничего.

— Мы вернулись к тому, с чего начали, — сказал я, — и сейчас я верю тебе ровно настолько же. Мы ведь заключили соглашение? Верно? Ты понимаешь меня, я понимаю тебя, никакого кокетства, никакой игры.

Мими легонько шлепнула меня по руке.

— Ладно. Я кое-что нашла и не стану от этого отказываться ради помощи этому сукиному сыну. Ты способен понять, Ник, что я испытываю. Ты бы почувствовал то же самое…

— Возможно, — согласился я, — только при нынешнем положении дел мне нет смысла объединяться с тобой. Твой Крис мне не враг. Помогая тебе сфабриковать улики против него, я ничего не выигрываю.

Мими вздохнула.

— Я много думала над этим. Не думаю, что деньги, которые я могла бы тебе заплатить, что-то значат для тебя, — она криво усмехнулась, — так же, как и мое тело. Но разве ты не заинтересован в спасении Клайда?

— Не обязательно.

Эта фраза рассмешила Мими.

— Не знаю, что это может означать.

— Это означает, что я не уверен, что Клайд нуждается в спасении. У полиции нет ничего существенного против него. Он чокнутый, он был в городе в тот день, когда убили Джулию, а она его обворовывала. Чтобы его арестовать, этого мало.

Мими снова засмеялась.

— А если я помогу?

— А что у тебя есть? — спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа, который и не надеялся услышать: — Что бы у тебя ни было, ты, Мими, дурочка. Ты до смерти напугала Криса двоеженством. Врежь ему этим хорошенько. Нет…

Мими ласково улыбнулась и сказала:

— Но у меня есть еще кое-что про запас, если его…

— Если его не обвинят в убийстве? Так вот, милая леди, у тебя ничего не выйдет. Ты сможешь упрятать его в тюрьму дня на три. Но этих трех дней окружному прокурору хватит, чтобы допросить его, проверить ответы и понять, что он не убивал Джулию, а вот ты пытаешься выставить окружного прокурора болваном, и, когда ты выложишь свое маленькое объявление в двоеженстве, прокурор пошлет тебя подальше и откажется возбуждать дело.

— Но он не может так поступить, Ник.

— Не только может, но и поступит, — заверил я, — а если ему удастся докопаться до того, что ты что-то еще и скрываешь, то для тебя все это может окончиться очень плохо.

Мими покусала нижнюю губу и спросила:

— Ты говоришь правду?

— Если за это время характер у окружных прокуроров не сильно изменился, то все произойдет в точности так, как я тебе говорю.

Мими опять стала покусывать нижнюю губу.

— Я не хочу, чтобы он отвертелся, — сказала она, — и сама не хочу угодить в какую-нибудь неприятность. — Она подняла глаза на меня. — Если ты врешь мне, Ник…

— Верить мне или нет — дело твое.

Мими улыбнулась, притронулась пальцами к моей щеке, поцеловала в губы и встала.

— Ты такой притворщик. Ну ладно, я поверю тебе. — Она отошла в другой конец комнаты, вернулась, и — как ей это удается? — глаза сияют, на лице — веселое возбуждение.

— Я позову Гилда, — сказал я.

— Нет, подожди. Я бы… я бы послушала сначала, что ты об этом скажешь.

— Ладно, только без шуток.

— Конечно, ты и собственной тени боишься, — сказала Мими, — но не беспокойся, я не собираюсь шутить.

Я сказал, что это будет превосходно, но как насчет того, чтобы показать мне то, что она собиралась показать.

— А то остальные начнут беспокоиться.

Мими обошла кровать, подошла к шкафу, открыла дверцу, сдвинула в сторону какую-то одежду и просунула руку вглубь.

— Странно, — произнесла она.

— Странно? — Я встал. — Это ужасно. Гилд будет кататься по полу. — Я подошел к шкафу.

— Не будь таким нетерпеливым, — проворчала Мими. — Вот, нашла. — Она повернулась ко мне, держа в руках свернутый носовой платок. Когда я приблизился, она развернула платок и показала цепочку от часов длиной три дюйма, с одного конца оборванную, а с другого прикрепленную к маленькому золотому ножичку. Носовой платок был женский, на нем виднелись бурые пятна.

— Ну? — спросил я.

— Это было у Джулии в руке, я увидела, когда меня оставили с ней одну; я знала, что это вещь Клайда, потому и взяла.

— А ты уверена, что это его вещь?

— Да, — нетерпеливо ответила Мими. — Видишь, здесь золотые, серебряные и медные звенья. Эту цепочку сделали из первых партий металла, который получили тем плавильным процессом, что он изобрел. Каждый, кто хорошо знает Вайнента, сможет узнать эту цепочку — другой такой быть не может. — Мими повернула ножик, чтобы показать выгравированные на нем буквы К. М. В. — Это его инициалы. Ножа я никогда раньше не видела, а цепочку узнала бы где угодно. Клайд носил ее много лет.

— Сможешь ты описать ее, не глядя?

— Конечно.

— Носовой платок твой?

— Да.

— Пятна на нем — это кровь?

— Цепочка была в руке у Джулии, я тебе говорила, и на ней было немножко крови. — Мими нахмурилась. — Ты не… Ты как будто не веришь мне.

— Не до конца, — сказал я. — И мне кажется, что сейчас тебе просто необходимо быть абсолютно честной.

Мими топнула ногой.

— Ты… — Она тут же засмеялась, и выражение гнева исчезло с ее лица. — Ты можешь бывать страшно занудным. Я говорю правду, Ник. Обо всем, что произошло, я рассказала абсолютно честно.

— Надеюсь. Пора бы уже. Ты уверена, что, когда вы были с Джулией наедине, она уже не могла ничего сказать?

— Ты опять пытаешься вывести меня из себя. Конечно, уверена.

— Ладно, — сказал я. — Подожди здесь. Я позову Гилда; но если ты скажешь ему, что цепочка была у Джулии в руках, а она еще не умерла, то он обязательно поинтересуется, не пришлось ли тебе применять грубую силу, чтобы отобрать ее.

Мими широко раскрыла глаза.

— А что мне ему сказать.

Я вышел и прикрыл дверь.

24

В гостиной сонная Нора развлекала Гилда и Энди. Вайнентовского отпрыска видно не было.

— Давайте, — сказал я Гилду. — Первая дверь налево. Думаю, она готова.

— Раскололась? — спросил он.

Я кивнул.

— Что у нее?

— Посмотрите сами, — предложил я, — а потом обменяемся впечатлениями.

— Отлично. Энди, пошли. — Они вышли.

— Где Дороти? — спросил я.

Нора зевнула.

— Я думала, она там с вами. Гилберт где-то здесь. Он был тут несколько минут назад. Мы еще долго будем торчать здесь?

— Не долго. — Я прошел по коридору мимо спальни Мими к следующей двери, которая была открыта, и заглянул внутрь. В комнате никого не было. Дверь напротив была закрыта. Я постучал.

Раздался голос Дороти:

— Кто там?

— Ник, — ответил я и вошел.

Одетая Дороти лежала на кровати. Гилберт сидел рядом. Губы Дороти слегка припухли, но это могло быть и от слез, глаза покраснели. Она подняла голову и молча воззрилась на меня.

— Все еще хочешь поговорить со мной? — спросил я.

Гилберт поднялся с кровати.

— А где мама?

— Беседует с полицейскими.

Гилберт что-то пробормотал и покинул комнату.

Дороти содрогнулась.

— У меня от них мурашки по коже бегут, — сказала она, потом что-то вспомнила и снова молча уставилась на меня.

— Все еще хочешь поговорить со мной?

— Чем я так восстановила вас против себя?

— Не говори глупости. — Я сел на то место, где сидел Гилберт. — Ты что-нибудь знаешь про тот нож и цепочку, которые нашла твоя мама?

— Нет. А где?

— Что ты хотела мне сказать?

— Уже ничего, — неприветливо сказала Дороти, — кроме того, что по крайней мере вы могли бы стереть со рта ее губную помаду.

Я стер. Дороти выхватила у меня из рук носовой платок и, перекатившись на другую сторону кровати, взяла со столика спичечный коробок. Зажгла спичку.

— Вонять будет, — сказал я.

— А мне все равно, — произнесла Дороти, но спичку задула. Я взял платок, подошел к окну, открыл его, выбросил платок, закрыл окно и вернулся на свое место. — Вот так будет лучше.

— Что мама обо мне сказала?

— Она сказала, что ты в меня влюбилась.

Дороти порывисто села.

— А вы что сказали?

— Я сказал, что я просто нравлюсь тебе еще с тех пор, как ты была маленькой.

Нижняя губа Дороти задрожала.

— Вы… вы в этом уверены?

— А что же еще может быть?

— Не знаю. — Она заплакала. — Из-за этого все надо мной потешаются — и мама, и Гилберт, и Гаррисон… я…

Я обнял ее.

— Ну и черт с ними.

Некоторое время спустя Дороти произнесла:

— Мама любит вас?

— Боже упаси! Она ненавидит мужчин. Больше, чем любая другая женщина, исключая, может быть, лесбиянок.

— Но она всегда в некотором роде…

— Такой уж она человек. Пусть это не сбивает тебя с толку. Мими ненавидит мужчин, всех, причем сильно.

Дороти перестала плакать. Она наморщила лобик и сказала:

— Я не понимаю. Вы ее ненавидите?

— Как правило, — нет.

— А сейчас?

— Думаю, что нет. Она глупая, а считает себя страшно умной, и это раздражает, но мне не кажется, что я ее ненавижу.

— А я ненавижу, — сказала Дороти.

— То же самое ты мне говорила на прошлой неделе. Я хотел тебя спросить вот о чем: знаешь ли ты или видела когда-нибудь Артура Нанхейма, о котором шел разговор сегодня ночью в баре?

Дороти посмотрела на меня с раздражением.

— Вы просто хотите сменить тему.

— Мне необходимо это знать. Знала ты его?

— Нет.

— Его имя упоминали в газетах, — напомнил я. — Это он сообщил в полицию, что Морелли знаком с Джулией Вулф.

— Я не запоминала его имя, — сказала Дороти. — Не припомню, чтобы до сегодняшнего Дня что-нибудь о нем слышала.

Я описал ей Нанхейма.

— Видела его?

— Нет.

— Он мог быть известен как Альберт Нормэн. Это имя тебе знакомо?

— Нет.

— Знаешь ты кого-нибудь из тех, кого мы видели сегодня у Стадси? Может быть, слышала что-нибудь о них?

— Нет. Честно, Ник. Если бы я знала хоть что-нибудь, чем могла бы вам помочь, я бы рассказала.

— Даже если бы кому-нибудь это могло повредить?

— Да, — медленно произнесла Дороти, а потом спросила:

— Что вы имеете в виду?

— Черт побери, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Дороти закрыла лицо, слова были едва слышны:

— Ник, я боюсь. — Когда кто-то постучал в дверь, девушка отдернула руки.

— Да-да, — крикнул я.

Энди приоткрыл дверь и просунул голову. Он старался не выглядеть любопытным.

— Вас зовет лейтенант.

— Сейчас приду, — пообещал я.

Энди открыл дверь шире.

— Он ждет. — Энди изобразил нечто, что должно было означать многозначительное подмигивание, но угол его рта дернулся больше, чем глаз, и выражение лица получилось совершенно потрясающее.

— Я вернусь, — бросил я Дороти и пошел вслед за полицейским.

Он закрыл за мной дверь и приложил рот к моему уху.

— Мальчуган подсматривал в замочную скважину, — прошептал он.

— Гилберт?

— Ну да. Он убежал, когда услышал, что я иду, но это совершенно точно.

— Это еще что, — сказал я. — Ну как, вы добились чего-нибудь от миссис Йоргенсен?

Энди сложил губы буквой «о» и с шумом выдохнул:

— Вот это дама!

25

Мы вошли в спальню Мими. Она сидела в глубоком кресле у окна и, казалось, была вполне довольна собой. Весело улыбнувшись мне, она сказала:

— Теперь моя душа чиста. Я во всем призналась.

Гилд стоял у стола и вытирал лицо носовым платком. На его висках еще блестели капли пота, лицо выглядело уставшим и состарившимся. Нож, цепочка и носовой платок, в который они были завернуты, лежали на столе.

— Закончили? — спросил я.

— Уж не знаю, факт ли это, — вздохнул Гилд. Он повернул голову к Мими: — Как вы считаете, можно сказать, что мы закончили?

Мими засмеялась.

— Не могу представить, как это еще можно назвать.

— Ладно, — медленно и без большой охоты проговорил Гилд, — в таком случае, думаю, мне необходимо поговорить с мистером Чарлзом, поэтому мы оставим вас на пару минут. — Он аккуратно завернул ножичек в носовой платок и положил все в карман.

— Вы можете остаться здесь. — Мими поднялась из кресла. — Я пока пойду поговорю с миссис Чарлз. — Проходя мимо меня, Мими игриво коснулась моей щеки кончиком указательного пальца. — Не позволяй, Ник, говорить про меня гадости.

Энди раскрыл дверь, закрыл ее за Мими и, сделав «о», опять шумно выдохнул.

Я прилег на кровать и спросил:

— Ну, что к чему?

Гилд прокашлялся.

— Она сказала, что эту самую цепочку и нож нашла на полу, куда Вулф обронила их, вероятно, во время борьбы с Вайнентом. Еще она объяснила, почему до сих пор скрывала это от нас. Между нами: если посмотреть на это дело здраво, то все, что она говорила, большого значения не имеет, хотя, наверное, в данном случае у нас нет возможности это проверить. Откровенно говоря, я не знаю, что с ней делать, в самом деле не знаю.

— Главное, — посоветовал я, — не дайте себя вымотать. Когда вы ловите ее на лжи, она соглашается и опять начинает врать; когда вы ловите ее на новой лжи, она опять соглашается и опять врет, и так повторяется снова и снова. Большинство людей, даже женщины, теряются, когда их ловят на явной лжи в третий или четвертый раз, и тогда или начинают говорить правду, или замолкают. Но Мими не такова. Она будет продолжать свои старания, и надо быть очень бдительным, иначе начинаешь верить ей, но не потому, что она говорит что-то, похожее на правду, а просто потому, что устаешь не верить.

— Хм-м, — промычал Гилд. — Возможно. — Он сунул палец за воротничок. Казалось, ему стало очень неуютно. — Послушайте, а вы не думаете, что это она убила девицу?

Я заметил, что Энди пялится на меня так пронзительно, что аж глаза повылазили. Я сел и опустил ноги на пол.

— Я бы и сам хотел это знать. История с цепочкой выглядит как зацепка, хорошо, но… Мы можем выяснить, была ли у Вайнента такая цепочка, а может быть, она и сейчас у него есть. Если Мими помнит эту цепочку так хорошо, как говорит, то что ей стоило попросить ювелира изготовить, точно такую же, а купить ножик и выгравировать на нем какие хочешь инициалы любой сможет. Правда, многое говорит о том, что вряд ли она зашла так далеко. Если все это Мими подстроила, то очень вероятно, что у нее был оригинал этой цепочки, очень может быть, что даже не один год, — а вот это уже материал для проверки.

— Мы делаем все, что в наших силах, — терпеливо вздохнул Гилд. — Значит, вы думаете, что это она совершила убийство?

— Убийство? — Я покачал головой. — В этом я совершенно не уверен. Что по поводу Нанхейма? Пули соответствуют?

— Соответствуют: все пять выпушены из того же оружия, из которого убили девицу.

В него стреляли пять раз?

— Да, и с достаточно близкого расстояния — одежда опалилась.

— Сегодня ночью в баре я видел его подругу — ту, крупную рыжую, — сказал я. — Она считает, что это мы с вами его убили, потому что он знал слишком много.

— Хм-м, — выдавил Гилд. — Что это был за бар? Может, мне потребуется поговорить с ней.

— «Пигайрон Клаб» Стадси Берка, — сказал я и дал Гилду адрес. — Морелли тоже там околачивается. Он рассказал, что настоящее имя Джулии Вулф — Нэнси Кейн; у нее был дружок, Фейс Пепплер, сейчас он сидит в Огайо.

По тому тону, каким Гилд произнес «Да?», я понял, что он уже докопался до Пепплера и до прошлого Джулии.

— И что вы еще выяснили за время ваших прогулок?

— Мой друг, журналист, Ларри Кроули, вчера днем видел, как Йоргенсен выходил из ломбарда на Шестой авеню, недалеко от Сорок шестой улицы.

— Да?

— Похоже, мои новости вас мало заинтересовали. Я…

Дверь открылась и вошла Мими с подносом, на котором стояли бокалы, бутылка виски и минеральная вода.

— Я решила, что вам захочется выпить, — бодро сказала она.

Мы поблагодарили.

Мими поставила поднос на стол.

— Не буду вам мешать, — улыбнулась она с видом притворной терпимости, которую женщины любят напускать на себя в мужской компании, и вышла.

— Вы о чем-то говорили, — напомнил мне Гилд.

— О том, что если вы, ребята, считаете, что я с вами недостаточно откровенен, то так и скажите. Мы уже давно играем вместе, поэтому мне бы не хотелось…

— Нет, нет, — торопливо запротестовал Гилд, — ничего подобного, мистер Чарлз. — Его лицо слегка покраснело. — Я… Дело в том, что комиссариат уж очень на нас наседает, требует активных действий, и думаю, что мне достанется больше всех. Второе убийство чертовски осложнило все дело. — Он повернулся к подносу. — Как будете пить виски?

— Спасибо, неразбавленным. Никаких зацепок?

— Ну, то же самое оружие, несколько выстрелов, все как и в случае с Вулф, но ведь это практически все. Случилось это в прихожей меблированных комнат. Никто там не признался, что знает Нанхейма, или Вайнента, или кого-нибудь еще, кто может быть замешан в этом деле. Дверь оставалась не запертой, любой мог войти, но если подумать, большого смысла здесь не найдешь.

— Никто ничего не видел и не слышал?

— Выстрелы, конечно, слышали, но не видели никого. — Гилд подал мне бокал с виски.

— Какие-нибудь гильзы нашли? — спросил я.

— Ни одной. Очевидно, револьвер.

— И каждый раз он полностью расстреливал барабан, если считать тот выстрел, которым был разбит телефон, и если предположить, что он, как это обычно делают, одну камеру под ударником оставлял без патрона.

Гилд поднес ко рту и опорожнил свой бокал.

— А не слишком ли вы усложняете? — возразил он.

— Нет, сейчас может оказаться полезной любая версия. Вы выяснили, где был Нанхейм в день убийства Вулф?

— Угу. Околачивался возле ее дома, по крайней мере какое-то время. Его видели у парадного входа, видели у черного, если верить людям, которые в то время не придали этому большого значения, да и причин лгать у них не было. А накануне убийства, как показал лифтер, Нанхейм поднимался к Вулф. Лифтер сказал, что спустился он быстро, так что даже неизвестно, заходил ли Нанхейм в квартиру.

— Так, — проронил я. — Может быть, права. Мириэм, может быть, Нанхейм действительно знал слишком много. Не выяснили ничего по поводу разницы в четыре тысячи между тем, что дал Вулф Маколей, и тем, что она отдала Вайненту?

— Нет.

— Морелли говорит, что деньги у нее всегда водились. Однажды она одолжила ему пять тысяч наличными.

Гилд поднял брови.

— Да?

— Да. Еще он сказал, что Вайнент знал о ее судимости.

— Сдается мне, — медленно проговорил. Гилд, — Морелли наговорил вам уж слишком много.

— Он любит поговорить. А вы выяснили, над чем работал Вайнент, когда он скрылся, или над чем он собирался работать?

— Нет. А что вы так интересуетесь его мастерской?

— А почему бы и нет? Вайнент изобретатель, мастерская — ого предприятие. Мне бы хотелось как-нибудь взглянуть на нее.

— Пожалуйста. Расскажите мне побольше о Морелли: как это вы сумели повернуть дело так, что он раскрылся?

— Он любит поболтать. Вы не знаете Воробья? Такой крупный толстый бледный малый с женским голосом.

Гилд нахмурился.

— Нет. А что?

— Он тоже там был, вместе с Мириэм, и собирался избить меня, но ему не дали.

— И за что же это он вас?

— Не знаю. Может быть, это Мириэм сказала ему, что я помог пришить Нанхейма.

— О, — проронил Гилд. Он поскреб подбородок ногтем большого пальца и посмотрел на часы. — Уже довольно поздно. Давайте-ка встретимся завтра, то есть уже сегодня, у меня.

— Конечно, — согласился я совершенно неискренне, кивнул Гилду и Энди и пошел в гостиную.

Нора спала на диване. Мими опустила книгу, которую читала, и спросила:

— Секретное совещание закончилось?

— Да. — Я направился к дивану.

— Дай ей немного поспать, Ник, — остановила меня Мими. — Ведь ты еще побудешь у меня, когда уйдут твои друзья из полиции?

— Ладно. Мне надо еще раз повидать Дороти.

— Но она спит.

— Ну так что же. Я ее разбужу.

— Но…

Вошли Гилд и Энди, пожелали доброй ночи, Гилд покаянно посмотрел на спящую Нору, и они отбыли.

Мими вздохнула.

— Устала я от этих полицейских, — сказала она. — Помнишь тот анекдот?

— Да.

Вошел Гилберт.

— Они что, на самом деле считают, что это сделал Крис?

— Нет, — ответил я.

— А кто же, по их мнению?

— Вчера я не мог тебе этого сказать. Не могу и сегодня.

— Но это же смешно, — возразила Мими. — И ты и они прекрасно знаете, что это сделал Клайд. — Я промолчал, и тогда Мими повторила более резко: — Ты прекрасно знаешь, что это сделал Клайд.

— Он этого не делал, — сказал я.

Лицо Мими победно засветилось.

— Так ты работаешь на него?

Мое «нет» не произвело никакого эффекта.

— А почему это не мог быть он? — спросил Гилберт, но не из желания поспорить, а так, словно на самом деле хотел во всем разобраться.

— Он мог бы, но он этого не делал. Разве стал бы он писать письма, которые бросают подозрения на Мими, на человека, который покрывает его, скрывая основную улику?

— Но он мог и не знать этого. Может быть, он считал, что полиция говорит не все, что знает. Они ведь часто так делают, не правда ли? А может быть, он хотел очернить ее, чтобы ей не поверили…

— Вот именно, — подала голос Мими. — Именно этого, Ник, он и добивался.

Я сказал Гилберту:

— Ты же не считаешь, что это он убил Джулию.

— Нет, я так не думаю, но я хотел знать, почему и вы так не думаете. Вы же понимаете, меня интересует ваш метод.

— А я хотел бы узнать о твоем.

Гилберт слегка покраснел и смущенно заулыбался.

— О, но это… это разные вещи.

— Он знает, кто убил ее, — возвестила Дороти, показываясь в дверном проеме. Она до сих пор была одета. Она пристально, будто боясь взглянуть на кого-нибудь другого, смотрела на меня. Лицо бледное, все тело напряжено.

Нора открыла глаза, приподнялась на локте и спросила спросонок:

— Что? — Ей никто не ответил.

— Вот что, Дорри, — сказала Мими, — давай-ка без этих идиотских спектаклей.

Дороти бросила:

— Можешь избить меня, когда все уйдут. — Произнесла она это, не отрывая от меня взгляда.

Мими попыталась сделать вид, что не понимает, о чем говорит ее дочь.

— Кто это знает убийцу? — спросил я.

— Ты ведешь себя как идиотка, Дорри, — начал Гилберт, — ты…

Я прервал его:

— Подожди. Пусть она скажет то, что хотела. Кто убил ее, Дороти?

Дороти взглянула на своего брата, опустила глаза и ссутулилась. Глядя в пол, она невнятно пробормотала:

— Я не знаю. Он знает. — Она подняла глаза на меня и задрожала. — Я боюсь их. Заберите меня отсюда, и я все вам расскажу, а их я боюсь.

Мими рассмеялась мне в лицо.

— Сам напросился. Поделом тебе.

Гилберт покраснел сильнее.

— Это так глупо, — пробормотал он.

Я сказал:

— Ну конечно, я заберу тебя, но сначала, пока мы все вместе, я хочу все уладить.

Дороти покачала головой.

— Я боюсь.

— Ник, я не хочу, чтобы ты с ней нянчился, — заявила Мими. — Это ее только портит. Она…

— Что ты говоришь? — спросил я Нору.

Она встала и потянулась, не поднимая рук. Лицо у нее, как всегда после сна, было розовое и красивое. Сонно улыбнувшись, Нора сказала мне:

— Поедем домой. Мне здесь не нравится. Дороти, бери шляпу, пальто, пошли.

— Ступай в постель, — приказала Мими Дороти.

Дороти приложила кончики пальцев левой руки к губам и захныкала:

— Ник, не разрешайте ей бить меня.

Я наблюдал за Мими: на ее лице играла безмятежная улыбка, но ноздри раздувались, было слышно, как тяжело она дышит.

Нора подошла к Дороти.

— Пойдем, умоем личико и…

Мими издала горловой животный крик, мышцы на ее шее вздулись, и она резко приподнялась на носки.

Нора встала между ней и Дороти. В тот момент, когда Мими двинулась вперед, я схватил ее за плечо, другой рукой обхватил за талию и поднял в воздух. Мими завопила и принялась бить меня кулаками и твердыми кончиками высоких каблуков, оставляя рубцы на моих голенях.

Нора вытолкала Дороти из комнаты и остановилась в дверях, наблюдая за нами. Я очень отчетливо различал ее оживленное лицо, все остальное было словно в тумане. Слабые неловкие удары по спине и плечам заставили меня обернуться, и я разглядел, но очень смутно, Гилберта, который неуклюже колотил меня; я почти не почувствовал сопротивления, когда оттолкнул его в сторону.

— Прекрати, Гилберт. Я не хочу делать тебе больно.

Я оттащил Мими к дивану, бросил ее на спину, и сел ей на колени, держа за запястья.

Гилберт снова наскочил на меня. Я попытался ударить его по коленной чашечке, но пнул слишком слабо. В неразберихе он шлепнулся на пол. Я пнул еще раз, промахнулся и крикнул:

— Драться потом будем. Принеси воды.

Мими побагровела; огромные остекленевшие бессмысленные глаза ее вылезли из орбит. На стиснутых зубах шипела и пузырилась слюна, красное горло превратилось, в извивающуюся, вздрагивающую массу вен и мышц, вздувшихся до такой степени, что казалось, вот-вот они лопнут. Я с трудом удерживал ее горячие влажные запястья.

Подоспела Нора с долгожданным стаканом воды.

— Плесни ей в лицо, — сказал я.

Нора выплеснула воду. Мими разжала зубы, чтобы глотнуть воздуха, и закрыла глаза. Она неистово мотала головой из стороны в сторону, но тело ее извивалось уже не с такой силой.

— Давай еще, — сказал я.

Второй стакан воды вызвал протест Мими, выразившийся в плевках, но силы оставили ее. Она лежала неподвижно, безвольно, часто и тяжело дыша.

Я отпустил ее запястья и встал. Гилберт стоял на одной ноге и, опираясь на стол, растирал другую, ту, которую я задел. Дороти, бледная, с огромными глазами, в нерешительности стояла в дверном проеме, не зная, войти ей или убежать куда-нибудь и спрятаться. Нора спросила:

— Думаешь, с ней все в порядке?

— Уверен.

Наконец Мими захлопала глазами, пытаясь согнать с ресниц водяные капли. Я вложил ей в руку носовой платок. Она вытерла лицо, испустила долгий вздох и села на диване. Моргая, оглядела комнату. Увидев меня, слабо улыбнулась. Ее улыбка была чуть виноватой, но в ней не было ничего похожего на угрызения совести. Дрожащей рукой она прикоснулась к волосам и сказала:

— Я, кажется, впала в беспамятство.

— Когда-нибудь ты во что-нибудь впадешь, да так там и останешься, — заметил я.

Мими поглядела сквозь меня на сына.

— Гил, что с тобой?

Гилберт поспешно убрал руку со своей ноги и поставил ногу на пол.

— Я… я… э-э… н-ничего, — заикаясь, начал он. — Я совершенно в порядке. — Он пригладил волосы и поправил галстук.

Мими разобрал смех.

— О, Гил, ты в самом деле пытался защитить меня? От Ника? — Смех нарастал. — Очень мило с твоей стороны, но ужасно глупо. Ведь это же чудовище, Гил. Никто не смог бы… — Мими раскачивалась из стороны в сторону, прикрывая рот моим носовым платком.

Я искоса взглянул на Нору. Она крепко сжала губы, глаза стали почти черными от гнева. Я тронул ее за руку.

— Давай сматываться. Гилберт, дай матери выпить. Через минуту-две она будет в порядке.

Дороти, держа пальто и шляпу в руках, на цыпочках прошла к входной двери. Мы с Норой разыскали свою одежду и последовали за ней, оставив Мими на диване хохотать в мой платок.

* * *

В такси по дороге в «Нормандию» мы почти не разговаривали. Пора задумалась, Дороти, похоже, все еще не оправилась от испуга, а я просто устал — денек выдался насыщенный.

Когда мы добрались до дома, было уже около пяти. Нас бурно приветствовала Аста. Я лег на пол, чтобы поиграть с ней, а Нора в это время пошла в буфетную сварить кофе. Дороти хотела рассказать мне какой-то случай из своего детства.

— Нет, — сказал я. — Ты уже пыталась это сделать в тот понедельник. Ну что там — хохма какая-нибудь? Поздно уже. О чем ты боялась рассказать мне там?

— Но вы бы тогда меня лучше поняли, если бы разрешили…

— Ты уже говорила это в тот понедельник. Я не психоаналитик. Я ничего не понимаю в ранних воздействиях на детскую психику: Мне нет до них дела. Я устал, я сегодня весь день на ногах.

Дороти надулась.

— Вы как будто специально разговариваете со мной так плохо.

— Слушай, Дороти, сказал я, — или ты что-то знаешь и боялась это сказать перед Мими и Гилбертом, или — нет. Если да, то выкладывай. Если чего-то не пойму, я тебя сам спрошу.

Дороти сердито теребила складку на своей юбке, но когда она подняла глаза, они заблестели и оживились. Она зашептала, но не очень тихо, так, что будь кто-нибудь в комнате, он бы ее услышал:

— Гил встречается с отцом, они виделись сегодня, и отец сказал ему, кто убил мисс Вулф.

— И кто?

Дороти покачала головой.

— Гил мне не сказал. Признался только, что знает.

— И это ты боялась сказать при Гиле и Мими?

— Да. Вы бы все поняли, если бы дали мне рассказать…

— Про то, что случилось с тобой в детстве? Нет, не дам. Хватит об этом. Что он еще тебе сказал?

— Ничего.

— Про Нанхейма ничего?

— Нет, ничего.

— И где твой отец?

— Гил мне не сказал.

— Где они встречались?

— Он мне не сказал. Не сердитесь, пожалуйста, Ник. Я вам обо всем рассказала.

— Ну что же, и это немало, — пробурчал я. — Когда он тебе все это рассказал?

— Сегодня ночью. Он как раз рассказывал, когда вы вошли в мою комнату. Честно, я вам во всем призналась.

— Было бы прекрасно, — сказал я, — если бы хотя бы раз кто-нибудь из вас хоть что-нибудь изложил четко и ясно, — неважно даже что.

Нора принесла кофе.

— А теперь что тебя беспокоит, сынок? — спросила она.

— Факты, — объяснил я, — загадки, ложь, — слишком я стар и слишком устал от всего этого. Давай вернемся в Сан-Франциско.

— До Нового года?

— Завтра, то есть уже сегодня.

— Я готова. — Нора подала мне чашку. — Если хочешь, мы можем улететь самолетом и будем там в канун Нового года.

Дороти робко вставила:

— Я не солгала вам, Ник. Я все рассказала, я… Пожалуйста, ну пожалуйста, не сердитесь на меня. Я так… — Она зарыдала.

Я погладил Асту по голове и тяжело вздохнул.

Нора предложила:

— Мы все устали и изнервничались. Давайте на ночь отошлем собаку вниз и ляжем спать, а все наши разговоры продолжим днем. Пойдем, Дороти, я отнесу тебе кофе в спальню и поищу какое-нибудь белье на ночь.

Дороти встала, сказала мне:

— Спокойной ночи. Простите, что я такая глупая, — и пошла за Норой.

Когда Нора вернулась, она села на пол рядом со мной.

— Наша Дорри начала свою программу по плачу и хныканью, — сообщила она. — Честно говоря, жизнь у нее сейчас не сахар, особенно с тех пор как… — Нора зевнула. — Что там у нее была за страшная тайна?

Я рассказал, о чем поведала мне Дороти, и добавил:

— Все это смахивает на большую чушь.

— Почему?

— А почему бы и нет? До сих пор все, что мы от них слышали, оказывалось чушью.

Нора снова зевнула.

— Может быть, для детектива такого объяснения достаточно, но меня оно совсем не убеждает. Слушай, давай составим список всех подозреваемых, а напротив напишем все мотивы, нити…

— Вот ты этим и займись. А я иду спать. А что значит пить, мамочка?

— А это вот когда сегодня ночью Гилберт думал, что я сплю, подкрался на цыпочках к телефону и попросил телефонистку до утра ни с кем не соединять.

— Так, так.

— Или когда Дороти, — продолжала Нора, — обнаружила вдруг, что у нее все время был ключ тети Алисы.

— Так, так.

— Или когда Морелли начинает рассказывать про пьющего кузена… как его… Дика О’Брайена, который дружил с Джулией Вулф, а Стадси при этом слегка подталкивает его ногой под столом.

Я поднялся и поставил чашки из-под кофе на стол.

— Я, конечно, и в мыслях не могу представить, что какой-нибудь детектив может добиться успеха, не будучи женатым на тебе, но все-таки ты преувеличиваешь. По-моему, Стадси подталкивал Морелли просто, чтобы тот не отвлекался от сути дела. Меня больше беспокоит, зачем они вырубили Воробья: чтобы оградить меня от увечий или от того, что я мог от него услышать? Я совсем сплю.

— Я тоже. Скажи мне одну вещь, Ник. Только правду: когда ты боролся с Мими, ты не испытал к ней желания?

— Ну, самую малость.

Нора рассмеялась и поднялась с пола.

— Ну разве ты не старый гадкий развратник? — сказала она. — Смотри, уже светает.

26

Нора растолкала меня в пятнадцать минут одиннадцатого.

— Телефон, — сказала она. — Это Герберт Маколей, говорит, что по важному делу.

Я прошел в спальню к телефону, — спал я в гостиной, — Дороти крепко спала.

— Алло… — пробормотал я в трубку.

Маколей сказал:

— Сейчас еще рано для ланча, но нам надо срочно встретиться. Могу я сейчас, приехать?

— Конечно, подъезжайте к завтраку.

— Я уже позавтракал. Вы завтракайте, я буду через пятнадцать минут.

— Хорошо.

Дороти чуть-чуть приоткрыла глаза, сонно пробормотала:

— Уже поздно, — перевернулась и опять заснула.

Я умылся холодной водой, почистил зубы, причесался и вернулся в гостиную.

— Маколей едет, — сказал я Норе. — Он позавтракал, но все-таки закажи для него кофе. А я хону куриной печенки.

— Я приглашена в вашу компанию или…

— Конечно. Ты ведь никогда не видела Маколея. Он очень приятный мужчина. Однажды под Во меня на несколько дней прикомандировали к его части, а после войны мы иногда навещали друг друга. Он подбросил мне парочку клиентов, в том числе и Вайнента. Как насчет глоточка для поднятия бодрости духа?

— Почему бы тебе не побыть сегодня трезвым?

— Мы приехали в Нью-Йорк не для того, чтобы ходить трезвыми. Хочешь сегодня вечером сходить на хоккей?

— Хочу. — Нора сделала мне коктейль и пошла заказывать завтрак.

Я просмотрел утренние газеты. В них сообщалось о задержании Йоргенсена полицией Бостона и об убийстве Нанхейма, но гораздо больше места занимали другие материалы: прогноз развития того, что бульварные листки окрестили «Адской кухней гангстерской войны», сообщение об аресте «принца» Майка и интервью с неким «Джефси» по поводу переговоров с похитителями сына Линдберга.

Маколей и коридорный, который привел Асту, появились одновременно. Маколей нравился Асте, потому что он гладил ее всегда с нажимом, а мягкости Аста никогда не любила.

Этим утром на щеках Маколея отсутствовал обычный румянец; вокруг рта собрались складки.

— С чего это полиция изменила линию расследования? — спросил он. — Они что, считают… — адвокат замолчал, потому что вошла Нора.

— Нора, это Герберт Маколей, — представил я. — Моя жена.

Они пожали друг другу руки, и Нора сказала:

— Ник позволил заказать вам только кофе. Может быть…

— Нет, спасибо. Я только что позавтракал.

— Так что там с полицией? — переспросил я.

Маколей заколебался.

— Норе известно практически все, что известно мне, — заверил я. — Если только вы предпочитаете…

— Нет, нет, ничего, — пробормотал адвокат. — Это… словом… ради миссис Чарлз. Я не хочу, чтобы она волновалась.

— Ну, тогда ничего страшного. Если она чего-то не знает, то будет волноваться еще сильнее. Так что там за новая линия расследования?

— Сегодня утром ко мне приходил лейтенант Гилд, — сказал Маколей. — Сначала он показал мне кусок цепочки от часов с прикрепленным к ней ножиком и спросил, знакомы ли мне эти предметы. Они мне знакомы: это вещи Вайнента. Гилду я сказал, что, кажется, я видел их раньше, что они похожи на вещи Вайнента. Тогда он спросил, не знаю ли я, каким образом эти вещи могли попасть к кому-нибудь еще. Походив вокруг да около, я очень быстро понял, что под «кем-нибудь еще» Гилд подразумевает вас или Мими. Я ответил: естественно, эту цепочку Вайнент мог подарить кому-нибудь, ее могли украсть, могли найти на улице или получить от кого-нибудь, кому Вайнент ее подарил. Возможны и другие варианты, сказал я, но Гилд догадался, что я вожу его за нос, поэтому про другие варианты даже слушать не стал.

Щеки Норы пошли пятнами, глаза потемнели.

— Идиот!

— Так, так, — сказал я. — Мне, наверное, надо было предупредить вас: в этом направлении Гилд стал работать сегодняшней ночью. Толчок, вероятно, дала моя старая подружка Мими. Чем он еще интересовался?

— Он хотел узнать о… вот что он спросил: «Как вы предполагаете, Чарлз и девица Вулф оставались все еще в любовной связи? Или между ними все кончилось?»

— Мими приложила руку, это точно, — сказал я. — Что вы ему ответили?

— Я сказал, что не знаю, оставались ли вы «все еще» в любовной связи, потому что мне не известно, чтобы вы в ней вообще когда-нибудь состояли, и напомнил, что вы, между прочим, уже давно не живете в Нью-Йорке.

— Это правда? — спросила меня Нора.

— Не подвергай сомнению искренность Маколея, — сказал я. — Что на это сказал Гилд?

— Ничего. Он спросил: как я считаю, знал ли Йоргенсен о ваших отношениях с Мими? А когда я спросил его, о какого рода ваших отношениях с Мими должен был знать Йоргенсен, Гилд обвинил меня в том, что я работаю под простачка, это его собственные слова. На этом мы и остановились. Еще он поинтересовался, сколько раз я встречался с вами, где, когда — с точностью до дюйма и до секунд.

— Очень мило, — сказал я. — Алиби у меня паршивое.

Официант принес завтрак. Пока он накрывал на стол, мы поболтали о пустяках.

— Вам нечего бояться, — сказал Маколей, когда официант удалился. — Я собираюсь выдать Вайнента полиции. — Голос адвоката звучал неровно и глухо.

— А вы уверены, что он виновен? — спросил я. — Я не уверен.

Маколей ответил просто:

— Я знаю. — Он кашлянул. — Даже будь один такой шанс на тысячу, а его, Чарлз, все равно нет, — Вайнент сумасшедший, и ему не место на свободе.

— Наверное, это правильно, — начал я, — раз вы знаете…

— Знаю, — повторил Маколей. — Я видел его в тот день; это было, наверное, через полчаса после убийства, хотя тогда я еще не знал, что это Вайнент убил Вулф, и вообще даже не знал, что она убита. Я… ладно… теперь я это знаю.

— Вы встретились в конторе Херманна?

— Что?

— Вы утверждали, что в тот день, примерно с трех до четырех, находились в конторе человека по фамилии Херманн, на Пятьдесят седьмой улице. По крайней мере в полиции мне сказали именно так.

— Правильно, — сказал Маколей. — То есть для них версия была именно такая. На самом же деле произошло вот что: после того как я безуспешно пытался разыскать самого Вайнента или хотя бы следы его пребывания в «Плазе», а потом с таким же успехом названивал в свою контору и Джулии, я плюнул на это дело и пошел к Херманну. Он горный инженер, мой клиент; я как раз закончил составлять для него пункты договора, и нужно было внести в них несколько мелких поправок. Когда я дошел до Пятьдесят седьмой улицы, то почувствовал, что за мной следят, — вам должно быть знакомо это чувство. Я ума не мог приложить, зачем это кому-то понадобилось за мной следить; но я адвокат, и такой возможности исключать нельзя. Как бы там ни было, я свернул на восток, на Пятьдесят седьмую, и дошел до Мэдисон-авеню, но в слежке все еще не удостоверился. Был там один маленький бледный человек, которого я, кажется, видел возле «Плазы», но… Я подумал, что легче всего выяснить этот вопрос, взяв такси; я так и сделал и попросил водителя ехать на восток. Движение было интенсивное, и я так и не заметил, взял ли этот маленький человек или кто-нибудь еще такси после меня, поэтому я повернул своего водителя на юг по Третьей авеню, снова на восток по Пятьдесят шестой и опять на юг по Второй авеню. К этому времени я был абсолютно уверен, что за мной следует желтое такси. Сидит ли в нем мой маленький человек, я, конечно, разглядеть не мог, слишком большое расстояние нас разделяло. На следующем перекрестке, когда мы остановились на красный свет, я увидел Вайнента. Он сидел в такси, которое двигалось по Пятьдесят пятой улице на запад. Я, естественно, не очень удивился: мы были всего в двух кварталах от дома Джулии, и я допускал, что она не захотела сказать мне, когда я ей звонил, что Вайнент у нее. Я решил, что сейчас Вайнент едет в «Плазу» на встречу со мной — особой пунктуальностью он никогда не отличался. Поэтому я попросил водителя повернуть на запад, но на Лексингтон-авеню такси Вайнента — мы ехали на полквартала сзади — повернуло на юг. Дорога эта не вела ни к «Плазе», ни к моей конторе, так что я решил, что черт с ним, и стал смотреть назад, на такси, которое следовало за мной, но его уже не было. Всю дорогу до конторы Херманна я поглядывал назад, но никаких признаков слежки не заметил.

— Сколько было времени, когда вы заметили Вайнента? — спросил я.

— Должно быть, пятнадцать или двадцать минут четвертого. В контору Херманна я приехал без двадцати четыре, а Вайнента увидел, я полагаю, минут за двадцать — двадцать пять до этого. Ну вот, секретарша Херманна, Луиза Джекобс — как раз с ней я был, когда встретил вас вчера вечером, — сказала, что он весь день сидит на совещании, но, наверное, скоро освободится. Когда он освободился, мы минут за десять — пятнадцать сделали все маши дела, и я вернулся в свою контору.

— Я так понял, что Вайнента вы видели издалека и не могли заметить, выглядел ли он взволнованным, была ли при нем цепочка от часов? И, конечно, не могли определить, пахло ли от него порохом.

Верно. Единственное, что я видел, — это его профиль, когда такси проезжало мимо. Только не подумайте, что я не уверен в том, что это был именно Вайнент.

— Ладно, продолжайте, — сказал я.

— Он опять не позвонил. Примерно через час после того, как я вернулся, позвонили из полиции — Джулия убита. Теперь вы должны понять, что я ни на минуту не мог подумать, что ее убил Вайнент. Вы можете меня понять, ведь вы до сих пор так не думаете. А когда я приехал в полицию и меня стали спрашивать про Вайнента, то я понял, что его подозревают, и сделал то, что сделали бы для своего клиента девяносто девять адвокатов из ста: ничего не сказал про то, что видел Вайнента недалеко от места происшествия как раз в то время, когда было совершено убийство. Я рассказал им то же, что и вам: что у меня была назначена с Вайнентом встреча, на которую он не пришел; я дал им понять, что к Херманну поехал прямо из «Плазы».

— Все это совершенно понятно, — согласился я. — Не было смысла что-то рассказывать, пока вы не узнали точку зрения Вайнента.

— Вот именно, только все дело в том, что ее-то я так и не узнал. Я ожидал, что Вайнент появится, позвонит в конце концов, но только во вторник я получил от него письмо из Филадельфии, в котором не было ни слова о том, почему он в пятницу не пришел на встречу со мной… впрочем, это письмо вы читали. Какое оно оставило у вас впечатление?

— Вы хотите знать, можно ли рассматривать это письмо как подтверждение его вины?

— Да.

— Не обязательно, — сказал я. — Как раз от Вайнента, если он и не убивал, можно было бы ждать чего-то подобного: никакого особого беспокойства по поводу того, что его подозревают, лишь желание устроить все так, чтобы это никоим образом не мешало его работе. Для нормального человека письмо это не совсем вразумительное, но оно как раз в стиле Вайнента. Я могу представить, что он посылал это письмо без малейшего понятия о том, что сейчас самое лучшее для него — отчитаться о своих действиях в день убийства. Вы уверены, что когда встретили его, Вайнент ехал от Джулии?

— Теперь уверен. Я сразу же об этом подумал. Потом решил, что он мог быть в своей мастерской. Это на Первой авеню, всего в нескольких кварталах от того перекрестка, на котором я его заметил. Хотя с тех пор, как Вайнент уехал, мастерская была закрыта, в прошлом месяце мы продлили арендный договор, и там все было готово к его возвращению; так что в тот день он мог побывать в своей мастерской. Полиция так и не сумела выяснить, был он там или нет.

— Я хотел вас спросить: как-то был разговор о том, что Вайнент собирался отпустить бороду. Он ее…

— Нет, у него все такое же длинное скуластое лицо и такие же обвислые светлые усы.

— И еще одно: был такой малый по фамилии Нанхейм — вчера его убили, — маленького роста…

— Да, да, что-то припоминаю, — сказал Маколей.

— Я подумал о том маленьком пареньке, который, как вы считаете, мог за вами следить.

Маколей уставился на меня.

— Вы хотите сказать, что это мог быть Нанхейм?

— Я не знаю. Просто интересуюсь.

— И я не знаю, — сказал Маколей. — Я никогда не видел Нанхейма, насколько я…

— Маленький, не выше пяти футов трех дюймов, вес фунтов сто двадцать. На вид тридцать пять — тридцать шесть лет. Бледный, темные волосы, темные, очень близко посаженные глаза, рот большой, нос длинный, обвислый, уши, как крылья у летучей мыши, вид хитрый.

— Это вполне мог быть он, — решил Маколей, — хотя я и не видел его вблизи. Думаю, полиция доставит мне такое удовольствие, — он пожал плечами, — хотя сейчас это уже не столь важно. На чем я остановился? А, ну да, по поводу отсутствия связи с Вайнентом. Я оказался в невыгодном положении, потому что полиция была уверена, что я лгу и связь с Вайнентом поддерживаю. Вы ведь тоже так думали, правда?

— Да, — согласился я.

— И вы так же, как и полиция, подозреваете, вероятно, что я встречался с Вайнентом или в «Плазе» или позднее вечером?

Это представлялось возможным.

— Да. Конечно, отчасти вы были правы. Я все-таки видел его, и видел в таком месте и в такое время, которые давали полиции прекрасные основания для подозрений, поэтому-то я обдуманно пошел на ложь. Херманн весь день провел на совещании и не знал, долго ли я его ожидал. Луиза Джекобс — моя хорошая знакомая. Не вдаваясь в детали, я сказал, что она очень поможет одному моему клиенту, если скажет, что к ним в контору я приехал в три с минутами. Она охотно согласилась. Чтобы избавить ее от лишних хлопот, я сказал, что, если что-нибудь случится, она всегда может сослаться на то, что не помнит точно, во сколько я приехал, но якобы я на следующий день сам как бы невзначай упомянул, что приехал как раз в это время, таким образом, она всегда может свалить все на меня. — Маколей глубоко вздохнул. — Но сейчас все это не важно. Значение имеет лишь известие, которое сегодня утром я получил от Вайнента.

— Еще одно дурацкое письмо? — поинтересовался я.

— Нет, он позвонил. Я назначил встречу — для вас и для меня — на сегодняшний вечер. Я сказал, что вы отказываетесь что-либо предпринимать, пока Сами с ним не увидитесь, поэтому он дал согласие встретиться с нами сегодня вечером. Естественно, я поставлю в известность полицию, Я больше не могу брать на себя его покрывательство. Я смогу добиться, что Вайнента оправдают из-за невменяемости, и тогда я от него отделаюсь. Вот и все, что я могу, и это я сделаю.

— Полицию вы уже предупредили?

— Нет. Вайнент позвонил уже после того, как они ушли. Но все равно мне сначала надо было встретиться с вами. Я хочу сказать, что не забыл, чем обязан вам…

— Пустяки, — сказал я.

— Нет. — Маколей повернулся к Норе. — Он, наверное, никогда вам не рассказывал, что однажды в воронке от снаряда он спас мне жизнь…

— Он просто чокнутый, — объяснил я Норе, — пальнул в одного парня и промахнулся, а я не промахнулся, вот и все. — Я снова повернулся к Маколею. — Может быть, не стоит пока вмешивать полицию? Давайте мы с вами встретимся сегодня вечером с Вайнентом и послушаем, что он нам скажет. В конце концов, если убедимся, что он и есть убийца, мы сами сможем его задержать и тогда уже поднимем тревогу.

Маколей утомленно улыбнулся.

— А вы все еще сомневаетесь? Ладно, я готов сделать так, как вы хотите, хотя это и походит на… Но вы, наверное, измените свое решение, если я расскажу про наш телефонный разговор.

Зевая, в комнату вошла Дороти в халате, надетом на ночную рубашку Норы. И халат, и рубашка были ей длинны.

— Ой! — вскрикнула она, увидев Маколея, но тут же узнала его. — А, привет, мистер Маколей, я и не знала, что вы здесь. Есть что-нибудь от отца?

Маколей посмотрел на меня. Я покачал головой.

— Пока нет, но, может быть, сегодня что-то прояснится, — сказал адвокат.

— А вот Дороти кое-что уже знает, — заметил я. — Расскажи Маколею про Гилберта.

— Вы хотите сказать… про отца? — нерешительно промямлила Дороти, уставившись в пол.

— Ну что ты, дорогая, конечно, нет, — сказал я.

Лицо Дороти залилось краской, она бросила на меня укоризненный взгляд, и быстро проговорила:

— Гил виделся вчера с отцом, и он сказал ему, кто убил мисс Вулф.

— Что?

Дороти раза четыре убеждающе кивнула головой.

Маколей озадаченно уставился на меня.

— Этого могло и не быть, — напомнил я. — Это только Гил так говорит.

— Я понимаю. То есть вы думаете, он мог?..

— С тех пор как джинн вылетел из бутылки, вы ведь почти не общались с этим семейством?

— Нет.

— Это — тяжелое испытание. Мне кажется, они все помешаны на сексуальной почве. Они бросаются…

Дороти сказала сердито:

— Вы ужасны. Я все, что могла, сделала, чтобы…

— Чего ты несешь? — спросил я. — Я даю тебе шанс: на этот раз я готов поверить во все, что рассказал тебе Гил. Не требуй от меня большего.

— И кто убил Джулию? — спросил Маколей.

— Не знаю. Гил мне не сказал.

— Твой брат часто виделся с отцом?

— Не знаю, часто или редко. Он сказал только, что видится.

— А он ничего не говорил про человека по имени Нанхейм?

— Нет. Ник меня уже спрашивал. Гил мне вообще больше ничего не говорил.

Я поймал взгляд Норы и подал сигнал. Она встала со словами:

— Пойдем, Дороти, в другую комнату, а мужчины пусть занимаются своими делами.

Дороти неохотно пошла за Норой.

— Здорово она выросла, — заметил Маколей, — уже есть на что посмотреть. — Он кашлянул. — Я надеюсь, ваша супруга не станет…

— Про это забудьте. С Норой все в порядке. Вы начали рассказывать про разговор с Вайнентом.

— Он позвонил сразу после ухода полиции, сказал, что видел объявление в «Таймс» и хочет знать, в чем дело. Я сказал, что вы не испытываете особого желания заниматься его делом, что вообще к нему не притронетесь, пока не переговорите с ним; мы договорились встретиться сегодня вечером. Потом он спросил, виделся ли я с Мими; я сказал, что пару раз встречался с ней после ее возвращения из Европы, виделся и с дочкой. После этого Вайнент произнес такую фразу: «Если моя жена попросит денег, дайте ей любую сумму, но в пределах разумного».

— Будь я проклят, — сказал я.

Маколей кивнул.

— Я испытал то же самое. Я спросил, с какой стати, и Вайнент сказал, что прочел утренние газеты и убедился, что его жена — сентиментальная дура, никакой не сообщник, и есть основания считать, что к нему, Вайненту, она относится хорошо. Тогда я понял, что у Вайнента на уме, и сказал, что Мими уже передала нож и цепочку полиции. Попробуйте догадаться, что он на это ответил?

— Сдаюсь.

— Он замялся, впрочем, ненадолго, обратите на это внимание, а потом так же вкрадчиво спросил: «Вы имеете в виду нож и цепочку от часов, которые я оставил Джулии, чтобы она сдала их в ремонт?»

Я рассмеялся:

— Да что вы говорите?

— Этими словами он поставил меня в тупик. Прежде чем я успел придумать что-нибудь в ответ, он сказал: «В любом случае подробности мы сможем обсудить сегодня вечером». Я спросил, где и когда мы встретимся. Вайнент ответил, что позвонит мне еще раз, потому что не знает, где будет находиться. Он позвонит мне домой в десять. А сейчас он очень спешит, поэтому отвечать на какие-либо вопросы у него нет времени; он повесил трубку, а я позвонил вам. Ну что, вы по-прежнему уверены в его невиновности?

— Теперь уже не очень, — медленно сказал я. — Вы не сомневаетесь, что в десять он позвонит?

Маколей пожал плечами.

— Мне известно не больше, чем вам.

— Тогда на вашем месте я не стал бы беспокоить полицию до тех пор, пока мы сами не сцапаем нашего сумасшедшего. Полицейские не придут в восторг от вашего рассказа, и пусть даже они не посадят вас в кутузку, но если сегодня вечером Вайнент отделается туманными объяснениями, они могут повернуть дело не в лучшую для вас сторону.

— Я понимаю, но уж больно хочется поскорее сбросить груз с плеч.

— Несколько часов большого значения не имеют, — сказал я. — Вы не спросили Вайнента, почему он не пришел на встречу в «Плазе»?

— Нет, не успел. Ну что же, раз вы считаете, что надо подождать, подождем, но…

— Давайте подождем до вечера, хотя бы до того, когда он позвонит, если он вообще позвонит, а тогда уже решим, вызывать ли полицию.

— Вы думаете, Вайнент может и не позвонить?

— Я ни в чем не уверен, — сказал я. — Вайнент не пришел на прошлую встречу с вами. Теперь же, когда он узнал, что Мими выдала полиции нож и цепочку, думаю, особого оптимизма проявлять не стоит. Посмотрим, конечно. Может быть, будет лучше, если я подъеду к вам домой часам к девяти, как вы считаете?

— Приезжайте к обеду.

— К обеду не смогу, но приеду сразу, как только освобожусь, — на тот случай, если вдруг Вайнент позвонит раньше. Действовать нам придется быстро. Вы где живете?

Маколей дал свой адрес в Скарсдейле и поднялся.

— Будьте добры, передайте миссис Чарлз мою благодарность… Да, кстати, надеюсь, вчера вечером вы правильно поняли мои слова по поводу Гаррисона Квинна? Я только хотел сказать, что это я потерпел неудачу, воспользовавшись его советом. Я вовсе не собирался намекать ни на что большее.

— Понимаю, — сказал я и позвал Нору.

Они с Маколеем пожали друг другу руки и обменялись учтивыми фразами; адвокат погладил Асту, сказал мне:

— Приезжайте как можно раньше. — И ушел.

— Хоккей отменяется, — сказал я, — если только ты не найдешь себе какого-нибудь другого спутника.

— Я пропустила что-нибудь интересное? — спросила Нора.

— Кое-что. — Я передал ей рассказ Маколея. — Только не спрашивай, что я об этом думаю. Я не знаю. Я знаю, что Вайнент — сумасшедший, но ведет он себя не как псих и не как убийца. Он ведет себя как человек, затеявший какую-то игру. И одному только богу известно, что это за игра.

— Я думаю, — предположила Нора, — что он кого-то покрывает.

— А почему ты не думаешь, что убийца — он сам?

Нора посмотрела на меня с удивлением.

— Потому что ты так не думаешь.

Я заметил, что причина весьма убедительная.

— И кто же этот другой, кого покрывает Вайнент?

— Я еще не знаю. И нечего надо мной насмехаться: я много об этом думала. Вряд ли это Маколей, потому что как раз его Вайнент использует, чтобы покрывать…

— Вряд ли это я, — сказал я, — потому что он и меня хочет использовать.

— Правильно, — сказала Нора, — но ты будешь чувствовать себя идиотом, если за то время, пока ты тут надо мной подсмеиваешься, я раньше тебя догадаюсь, кто убил. Вряд ли это Мими или Йоргенсен, потому что на них Вайнент пытался бросить подозрение. И вряд ли это Нанхейм, потому что его убили, и, скорее всего, тот же человек. И Морелли не подходит, потому что Вайнент ревновал к нему, и Вулф с ним поссорилась. — Нора нахмурилась. — Хорошо бы тебе узнать побольше про того толстяка, которого называли Воробьем, и о той крупной рыжей девице.

— А как же насчет Дороти и Гилберта?

— Я хотела тебя спросить. Как ты думаешь, Вайнент испытывает к ним сильные родительские чувства?

— Не думаю.

— Ты, наверное, хочешь меня сбить с толку, — сказала Нора. — Ладно, зная их, трудно представить, что кто-то из них виновен, но я постараюсь отбросить личные ощущения и придерживаться логики. Вчера ночью, прежде чем уснуть, я составила список всех…

— Нет лучше средства против бессонницы, чем элементарное следование логике. Это как…

— Не будь таким снисходительным. Ты ведешь себя почти как слепой.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал я и поцеловал Нору. — У тебя новое платье?

— Меняешь тему, трус ты этакий!

27

Днем я поехал на встречу с Гилдом и, как только мы пожали друг другу руки, начал вправлять ему мозги:

— Я не брал с собой своего адвоката. Думал, будет лучше, если я буду приходить к вам неофициально.

Гилд наморщил лоб и покачал головой, как будто я причинил ему боль.

— Так оно и было, — терпеливо сказал он.

— Так было до поры до времени.

Гилд вздохнул.

— Никогда бы не подумал, что вы способны ошибаться, как большинство людей, которые думают, что раз мы… Ведь вы понимаете, мистер Чарлз, — мы обязаны проверить все версии.

— Знакомая песня. Ладно, что вы хотели узнать?

— Все, что я хочу узнать — это кто убил Вулф и Нанхейма.

— Попробуйте расспросить Гилберта, — посоветовал я.

Гилд поджал губы.

— А почему именно его?

— Он сказал сестре, что знает убийцу, сказал, что узнал это от Вайнента.

— Вы хотите сказать, он виделся с отцом?

— Дороти говорит, что именно так он ей сказал. Самого его расспросить у меня не было возможности.

Гилд скосил на меня свои водянистые глаза.

— Мистер Чарлз, что же у них там за обстановка?

— В семье Йоргенсенов? Думаю, я знаю не больше вашего.

— Я не про то, — сказал Гилд. — Просто я не способен составить о них какое-нибудь определенное мнение, и это факт. Вот, скажем, миссис Йоргенсен, что она из себя представляет?

— Блондинку.

Гилд уныло кивнул.

— Угу, вот и все, что я о ней знаю. Но слушайте, вы же давно с ними знакомы, а по словам миссис Йоргенсен, вы с ней даже…

— Я и с ее дочерью, — сказал я, — и с Джулией Вулф, и с миссис Астор. Я страшный ловелас.

Гилд махнул рукой.

— Я не говорю, что верю каждому ее слову, и обижаться не надо. Вы, если можно так выразиться, заняли неверную позицию. Вы ведете себя так, будто считаете, что мы хотим загнать вас в угол, а это совершенно неверно, в корне неверно.

— Может быть, но вы уже дважды расспрашивали обо мне только за последнюю…

Гилд посмотрел на меня холодными блеклыми глазами и спокойно сказал:

— Я полицейский, и я делаю свое дело.

— Вполне разумно. Вы велели, чтобы я пришел сегодня. Чем могу служить?

— Я не велел вам приходить, я вас попросил.

— Ладно. Чего вы хотите?

— Зря вы так, — сказал Гилд. — Мне так не нравится. Мы всегда разговаривали как мужчина с мужчиной, и я хочу, чтобы так было и впредь.

— Вы сами все испортили.

— Не думаю, что вы правы. Послушайте, мистер Чарлз, могли бы вы поклясться или хотя бы сказать, положа руку на сердце, что никогда ничего от меня не скрывали?

Говорить «да» было бесполезно, — Гилд мне не поверил бы.

— Практически, — сказал я.

— Практически, — повторил Гилд. — Все рассказывают мне практически всю правду. Чего я хочу, так это чтобы хоть один какой-нибудь непрактичный сорвиголова выложил мне всю подноготную.

Я мог посочувствовать Гилду: я прекрасно понимал, каково у него на душе.

— Может быть, — сказал я, — никто из тех, кого вы расспрашивали, не знал всей правды.

Гилд скорчил недовольную гримасу.

— А что, и такое возможно. Слушайте, мистер Чарлз, я разговаривал со всеми, кого смог разыскать. Если вы сможете кого-нибудь еще найти, я и с ним поговорю. Вы не забыли про Вайнента? Неужели вы не понимаете, что отделение работает день и ночь, чтобы отыскать его?

— Еще есть его сын, — сказал я.

— Есть его сын, — согласился Гилд. Он вызвал Энди и смуглого кривоногого человека по имени Клайн. — Найдите мне этого простофилю младшего Вайнента, я хочу с ним поговорить. — Энди с Клайном вышли. — Вот видите, — сказал Гилд, — вызвал его.

— У вас сегодня, наверное, нервы не в порядке, — сказал я. — Йоргенсена доставили из Бостона?

Гилд пожал широкими плечами.

— Его объяснения меня вполне устраивают. Но абсолютной уверенности все же нет. Хотите, я вам расскажу, а вы выскажете свое мнение?

— Конечно.

Я сегодня какой-то издерганный, это точно, — сказал Гилд. — Ночью глаз не сомкнул. Жизнь собачья. И зачем только я сунулся в это дело? Кто-то ведь владеет куском земли за проволочной оградой, имеет несколько голов серебристых лисиц… Ладно, в общем, по словам Йоргенсена, в 25-м вы спугнули его, и он смылся в Германию, оставив жену в тяжелом положении, — в каком, он не уточнил, — и сменил фамилию, чтобы его трудней было разыскать. С этой же целью он не стал заниматься своей обычной работой, а называл себя то ли техником, то ли кем-то еще, словом, доходы его уменьшились. Он говорит, что занимался чем придется, но, как я мог понять, по большей части он был жиголо, только вот дамы с тугим кошельком ему не очень-то попадались. И вот примерно в 27-м или в 28-м он был в Милане — это город в Италии — и прочел в парижском «Геральде», что в Париж приехала эта самая Мими, бывшая жена Клайда Миллера Вайнента. Друг с другом они знакомы не были, Йоргенсену было известно только, что она — ослепительная блондинка, из тех, какие нравятся мужчинам, что она весела и не очень умна. Он прикинул, что при разводе Мими должна была получить значительную часть Денег Вайнента, и решил, что сколько бы он от нее ни урвал, это не превысит суммы, которую ему недодал Вайнент, он получит лишь часть тех денег, которые принадлежат ему по праву. Йоргенсен наскреб на билет и рванул в Париж. Пока все нормально?

— Звучит неплохо.

— Мне тоже так кажется. Ну вот, познакомиться в Париже с Мими не составило труда — самому, или через кого-то, кто представил его Мими, или еще как-нибудь — а остальное оказалось совсем просто. Мими уцепилась за него со страшной силой — со страшной, это он сам так сказал — и первым делом, уцепившись за Йоргенсена, она думает о замужестве. Отговаривать ее он, естественно, не собирался. От Вайнента вместо алиментов Мими должна получить кругленькую сумму — двести тысяч, ей-богу! — новый брак этому не помеха, так что Йоргенсен угодил прямо на мешок с деньгами. На том они и порешили. По словам Йоргенсена, брак был фиктивным: заключен он был где-то в горах между Испанией и Францией испанским священником, но на территории, которая на самом деле принадлежит Франции. По словам Йоргенсена, это обстоятельство делает брак недействительным, но мне кажется, что он просто пытается отвести от себя обвинение в двоеженстве. Как бы там ни обстояли дела на самом деле, мне это безразлично. Суть в том, что Йоргенсен накладывает на деньги свою лапу и не убирает ее до тех пор, пока они не кончаются. И понимаете, Йоргенсен уверяет, что все это время Мими не подозревала, что он может быть кем-то другим, а не Кристианом Йоргенсеном, парнем, которого она случайно встретила в Париже. Она ничего не знала до тех пор, пока мы не взяли его в Бостоне. Ну как, пока звучит правдоподобно?

— Пока правдоподобно, — ответил я, — кроме истории с женитьбой, но даже и ее можно принять.

— Угу, тем более, что к делу это отношения не имеет. Ну вот, пришла зима, деньги на исходе, и Йоргенсен собирается сбежать сразу, как только они кончатся. И вот тут-то Мими и говорит, что, может быть, есть смысл вернуться в Америку и еще раз тряхнуть Вайнента. Йоргенсен соглашается, что такой вариант неплох, но вот пройдет ли… Мими считает, что пройдет, и вот они садятся на пароход и…

— В этом месте рассказ дает трещину, — заметил я.

— Почему вы так решили? В Бостоне, где живет его первая жена, Йоргенсен появляться не собирался, на встречу с людьми, которые его знают, включая самого Вайнента, он не рассчитывал, а тут еще он услышал от кого-то, что существует закон о сроке давности, по которому вина снимается через семь лет. Йоргенсен не считал, что подвергается серьезному риску. И оставаться здесь надолго они не собирались.

— И все-таки эта часть рассказа мне не нравится, — повторил я. — Но давайте дальше.

— Ладно. На второй день после приезда, когда они пытаются отыскать Вайнента, у Йоргенсена случается неприятность: на улице он сталкивается с подругой своей первой жены, Ольгой Фентон, и она его узнает. Йоргенсен умоляет не рассказывать ничего жене и пару дней ухитряется водить ее за нос, выдумав какую-то историю, ну прямо как в кино — фантазия, конечно, у этого парня! — но долго обманывать ее он не смог. Ольга пошла к своему священнику и спросила, что ей делать; тот посоветовал сообщить обо всем первой жене, что Ольга и сделала, а когда в очередной раз встретилась с Йоргенсеном, то во всем ему призналась. Йоргенсен рванул в Бостон, надеясь уговорить жену не устраивать скандала; там мы его и задержали.

— А как насчет посещения им ломбарда? — спросил я.

— Это был один из эпизодов. Йоргенсен сказал, что до отхода поезда на Бостон оставалось несколько минут, денег при нем не было, а времени, чтобы съездить за ними домой, не хватало; кроме того, он не испытывал большого желания предстать перед лицом второй своей жены, не утихомирив первую. Банки были закрыты, поэтому он заложил часы. Это мы проверили.

— Часы вы видели?

— Да, можно на них посмотреть. А зачем?

— Просто любопытно. Вы не думаете, что они могли быть на другом конце той цепочки, которую отдала вам Мими?

Гилд выпрямился в кресле.

— Господи! — Потом он подозрительно покосился на меня и спросил: — Вы знаете что-нибудь или…

— Нет. Просто поинтересовался. Что говорит Йоргенсен про убийство? Как он считает, кто его совершил?

— Вайнент. Йоргенсен признался, что подумал сначала на Мими, но она, как он говорит, разубедила его. По его словам, Мими не сказала, что у нее есть улика против Вайнента. Возможно, он просто хотел подстраховаться. Мне кажется, они собирались использовать эту вещицу для выколачивания денег из Вайнента.

— В таком случае вам не кажется, что нож и цепочку Мими подделала?

Гилд опустил уголки губ.

— Она могла их подделать, чтобы тряхнуть Вайнента. Что здесь такого?

— Для меня все это чересчур запутанно, — сказал я. — Не выяснили, Фейс Пепплер все еще в тюрьме?

— Угу. На следующей неделе выходит. Выяснено, откуда появилось кольцо с бриллиантом. На свободе у него был приятель, который переслал это кольцо Вулф от Пепплера. Кажется, после его освобождения они собирались пожениться и начать честную жизнь. По крайней мере начальник тюрьмы сказал, что видел их письма, где говорилось о чем-то подобном. Пепплер сказал начальнику, что не знает ничего, что бы могло нам помочь. В письмах, насколько начальник помнит, ничего для нас интересного тоже не было. Конечно, и это уже может свидетельствовать о мотивах. Скажем, Вайнент ревновал, а Вулф носила кольцо от другого малого и собиралась уйти с ним. Будет… — Гилд оборвал фразу, чтобы ответить на телефонный звонок. — Да, — сказал он в трубку. — Да… Что?.. конечно… Только оставьте там кого-нибудь… Правильно. — Гилд оттолкнул телефон в сторону. — Еще одна ложная зацепка по поводу вчерашнего убийства на Западной Двадцать девятой улице.

— А-а, — сказал я, — а мне послышалось имя Вайнента. Вы ведь знаете, как иногда хорошо резонируют голоса в телефонной трубке.

Гилд покраснел и кашлянул.

— Может быть, и прозвучало что-то похожее, почему бы и нет. Ну да, могло похоже прозвучать, почему нет. Я чуть не забыл: мы разыскали для вас этого малого, Воробья.

Что выяснили?

— Похоже, ничего интересного нет. Зовут его Джим Брофи. Дело выглядит таким образом: он ухаживал за этой нанхеймовской девицей, а она рассердилась на вас, а он был уже так пьян, что решил, что сможет добиться ее расположения, врезав вам.

— Очаровательно, — сказал я. — Надеюсь, Стадси вы не стали беспокоить?

— Вашего друга? А вы знаете, что он бывший уголовник со списком преступлений длиной с вашу руку?

— Конечно, однажды я сам его и взял. — Я стал собираться. — У вас дела. Я пойду…

— Нет, нет, — запротестовал Гилд. — Если у вас есть время, подождите. У меня на подходе пара фактов, а кроме того, вы могли бы помочь мне с этим парнишкой, Вайнентом.

Я снова сел.

— Может быть, хотите выпить? — предложил Гилд, открывая ящик стола, но я никогда не встречал у полицейских хороших напитков, поэтому сказал:

— Нет, спасибо.

Снова зазвонил телефон, и Гилд сказал в трубку:

— Да… да… Хорошо. Давайте живо сюда. — На этот раз до меня не донеслось ни единого слова.

Гилд откинулся в кресле и положил ноги на стол.

— Слушайте, а ведь насчет фермы с серебристыми лисицами я серьезно. Я хочу вас спросить, как вы думаете, Калифорния подходящее для этого место?

Я раздумывал, не рассказать ли Гилду про львиные и страусиные фермы в южной части штата, когда дверь отворилась и толстый мужчина ввел Гилберта Вайнента. Один глаз Гилберта совсем заплыл, сквозь дырку в левой штанине просвечивало колено.

28

Я сказал Гилду:

— Когда вы приказываете кого-нибудь привести, то его приводят, не правда ли?

— Погодите, — отмахнулся Гилд. — Здесь совсем другое дело. — Он обратился к рыжему толстяку: — Ну-ка, Флинт, рассказывай.

— Это не парень, а дикий кот какой-то, ей-богу. На вид он и не крепкий вовсе, но он не хотел идти, черт побери, точно вам говорю. И здоров же он бегать!

— Ну ты просто герой, — проворчал Гилд. — Я незамедлительно попрошу комиссариат представить тебя к медали, но сейчас речь не об этом. Выкладывай, в чем дело.

— А я и не говорю, что подвиг совершил, — возразил Флинт. — Я только…

— Мне наплевать, что ты там сделал, — прорычал Гилд. — Я хочу знать, что сделал он.

— Да, сэр, я как раз собирался рассказать. В восемь утра я сменил Моргана, и все, как обычно, шло тихо-гладко, а примерно в десять минут третьего я слышу, как ключ в замке поворачивается. — Флинт поджал губы, давая нам возможность выразить свое изумление.

— Квартира Вулф, — пояснил мне Гилд. — У меня было подозрение.

— И еще какое подозрение! — воскликнул Флинт, пьяный от восторга. — Вот это подозрение, черт возьми! — Гилд сурово посмотрел на него, а Флинт продолжал: — Да, сэр, ключ, а потом дверь открылась и входит вот этот парнишка. — Флинт гордо усмехнулся. — Меня увидел, перепугался до смерти, а когда я на него бросился, выскочил наружу и понесся, как молния, только на первом этаже его и поймал; а он — ни хрена себе — драку затеял. Пришлось вмазать ему в глаз, чтобы утихомирился. На вид-то он несильный…

— Что он делал в квартире? — прервал Гилд.

— Он ничего не успел сделать. Я…

— Ты что, прыгнул, не посмотрев, что он станет делать? — Шея Гилда, видневшаяся поверх воротничка, вздулась, лицо стало красным, как волосы Флинта.

— Я думал, лучше не рисковать.

Гилд покосился на меня рассерженно и подозрительно. Я сделал все возможное, чтобы придать лицу бесстрастное выражение. Гилд сказал сдавленным голосом:

— Приказ, Флинт: подожди снаружи.

Рыжеволосый выглядел озадаченным.

— Есть, сэр, — медленно произнес он. — Вот ключ. — Он положил ключ на стол Гилда и пошел к двери. В дверях он остановился, повернул голову и сказал: — Парень утверждает, что он сын Клайда Вайнента. — Флинт рассмеялся.

Гилд сказал с волнением в голосе:

— Ах, он так утверждает, да?

— Ага. Я его уже где-то видел. Похоже, он из шайки Беременного Коротышки Долана. Сдается мне, уже не раз я его видел…

— Пшел вон! — зарычал Гилд, и Флинт исчез. Гилд издал вздох, исходящий из самых глубин его большого сильного тела. — Достал меня этот парень. Шайка Беременного Коротышки Долана. О господи. — Он безнадежно покачал головой и обратился к Гилберту: — Ну что, сынок?

— Я знаю, что не должен был этого делать, — произнес Гилберт.

— Неплохое начало, — добродушно сказал Гилд. Лицо его уже приняло обычное выражение. — Все мы, бывает, ошибаемся. Возьми кресло и давай подумаем, как помочь тебе выбраться из трудной ситуации. Хочешь, приложим что-нибудь к глазу?

— Нет, благодарю вас, все нормально. — Гилберт пододвинул кресло на два-три дюйма к Гилду и сел.

— Этот осел влепил тебе от нечего делать?

— Нет, нет, это я сам виноват. Я… Я оказал сопротивление.

— Конечно, — сказал Гилд, — думаю, никому не нравится, когда его задерживают. Так как было дело?

Гилберт покосился на меня здоровым глазом.

— Сейчас твое положение полностью зависит от лейтенанта Гилда, — сказал я. — , Помогая ему, ты поможешь себе.

Гилд утвердительно кивнул:

— Это факт. — Он устроился в кресле поудобнее и спросил дружеским тоном: — Где ты взял ключ?

— Отец прислал его мне в своем письме. — Гилберт достал из кармана белый конверт и отдал Гилду.

Я зашел Гилду за спину и заглянул через плечо. Адрес был отпечатан на машинке: «М-ру Гилберту Вайненту, „Кортлэнд“»; почтовой марки на конверте не было.

— Когда ты его получил? — спросил я.

— Вчера ночью; когда часов в десять я вернулся, оно было у портье. Я не спрашивал, давно ли оно лежит, но, наверное, когда мы выходили вместе с вами, письма еще не было, иначе бы мне его отдали.

В конверте были два листа, заполненные неумелой машинописью. Мы с Гилдом прочли:

«Дорогой Гилберт.

Все последние годы прошли безо всякого общения с тобой, но так было потому, что этого не хотела твоя мать; и теперь я прерываю свое молчание просьбой о содействии только потому, что пойти против ее воли меня заставляет крайняя необходимость. Кроме того, теперь ты уже мужчина, и я считаю, что ты сам должен решить: останемся ли мы чужими друг другу или будем действовать в соответствии с нашими кровными узами. Так вот, сейчас я нахожусь в затруднительном положении, связанном с так называемым убийством Джулии Вулф, о котором, я думаю, ты знаешь, и я верю, что у тебя еще остается привязанность ко мне, достаточная для того, чтобы ты по крайней мере надеялся на полную мою непричастность к тому, что произошло на самом деле. Я обращаюсь к тебе за помощью в доказательстве моей невиновности перед полицией и всем миром, с глубокой уверенностью, что, даже если бы я не мог бы надеяться на твою привязанность, я все-таки мог бы рассчитывать на твое естественное желание сделать все, что в твоих силах, чтобы сохранить незапятнанным имя, которое носишь ты и твоя сестра, — имя вашего отца. Я обращаюсь к тебе еще и потому, что, хотя у меня и есть адвокат, способный и уверенный в моей невиновности и который сделает все, чтобы это доказать, и к тому же я надеюсь привлечь мистера Ника Чарлза, чтобы он задержал преступника, все же я не могу просить их сделать то, что в конце концов является противозаконным действием, а никого другого, кроме тебя, кому я рискнул бы довериться, я не знаю. Я хочу, чтобы ты сделал следующее: завтра пойди на квартиру Джулии Вулф, 411, Восточная 54-я ул., открой ее с помощью вложенного сюда ключа и отыщи между страниц книги под названием „Высокий стиль“ один документ или заявление, которое ты должен прочесть и немедленно уничтожить. Ты должен убедиться, что уничтожил эту бумагу полностью, не оставив никаких следов, даже пепла; когда ты ее прочтешь, то поймешь, почему сделать это необходимо и почему эту задачу я доверил именно тебе. В том случае если появится что-то, нарушающее наши планы, то сегодня поздно ночью я свяжусь с тобой по телефону. Если ты не получишь от меня известий, то я позвоню тебе завтра вечером, чтобы узнать, выполнил ли ты мое поручение, и договориться о встрече. Я совершенно уверен, что ты оправдаешь возложенную на тебя ответственность и что я не ошибся в своем выборе.

С любовью.

Твой Отец».

Под словами «Твой Отец» стояла размашистая роспись Вайнента, написанная чернилами.

Гилд ждал, что я что-нибудь скажу. Я ждал, что что-нибудь скажет он. Наконец Гилд спросил Гилберта:

— Он позвонил?

— Нет, сэр.

— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Разве ты не попросил телефонистку ни с кем не соединять?

— Я… да, я просил. Я боялся, что если он позвонит при вас, то вы поймете, что это он; но я думаю, если бы он звонил, то передал бы телефонистке что-нибудь для меня, а этого не было.

— Значит, ты с ним не встречался?

— Нет.

— И он не говорил тебе, кто убил Джулию Вулф?

— Нет.

— Ты обманывал Дороти?

Гилберт опустил взгляд в пол и кивнул.

— Я… это… наверное, на самом деле, из ревности. — Он поднял глаза, лицо у него порозовело. — Понимаете, Дороти все время меня уважала и думала, что я почти обо всем знаю больше всех, ну, вы понимаете. Если она хотела что-то узнать, она всегда приходила ко мне и всегда делала то, что я ей советовал, а потом, когда она встретила вас, все изменилось. Вас она очень зауважала и стала считаться только с вами. Естественно, так и должно быть, то есть я хочу сказать, что она была бы дурой, если бы не уважала вас, потому что тут, конечно, и сравнивать нечего, но я… я, наверное, ревновал и обижался… ну, не то чтобы обижался, я ведь вас тоже уважаю… но мне хотелось сделать что-нибудь, чтобы снова произвести впечатление на Дороти… пустить пыль в глаза, вы, наверное, так бы сказали… и вот когда я получил письмо, то сделал вид, что виделся с отцом, и он сказал мне, кто убийца, чтобы Дороти подумала, что мне известно даже то, чего вы не знаете. — Гилберт остановился, запыхавшись, и вытер лицо носовым платком.

Я подождал, пока не заговорил Тилд:

— Ладно, сынок, думаю, здесь нет большой беды, если только ты не утаиваешь что-нибудь еще, о чем нам полагается знать.

Мальчик покачал головой:

— Нет, сэр, я ничего не утаиваю.

— Не знаешь ли ты чего-нибудь о ноже и цепочке, которые передала нам твоя мать?

— Нет, сэр, впервые я узнал о них, только когда она вам их отдала.

— Как она? — спросил я.

— О, мне кажется, все нормально, хотя она и сказала, что сегодня полежит в постели.

Глаза Гилда сузились.

— А что с ней?

— Истерика, — объяснил я. — Сегодня ночью она поссорилась с дочкой и устроила скандал.

— По какому поводу?

— Бог знает, обычный женский припадок.

— Хм-м, — пробурчал Гилд и поскреб подбородок.

— Флинт не соврал, что у тебя не было возможности поискать ту бумагу? — спросил я мальчика.

— Нет. Я даже не успел дверь прикрыть, как он на меня бросился.

— Да, у меня работают великие сыщики, — проворчал Гилд. — Когда он на тебя прыгнул, он не завопил «У-уу»? Ну ничего. Ладно, сынок, у меня есть два пути, какой из них выбрать — зависит от тебя. Я могу на время задержать тебя, а могу отпустить, если ты мне пообещаешь, что как только твой отец с тобой свяжется, ты тут же сообщишь мне и передашь, что он скажет и где вы договорились встретиться.

Я опередил Гилберта:

— Вы не можете этого требовать, Гилд. Это ведь его отец.

— Не могу? — Гилд сердито посмотрел на меня. — Но ведь если отец невиновен, то ему нечего опасаться.

Я промолчал.

Постепенно лицо Гилда прояснилось.

— Ладно, сынок, тогда давай я возьму с тебя в некотором роде обещание. Пообещай, что, если твой отец или кто-то еще попросит тебя что-нибудь сделать, ты скажешь, что не можешь, потому что дал мне честное слово.

Мальчик посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Разумно.

— Да, сэр, — сказал Гилберт, — я даю вам слово.

— Отлично. — Гилд сделал широкий жест рукой. — Ступай.

Гилберт встал со словами:

— Большое спасибо, сэр. — Он повернулся ко мне. — Вы собираетесь?..

— Подожди меня в коридоре, если не торопишься, — сказал я.

— Подожду. До свидания, лейтенант Гилд, спасибо вам. — Гилберт вышел.

Гилд схватил телефонную трубку, приказал найти книгу «Высокий стиль» и доставить ему. После этого закинул руки за голову и откинулся в кресле.

— Ну что?

— Понятия не имею, — сказал я.

— Слушайте, неужели вы до сих пор думаете, что Вайнент невиновен?

— Какая разница, что я думаю? Теперь у вас, вместе с теми уликами, которые предоставила Мими, неплохой материал против Вайнента.

— Разница большая, — заверил Гилд. — Мне бы очень хотелось знать, что думаете вы.

— Моя жена считает, что Вайнент покрывает кого-то еще.

— Да? Хм-м. Я никогда не преуменьшал роль женской интуиции, но тут скажу, если вы позволите, что миссис Чарлз чрезвычайно остроумная женщина. И кто же это, по ее мнению?

— Этого она пока не решила.

Гилд вздохнул.

— Ладно, может быть, что-нибудь прояснит документ, за которым Вайнент послал парнишку.

Но документ ничего не прояснил: люди Гилда не нашли его, потому что книги «Высокий стиль» в квартире убитой не оказалось.

29

Гилд снова вызвал Флинта и учинил ему допрос с пристрастием. С рыжего сошло семь потов, но он упорно твердил, что у Гилберта не было ни малейшей возможности нарушить расположение вещей в квартире и что на протяжении всего дежурства никто ни к чему не прикасался. Флинт не мог вспомнить, видел ли он в квартире книгу под названием «Высокий стиль», да и трудно было предположить, чтобы такой человек стал запоминать названия книг. Он очень старался помочь и высказал кучу совершенно идиотских предположений, пока Гилд наконец не выгнал его.

— Если вы считаете, что стоит еще раз поговорить с парнем, — сказал я, — то он, наверное, ждет меня в коридоре.

— А вы так не считаете?

— Нет.

— Ну и ладно. Но ведь кто-то эту книгу взял, и я ей-богу…

— Почему? — спросил я.

— Что почему?

— Почему ее обязательно должны были брать?

Гилд поскреб подбородок.

— Что вы хотите сказать?

— Вайнент не встречался с Маколеем в «Плазе» в день убийства, не совершал самоубийства в Аллентауне, он говорит, что Джулия Вулф отдала ему только тысячу, хотя мы предполагаем, что он получил пять; Вайнент утверждает, что с Джулией они были всего лишь друзьями, хотя у нас есть все основания предполагать, что они были любовниками; по-моему, слишком часто Вайнент нас разочаровывал, чтобы чересчур полагаться на его слова.

— Мне было бы гораздо проще понять его поведение, — сказал Гилд, — если бы он сам к нам пришел или бы совсем скрылся. А то, что он околачивается где-то рядом, сбивает меня с толку и не подходит ни под одну версию.

— Вы ведете наблюдение за его мастерской?

— В некотором роде присматриваем. А в чем дело?

— Не знаю, — честно признался я. — Знаю только, что он указывал на множество вещей, которые нам ничего не дали. Может быть, есть смысл обратить внимание на те вещи, на которые он не указывал, а мастерская — одна из них.

— Хм-м, — пробурчал Гилд.

— С этой светлой мыслью я вас оставляю, — сообщил я, надевая пальто и шляпу. — Если, предположим, мне потребуется связаться с вами поздно вечером, где можно вас найти?

Гилд дал мне номер своего телефона, мы пожали друг другу руки, и я его покинул.

Гилберт ожидал меня в коридоре. Пока мы не сели в такси, никто из нас не произнес ни слова. В машине Гилберт спросил:

— Лейтенант поверил, что я говорил правду?

— Конечно. А ты что, врал?

— О, нет, но люди не всегда вам верят. Вы ничего не скажете маме, правда?

— Раз ты не хочешь, то не скажу.

— Спасибо, — сказал Гилберт. — Как вы считаете, там, на Западе, для молодого человека больше возможностей, чем на Востоке?

Отвечая, я представил Гилберта работающим на лисьей ферме Гил да.

— Сейчас нет. Думаешь двинуть на Запад?

— Не знаю. Я хочу что-нибудь сделать. — Он нервно потеребил галстук. — Вы решите, что это очень странный вопрос, но ответьте, пожалуйста: много там кровосмешений?

— Бывают, — сказал я, — поэтому-то они и прославились.

Гилберт залился краской.

— Я не смеюсь над тобой, — сказал я. — О таких вещах никто не знает. Нет способа выяснить.

Пару кварталов мы проехали в молчании. Потом Гилберт сказал:

— Я хотел задать вам еще один странный вопрос: как вы ко мне относитесь?

— Ты всегда прав, — сказал я, — но все время ошибаешься.

Гилберт смотрел в сторону, в окошко.

— Я еще так молод.

Мы помолчали еще немного. Потом Гилберт кашлянул, и в уголке его рта появилась небольшая струйка крови.

— Этот малый избил тебя? — спросил я.

Гилберт застенчиво кивнул и приложил ко рту носовой платок.

— Я не очень сильный.

Когда мы подъехали к «Кортлэнду», Гилберт не позволил мне помочь ему выбраться из машины и заверил, что сам справится, но я поднялся с ним по лестнице, подозревая, что иначе он никому ничего не скажет о своем состоянии.

Прежде чем Гилберт успел достать ключ, я позвонил; дверь открыла Мими. Она уставилась на фиолетовый глаз Гилберта.

— Его избили, — сказал я. — Уложи его в постель и вызови врача.

— Что случилось?

— Вайнент втянул его в одно дело.

— В какое дело?

— Пока мы его не уложим, это не имеет Значения.

— Но Клайд был здесь, — сказала Мими. — Поэтому-то я тебе и звонила.

— Что?

— Был. — Мими энергично кивнула. — И он спрашивал, где Гил. Он пробыл здесь целый час или даже больше. И десяти минут не прошло, как он ушел.

— Ладно, давай уложим Гилберта в постель.

Гилберт упрямо твердил, что не нуждается в помощи, и в конце концов я оставил его в спальне вместе с матерью, а сам пошел к телефону.

— Звонки были? — спросил я Нору, когда нас соединили.

— Так точно, сэр. Господа Маколей и Гилд просили вас позвонить им, мадам Йоргенсен и мадам Квинн также просили вас об этом же. Дети пока не звонили.

— Когда звонил Гилд?

— Минут пять назад. Ты не против того, чтобы отобедать в одиночестве? Ларри зовет меня с собой смотреть новое шоу Осгуда Перкинса.

— Валяй. Увидимся позже.

Я позвонил Маколею.

— Встреча отменяется, — сообщил он. — Я получил известие от нашего друга: одному богу известно, что он замыслил. Слушайте, Чарлз, я иду в полицию. С меня хватит.

— Думаю, теперь ничего другого не остается, — сказал я. — Я сам хотел позвонить кое-кому из полиции. Я у Мими. Вайнент был здесь несколько минут назад. Мы с ним разминулись.

— Что он там делал?

— Сейчас попытаюсь выяснить.

— Про звонок в полицию — это не шутка?

— Конечно, нет.

— Тогда вы давайте звоните, а я сейчас подъеду.

— Хорошо. До встречи.

Я позвонил Гилду.

— Сразу после вашего ухода появились кое-какие новости, — сказал он. — Вы в таком месте, где можно разговаривать спокойно?

— Я у миссис Йоргенсен. Мне пришлось проводить парня до дому. Этот ваш рыжий малый сделал ему внутреннее кровотечение.

— Я убью этого идиота, — прорычал Гилд. — Тогда я лучше не буду ничего говорить.

— У меня тоже есть кое-какие новости. По словам миссис Йоргенсен, сегодня у нее примерно час находился Вайнент; он ушел всего за несколько минут до моего прихода.

На секунду наступило молчание, потом Гилд сказал:

— Задержите всех. Я сейчас буду.

Мими вошла в гостиную в тот момент, когда я искал телефонный номер Квиннов.

— Думаешь, его серьезно ранили? — спросила она.

— Не знаю, но надо немедленно вызвать вашего врача. — Я пододвинул Мими телефон. Когда она окончила разговор, я сказал: — Я сообщил в полицию, что у тебя был Вайнент.

Мими кивнула.

— Я тебе и звонила, чтобы спросить, надо ли мне ставить их в известность.

— Еще я позвонил Маколею. Он сейчас подъедет.

— Он не сможет ничего сделать, — негодующе воскликнула Мими. — Клайд отдал их мне по собственной доброй воле, они мои.

— Кто твои?

— Акции, деньги.

— Какие акции? Какие деньги?

Мими подошла к столу и выдвинула ящик.

— Видишь?

Внутри были три пачки акций, перехваченные широкими резинками. Сверху лежал розовый чек Кредитной компании на Парк-авеню на десять тысяч долларов, выписанный на Мими и датированный 3 января 1933 года.

— Датировано пятью днями вперед, — заметил я. — Что за ерунда?

— Вайнент сказал, что на его счете нет столько денег и что лишь через два-три дня удастся сделать вклад.

— Это вызовет дьявольский скандал, — предупредил я. — Надеюсь, ты к этому готова.

— Не понимаю, что здесь такого, — запротестовала Мими. — Не понимаю, почему мой муж, мой бывший муж, не может обеспечить своих детей, раз он сам этого хочет.

— Ну хватит. Что ты ему продала?

— Продала?

— Ну да. Что ты пообещала сделать в ближайшие два дня, чтобы он не устроил так, что чек окажется недействительным?

Мими скорчила недовольную гримасу.

— В самом деле, Ник, похоже, ты просто ополоумел от своих идиотских подозрений.

— Я только учусь на полоумного. Еще три занятия — и получу диплом. Но вспомни: вчера я тебя предупредил — остаток жизни ты рискуешь провести в…

— Прекрати, — закричала Мими и прикрыла мне рот рукой. — Неужели ты не можешь удержаться? Ведь ты знаешь, что меня это приводит в ужас… — Внезапно ее голос стал ласковым и заискивающим: — Ты должен понимать, что я пережила за эти дни, Ник. Неужели ты не можешь быть добрее ко мне?

— По поводу меня ты не беспокойся, — сказал я. — Беспокойся по поводу полиции. — Я отошел к телефону и позвонил Алисе Квинн. — Это Ник. Нора сказала тебе?..

— Да. Ты видел Гаррисона?

— С тех пор, как оставил его у тебя, не видел.

— Ну ладно, если увидишь, то не говори про то, что я наболтала той ночью, ладно? На самом деле я вовсе так не думаю.

— А я и не думал, что ты так думаешь, — заверил я, — но в любом случае я не стану ничего ему говорить.

— Он ушел, — сказала Алиса.

— Что?

— Он ушел. Он меня бросил.

— Он и раньше так делал. Вернется.

— Знаю, но на этот раз я беспокоюсь. Он не пошел в свою контору. Наверное, пьет где-нибудь… но на этот раз я чего-то боюсь. Ник, как ты думаешь, он на самом деле влюбился в эту девушку?

— Ему кажется, да.

— Он сам тебе говорил?

— Это не имеет значения.

— А как ты думаешь, будет польза, если я с ней поговорю?

— Нет.

— Почему? Думаешь, она его любит?

— Нет.

— Что с тобой? — раздраженно спросила Алиса.

— Я не дома.

— Что, что? А, ты хочешь сказать, что не можешь нормально разговаривать?

— Точно.

— Ты… ты у нее дома?

— Да.

— А она там?

— Нет.

— Думаешь, она с ним?

— Не знаю. Не думаю.

— Позвонишь мне, когда сможешь говорить? А еще лучше сам приходи.

— Обязательно, — пообещал я и повесил трубку.

Мими смотрела на меня с веселыми искорками в глазах.

— Кто-то всерьез озабочен похождениями моего отродья? — Я не ответил, и тогда Мими спросила, усмехнувшись: — Что, Дорри все еще ходит в страждущих девственницах?

— Думаю, что да.

— Такой она и останется, пока в это будет хоть кто-то верить.

Прежде чем я успел что-нибудь ответить, в дверь позвонили.

Мими открыла врачу — упитанному пожилому мужчине, сутулому и с походкой вразвалочку — и повела его к Гилберту.

Я снова выдвинул ящик стола и просмотрел акции: около шестидесяти тысяч долларов по номинальной стоимости, решил я, а по ценам рынка приблизительно треть или четверть этой суммы.

В дверь снова позвонили, и я впустил Маколея. Вид у него был усталый. Он сел, не раздеваясь, и сказал:

— Ну, что он теперь замышляет? Я готов к самому худшему.

— Я еще не знаю, он только отдал Мими кое-какие акции и чек.

— Об этом я знаю, — Маколей порылся в кармане и протянул мне письмо:

«Дорогой Герберт.

Сегодня я отдаю м-с Мими Йоргенсен ценные бумаги, перечисленные ниже, и чек Кредитной компании на Парк-авеню на десять тысяч долларов, датированный 3 янв. Примите, пожалуйста, меры, чтобы к этой дате там было достаточно денег. Я бы предложил вам продать еще сколько-то акций коммунального хозяйства, но это вы уж сами решайте. Я понял, что в настоящее время не могу больше оставаться в Нью-Йорке и в течение нескольких месяцев вряд ли смогу вернуться сюда, но время от времени я буду с вами связываться. Жаль, что не смогу встретиться с вами и Чарлзом сегодня вечером.

Преданный вам

Клайд Миллер Вайнент».

Под размашистой подписью шел перечень акций.

— Как пришло письмо? — спросил я.

— С посыльным. По-вашему, за что он ей заплатил?

Я покачал головой.

— Я пробовал выяснить. Мими сказала, что Вайнент «обеспечил ее и своих детей».

— Вполне возможно, что Мими сказала правду.

— Про эти акции? — спросил я. — А я думал, что вся собственность Вайнента в ваших руках.

— Я тоже так думал, но этих акций у меня не было, и я даже не знал, что они существуют. — Маколей поставил локти на колени, а руками подпер подбородок. — Если сложить воедино все, чего я не знал, то…

30

Мими вышла вместе с врачом, немного натянуто сказала Маколею:

— О, здравствуйте, — и пожала ему руку. — Это доктор Грант, мистер Маколей, мистер Чарлз.

— Ну как пациент? — спросил я.

Доктор Грант кашлянул и сказал, что не думает, что с Гилбертом что-то серьезное, конечно, как результат избиения — небольшое кровоизлияние, и полежать следует. Он опять покашлял, сказал, что счастлив был с нами познакомиться, и Мими его увела.

— А что с мальчиком? — спросил меня Маколей.

— Вайнент отправил его в квартиру Джулии на бесплодные поиски, а он натолкнулся там на грубого полисмена.

Из коридора вышла Мими.

— Мистер Чарлз уже рассказал вам про чек и акции? — спросила она.

— Я получил записку от мистера Вайнента, в которой он сообщает, что подарил их вам, — сказал Маколей.

— Значит, не будет никаких…

— Трудностей? Насколько я понимаю, нет.

Мими чуть-чуть смягчилась, ее взгляд заметно потеплел.

— Я так и думала, но вот он, — Мими показала на меня, — обожает пугать меня.

Маколей вежливо улыбнулся.

— Могу я поинтересоваться: мистер Вайнент говорил что-нибудь о своих планах?

— Он что-то сказал по поводу отъезда, но я как-то прослушала. Не помню, сказал ли он, куда уезжает и когда.

Я недоверчиво фыркнул; Маколей сделал вид, что поверил словам Мими.

— Он не сказал ничего такого по поводу Джулии Вулф, что можно было бы передать мне: о каких-нибудь своих проблемах или о чем-нибудь, связанном с убийством? — спросил он.

Мими выразительно покачала головой.

— Ничего. Я его расспрашивала, но ведь вы знаете, каким он может быть нелюбезным, если захочет. Я ничего не смогла от него добиться.

Я задал тот вопрос, который казался Маколею слишком деликатным:

— А о чем вы разговаривали?

— Да ни о чем, на самом деле, ни о чем. Ну, о нас самих, о детях, о Гиле в частности. Он очень хотел с ним увидеться, прождал его целый час. О Дорри спрашивал, но, похоже, без особого интереса.

— Он не упоминал о том, что писал Гилберту?

— Ни словом. Если хотите, я могу дословно воспроизвести наш разговор. Я не знала, что он собирается прийти, он даже снизу не позвонил. Зазвонил звонок, я открыла, а он стоит за дверью, постаревший и даже еще больше похудевший. Я сказала: «Да это же Клайд!» — или что-то в этом духе; он спросил: «Ты одна?», — я ответила, что одна, и он зашел. А потом…

Позвонили в дверь, и Мими пошла открывать.

— Что вы на это скажете? — спросил Маколей тихо.

— Когда я начну верить Мими, — ответил я, — надеюсь, у меня хватит ума, чтобы в этом не признаться.

Мими вернулась с Гилдом и Энди. Гилд кивнул мне, пожал руку Маколею, потом повернулся к Мими и заявил:

— Итак, мэм, я вынужден просить вас рассказать…

— Лейтенант, — перебил его Маколей, — давайте сначала я расскажу то, что должен рассказать. По времени это случилось раньше, чем событие у миссис Йоргенсен, и…

Гилд махнул большой рукой.

— Валяйте. — Он присел на край дивана.

Маколей повторил то, что я услышал от него сегодня утром. Во время его рассказа Гилд бросил на меня укоризненный взгляд и после этого уже совершенно не обращал на меня никакого внимания. Маколей рассказывал четко и кратко, и Гилд его не перебивал. Дважды что-то попыталась сказать Мими, но осекалась и продолжала слушать. Кончив рассказ, Маколей передал Гилду записку про акции и чек.

— Она передана сегодня утром с посыльным.

Гилд очень внимательно прочел записку и обратился к Мими:

— Теперь вы, миссис Йоргенсен.

О визите Вайнента Мими рассказала то же, что и нам, лишь уточнив, по просьбе Гилда, некоторые подробности, при этом Мими строго придерживалась версии, по которой Вайнент ни словом не обмолвился ни о Джулии Вулф, ни об убийстве, а, отдавая Ми-ми чек и акции, объяснил, что просто хочет обеспечить ее и детей, да, еще Вайнент упомянул, что уезжает, но когда и куда, Мими неизвестно. Похоже, Мими совершенно не беспокоило, что ей никто не верит. Закончила она улыбкой и словами:

— Клайд — человек во многих отношениях милый, но совершенно сумасшедший.

— Вы хотите сказать, что он на самом деле психически больной, а не просто человек со странностями? — спросил Гилд.

— Да.

— А почему вы так считаете?

— О, чтобы понять, что он на самом деле сумасшедший, надо с ним пожить, — тут же ответила Мими.

Казалось, такой ответ Гилда не удовлетворил.

— Как он был одет?

— Коричневый костюм и коричневое пальто, шляпа, ботинки, кажется, тоже коричневые, белая сорочка и сероватый галстук с красным или коричневым рисунком.

Гилд махнул Энди.

— Передай им.

Энди вышел.

Гилд скреб скулу и задумчиво хмурился. Остальные наблюдали за ним. Перестав скрести, Гилд, проигнорировав меня, посмотрел сначала на Мими, потом на Маколея и спросил:

— Кому-нибудь из вас известны люди с инициалами Д. В. К.?

Маколей медленно покачал головой.

Мими сказала:

— Нет. А что?

Тогда Гилд посмотрел на меня.

— Не знаю таких.

— А что? — повторила Мими.

— Постарайтесь припомнить, — настаивал Гилд. — Возможно, этот человек имел дела с Вайнентом.

— Давно? — спросил Маколей.

— Точно сейчас сказать трудно. Может быть, несколько месяцев назад, а может быть, несколько лет назад. Это очень крупный, широкоплечий мужчина с большим животом, возможно, хромой.

Маколей снова покачал головой.

— Не припоминаю никого похожего.

— Я тоже, — поддакнула Мими, — но я сгораю от любопытства. Надо, чтобы вы рассказали нам, в чем дело.

— Конечно, расскажу. — Гилд достал из жилетного кармана сигару, посмотрел на нее и снова убрал в карман. — Этот человек — мертвый — зарыт под полом в мастерской Вайнента.

— Ого, — сказал я.

Мими зажала рот обеими руками. Глаза у нее округлились и остекленели.

Маколей спросил, нахмурившись:

— Вы в этом уверены?

Гилд вздохнул.

— Вы же знаете, нет ничего, о чем кто-нибудь когда-нибудь не узнал бы, — устало ответил он.

Лицо Маколея покрылось краской, он застенчиво улыбнулся.

— Действительно глупый вопрос. Как вам удалось его разыскать?

— Мистер Чарлз намекнул нам, что надо уделить больше внимания мастерской, и вот, подозревая, что мистер Чарлз знает гораздо больше, чем говорит, сегодня утром я послал туда нескольких человек. Однажды мы там уже побывали, но ничего не нашли, но сегодня я велел перевернуть мастерскую вверх дном, потому что мистер Чарлз посоветовал обратить не нее особое внимание. И мистер Чарлз оказался прав. — Гилд смотрел на меня холодно и недружелюбно. — Очень скоро обнаружили участок пола, на котором цемент выглядел новее; его взломали — а там лежали останки мистера Д. В. К. Что вы думаете по этому поводу?

— Мне кажется, — сказал Маколей, — что это чертовски удачная догадка Чарлза. — Он повернулся ко мне. — Как вы…

Гилд перебил его:

— А мне кажется, не стоит так говорить. Называя это просто догадкой, вы не даете должной оценки находчивости мистера Чарлза.

Тон Гилда озадачил Маколея. Он вопросительно посмотрел на меня.

— Меня поставили в угол за то, что я не сообщил лейтенанту Гилду о нашем разговоре сегодня утром, — объяснил я.

— Правильно, — хладнокровно согласился Гилд, — и за это тоже.

Мими хохотнула, а когда Гилд укоризненно посмотрел на нее, виновато улыбнулась.

— Как был убит мистер Д. В. К.? — спросил я.

Гилд заколебался, словно прикидывая, стоит ли отвечать, потом пожал широкими плечами и сказал:

— Я еще не знаю. Самих частей тела я не видел. Медицинская экспертиза еще не закончена.

— Частей тела? — повторил Маколей.

— Угу. Как мне сообщили, труп был расчленен на части и замурован в извести или в чем-то еще, так что от самого тела осталось немного, но одежда была свернута в узел и засунута туда же, по ней мы смогли кое-что выяснить. Еще там был обломок трости с резиновым набалдашником. Вот почему мы предположили, что мужчина мог быть хромым, и мы… — Гилд не докончил фразы, потому что вошел Энди. — Ну что?

Энди уныло покачал головой.

— Никто не заметил ни как он вошел, ни как вышел. Как в той шутке про парня, который был такой худой, что ему надо было вставать два раза на одно место, чтобы отбросить тень?

Я засмеялся — но не над шуткой — и сказал:

— Вайнент, конечно, не такой худой, но все же он достаточно тонок, скажем, как бумага этого чека и тех писем, что от него получили.

— Что вы хотите сказать? — пророкотал Гилд, краснея. Взгляд у него был сердитый и недоверчивый.

— Вайнент мертв. Он давно уже жил только на бумаге. Я готов биться об заклад, что в могиле вместе с одеждой толстого хромого мужчины лежат именно его кости.

Маколей подался ко мне.

— Чарлз, вы уверены?

— Что вы тут выдумываете? — рассердился Гилд.

— Пари, если хотите. Кто пойдет на всю эту мороку с трупом и оставит нетронутой одежду — вещь, избавиться от которой легче всего, если только…

— Но она не была нетронутой. Она…

— Конечно, нет. Иначе это выглядело бы неправдоподобно. Одежда должна быть слегка подпорченной, но все-таки достаточно целой, чтобы вы узнали по ней то, что вам следует, по замыслу, узнать. Держу пари, что инициалы были хорошо заметны.

— Не знаю, — ответил Гилд уже с меньшим пылом. — Инициалы были на пряжке пояса.

Я рассмеялся.

— Это нелепо, Ник, — раздраженно сказала Мими. — Как это может быть Клайд? Ты же знаешь, сегодня днем он был здесь. Ты знаешь…

— Тс-сс. Глупо с твоей стороны подыгрывать ему, — сказал я. — Вайнент мертв, твои дети наверняка — его наследники, а это гораздо больше денег, чем ты успела спрятать в этом ящике. Неужели ты ограничишься частью, когда можно получить все целиком?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — пробормотала Мими. Она сильно побледнела.

— Чарлз считает, — пояснил Маколей, — что сегодня днем Вайнент сюда не приходил, а ценные бумаги и чек вам передал кто-то другой, или, возможно, вы их украли. Правильно? — спросил он у меня.

— Почти.

— Но ведь это глупо, — упрямилась Мими.

— Мими, рассуди здраво, — сказал я. — Предположи, что Вайнент был убит три месяца назад, а его труп попытались замаскировать под кого-то другого. Вайнент, якобы, уехал, оставив своим поверенным Маколея. А это означает, что все состояние остается в руках Маколея навечно или до тех пор, пока он его не разворует окончательно, потому что ты даже не можешь…

Маколей встал со словами:

— Я не знаю, к чему вы клоните, Чарлз, но…

— Успокойтесь, — оборвал его Гилд. — Дайте ему договорить.

— Он убил Вайнента, убил Джулию, убил Нанхейма, — сказал я Мими. — Чего ты хочешь? Оказаться следующей в этом списке? Ты должна чертовски хорошо понять, что раз уж ты помогла ему, сказав, что видела Вайнента живым, — а это его слабое место: сейчас он единственный, кто утверждает, что видел Вайнента после октября, — то он не даст тебе возможности отказаться от своих слов. Зачем, если всего делов-то — пристрелить тебя из того же револьвера, а вину свалить на Вайнента? И ради чего ты все это делаешь? Ради нескольких акций в том ящике — жалкой доли того, что ты получишь на своих детей, если мы докажем, что Вайнент мертв?

Мими повернулась к Маколею и процедила:

— Сукин сын.

Гилд уставился на нее, казалось, гораздо больше удивленный этой фразой, чем всем услышанным.

Маколей сделал какое-то движение. Я не стал ломать голову над тем, что он собирается сделать, а двинул ему в челюсть. Удар вышел основательный, он опрокинул Маколея, но я ощутил жгучую боль в левом боку и понял, что это вскрылось пулевое ранение.

— Чего вы еще от меня хотите? — закричал я Гилду. — В целлофан его вам завернуть?

31

Когда я добрался до нашего номера в «Нормандии», было уже около трех часов утра. Нора, Дороти и Ларри Кроули сидели в гостиной; Нора и Ларри играли в трик-трак, Дороти читала газету.

— Это правда, что их всех убил Маколей? — тут же спросила Нора.

— Да. В утренних газетах было что-нибудь про Вайнента?

— Нет, — ответила Дороти, — только про арест Маколея. А что?

— Маколей убил и его.

— Да ты что? — воскликнула Нора.

— Будь я проклят, — сказал Ларри.

Дороти заплакала. Нора посмотрела на нее с удивлением.

— Я хочу домой, к маме, — всхлипывала Дороти.

— Я охотно провожу тебя, если… — не очень охотно начал Ларри.

Дороти сказала, что должна ехать. Нора засуетилась вокруг нее, но отговаривать не стала. Ларри, стараясь не выдавать своего нежелания, надел пальто и шляпу. Они ушли.

Нора закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.

— Объясните-ка мне все, мистер Чараламбидес, — потребовала она.

Я покачал головой.

Нора села на диван рядом со мной.

— Выкладывай. Если ты хоть одно слово пропустишь, я…

— Пока не выпью, ничего не смогу рассказать.

Нора обругала меня, но выпить принесла.

— Он признался?

— С какой стати? Судить его за убийство первой степени не удастся. Убийств было несколько, совершенно очевидно, что по крайней мере два из них были совершены хладнокровно, поэтому окружной прокурор вынесет обвинение в убийстве второй степени. Маколею не остается ничего другого, как бороться до конца.

— Но ведь он их совершил?

— Конечно.

Нора выхватила мой бокал.

— Не тяни, рассказывай.

— Значит, все представляется так… Маколей и Джулия Вулф в течение какого-то времени обманывали Вайнента. Маколей потерял много денег на бирже, и он кое-что выяснил о прошлом Джулии — как нам намекнул Морелли, — и эта парочка объединилась против старика. Мы попросили бухгалтеров проверить конторские книги Маколея и Вайнента, поэтому проследить перемещение денег от одного к другому труда не составит.

— Значит, ты уверен, что Маколей грабил Вайнента?

— Это сомнений не вызывает. Никакой другой версии и быть не может. Возможно, третьего октября Вайнент собирался уехать, потому что он взял в банке пять тысяч долларов наличными, но мастерскую не закрыл и квартиру не сдал. Несколько дней спустя это сделал Маколей. Вайнент был убит у Маколея в Скарсдейле ночью третьего. Это мы знаем, потому что утром четвертого, когда кухарка Маколея, переночевав дома, пришла на работу, Маколей встретил ее в дверях с какой-то надуманной претензией и тут же рассчитал, вручив двухнедельное жалованье: главное, он даже не впустил ее в дом, боясь, что она обнаружит труп или пятна крови.

— А как вы это узнали? Только подробнее.

— Очень просто. После того, как арестовали Маколея, мы, естественно, поехали в его контору, а потом к нему домой, чтобы посмотреть, не всплывет ли что-нибудь — ну, ты знаешь все эти дурацкие вопросы типа: а где вы были в ночь на шестое июня 1894 года… И новая кухарка сказала, что работает только с восьмого октября; мы разыскали старую кухарку — и так мы все узнали. Еще мы обнаружили стол с мало заметными пятнами, похожими на человеческую кровь, которые не до конца отскоблили. Сейчас ими занимаются научные эксперты.

(Потом оказалось, что это говяжья кровь.)

— Значит, вы не уверены, что он…

— Перестань. Конечно, уверены. Это единственно возможная версия. Вайнент обнаружил, что Джулия с Маколеем его обманывают, и к тому же решил, может быть, не без оснований, что они находятся в любовной связи, — а мы знаем, что Вайнент был ревнивый, — вот он и поехал к Маколею, чтобы разоблачить его. Маколей, почувствовав серьезную угрозу попасть за решетку, убил старика. Только не говори, что мы в этом не уверены… Будь иначе — все теряет смысл. Итак, Маколей остается наедине с трупом, а от такой «вещи» избавиться сложно. Можно остановиться и глотнуть виски?

— Только один глоток, — сказала Нора. — Но ведь это только версия?

— Называй как хочешь. Для меня это уже не важно.

— Но я думала, что любой человек считается невиновным до тех пор, пока его вину не докажут, и если есть какие-нибудь сомнения…

— Это у присяжных так, у детективов — по-другому. Ты нашел парня, который, по-твоему, виновен в убийстве, бросил его в кутузку и ни от кого не скрываешь, что считаешь его виновным. Все газеты помещают его портрет, а окружной прокурор на основе собранных тобою сведений выстраивает наиболее подходящую версию; а ты тем временем то тут, то там узнаешь дополнительные подробности: люди, которые узнали портрет в газете — многие из них, не арестуй ты того парня, считали бы его невиновным, — приходят, рассказывают о разных новых обстоятельствах, и вскоре он уже на электрическом стуле.

(Через два дня одна женщина из Бруклина опознала Маколея как Джорджа Фоли, снимавшего у нее квартиру в течение последних трех месяцев.)

— Но все это выглядит так неопределенно.

— Когда убийства совершаются по математическому расчету, — сказал я, — их можно раскрыть с помощью математики. Но большинство убийств не таково. И это тоже не такое. Я не хочу спорить с твоими представлениями о том, что правильно, что неправильно, но когда я говорю, что Маколей, скорее всего, расчленил тело для того, чтобы можно было перевезти его в город в сумках, я говорю лишь о том, что представляется наиболее вероятным. Это могло произойти шестого октября или позже, потому что сначала Маколей уволил двух механиков, которые работали в мастерской Вайнента — Прентиса и Макнаутона, — и закрыл мастерскую. Потом он похоронил Вайнента под полом вместе с одеждой какого-то толстого человека, тростью какого-то хромого и пряжкой с инициалами Д. В. К. Все это Маколей уложил так, чтобы вещи не очень пострадали от извести или того вещества, которое он использовал, чтобы разъело лицо и тело мертвеца; после этого Маколей зацементировал пол над могилой. До слушания дела у нас появляется благоприятная возможность выяснить, где Маколей достал одежду, трость и цемент.

(Позже мы выяснили, где Маколей взял цемент — он купил его на окраине города у торговца углем и пиломатериалами; про другие вещи ничего выяснить не удалось.)

— Надеюсь, — не очень уверенно сказала Нора.

— Итак, с трупом покончено. Маколей, продлив аренду помещения под мастерскую, якобы ожидая возвращения Вайнента, мог быть вполне уверен, что захоронение никто не обнаружит, а если даже обнаружат, то решат — а к тому времени кости станут настолько изъеденными, что нельзя будет определить, худым был человек или толстым, — что человек был убит Вайнентом, почему тот и скрывается. Приняв эти меры, Маколей подделывает доверенность и с помощью Джулии начинает переводить на себя последние деньги Клайда. Теперь я немного потеоретизирую. Джулии не нравится это убийство, она испугалась, к тому же Маколей совсем не уверен, что она не охладеет к нему. Поэтому он устраивает ее разрыв с Морелли, в качестве предлога используя ревность Вайнента. Маколей боялся, что Джулия в минуту слабости может во всем признаться Морелли, а по мере того, как приближается освобождение ее лучшего дружка Фейса Пепплера из тюрьмы, Маколей беспокоится все больше. Пока Фейс в тюрьме, Маколей был в безопасности — вряд ли Джулия напишет что-нибудь опасное в письме, которое должно пройти через руки начальника тюрьмы, но теперь… Итак, Маколей строит планы, а тут все черти вырываются на свободу. Приезжает Мими со своими детками и начинает охотиться за Вайнентом; в городе появляюсь я и начинаю с ними общаться… Маколей решает, что я им помогаю. С Джулией он должен действовать наверняка — убрать ее с дороги. Пока похоже?

— Да, но…

— Дальше будет похуже, — заверил я. — В тот день по пути ко мне на ланч Маколей звонит в свою контору, подделывая голос Вайнента, от его имени назначает встречу в «Плазе». Для него главное — показать, что Вайнент находится в городе. Уйдя от нас, Маколей едет в «Плазу» и расспрашивает там про Вайнента, чтобы больше людей знало о его поисках, для этого же он звонит в свою контору и спрашивает, не было ли каких-нибудь вестей от Вайнента. Позвонив Джулии, Маколей узнает, что к ней в гости собирается Мими; Джулия говорит, что Мими не верит, будто Джулия не знает, где Вайнент; Джулия, наверное, была здорово напугана, Маколей решает, что Мими нужно опередить, что он и делает. Он приезжает к Джулии первым и убивает ее. Стрелок он неважный, во время войны я в этом убедился. Первым выстрелом он, наверное, промахнулся и разбил телефон, оставшимися четырьмя он тоже не смог ее убить, хотя решил, наверное, что Джулия мертва… Во всех случаях ему надо было поторапливаться, чтобы уйти прежде, чем появится Мими. В качестве решающей улики Маколей бросает кусок цепочки Вайнента, который он принес с собой, — то, что он хранил цепочку три месяца, наводит на мысль, что с самого начала Маколей намеревался со временем убрать Джулию. Итак, он удирает в контору инженера Херманна, где, воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, обеспечивает себе алиби. Маколей не мог предвидеть двух вещей: что Нанхейм, который околачивался возле дома Джулии в надежде добиться ее расположения, видел, как он выходил из квартиры, а может быть, даже слышал выстрелы, и что Мими, одержимая идеей шантажа, скроет цепочку, чтобы использовать ее для выколачивания денег из Вайнента. Вот почему Маколей был вынужден поехать в Филадельфию и послать телеграмму мне, письмо самому себе и еще одно тете Алисе. Он все рассчитал точно. Так, он понимал, если Мими узнает, что Вайнент пытается бросить на нее подозрение, она разозлится и передаст полиции улику против него. Хотя тут все дело чуть было не испортило желание Мими отомстить Йоргенсену. Между прочим, Маколей уже знал, что Йоргенсен — это и есть Келтермэн. Убив Вайнента, он нанял детективов, и они разыскали Мими с семьей в Европе — заинтересованность в состоянии Вайнента делала ее потенциально опасной — и выяснили, кем на самом деле был Йоргенсен. В бумагах Маколея мы нашли соответствующие отчеты. Естественно, он делал вид, что собирает эту информацию по просьбе Вайнента. Потом Маколей стал беспокоиться по поводу меня, потому что я не считал Вайнента виновным и…

— А почему ты так не считал?

— А зачем было ему писать письма, вызывающие вражду к Мими — человеку, который помогал ему, скрывая самое веское доказательство? Вот почему я думал, что доказательство в виде цепочки, которую отдала Мими, было специально сфабриковано, правда, я обманывался, считая, что сфабриковала ее сама Мими. Маколея также беспокоил Морелли: адвокат боялся, что подозрение, пав на честного человека, придаст всему делу не то направление. С Мими все оказалось в порядке, как и ожидалось, она снова направила подозрения на Вайнента. Падающее на Вайнента подозрение было единственной гарантией того, что еще долго никто не заподозрит, что он мертв. И если бы Маколей не убил Вайнента — ему не потребовалось бы убивать других. Обнаружение смерти Вайнента могло стать ключом к разгадке этой серии убийств.

— Ты хочешь сказать, что с самого начала обо всем догадывался? — спросила Нора, сверля меня неумолимым взглядом.

— Нет, дорогая, хотя мне должно быть стыдно, что я так долго шел к разгадке. Но когда я услышал, что под полом обнаружили труп, то пусть даже врачи присягнули бы, что это женщина, я бы все равно настаивал на том, что это труп Вайнента. Так должно было быть. Это — единственно возможное объяснение.

— Ты, наверное, страшно устал…

— Позже у Маколея появился еще один источник беспокойства — Нанхейм. Нанхейм показал на Морелли только для того, чтобы продемонстрировать полиции свою полезность, а сам встретился с Маколеем. Это, дорогая, опять только предположение. Мне позвонил человек, назвавшийся Альбертом Норманом, беседа закончилась грохотом на том конце провода. Предположение у меня такое: Нанхейм встретился с Маколеем и потребовал деньги за молчание, а когда Маколей попытался блефовать, Нанхейм пригрозил ему и позвонил мне, чтобы узнать, не заинтересует ли меня его информация, и договориться о встрече. Тогда Маколей схватил телефон и что-то посулил Нанхейму. Когда Нанхейм удрал от нас с Гилдом, он позвонил Маколею и потребовал чего-то реального, может быть, Кругленькую сумму, пообещав убраться из города подальше от сыщиков, сующих нос не в свои дела. То, что в тот день Нанхейм звонил Маколею, мы знаем точно: телефонистка Маколея вспомнила, что его просил Альберт Норман, и сразу после разговора Маколей ушел, так что ты не относись свысока к моей э-э… реконструкции. Если бы даже Маколей один раз заплатил Нанхейму, не настолько он был глуп, чтобы поверить ему; поэтому он завлек его в место, которое, вероятно, выбрал заранее, и выдал Нанхейму то, что ему причиталось, — таким образом, и с ним было покончено.

— По всей вероятности, — заметила Нора.

— Это как раз то выражение, которое постоянно приходится употреблять в делах такого рода. Письмо Гилберту Маколей написал, чтобы показать, что у Вайнента есть ключ от квартиры Джулии, а самого Гилберта он послал туда, чтобы тот попал в руки полиции, которая, он не сомневался, вытащит из мальчика сведения о письме и ключе.

Мими наконец выдает цепочку от часов, но тут же появляется другая опасность: Мими удалось бросить тень подозрения на меня. У меня есть подозрение, что, когда сегодня утром Маколей пришел ко мне со своими россказнями, он собирался завлечь меня в Скарсдейл и прикончить, сделав жертвой номер три «убийств Вайнента». Может быть, его намерения изменились, а может быть, он решил, что я слишком подозрителен, чтобы поехать к нему без полицейских. Как бы там ни было, ложь Гилберта о том, что он видел Вайнента, навела Маколея на другую мысль. Если бы он сумел найти кого-нибудь, кто подтвердил бы, что видел Вайнента… Эта часть теперь нам известна в точности.

— Слава богу.

— Сегодня днем Маколей пошел к Мими, поднялся на два этажа выше, а потом спустился вниз пешком, чтобы лифтер не запомнил, что довозил его до этажа Мими. Маколей пришел, к ней с предложением. Он сказал, что в виновности Вайнента нет сомнений, но очень сомнительно, что полиция когда-нибудь его поймает. Тем временем он, Маколей, держит все состояние Вайнента в своих руках. У него нет возможности присвоить что-нибудь из этого состояния себе, но он устроит так, что это сможет сделать Мими, если она с ним поделится. Он отдаст ей акции и чек, которые лежат у него в кармане, а Мими должна сказать, что ей их дал Вайнент, и еще она должна послать Маколею записку, будто бы от Вайнента. Маколей заверил Мими, что беглец Вайнент в скором времени не может объявиться и потребовать назад свой подарок, а в его состоянии, кроме нее самой и детей, никто не заинтересован, поэтому, как адвокат, он не станет подвергать сделку сомнению. Мими вообще не блещет умом, а уж когда речь заходит о выгоде — тем более, поэтому с ней все прошло гладко, и Маколей добился того, чего хотел: нашел человека, который «видел» живого Вайнента. Маколей предупредил Мими, что все станут думать, что Вайнент заплатил ей за какую-то услугу, но ей надо просто все отрицать, и тогда никто ничего не докажет.

— Значит, когда сегодня утром Маколей сказал тебе, что Вайнент велел дать Мими любую сумму, какую она потребует, это была просто подготовка?

— Может быть. А может быть, Маколей только нащупывал эту идею. Теперь наши улики против Маколея тебя устраивают?

— Да, в основном. Наверное, данных достаточно, но какие-то они не очень четкие.

— Достаточно четкие, чтобы отправить его на электрический стул, — сказал я, — и это главное. Эта версия вписывается во все обстоятельства дела, а никакой другой, столь же подходящей, я придумать не в состоянии. Конечно, было бы неплохо разыскать револьвер и пишущую машинку, на которой он печатал свои письма от имени Вайнента; а они ведь где-то рядом, потому что Маколей должен был держать их под рукой.

(Вскоре мы нашли револьвер и машинку в Бруклине, в квартире, которую Маколей снимал под именем Джорджа Фоли.)

— У тебя свой собственный метод, — сказала Нора, — но я всегда считала, что детективы сначала пытаются выяснить все до мельчайших подробностей…

— А потом удивляются, как это подозреваемый успел добраться до самого глухого закоулка какой-нибудь страны, с которой нет договора о выдаче преступников.

Нора рассмеялась.

— Ладно, ладно. Ты все еще хочешь уехать завтра в Сан-Франциско?

— Нет, если только ты не торопишься… Давай поторчим здесь. Все эти треволнения помешали нашему веселому времяпрепровождению.

— Я согласна. Как ты думаешь, что теперь будет с Мими, Дороти, Гилбертом?

— Ничего особенного. Они так и останутся Мими, Дороти и Гилбертом, так же, как мы останемся сами собой, а Квинны — Квиннами. С убийством жизнь кончается только для убитого, и еще иногда — для убийцы.

— Может быть и так, — вздохнула Нора, — но все равно все это очень печально.

Аврам Дэвидсон

Выстрел из темноты

В одном из окружных центров той части нашей страны, где «вечер» начинается сразу после полудня, где под словом «поук» подразумевают не толчок локтем в бок, а дамскую сумочку, где двадцать пятого декабря устраивают грандиозные фейерверки,[18] стоит большой деревянный дом, по ослепительно белому фасаду которого огромными буквами значится:

ДЖЕЙМС КАЛВИН «ДЖЕЙСИ» УИЛЬЯМ

БАКАЛЕЙНЫЕ ТОВАРЫ

ПЛАТА НАЛИЧНЫМИ

Уильяму также принадлежат: одна из двух хлопкоочистительных фабрик (та, что покрупнее); гараж (продажа, прокат и ремонт автомобилей); обширные плодородные угодья у железной дороги; ряд коммерческих предприятий и кое-какая прочая недвижимость.

Нет, не подумайте только, что он прибрал город к рукам! Хозяева города, разумеется, — сами его жители, они с гордостью именуют себя свободными людьми. Правда, вот уже который раз подряд они избирают Джеймса Калвина Уильяма своим мэром, а теперь собираются выдвинуть его либо в сенат штата, либо окружным судьей — это уж как он сам пожелает… Но отнюдь не потому, что большинство горожан работает на него, а, конечно, потому, что его любят и уважают. Никто не завидует его успеху. Все считают, что Уильям заслуженно добился его упорным трудом.

Контора Уильяма расположена в двух шагах от его дома, и жена, две дочери, не говоря уж о поваре, сочли бы только за удовольствие в любое время приготовить ему чашку кофе. Но он взял себе в привычку пить ежедневный кофе в заведении Тербифула, что прямо через дорогу.

В то утро Уильям задержался у двери кафе перекинуться словечком с его владельцем. И когда стал усаживаться на высокий табурет у стойки, буфетчик уже наливал ему горячий ароматный напиток. Уильям сделал глоток и нашел, что кофе приготовлен именно так, как он любит.

— А вам, видно, уже известны мои вкусы, — одобрительно сказал он буфетчику.

— Да, сэр, мне рассказали, мистер Джейси, — ответил тот, пытаясь изобразить приветливую улыбку, которая на багровой помятой физиономии больше походила на кривую ухмылку.

К Уильяму подсел седоволосый мужчина с умным, проницательным лицом.

— Ну, и что ты надумал, Джейси? — спросил он. — Как будем теперь тебя величать? Сенатор Уильям или судья Уильям?

Это был местный шериф Том Уиллер, человек, вообще говоря, неплохой, но чересчур уж болтливый.

— Как решу, ты первый узнаешь… — Уильям отхлебнул из чашки. — Честно говоря, не по душе мне ездить в столицу штата. Я же насквозь деревенский парень.

Шериф попросил стакан молока и пирожок.

— Ну, наши законодатели себя не утруждают — собираются-то раз в два года, — со смешком успокоил шериф Уильяма.

Допив кофе, Уильям направился к выходу. У порога он приостановился и спросил Уиллера и Тербифула:

— А что за тип этот новый буфетчик? Сдается, я его уже где-то видел…

Они в ответ только пожали плечами. Буфетчик же, нарезая сыр, вполголоса затянул у себя за стойкой:

Ты помни — там, в небе высоко

За каждым шагом следит,

Следит за тобой Божье око!

Не дремлет оно и не спит…

Все невольно заулыбались. Тербифул поскреб квадратный подбородок и заметил:

— По-моему, он малость того… Глуповат, конечно, но работает пока хорошо. Зовут его Джемми. Ко мне его привел наш священник.

Уильям понимающе кивнул головой.

— А что, распевает он как заправский псаломщик. Ну, ладно, пока!

Переходя улицу, он все не мог отделаться от ощущения, что встречал этого человека прежде.

…Мистер Джейси — так предпочитали называть его все, включая супругу, — не был уроженцем города (а если выражаться совсем точно, местечка) Колхауна. Сюда он прибыл около тридцати лет назад из другой части штата, имея при себе ровно пять тысяч долларов. Купил небольшую ферму и трактор. Местные земледельцы по привычке больше полагались на мулов, но очевидный успех Джейси Уильяма, что наглядно демонстрировало его поле, побудил многих из них попробовать машинную тягу. Джейси никогда не терпел по-настоящему ощутимых убытков, хотя в годы депрессии ему едва-едва удалось остаться хотя бы при своих.

Но все это было уже в прошлом, а он редко вспоминал и говорил о своем прошлом. Жители Колхауна о его молодых годах знали только, что он вырос на ферме, во время первой мировой войны попал в армию, но пересечь океан и понюхать пороху не успел, так как боевые действия к тому времени уже закончились. Тем не менее в День Конфедерации[19] он непременно облачался в военную форму и на параде горделиво красовался в рядах местных ветеранов. Его брат — единственный кровный родственник — умер несколько лет назад, и Джейси уезжал на похороны. А вообще редко когда отлучался из города…

Каждое утро, приходя в кафе за своим неизменным кофе, он снова и снова начинал перебирать в памяти, где он мог видеть этого буфетчика. Сегодня, попивая кофе, Джемми по привычке мурлыкал себе под нос:

Вручаю судьбу в руки твои.

О, Боже, ты мой поводырь!

Веди меня в райские кущи свои,

Где луга зелены и где тихие воды…

Подав чашку, растянул губы в кривоватой улыбке.

— Ваши девчушки, мистер Уильям, ну, такие хорошенькие, прямо прелесть, они так и сияли утром, когда садились в автобус. Видно, здорово гордятся своим папочкой, который выдвинут кандидатом и будет избран и все такое…

Да, Джейси принял решение — он будет баллотироваться на пост окружного судьи. Ведь и сам Гарри Трумэн,[20] убеждали его друзья больше всерьез, чем в шутку, тоже был окружным судьей до того, как стал сенатором, а как потом взлетел — рукой не достать…

— Ну, я тоже горжусь своими девочками, — не удержал счастливой улыбки Джейси.

Он пристально разглядывал лицо буфетчика, заставив того смущенно потупить глаза.

— А вы, Джемми, знакомы с рингом? — вдруг спросил Уильям.

Буфетчик в растерянности прокашлялся, но ответ на неожиданный вопрос последовал от подошедшего за своим стаканом молока шерифа Уиллера.

— Эти шрамы не от боксерских перчаток, — со знанием дела заявил он. — Это его так тюремные надзиратели разукрасили, верно я говорю?

Буфетчик кивнул. Усмешка скривила его губы.

— Тогда я считал себя крутым парнишкой, но они оказались еще покруче, — он хихикнул, словно услышал остроумную шутку.

— Губернатор помиловал Джемми, — продолжал шериф, — потому что он помогал тушить пожар в тюрьме…

— Припоминаю, припоминаю, — вставил Джейси, — здорово тогда полыхнуло…

— И не только тушил, но и вынес из огня трех угоревших надзирателей, — закончил шериф.

— Я и думаю, то-то ваше лицо мне знакомо, — обрадовался Уильям. — Верно, тогда я и видел ваши фотографии в газетах…

— Да, в молодости я побузил… — словно не слыша их, проговорил буфетчик. Внезапно что-то на миг мелькнуло у него во взгляде: горечь, боль, тоска…

— Может, если бы мне тогда удалось устроиться как-то, обзавестись семьей… Может, и у меня сейчас были бы дом, жена, дочки, не хуже, чем у всех, мистер Джейси…

Их взгляды встретились.

— Конечно, если бы завел семью, а после попал бы в беду, тогда мои детки меня бы стыдились… Вот вашим-то девчушкам, мистер Джейси, нечего вас стыдиться, — протянул буфетчик, глядя ему в глаза.

Когда они вышли, какое-то необъяснимое любопытство толкнуло мистера Джейси Уильяма спросить у шерифа:

— Слушай, Том, а за что его посадили, не знаешь?

Шериф задумался, словно собираясь с мыслями.

— Он сказал, что пытался бежать. И ему, естественно, накинули срок. Да ведь ты, верно, имеешь в виду самый первый раз? Кажется, застрелил кого-то… Случайно, что ли. В общем, попал в переделку…

Уиллер вдруг обернулся к Джейси.

— А ты ведь и сам тоже из округа Крукшенк?

Джейси кивнул.

— Так это же все там и случилось. Кстати, его и зовут, как тебя, — Джеймс. Джеймс Бакстон. Не слышал о таком?

…Миссис Лиззи, как все называли жену Джейси, не возражала, чтобы в доме всегда была припасена бутылочка.

— Если уж прикладывается к рюмочке, так пусть уж у меня на глазах, — говаривала она приятельницам.

Не то, чтобы ее муж много пил — у нее ли на глазах или за ее спиной. Просто миссис Лиззи обожала преувеличивать. В этот вечер — как и обычно — глава семьи налил себе стакан виски с водой примерно за час до сна. Устроившись в любимом кресле, он медленно прихлебывал совсем слабую смесь.

Округ Крукшенк. Было бы что вспоминать. Земледелие? Куда там! Почва давно истощилась, плодородный слой смывался дождями. Леса? Все деревья свели почти до единого, новых не сажали. Пропащее, нищее место. Да и времена тогда настали тяжелые. Джеймс Бакстон. Конечно, Уильям помнил его. Этот самый Бакстон украл деньги, отпущенные на строительство дороги. Отстреливаясь от погони, ранил одного из преследователей. Но вовсе не смертельно. Тогда ему удалось уйти, скрыться, исчезнуть. Но кто-то стал распускать слухи, что Бакстон сколотил банду и собирается грабить подряд все банки, что есть в округе. И хотя потом выяснилось, что это пустые выдумки, умело подогреваемые кем-то страхи сработали. За поимку Бакстона объявили награду. Пять тысяч долларов. Человека, который получил эту сумму, так уж случилось, звали Джеймс К. Уильям.

Джейси допил последние капли и налил себе еще. Воды на этот раз он добавил совсем чуть-чуть. Тридцать лет прошло, но никто и не поминал дело Бакстона. Да здесь о нем никто и не знал: до Крукшенка отсюда путь неблизкий. Ни одна живая душа не подозревала, что процветание и благополучие Джейси Уильяма начались с денег, вырученных за предательство. Но теперь, похоже, об этом скоро узнают все.

Джейси старался припомнить лицо Бакстона молодым — каким оно было тридцать лет назад — и найти сходство с побитой физиономией буфетчика. Но память только подсказывала ему, что он мог где-то встречать этого человека. Когда же в последний раз он возвращался мыслями к Бакстону? Вроде бы никогда. Времени не было. И совесть его не мучила. А что? Получил деньги, перебрался в Колхаун, вкалывал до седьмого пота, женился, растил детей… У него и минуты праздной не было, чтобы ворошить прошлое.

«Ваши две девчушки… Должно быть, здорово гордятся своим папочкой…» — так, что ли, сказал Бакстон?

«Вашим деткам, мистер Джейси, нечего стыдиться за вас…» Что-то там такое мелькнуло в глазах у буфетчика при этих словах, подумалось Уильяму, и его охватила смутная тревога.

Что же он задумал, что у Бакстона на уме? Зачем он сюда заявился, почему именно сюда? Ведь не случайно же, это-то наверняка. Чего он хочет? Будет требовать денег? Шантаж? Чтобы я оплатил ему годы тюрьмы, избиения, издевательства, страшную жизнь в кандалах, за решеткой? Или отомстит по-другому? Выстрел из темноты? И тут у Джейси внезапно мелькнула еще одна догадка; рука, сжимавшая стакан, задрожала.

С чего бы вдруг Бакстон заговорил о его дочерях, дважды ведь упомянул их. Вот, значит, как он собрался отомстить. И что же теперь он, Джейси, может поделать? А вот что. Немедленно к шерифу. Искать защиту у закона. Он вскочил на ноги и тут же бессильно рухнул в кресло.

Если он пойдет к шерифу, придется рассказать все от начала до конца. Не иначе. Бакстона помиловали, а не просто освободили условно. Ничем он Джейси прямо не угрожал, законов никаких не нарушал. Так что шериф только удивится: «Ничего не понимаю, Джейси. С чего вдруг Бакстон вздумает вредить тебе или твоим дочерям?»

Потому что тридцать лет назад, придется объяснять в ответ, я разговаривал с шерифом округа Крукшенк вот так же, как сейчас с тобой. И донес ему, что Бакстон скрывается в сарае у своего дядюшки. После чего шериф Лоустофт с тремя помощниками отправился прямехонько в указанное место и взял Бакстона, даже и не пытавшегося сопротивляться. Бакстон предстал перед судом и получил причитающийся ему срок, а я получил причитающиеся мне по закону пять тысяч долларов.

Если он расскажет все это Тому Уиллеру, тот, разумеется, обеспечит ему безопасность. Страхам его придет конец. Политической карьере тоже. Да и всей его жизни видного и уважаемого гражданина этого славного города.

Ибо Джейси хорошо знал людей, среди которых жил. Никто и никогда не бросит ему обвинения прямо в лицо, никто и никогда не станет глумиться над ним или плевать в его сторону. Но и руки никто не подаст. Никто в городе никогда больше ему не улыбнется, не остановится переброситься словечком, не спросит у него совета. И голосовать за него никто не станет. Он словно наяву уже слышал, что они будут говорить друг другу, да ведь он и вправду знал, что они скажут.

Джеймс Калвин Уильям мог бы быть уличен в разврате, мог совершить убийство — если бы его и не простили, то и осуждать не стали.

«Копни поглубже, так кто из нас без греха?» — понимающе говорили бы они.

Но когда станет известно, что он получил деньги за донос, прощения не будет.

«Конечно, я не бог весть какой праведник, но никогда не предавал ближнего за деньги», — будут говорить они.

Все эти мысли, однако, мигом вылетели из головы, как только Джейси взглянул на часы. Он окликнул жену: в это время она всегда выходила на кухню подогреть стакан молока, которое потихонечку пила, читая ежевечернюю главу из Библии.

— Лиззи! — позвал он. — А где девочки? Почему их нет до сих пор?

Джейси не расслышал, что она ответила, но тут Лиззи появилась в дверях. Она уже переоделась в халат, в волосах торчали бигуди.

— …Кончится не раньше полуночи, — договорила жена фразу, начатую еще на кухне.

— Что кончится не раньше полуночи? — переспросил он, со стуком поставив свой стакан.

Она укоризненно посмотрела на него, поджав губы с деланным осуждением и покачала головой.

— Я уж и не знаю, где ты витаешь мыслями, Джейси. Не помнишь ни единого слова из того, что я тебе рассказывала. Повторяю, а ты слушай внимательно, наконец. Девочки поехали в Три Ключа на осенний бал в тамошней школе. Вместе со всем классом… — она запнулась. — Непонятно, что ты хмуришься? Совершенно не о чем беспокоиться. Наш священник, преподобный Пауэлл…

При этих словах необъяснимая тревога охватила Джейси. Он отчаянно пытался найти причину внезапно объявшего его страха. Чем его так перепугало упоминание о настоятеле, облупившейся деревянной церквушки возле хлопкоочистительной фабрики?

Жена продолжала говорить, не сводя пристального взгляда с его лица.

— …Так возражал, чтобы девочки ехали ночью в машинах вместе с ребятами чуть ли не через весь округ, убеждал нас, что это небезопасно и неприлично, что кое-кому из них может вздуматься заехать в какой-нибудь подозрительный дансинг или бог знает куда еще… Короче, он настоял, чтобы они все ехали туда и обратно в школьном автобусе. Многие мальчики, говорят, были весьма недовольны, но…

Наконец-то у Джейси мелькнула разгадка, и ему сразу стало очень страшно.

— Погоди… Кто за рулем автобуса?

Они оба знали, что шофер школьного автобуса по вечерам — с шести до двенадцати — подрабатывает на городской электростанции.

— Да в чем дело? — растерянно спросила жена.

— Кто за рулем автобуса? — рявкнул он.

— Ну, этот, с багровой физиономией такой. Как же его зовут… Священник же говорил… Да ты ведь должен его знать — работает у Тербифула. Ну, весь еще в шрамах…

…Они все стояли в конторе шерифа, потупив головы, украдкой поглядывая друг на друга.

В десятый раз шериф начинал:

— Ну, что за…

И в десятый раз из уважения к миссис Уильям и преподобному Пауэллу обрывал себя и скороговоркой заканчивал:

— …Проклятье!

Священник, тощий потрепанный человек, в глазах которого сквозило утомление долгих лет борьбы с дьяволом и одновременно светилась вера в грядущую победу, несколько растерянно повторял:

— По-моему, нет причин для беспокойства, брат Уильям, сестра Уильям. Поверьте мне, брат Бакстон, несмотря на все его прошлое…

Джейси вдруг отвернулся от них, шагнул к окну и, заслонившись от света, стал вглядываться в черную ночь.

— …Теперь твердо стал на путь праведный… Не надо так волноваться…

Лиззи поддержала его.

— К тому же они не одни. Их одноклассники, они ведь уже большие мальчики и не позволят ему…

— А если не успеют? — резко обернулся к ней муж. — Он может перевернуть автобус в кювет или еще что-нибудь выкинет.

Он шагнул к жене и обнял ее за плечи.

— Со мной пусть делает, что хочет, — почти всхлипнул Джейси, — только бы девочки были живы-здоровы.

Священник спросил шерифа:

— Сколько времени уйдет у ваших помощников, чтобы нагнать автобус?

Посмотрев на часы, Уиллер хотел было ответить, но тут зазвонил телефон. Чем дольше слушал шериф своего невидимого собеседника, тем озабоченнее становилось его лицо. Он украдкой взглянул на Уильяма и поспешно отвел глаза, слишком уж поспешно. Приглушенным голосом задал несколько вопросов и закончил разговор короткой, исполненной напряженности фразой:

— Выезжаю немедленно!

Они все бросились к Уиллеру, наперебой засыпая его вопросами.

— Быстро в машину! — оборвал их шериф. — Расскажу по дороге.

Их обступила беспросветная ночная тьма. Дорога была пустынной, и шериф гнал что есть мочи.

Джейси спросил его странно спокойным голосом:

— Он сказал «девочка» или «девочки»?

Его жена всхлипывала, уткнувшись лицом ему в плечо.

— По-моему, он упомянул только одну, — ответил Том Уиллер. — Не хотелось тратить время на расспросы. Он только сообщил, что у его бензоколонки остановился школьный автобус и что там все шумели и кричали, что, мол, застрелили девочку, и что случилась потасовка между шофером и одним из парней… И все.

Священник убежденно произнес:

— И все равно не могу подумать о нем дурно…

— Это мне в наказание. Я знаю. Грехи мои меня-таки нашли, — промолвил Уильям. — Я предал его ради денег. Мне тогда казалось — вот он, мой шанс. Я знал, где он прятался. Я знал, что другой такой возможности раздобыть сразу пять тысяч долларов у меня не будет. А получив деньги, я и думать о нем забыл. И не вспоминал все эти годы, пока он за решеткой гнил заживо…

Они прибыли на место. Школьники, переговариваясь вполголоса, толпились возле автобуса. Увидев выходящих из автомобиля, один из помощников шерифа шагнул к ним.

— Ничего серьезного, — быстро заговорил он. — Ей слегка поцарапало плечо. Она просто здорово напугалась.

— Кто? — напряженный взгляд Джейси выхватывал белые пятна лиц в кучке обернувшихся к ним ребят.

— Грэйс или Элен? — дрожащим голосом произнесла Лиззи.

Помощник шерифа удивленно вскинул брови.

— Что? Мне сказали, что ее зовут Нэнси. Нэнси Феншоу. Ее увез доктор. Зайдем, шериф?

Шериф и священник прошли с ним в помещение бензоколонки.

— Папа? Что ты тут делаешь?

— Смотри, Грэйс, и мама с ним!

Выдержка покинула Джейси. Обнимая дочерей, он уже не скрывал слез. Пока мать что-то объясняла девочкам, помощник шерифа, приоткрыв дверь, позвал Джейси.

Там, в тесной комнатушке, уже собрались Бакстон, шериф, священник, два школьника и хозяин бензоколонки. При виде входящего Уильяма лицо Бакстона осталось совершенно безучастным, он лишь молча кивнул ему, продолжая слушать одного из мальчиков.

— …Мне и в голову не пришло, что я могу ее ранить. Я только вытащил револьвер… — он кивнул в сторону лежащего на столике маленького, казавшегося игрушечным револьвера с треснувшей перламутровой рукояткой, — чтобы пальнуть в окно… — лицо его вдруг исказилось жалобной гримасой. — Это отцовский. Если он узнает, что я стащил револьвер, выпорет как пить дать… — и разревелся, уронив голову.

Священник коснулся его плеча и склонился, шепча что-то на ухо.

Вытянув шею, не спуская с него горящих ненавистью глаз, второй мальчуган выговорил побелевшими губами:

— Если только с Нэнси что-нибудь случится… — он рванулся было вперед, но Джемми Бакстон удержал его. — Если она тяжело ранена…

— Да нет же, — пытался успокоить его Бакстон.

— …Если она умрет…

— Да брось ты, завтра же утром слопает твоя Нэнси шесть яиц на завтрак, — утешал его Бакстон.

— …Я убью тебя. Клянусь! Я тебя прикончу, даже если…

— Я просто собирался их пугнуть! Шутки ради. Вытащил револьвер, а тут автобус тряхнуло, он и бабахнул…

— …Даже если меня повесят или засадят, я тебя найду, из-под земли достану…

Бакстон впился костлявыми пальцами ему в плечо и силой повернул лицом к себе. Паренек сморщился от боли, с трудом оторвал взгляд от того, кому угрожал, и посмотрел в глаза Бакстону.

— Слушай, — сказал ему тот. — Вот ты твердишь: «Найду, отомщу!» Говоришь о тюрьме. Но ты там не бывал. А я сидел. В двух тюрьмах и в трех колониях. Я свалял дурака, когда был не намного старше тебя, и посадили меня за дело.

Он умолк. Снаружи доносились неразборчивые голоса школьников, но в комнатушке повисла мертвая тишина. Бакстон вновь заговорил:

— Но я думал только об одном, думал и думал, прямо с ума сходил — как же меня поймали? Человек, которого я знал с детства, выдал меня, чтобы получить вознаграждение. Предал меня за деньги.

Джейси посмотрел на шерифа. Растерянно кашлянув, начал было.

— Джемми…

Но тот даже не взглянул в его сторону.

— Каждый раз, когда мне в тюрьме доставалось, а били меня много, сынок, и не так, как папочка будет пороть твоего дружка, а толстенным кожаным ремнем с медными заклепками, каждый раз я вспоминал о том, кто меня туда засадил. Думал о нем днем и ночью. Вот ты говоришь, отомщу, отомщу… Но сам-то знаешь ли, что такое годами жить надеждой на мщение? Годами! Я пытался бежать. Поймали. Новый срок. Новые побои.

А я думал только о том, кто заставил меня столько страдать. Эти думы, эта страшная ноша, которую я нес днем и ночью, не давали мне покоя. Все равно как боль — неуемная жуткая боль… И вот я почувствовал, что этой пытки мне больше не вынести. И камень упал с моей души. Надо мной посмеивались, но меня это уже не трогало. Нет, я не вышел из тюрьмы, но стал свободным. Я простил его, и боль утихла.

Вдруг он вспомнил, где находится. Словно приходя в себя, улыбнулся и отпустил мальчишечьи плечи. Мальчуган перевел дыхание и ответил ему неуверенной улыбкой. Бакстон обвел всех взглядом:

— О, здравствуйте, священник! Приветствую вас, шериф… Мистер Джейси…

Шериф озабоченно проговорил:

— Пора отправлять ребят по домам. А то их родители поди уже телефоны пообрывали…

Уильям, едва шевеля пересохшими губами, промолвил:

— Джемми…

— Да, мистер Джейси?

— А этот человек, что выдал тебя…

Его прервал паренек, все еще растиравший плечо:

— Вот-вот, как его имя?

Удивление отразилось на помятой физиономии Бакстона, потом оно искривилось в его обычной ухмылке.

— Откуда мне знать, — голос его звучал почти радостно. — Никак не припомню, — он снова оглядел их всех по очереди. — Да теперь это и значения никакого не имеет. Я сбросил это бремя… И не хочу взваливать его снова!

Он коротко кивнул им всем и вышел в ночь.

— Поехали! — донесся снаружи его голос. — Все в автобус!

Шериф встрепенулся:

— Действительно, надо ехать, — он старательно избегал смотреть на Джейси. — Может, вам с миссис Лиззи лучше вернуться на автобусе? Вместе с дочками, а? Да у меня в машине и места не хватит…

Мальчики первыми направились к дверям. Один из них сказал другому:

— Прости меня, я тут наболтал всякого сгоряча…

Уильям выходил последним. На лице — неимоверная усталость. Сгорбленные плечи. Он с огромным трудом переставлял ноги. Как человек, придавленный непосильной ношей.

Примечания

1

RAYMOND CHANDLER «THE SIMPLE ART OF MURDER», N.Y. 1945, Текст дается в сокращении. Перевод Вячеслава Саввова.

2

Во время второй мировой войны в США проводилась кампания по экономии резино-технических изделий под лозунгом «Берегите резину для нужд правительства». Упоминание об этом еще несколько раз будет встречаться в тексте. Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Около 183 см.

4

Внутренний дворик.

5

Доктор медицины.

6

Врач-стажер.

7

473,179 мл.

8

Объединенная служба организации досуга войск.

9

93,3 г.

10

Стивен Гровер Кливленд (1837–1908) — двадцать второй (1885–1889) и двадцать четвертый (1893–1897) президент США.

11

В Англии и США специальное должностное лицо местного самоуправления, проводящее следствие на первом этапе в случае насильственной или при необъяснимых обстоятельствах смерти.

12

Журнал Национального географического общества США, издается с 1888 г.

13

Детектив, популярный персонаж произведений американского писателя Вилларда Хантингтона (1888–1939), писавшего под псевдонимом С. С. Вэн Дайн.

14

29,57 мл.

15

3,78543 л.

16

Предложение показать гравюры входит в традицию американского этикета ухаживания. Здесь — ирония.

17

Род австралийских деревьев и кустарников. Некоторые виды культивируются из-за ярких красных и оранжевых цветов.

18

Имеется в виду Юг США — Здесь и далее прим. пер.

19

День Конфедерации отмечается в разные месяцы на юге страны в память об объединении 11 рабовладельческих штатов в конфедеративные штаты Америки, просуществовавшие с 1861 года по 1865 год.

20

33-й президент США (1945–1953 гг.).

Content

Чандлер Раймонд и др Леди в озере. Худой человек. Выстрел из темноты

Вместо предисловия

Раймонд Чандлер Леди в озере

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Дэшил Хэммет Худой человек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Аврам Дэвидсон Выстрел из темноты

Примечания