Дэвид Эттенборо

Под тропиком Козерога

В поисках дракона

Глава 1

В Индонезию

Всякому начинанию, увенчанному впоследствии титулом «экспедиция», обычно предшествуют долгие месяцы тщательной подготовки. Разрабатывается план, получаются разрешения и визы, составляются списки и уточняется маршрут, аккуратно обклеиваются ярлыками горы поклажи и ящиков с оборудованием, наконец, решается вопрос о доставке их к месту назначения всеми видами транспорта, начиная с океанского лайнера и кончая вереницей босоногих носильщиков. Ничего подобного не было сделано перед поездкой в Индонезию. Когда мы с кинооператором Чарльзом Лейгусом поднимались в Лондоне по трапу в самолет, имея в кармане билет до Джакарты, а, надо признаться, уже сожалел о проявленном легкомыслии.

Оба мы отправлялись в Юго-Восточную Азию впервые; ни он, ни я не говорили по-малайски[1], а в Индонезии у нас не было ни одного знакомого. Вдобавок за пару недель до отъезда мы приняли решение не нагружаться особенно провизией: двое всегда смогут прокормиться — даже там, где экспедиция из десяти человек обречена на голодную смерть. По. тем же соображениям мы не стали заранее договариваться о месте жительства: вопрос о том, где мы будем ночевать в течение следующих четырех месяцев, оставался открытым. Правда, мы все же посетили индонезийское посольство в Лондоне. Нас приняли чрезвычайно любезно и обещали отправить в Индонезию письма в соответствующие инстанции с извещением о предстоящей экспедиции и просьбой оказать содействие. Но, зайдя в посольство накануне отъезда, мы выяснили, что там перепутали даты и письма еще не отосланы. Один из дипломатов предложил захватить письма с собой и опустить их в почтовый ящик прямо в Индонезии.

Нанизанная на экватор Индонезия протянулась на три тысячи миль[2] от Суматры на западе до Новой Гвинеи (Ириана) на востоке; страна включает крупные острова — Яву, Суматру, Сулавеси, основную часть Калимантана и тысячи мелких островков. Мы собирались переезжать с острова на остров, снимая людей и животных в привычной среде обитания. Конечной целью был лежащий в центре архипелага крохотный островок Комодо — длиной двадцать две и шириной двенадцать миль. Туда нас влекла одна из самых поразительных диковин живой природы — гигантский ящер, сохранившийся до наших дней.

Хотя существование этого чудовища было научно доказано много лет назад, о нем ходило множество легенд, одна страшнее другой. В них мелькали огромные лапы, жуткие зубы, покрытое броней туловище и огненно-желтый язык. Эти легенды привозили рыбаки и ловцы жемчуга, которые отваживались бросить вызов опасным рифам, окружающим некогда необитаемый остров, по праву считающийся одним из самых недоступных в Зондском архипелаге. В 1910 году офицер голландской колониальной пехоты снарядил экспедицию на Комодо, где убедился воочию, что слухи были верны. В доказательство он привез на Яву шкуры двух убитых им гигантских ящеров и подарил их голландскому зоологу Оувенсу. Именно Оувенс первым описал это поразительное животное, назвав его Varanus Komodoensis (комодский варан). Широкая публика тут же окрестила его «драконом острова Комодо».

Участники последующих экспедиций установили, что животное — плотоядное, питается мясом диких кабанов и оленей, которые в изобилии водятся на острове, не брезгует падалью, а при случае и охотится. Ящеров обнаружили затем на соседних островах Ринджа и Флорес. Нигде больше драконы не водятся. Совершеннейшей загадкой остается ряд обстоятельств, связанных с его появлением.

Комодский ящер — потомок доисторических гигантов, чьи ископаемые останки находили в Австралии. Древнейшим из них, как считают, около шестидесяти миллионов лет. Между тем Комодо является вулканическим островом сравнительно недавнего происхождения. Почему драконы обитают только там и как они попали на остров? Непонятно.

Столь же непонятно было и то, как мы с Чарльзом попадем на Комодо. В Лондоне никто нам подсказать не мог. Оставалось надеяться, что ситуация прояснится в столице Индонезии.

Улицы Джакарты начисто лишены восточного колорита. Ряды аккуратных белых бунгало под черепичными крышами, отели из бетона и стекла, кинотеатры, похожие на окаменелые разноцветные воздушные шары, редкие старинные здания со строгими классическими фасадами, построенные голландцами в колониальную эпоху, — все это напоминало тропический город в любой другой части света. Зато жители в отличие от архитектуры куда менее подверглись западному влиянию. Мужчины в основном одеты в саронги (домотканые юбки длиной по щиколотку), головы украшают черные бархатные шапочки — пичи, некогда бывшие частью мусульманского одеяния, а в молодой республике ставшие символом национального единства.

Яванцы, как правило, невысокого роста, с прямыми черными волосами, оливковой кожей и сверкающей улыбкой. По выщербленным тротуарам семенят торговцы с гибкими бамбуковыми коромыслами на плечах. К концам коромысел подвешены огромные тюки с одеждой, сетки с глиняной посудой, а то и жаровни с раскаленными углями; по знаку покупателя владелец ставит жаровню на землю и через минуту потчует его сатэ — кусочками наперченного мяса, нанизанными на бамбуковый шампур. Под носом у свирепо рычащих машин американских марок и бренчащих трамваев с дьявольской ловкостью крутятся бечаки — трехколесные велотакси. На каждом намалеван фантастический пейзаж или какой-нибудь монстр; между колесами натянута резиновая лента, издающая при быстрой езде своеобразный звенящий звук. Главные магистрали города тянутся в основном вдоль каналов, которые голландцы считали своим долгом прорыть во всех заморских колониях. Женщины, сидя у кромки воды, моют там фрукты, полощут белье, другие купаются; в некоторых местах каналами пользуются в качестве отхожих мест.

Такова Джакарта — шумная, многолюдная, суетливая, порой не очень чистая, но абсолютно всюду очень, очень жаркая. Нам не терпелось двинуться в путь.

Несколько дней все же пришлось провести в городе, потратив их на визиты вежливости и получение различных разрешений. Мы надеялись быстро покончить с формальностями, поскольку имели при себе письма из посольства в Лондоне. Но все оказалось не так просто, как виделось издалека. Теперь задним числом я понимаю, что трудности, с которыми мы столкнулись, следовало предвидеть: мы были иностранцы, сильно смахивавшие на голландцев, которых всего шесть лет назад изгнали из страны после долгой борьбы, стоившей немалых жертв. Мы просили разрешения на провоз кинокамер и магнитофонов в отдаленные районы молодой республики, о которых многие чиновники в Джакарте даже не слышали. Более того, мы очень спешили, и это, по-видимому, вызывало особую настороженность.

День за днем, изнывая от мучительной жары, приходилось обивать пороги различных учреждений. Таможенный досмотр занял неделю. Неделю кряду мы каждое утро отправлялись на склад, где хранилось наше снаряжение. Предстояло получить таможенные свидетельства, разрешение на обмен валюты, пропуска от военных и полицейских властей, отношения из министерства сельского и лесного хозяйства, заручиться согласием министерств информации, внутренних дел, иностранных дел и обороны. Все сотрудники, принимавшие нас, были очень любезны и внимательны, но никто не решался подписать документ, пока его не подпишет чиновник другого ведомства.

Наконец после недели бесплодных хождений по инстанциям нами занялась дама с печальными глазами из министерства информации, прекрасно говорившая по-английски. Нас направили к ней поставить какую-то особо важную печать на одном из бесчисленных документов. Мы просидели час в очереди. Дама с любопытством просмотрела наши бумаги и приложила к ним внушительный штамп. Затем она медленно сняла очки и чуть улыбнулась уголками губ:

— Зачем вам это?

— Мы из Англии, приехали снимать фильм. Надеемся побывать на Яве, Бали, Калимантане и добраться до острова Комодо. Наша цель — киносъемки и отлов зверей для зоопарка.

Улыбка, появившаяся на ее лице при слове «фильм», начала таять, когда я произнес «побывать», и вовсе исчезла при слове «звери».

— Адух (Увы), — грустно вздохнула она, — боюсь, это невозможно. Впрочем, — тут ее лицо просветлело, — я вам все устрою. Поезжайте-ка посмотреть Боробудур. — И она указала на рекламный плакат на стене с изображением знаменитого буддийского храма в центре Явы.

— Ньонья, — сказал я, употребив уважительное индонезийское обращение к замужней даме, — храм, конечно, очень красив, но мы приехали в Индонезию снимать фильм о животных, а не о храмах.

Она была крайне удивлена.

— Все, — строго сказала она, — снимают Боробудур.

— Возможно. Но мы снимаем животных…

Дама взяла бумаги, которые только что самолично проштамповала, и с мрачным видом разорвала их:

— В таком случае придется начать все сначала. Приходите через неделю.

— Мы можем прийти завтра, у нас очень мало времени. Мы и так уже задержались в Джакарте.

— Завтра, — возразила дама, — начинается большой мусульманский праздник лебаран. Все будут отдыхать.

— Что, праздник продлится целую неделю? — осведомился Чарльз с плохо скрываемым нетерпением.

— Нет, но сразу за лебараном идет троицын день, и все вновь отдыхают.

— Не понимаю, — сказал я. — Ведь ваша страна мусульманская. Неужели христианские праздники тоже отмечаются?

Тут впервые за время разговора паша собеседница вышла из себя:

— Разумеется! Когда мы завоевали свободу, мы заявили своему президенту, что желаем отмечать все праздники, и он их нам даровал.

К концу следующей недели мы разрешили ряд проблем, но на смену им пришли новые, куда более серьезные, Мне пришлось вылететь в Сурабаю, на востоке Явы, за очередными пропусками, оставив Чарльза сражаться в одиночку в Джакарте. Когда я вернулся, доброжелательница из министерства информации уже вплотную занималась нашими делами. Чарльз как раз закончил оформление анкеты. Более подробного документа мне до той поры видеть не приходилось: на восьми экземплярах красовались его фотографии анфас и в профиль, специально изготовленные для этой цели, полный набор отпечатков пальцев и ряд разнокалиберных печатей. На заполнение анкеты у Чарльза ушло три дня, проведенные главным образом в очередях, так что он был весьма доволен благополучным завершением испытания. Мне стало немного обидно.

— Ньонья, — спросил я, — а разве мне не полагается такой анкеты?

— Нет. Это, можно считать, излишняя роскошь. Просто мне надо было чем-то занять туана[3] Лейгуса, пока вы были в отъезде.

По прошествии трех недель мы были так же далеки от получения требуемых официальных бумаг, как и в первый день. Я решил довериться нашей доброжелательнице.

— Завтра мы должны уехать, — сказал я ей заговорщицким тоном. — Больше у нас нет времени на хождение по инстанциям. Ждать бессмысленно.

— Прекрасно, — ответила дама, — вы совершенно правы. Я организую вам поездку к храму Боробудур.

— Ньонья, — простонал я, — поймите же наконец, мы — зоологи. Нас интересуют животные. Мы не поедем смотреть Боробудур.

Стоя перед Боробудуром, мы ничуть не сожалели, что уступили настояниям ньоньи. Она так убеждала нас, что мы решили последовать ее совету, хотя бы для того, чтобы отдохнуть от хождений по канцеляриям в Джакарте. Кроме того, поездка обещала стать интересной, поскольку здесь, как мы узнали, готовились праздновать 2500-ю годовщину рождения Будды. Наконец, уговаривали мы себя, храм лежит на пути к острову Комодо, и дополнительные пропуска можно будет раздобыть в провинции, если столичных документов окажется недостаточно.

Честно признаюсь, при виде грандиозного храма всякие соображения о будущем ушли на задний план. Он производил ошеломляющее впечатление. Террасы, ниши и ступени, поднимаясь ряд за рядом по склонам холма, слагались в величественную пирамиду, заканчивающуюся гигантской колоколообразной ступой, устремившей шпиль прямо в небо. Вокруг расстилались зеленые равнины Явы, покрытые чеками рисовых полей и пальмовыми рощами, а вдали на горизонте высился голубой конус вулкана, откуда в бирюзовое небо тянулся тонкий шлейф дыма.

В основании храм — правильный квадрат; с каждой стороны имеется вход. Мы стали подниматься по ступенькам в восточной части святилища под мрачными взглядами чудовищ, пялившихся на нас с арочного свода. Только попав внутрь, понимаешь, что храм, кажущийся издали сплошной каменной пирамидой, на самом деле как бы надет на холм и состоит из рядов уходящих к вершине террас. Мы оказались в коридоре, огражденном с одной стороны стеной террасы, а с другой — высокой балюстрадой. Стены украшены резными фризами дивной красоты, барельефами и орнаментами из цветов, деревьев, ваз и лент. В нишах сидят, скрестив ноги, будды, молитвенно сложив руки перед грудью и полуприкрыв в глубокой задумчивости глаза. Человек чувствует себя буквально подавленным массой каменных изваяний.

Мы медленно обходили каждую террасу и поднимались по ступенькам на следующую; наши сандалии выбивали гулкое эхо из потрескавшихся каменных плит. Будды на каждой стороне пирамиды сидели в определенной позе. На востоке их руки касались земли, на юге они молитвенно вздымались вверх, на западе были сложены на груди, символизируя медитацию, а на севере будды сидели, опустив левую руку на колени, а правую воздев в умиротворяющем жесте. Барельефы на стенах нижних террас изображали сцены из раннего периода жизни Будды. Его окружали цари, придворные, воины и прекрасные женщины. на заднем плане и по углам многих панелей красовались, завершая композицию, очаровательные фигуры животных и птиц — павлинов, попугаев, обезьян, белок, оленей и слонов. Скульптурные композиции на террасах повыше постепенно становились все более строгими, очищаясь от мирской суеты и сосредоточиваясь на канонических изображениях молящегося и проповедующего Будды.

Поднявшись по ступенькам последней, пятой террасы, мы оказались на первой из трех верхних круговых платформ. Здесь все было уже иначе, Барельефы исчезли. Углы галерей, ориентированные по странам света, уступили место безупречно ровному пространству круглых террас. Позади осталась относительная темнота глубоких коридоров, мы вступили в царство света. Семьдесят два каменных «колокола» несколькими рядами окружали гигантскую центральную ступу. Каждый «колокол» — полый, его стенки представляют собой решетку, а под ним заточена каменная статуя Будды в позе, символизирующей наставление. Лишь в одном месте Будда не был защищен «колоколом», его фигура отчетливо просматривалась со всех сторон. На последней платформе к небу устремлялась завершающая ступа, огромная, гладкая, с мягкими контурами — центр, сердце, зенит всего храма.

Боробудур, едва ли не лучшее творение буддийской архитектуры периода ее расцвета, был воздвигнут в середине VIII века. Каждая его деталь символизирует буддийское представление о мире. Мы не смогли увидеть нижнюю террасу храма, поскольку она лежит ниже границы нынешнего его основания. Считалось, что создателям храма пришлось засыпать ее, чтобы предохранить пирамиду от разрушения: еще в ходе строительства она якобы стала оседать под тяжестью каменного груза. Но когда один за другим стали откатывать захороненные барельефы, то выяснилось, что на них изображены дьявольские сцены страстей и раздоров, и теперь полагают, что нижнюю террасу сознательно засыпали землей, тем самым отведя ей особое место в символической структуре храма. Прежде чем переступить порог, паломник должен подавить и похоронить в себе все мирские страсти и желания. Затем по мере восхождения по ступеням храма он как бы символически повторяет жизнь Будды, очищая дух от повседневной суеты, и, достигнув верхней террасы, приближается к простоте и высшей гармонии, олицетворением которой является последняя гигантская ступа.

Строительство Боробудура было завершено незадолго до того, как буддизм уступил место индуизму, ставшему официальной религией страны. Шестьсот лет спустя индуизм, в свою очередь, был вытеснен с Явы, найдя прибежище на Бали, где сохранился и поныне, а господствующей религией в стране стало мусульманство. Великий храм оказался в чужом краю — одинокий холм, покинутый богомольцами. И все же, хотя буддизм на Яве почти полностью отошел в прошлое, одухотворенное величие Боробудура передается каждому, кто поднимается по его ступеням. Окрестные жители по-прежнему относятся к нему с благоговением; к единственному незащищенному Будде на верхней террасе ходят с подношениями: перед скульптурой всегда стоит простая корзинка с дарами, а в руках у Будды — лепестки цветов.

Юбилейные торжества должны были состояться ночью. Весь вечер бурлящая толпа паломников тянулась к верхней террасе, собираясь вокруг открытой фигуры Будды. Вскоре появились два бритоголовых монаха в желтых тогах и, встав возле божества, затеяли горячий спор. Кто-то из присутствующих пояснил нам, что старший монах приехал из Таиланда специально для проведения церемонии и сейчас договаривался с другим о порядке отправления ритуала. Наконец процессия под монотонное пение монахов медленно двинулась по краю террасы. Пройдя круг, паломники вытащили бутылки с водой и поставили их рядами у ног Будды. Затем они стали самым непочтительным образом карабкаться на ступы, усаживаться на «колокола» и виснуть на шпилях, весело болтая и хохоча. Индонезийский фотограф пытался криками разогнать толпу, закрывшую фигуру Будды. Защелкали фотоаппараты. Монах гневно завопил, призывая богомольцев слезть со священных ступ, но это не возымело никакого действия. Группа самых благочестивых участников продолжала распевать у ног Будды. Второй священнослужитель, сидевший до этого времени скрестив ноги и погрузившись в размышление, вдруг встал и обратился к толпе со страстной речью. Я спросил кого-то из рядом стоящих, что он говорит.

— Поначалу он рассказывал про жизнь Будды, — ответил тот, — а теперь спрашивает, у кого есть машина, чтобы довести его до города.

Молящиеся должны были провести всю ночь в медитации. Мы простояли почти до полуночи, наблюдая за шумной толпой. В кругу слабо мерцающих парафиновых ламп отрешенно сидел в одиночестве Будда, глядя на стоящие у его ног ряды бутылок с дешевой минеральной водой и обугленные палочки ладана. В толпе толкались, пересмеивались, болтали. Мы ушли, оставив паломников продолжать свою шумную медитацию.

Глава 2

Верный джип

Поездка к Боробудуру позволила вырваться из паутины столичных ведомств, и теперь нам не терпелось заняться тем, ради чего мы прибыли на Яву, — поисками животных. Прежде всего необходимо было обзавестись машиной; с этой целью мы сели в поезд, отправляющийся в Сурабаю, крупнейший город на востоке Явы. По прибытии на место мы выяснили, что получить машину практически невозможно. С полной обреченностью приготовились мы потратить недели на выбивание машины, как вдруг нам улыбнулась удача. В китайском ресторане мы познакомились с Дааном и Пегги Хубрехт. За супом из птичьих гнезд и блюдом жареных крабов мы узнали, что Даан одинаково бегло говорил по-голландски, по-английски и по-малайски, что родился он в Англии, родители его были голландцами, а сам он управляет двумя сахарными заводами в нескольких милях от Сурабаи и страстно увлекается парусным спортом, точкой ножей, восточной музыкой и экспедициями вроде нашей. Узнав о наших планах, он тут же стал уговаривать нас перебраться из гостиницы в их дом, который отныне должен стать базовым лагерем экспедиции. Его жена Пегги с не меньшей горячностью поддержала эту идею и на следующий день с восторгом встретила двух постояльцев, забивших ее дом своими камерами, магнитофонами, катушками с пленкой и кучами грязного белья.

Вечером Даан разложил на столе карту, расписание движения судов, график отправления поездов и помог составить подробный план предстоящей кампании.

— Восточная часть Явы, — сказал он, — населена не так густо, здесь встречаются леса, где можно найти интересующих вас животных. Далее, от городка Баньюванги, на восточной оконечности Явы, ходит паром до волшебного острова Бали. Плыть немного — всего две мили.

Наш хозяин сверился с расписанием. Оказалось, что через пять недель из Сурабаи должно отправиться грузовое судно на Калимантан; если мы к тому времени закончим путешествие по Яве и Бали, он зарезервирует места, и мы сможем продолжить экспедицию. Оставалось только разрешить вопрос с машиной, по и тут Даан обещал помочь.

— У нас на заводе есть старый, побитый джип, — сказал он. — Я узнаю, можно ли привести его в чувство.

Два дня спустя к дому Хубрехтов подогнали джип, заново смазанный и капитально отремонтированный. На следующий день мы встали в пять утра, загрузили машину багажом, поблагодарили хозяев за все, что они для нас сделали, и двинулись куда глаза глядят, точнее, на восток.

Джип шел отменно. Это была своего рода машина-феномен, поскольку ее воскресили из множества деталей, некогда принадлежавших самым разнородным механизмам. Часть приборов на передней панели отсутствовала совсем, а те, что были, не соответствовали своему изначальному назначению. Например, шкала вольтметра свидетельствовала о его принадлежности к установке для кондиционирования воздуха. Сигнал включался только при прикосновении оголенным концом провода к рулевой колонке, на которой для облегчения контакта был очищен от грязи и краски специальный участок. Система срабатывала моментально, если не считать маленького неудобства — при каждом прикосновении вас слегка дергало током. Шины были от машин разных марок и немного разного размера, их роднило лишь отсутствие протектора — вся резина была совершенно лысой, за исключением пары мест, откуда жалкими пучками торчали белые нити корда. И все же машина обладала громадной выдержкой и запасом прочности. Мы весело катили по дороге, распевая во все горло.

Было чудесное солнечное утро. Справа на горизонте тянулась цепь вулканов горного хребта Явы. На полях вдоль дороги крестьяне в огромных конических шляпах, стоя по щиколотку в мутной воде, высаживали в грунт рисовую рассаду. Вокруг них вышагивали по грязи стаи белых цапель, а дальше, насколько хватало глаз, зеленела молодая поросль риса, теряясь в дымке, висящей над бурой водой, в которой отражались облака, силуэты вулканов и голубое небо.

Местами выщербленная, обсаженная акациями дорога позволяла идти на приличной скорости. Мы обгоняли скрипучие повозки с огромными деревянными колесами, запряженные быками, которых вели крестьяне в тюрбанах; иногда приходилось круто сворачивать, чтобы объехать ковер из рисовых зерен, разложенных для просушки прямо на дороге аккуратным прямоугольником. Мы проезжали множество деревушек, с любопытством разглядывая дорожные знаки, не похожие ни на что когда-либо виденное. Будь движение на дороге оживленней, нас бы, наверное, встревожило полное непонимание смысла обозначений, но по большей части мы ехали совершенно одни и поэтому ничуть не волновались.

Часов пять мы катили без всяких происшествий, как вдруг при въезде в очередную деревню на дорогу выскочил полицейский с большим револьвером на поясе и начал махать руками, пронзительно свистя. Мы остановились. Страж порядка сунул голову в открытое окно и быстро-быстро заговорил.

— Извините, констебль, — прервал его Чарльз. — Видите ли, мы не говорим по-индонезийски. Мы англичане. Мы что, нарушили правила?

Полицейский продолжал монолог. Мы показали паспорта, что рассердило его еще пуще.

— Канто́р полиси. Полиси! Полиси! — закричал он.

Мы поняли это как приглашение последовать за ним в полицейский участок.

Нас привели в голую комнату с побеленными стенами; восемь полицейских в форме цвета хаки сидели за большим рабочим столом, доверху заваленным бумагами и резиновыми печатями. В центре сидел начальник с двумя серебряными лычками на погонах и пистолетом побольше, чем у задержавшего нас. Мы еще раз извинились за то, что не говорим по-индонезийски, и вытащили письма, документы, паспорта и визы — словом, все, что при нас было. Офицер сердито нахмурился и начал перелистывать документы. Он почти не обратил внимания на паспорта, совершенно проигнорировал коллекцию отпечатков пальцев Чарльза и из всей кучи бумаг остановился на одном письме, которое стал внимательно читать. Это было рекомендательное письмо директора Лондонского зоологического общества, адресованное его коллеге в Сингапуре. «Общество заранее благодарит Вас за помощь подателю сего письма в его деятельности по защите животных», — значилось в конце. Начальник совсем насупился, тщательно изучил подпись и долго разглядывал эмблему на бланке. Мы с Чарльзом, нервно улыбаясь, предложили полицейским сигареты.

Офицер аккуратно сложил в стопку наши бумаги, задумчиво помял сигарету между губами, прикурил, откинулся в кресле и выпустил в потолок облачко дыма. Наконец он, видно, принял решение: встал и буркнул что-то неразборчивое. Арестовавший нас «констебль» показал рукой на дверь.

— Думаю, посадят, — сказал Чарльз. — Жаль только, непонятно за что.

— У меня сильное подозрение, что мы ехали против движения, — объяснил я, следуя к джипу за полицейским.

Тот жестом велел нам сесть в машину.

— Селамат джалан, — сказал он. — Счастливого пути.

Чарльз с чувством пожал ему руку.

— Констебль, — сказал он, — вы были исключительно любезны.

Это была чистая правда.

В тот же день, поздно вечером, мы въехали в Баньюванги. До войны этот городишко был весьма оживленным местом, поскольку здешний паром был основным средством сообщения между Явой и Бали. Появление воздушного транспорта резко снизило его роль, но городок все еще хранил признаки былого величия — бензоколонки, кинотеатры, деловые конторы. Увы, единственная красующаяся на центральной площади гостиница оказалась довольно убогой и запущенной. Нас привели в крохотную, сырую бетонную камеру с застоявшимся запахом плесени и облупившейся побелкой. Над обеими койками возвышались внушительные сооружения из деревянной рамы с натянутой на нее металлической сеткой, сильно напоминавшие ящик для хранения мяса. Сооружения были призваны защитить койко-место от москитов. Перспектива ночевки в тесном кубе отнюдь не радовала нас, и, будь в комнате чуть больше места, я бы не полез туда ни за какие коврижки.

На основании данных нам в Джакарте строгих инструкций мы были обязаны на следующий день по приезде зарегистрироваться в местном полицейском управлении, лесном ведомстве и отделении министерства информации. Мы послушно отметились во всех инстанциях; чиновник министерства информации несколько встревожился, узнав, что мы предполагаем поездить по округе в поисках животных. Он попытался отговорить нас от этой затеи, по, убедившись в бессмысленности увещевании, настоятельно потребовал взять с собой одного из сотрудников министерства в качестве гида-переводчика. Ничего не оставалось, как согласиться.

Гидом к нам приставили долговязого, мрачного вида юношу по имени Юсуф, который воспринял идею недельного путешествия по прибрежным кампунгам[4] с нескрываемым ужасом. Тем не менее на следующее утро он явился в гостиницу в белоснежных парусиновых брюках, с огромным чемоданом и обреченно, с видом мученика сообщил, что готов отправиться, как он выразился, в «джунгли». Чарльз уселся за руль, Юсуф — на переднее сиденье, а я втиснулся между ними, так что мои ноги упирались в рычаг переключения скоростей.

Мы покинули Баньюванги и направились к месту, где, по предположению Даана, находился интересный лес, останавливаясь по пути в каждой деревушке и с помощью словаря и Юсуфа расспрашивая о животных, которыми должна были кишеть округа. День угасал, селения встречались все реже, дороги становились все хуже, а местность — все более гористой. В сумерках мы поднялись на перевал. Едва мы оказались по другую его сторону, у нас от восторга перехватило дыхание: у подножия лесистой горы, в ста метрах под нами, лежала широкая, извилистая бухта, окаймленная пальмами; ее поверхность бороздили пенистые буруны, медленно накатывавшие на берег и угасавшие в белом коралловом песке. Мы добрались до Индийского океана. Внизу мерцали желтые огоньки крошечного кампунга.

Вечером мы разложили походные кровати в хижине, арендованной у старосты кампунга. Она показалась нам маленькой, но, как выяснилось, мы недооценили ее. Несколько десятков человек уселись вокруг нас на земляном полу, поджав ноги под саронги. Головы деревенских жителей украшали тюрбаны из прекрасного яванского батика. Хижину освещали три парафиновые лампы, подвешенные к стропилам. Пока мы распаковывали багаж, гости шумно обсуждали наше странное поведение и еще более странное снаряжение. Чувствовалось, что они ждут объяснений. Мы тоже хотели расспросить их о многом.

Вначале я пустил по кругу сигареты. Затем, усевшись на кровать, начал тронную речь. После каждой фразы я останавливался, давая Юсуфу возможность перевести. Мы хотим, сказал я, увидеть птиц, белок, обезьян, дикобразов — одним словом, всех животных, которые водятся в здешнем лесу. За каждое животное, которое нам принесут, мы будем платить деньги. Памятуя о прошлом опыте подобных обращений к местному населению, я уточнил, что козы, куры, коровы и собаки нам не нужны.

Юсуф подолгу переводил каждое предложение. Похоже, он усматривал в нем бездну скрытого смысла, поскольку ему требовалось в двадцать-тридцать раз больше слов, чем мне. Жители смотрели на нас без всякого интереса. Ни малейшей реакции не последовало и на обещание платить за каждую принесенную особь. Я забеспокоился. А есть ли вообще в этих краях дикие звери? Мужчины закивали в ответ. Один из них произнес небольшую речь.

Юсуф резюмировал ее так:

— Он говорит… это — хорошее место… много, очень много животных.

— Какие животные здесь водятся?

— Харимау.

Я заглянул в словарь:

— Тигры?!

— Да, они.

— О боже!

Юсуф напрягся еще больше, пытаясь донести до нас следующую мысль:

— Один харимау… две недели назад… пришел в дом и…

Он взял у меня словарь, полистал его и торжествующе закончил: «…убил два человека и одна женщина!»

За околицей кампунга сразу же начинался лес, в котором мы проводили почти все время. В полуденные часы он выглядел совершенно безжизненным, лишь пронзительно стрекотали насекомые. Под кронами деревьев стояла влажная духота, все было опутано ползучими растениями, торчали острые колючки, кое-где свисали орхидеи. Полуденный лес производил жуткое впечатление: казалось, мы попали в город глухой ночной порой, когда на улице ни души и только валяющийся мусор безошибочно выдает незримое присутствие людей. Точно так же нам попадались в лесу то перо, то цепочка следов, то клочки шерсти возле норы, то недогрызанная кожура гнилого фрукта, и мы понимали, что где-то совсем рядом дремали в своих убежищах звери.

Зато ранним утром лес был полон жизни. Многие ночные животные еще не вернулись «домой», а дневные только просыпались и принимались за еду. Этот период длился всего несколько часов, и, когда солнце начинало палить, дневные, насытившись, опять уже сладко спали, а ночные исчезали в норах и логовах.

Юсуф не ходил с нами. Он говорил, что плохо чувствует себя в «джунглях». Через неделю в деревушку заехал китаец, владелец каучуковой плантации, направлявшийся в Баньюванги. Юсуф заявил, что ему необходимо вернуться в город. Мы вежливо выразили сожаление, но не стали задерживать его. С сознанием исполненного долга Юсуф упаковал чемодан и укатил с плантатором.

Пока с нами был Юсуф, деревенские жители редко заглядывали в нашу хижину: присутствие официального лица смущало их. Но на следующее утро после его отъезда к нам пришла старуха. Что она говорила, к сожалению, понять мы не смогли. Тогда старуха взяла меня за рукав и повела через весь кампунг к своему жилищу. Там на ротанговой циновке лежал, завернувшись в саронг, худой морщинистый старик. Его тело била крупная дрожь — явный признак малярии. Я помчался назад, к нашей хижине, и принес аптечку, Чарльз проверил дозировку и дал старику лекарство.

Тот молча проглотил таблетки, откинулся на циновку и повернулся лицом к стене. Чарльз разложил таблетки кучками на дне эмалированной миски и жестами объяснил старухе, что она должна давать мужу за раз только одну дозу. К сожалению, это все, что мы могли сделать.

На следующий день, возвращаясь после утренней прогулки по лесу, мы заметили вчерашнего больного. Он сидел на пороге хижины, широко улыбаясь беззубым ртом. На его лице не было видно ни малейших следов недавнего недуга. Он встал, церемонно потряс нам руки и представил трех новых пациентов. У одного раздулась челюсть, второй страдал от дизентерии, у третьего на плече кровоточила рана.

— Кажется, пора менять профессию, — заметил Чарльз, приступая к врачеванию.

Так начался первый день приема в «поликлинике». В том, что мы врачи, жители деревни не сомневались с самого дня приезда. Еще бы! Человек, умеющий обращаться со столь сложным инструментом, как кинокамера, просто обязан знать такой пустяк, как медицина.

Благодаря ежедневным консультациям мы познакомились со многими соседями, и это знакомство стало приносить плоды. Дело в том, что наш скудный запас консервов исчерпался довольно быстро, так что, когда один из новых знакомых предложил нам купить курицу, мы с радостью согласились. Курица была очень мала и стоила довольно дорого. Когда ее ощипали, она стала еще меньше. Когда же мы извлекли ее из кастрюли, то мясо оказалось таким жестким, что оторвать его от костей не было никакой возможности.

После неудачного опыта мы решили перейти на местную пищу. Признаюсь, я согласился на это только под давлением обстоятельств. Мы уже работали с Чарльзом в Западной Африке и Южной Америке; оба раза у нас была одна задача — съемка и отлов диких животных. За время поездок мы хорошо узнали недостатки и пристрастия друг друга и научились считаться с ними. Так, я знал, что когда Чарльз подползает к цели, прикидывая, как лучше снять ее, вовсе не обязательно выражать свой восторг красотами живой природы. Более того, от этого следует категорически воздерживаться, поскольку словесная реакция может быть самой неожиданной. Чарльз, со своей стороны, знал, что я не разделяю его любви к местным экзотическим блюдам, особенно после тяжелого рабочего дня, так что муравьев в пальмовом масле мне лучше не предлагать.

В кампунге еда состояла только из риса. Каждое утро хозяйка дома варила рис на весь день. Его ели горячим на завтрак, теплым на обед и холодным на ужин. Добавлением к рису служили специи и рыба, которую мужчины ловили в бухте.

Однажды вечером, когда мы сидели перед миской с застывшим рисом, на пороге показался старик, исцеленный от малярии. При виде наших угрюмых в предвкушении ужина физиономий он рассмеялся и сказал что-то на яванском диалекте. Мы ответили что-то столь же невразумительное по-малайски. Ввиду отсутствия общего словаря нам пришлось перейти к языку мимики и жестов.

Старик ткнул пальцем в меня, потом в рис и скорчил гримасу.

Я энергично закивал.

Старик поднес руку ко рту, изобразил наслаждение и показал на дверь.

Это меня заинтриговало. Я ткнул себя в грудь и поднял брови.

Старик энергично закивал.

— Кажется, он приглашает нас на ужин, — неуверенно перевел Чарльз.

Мы немедленно отставили рис. Старик, удовлетворенный нашей понятливостью, вышел из хижины; мы двинулись следом. Не говоря ни слова, он прошествовал через всю деревню к берегу.

Полная луна заливала море таинственной желтизной. Волны, шипя пеной, накатывали на песок и умиротворенно затихали у наших ног. Мокрый песок фосфоресцировал, когда босые ступни погружались в него, и за нами тянулась цепочка светящихся следов.

— Надеюсь, мы поняли его правильно, — заметил Чарльз. — Потому что есть хочется зверски.

Около часа старик вел нас по берегу, пристально всматриваясь в песок. Наконец на пути вырос скалистый мыс, выдававшийся далеко в море. Проводник недовольно помотал головой, лег на песок и натянул саронг на голову. Мы обескураженно следили за его действиями. Похоже, он приготовился спать. Нам оставалось лишь усесться рядом и ждать.

Песок был теплый, но с моря тянул довольно прохладный бриз, и вскоре я замерз. Старик спал мирным сном. Мы с Чарльзом терялись в догадках: зачем старик вытянул нас из дома? Оставалась надежда, что это каким-то образом связано с едой, причем вкусной, поэтому мы решили ждать дальнейшего развития событий.

Незадолго до полуночи старик проснулся, сел и протер глаза. Обнадеживающе улыбнувшись, он встал и побрел назад, в сторону кампунга. Мы с Чарльзом понуро потащились за ним. Перспектива получить что-либо съестное почти улетучилась.

На полпути он вдруг замер и указал на широкую полосу, тянувшуюся от кромки прибоя на берег. Схватив валявшуюся палку, он энергично двинулся по следу. Подальше от воды песок был сухой и рыхлый. След становился все глубже и неожиданно пропал. Старик начал тыкать палкой в песок. Наконец он нащупал место, где палка легко проваливалась вглубь Наш проводник удовлетворенно хмыкнул, опустился на колени и стал руками рыть яму. Вскоре она стала такой глубокой, что ему пришлось лечь на живот и свесить голову. Мы заглянули в яму. Чарльз зажег фонарик.

Пальцы старика перебирали что-то белое. Осторожно счистив с находки песок, он извлек ее и подал нам. Предмет походил на шарик от пинг-понга. Это было черепашье яйцо. В общей сложности старик вытащил из ямы восемьдесят восемь штук. Столько отложила одна самка черепахи за то время, что старик спал.

Я мысленно восстановил картину. Черепаха вылезла из воды и, загребая лапами, поползла по песку. Найдя подходящее место, она с превеликим трудом вырыла яму, отложила яйца и закопала их. Затем ей надо было успеть вернуться в родную стихию до начала отлива. Должно быть, она уползла совсем недавно. Больше самка не вернется на это место, предоставив потомству самому вылезать на поверхность и ползти к морю. Но на следующий год, повинуясь инстинкту, она непременно вернется сюда, чтобы повторить операцию.

В течение двух месяцев тысячи морских черепах выползают на берег Явы и других островов, жители которых привыкли испокон веков собирать яйца. Подобная практика была терпимой, пока не превысила определенного предела; сейчас она вызывает беспокойство. Правительство уже запретило сбор черепашьих яиц на некоторых мелких островках, объявленных заповедными. Благодаря этой мере есть надежда, несмотря на ежегодный сбор «урожая», сохранить численность черепах.

Скрепя сердце мы взяли подарок старика. Поблагодарив его, я, как мог, объяснил, что больше мы так поступать не намерены. Вряд ли он меня понял. Его предки и предки его предков всегда поступали так. Думаю, старик немного обиделся: ведь он действовал от чистого сердца.

Вообще, деревенские жители были разочарованы: выказав по приезде горячий интерес к животным, мы почему-то не торопились вытаскивать ружья и не мчались охотиться на тигров[5]. Они никак не могли взять в толк, как можно целыми днями находиться в лесу, разглядывая столь заурядных, ничем не примечательных созданий, как муравьев или мелких ящериц. Местное население терялось в догадках. Каждый день к нам являлся знакомый старик; иногда он приносил ящерицу или многоножку, а однажды приволок целый таз с рыбами-собаками. Рыбы грозно надулись, превратившись в бежевые шары[6]. За два дня до отъезда из деревни старик, ликуя, появился у нашего жилища во главе небольшой делегации.

— Селамат паги, — приветствовал их я. — Доброе утро.

В ответ старик вытолкнул вперед мальчика, заговорившего с нами по-малайски. Мы с трудом разобрали, что паренек, собирая накануне в лесу плоды ротанговой пальмы, заметил огромную змею.

— Бесар, — заявил мальчик. — Большая, очень большая.

Он провел по земле черту большим пальцем ноги, сделал шесть шагов и провел вторую черту.

— Бесар, — повторил он, показывая расстояние между линиями.

Мы переглянулись.

На Яве водятся только два вида змей такого размера, и оба относятся к роду питонов. Индийский питон достигает длины семи с половиной метров, а сетчатый питон — и того больше: один такой монстр вырос почти до десяти метров, за что удостоился титула крупнейшей змеи в мире. Если мальчик действительно сидел удава длиной пять с половиной метров, тут было чему напугаться: обхвати он человека, тот наверняка погибнет в таких «объятиях». Я вспомнил, что обещал Лондонскому зоопарку поймать при случае «питончика покрупнее».

Общепринятый способ отлова таких страшилищ довольно прост и относительно безопасен. Он требует как минимум трех охотников, вернее, если строго следовать предписанию, по одному человеку на каждый метр змеи. Команда бесстрашных бойцов должна держаться на некотором расстоянии от питона, пока глава операции не распределит обязанности. Одни охотник отвечает за голову, другой — за хвост, а остальные — за средние кольца. Затем по команде все бросаются на змею, и каждый хватает свою часть. Для полного успеха по крайней мере голова и хвост должны быть схвачены одновременно, иначе змея может свободным концом обхватить соседа и придушить его. Таким образом, взаимодействие между всеми членами команды является жизненно важным условием.

Группа стоявших передо мной людей в тюрбанах внушала мне некоторое беспокойство. Я ничуть не сомневался в храбрости каждого из них, но сильно опасался, что не смогу растолковать им как следует план действий.

Говорил я долго. Потом нарисовал на земле схему баталии. Мое пятнадцатиминутное выступление оказалось столь убедительным, что пятеро из присутствующих отказались от участия в этом деле. Остались только старик и мальчик. В обязанности Чарльза входила съемка операции, поэтому я предложил старику отвечать за хвост, мальчику — за середину, а на себя взял голову. Не подумайте, что я оставил на свою долю самую опасную часть змеи из гордыни: просто голова показалась мне приличней хвоста. Ничем особенно я не рисковал, поскольку зубы у питона не ядовитые; максимум, что мне грозило, — это несколько синяков и царапин, в то время как «хвостового» охотника ждал неприятный сюрприз: в момент поимки змея почти всегда испускает содержимое своего желудка.

Насколько можно было судить, старик и мальчик уяснили мой план и были готовы помочь. Мы взяли снаряжение и отправились в лес. Мальчик шел впереди, прорубая дорогу сквозь густой подлесок секачом-парангом. Я следовал за ним с большим мешком и веревкой. За мной шагал старик с частью кинооборудования, а завершал шествие Чарльз с камерой наготове. Сказать по правде, я немного нервничал. Отлов ядовитых змей, когда малейшая неточность может причинить долгие мучения и даже смерть, никогда не вызывал во мне прилива энтузиазма; наверное, поэтому я питал к неядовитым змеям типа питонов и удавов самые нежные чувства. Но мне никогда не приходилось иметь дело с питоном длиннее полутора метров. Вдобавок я не дал бы руку на отсечение за то, что наши помощники четко поняли, чего от них хотят. Охотно допускаю, что ситуация не прояснилась и после того, как я прокричал «Менджаланкан!»

Этот глагол я выудил из словаря, автор которого заверял, что он означает «исполнять»; я свято верил, что так оно и есть. Откуда мне было знать, что это форма начальственной резолюции, накладываемой на документ, и переводится как «обеспечить исполнение»? Как выяснилось, мои подчиненные были знакомы с ней не больше меня.

Вскоре местность стала неровной. Мы стали подниматься на холм, продираясь сквозь заросли бамбука. Черная пыль и сухие листья сыпались со скрипучих веток, налипая на взмокшее тело. Наконец мы вышли на небольшую поляну, откуда неожиданно поверх деревьев на склоне открывался вид на бухту, а дальше, за широким изгибом, в миле от нас, просматривался кампунг. Мальчик остановился, указывая рукой на землю. Из-под ковра опавших листьев нелепо торчали ржавые концы арматуры и острые углы бетонных плит. Подойдя ближе, мы оказались на краю глубокого колодца с бетонированными стенками, почти полностью скрытого густой растительностью. Неподалеку угадывалась траншея. Почему-то вспомнились поглощенные лесом древние заброшенные памятники Центральной Америки и Индокитая.

— Бум! Бум! — заговорил мальчик. — Бесар. Орандг джепанг. (Японцы.)

Мы двинулись дальше, спотыкаясь о бетонные выступы огневой позиции, построенной тринадцать лет назад, когда японцы оккупировали Яву.

Тропа продолжала ползти вверх по склону холма. Наконец мальчик остановился: где-то здесь он видел змею. Мы сложили в кучу снаряжение и разошлись в разные стороны в поисках питона. Надежд было мало. Глядя на переплетение лиан, густо опутавших стволы и кроны, я решил, что не увижу змею, даже если столкнусь с ней нос к носу. Неожиданно послышался взволнованный голос старика. Я со всех ног ринулся к нему.

Старик стоял на поляне возле большого дерева, показывая рукой наверх. В листве мелькнула на солнце часть туловища огромной змеи, свернувшейся кольцом вокруг толстого сука. Это все, что удалось уловить в ярких пятнах света и тени, игравших в густой кроне; невозможно было понять, где голова, где хвост. Мой метод отлова питонов совершенно не предусматривал такого варианта: он обходил молчанием вопрос о том, как обращаться с гигантскими змеями, забравшимися на деревья. Не приходилось сомневаться, что питон куда лучше меня лазает по веткам, поэтому рукопашная схватка с ним на дереве никак не входила в стратегический план. Единственно правильным решением представлялось следующее: согнать змею с дерева, а затем, уже на земле, осуществить тщательно разработанную операцию. Взяв паранг, я полез на дерево.

Сук, вокруг которого обвился удав, торчал метрах в восьми над землей. Подобравшись ближе, я с облегчением увидел, что змея, заняв минимум три метра в длину, отдыхала не у самого ствола; ее плоская треугольная голова покоилась на одном из огромных колец. Питон вопросительно уставился на меня желтыми пуговицами глаз. Это было красивейшее создание с гладким, блестящим туловищем черно-желто-коричневого оттенка. Определить его длину было трудно, по самое крупное кольцо из тех, что просматривались, было не меньше тридцати сантиметров в обхвате. Я прислонился к стволу и стал колотить острием паранга по основанию сука.

Чудовище продолжало пристально глазеть на меня, не мигая. Но вот сук закачался, змея подняла голову, зашипела и высунула длинный черный язык. Одно кольцо начало соскальзывать с ветки. Я удвоил усилия. Сук затрещал. Еще два-три удара — и сук вместе с питоном, с треском рухнул, вниз, приземлившись рядом со стариком и мальчиком.

— Менджаланкш! — заверещал я. — Обеспечить исполнение!

Они застыли, непонимающе уставившись на меня.

Змеиная голова вынырнула из-под листьев, и питон быстро заскользил в сторону бамбуковых зарослей на другой стороне поляны. Если ом успеет добраться туда и обвиться вокруг массивных основании бамбуковых стволов, его уже не поймать никаким способом.

Я заспешил по стволу вниз, обдирая ладони, колени, лицо.

— Менджаланкан! — орал, я в отчаянии своей команде, стоявшей возле Чарльза и огорошенно наблюдавшей за происходящим.

Наконец я приземлился в акробатическом прыжке, схватил мешок и помчался за змеей, которая была уже метрах в трех от бамбуковых деревьев… Похоже, ловить ее придется одному. К счастью, питон был так поглощен идеей: добраться до спасительного бамбука, что не обратил на меня никакого внимания: я мчался за ним, а он продолжал извиваться, двигаясь с поразительной для такой крупной змеи скоростью.

Нагнал я ее в тот момент, когда голова змеи уже была готова скрыться в бамбуковых зарослях, схватил за хвост и резко дернул на себя. Взбешенный столь хамским обращением, питон повернулся, раскрыл рот и откинулся назад, изготовившись к удару, быстро высовывая и убирая черный язык, словно предвкушая, сколь сладостно будет куснуть обидчика. Я метнул на. ходу мешок, как рыбак, забрасывающий сеть. Мешок упал точно змее на голову.

— Оп-ля! — радостно завопил Чарльз, приникнув к камере.

Я бросился грудью на мешок и, путаясь в складках материи, схватил змею за шею. Затем, памятуя о возможных неприятностях, быстро ухватился другой рукой за хвост и застыл, торжествуя победу. Огромный питон бешено сопротивлялся, заматываясь в кольца… Его тело, по моим прикидкам не менее трех с половиной метров в длину, было жутко тяжелым и таким громоздким, что, когда я поднял его голову и хвост над головой, средние кольца все еще, лежали на земле.

Увидев, что я крепко держу змею, мальчик решился наконец прийти на помощь. Он подошел как раз вовремя, чтобы получить порцию вонючей жидкости, забрызгавшей ему весь саронг. Старик сел на землю и начал хохотать, пока у него не полились слезы…

Основную часть времени, как уже говорилось, мы проводили неподалеку от кампунга, но иногда отправлялись по берегу в другие деревни, чтобы исследовать новые участки леса. Ездить приходилось по мощенным грубым булыжником дорогам, преодолевать глубокие рытвины, где колеса уходили под воду, вязнуть в топких болотах, откуда мы выбирались каким-то чудом; задние колеса беспомощно елозили по жидкой грязи, карданный вал надсадно гудел, но мы включали передний ведущий мост и оказывались в конце концов на тверди.

Некоторые автомобилисты ласково называют свои машины женскими или мужскими именами; такое отношение к неодушевленному предмету мне казалось раньше немного сентиментальным. Однако за время этих поездок мое мнение изменилось. Наш джип обладал ярко выраженным характером, и называть его, конечно же, следовало женским именем. Машина была темпераментной и одновременно капризной, но всегда оставалась исключительно верной. Частенько по утрам, когда мы были одни, без чужих, она не соглашалась заводиться, пока ее не ублажишь как следует заводной ручкой. Зато если за нами наблюдали деревенские жители или кто-нибудь из местных чиновников, которому мы наносили визит, машина послушно оживала при первом же прикосновении к стартеру, словно донимая, сколь существенно для нас отбыть с достоинством. Не раз она проявляла огромное мужество, когда того требовали обстоятельства, и ни разу не отступила перед трудностями.

Ошибочно думать, что машина так и оставалась юной; напротив, признаки дряхлости были налицо. Однажды в одной из трубок образовалась дыра, и тормозная жидкость начала медленно вытекать. Мы почти перестали пользоваться тормозами; прикосновение к педали заставляло машину отчаянно взбрыкивать, после чего она круто разворачивалась и выезжала на середину дороги. Перспектива потери всей тормозной жидкости, а вместе с ней и способности машины тормозить вообще стала столь серьезной, что пришлось подумать о профилактических мерах. Мы могли прибегнуть лишь к примитивной терапии: отвинтили протекающую трубку и заткнули дыры двумя камушками. К удивлению, после такой операции тормоз заработал лучше, чем раньше.

Был случай, когда преданность машины проявилась особенно ярко: она пришла на помощь во время очередной схватки с нашим врагом номер один — магнитофоном, который обладал омерзительным характером и напрочь отказывался исполнять странные, на его взгляд, требования, которые мы к нему предъявляли. Он был о себе лучшего мнения, считая, что создан совсем для другого. Не раз проверив, что он работает нормально, мы устанавливали микрофон и часами дожидались пения какой-нибудь редкой птички. Наконец птичка соглашалась заголосить. Мы, радостные, включали магнитофон, и именно в этот момент кассеты застревали как вкопанные; если же кассеты крутились нормально, что-нибудь непременно ломалось внутри.

Обычно после вспышки неповиновения — и исчезновения птички — магнитофон каким-то чудом излечивался и исправно работал целый день. На случай, когда приступы дурного настроения затягивались, у нас были наготове два метода. Для начала в ход пускался кулак. Обычно одного удара оказывалось достаточно, но если он не помогал, приходилось применять более крутые меры. Мы разбирали магнитофон на мелкие части и аккуратно раскладывали на банановом листе или другой гладкой поверхности. Все детали неизменно оказывались исправными, но это не имело никакого значения: достаточно было собрать все в прежнем порядке, как аппарат начинал послушно работать. Процедура действовала как заклинание.

Лишь однажды в организме магнитофона обнаружилась серьезная неполадка, и вот тут верный джип проявил себя во всей красе. Мы попали в крайне неловкую ситуацию: вся деревня собралась, чтобы петь для нас. Я торжественно нажал кнопку записи, но микрофон не улавливал ни звука, пораженный внезапной глухотой. Удары кулака не возымели никакого действия, я начал разбирать проклятую машину, орудуя кончиком паранга в качестве отвертки. Вскрытие показало, что магнитофон на сей раз не дурил: у него действительно каким-то мистическим образом оборвалась внутри важная проволочка. В довершение беды она оказалась слишком короткой, чтобы соединить порванные концы. Конечно же, другой проволоки у нас не нашлось. Я поднял глаза на старосту, готовясь извиниться и отменить концерт, как вдруг мой взгляд упал на стоявший рядом джип. Под его передней осью болталось нечто, чего раньше не было, — длинная желтая проволочка. Мне не удалось определить, к чему она прикреплялась, но нижний ее конец свободно висел. Я отрубил парангом пятнадцать сантиметров проволоки, не без труда подсоединил ее к магнитофонной, собрал в строгом порядке все детали, и машина заработала, причем отлично! Этот акт самопожертвования со стороны преданного джипа должен был послужить укором строптивому магнитофону и призвать его к более пристойному поведению.

Мы настолько уверовали в способности джипа, что, когда пришло время прощаться и уезжать из кампунга, у нас не было и тени сомнений в благополучном возвращении в Баньюванги. Но прошло чуть больше часа, и машина начала трястись и спотыкаться на ровном месте, а левое переднее колесо отчаянно завибрировало. Мы вылезли, посовещались, и Чарльз отправился под машину. Он вылез заляпанный маслом и грязью, чтобы сообщить неприятную новость: четыре болта, соединяющие рулевую колонку с передним колесом, окончательно развалились от тряски но немыслимым дорогам. Каждый болт просто-напросто сломался попонам.

Дело принимало нешуточный оборот. Ехать дальше было опасно: первый же крутой поворот окажется не по зубам. Ближайшая деревня находилась в десяти милях, а ближайший гараж — в Баньюванги. И вот тут наша фантастическая машина вновь продемонстрировала неистощимость своих ресурсов. Когда Чарльз лежал под ней, перебирая замасленные металлические обломки, он приметил ряд болтов аналогичного калибра в нижней части шасси. Четыре из них он отвинтил. Мы почему-то решили, что они не несут никакой особой нагрузки. И действительно, джип никак не отреагировал на их отсутствие. Чарльз полез под переднюю ось уже с болтами. Из-под машины долго неслись удары молотка и тяжкое сопение, но обратно он появился сияющей улыбкой: болты подошли.

Мы завели мотор и двинулись вперед. Осторожно миновали следующий поворот. Дальше дело пошло уверенней, и вечером того же дня мы въехали на полной скорости в Баньюванги. Впереди нас ждали остров Бали и многие мили дорог ничуть не лучше тех, что мы уже одолели, а далеко не юный, но прекрасный джип возвращался к месту приписки. Нам оставалось лишь принести ему свои извинения за то суровое обращение, которому он подвергся во время путешествия по Яве.

Глава 3

Бали

Бали во многом отличается от соседних островов, и причину тому следует искать в его истории. Тысячу лет назад Явой, Суматрой, Малайзией и Индокитаем правили цари-индуисты. Столица находилась на Яве, царская власть то укреплялась, то ослабевала, и в результате Бали становился либо вассалом Явы, либо независимым государством.

В XV веке острова попали под власть императоров династии Маджапахита. К концу их правления мусульманские миссионеры начали насаждать на Яве новую веру. Вскоре местные князьки стали принимать ислам и провозглашать свою независимость от индуистов Маджапахита. На островах вспыхнула гражданская война, и, как гласит один источник, священник последнего императора предсказал ему конец царствования династии Маджапахита к концу сорокового дня. На сороковой день император приказал приверженцам похоронить себя живым. Его сын, молодой принц, опасаясь фанатизма своих сограждан-мусульман, сбежал на Бали — последнюю из оставшихся колоний, прихватив с собой весь императорский двор. Так на Бали перекочевали с Явы лучшие музыканты, танцоры, художники и скульпторы, оказавшие глубокое влияние на весь облик и культуру острова; вполне возможно, что эта миграция явилась одной из причин поразительной одаренности сегодняшних балийцев, у которых искусство вошло в плоть и кровь. Несомненно также и огромное влияние индуизма, которому следуют жители острова; религия глубоко проникла во все сферы жизни, определяя все — от облика деревень до одежды и правил поведения. Более того, балийский индуизм, отделенный от своего индийского прародителя барьером мусульманства, развился в совершенно особый вариант.

Мимо нас проплывали очаровательные деревушки, плодородные поля, плантации пальмовых и банановых деревьев; как и всем приезжающим на Бали, нам казалось, что мы попали в райский уголок, воплощение мечты об идеальном тропическом острове, где люди красивы и дружелюбны, земля богата, деревья изобилуют плодами, где вечно светит солнце и человек наконец-то слился в полной гармонии с щедрой и благодатной природой.

Дорога была замечательной, можно было только радоваться, что мы избрали именно этот путь. Большинство людей попадают на остров самолетом и оказываются в крупнейшем городе Бали — Денпасаре. Мы добрались до него поздно вечером и поняли, что это место весьма далеко от того, чтобы именоваться райским. В городе полно кинотеатров, машин, гигантских отелей, сувенирных лавок, а перед главным отелем сооружен бетонный помост, где посетители, удобно устроившись в креслах-качалках и попивая виски с содовой, могут полюбоваться танцевальными представлениями.

В Денпасаре помимо всего прочего расположено внушительное число контор и учреждений, и почти во всех мы должны были зарегистрироваться. Но нам повезло: с помощью Супрапто удалось очень быстро покончить со всеми формальностями. Мы познакомились с ним еще в Джакарте, где Супрапто работал на радио. Он считался крупным специалистом в области балийской музыки и танцев, долгое время служил антрепренером танцевального ансамбля, гастролировавшего по всему свету. Он очень точно определял разницу характеров жителей Запада и Востока и оказался одним из немногих встреченных нами индонезийцев, понимавших, в какое отчаяние вгоняли нас бюрократические сложности. Супрапто вызвался сопровождать нас в поездке по Бали, и только теперь мы начали понимать, насколько нам повезло.

Мы думали, что Супрапто постарается поскорее вывезти пас из Денпасара с его гибридной цивилизацией и окунуть в патриархальную деревенскую жизнь. Однако в первый вечер он повел нас через сверкающий неоновыми огнями центр города в резиденцию местного аристократа, расположенную в тихом предместье.

Там готовилось грандиозное празднество, намеченное на следующий день. Особняк и надворные постройки кишели народом. Женщины искусно плели дивные украшения из пальмовых листьев, соединяя их бамбуковыми палочками. На желто-зеленых банановых листьях, заменявших салфетки, красовались похожие на пирамиды бело-розовые пироги из рисовой муки. С карнизов свисали гирлянды цветов, а домашние боги были наряжены в богатые ритуальные одеяния. Посреди двора лежало шесть больших черепах со связанными передними лапами. Они прижимались к земле сухими кожистыми головами и лениво мигали усталыми слезящимися глазами, глядя на веселую, шумную толпу, суетившуюся вокруг. Вечером им предстояло попасть на кухню.

На следующий день Супрапто снова привел нас сюда. Во дворе толпилось еще больше народа, чем накануне. На всех были парадные одежды: мужчины — в саронгах и тюрбанах, женщины — в облегающих блузках и длинных юбках. Хозяин дома, принц, сидел скрестив ноги на небольшом возвышении, переговариваясь с важными гостями, попивавшими кофе из маленьких чашечек. Перед ними стояло блюдо с насаженными на бамбуковые палочки кусочками черепашьего мяса. Мальчик услаждал гостей игрой на инструменте, похожем на ксилофон, с пятью бронзовыми пластинами; ударяя по ним деревянным молоточком, он извлекал из него звонкие однообразные звуки.

Супрапто объяснил, что праздник устроен по случаю проведения ритуала подпиливания зубов. Балийцы считают заостренные, неровные зубы атрибутом зверей и демонов, поэтому каждый, достигнув определенного возраста, должен непременно подпилить зубы. В наши дни ритуал уже не так распространен, как в былые времена, однако и сейчас, если умирает человек, не совершивший обряда, его родные перед кремацией подпиливают зубы у трупа, иначе считается, что звериная отметина не позволит ему приобщиться к миру духов.

К полудню из дома вышла небольшая процессия — во главе с юной девушкой в красном одеянии, богато расшитом золотыми цветами. На плече девушка несла рулон такой же материн, а голову ее венчала изумительной красоты корона из золотых листьев и цветов красного жасмина. Сопровождали девушку несколько женщин постарше, одетых не так ярко. Процессия двигалась сквозь толпу к беседке, завешанной батиком.

На ступеньках беседки девушку ожидал священник в белоснежных ризах. Девушка остановилась перед ним и протянула руки. Священник взял бамбуковую воронку и начал благоговейно лить через нее на пальцы девушки воду. Совершая ритуал, он что-то говорил, но его слова тонули в звоне цимбал и пении женщин. Священник отложил воронку, ввел девушку в беседку и уложил на кушетку; под головой у нее была длинная подушка, покрытая специальной ритуальной накидкой. Священник освятил инструменты, склонился над девушкой и начал подпиливать ей зубы. Сопровождающие женщины запели громче. Одна из них держала девушку за ноги, две другие — за руки. Если девушка и кричала во время операции, мы бы все равно ничего не услышали за громкими песнопениями. Каждые десять минут священник останавливался и подносил оперируемой зеркало, чтобы она могла следить за процессом улучшения внешности.

Через полчаса девушка поднялась, и ее вывели во двор. На каждой ступеньке она останавливалась, давая всем присутствующим возможность полюбоваться собой. Глаза у нее были полны слез, роскошный головной убор съехал набок и помялся, к тому же члены поющего эскорта выдернули из него часть золотых листьев и воткнули себе в прически. В руке девушка несла разрисованную половинку скорлупы кокосового ореха, куда сплевывала во время операции спиленные кусочки зуба. Пройдя через двор, она направилась к семейной часовне, где эти кусочки надлежало захоронить возле гробницы предков.

На следующий день мы покинули город. Как ни странно, уже в пригородах исчезли следы западной цивилизации, хотя Денпасарский аэропорт принимает множество туристов со всего света и шоссе забито автомобилями. Достаточно было вылезти из джипа и пройти чуть в сторону по узким проселочным дорогам через рисовые поля, как открывались деревни, совсем не затронутые цивилизацией. Супрапто без устали возил нас по острову, и каждый день, то есть каждую ночь, мы попадали на какое-нибудь празднество или церемонию в деревенском доме или храме.

Балийцы одержимы любовью к музыке и танцам. Каждый мужчина, будь то принц или бедный крестьянин, обязательно играет в деревенском оркестре или танцует в местном ансамбле; те, кого природа не наделила талантом, стараются внести сколько могут на приобретение костюмов и хороших инструментов. Даже крохотное беднейшее селение непременно содержит традиционный оркестр — гамелан. Основные его инструменты металлические — большие висячие гонги, гонги поменьше, укрепленные на подставках, маленькие цимбалы и несколько разновидностей ксилофонов, часть которых мы уже видели на церемонии в Денпасаре. Кроме того, в состав оркестра входят ребаб — двухструнная арабская скрипка, бамбуковая флейта и непременно два барабана.

Почти все инструменты стоят больших денег. Балийские кузнецы умеют выковывать бронзовые пластины для ксилофонов, но секрет изготовления прозрачно звучащих, мелодичных гонгов знают только мастера из маленького городка на юге Явы, так что хороший гонг очень дорог, владеть им — значит обладать немалым сокровищем.

Музыка гамелана совершенно восхитительна, полна тончайших ритмических сочетаний, протяжных мелодий и гармонических красок. Я думал, она покажется мне чужеродной, слишком экзотичной, но получил истинное наслаждение. Музыканты играли ярко, страстно и убедительно, мелодия лилась то напряженно-взволнованно, то лирически-нежно, так что остаться равнодушным было попросту невозможно. Оркестр покорил нас.

Полный гамелан включает двадцать-тридцать человек; каждый музыкант ведет свою партию с безукоризненной точностью, которой мог бы позавидовать любой европейский оркестр. Ни одна самая сложная композиция не записывается, ее держат в памяти, хотя репертуар столь обширен, что музыканты могут играть часами, не повторяясь.

Высокое профессиональное мастерство достигается колоссальным трудом. Каждый день с наступлением сумерек деревенские музыканты собираются в беседке и начинают репетицию. Едва по деревне разносятся звенящие каскады ксилофонов и сочные удары барабанов, как мы с Супрапто отправляемся их слушать. Руководит гамеланом, как правило, барабанщик, он же задает темп. Обычно ударник прекрасно играет и на остальных инструментах; часто мы видели, как он останавливал оркестр, подходил к ксилофонистам и показывал, как нужно сыграть ту или иную тему.

На одной из таких репетиций мы впервые увидели, как три девочки исполняли один из самых красивых и грациозных балийских танцев — легонг. Им было лет по шести, не больше. Музыканты расположились по трем сторонам квадратной площадки, а на образовавшейся сцене начинающие танцовщицы отрабатывали па. Танцмейстером была пожилая седовласая женщина, сама славившаяся в юности исполнением легонга. Метод обучения был предельно наглядный: наставница бесцеремонно поворачивала головы, руки и ноги учениц в нужном направлении. Музыка лилась час за часом, и девочки под зорким взглядом педагога кружились по сцене, притоптывая ногами, вращая в такт кистями рук и «стреляя» глазками.

К полуночи гамелан. смолк, урок закончился. В ту же секунду как по мановению волшебной палочки танцовщицы превратились из серьезных балерин в замурзанных смеющихся девчушек и с визгом и хохотом припустились домой.

Однажды мы прослышали, что в деревне на южном побережье острова должна состояться праздничная церемония; гамелан и танцоры этого селения пользовались высокой репутацией. Говоря о них, наши информаторы закатывали глаза и цокали языками. Естественно, нам захотелось отправиться туда.

Мы прибыли в деревню к вечеру. Перед воротами храма, вокруг утоптанной площадки, уже бурлила возбужденная толпа. По правую сторону ворот лежали сложенные инструменты большого гамелана. Вскоре появились музыканты в праздничных саронгах и белоснежных головных повязках; они чинно заняли свои места. Зарокотали барабаны, за ними с поразительной слаженностью вступил оркестр. Гамелан виртуозно исполнил пьесу; аккорды, насыщенные богатой гармонией, сменялись каскадами серебряно-чистых нот. Во время игры музыканты смотрели прямо перед собой, словно не замечая никого, в том числе и рядом сидящих коллег. Темп задавал ударник. Он мастерски менял ритм: то барабанил палочками в стремительном крещендо, то едва касался инструментов ладонями в тихих пассажах.

Закончив увертюру, гамелан заиграл легонг, который мы узнали с первых же тактов. Зрители уставились на резные ворота храма, куда вели семь ступеней. Ворота раскрылись, и появилась первая исполнительница легонга — хрупкая девочка, застывшая в причудливой позе. Ее костюм поражал своим великолепием. На ней поверх туго обтягивавшего платья был надет длинный передник из красного шелка с золотым шитьем, на шее — ожерелье из тонких позолоченных ремешков, на голове — своего рода кожаный шлем, усыпанный золотыми блестками и увенчанный цветами красного жасмина. Лицо было густо напудрено рисовой мукой, брови сбриты и четко нарисованы углем, на лбу выделялись три белых пятна — метки рода танцовщицы.

Несколько минут она стояла на верхней площадке, прищелкивая пальцами и извиваясь. Ее детское тело, казалось, было совсем лишено костей. Вскоре появилась вторая танцовщица в точно таком же костюме и таком же убранстве. Издали они выглядели близнецами.

Плавно сойдя по ступеням, девочки продолжили танец на арене, подняв босыми ногами пыль. Сюжетом пантомимы, которую они исполняли, была сказка о короле, вознамерившемся украсть принцессу. Эту легенду их предки привезли с Явы четыреста лет назад; все присутствующие знали ее наизусть, и каждое движение танцующих имело для них четкий и ясный смысл.

Музыка внезапно оборвалась, и девочки мелкими шажками заспешили назад, в храм.

За первым танцем последовали другие. Все исполнители имели характерную внешность, а танцы — собственный рисунок. Из храмовых ворот появлялись персонажи в гротескных масках, как того требует традиция. Представление принимало подчас комедийный характер, и зрители разражались громким смехом. Но по мере того как опускалась темнота, настроение присутствующих менялось. Музыка гамелана стала отрывистой, в ней нарастала тревога. И вот по ступеням стремительно скатился баронг — один из грозных и могущественных духов балийского пантеона.

Это было огромное четвероногое чудище с телом, покрытым седыми космами; на позолоченных ремешках болтались многочисленные металлические зеркальца; длинный позолоченный хвост завернут в священную материю; к кончику хвоста привязан звонкий колокольчик. Голову скрывала громадная маска с выпученными глазами, вывороченными губами и длинной бородой из заплетенных человеческих волос.

Баронг — дух леса. Как и многие балийские духи, он может быть и добрым и злым. Балийцы стараются заручиться его расположением и не скупятся на подношения. Задобренный дух защищает общину. Во многих деревнях на острове имеются сразу несколько баронгов. Маски и шкуры для них делаются по указанию священника, который, в свою очередь, получает инструкции от самого баронга, когда находится в состоянии транса. Готовый костюм освящается, и с этого момента считается, что он наделен сверхъестественной силой. Мы видели несколько подобных шкур; они висели в нише внутреннего дворика храма, куда жители приходят с приношениями священному чудищу.

Танец баронга исполняют двое мужчин, и он требует немалого искусства. Строго говоря, это целое действо, ритуал. Довольно часто исполнители впадают в транс; считается, что в них тогда вселяется баронг.

Заиграл гамелан, баронг запрыгал по арене, тряся маской и звеня украшениями. Затем, к удовольствию толпы, он подкрался к оркестру и начал «соблазнять» цимбалиста. Чудище легло на брюхо и, извиваясь, несколько раз клацнуло челюстями, после этого, легко вскочив, прогнулось назад, да так, что султан на голове едва не коснулся хвоста, и, словно выпущенное из лука, перенеслось на противоположный край площадки. Я подумал, что на европейской сцене так изображают в пантомиме коня, только, разумеется, облачение не столь красочно. Примечательно, что баронг, даже развлекаясь и дразня сопровождавших его мелких духов, совсем не выглядел комично или нелепо. Каждое его движение было исполнено величия, и его власть над присутствующими ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения.

Баронг еще выделывал смешные движения, когда гамелан взял мощный аккорд. Все повернулись к воротам храма, откуда появилась зловещая маска: из открытой пасти устрашающе торчат острые клыки, спутанные волосы рассыпаны по плечам.

Фигура в маске огромными прыжками спустилась на арену и, подлетев к баронгу, начала страстно жестикулировать. В воздухе замелькали утрированно загнутые когти. Это была Рангда — ведьма, обитающая в самом страшном месте селения, на кладбище. Как и баронг, Рангда наделена большой властью, но в отличие от него причиняет людям только зло.

Оба исполнителя закружились по арене, как бы не обращая внимания друг на друга. Вслед за ведьмой из храма выпорхнула стайка второстепенных персонажей, тоже в масках; они составили живой фон для баронга и Рангды. Но вот оба героя сошлись лицом к лицу, вернее, маска к маске. Баронг, щелкая челюстями, бросился на ведьму; Рангда, испустив хриплый вопль, отступила. Битва становилась все яростней, гамелан гремел так, что, казалось, содрогались небеса, толпу охватило непритворное волнение.

Постепенно ход сражения склонялся в пользу ведьмы. И оно совсем не выглядело театральным представлением — действо превращалось в зримый конфликт между двумя непримиримыми силами. Даже нам, людям иной культуры, казалось необыкновенно важным, чтобы баронг не пал в сражении. А толпа, затаив дыхание, следила за происходящим; не вызывало сомнений, что эта битва была исполнена для них огромного смысла. Ладони у меня взмокли от напряжения и волнения.

В тот момент, когда победа Рангды уже казалась неотвратимой, из ворот храма с душераздирающими воплями, размахивая короткими мечами, выбежали два десятка мужчин и выстроились по обе стороны баронга. Глаза у них были полузакрыты, по телу струился пот, движения были отрывисты; особенно поражало, с каким неистовством они трясли мечами. Я понял, что псе мужчины находились в состоянии транса.

Круг воинов начал сжиматься вокруг Рангды. Баронг энергично тряс головой, бренча и звеня украшениями. Он подбадривал своих сторонников, с силой ударяя пятками оземь. Но вот Рангда издала леденящий душу вой, схватила полы своей одежды и распахнула ее. Этот жест околдовал мужчин, и они повернули мечи острием к своей груди. Они уже были готовы вонзить в себя клинки, но чары баронга не уступали ведьминым. Он простер руку и сделал их трепещущие тела неуязвимыми для стали.

Впавшие в транс танцоры беспомощно закружились по площадке. Напружинив мышцы, они изо всех сил пытались вонзить в свою грудь мечи, но руки их застывали, повинуясь приказу баронга. Двое танцоров в конвульсиях рухнули наземь, изо рта у них пошла пена. Рангда, согнувшись, промчалась по арене и с визгом скрылась в храме.

Оттуда показалась торжественная процессия. Во главе шествовали два священника. Один держал в руках плошку с раскаленными углями, второй — живого цыпленка. За ними следовали две женщины; каждая на голове несла коробку, плотно завернутую в белую ткань и туго перевязанную сплетенной из травы веревкой. Это были дароносицы. Танцоры еще судорожно дергались, широко расставив ноги и пытаясь пронзить себя мечами. Время от времени они с криком подпрыгивали, демонстрируя неподдельное отчаяние.

Один из священников взял цыпленка, отрубил ему голову и окропил кровью землю. Второй набросал сверху пальмовые листья. После этого оба затянули молитву. Гамелан чуть слышно наигрывал мягкую мелодию. Танцоры постепенно успокоились и, опустив мечи, поднялись по лестнице в храм. Несколько мужчин отделились от толпы, подобрали лежавших в трансе и унесли прочь.

Титаническая битва вновь была выиграна силами добра. На пыльной арене остались только приношения и трепещущее тельце обезглавленного цыпленка. Но набежавшие деревенские псы, мало озабоченные проблемами добра и зла в мире, быстро подчистили площадку.

Глава 4

Балийские животные

В захваченном нами из Англии справочнике говорилось, что балийская фауна не отличается особой оригинальностью и, за исключением одного-двух видов птиц, представлена на Яве куда более значительными популяциями. Однако в нем не упоминались домашние животные. Последние две недели на острове мы прочна обосновались в одной деревне и там, к своей радости, обнаружили, что домашняя живность на Бали столь же оригинальна, как его музыка и танцы.

Каждое утро степенно отправлялись на выпас процессии белоснежных уток. Это были совершенно особые утки, таких мы никогда не видели. На макушке у них красовались очаровательные помпончики из кудрявых перьев, придававшие птицам кокетливый вид, — они были похожи на принарядившихся для карнавала персонажей детских книг, За стаей шествовал мужчина или мальчик, держа над головами подопечных длинную бамбуковую палку с пучком белых перьев на конце, который болтался перед носом предводителя процессии. Уток с рождения приучают следовать за перьями, и они бойко вышагивают за приманкой по узеньким тропкам к убранному рисовому полю. Там пастух втыкал бамбуковую палку в грязь, чтобы перья трепыхались на ветру, все время оставаясь в поле зрения уток, и те целый день весело барахтались в жиже, никуда не разбредаясь, словно привороженные этим белым пучком. Вечером их страж возвращался, брал в руки палку, и хлопотливо крякающая компания ковыляла за подпрыгивающими перышками мимо канав обратно в деревню.

Коровы тоже оказались весьма примечательными: они были как бы одеты в рыжевато-черные пальто с аккуратными белыми заплатками на крестце и белые носки до колен; как выяснилось, это одомашненные потомки бантенга — дикого быка, поныне встречающегося в лесах Юго-Восточной Азии. На Бали порода сохранилась в столь чистом виде, что коров почти невозможно отличить от диких красавцев, за которыми гоняются охотники на Яве; в последние годы эти создания стали там редкостью, и сейчас речь идет о запрете охоты на них.

В отличие от коров происхождение и родословная деревенских свиней оказались загадкой; они отличались От всех известных нам пород, как диких, так и домашних. Увидев впервые балийскую свинью, я было решил, что ее кто-то изуродовал. Позвоночник хрюшки пропаливается между костлявыми лопатками под тяжестью огромного живота, который волочится по земле, словно мешок с песком. Выяснилось, что безобразная внешность присуща всему поголовью свиней на острове.

Деревни кишели собаками, которые если и имели какие-нибудь отличительные особенности, то главной из Них была отчаянная злоба. Полуголодные и больные дворняги с торчащими ребрами выполняют роль мусорщиков, питаясь отбросами; кроме того, им достаются крошечные порции риса, которые балийцы ежедневно выкладывают в виде подношения богам перед гробницами, калитками и беседками. Вид этих несчастных тварей вызывает сострадание; возможно, поэтому деревенские жители позволяют им бесконтрольно размножаться. Балийцы не просто терпят их: беспрестанный собачий вой по ночам навевает людям особо сладкие сны, поскольку считается, что он отпугивает злых духов и демонов, рыщущих во тьме по деревне, норовя забраться в дом и вселиться в спящих.

Одна огромная и какая-то особенно горластая собака облюбовала себе пристанище прямо возле флигеля, где, как предполагалось, мы должны были спать. В первую же ночь, около трех часов, я понял, что больше не выдержу ее воя. Поразмыслив, я решил, что лучше оказаться в когтях демона, чем терпеть рядом такого рьяного защитника; схватив камень, я швырнул его на голос, надеясь убедить животное перейти для несения службы в другое место. Однако не тут-то было: тоскливые завывания сменились злобным лаем, азартно подхваченным остальными деревенскими псами; оглушительный хор не смолкал уже до самого утра.

Балийцев, как мы могли увидеть, связывали с домашними животными тесные узы. Проявлялось это не только в отношении к бродячим собакам, но также в устройстве сверчковых и петушиных боев, вызывающих страстный азарт у всего населения.

Сверчковые бои — своего рода мини-спорт. Насекомых держат в маленьких клетках из резных бамбуковых планок. Перед началом соревнований в земле делают две круглые ямки, а между ними прорывают туннель. Сверчка помещают в ямку, хозяин пристраивается рядом и начинает дразнить насекомое птичьим пером. В конце концов его удается выманить в туннель, Оттуда, подгоняемый перышком, он добирается до второй ямки и бросается на соперника. Завязывается схватка. Сверчки отчаянно дерутся, сцепляясь лапками, переворачиваясь и стараясь откусить друг у друга конечности. Когда одному из сверчков это удается, его объявляют победителем. Побежденного калеку выбрасывают, а стрекочущего победителя возвращают в клетку набраться сил перед следующей схваткой.

Петушиные бои — дело более серьезное. Это крупное спортивное состязание, вокруг которого бушуют страсти, а ставки достигают умопомрачительных размеров. Нам рассказали об одном балийце, который так безгранично верил в бойцовские качества своего петуха, что поставил на него десять тысяч рупий, заложив для этого дом, имущество — короче, все, что у него было. Ставка, правда, оказалась слишком высока, и никто не стал с ним тягаться.

По обе стороны главной улицы деревни выстроились сделанные из бамбука колоколообразные клетки с молодыми петушками. Хозяева целыми днями просиживали перед клетками, поглаживая своих питомцев и массируя им грудь, вынимали их и подбрасывали в воздух, глядя, как они приземляются, ерошили перья на шее и оценивали их стати. На соревнованиях в расчет принимается каждая деталь — цвет оперения, размер гребня, яркость глаз; в зависимости от этих особенностей владелец выбирает противника, против которого выставит свою птицу.

Однажды утром на рынке чувствовалось особенное оживление. Появились лотки торговцев сатэ и пальмовым вином — излюбленным балийцами напитком ядовито-розового цвета. Готовился большой праздник петушиных боев. Под навесом из соломы устроили трибуну для зрителей, а ринг огородили вбитыми в землю бамбуковыми колышками. Их оплели пальмовыми ветками, и в результате получилась ограда высотой сантиметров тридцать.

На празднество съехались из всех ближних и дальних деревень. Петухов везли за много миль в специальных сумках из цельного пальмового листа; из отверстия сбоку торчали пышные петушиные хвосты. Гомонящая толпа тесным кольцом облепила ринг. На небольшом возвышении уселся скрестив ноги старик судья. Слева от него поставили миску, в которой плавала половинка скорлупы кокосового ореха с просверленной дырочкой. Это приспособление служило часами: каждый раунд длился ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы скорлупа заполнилась водой и опустилась на дно. Под левой рукой судьи висел маленький гонг; удар гонга оповещал о начале и конце раунда.

Из-под навеса вышла группа мужчин, человек десять-двенадцать, со своими птицами. Петухов долго подбрасывали, расправляли им перья и гребни, потом стали составлять пары и договариваться об очередности. Затем ринг очистили, а птиц унесли, чтобы привязать им к ноге на место давно удаленных шпор острозаточенное пятнадцатисантиметровое лезвие. Наконец первая пара была готова к бою. Петухов поднесли друг к другу для «затравки». Их бойцовский характер проявляется в громком клекоте и вздымании перьев на шее. Одновременно публика имеет возможность оценить качества соперников. Зрители, обступившие ринг, начали выкрикивать ставки. Их прервал удар гонга.

Птицы сходятся клюв к клюву и начинают, распушив перья, ходить кругами. Неожиданно они с пронзительным воплем взлетают и сшибаются в воздухе, стараясь вонзить в соперника смертоносную стальную шпору. При каждом прыжке оружие сверкает на солнце. Одна птица не выдерживает и покидает ристалище. Толпа разбегается в разные стороны: петушиный нож — вещь не шуточная, он грозит серьезной раной не только птице, но и человеку. Владелец осторожно хватает своего питомца и возвращает его на ринг. Петухи вновь сходятся в схватке.

Наконец у одной птицы сквозь перья под крылом начинает расплываться черное пятно, и наземь падают капли крови. Птица серьезно ранена. Она снова норовит убежать с ринга, но ее ловят и ставят перед разъяренным противником. Раненая птица всеми силами пытается увильнуть, не ведая, что петушиный бой кончается только смертью одного из гладиаторов. Судья-хронометрист ударяет в гонг и подзывает помощника. Тот ставит на ринг клетку в форме колокола и сажает туда обоих бойцов. Отсюда уже сбежать невозможно, и победитель добивает раненого.

Следующий бой оказался более захватывающим, поскольку обе птицы выказали храбрость. Раунд за раундом они рвали друг у друга бородки и перья на шее, ударяя стальными шпорами до тех пор, пока обе буквально не истекли кровью. Между раундами хозяева старались привести их в чувство, вставляя петушиный клюв себе в рот и вдувая им в легкие воздух, или же макали палец в кровь и давали петуху пробовать ее. Вскоре один из противников, ослабев от потери крови, не сумел избежать смертельного удара и рухнул, конвульсивно дергаясь, на землю. Победитель продолжал клевать поверженного до тех пор, пока владелец не оттащил его.

В тот день лишилось жизни много птиц и немало денег перекочевало из рук в руки. Вечером во многих домах ели курятину с рисом. Боги могли быть вполне довольны.

Балийцы верят, что их остров населен не только людьми, но и целым сонмом духов, добрых и злых. И те и другие требуют внимания. Злым нужно делать подношения, чтобы умерить их злость, а добрым — чтобы те чувствовали себя в довольстве и в трудную минуту пришли на помощь.

Духи обитают повсюду — в ручьях и колодцах, водопадах и озерах, камнях и скалах; иногда они принимают обличье деревьев или животных. Даже человек рискует потерять душу, если в него вселится злой демон.

Многие балийские храмы стоят в излюбленных местах обитания духов — при слиянии рек, на склонах вулканов, перекрестках дорог. Иногда храмы строили для целых колоний диких животных, в которых могли перевоплотиться души предков.

В Сейгере, селении в центре острова, мы обнаружили два храма на опушке небольшого леса, облюбованного обезьянами. Как выяснилось, в лесу обитали две стаи, каждая на своей территории, во главе с самцом-предводителем.

Храмы были мрачны и пусты. Их скрывала густая тень деревьев, стеной стоявших вокруг. Неожиданно из леса донеслись пронзительные крики, и на просеке, ведущей к храму, показалась стая обезьян. Они двигались без всякой опаски: никто не причинял вреда священным животным. Обезьяны запрыгали вокруг, возбужденно галдя. Они по опыту знали, что люди приходят сюда не с пустыми руками. Мы не стали испытывать их терпение и начали бросать им кукурузные зерна.

Старый самец, предводитель стаи, медленно и важно прошествовал к месту раздачи угощения и оскалил зубы, оповещая тем самым, что ему по праву причитается «львиная доля», а узурпатору не поздоровится. Никто и не смел посягать на зерна, попавшие в поле зрения вожака.

Многие самки несли детенышей, прилепившихся к их животу. Некоторые малыши отрывались от матери и пробовали бегать самостоятельно, тоненько попискивая. Мы смотрели на них с жалостью, до того звереныши были худы, но попытки дать им кукурузу пресекались взрослыми, которые действовали со скоростью истребителя-перехватчика. Наконец мне удалось обмануть бдительность папаш и мамаш и сунуть горсть зерен симпатичному малышу. Он тотчас запихнул угощение в рот. Это движение не ускользнуло от бдительных материнских глаз. Она молнией метнулась к чаду и, сунув его голову под мышку, раскрыла ему пасть. Бедное дитя визжало от возмущения, но мать невозмутимо выгребла зерна изо рта ребенка и сунула в собственный. Потом с сознанием выполненного родительского долга отпустила малыша.

Чарльз приступил к съемкам. Его внимание привлек заросший мхом барельеф внутри храма. Поглощенный своим занятием, он оставил открытым кофр, в котором принес кинокамеру. Едва Чарльз отвернулся, как одни молодой удалец подскочил к кожаной коробке, схватил приглянувшийся ему светофильтр и с победным воплем взлетел на соседнее дерево. Там он стал пробовать игрушку на зуб.

Мы долго пытались сманить вора на землю. Зазывное сюсюканье, предложение пищи — ничего не действовало. По счастью, у нас был запасной набор светофильтров..

На юго-восточной оконечности острова, в Кусамбе, мы обнаружили еще один храм, посвященный животным. Святилище стояло перед входом в пещеру, где обитала большая колония летучих мышей. Животных было так много, что их тела образовывали пульсирующий ковер, полностью покрывавший потолок и стены. Некоторые, не сумев найти места внутри, устраивались у входа в пещеру на соломенной крыше святилища.

Я вошел внутрь. От тел летучих мышей в пещере было тепло и влажно. У меня перехватило дыхание. На полу беспомощно бился новорожденный мышонок. У стены, уютно свернувшись, лежал удав. Когда, прижав платок к носу, я сделал шаг вперед, сбоку шевельнулась какая-то тень. Я инстинктивно отшатнулся. Это оказалась собака.

Каждую ночь летучие мыши отправлялись собирать с окрестностей дань в виде насекомых. Их помет служил пищей для тараканов, а мертвые тела «утилизировал» удав. Собака, как и полагалось цивилизованной особи, урывала куски то здесь, то там. В целом пещера представляла собой уникальный пример взаимозависимости не связанных между собой групп животных…

Один из интересных представителей балийской фауны жил, как оказалось, у самых наших дверей, на толстом, шишковатом дереве. Однажды утром я заметил, как в листве промелькнуло что-то темное. Кто это был, я не успел разглядеть. Потом тень мелькала еще несколько раз, и я решил понаблюдать за деревом, тем паче что это не требовало никаких усилий. Я просто сел на пороге, прислонившись к косяку, и стал следить.

Прошло не более получаса, как тень пронеслась по воздуху и опустилась на нижнюю ветку дерева. Я отчетливо увидел маленькую ящерицу, сантиметров пятнадцати в длину. Окраска делала ее почти незаметной на ветке, на которой она сидела. Словно желая покрасоваться передо мной, ящерица подогнула тонкие передние лапки и раздула длинный остроконечный подгрудник, раза в два больше головы. Я сразу узнал летучего дракона.

Эта ящерица обладает интересной особенностью. На выступающих концах нижних ребер висит кожный лоскут в черно-голубых пятнах. Распуская лоскут наподобие паруса, ящерица может планировать с верхних ветвей на нижние. В этот момент, кстати, ее и можно заметить. Когда же она сидит на ветке, она делается невидимой — природная маскировка действует безотказно.

Теперь мы наблюдали за соседом каждое утро во время завтрака под деревом. Ящерица (это был самец) делила ветку с тремя особами противоположного пола; они отличались от супруга более скромными размерами подгрудника.

Нижняя могучая ветка служила столбовой дорогой и муравьям; они тянулись нескончаемой колонной с земли куда-то вверх. Ящерицы устраивались поудобнее и, молниеносно выбрасывая длинный язык, слизывали с «конвейера» жертву поаппетитней. Подобный поток бесперебойно поступавшей пищи был немалым преимуществом данной территории, и самец яростно защищал ее от чужаков. В большинстве случаев дело не доходило до драки: владелец грозно раздувал подгрудник и нервно переступал лапами. Этого было достаточно, чтобы пришелец ретировался восвояси. Но однажды мы стали свидетелями такой сцены.

Откуда-то с верхушки дерева на вожделенную ветку спланировал довольно крупный летучий дракон. Приземлившись возле колонны муравьев, он начал торопливо заглатывать их. Законный владелец ветки в это время неспешно завтракал поодаль, метрах в трех. Сначала он не заметил нарушителя границы. Неожиданно, повернувшись, он обнаружил его. Хозяин раздул подгрудник, зашипел и стал в гневе перебирать лапками. Демарш не возымел действия. Более того, чужеземец раздул в ответ свой подгрудник.

— Знай наших! — одобрительно заметил Чарльз, которому всегда претил крайний индивидуализм.

Законный владелец забегал туда-сюда, постепенно приближаясь к пришельцу. Наконец самцы столкнулись нос к носу. Захлопали прозрачные на солнце «крылья». Чужак не выдержал натиска хозяина, у него сдали нервы. Спрыгнув с ветки, он спланировал на ствол, а оттуда пополз вверх, к своей вотчине, увы, не столь богатой пищевыми ресурсами.

Несколько дней подряд мы снимали этих маленьких созданий. Чарльз терпеливо ждал, приникнув к камере, а я устраивался рядом с большим зеркалом; завидев наших героев, я направлял на них солнечный зайчик, и трудно было сказать, кто получал больше удовольствия — мы или летучие драконы.

Последнюю ночь на Бали нам предстояло провести в Денпасаре, откуда мы должны были двинуться на запад, к переправе, чтобы перебраться на пароме обратно на Яву. Нам отвели комнаты в маленьком лосмене (гостинице) в тихой части города. Разложив багаж, мы отправились наносить прощальные визиты официальным лицам, оказавшим нам помощь.

Вернулись почти в полночь. Владелец гостиницы ждал нас, нервно ломая руки. Оказалось, из деревни приезжал водитель грузовика и просил передать нам что-то важное и срочное. К сожалению, это все, что нам удалось понять, подробности ускользали из-за полного незнания языка.

Хозяин был в отчаянии. Его брови вздымались и опускались, выражая страдание, он громко и страстно повторял: «клесих, клесих, клесих». Мы не имели ни малейшего представления, что бы это могло значить, но он так упорно твердил волшебное слово, что мы решили вернуться в деревню. Поленись мы проехать ночью тридцать миль, пришлось бы покинуть Бали, так и не узнав, что же такое «клесих» и почему дело не терпело отлагательств.

Около часа ночи мы добрались до места. Разбудив нескольких жителей, мы в конце концов выяснили, кто отправил гонца. Переполох поднял Алит, младший сын хозяина, у которого мы жили. К счастью, он немного говорил по-английски.

— В соседней деревне нашли клесиха, — сказал мальчик, сильно волнуясь.

Я спросил, что значит «клесих». Алит постарался объяснить, как мог. Речь шла о каком-то животном, но из описания нельзя было уловить, о каком именно. Оставалось единственное: пойти и посмотреть самим. Алит принес факел из пальмовых ветвей и, высоко подняв его над головой, повел нас в ночь через поля.

Прошагав около часа, мы увидели впереди смутные очертания поселка.

— Только, пожалуйста, осторожней, — сказал Алит. — В этой деревне полно разбойников, очень жестокие люди.

В деревне нас встретил хор завывающих от сторожевого рвения псов. После предупреждения Алита я не удивился бы, если бы «очень жестокие люди» выскочили на улицу с ножами, но все почему-то мирно спали. Очевидно, услышав лай, жители решили, что собаки отгоняют очередную стаю злых духов.

Алит повел нас по пустынным улицам к маленькому дому в центре селения и громко постучал в дверь. После некоторой паузы оттуда появился, сонно тараща глаза, человек с косматой шевелюрой. Алит объяснил, что мы пришли взглянуть на клесиха. Хозяин не мог в это поверить; понадобились долгие уговоры, прежде чем он впустил нас в дом. Он вытащил из-под кровати большой деревянный ящик, туго перевязанный шпагатом, развязал его и открыл крышку. Оттуда резко пахнуло чем-то кислым. Хозяин извлек из ящика свернувшееся в клубок существо размером с футбольный мяч, покрытое коричневыми треугольными чешуйками.

Клесих оказался панголином[7]. Хозяин осторожно опустил его на пол, где ящер остался лежать, тихонько раздувая бока.

Несколько минут мы молчали. Постепенно шар начал раскручиваться. Первым показался длинный цепкий хвост. Затем размотался острый влажный нос, а вслед за ним показалась любопытная мордочка. Зверек близоруко оглянулся, моргая угольно-черными глазками, и задышал сильнее. Никто не пошевелился. Осмелев, панголин развернулся во всю длину, встал на ноги и засеменил по комнате. Он удивительно напоминал миниатюрного динозавра. Дойдя до стены, он принялся сильными ударами когтистых передних лап рыть дырку в углу.

— Адух, — крикнул владелец зверя, подскочив к нему и ловко ухватив за хвост. Ящер, словно «тещин язык», снова свернулся в клубок, и его водворили обратно в ящик.

— Сто рупий, — сказал хозяин.

Я отрицательно мотнул головой. Для некоторых видов муравьедов заменителями обычной диеты могут стать рубленое мясо, сгущенное молоко и сырые яйца, но панголины питаются только муравьями, да еще не всякими. Не было никаких шансов довезти его до Лондона.

— Что он сделает с клесихом, если мы его не купим? — спросил я Алита.

В ответ мальчик ухмыльнулся и причмокнул губами:

— Съест его. Очень вкусно!

Я взглянул на ящик. Зверек высунулся наружу, положив на край передние лапы и мордочку; он облизывал дерево длинным липким языком в надежде найти муравьев.

— Двадцать рупий, — твердо сказал я, рассчитывая оправдать свою расточительность возможностью сфотографировать зверя, прежде чем отпустить его на свободу. Хозяин захлопнул крышку ящика и с готовностью вручил его мне.

Алит зажег новый факел из пальмовой ветки и, держа его высоко над головой, повел нас обратно через деревню и рисовые поля. Я осторожно шагал за ним, прижав к себе ящик. Светила желтая круглая луна. Темно-фиолетовые пальмы мягко раскачивались на фоне черного, бархатного неба, усыпанного звездами. Мы молча шли по узкой скользкой тропинке между высокими рисовыми стеблями. Танцующие жуки-светляки чуть озаряли путь таинственным зеленым светом. Сбоку угадывался причудливый силуэт храмовых ворот, в теплом воздухе нежно пахло красным жасмином. Сквозь стрекотание сверчков и журчание воды в оросительных каналах слабо доносились далекие звуки гамелана: где-то был в разгаре ночной праздник.

Мы знали, что это наша последняя ночь на Бали, и от этого стало особенно грустно.

Глава 5

Вулканы и другие приключения

В Сурабае нас ожидал Даан с кипой писем из Лондона, внушительным запасом прохладительных напитков и отличными известиями. Во-первых, ему удалось забронировать места на грузовом судне, отплывающем в Самаринду, городок на восточном побережье Калимантана, а во-вторых, он освободился от дел на две недели и был готов провести их с нами в качестве переводчика. Судно отправлялось через пять дней, но мы ничуть не расстроились; честно говоря, мы с Чарльзом даже обрадовались этой задержке. После многонедельного путешествия отдых был как нельзя кстати. Мы упаковали отснятую пленку в герметически закрывающиеся коробки, разложили по местам аппаратуру и отправились с Дааном и Пегги в их бунгало в горах, неподалеку от Сурабаи.

Прокаленные солнцем равнины вокруг города возделаны до последнего клочка. Мы ехали аллеями тамариндовых деревьев, мимо орошаемых рисовых полей и высокого, раскачивающегося под ветром сахарного тростника. Дорога круто забирала вверх, воздух становился прохладней и чище. Склоны были покрыты плантациями капоковых деревьев[8], сгибающихся под тяжестью стручков, из которых торчали белые пушистые волокна. Третес — деревня, где мы должны были остановиться, — раскинулась на высоте шестисот метров над уровнем моря на склонах одного из красивейших пирамидальных вулканов — Валиранга.

Ява — это часть огромной цепи вулканов, протянувшейся от Суматры на юго-восток через Яву, Вали и Флорес, а затем сворачивающей на север к Филиппинам. Именно здесь произошли в исторические времена самые сильные извержения, принесшие неисчислимые беды. В 1883 году взорвался лежащий между Явой и Суматрой маленький вулканический остров Кракатау[9]. Взрыв был такой титанической силы, что в воздух взметнулось около шести с половиной кубических километров скальных пород, покрыв море на огромном пространстве пемзой и подняв невиданную волну, обрушившуюся на побережья соседних островов и унесшую тридцать шесть тысяч жизней. Грохот колоссального взрыва был слышен далеко вокруг, он донесся даже до Австралии.

На одной только Яве насчитывается сто двадцать пять вулканов, из которых девятнадцать — действующие; обычно они просто дымят, но иногда вдруг начинают с чудовищной силой выбрасывать лаву, как в 1931 году, когда в результате извержения вулкана Мерапи погибло тысяча триста человек. Трудно переоценить влияние вулканов на природу острова и его жителей. Величественные вершины зловеще поднимаются над всей Явой; лава и пепел, столетиями наслаиваясь на острове, сделали его почву одной из самых плодородных в мире, а невероятный страх, охватывающий население в периоды вулканической активности, породил глубоко укоренившиеся в сознании островитян мифы о вулканах как обители всемогущих богов.

Валиранг считается уснувшим вулканом, однако из нашего бунгало в Третесе можно было видеть тоненькие струйки дыма, поднимающиеся из вершины на высоте около двух с половиной тысяч метров. Прохладный, бодрящий воздух быстро снял усталость, усугубленную сурабайской жарой, и я решил забраться наверх, чтобы заглянуть в кратер вулкана.

Чарльз на разделял моего энтузиазма, даже после того как я выяснил, что большую часть пути можно проехать верхом. Пришлось ехать одному. Я договорился, чтобы на следующее утро к дому привели лошадь.

Еще до зари к бунгало явился необыкновенно веселый старик в сопровождении лошади. Скакун оказался маленькой костлявой клячей с понурой головой и печальными глазами. Владелец энергично похлопывал ее по бокам и широко улыбался, демонстрируя остатки почерневших от бетеля зубов. Он явно давал понять, что его лошадь — самое сильное и надежное средство передвижения из всех имеющихся в Третесе и мне не придется сожалеть ни об одной рупии из той умопомрачительной суммы, за которую он дал мне ее напрокат.

Я взобрался на круп, испытывая стыд оттого, что эксплуатирую столь несчастное создание. Горец с силой подтолкнул ее, и я черепашьим шагом двинулся по деревне, почти касаясь стременами земли.

Вскоре дорога стала круче. Лошадь мрачно поглядела на уходящую в гору тропу, тяжело задышала, как в запале, и встала. Ее хозяин понимающе улыбнулся и свирепо дернул за повод. Коняга не двинулась с места. Бурное урчание подо мной свидетельствовало о застарелом несварении желудка у бедной клячи, и я из жалости слез. Она тут же шустро зарысила вверх, помахивая хвостом.

Пройдя с полмили, мы добрались до ровной площадки, и проводник счел, что арендатору настало время вновь сесть в седло. Поначалу все шло гладко, но через десять минут животное замедлило шаг, а потом и вовсе остановилось. Старик опять натянул поводья, причем с такой силой, что они лопнули. Теперь лошадь сделалась в буквальном смысле неуправляемой, и я счел за благо слезть. Перенося ногу, я оперся о стремя, в результате чего оборвалась подпруга.

По мере того как с лошади спадали одна за другой детали амуниции, она становилась все более понурой, и я не мог заставлять ее и далее играть непосильную роль транспортного средства. Мы побрели пешком. Подъем проходил медленно: каждые полчаса приходилось останавливаться и ждать, пока подтянутся мой дорогостоящий скакун со своим владельцем.

Мы шли через причудливый, волшебный лес, полный орхидей и древовидных циатей, чьи голые изящные стволы венчались похожими на гигантские папоротники гребнями. Немного выше мы попали в казуариновую рощу, отдаленно напоминавшую сосновую; деревья росли широко, свободно, на значительном расстоянии друг от друга, длинные иголки свисали с веток, обросших пучками бородатого мха. Через пять часов пути показался маленький лагерь — четыре низенькие хижины под соломенной кровлей. Возле саманных стен стояли большие корзины, до краев наполненные ярко-желтой серой. Из хижин вышли несколько мужчин и стали настороженно разглядывать меня. Все были невысокого роста, смуглые, босые, одеты в рваные рубахи и саронги; их головы украшали разнообразные уборы — от сплющенных фетровых шляп и заштопанных пичи до традиционных тюрбанов.

Я уселся прямо на обочине и принялся жевать бутерброды. Через несколько минут появился запыхавшийся старик. Он объяснил, что до кратера примерно час хода, но подъем так крут, что лошади его не одолеть, а посему он останется здесь чинить сбрую. Заодно и скотина придет в себя.

Пока я подкреплялся, сборщики серы о чем-то шептались со стариком, бросая на меня подозрительные взгляды. Потом шестеро из них взяли пустые корзины и стали подниматься по узкой тропе, петлявшей между казуариновыми деревьями. Я пристроился за ними, хотя меня никто не приглашал. Лес кончился, далее надо было ковылять по грубым комьям застывшей лавы, кое-где поросшим чахлым кустарником. На высоте около трех тысяч метров воздух сделался кристально прозрачным, стало очень холодно. Нас то и дело окутывал легкий туман, и вершина исчезала из виду. Шли молча, моего присутствия как будто никто не замечал. Через полчаса в голове колонны кто-то запел высоким фальцетом. Мелодия была грустной, а слова, насколько я уловил, складывались на ходу и отражали происходящие события.

— Оранг ини, — распевал идущий впереди, — ада инггерис, тидак оранг беланда.

Последние слова я понял: «Этот человек — англичанин, он не голландец». Поскольку моя персона фигурировала в песне, я решил внести свою лепту в импровизацию. Мне понадобилось какое-то время, чтобы наскрести несколько слов из своего скудного лексикона и придать им видимость смысла. Как только запевала смолк, я смело затянул свой речитатив.

— Утром, — пел я, старательно имитируя мелодию, — я ем рис, вечером ем рис и завтра тоже, увы, буду есть рис.

Это был не шедевр, мое произведение не блистало юмором и не очень соответствовало теме, зато эффект оказался потрясающим. Группа остановилась, мужчины рухнули на лавовые глыбы и зашлись от хохота. Когда они успокоились, я вытащил сигареты, и мы дружно закурили. Была даже сделана попытка пообщаться, но, боюсь, они не много поняли из того, что я им сообщил; в свою очередь, я весьма смутно догадывался, о чем идет речь. Тем не менее лед растаял, и мы выступили в путь уже единой группой.

Наконец добрались до вершины. Главный кратер представлял собой огромное жерло; его усеянное камнями дно на глубине пятидесяти метров казалось совершенно безжизненным. Не знаю, почему Валиранг считался потухшим вулканом: чуть в стороне от кратера поднимался, клубясь, столб белого дыма. Мы подобрались поближе и заглянули туда. Дым вырывался не из одного жерла, а из сотен маленьких колодцев; каждое с шумом и свистом выбрасывало в воздух тонкую струйку, но в целом создавалось впечатление, что огромный склон охвачен пожаром. Воздух был наполнен едкими парами серы, царапавшими горло при каждом вдохе; нога уходила в толстый слой желтой серной пыли.

Сквозь стену дыма в отдалении маячили крошечные фигурки людей, работавших в самом пекле. Они заваливали большими камнями основные фумаролы[10], чтобы газы не улетучивались в атмосферу, а шли по расходящимся каналам, охлаждаясь по дороге и выделяя в осадок серу. Часть каналов была уже забита комьями серы, и люди разбивали их ломами. Другие соскребали серу прямо со стенок свистящих жерл, где она конденсировалась в виде сталактитов — рубиновокрасных от жары в середине и ядовито-желтых по краям.

Мои попутчики, перекликаясь сквозь неумолчный рев вулкана, исчезли в клубах дыма. Им предстояло нагрузить корзины. Похоже, удушающие пары не оказывали на них никакого действия: они появились, весело улыбаясь, с корзинами, доверху наполненными серой, и сразу же, даже не передохнув, заспешили по склону в свой лагерь. Я двинулся следом, с нетерпением предвкушая возможность глотнуть свежего воздуха.

Небо было безоблачным, а воздух таким прозрачным, что впереди отчетливо вырисовывались зеленые долины, лежащие в трех километрах ниже, и Яванское море на горизонте. На востоке поднималась еще одна горная цепь, над которой, как мне показалось вначале, клубилось облако. На самом деле это был султан вулканического дыма, более густого, чем над Валирангом. Я показал на него пальцем и спросил, как называется этот вулкан. Собеседник прикрыл глаза рукой.

— Бромо, — ответил он.

Далекое облако разжигало любопытство, и, когда вечером Даан рассказал нам, что знаменитый Бромо считается самым красивым из яванских вулканов, мы с Чарльзом твердо решили посетить его.

На следующий день мы двинулись из Третеса на восток вдоль побережья. С дороги Бромо выглядел скучной, бесформенной горой — он спрятался среди обломков более крупного вулкана. Несколько тысяч лет назад этот гигант взорвался подобно Кракатау, и большая часть его конуса взлетела на воздух. Сохранилось лишь основание в виде кольца вокруг гигантской чаши около пяти миль в поперечнике. Однако фантастическое извержение исчерпало не всю энергию могучего вулкана, и вскоре внутри кальдеры[11] открылись новые колодцы; вылетающий из них пепел нагромоздил новые конусы. Ни один из них, правда, не поднялся над стенами кальдеры и, за исключением Бромо, не является сейчас действующим вулканом. Поэтому, приближаясь к горному массиву, видишь не главный кратер, а неровные контуры окружающих его утесов.

Мы поднимались на джипе по каменистой дороге к маленькой деревушке на склоне кальдеры. Опускался вечер. Горы впереди были скрыты облаком. Владелец гостиницы, где мы решили заночевать, сказал, что вулкан виден только ранним утром. На следующий день мы поднялись в половине четвертого. Было темно и холодно. Кучка деревенских жителей сидела, поеживаясь в своих саронгах, возле лошадей. Как и сборщики серы, здешние горцы приземисты, темнокожи и совсем не походят на стройных жителей равнин. Один из них, старик с роскошными усами, согласился дать нам двух лошадей и проводить до кратера.

После неудачного опыта на Валиранге я с радостью констатировал, что лошади здесь могут быть бойкими и сильными. Босоногий проводник шел за нами, подгоняя лошадей ударами хлыста. Я пытался остановить его: моя лошадь и без того трусила достаточно быстро. Впрочем, волновался я напрасно: скотина добродушно игнорировала такое обращение. Правда, когда бежавший рядом старик кричал «ну!» прямо ей в ухо, она неожиданно пускалась в галоп.

Мы добрались до заросшего травой края кальдеры, когда уже полностью рассвело. Внизу расстилался пустынный, напоминавший лунный ландшафт. Плоское дно чаши частично закрывала дымная завеса. В центре кальдеры, примерно в миле от нас, поднимался пик Баток — совершенно симметричная пирамида с крутыми серыми склонами, изрезанными расселинами и оврагами. Бромо располагался слева от него и выглядел невысокой горкой, не такой островерхой, как Баток, но производившей куда более сильное впечатление: из его округлой вершины вырывался огромный столб дыма. За ним проглядывала еле различимая в утреннем свете зазубренная противоположная стена кальдеры. Мы простояли несколько минут, завороженные величественным зрелищем. В громоподобном реве Бромо тонули все остальные звуки.

Лошади, понукаемые горцем, спустились по обрывистой песчаной тропе на дно кальдеры. Поднимавшееся солнце окрасило клубящееся облако над Бромо чуть розоватым цветом. Воздух прогревался, рассеивая дымку и открывая широкую, идеально ровную поверхность у подножий Бромо и Батока. «Песчаное море» — так образно, но не совсем точно назвали ее голландцы. На самом деле она состоит из вулканической пыли, вылетающей из жерл и разносимой дождем и ветром по дну кальдеры. Постепенно пыль ровным слоем заполняет гигантскую чашу. В отличие от гавайских вулканов вокруг Бромо не видно застывших потоков лавы. Объясняется это тем, что для яванских вулканов характерна очень густая, вязкая лава, застывающая при относительно низкой температуре. Именно эта особенность делает здешние извержения столь катастрофическими: когда расплавленная лава из глубины земной коры поднимается к горловине вулкана, она слегка охлаждается и в результате твердеет, запирая жерло. Давление в забитой пробкой горловине все возрастает, и в конце концов гора взрывается.

Лошади прошли рысью по голой равнине до подножия Бромо. Мы спешились и начали взбираться по крутым, скользким склонам к кратеру. Остановившись на краю, мы заглянули в адский котел. Огромные клубы дыма вырывались из зияющей в ста метрах ниже дыры с такой силой, что земля дрожала под ногами. Они с ревом и свистом устремлялись вертикально вверх; дойдя до края, серый столб извивался и менял направление в зависимости от ветра, разбрасывая горячую серую пыль, оставлявшую лиловато-синие шрамы на внутренней стороне кратера.

Мы отважились спуститься на пятнадцать метров по склону, покрытому мельчайшей пылью; она то и дело ссыпалась из-под ног, когда мы пытались найти точку опоры. Грохот вулкана оглушал, мощь клокотавших подземных сил заставляла сердце сжиматься от страха. Оглянувшись, я увидел старика, жестами призывавшего нас вернуться. Многие ямы превратились в невидимые «карманы», наполненные тяжелыми ядовитыми газами. Если по неосторожности попасть туда, можно остаться там навсегда.

Местные жители на протяжении многих веков приносят дары вулкану Бромо; считается, что, если его не умилостивить, он взорвется и испепелит окрестные деревни. Поговаривают, что в давние времена ему приносили в жертву людей. Сейчас в адский котел бросают монеты, кур и рулоны тканей.

Подобная церемония состоялась спустя несколько недель после нашего посещения. Кратер облепили толпы людей, бросавших дары. Кое-кто из менее суеверных смельчаков лез внутрь вулкана и доставал подношения из его утробы. Один смельчак пополз за каким-то ценным даром, потерял опору и покатился вниз по крутому склону. Собравшиеся наблюдали за ним сверху. Ни один из толпы не шелохнулся, никто не попытался спасти его. Тело несчастного осталось лежать, словно сломанная кукла, в глубине кратера…

Суеверия, предписывающие ублажать дух, грозящий смертью всему населению, очень живучи; не исключено, что вера в необходимость человеческих жертвоприношений не угасла полностью в сознании деревенских жителей.

На следующий день мы вернулись в Сурабаю. В гараже у Даана не оказалось места, и мы оставили свой джип на гаревой дорожке прямо под окном. Можно было не опасаться, что его угонят, поскольку основные части мотора были предусмотрительно вытащены.

Утром мы сели в машину, намереваясь отправиться в город. Мотор завелся мгновенно. Чарльз включил передачу, но задние колеса стояли как вкопанные. К нашему ужасу, оказалось, что ночью воры отвинтили полуоси и вытащили их из втулок; немудрено, что колеса не хотели вертеться. Мы были в отчаянии, но Даан не особенно удивился.

— Бог ты мой, — сказал он, — раньше воровали «дворники», но сейчас владельцы ставят их только во время дождя, так что этот вид краж потерял популярность. Теперь, видно, в моде умыкание полуосей, или на воровской рынок поступил заказ на этот товар. Завтра утром я пошлю туда садовника. Думаю, он их найдет. У нас считается хорошим тоном дать владельцу возможность выкупить свою вещь.

На следующее утро полуоси действительно появились. Это обошлось нам в несколько сотен рупий.

Наконец пришел день отъезда на Калимантан. После истории с полуосями мы стали с беспокойством думать о судьбе аппаратуры: как-никак у нас было двадцать ящиков и в некоторых лежали очень дорогие камеры. Перенос багажа из машины в таможенный ангар, оттуда на пристань, а потом в каюту судна представлялся слишком трудоемкой и опасной операцией. Даан утверждал, что оставить любой предмет без присмотра — это все равно что его потерять. В итоге было решено: он остается при вещах на таможне выяснять отношения с чиновниками, я направляюсь прямо на судно, ищу каюту и стерегу багаж, когда он туда прибудет, а Чарльз неотлучно находится возле носильщика. План выглядел вполне надежным и не оставлял прорех для злоумышленников.

Поначалу все шло гладко. Мы протиснулись сквозь толчею к таможенному ангару и взгромоздили вещи на стойку. Даан начал переговоры, а я, размахивая билетом и паспортом, пробился ка пристань. Там я нашел наше судно — большой грузовой пароход, стоявший у дальнего причала, в суматохе не заметив, что на пирсе висит объявление о задержке отплытия: судно отправлялось тремя часами позже.

Трапы не были спущены, не видно было ни пассажиров, ни командного состава. На борт можно было попасть только по узкой доске, переброшенной на нижнюю палубу. По ней сновали носильщики и матросы. Я стоял в раздумье, не зная, что делать, и уже почти решил вернуться, чтобы задержать операцию, как вдруг увидел громыхавшую по пирсу тележку с нашим багажом. Не окажись я на месте, весь тщательно обдуманный план мог бы рухнуть. Я пристроился к веренице носильщиков и пошел следом за ними по доске.

Внутри корабля было темно и невыносимо жарко, полуголые носильщики плотно обступили меня, так что я с трудом шевелил руками. В этот момент я вспомнил, что в нагрудном кармане у меня лежат все деньги, авторучка, паспорт и билет. Я схватился за карман, но вместо него нащупал чью-то руку, сжимавшую мой бумажник. Владелец руки свирепо взглянул на меня, взоры его коллег тоже не пылали дружелюбием. Я счел, что в такой ситуации мягкий упрек будет уместней гневной тирады. Но единственное слово, пришедшее мне на память, было «тидак» (нет).

В ответ незадачливый карманник засмеялся, а я, стараясь по мере сил сохранить достоинство, двинулся по железной лестнице на верхнюю палубу. Сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди.

Чарльз стоял на пирсе, охраняя багаж на тележке.

— Не вздумай идти через нижнюю палубу! — закричал я ему.

— Ничего не слышу! — проорал в ответ Чарльз. Его голос потонул в скрежете кранов и воплях толпы.

— Ко мне только что залезли в карман! — надрывался я.

— Куда мне везти багаж?

Я оставил попытки поведать о случившемся и отчаянно замахал руками, показывая, что багаж надо поднимать сюда, на палубу. Наконец он понял. Найдя веревку, я сбросил ее вниз и стал подтягивать на палубу ящики и коробки. Когда последний ящик перемахнул через леер, Чарльз исчез. Две минуты спустя он появился на верхней палубе, сердито отдуваясь.

— Ты не поверишь, — выпалил он, — но ко мне только что залезли в карман!

Прошел еще час, прежде чем мы собрали все наше добро в каюте. Приключение на пристани послужило хорошим уроком. Отныне мы шли сквозь толпу, одной рукой цепко держа бумажник, а второй готовясь отразить нападение. Привычка настолько укоренилась, что когда самолет в конце концов перенес нас с восточного базара в лондонскую толчею, то зазевавшийся прохожий, ненароком толкнувший меня на Пикадилли, едва не получил в ответ удар в челюсть.

Глава 6

На Калимантане

Четыре дня наш пароход прилежно бороздил спокойные голубые воды Яванского моря, направляясь на север, к городу Самаринда, что лежит на восточном побережье Калимантана, в устье одной из крупнейших рек острова — Махакам. Мы рассчитывали подняться вверх по ней до района, где живут даяки, и поискать там животных. Нам рекомендовали обратиться за помощью к двум людям: один из них — Ло Бенглонг, купец-китаец в Самаринде, к которому у нас было письмо от Даана, а второй — Сабран, охотник и собиратель животных, живущий в нескольких милях от устья Махакам.

На пятый день плавания мы прибыли в Самаринду. Ло Бенглонг ждал на пристани. Целый день он возил нас по городу, знакомя с чиновниками, от которых зависели дальнейшие планы экспедиции.

Ло Бенглонг нанял для нас моторный катер под названием «Крувинг». Он покачивался на грязной воде у пирса. Катер имел в длину двенадцать метров; он был оборудован рулевой рубкой и носовой каютой с крышей из дырявой холстины. Экипаж состоял из пяти человек во главе со старым капитаном с изможденным лицом, которого нам представили как Па.

Па сообщил нам без особого энтузиазма, что, если все будет благополучно, он сможет отплыть на следующий день. Мы бросились закупать все необходимое на месяц. Вечером мы вернулись с рынка, нагруженные кастрюлями и сковородками, мешками с рисом, пачками перца, кристаллическим пальмовым сахаром, аккуратно обернутым в банановые листья, и пакетом маленьких сушеных осьминогов. Идея приобретения последних принадлежала Чарльзу, свято верившему, что это блюдо разнообразит наше меню, состоявшее преимущественно из риса. Мы купили также шестьдесят плиток грубой соли и несколько фунтов красно-голубых бус, предназначенных для даяков в качестве обменной валюты.

Первая ночевка на Калимантане состоялась в Тенггаронге, небольшом селении, растянувшемся на милю слева по борту. Я надеялся, что мы будем идти и ночью, хотелось поскорее добраться до даяков, но Па наотрез отказался, резонно опасаясь натолкнуться во тьме на плавающие в немалом количестве бревна или врезаться в какое-нибудь судно; в здешних местах каботажные посудины редко оборудованы навигационными огнями.

У причала собралась любопытствующая толпа. Даан сошел на берег побеседовать со знающими людьми. Именно в этой деревне, по нашим данным, должен был жить охотник Сабран, но о нем почему-то никто не слышал. Толпа продолжала стоять, наблюдая за нашей трапезой, однако вскоре сгустившиеся сумерки отделили актеров от зрителей, и те разошлись по домам.

В каюте вполне хватало места для троих, но все койки были завалены багажом, и я решил провести ночь на воздухе, поставив складную койку прямо на причале. Лицо обвевала прохлада, особенно приятная после дневного зноя, и я быстро заснул. Но спать пришлось недолго. Я проснулся от шума и увидел в метре от себя огромную усатую крысу, грызущую пальмовый орех. За ней призрачными тенями в лунном свете маячило еще несколько. Крысы рылись в мусоре на причале. Одна обвила своим длинным облезлым хвостом швартовую тумбу, к которой был принайтован конец нашего катера. Я с тревогой подумал, как бы она не перегрызла его. А вдруг мы оставили на палубе «Крувинга» что-нибудь съестное? Тогда они полезут на судно.

Я долго наблюдал за их возней и потасовками. Разгонять крыс было бессмысленно, я только всех перебужу. Кроме того, сама мысль о том, что надо ступить голой ногой на доски причала, рискуя попасть на крысу, наполняла меня отвращением; лежа внутри москитной сетки, я вопреки всякой логике чувствовал себя в безопасности.

Наконец мне удалось заснуть, но тут же меня снова разбудили — на сей раз словами «туан, туан», звучавшими прямо над ухом. Возле раскладушки стоял молодой мужчина с велосипедом. Я посмотрел на часы: было без чего-то пять.

— Сабран, — сказал человек, тыча себя в грудь.

Я спустил ноги, завернулся в саронг и постарался изобразить приветливость. Не знаю, насколько мне это удалось. Хриплыми криками я разбудил Даана, и тот высунул из каюты взъерошенную голову. Молодой человек объяснил, что вчера вечером ему сообщили о том, что на пристани его ожидают незнакомцы. Боясь пропустить нас, он отправился из дома на велосипеде и мчался несколько миль, чтобы поспеть на берег до нашего отъезда.

Пыл и старание, как мы убедились позже, были отличительными особенностями Сабрана. Душа его жаждала приключений, и, когда ему исполнилось двадцать, он, собрав за несколько лет деньги на билет, поплыл в Сурабаю, чтобы увидеть большой город, о котором столько слышал в Самаринде. Там он нашел хорошо оплачиваемую работу, но нищета и убожество Сурабаи привели его в такой ужас, что он решил вернуться в родные места, где денег меньше, но живется лучше. Теперь он живет в Тенггаронге, имея на иждивении двух сестер и мать, и зарабатывает на жизнь отловом животных. Мы понимали, насколько ценной может оказаться его помощь, и предложили Сабрану поехать с нами. Он сразу согласился, но предупредил, что должен съездить за вещами.

Когда мы заканчивали завтрак, Сабран уже вернулся; все его пожитки уместились в маленьком фибровом чемоданчике. Не говоря ни слова, он прошел на корму и начал деловито мыть грязную посуду. Мы переглянулись: появление Сабрана было явно на пользу экспедиции.

После завтрака мы перешли к делам. Я рисовал интересующих нас животных, а Сабран произносил их местные названия и говорил, где их нужно искать. Нам особенно хотелось увидеть носача — забавное создание, обитающее только в прибрежных болотах Калимантана. Нарисовать его не представляло особого труда, поскольку он — единственный член обезьяньего семейства, обладающий огромным висячим носом[12]. Сабран сразу узнал животное по моему убогому наброску и вызвался отвезти нас к месту в нескольких милях вверх по реке, где водятся носачи.

К вечеру мы добрались туда. Па заглушил мотор, и течение стало мягко толкать нас к берегу, заросшему высокими деревьями. Сабран сидел на носу, прикрывая ладонями глаза от солнца. Наконец он с восторгом указал на берег: метрах в ста впереди, среди густой зелени, у кромки воды, сидели обезьяны, беззаботно срывая листья и цветы и запихивая их в рот. В стае было не меньше двух десятков особей. Обезьяны высокомерно смотрели на нас, не выказывая ни малейших признаков страха. Большинство составляли юнцы и самки одинаково рыжей окраски. Они выглядели до нелепости комично: длинные носы были задраны вверх, как у клоунов в цирке. Старый самец, глава стаи, выглядел еще более уморительно. Он сидел высоко на развилке дерева, свесив хвост наподобие шнурка для домашнего колокольчика. Его рыжий волосяной покров заканчивался на талии, переходя к хвосту в белый, а лапы были грязно-серого цвета. Издали казалось, будто на нем красный свитер и белые шорты. По сильнее всего поражал, конечно, его громадный нос, торчавший на лице словно рыжий расплющенный банан. При такой длине он не мог не мешать при еде; обладателю столь впечатляющего носа приходилось обходить это препятствие, заводя лапу под него, чтобы подносить пищу ко рту.

Мы подплывали все ближе и ближе. Наконец обезьяны встревожились и, с поразительным для таких крупных созданий проворством запрыгав по деревьям, исчезли среди листвы.

Эти необычные обезьяны — убежденные вегетарианцы. Мало кто из них смог выжить вне тропиков, потому что нигде нет замены тем листьям, которыми они питаются. Вот почему мы не пытались поймать их, а просто ходили на катере несколько дней вверх и вниз по реке, снимая их на пленку.

Каждый день утром и вечером они являлись на берег за едой, а днем, в жаркие часы, отсыпались в тени леса. Чтобы не терять это время, мы занимались поисками других животных. В частности, нас интересовали крокодилы-людоеды; в Самаринде уверяли, что река буквально кишит этими милыми созданиями. К вящему нашему разочарованию, нам не встретился ни один. Зато мы видели множество красивых птиц, среди которых чаще всего встречались птицы-носороги. Эти пернатые отличаются оригинальным способом размножения, не встречающимся в птичьем царстве. Они устраивают гнезда в дуплах деревьев, и, когда самка начинает высиживать яйца, самец заточает ее в дупле, замуровывая вход в гнездо комочками грязи, оставляя только крошечное окошко, через которое просовывает подруге пищу. Самка содержит свою келью в идеальном порядке, выбрасывая помет, и остается в гнезде до тех пор, пока птенцы не вылупятся и не оперятся. Тогда она ломает стенку, и все семейство покидает гнездо.

Съемки птицы-носорога закончились сюрпризом. Она сидела на ветке сухого дерева, и нас разделяло болото, покрытое водяными растениями изумрудного цвета. Мы осторожно побрели, проваливаясь по колено в противную грязь и морщась от запаха гнили. Дойдя до места, где было потверже, мы облегченно вздохнули: птица не улетела. Отсюда ее уже можно снимать крупным планом.

Чарльз расчехлил камеру и поставил треногу, стараясь не спугнуть птицу резким движением. В бинокль мне был отчетливо виден клюв, украшенный длинным ярко-красным отростком. Птица гордо поводила им из стороны в сторону. Мне показалось, она осознает, насколько оригинальна ее внешность. В мире пернатых самцы выделяются либо броской внешностью, либо звонким голосом. Бельканто у птиц-носорогов ниже всякой критики. Но при таком клюве трели и необязательны.

Чарльз поднес палец к кнопке, но, прежде чем камера успела зажужжать, птица расправила крылья и полетела прочь…

Мой спутник начал стоически сворачивать свое громоздкое хозяйство. Оглядевшись, я вдруг заметил в болоте среди зелени четыре оливково-зеленых треугольника — гребень хвоста маленького крокодила. Вот это удача! Мы не дыша двинулись к нему. Крокодильчик не шевелился. Похоже, он свято верил в свою маскировку.

Никакой подходящей тары у нас не было, поэтому я стянул с себя рубашку и понес ее перед собой. Мы находились уже в трех метрах от крокодила. Тот все еще не шевелился. Набрав побольше воздуха, я прыгнул и с размаху плюхнулся лицом в трясину. Неужели мимо?! Нет, под руками у меня что-то нервно задергалось. Шумно пыхтя, я встал на колени и цепко схватил узел. На помощь подоспел Чарльз. Стерев с лица налипшую грязь и тину, я взглянул на добычу.

Нам попался гавиал. Эти остроносые крокодилы вырастают до внушительных размеров, однако, несмотря на свой грозный вид, пользуются хорошей репутацией: они питаются исключительно рыбой и прочими обитателями водоемов. В литературе не зарегистрировано ни одного случая нападения гавиала на человека. (Теперь, правда, я мог сообщить о нападении человека на гавиала.)

Крокодиленок раскрыл челюсти, щедро усаженные зубами. Коричневые глазки не мигая смотрели на нас. Я предложил ему рукав рубашки. Он защелкнул его в пасти и не отпускал до тех пор, пока мы не добрались до «Крузинга».

Два дня гавиал прожил в большой бадье, которую мы поставили в клетке на палубе под навесом. Экипаж отнесся к новому постояльцу без восторга, но Чарльз был очень доволен: он мог снимать крокодила почти в студийных условиях. Когда съемки закончились, мы отпустили «натуру», и Чарльз закончил эпизод кадрами плывущего к берегу крокодила.

Выключив камеру, он спросил:

— Ты с самого начала знал, что это не людоед?

— Нет, — честно признался я.

Вскоре мы покинули полуобжитый приморский край и пустились в плавание по местам, где сохранился первозданный богатейший лес. На пятый день катер подошел к деревушке. На высоком берегу виднелась крыша, едва различимая среди пальм. Глинистый откос круто сбегал к воде, до жилья надо было подниматься метров сто, не меньше. Мы причалили к маленькой пристани из связанных стволов на плаву, сошли на берег и стали карабкаться в гору по скользким, уложенным в ряд бревнам, служившим ступенями.

Наверху мы увидели первое на нашем пути селение даяков, окруженное пальмами и бамбуком. Оно состояло из одного-единственного деревянного дома длиной примерно полтораста метров, крытого дранкой и вознесенного над землей на трехметровых сваях. Вдоль всего фасада тянулась веранда, где толпились обитатели деревни, наблюдая за нами. В дом забираются по наклонному бревну. У входа нас встретил величавого вида старец — петингги, глава клана. Даан приветствовал его по-малайски, мы представились, и старик повел нас по дому к месту, где можно было спокойно сесть, закурить и побеседовать.

Стропила дома поддерживала колоннада из толстых бревен железного дерева. Под карнизом на многих бревнах были вырезаны фигуры зверей. Рядом с этими украшениями в колонны были воткнуты расщепленные бамбуковые палочки с насаженными на них вареными яйцами и рисовыми пирогами — подношения духам. С балок на шнурках свисали покрытые пылью чашеобразные подносы, в которых лежали дары божествам и связки сухих, потрескавшихся листьев, сквозь которые проглядывали пожелтевшие зубы человеческих черепов.

Между колоннами на специальных распорках лежали длинные барабаны. Коридор был выстлан огромными тесаными досками; одной стороной он выходил на веранду, а другую представляла собой деревянная стена, за которой располагались жилые комнаты, по одной на семью.

Дом выглядел довольно внушительно, хотя в глаза бросались признаки упадка: крыша местами провалилась, и комнаты там были пусты, шкуры на барабанах потрескались, напольные доски кое-где прогнили и были источены термитами. С двух сторон общинного дома торчали могучие деревянные столбы в окружении банановых деревьев и бамбука; стропил над ними не было. Должно быть, когда-то строение тянулось далеко в обе стороны, а потом кровля рухнула.

Большинство находившихся на веранде были одеты в фуфайки и шорты — мода из внешнего мира проникла и сюда, вытеснив традиционные даякские костюмы. На лицах людей постарше были видны следы ритуальных обрядов, через которые они прошли в юности, когда обычаи предков еще сохранялись в неприкосновенности. Женщинам, например, в отрочестве продевали в уши тяжелые серебряные кольца, оттягивавшие мочки почти до плеч. На руках и ногах густо синела татуировка.

Мужчины и женщины жевали бетель, отчего рот у них был устрашающе багрово-красного цвета, а зубы стесаны чуть не до десен (в состав бетеля входит известь). Пол коридора был весь в красных плевках: даяки то и дело сплевывают слюну. Из молодежи мало кто жует бетель; молодые люди предпочитают надевать на зубы золотые коронки, что считается особым шиком среди самариндских денди.

Петингги рассказал, что в свое время неподалеку от общинного дома поселились католические миссионеры, построили церковь и школу. Деревенские жители, принявшие новую религию, выбрасывали черепа, хранившиеся из поколения в поколение и служившие напоминанием о доблести предков (черепа были поенными трофеями даяков), вместо них налепили на стены литографии на религиозные сюжеты. Миссионеры проработали в здешних краях более двадцати лет, но за этот срок им удалось обратить в христианство меньше половины жителей деревни.

Вечером, когда мы сидели за ужином на палубе «Крувинга», один даяк ловко спустился по бревнам к реке, держа за ноги хлопающую крыльями белую курицу, вскарабкался на борт и преподнес нам птицу.

— От петингги, — торжественно сказал он.

Кроме того, он принес приглашение: сегодня ночью в общинном доме будут музыка и танцы по случаю свадьбы. Нас приглашают, если мы хотим.

Мы поблагодарили, передали петингги брусок соли в качестве ответного подарка и сказали, что с радостью принимаем приглашение.

Обитатели деревни образовали круг на веранде. Невеста — красивая девушка с овальным лицом и гладко зачесанными назад черными волосами — сидела, опустив глаза, между отцом и женихом. На голове у нее был дивный ярко-красный убор, расшитый бисером. Две женщины постарше исполняли величавый танец перед новобрачной в мерцающем свете ламп, заправленных кокосовым маслом. На голове у них были расшитые бисером шапочки, отделанные по краям зубами тигра; танцуя, они обмахивались длинными веерами из черно-белых хвостовых перьев птицы-носорога. Чуть в стороне голый по пояс мужчина играл бесконечную мелодию на шести лежащих на подставке гонгах.

Когда мы вошли, петингги встал и усадил нас на почетные места подле себя. Он с любопытством разглядывал принесенный нами зеленый ящичек. Я попытался объяснить, что он записывает звуки. Старейшина ничего не смог понять. Я незаметно установил микрофон, несколько минут записывал музыку и, воспользовавшись паузой, проиграл ее.

Петингги жестом подозвал музыканта, велел ему поставить инструмент в центре круга и сыграть другую мелодию, повеселее. Меня он попросил записать. Возбужденные неожиданным поворотом событий, дети начали верещать так громко, что музыка потонула в общем гомоне; боясь разочаровать их плохой записью, я приложил палец к губам, призывая к спокойствию.

Прослушивание записи имело фантастическим успех, и, когда пленка кончилась, весь дом наполнился раскатами смеха. Петингги расценил это как собственный триумф и, взяв на себя роль импрессарио, выстроил очередь из добровольцев, жаждавших спеть в микрофон. Глядя, как он увлеченно готовит народ к звукозаписи, я вдруг заметил одиноко сидевшую и всеми забытую невесту; мне стало стыдно за то, что я нарушил ее праздник.

— Хватит, — сказал я. — Машина устала. Больше не работает.

Танцы возобновились, но уже без прежнего пыла. Все неотрывно смотрели на машину, от которой ожидали дальнейших чудес. Я упаковал магнитофон и отнес его на катер.

На следующее утро праздник продолжался. Теперь наступил черед мужчин. Они плясали под оркестр, состоявший из барабанов и гамбуса — трехструнного инструмента, напоминавшего гитару. Большинство были облачены в традиционные длинные набедренные повязки и держали в руках щиты и мечи. Мужчины переминались с ноги на ногу перед хижиной, время от времени высоко подпрыгивая и испуская при этом дикий вопль — боевой клич. Среди них выделялась фигура, с ног до головы покрытая пальмовыми листьями, в белой деревянной маске с длинным носом, раздутыми ноздрями и двумя зеркальцами вместо глаз.

Я чувствовал неловкость за непрошеное вторжение в жизнь деревни, но мои опасения были, по-видимому, напрасны: даяки разглядывали нас с не меньшим любопытством, нежели мы их, и живо интересовались, чем мы занимаемся. Каждый вечер они спускались к катеру и усаживались на палубе, наблюдая за странным способом приема пищи — ножом и вилкой, попутно с восторгом оценивая наше снаряжение. Кульминационным моментом одной из встреч стала возможность заглянуть внутрь магнитофона при очередной его разборке; немалый успех имела и демонстрация фотоаппарата со вспышкой.

Мы, в свою очередь, тоже осмелели и прошлись по комнатам общинного дома. В некоторых стояли низкие кровати под рваными москитными сетками, но большинство обитателей сидели и спали на плетеных ротанговых циновках. Никто, надо сказать, не страдал от полного отсутствия мебели, кроме, пожалуй, младенцев. Даякские женщины нашли выход из положения: они сажают детишек в люльки-качели, подвешенные к потолку. Дети спят сидя; когда же они просыпаются и начинают кричать, матери толкают люльку, и та раскачивается как маятник.

Мы обещали щедрое вознаграждение каждому, кто принесет какое-нибудь животное. Было ясно, что самый неповоротливый и неумелый охотник-даяк поймает за неделю больше зверей, чем мы за целый месяц. К сожалению, нашим предложением никто не заинтересовался. В одной семейной комнате я увидел валявшиеся на полу перья одной из самых красивых и элегантных пищ Калимантана — фазана-аргуса[13].

— А где же птица? — спросил я страдальческим голосом.

— Да вот она, — ответила хозяйка, ткнув пальцем в ощипанную и уже разделанную для варки тушку, лежавшую в калебасе.

— Я дам много-много бус за такую птицу, только живую, — заохал я.

— Мы голодны, — просто ответила женщина.

Очевидно, никто не рассчитывал получить какое-нибудь вознаграждение за немалые труды по ловле животных, и, стало быть, никто не собирался приносить нам живых зверей.

Однажды, возвращаясь из леса после очередного сеанса фотографирования, мы с Чарльзом встретили старика, регулярно посещавшего нас на «Крувинге».

— Селамат сианг, — сказал я. — Добрый день. Вы поймали для меня зверей?

Старик отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Посмотрите внимательно, — сказал я, вынимая из кармана подобранный в лесу шарик с оранжевочерными полосками. Шарик вдруг раскрутился и превратился в гигантскую многоножку. Она быстро засеменила своими многочисленными ножками по моей ладони, покачивая черными узловатыми усиками.

— Нам нужно много животных, больших и маленьких. Если вы принесете мне это, — сказал я, показывая на многоножку, — я дам вам плитку табаку.

Старик вытаращил глаза.

Это, конечно, безумная цена за такое создание, но мне важно было подчеркнуть, что мы крайне заинтересованы в приобретении разных животных. Изумленный старик долго смотрел нам вслед, и я почувствовал, что попал в точку.

— Если повезет, — сказал я Чарльзу, — он станет первым добровольцем в нашей команде ловцов.

На следующее утро меня разбудил Сабран.

— Пришел человек. Принес много-много зверей, — сообщил он.

Я выскочил из кровати и помчался на палубу. Передо мной стоял знакомый старик. В руках у него была огромная тыква, которую он держал так, словно внутри лежало бесценное сокровище.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

В ответ он осторожно вывалил содержимое на палубу. По грубым подсчетам, передо мной оказалось две-три сотни маленьких коричневых многоножек, практически неотличимых от тех, что водятся у меня в саду в Лондоне. Несмотря на разочарование, я не мог удержаться от смеха.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Молодец. За это я плачу пять плиток табаку, но не больше.

Мечта старика о несметном богатстве немного поблекла, но он согласился. Я расплатился, собрал многоножек и с нарочитой осторожностью положил их обратно в тыкву. Вечером я отнес их в лес подальше от деревни и там отпустил на волю.

Пять плиток табаку сослужили свою службу и оказались неплохим вложением капитала. По деревне пронесся слух, что на катере и вправду дают вознаграждение; прошло несколько дней, и даяки начали носить нам животных. Мы хорошо платили, и струйка быстро превратилась в поток. Вскоре у нас образовалась довольно солидная коллекция: маленькие зеленые ящерицы, белки, циветты[14], хохлатые куропатки, кустарниковые курицы и, пожалуй, самые очаровательные из всех — попугайчики. Эти восхитительные птицы отличаются ярким изумрудно-зеленым оперением, у них красная грудка, оранжевые плечики и голубые звездочки на лбу; по-малайски они называются бурунг-ка-лонг — летучие мышки. Название очень точное: попугайчики имеют привычку устраиваться на ночлег, повиснув ка дереве вниз головой.

Наша коллекция росла не по дням, а по часам. Теперь мы беспрерывно занимались сооружением новых клеток, кормлением животных и поддержанием порядка; правый борт «Крувинга» пришлось превратить в передвижной зверинец, причем клетки громоздились на палубе до самого навеса. Последний экземпляр «зоопарка» заставил нас потрудиться больше обычного. Его принес ранним утром молодой даяк. Он стоял на берегу, держа высоко над головой ротанговую корзинку.

— Туан, — позвал охотник. — Тут беруанг. Хочешь?

Я попросил его подойти к борту. Он протянул мне корзинку. Я заглянул внутрь и осторожно вытащил пушистый черный комочек. Это был крошечный медвежонок.

— Моя ходил в лес и нашел, — сказал охотник. — Мамы нет.

Младенцу было не больше недели от роду, у него еще не открылись глаза; он лежал, задрав вверх розовые пяточки довольно крупных ножек, и сучил ими, жалобно скуля. Я вручил охотнику гонорар в виде нескольких плиток соли, а Чарльз побежал на корму разводить в бутылочке сгущенное молоко. Рот у медвежонка был огромный, но сосать из соски он не мог. Мы все больше и больше увеличивали дырку, пока молоко не начало выливаться само. Оно стекало у него по губам, но в рот не попадало. Мы засовывали соску и так и этак, медвежонок чмокал, сопел и обиженно хныкал от голода, но не глотнул ни капли. В отчаянии мы отставили бутылочку и попытались кормить с помощью пипетки. Я схватил медведя за голову, а Чарльз, просунув пипетку между деснами, впрыснул молоко малышу в глотку. Медвежонок сглотнул и немедленно разразился приступом кошмарной икоты, сотрясавшей все его крохотное тельце. Мы принялись поглаживать его, похлопывать и чесать вздувшееся розовое брюшко. Наконец он успокоился, и мы предприняли новую попытку. За час удалось заставить его выпить десять граммов молока. Обессилен от тяжких трудов, медвежонок заснул.

Не прошло и полутора часов, как он завыл, требуя пищи; второе кормление прошло значительно легче. Спустя два дня ему удалось сделать первый глоток из соски, и мы поняли, что у нас появился реальный шанс сохранить питомца.

Мы уже прожили в деревне дольше, чем планировали. Как ни жаль, нора было уезжать. Даяки спустились к пристани пожелать нам счастливого пути, мы тепло распрощались и двинулись со всем зверинцем дальше по реке.

Бенджамин — так мы окрестили медвежонка — оказался очень требовательным младенцем и просил есть днем и ночью каждые три часа. Стоило нам чуть замешкаться, как он впадал в такую ярость, что начинал весь трястись мелкой дрожью, а его крохотный нос и зев густо краснели от злости. Кормление превратилось в крайне неприятную процедуру; дело в том, что у Бенджамина отросли длинные острые когти, а сосать из бутылочки он соглашался только при условии, что при этом будет царапать руки держащего его кормильца.

Нашего приемыша нельзя было назвать красавцем. У него были непропорционально большая голова, кривые ноги, короткая и колючая шерсть. Кожа была покрыта коростой, под которой копошились белые червячки, и после каждого кормления приходилось прочищать и дезинфицировать крохотные ранки.

Только через несколько недель он стал делать первые самостоятельные шаги, и его характер сразу же начал заметно меняться. Пошатываясь, он ковылял по земле, принюхиваясь к незнакомым запахам и ворча что-то себе под нос. Теперь черный медвежонок перестал быть требовательным, капризным созданием, а походил на трогательного щенка. Мы очень привязались к нему. Когда весь наш живой груз наконец прибыл в Лондон, Бенджамин все еще кормился из бутылочки, и Чарльз решил не отдавать его с остальными животными в зоопарк, а подержать немного у себя в квартире.

К этому времени Бенджамин стал раза в четыре крупнее, у него появились большие белые зубы, которые он умело пускал в ход. По большей части он вел себя вполне пристойно и был настроен миролюбиво, но иногда, если кто-то мешал его медвежьим занятиям или играм, он начинал злиться, бешено царапался когтями и сердито рычал. Не обращая внимания на разорванный линолеум, изжеванные ковры и поцарапанную мебель, Чарльз держал его дома, пока он не научился лакать молоко из блюдечка и не перестал зависеть от соски. Только тогда Бенджамина отправили в зоопарк.

Глава 7

Орангутан Чарли

Из всех животных Калимантана мне больше всего хотелось найти орангутана, что в переводе с малайского означает «лесной человек». Эти замечательные обезьяны обитают только на Калимантане и Суматре, причем и здесь они встречаются лишь в определенных, довольно ограниченных районах. В северной части Калимантана они стали почти редкостью, а на юге острова, несмотря на то что жители в один голос уверяли, что в их краях обезьян полным-полно, мало кто видел их собственными глазами. Последние дни плавания по Махакаму было решено посвятить поискам орангутанов. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках, у каждой хижины или причала. Может быть, тогда удастся найти кого-нибудь, кто недавно хоть краем глаза видел обезьян.

К счастью, долго ждать не пришлось. В первый же день мы бросили якорь возле небольшой лачуги, стоящей на привязанном к берегу понтоне из железного дерева. Владелец жилища промышлял торговлей, обменивая доставляемые даяками крокодиловые шкуры и ротанговые циновки на китайские товары, которые привозили на лодках из Самаринды. Несколько даяков как раз находились на плавучей пристани, когда мы подплыли. Вид у них был довольно дикий: прямые черные волосы падали на глаза, на голых телах лишь набедренные повязки, а в руках длинные паранги, вложенные в украшенные бахромой деревянные ножны. На наш вопрос даяки ответили, что несколько дней назад семейство орангутанов совершило набег на банановую плантацию недалеко от их общинного дома. Известие необыкновенно обрадовало нас.

— Далеко ли до вашей деревни? — спросил Даан.

Один даяк оценивающе взглянул на нас.

— Два часа для даяка, — сказал он, — четыре — для белого.

Решено было отправиться на место; даяки согласились проводить нас и отнести багаж. Мы быстро сгрузили аппаратуру, захватили немного одежды и пищи. Даяки аккуратно уложили все в корзины. Сабран остался на борту «Крувинга» присматривать за Бенджамином и другими животными, а мы двинулись с проводниками вдоль берега в лес.

Вскоре я понял, почему даяки накинули нам лишние два часа хода: лесная тропинка тянулась сквозь заболоченный лес, местами но самым настоящим топям. Озерца помельче мы пересекали вброд, а трясину приходилось преодолевать, балансируя на шатких, скользких жердочках. Частенько, когда мы ступали на них, нога уходила по щиколотку в мутную воду. Даяки почти не замедляли шага и шли через препятствия словно по шоссе; мы же продвигались со всей осторожностью, боясь потерять равновесие, и робко нащупывали ногой невидимое бревно, прекрасно понимая, что одни неверный шаг — и мы провалимся в глубокое болото.

До поселка даяков добрались за три часа. Общинный дом здесь выглядел более обветшалым, чем тот, что мы видели раньше; настил вместо дощатого был бамбуковый, помещение не делилось на комнаты: семьи теснились за хрупкими ширмами. Дом был явно перенаселен. Жильцы высыпали нам навстречу. Даяки выделили нам угол, где можно было сложить вещи и переночевать. День клонился к вечеру, мы приготовили ужин: отварили рис на камельке возле дома. К концу трапезы уже стемнело. Мы свернули куртки, положили их под голову и улеглись.

Я вполне могу проспать на жестких досках, но засыпать я привык в тишине, хотя бы относительной. Между тем общинный дом не думал успокаиваться. По всем углам рыскали собаки, отчаянно взвизгивая, когда их прогоняли пинками. В висящих на стенах клетках громко голосили и кукарекали бойцовые петухи. Недалеко от нас группа мужчин была поглощена какой-то азартной игрой: они крутили на жестяном подносе волчок, опуская на него половнику кокосового ореха и громко выкрикивая ставки. Совсем рядом громко распевали женщины, стоя вокруг странного прямоугольного сооружения, покрытого свисающей с балок тканью. Часть домочадцев, не обращая внимания на весь бедлам, преспокойно спали, сгрудившись кучками, — кто растянувшись на полу, кто привалившись к стене, а кто просто сидя, поджав колени и положив голову на руки.

Пытаясь спастись от гама, я достал из рюкзака запасную рубашку и натянул ее на голову. Это несколько приглушило шум, зато стали отчетливо слышны звуки, шедшие непосредственно из-под подушки. Подо мной, визжа и хрюкая от удовольствия, рылись в отбросах между сваями несколько дурнопахнущих свиней. Пружинистый бамбуковый настил трещал и кряхтел, когда по нему топали босые пятки обитателей дома. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, мое тело вздымалось и опадало, а пол так трещал, что казалось, я сейчас рухну прямо на свиней. Создавалось впечатление, что мне наступают на голову. Впрочем, это было недалеко от истины, поскольку через меня то и дело перешагивали.

К счастью, тявканье, кудахтанье, болтовня, крики, пение, хрюканье и визги постепенно слились в сплошной, монотонный гул, и я каким-то чудом умудрился заснуть.

Утром я встал с тяжелой голевой, все тело ныло и ломило, как будто по мне проехал каток. Вместе с Чарльзом и Дааном мы отправились умываться к речушке метрах в ста от дома. Там уже плескалось множество голых людей — отдельно мужчины, отдельно женщины. Мы уселись на солнышке на чистых деревянных подмостках, болтая ногами в прозрачной воде. Наш проводник уже искупался и ждал нас.

На обратном пути я обратил внимание на новую хижину под соломенной кровлей. Под ней лежало длинное темно-коричневое бревно, на одном конце которого была вырезана человеческая фигура. Рядом был привязан огромный буйвол.

— Зачем это? — спросил я, указывая на бревно.

— В доме мертвый.

— Где же он?

— Иди за мной, — ответил проводник.

Мы поднялись по ступенькам общинного дома.

— Вот, — промолвил он, подведя нас к задрапированному сооружению, вокруг которого ночью распевали женщины. Выходит, я спал, ничего не подозревая, в нескольких шагах от покойника!

— Когда он умер? — спросил я.

Даяк задумался на минуту.

— Два лет, — сказал он с почтением.

Из рассказа мы узнали, что похороны у даяков — событие огромной важности. Чем богаче человек в земной жизни, тем пышнее и продолжительнее должны быть поминки, которые дети умершего устраивают в его честь. «Мой» покойник был уважаемым лицом общины, но дети его были бедны, и им понадобилось два года, чтобы скопить денег на достойные поминки. Весь этот срок тело лежало высоко на дереве под солнцем, дождем и ветром, над ним основательно потрудились насекомые и птицы-падальщики.

Но вот пришло время похорон. Останки опустили вниз и выставили для торжественного прощания перед окончательным погребением.

В полдень из дома вышли музыканты с гонгами. Они заиграли, а группа скорбящих в течение получаса танцевала вокруг воздвигнутого на поляне столба. Церемония была короткой и не произвела особого впечатления.

— Что, уже все? — спросил я.

— Нет. Все будет, когда зарежут буйвола.

— А когда это сделают?

— Дней через двадцать, может, тридцать.

Торжества длятся днем и ночью весь месяц, постепенно набирая силу и размах. В последний день устраивается завершающий пир с плясками и выпивкой, обитатели общинного дома с парангами в руках окружают буйвола, танцуя, смыкают круг и в кульминационный момент забивают его.

Мы пообещали награду тому, кто покажет нам орангутана. На следующее же утро первый претендент разбудил нас в пять часов. Мы с Чарльзом схватили камеры и легкой трусцой последовали за ним в лес. Дойдя до места, где даяк заметил обезьяну, мы увидели разбросанную повсюду изжеванную кожуру дуриана — любимой пищи орангутанов. Судя по остаткам, здесь лакомились недавно. На деревьях среди листвы виднелась большая платформа из набросанных веток — обезьяна соорудила себе ночлег. Мы начали обходить окрестности, но, проискав более часа, вернулись в деревню несолоно хлебавши.

В тот день мы совершили еще три безуспешные вылазки в лес, а на следующий день — четыре; деревенским жителям не терпелось получить обещанное вознаграждение в виде соли и табака. Утром третьего дня опять появился охотник, утверждавший, что совсем недавно видел обезьяну. Мы снова со всех ног кинулись за ним, хлюпая по грязи и не обращая внимания на дикие колючки, цеплявшиеся за рукава. Очень не хотелось и на сей раз упустить животное. Наш гид быстрыми шажками перебежал через речушку по стволу дерева, служившему мостом. Я старался не отставать и при этом еще волок на плече довольно тяжелую треногу для камеры. Забежав на ствол, я ухватился за ветку, чтобы сохранить равновесие. Ветка тут же с треском сломалась, я поскользнулся, выронил треногу и, пролетев метра два, ухнул в воду, сильно ударившись о бревно. Речушка, к счастью, оказалась мелкой. С трудом встав на ноги, я ощутил невыносимую боль в правом боку. Даяк заботливо помог мне выбраться на берег.

— Адух, туан, адух\ — сочувственно бормотал он.

Не в силах вздохнуть, я смог только слабо прохрипеть в ответ на такое добросердечие. Даяк смахнул с меня тину и втащил повыше на берег. Удар оказался таким сильным, что бинокль, который висел у меня на правом боку, разлетелся пополам. Я осторожно пощупал грудь. Судя по опухоли и сильной боли, наверное, сломаны два ребра (диагноз, к счастью, оказался ошибочным).

Когда я немного пришел в себя, мы медленно двинулись дальше. Время от времени даяк имитировал крик орангутана. Звуки напоминали нечто среднее между хрюканьем и пронзительным визгом. Вскоре послышался ответный крик. Взглянув наверх, мы увидели раскачивающееся на ветках огромное волосатое рыжее существо. Чарльз быстро установил камеру и начал снимать, а я устроился на пеньке, пытаясь как-то унять боль.

Орангутан висел над нами, оскалив желтые зубы, и сердито вопил. Он был более метра ростом и весил не менее шестидесяти килограммов; в неволе мне не приходилось видеть такого крупного орангутана. Он добрался до конца довольно тонкой ветки и, когда та стала прогибаться под тяжестью его тела, перемахнул на соседнее дерево, вытянул длинную лапу и легко подтянулся повыше, обхватив ствол. На пути орангутан ломал маленькие веточки и в бешенстве бросал их в нас. Вместе с тем обезьяна, похоже, не торопилась улизнуть. Немного позже подошли еще несколько даяков: они помогали тащить пожитки, пока мы следовали за орангутаном. Даяки азартно принялись обрубать лианы, мешавшие нам снимать обезьяну.

Съемки то и дело приходилось прекращать, потому что что в сыром лесу было несметное количество пиявок. Стоило остановиться на несколько минут, как пиявки выползали из подлеска, поднимались по ногам, впивались в кожу и высасывали кровь, пока не разбухали до чудовищных размеров. Мы были так поглощены работой — разглядыванием обезьяны, что не замечали их и спохватывались, только когда заботливые даяки обнаруживали кровососов уже у нас на теле; они выковыривали их ножом, так что на местах съемок в лесу оставались не только срубленные лианы и кустарники, но и липкие тела пиявок на траве.

Наконец мы решили, что отсняли все необходимое, и начали укладывать аппаратуру.

— Конец? — спросил кто-то из даяков.

Мы кивнули. В ту же секунду раздался оглушительный взрыв. Отпрянув, я увидел охотника с дымящимся ружьем у плеча. Обезьяна была не сильно ранена, бросилась стремглав в сторону, но я впал в такое бешенство, что на мгновение потерял дар речи.

— Зачем? Зачем? — вопил я.

Выстрел в такое почти человеческое существо показался мне сродни убийству.

Даяк был совершенно ошарашен:

— Но от него польза нет. Он ест мой банана и ворует мой рис. Я стреляю.

Возразить было нечего. Не мне, а им приходилось выживать в этих краях…

Ночь я опять провел на полу хижины, боль не давала покоя, пронзая, как острым ножом, при каждом вдохе, мучительно раскалывалась голова. Неожиданно все тело затряслось от озноба, дрожь была такая, что зуб на зуб не попадал, я мог только мычать. Начался приступ малярии. Чарльз напичкал меня аспирином с хинином, и я впал и тяжкое забытье. Рядом по-прежнему раздавалось заунывное пение и гремели гонги нескончаемой похоронной церемонии. Наутро я проснулся в поту, весь больной и разбитый.

Однако к полудню мне полегчало настолько, что можно было уже думать о возвращении на катер. Поход в деревню полностью оправдал наши надежды: заветная цель достигнута — мы засняли орангутана, пора было двигаться дальше. Назад мы шли очень медленно, с частыми остановками. Я быстро выбивался из сил. Только растянувшись на койке «Крувинга», я вздохнул с облегчением. Относительный комфорт каюты сказался благотворно, и малярия начала отпускать меня.

Надо заметить, что в начале плавания экипаж «Крувинга» вел себя с нами довольно сдержанно; никто с нами не разговаривал, за исключением Па, да и с ним я немного поскандалил в первый вечер, настаивая на том, чтобы катер шел не только днем, но и ночью. Чувствовалось, что команда считает нас психами, хотя и безвредными.

Прошло несколько недель, и отношения изменились. Мы по-настоящему сблизились и подружились. Па стал даже проявлять инициативу: заметив в лесу какое-то подозрительное движение, он тут же отдавал приказ сбавить ход и спрашивал, не хотим ли мы засиять животное.

Масинис (механик), огромный, плотный детина, постоянно носил рабочий комбинезон, демонстрируя свою принадлежность к городскому сословию. Джунгли были лишены для него какого бы то ни было очарования, а хижины даяков не представляли ни малейшего интереса; он почти не сходил на берег и часами просиживал с грустным видом на палубе возле рубки, подрезая маникюрными ножницами щетинистую бороду. На каждой остановке он произносил стандартную шутку:

— Тидак баик, биаскоп тидак ада. (Ничего хорошего, кина не будет.)

Шутки, надо сказать, были главным развлечением во время долгого пути по пустынной реке. Подготовка каждой шутки требовала немалых усилий и занимала несколько часов. Придумав ее, я минут пятнадцать корпел со словарем над переводом, затем шествовал на корму, где экипаж варил кофе, и старательно излагал свою топорно переведенную остроту. В ответ на меня смотрели с полным недоумением. Приходилось возвращаться к словарю на доработку и подыскивать другие слова. Как правило, после трех-четырех заходов мне удавалось донести смысл, после чего вся команда заливалась раскатистым хохотом — не столько из-за самой остроты, сколько, как я подозреваю, из желания сделать мне приятное. Зато потом шутка или анекдот уже не забывались, а становились частью палубного репертуара, повторяемого по нескольку раз в течение последующих дней.

Второго механика, по имени Хидуп, мы видели редко, потому что масинис держал его почти весь день в машинном отделении. Однажды он все же появился на палубе, выставив на обозрение совершенно бритую голову. Он краснел, поглаживая гладкий череп, и смущенно улыбался; масинис подробно объяснил, что у Хидупа завелись вши.

Палубный матрос Дулла, пожилой, сморщенный человек с темным лицом, был нашим главным учителем малайского. Он не щадил ради этого ни времени, ни сил. Дулла придерживался мнения передовых европейских теоретиков, согласно которому лучший способ обучения состоит в том, чтобы не позволять ученику говорить на родном языке. Педагог усаживался рядом с нами и начинал терпеливо и медленно говорить, тщательно произносил каждое слово; предметом монолога было первое, что приходило ему на ум, — составные части индонезийского национального костюма, различные качества риса и тому подобное. Он говорил так долго и с такими подробностями, что уже через несколько минут мы безнадежно теряли нить и только многозначительно кивали, вставляя «да, да».

Пятый член экипажа, боцман Манан, помогал нам больше всех. Это был молодой красивый парень, довольно застенчивый; если он стоял за штурвалом в момент, когда мы замечали в лесу животное, он как никто другой умел подойти к берегу, отважно маневрируя на мелководье.

Но самым энергичным из всех был, конечно, Сабран. Он кормил зверей и птиц, чистил клетки, готовил еду и без всякой просьбы стирал наше белье, едва мы бросали его в корзину. Однажды вечером я сказал, что после Калимантана экспедиция планирует двинуться на восток, к острову Комодо, на поиски гигантских ящеров. Его глаза заблестели от восторга, и в ответ на предложение поехать с нами он схватил мою руку и затряс ее, радостно повторяя: «Это о’кей, туан, о’кей».

Как-то утром Сабран сказал, что здесь неподалеку живет его приятель, даяк по имени Дармо, в свое время помогавший ему ловить зверей. Есть смысл навестить его: возможно, у даяка есть добыча, которую он согласится продать.

Дармо жил в маленькой хижине на сваях, покосившейся от старости. Сам охотник тоже был стар. Видимо, он очень давно не стригся: сзади волосы ниспадали ему на спину, а спереди почти закрывали лицо. Он сидел, согнувшись, возле дома и строгал деревяшку. Сабран подошел и спросил, нет ли у него зверей, словно продолжал разговор, прерванный час назад. Дармо поднял голову, взглянул на него сквозь челку и невозмутимо ответил: «Я, орангутан ада» («Да, есть орангутан»).

Я подпрыгнул от радости и птицей взлетел по бревну в дом. Дармо ткнул пальцем в деревянную клетку, наспех сбитую из бамбуковых палок. В ней сидел молодой и очень испуганный орангутан. Я осторожно просунул палец, чтобы в знак расположения почесать ему спину, но пленник с визгом повернулся и попытался укусить меня. Дармо рассказал, что поймал обезьяну несколько дней назад, когда она совершала набег на его плантацию. Во время схватки оба пострадали: орангутан довольно сильно покусал охотнику руку, а тог поцарапал орангутану коленки и запястья.

Сабран от имени «фирмы» вступил в длительные переговоры. В итоге Дармо согласился обменять обезьяну на весь оставшийся у нас запас соли и табака.

Прежде чем доставить орангутана на «Крувинг», его надлежало поместить в другую клетку. У нас как раз была большая, крепко сколоченная клетка. Мы поставили их вплотную друг к другу, вытащили стенку старой клетки, подняли дверцу новой и с помощью грозди бананов завлекли орангутана в его будущий дом.

Молодой орангутан был самцом двух лет от роду. Мы назвали его Чарли. Первые два дня к нему никто не подходил: животному надо было дать возможность освоиться в новой клетке. На третий день я открыл дверцу и осторожно просунул руку. Чарли тут же схватил ее и оскалил желтые зубы, норовя укусить. Я не отступил, и он в конце концов позволил почесать себя за ухом и погладить по плотному брюшку. В награду я угостил его сгущенным молоком. Немного позже я повторил эксперимент; Чарли был так приветлив, что я смело протянул ему указательный палец, предварительно смоченный молоком. Чарли осторожно вытянут огромные подвижные губы и, причмокивая, слизал молоко. Он не сделал ни малейшей попытки укусить.

Оставшуюся часть дня я просидел у клетки, нежно воркуя с орангутаном и почесывая ему спину. К вечеру я уже настолько завоевал его доверие, что он позволил мне осмотреть раны на лапах. Я осторожно брал их и по очереди вытягивал из дверцы. Чарли мрачно смотрел, как я обрабатывал глубокую ссадину на запястье антисептиком. Мазь выглядела в точности как сгущенное молоко, и Чарли тут же слизал ее; я надеялся, что все же немного лекарства осталось и оно окажет свое действие.

Чарли привыкал с поразительной быстротой. Вскоре он уже не просто терпеливо сносил мои ласки, но и сам просил их. Когда я проходил мимо него, не останавливаясь для беседы, он тут же окликал меня. Если я наблюдал за птичками, щебетавшими в соседней клетке, длинная мускулистая лапа немедленно просовывалась сквозь прутья и дергала меня за брючину. Он был так настойчив, что приходилось одной рукой кормить птичек, а другой держать черные шишковатые пальцы Чарли.

Мне не терпелось выпустить его из клетки, чтобы он смог немного размяться, и однажды утром я распахнул дверцу настежь. Но Чарли и не думал выходить. Он, видимо, считал свою клетку не тюрьмой, а родным домом, знакомым и понятным, явно предпочитая его неведомому миру палубы; орангутан сидел внутри с выражением торжества и скорби на темно-коричневом лице, мигая желтыми веками.

Я попытался выманить его банкой с теплым сладким чаем, зная, что он обожает этот напиток. Увидев банку, обезьяна приняла выжидательную позу, но, когда, вместо того чтобы поместить ее в клетку, я поставил банку снаружи перед открытой дверцей, Чарли недовольно завизжал. Он чуть приблизился к дверце и осторожно высунулся наружу. Я отодвинул банку чуть дальше. Наконец он не выдержал, сделал шаг по палубе и, не отпуская дверцу, склонился и отхлебнул чай. Выпив банку до дна, Чарли рванулся обратно в клетку.

На следующий день я снова открыл клетку, и он вышел уже по собственной воле. Поначалу Чарли посидел на клетке, пока я забавлял его — щекотал ему подмышки, а он, развалясь, млел от удовольствия. Потом ему это надоело, и он спрыгнул на палубу. Наш друг обследовал всех зверей, задумчиво просовывая пальцы сквозь решетки. Когда он приподнял покрывало на клетке Бенджамина, медвежонок радостно завопил в предвкушении нищи, и Чарли постепенно отступил. Двинувшись дальше, он добрался до попугаев и потихоньку стащил у них рис, выгребая его кривым указательным пальцем. Он продолжал бы в том же духе, если бы я не остановил его… Затем внимание Чарли привлекли разбросанные по палубе предметы; он но очереди подбирал их, подносил к своему приплюснутому носу и обнюхивал, оценивая степень их съедобности.

Когда я решил, что ему пора возвращаться, Чарли не пожелал идти в клетку, а медленно засеменил в противоположную сторону. Ушиб ребер все еще давал себя знать, поэтому передвигался я не быстрее Чарли, и масинис был крайне удивлен, увидев, как я ковыляю за обезьяной и с наигранной строгостью приказываю ей вернуться домой. Но успеха я добился только подкупом: показал Чарли яйцо и положил его у задней стенки клетки. Орангутан с большим достоинством прошествовал туда, аккуратно отгрыз верхушку скорлупы и высосал яйцо.

С этого дня дневные прогулки Чарли вошли в судовую жизнь. Экипаж полюбил его, но все же полного доверия он не завоевал, люди относились к нему с известной настороженностью. Когда обезьяна начинала шалить, они не отваживались одергивать ее, а призывали на помощь нас. Только к концу плавания к нему привыкли настолько, что позволяли лазать повсюду. При подходе к Самаринде Чарли уже устроился в рулевой рубке, он сидел на руках у Па и выглядел полноправным членом экипажа.

Путешествие по Калимантану подошло к концу. У пас были заказаны места на большом сухогрузе «Краток», отправлявшемся на следующий день в Сурабаю. Оставалось решить самую трудную проблему: как перебазировать животных и багаж на новое судно? Триумвират в составе Чарльза, Сабрава и меня не мог прийти к единому мнению. Конечно, можно было попросить команду «Крувинга» выступить в роли носильщиков, но мы боялись, что они воспримут это как унижение. Поэтому представьте себе, как мы были тронуты, когда вечером в каюту пришел Манап и мрачно сообщил, что Па договорился с администрацией порта и получил разрешение подогнать «Крувинг» к борту «Кратона», так что, если мы желаем, он и его товарищи перенесут наш багаж.

Экипаж работал дружно и с охотой, поднимая вещи на высокий железный борт «Кратона». Каждый раз, когда очередная клетка взлетала вверх, вслед ей неслись веселые прощальные реплики. Наконец все было погружено, животных под присмотром Сабрана разместили в тихом углу палубы, а багаж заперли в каюте. Когда последний предмет был благополучно уложен, вся команда — Па, Хидуп, масинис, Дулла и Манап — выстроилась в шеренгу перед каютой для прощания. Один за другим они тепло жали нам руки и желали «селамат джалан». Расставаться с ними было очень грустно.

Глава 8

Опасный рейс

Вопрос о том, как добраться до Комодо, мало занимал жителей Сурабаи. Островок лежит в пятистах милях к востоку от Явы, пятым в цепи островов, протянувшейся на тысячу миль. Ни один из чиновников, с которыми мы беседовали, не знал, как попасть на Комодо. Оставалось начать собственные поиски.

Клерк пароходства никогда не слышал такого названия. Пришлось подойти к висевшей на стене карте и показать ему Комодо — крошечное пятно между островами Сумбава и Флорес. Испещрявшие карту черные линии маршрутов его судоходной компании словно нарочно обходили стороной именно это место. Только один восточный маршрут, петлявший между островами, вселял некоторую надежду. Он шел вниз к Сумбаве, затем поднимался вверх, огибая Комодо, и снова сворачивал вниз к острову Флорес. Комодо располагался в пределах досягаемости портов на Сумбаве и Флоресе.

— Когда отходит это судно? — спросил я, указывая на черную линию.

— Следующее судно, туан, будет через два месяца, — живо отозвался клерк.

— Через два месяца, — заметил Чарльз, — мы уже будем в Англин.

— А нельзя в Сурабае зафрахтовать катер или баркас прямо до Комодо? — спросил я, стараясь не впадать в отчаяние.

— Нет, — сказал клерк. — А если бы и было можно, все равно ничего бы не вышло. С такими судами много мороки. Полиция, таможня, военные. Никто не даст разрешения.

Служащие авиакомпании оказались более отзывчивыми. С их помощью выяснилось, что можно полететь на север, до Уджунгпанданга, на острове Сулавеси, там пересесть на маленький самолет, совершающий раз в две недели рейс до Тимора с остановкой на Флоресе, в местечке Маумере. Остров Флорес тянется на двести миль в длину и по форме напоминает банан. Маумере находится в сорока милях от его восточного побережья, а Комодо — в пяти милях от западного. На карте Флореса была обозначена дорога, идущая через весь остров. Если в Маумере удастся нанять машину или грузовик, все проблемы будут решены.

В Сурабае мы встретили несколько человек, слышавших о Маумере, но сами они там никогда не бывали. Самая надежная информация исходила от одного китайца, у которого в Маумере жил дальний родственник, владелец магазина.

— Авто? — спросил я его. — Там много авто?

— Много, много, не сомневайтесь. Если хотите, я пошлю свояку, Тхат Сену, телеграмму. Он все устроит.

Мы от души поблагодарили его.

— Итак, все утряслось, — объявил я Даану за ужином. — План таков: летим до Уджунгпанданга, дальше пересаживаемся на самолет до Маумере, находим свояка нашего китайского друга, нанимаем грузовик, проезжаем из конца в конец Флорес (это двести миль), добываем лодку, челн, любую посудину — пролив там всего пять миль — и высаживаемся на Комодо. Остается только поймать дракона. Раз, два — и готово.

Аэродром в Уджунгпанданге оказался на осадном положении: на Сулавеси было неспокойно. Повсюду стояли солдаты с автоматами на изготовку. Таможенные чиновники тщательно перебрали наш багаж и разрешили переночевать в городе, отправив нас туда в сопровождении вооруженного эскорта и строго-настрого запретив расчехлять кинокамеры.

Наутро мы вылетели. Маленький, почти игрушечный самолет вызвал у членов экспедиции разные чувства: Сабран смотрел на него с восхищением, Чарльз — с недоверием. Машина бодро взлетела и взяла курс на юго-восток. Под нами проплывали крохотные островки, выглядевшие бугорками на океанской глади. Они были покрыты выжженной, бурой травой, лини, кое-где торчали редкие зеленые пальмы. Берега окаймляли полосы белого песка. За неровными линиями прибоя темнели коралловые отмели, дальше за рифами дно резко опускалось, и море становилось переливчато-синим. Сменявшие друг друга островки были похожи как две капли воды и, думаю, ничем не отличались от Комодо. Но ни один из этих клочков суши не стал пристанищем для гигантских ящеров. На всем белом свете они облюбовали именно Комодо.

Самолет парил в безоблачном небе, словно застыв между топазово-желтым солнцем и морем. Через два часа на горизонте в дымке показались горы покрупнее тех, что мы видели раньше. Флорес. Машина пошла на снижение, и коралловый морской ковер заскользил под нами все быстрее и быстрее. Впереди виднелись острые вершимы вулканических гор. Мы плавно пронеслись над берегом, над крытыми соломой хижинами, теснившимися вокруг белой церкви, и самолет, тряхнув нас напоследок, коснулся колесами травы.

Приземистое строение было единственным признаком того, что зеленое поле, на котором мы приземлились, — взлетно-посадочная полоса. Перед ним стояла группа людей, наблюдавших за посадкой, а чуть в стороне — сердце у нас подпрыгнуло от радости — мы увидели грузовик и двоих мужчин, устроившихся на переднем бампере.

Все пассажиры двинулись за пилотом и его помощником в здание аэровокзала. Внутри находилось человек десять в саронгах. Они с любопытством рассматривали нас. У большинства были курчавые волосы и приплюснутые носы с широкими ноздрями; они заметно отличались от индонезийцев, которых мы встречали на Яве и Бали. По всей видимости, это были папуасы с Новой Гвинеи. Представительницей авиакомпании оказалась девушка в пилотке и клетчатой шотландской юбке, выглядевшей в здешнем краю очень экзотично. Она сразу же принялась деловито заполнять бланки, обмениваясь репликами с экипажем самолета. Никто не кинулся встречать нас. На тележке прибыл наш багаж, и его выгрузили прямо на пол. Мы покрутились вокруг в надежде, что Тхат Сен узнает нас по необычным ярлыкам и наклейкам на ящиках.

— Добрый день, — сказал я громко по-индонезийски, обращаясь ко всем разом. — Туан Тхат Сен?

Курчавые мальчики, стоявшие прислонившись к стене, перевели любопытные взоры с багажа на нас с Чарльзом. Один из них хихакнул. Девушка в клетчатой юбке заторопилась к двери и засеменила к взлетной полосе, угрожающе размахивая бумажками.

Публика продолжала лениво разглядывать нас, пока наконец одни из присутствующих не произвел себя в таможенники, надев на голову остроконечную пилотку.

Он ткнул в наш багаж:

— Это все ваше, туан?

Я очаровательно улыбнулся и начал произносить на индонезийском языке речь, которую отрепетировал в самолете:

— Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски. Мы приехали снимать фильм. У нас есть много документов. Из министерства информации в Джакарте, от губернатора Малых Зондских островов в Сингарадже, из индонейзийского посольства в Лондоне, из английского консульства в Сурабае…

При каждом упоминании учреждения или официального лица я протягивал соответствующие письмо или пропуск. Таможенник хватал их так, как голодный набрасывается на аппетитную закуску. Чиновник еще переваривал бумаги, когда в дверь ворвался толстый запыхавшийся китаец. Он простер к нам руки, широко улыбнулся и разразился пулеметной индонезийской речью.

Первые несколько предложений я понял, но он тараторил с такой скоростью, что я тут же потерял нить. Дважды я пытался умерить его пыл, норовя вставить пару слов («Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски»), но не тут-то было: он продолжал молотить что-то невразумительное, а я смотрел на него как зачарованный. На китайце были мятые мешковатые брюки и рубашка цвета хаки. Разговаривая, он поминутно утирал пот со лба, прикладывая к нему носовой платок в красный горошек. Как раз его лоб заинтриговал меня больше всего. Дело в том, что спереди волосы у него были выбриты; это создавало странный эффект: казалось, брови у него посажены гораздо ниже, чем задумано природой, и я усиленно пытался восстановить его первоначальный облик. Черные и жесткие, как на зубной щетке, волосы китайца определенно отстояли бы от пышных бровей сантиметра на два с половиной… От размышлений к реальности меня вернул толчок в бок. Оказывается, он замолчал.

— Мы — англичане, — быстро начал я, — из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски…

К этому времени таможенник закончил изучение вороха документов и мелом чертил отметины на багаже. Тхат Сен заснял.

— Лосмен! — воскликнул он.

Видя, что я не понял, о чем идет речь, он прибегнул к классическому британскому способу общения с неразумными иностранцами, предположительно страдающими глухотой.

— Лосмен!! — завопил он мне прямо в ухо.

Способ возымел действие: я сразу вспомнил значение слова. Мы взяли багаж и понесли его к грузовику, который, как выяснилось, действительно принадлежал Тхат Сену. Машина со страшным ревом двинулась к городу. По дороге мы вынуждены были молчать, поскольку разговаривать при таком шуме было бессмысленно.

Лосмен на Флоресе ничем не отличался от остальных гостиниц в маленьких городах Индонезии — ряд темных цементных клетушек с длинной общей верандой; в каждой комнате стояло дощатое прямоугольное сооружение с тоненьким свернутым матрацем, призванное служить кроватью. Мы разложили вещи и вернулись к Тхат Сену.

Битый час мы трудились над словарем, пытаясь сориентироваться в обстановке. Грузовик Тхат Сена был единственным в Маумере транспортным средством; кстати, его сделали пригодным для езды совсем недавно — машине предстояло совершить бросок до деревни Ларантука, что в двадцати милях к востоку (нам же надо было в прямо противоположную сторону). В Ларантуке это сокровище пробудет неделю, пока его подготовят к обратному путешествию в Маумере. Грузовик был жизненно важным винтиком в транспортной системе острова, и реквизировать его было просто немыслимо. Тхат Сен обнадеживающе улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал:

— Не расстраивайтесь. Забудьте грузовик.

Мы с Чарльзом и Сабраном мрачно переглянулись.

— Не расстраивайтесь, — повторил Тхат Сен. — У меня идея. Цветные озера Флореса. Очень знаменитые. Очень красивые. Очень близко. Забудьте ящериц. Снимайте озера.

Мы дружно отвергли эту идею. Другой путь на Комодо лежал через море; может быть, на причале в Маумере сыщется моторное судно? Тхат Сен уверенно замотал головой, не оставляя сомнений, что такового нет. Может, рыболовный баркас — прау?

— Может быть, — ответил Тхат Сен.

Мы даже не успели как следует поблагодарить его за заботу и терпение, как он рванул в своем громыхающем грузовике искать нам лодку.

Вернулся он поздно вечером. Выскочив из грузовика, беспрерывно утирая пот со лба и широко улыбаясь, Тхат Сен сообщил, что все в порядке. Весь рыболовный флот ушел в море, но, по счастливой случайности, одна прау осталась в гавани, и он привел капитана для переговоров. Перед нами стоял хитроватого вида человек с длинными черными волосами, в саронге и черной пичи. Он предоставил вести переговоры Тхат Сену, а сам уставился в пол, время от времени кивая в знак согласия.

Мы знали, что от Маумере в сторону Комодо дует пассат. Если капитан доставит нас на остров драконов, оттуда мы при попутном восточном ветре доберемся до Сумбавы, где попытаемся сесть на самолет. Капитан согласился. Оставалось только договориться о цене. Торговаться мы особенно не могли, поскольку и Тхат Сен и капитан прекрасно знали, как мы рвемся на Комодо, а без лодки нам туда не попасть. Окончательная цена оказалась очень высокой. Капитан ушел весьма довольный, сказав, что назавтра будет готов.

У нас было полно дел. Требовалось посетить полицейский участок Маумере, ублажить таможенников в гавани и отменить заказ на обратные авиабилеты. Кроме того, надо было сходить в магазин Тхат Сена и запастись провизией. Расходы пришлось урезать, так как почти все деньги ушли на оплату прау. Оставался лишь неприкосновенный запас — неизвестно, сколько может понадобиться денег для возвращения на Яву. Из деликатесов мы приобрели несколько банок тушенки и сгущенного молока, немного сухофруктов, большую банку маргарина и несколько плиток шоколада, но основной покупкой был мешок риса. Тхат Сен убедил нас, что на рисе и свежей рыбе мы продержимся несколько недель: рыбы в море полно.

К середине следующего дня мы явились на причал со всеми покупками. Капитана не было, но Тхат Сен представил нам команду — двух мальчиков лет по четырнадцати — Хасана и Хамида. Чем-то они походили на капитана — прямые волосы и тонкие черты лица. Одет был экипаж в клетчатые саронги; перетаскивая багаж, они задрали их почти до пояса, и из-под саронгов выглянули ярко-красные шаровары.

Прау оказалась еще меньше, чем мы ожидали. Эго было одномачтовое суденышко длиною семь с половиной метров с раскачивающимся на бамбуковом гике треугольным гротом и маленьким фоком, нижний край которого был тоже привязан к гику. К мачте примыкала низкая каюта с двускатной крышей. Она возвышалась примерно на метр над палубой, так что войти в нее можно было только на четвереньках. Пол устилала толстая бамбуковая циновка, лежавшая на скрещенных бимсах. Когда ее свернули, под ней оказался зияющий провал.

Мы начали спускать вещи через пол каюты в трюм, укладывая их на коралловые глыбы, служившие балластом. Наличие балласта нас обрадовало. Во-первых, лодку будет меньше качать, а во-вторых, он предохранит аппаратуру от грязной воды, хлюпающей на днище. Внутри трюма стояло невыносимое зловоние. Пахло затхлой морской водой, орехом кола и гниющей соленой рыбой. Мы с облегчением вздохнули, когда погрузка закончилась.

Капитан явился под вечер, по-деловому оглядел хозяйство и молча кивнул. Тхат Сен с неизменной улыбкой стоял на причале, промокая пот на лбу. Мы в последний раз поблагодарили его, Хасан и Хамид подняли парус, капитан встал у румпеля, и прау отчалила.

Вечер выдался замечательный, дул свежий ветер, посудина легко скользила по неспокойному морю. Чарльз вызвался спать на палубе, а мы с Сабраном устроились на циновке в каюте с Хасаном и Хамидом. Кто прогадал, сказать было невозможно. Чарльз рисковал попасть под проливной дождь или получить по голове гиком, грозно раскачивавшимся в тридцати сантиметрах над его головой при малейшей перемене курса. Зато он находился на свежем воздухе, а это в полной мере может оценить лишь тот, кому доводилось лежать стиснутым в каюте, наполненной вонью гниющей в трюме рыбы. Как бы то ни было, никто не нудил и не жаловался. Главное, мы двигались к цели.

Когда я проснулся, баркас качался на месте. «Должно быть, ветер стих», — мелькнуло в мозгу. В дверном проеме на фойе безоблачного неба алмазно сверкал Южный Крест. И туг же раздался жутким скрежет, окончательно разбудивший меня. Суденышко затряслось нервной дрожью. Я выполз из каюты. Чарльз тоже проснулся и свесился за борт.

— Мы сели на коралловый риф, — бесстрастным голосом сообщил он.

Я позвал капитана. Тот сидел, облокотившись на румпель, и не реагировал. Я бросился к нему и начал трясти его. Шеф открыл глаза и недовольно пробурчал:

— Адух, туан (Так не надо).

— Посмотрите! — закричал я, возбужденно тыча за борт.

Прау закачалась и стала крениться, отчаянно скрежеща.

Капитан почесал правое ухо.

— Это не есть хорошо, — сказал он обиженно. — Я плохо слышу.

— Мы сели на риф! — орал я в отчаянии. — Это совсем нехорошо.

Капитан нехотя поднялся и разбудил Хасана с Хамидом. Подручные подняли лежавшую у борта длинную бамбуковую жердь и начали сталкивать судно с рифа. Луна светила так ярко, что на глубине двух метров отчетливо просматривались впадины и выступы кораллов. Вода фосфоресцировала; каждый раз, когда баркас от слабого толчка поднимался и снова садился на коралл, вода озарялась зеленоватым светом.

Десять минут спустя мы мягко качались на глубине. Риф был пройден. Мальчики вернулись в каюту и улеглись спать, капитан закутался в саронг и тоже заснул у румпеля.

Мы с Чарльзом так разволновались, что долго не могли прийти в себя. Вполне возможно, никакой особой опасности нам не грозило — на море был полный штиль, но во всех читанных ранее рассказах о путешествиях столкновение с рифом непременно кончалось катастрофой. Доверие к капитану было поколеблено.

Сон не шел, добрый час мы просидели на палубе. На горизонте вырисовывалась неясная тень большого острова. Паруса безвольно повисли. Лодка вздымалась и опускалась в такт дыханию моря. С верхушки мачты неожиданно прокричал маленький геккон-чичак[15]. Наконец мы тоже заснули.

Проснувшись, я увидел, что остров находится там же, где и шесть часов назад. Мы не продвинулись ни на шаг. Весь день прау медленно кружилась на месте. Ничего не оставалось, как сидеть и курить, швыряя за борт окурки; к вечеру в голубой прозрачной воде вокруг было полным-полно мусора. Лежащий впереди остров притягивал нас как магнитом. Хасан и Хамид спали. Капитан развалился у румпеля, заложив руки за голову и уставившись в небо. Время от времени он рассеянно выкрикивал что-то высоким фальцетом. Думаю, это была песня. В принципе я хорошо отношусь к пению, но, когда оно длится несколько часов подряд, любое, самое хорошее исполнение может порядком надоесть. Солнце клонилось к закату, и мы стали устраиваться на ночь.

Утром остров все еще находился на том же расстоянии. Его вид не вызывал ничего, кроме бешенства. Целый день мы провалялись на борту, ожидая хотя бы слабого дуновения ветерка, но паруса не шевелились, безжизненно повиснув. Вчерашние окурки зловеще плавали недалеко от прау. Мы с Чарльзом сидели на солнцепеке, свесив за борт ноги, тщетно ловя прохладу в теплой воде. Сабран занимался приготовлением пищи. Весь запас свежей воды хранился в глиняном кувшине, висевшем снаружи каюты. Несмотря на то что сверху он был прикрыт керамической тарелочкой, там оказалось много личинок москитов. При полном штиле солнце палило так неистово, что до кувшина невозможно было дотронуться, а вода приобрела отвратительный вкус. Сабран сумел превратить ее в довольно приятный и безвредный напиток: вскипятив воду, он растворил в ней несколько стерилизующих таблеток, добавил сахар и кофе. Впрочем, жажда одолевала с такой силой, что было не до капризов. Только когда Сабран в четвертый раз подал нам в качестве единственного блюда отварной, ничем не приправленный рис, я проявил строптивость.

Я решил поговорить с капитаном. Наш предводитель лежал, развалившись на корме, спазматически выкрикивая слова бесконечной заунывной песни.

— Любезный друг, — сказал я. — Мы очень хотим есть. Нельзя ли наловить рыбы?

— Нет, — ответил он.

— Почему?

— Нет крючков. Нет лески.

Я возмутился:

— Но ведь Тхат Сен говорил, что вы рыбаки!

Лицо капитана скривилось, он поцокал языком:

— Нет.

Это был не только тяжелый удар по меню; заявление само по себе показалось исключительно странным, даже загадочным. Если он не рыбак, то кто же? Я закидал его вопросами, но не выудил никакой дополнительной информации.

Пришлось брести назад к Чарльзу. Тот уже доедал свою порцию отварного, ничем не приправленного риса…

После еды мы спрятались от палящего солнца в каюте. Полуголые потные тела липли к жесткой бамбуковой циновке. Из оцепенения меня вывели доносившиеся издалека пыхтенье и хрюканье. Высунув голову, я увидел метрах в трехстах от прау большую стаю дельфинов. Поверхность воды площадью с футбольное поле кипела от всплесков, когда дельфины с бившей через край жизнерадостностью взлетали над водой, выгибаясь в воздухе. Менее энергичные просто высовывали из воды головы и прочищали легкие через дыхало, громко фыркая и храпя. Именно эти звуки и разбудили меня.

Вначале дельфины двигались в сторону от нас, по потом, заметив застывшую на месте прау, изменили курс и направились прямо к судну. Через несколько секунд вся стая уже была рядом. Мы перегнулись через борт, жадно разглядывая гостей сквозь зеленоватую прозрачную воду. Дельфины, словно решив устроить для нас представление, выделывали курбеты прямо у носа лодки. Разрезая воду мощными телами, они выпрыгивали так высоко, что их удавалось как следует рассмотреть. У дельфинов были похожие на клюв рты, большие темные дыхала на лбу и озорные глаза, насмешливо поглядывавшие на нас.

Минуты две они резвились вокруг прау, а затем, пыхтя и брызгаясь, стали удаляться в сторону маячившего на горизонте острова. Мы с грустью смотрели им вслед: счастливчики, они не зависят от милости попутного ветра, а нам ничего не оставалось, как ждать у моря погоды.

С приближением вечера паруса слегка ожили. Я заметил, что наши окурки отплыли на довольно большое расстояние. Вскоре легкий бриз превратился в ветер, а когда солнце село, нас уже сильно качало. Море расходилось не на шутку. Большие волны, нагоняя прау, задирали корму так, что бушприт глубоко нырял в воду и тут же взмывал высоко к небу. Лежа в ту ночь в тесной каюте, я слушал, как тяжелый гик терся о мачту и урчал, словно пьяный тромбонист. Для меня это была сладчайшая музыка, наполнявшая душу радостным ожиданием.

Весь следующий день держался сильный ветер. Слева по борту на горизонте длинной лентой тянулось побережье Флореса. Косяки летучих рыб проносились перед носом судна. Они поднимались с волной и, прежде чем та успевала опасть, отталкивались от гребня, распускали желто-голубые грудные плавники и парили в воздухе. Рыбы пролетали метров двадцать, лавируя между волнами и круто меняя направление полета. Когда огромный косяк обгонял нас, было такое впечатление, что волны вскипают радужной пеной, глаз не успевал следить за полетом этих прекрасных созданий.

Мы вдруг вспомнили о своих обязанностях кинопутешественников — сколько чудесных мгновений осталось не запечатленными на пленке! Чарльз полез в трюм и достал камеру. Самым колоритным объектом съемок на борту, безусловно, был капитан. Он очень картинно сидел на палубе, лениво облокотившись на румпель, голова в попытке спрятаться от жгучего солнца обмотана саронгом, веки прикрыты в полудреме. Прау стремительно неслась по морю, пенистые буруны веером расходились за кормой.

— Кэп, — обратился я к капитану, — фото?

Сон с него как рукой сняло.

— Нет, нет! — резко запротестовал он. — Никаких фото. Ни за что!

Это было совсем уж странно. Все индонезийцы, к которым мы обращались с предложением, буквально жаждали сфотографироваться. Сейчас это явно прозвучало бестактно, но мы не могли понять, где зарыта собака. Чтобы сгладить неловкость и восстановить отношения, я завел с капитаном учтивую беседу, а Чарльз отправился искать другой объект для съемок.

— Хороший ветер, — сказал я для затравки, глядя на белые раздувшиеся паруса на фоне бирюзового неба.

Капитан хмыкнул, прищурил глаза и уставился в одну точку.

— При таком ветре мы должны быть завтра на Комодо, — продолжал я.

— Кто знает, — загадочно ответил он.

Капитан помолчал, шмыгнул носом и пронзительно завопил фальцетом. Мне давали понять, что разговор окончен. Я отошел.

Приближалась четвертая ночь пути. Казалось, судно уже должно быть на подходе к Комодо, и, проснувшись утром, я ожидал услышать весть о близости заветного острова. Увы, никто не спешил с этим сообщением. Я глядел во все глаза, но, кроме линии побережья Флореса на юге, ничего не было видно.

Капитан дремал в долбленом челноке, лежавшем на палубе возле каюты.

— Кэп, — сказал я, — сколько часов до Комодо?

— Не знаю, — мрачно ответил он.

— Вы когда-нибудь бывали на Комодо? — попытался я вытащить из него хотя бы обрывки сведений.

— Белум, — буркнул капитан.

Такого слова я не знал и полез в каюту за словарем.

«Белум — еще нет», — значилось там. В голову закралось жуткое подозрение. Когда я вылез из каюты, капитан уже снова спал в своем челноке.

Я тихонечко потряс его за плечо.

— Капитан, вы знаете, где находится Комодо? — спросил я.

Он устроился поудобнее!

— Нет. Туан знает.

— Туан, — громко и отчетливо сказал я, — этого не знает.

Он резко сел, моментально стряхнув с себя сон:

— Адух!

Возглас сожаления не добавил мне оптимизма. Я вернулся в каюту, порылся в сумке, вытащил карты и позвал Чарльза, бродившего по судну в поисках живописных ракурсов. У нас имелись две карты. Одну — крупномасштабную схематичную карту Индонезии — я выклянчил у клерка пароходной компании. Комодо на ней выглядел крохотной пуговкой, диаметром около трех миллиметров. Вторую — большую подробную карту острова Комодо — я срисовал из одной научной монографии; сам Комодо и прилегающие к нему островки фигурировали там во всех подробностях, но, кроме них, не было никаких других обозначений. Только в углу выглядывал краешек Флореса.

Мы показали капитану карту Индонезии:

— Где мы находимся, по-вашему?

— Не знаю.

— Может, он вообще не разбирается в картах? — тихо предположил Чарльз.

Я стал обводить пальцем все острова, тщательно произнося их названия.

— Понятно? — осторожно спрашивал я каждый раз.

Капитан согласно кивал. Потом он ткнул пальцем в Калимантан и уверенно произнес:

— Комодо.

— Нет, — грустно заметил я. — К сожалению, нет.

Ветер начал ослабевать. Мы с Чарльзом сочли за благо самим следить за курсом. Днем можно было ориентироваться по солнцу, а ночью мы рассчитывали, что путеводной звездой нам будет служить Южный Крест. Прау свернула чуть ближе к берегу. В прошлый раз, когда мы шли вдоль острова, ландшафт был гористый, изрезан ущельями, лесистые склоны спускались прямо к прибрежной полосе, усеянной кокосовыми пальмами. Теперь характер местности изменился. Вместо гор виднелись округлые холмы, покрытые жухлой, бурой травой, лишь кое-где торчали редкие пальмы, издали напоминавшие гигантские шляпные булавки. Тот ли это остров или уже новый? Посовещавшись, мы решили считать его Флоресом, если только ночью мы не проскочили Комодо и не оказались у Сумбавы. Это представлялось маловероятным, хотя в глубине души нас мучили сомнения.

После полудня перед нами вырос какой-то непонятный архипелаг. К северу по правому борту острова лежали вразброс; ближайший представлял собой крохотный клочок суши в окружении коралловых рифов, а самый дальний выглядел прыщиком на горизонте. К югу островки теснились более кучно. Гладкие утесы и зазубренные конусы громоздились друг за другом, теряясь в дымке. Невозможно было понять, где кончается один остров и начинается другой, что представляют собой участки моря — узкий извилистый пролив между островами или глубокую бухту. Однако необходимость заставляла точно определить, где пролив, отделяющий Флорес от архипелага, а где вход в широкую бухту, являющуюся единственной безопасной стоянкой у Комодо.

Оказалось, что времени на размышления у пас предостаточно: при подходе к путаному лабиринту ветер стих, и прау остановилась как вкопанная.

Здесь было мелко. На дне толстым слоем лежали кораллы, которым рябь придавала причудливые очертания. Надев маски и взяв в рот дыхательные трубки, мы с Чарльзом нырнули в море. Нам доводилось плавать под водой и раньше, поэтому погружение в иной мир — совершенно иной по своему масштабу, цвету, звуку и плавности движений — было для нас не новым. И все же зрелище рифа ошеломляло. Мы висели в прозрачной воде, не ощущая собственного тела. Под нами росли розовые, голубые и белые кораллы самой невообразимой формы — от бугорков и остроконечных пиков до расходящихся лучей; одни высились частоколом, словно окаменелые джунгли, другие походили на огромные булыжники с глубокими бороздами, напоминающими мозговые извилины. Среди зарослей и глыб выделялись отдельные колонии, похожие на белые тарелки, расставленные на обеденном столе.

Над кораллами ветвились пурпурные морские веера, колыхались анемоны фантастических размеров, каких не встретишь в более холодных морях. Их многоцветные щупальца смыкались в пушистый покров и раскачивались, словно пшеничное поле на ветру, в такт течению.

Па белом песке, между скоплениями кораллов, переливались морские звезды пронзительно-голубого цвета; рядом, зарывшись на три четверти в грунт, лежали зловещего вида гигантские моллюски, раскрыв неровные створки и выставив напоказ ярко-зеленые мясистые мантии. Я дотронулся палочкой до одного из них, и он тут же беззвучно сомкнул челюсти, крепко ухватив кончик палочки словно клещами. По соседству с моллюсками и морской звездой слабо шевелились черные, с розовыми пятнышками голотурии. Но больше всего было рыб: вода просто кишела ими.

Поначалу создавалось впечатление, что все это великое множество существ просто беспорядочно роится у рифа, но довольно скоро начинаешь ощущать порядок в жизни подводного царства. Одна дивная рыбка, крошечное создание настолько ослепительно синего цвета, что кажется светящейся, обитает только во впадинах между коралловыми наростами. Изумрудные рыбы-попугаи с крапчатыми — под мрамор — челюстями держатся среди розовых кораллов с роговидными отростками; было видно, как они отщипывают крошечными ротиками коралловые полипы, составляющие их основную пищу. Зеленые рыбы изящной формы кружатся стайками штук по двадцать, причем у каждой стаи есть свой участок песка. Они разлетались при нашем приближении и тут же вновь занимали место над «забронированной» территорией. Как завороженные смотрели мы на маленькую оранжевую помацентровую рыбу: она спокойно двигалась среди зарослей анемон, хотя любую другую рыбу, отважившуюся приблизиться к колючим ворсинкам актиний, постигла бы неминуемая смерть.

Вылазку в подводный мир прервал поднявшийся ветер. Прау начала двигаться на восток. Пора было выбираться наверх, хотя ужасно жаль расставаться с рифом. Уцепившись за веревки, привязанные к борту, мы медленно потащились за судном, опустив лицо в воду. Получилось замечательно: полезное сочеталось с приятным. Риф с каждым метром менял очертания, открывая все новые потаенные уголки. Постепенно кораллы начали уходить вниз, бутылочного цвета вода приобретала темно-фиолетовый оттенок. Морское дно исчезло в непроглядной глубине. Мы с сожалением забрались на палубу, дальше плыть было опасно: в этих водах водились акулы.

Лежа на раскаленной палубе, мы изучали срисованную карту Комодо, пытаясь сопоставить изображенные на ней контуры с береговой линией одного из окружавших нас бесчисленных островов. Капитан не принимал участия в этом процессе. Он просто сидел сзади, дыша нам в затылок, с выражением уныния и безнадежности на лице.

В конце концов мы решили, что одиноко стоявший островок должен соответствовать клочку суши в верхней части карты, так же оторванному от архипелага. Весьма вероятно, что мы ошибались и островок, видневшийся по правому борту, вообще не фигурировал на карте. Тем не менее это было единственное, за что можно было зацепиться при выработке маршрута, и мы остановились на данном варианте. Парусник подошел к проливу, за которым, как мы надеялись, должен лежать Комодо. Я спросил капитана, сможет ли прау пройти здесь. Тот развел руками:

— Кто знает, туан…

Ничего не оставалось делать, как попытаться.

Следующие три часа оказались самыми драматическими за всю нашу экспедицию. Умей я лучше читать карту, я мог бы предвидеть грядущие события и сделать соответствующие выводы. Флорес, Комодо и Сумбава входят в цепь островов длиной в несколько сотен миль, отделяющих море Флорес от Индийского океана. Отсюда следует, что в редких проходах между островами должны быть очень высокие приливы и свирепые течения. Именно в одну из таких ловушек мы теперь шли.

Приближались сумерки, дул свежий ветер, прау на всех парусах мчалась, подпрыгивая на волнах, к югу. Мы были счастливы: может, уже этой ночью удастся бросить якорь в бухте Комодо! Неожиданно сквозь потрескивание мачты, свист парусов и плеск разбивавшихся о корпус волн донесся грозный рокот. В нескольких метрах впереди вода кипела: здесь сталкивались две стихии. Сильный ветер гнал воду на юг, а течение толкало ее на север. Вся поверхность бурлила от водоворотов. Мы с налета ухнули в воронку, лодку швырнуло с такой силой, что она затрещала по всем швам и отклонилась от курса градусов на двадцать. Капитан рванулся к бушприту и, вцепившись в рангоут, стал отдавать приказания находившемуся у румпеля Хасану; ему приходилось орать во все горло, чтобы перекричать рев разбушевавшегося моря. Остальная команда и пассажиры в панике схватили бамбуковые шесты и приготовились к удару о риф.

Он не заставил себя ждать. Парусник накренился так, что мы с трудом удержались на ногах. Не знаю, каким чудом я не скатился со вздыбленной палубы. Мы вчетвером дружно уперлись в риф шестами, по море рвало их из рук. Было ясно, что крохотное суденышко долго не вынесет поединка с могучим океаном. Резкий порыв ветра сдернул нас с рифа, и лодка тут же попала в объятия течения. Ситуация была не менее опасной, но по крайней мерс парусник двигался.

Только теперь, когда самое страшное, казалось, позади, мы по-настоящему испугались. Отступать было некуда, ветер дул прямо в спину, так что, реши мы вернуться, пришлось бы свернуть паруса и отдаться на милость водоворотам. Это было бы равносильно самоубийству. Нет, следовало плыть вперед, только вперед. Прошло несколько секунд. Прау подскочила и клюнула носом: нас затащило в следующий водоворот.

Мы сражались больше часа, не отрывая глаз от моря. К счастью, у нашей прау была такая маленькая осадка, что она легко проскакивала подводные рифы, а те, что выступали над поверхностью, хорошо просматривались издалека — их окружало кружевное «жабо» из пены. Нет сомнений, что деревянная скорлупка не выдержала бы удара с ходу о коралловый выступ, но Хасан умело обходил их, следуя указаниям капитана. Оставалось лишь молиться, чтобы ветер не стих; если он ослабнет, нам не выпутаться из бушующей горловины.

Вода с пенистым шипением обтекала корпус, паруса были туго натянуты — все это создавало иллюзию быстрого движения, хотя на самом деле мы ползли черепашьим шагом. Наконец самая узкая часть горловины осталась позади. Дальше пролив расширялся, водоворотов стало меньше. И все же мы не решались выйти на середину прохода: уже темнело, и мы могли легко проглядеть коварный риф. Тогда бы нас ждала неминуемая катастрофа. Капитан решил держаться ближе к берегу.

Мы осторожно шли вперед. Море все еще ярилось, но по сравнению с тем, что было раньше, оно казалось спокойным. Обессилев, мы лежали, все еще сжимая бамбуковые шесты. Кажется, у нас действительно появился шанс попасть в бухту Комодо, мелькнуло у меня. Впереди замаячил отлогий мыс, за которым просматривался высокий берег. Течение вблизи острова было особенно сильным: парусник топтался на месте и только раскачивался из стороны в сторону. Пришлось опять взяться за шесты. Наваливаясь всем телом, мы отталкивались от дна. Судно вздрагивало и чуть сдвигалось — еще на метр, еще; потом счет пошел на сантиметры. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти, вода казалась спокойной. Если проскочить мертвую зону, где сила ветра уравновешивала силу течения, все трудности будут позади.

Битый час мы трудились, как галерники, налегая на шесты. Эффект был мизерный. Вконец измучившись, мы бросили жерди и рухнули на палубу. Будь что будет.

Оказалось, течение пересилило ветер. Прау медленно попятилась к крошечной бухте, над которой грозно нависали утесы. Здесь было потише, и мы бросили якорь. Двое остались на вахте с бамбуковыми шестами на случай, если парусник приблизится к скале. Остальные завалились спать прямо на палубе. Никто не знал, действительно ли перед нами Комодо.

Глава 9

Остров Комодо

Проснувшись с первыми проблесками зари, я с трудом разогнул затекшие конечности. Короткий, трехчасовой сон, конечно, не мог снять усталость. Чарльз и Сабран все еще несли вахту; они стоя дремали, привалившись к переборке каюты и подперев себя спереди бамбуковыми шестами. Бедняги напрасно мучились: прилив уже кончился, а слабое течение не могло сорвать прау с якоря и ударить ее о скалу. Впрочем, несмотря на мирную картину, переживания минувшей ночи стояли перед глазами…

Сабран хлопотал на камбузе. Он принес на ют котелок с кипящим кофе, предварительно подсолив и хлорировав воду; напиток приобрел специфический вкус, но я прихлебывал его с удовольствием. Солнце вставало на горизонте, согревая наши изможденные полуголые тела. При свете дня можно было как следует рассмотреть бухту. В центре ее находились три крохотных островка. На берегу высилась пирамидальная гора удивительно правильной формы, Береговая линия выдавалась мысом по направлению к трем островкам, за которыми открывался узкий проход — ворота в Индийский океан. Я с жадностью разглядывал остров при дневном свете. Особенно пристально я всматривался в травянистые склоны, втайне надеясь увидеть на прогалине чешуйчатую голову дракона.

Было безветренно. Мы дружно взялись за шесты и стали осторожно подталкивать прау. В центре пролива течение было сильным, так что выходить на глубину при штиле не стоило. Усердно работая шестами, мы черепашьим шагом двинулись к мысу. Судя по карте, три островка закрывали вход в бухту Комодо, во всяком случае, нас с Чарльзом не покидала эта уверенность. В миле от островков мы попали на мелководье, киль парусника заскреб по дну. Делать нечего: сняться отсюда можно только в прилив.

Да, но просидеть три часа на одном месте — на это просто не было терпения. Оставив Чарльза с капитаном и командой, мы с Сабраном спустили маленькую долбленку и погребли вперед. Мне ужасно хотелось проверить, действительно ли это остров драконов.

Лодочка плыла вдоль берега. Под нами густо росли кораллы, днище челнока едва не задевало их. Иногда коралловый выступ не доходил двух-трех сантиметров до поверхности. Наскочи мы на него, крохотная посудина наверняка бы опрокинулась, а оказаться полуголым на острых как бритва кораллах — не большое удовольствие, мне это было известно по собственному печальному опыту. Но Сабран был классным гребцом, он успевал вовремя заметить опасность и одним ударом весла менял курс, обходя препятствие. Я липший раз порадовался, что он присоединился к экспедиции.

Мы мерно гребли, как вдруг перед носом лодки стали выпрыгивать небольшие рыбки. Они были сантиметров тридцать в длину и прыгали парами или тройками, хвостом скользя по воде. Такого мне еще наблюдать не приходилось: тела рыбок были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности, в воде оставались только кончики хвостов, которые сильно вибрировали. Пронесясь таким образом несколько метров, рыбки плюхались в воду и исчезали.

Мы добрались до трех островков, вошли в пролив между ними — и перед нами открылась вторая бума. Большая, правильной формы, она показалась мне сказочно красивой. Ее обрамляли голые крутые коричневато-желтые скалы, отчего вид приобретал какое-то колдовское величие. На дальней стороне белела узенькая бахрома песчаного берега, особенно яркая на фоне изумрудно-лилового моря. Скалы переходили там в пологие холмы, у подножия которых просматривалось темно-зеленое пятно. Скорее всего это пальмовая рота, а значит, где-то рядом находится и деревня.

Налегая на весла, мы пошли напрямик через бухту. Вскоре уже можно было различить шлюпку у берега и несколько крытых соломой хижин, уютно расположившихся между пальмами. У меня вырвался вздох облегчения: наконец-то после стольких дней пути и стольких опасностей цель путешествия близка. Значит, мы шли верным курсом: остров действительно был Комодо, потому что только на нем жили люди. Все остальные островки этой группы значились как необитаемые.

Голые ребятишки высыпали к кромке воды, глядя, как мы вытаскиваем лодку на песок. Пройдя по берегу, усыпанному ракушками и обломками кораллов, мы подошли к свайным хижинам, выстроившимся в ряд у подножия округлого холма. Перед одной из них сидела нa корточках старуха; она вынимала из корзинки кусочки моллюсков и раскладывала их для просушки на куске грубой коричневой холстины.

— Доброе утро, — сказал я. — Где дом петингги?

Она откинула с морщинистого лица длинные седые пряди, сощурилась и, не выказывая ни малейшего удивления от встречи с двумя невесть откуда взявшимися незнакомцами, указала на крайнюю хижину. Резиденция старосты была немного больше и чуть менее ветхая, чем соседние. Мы направились к дому, провожаемые взглядами детей и старух. Песок так накалился, что по нему невозможно было ступать босыми ногами. Мы шли, пританцовывая, и от этого выглядели еще нелепей. Петингги в чистом, изящном саронге, белой рубашке и черной пичи, кокетливо сдвинутой на ухо, ожидал нас в дверях. Он широко улыбнулся совершенно беззубым ртом, крепко пожал нам руки и пригласил в дом.

Когда мы вошли внутрь, сразу стало ясно, почему деревня казалась полупустой: комната была полна парода; мужчины сидели на ротанговых циновках, устилавших пол. В помещении размером пять квадратных метров стоял «роскошный» гардероб с мутным, потрескавшимся зеркалом на дверце. Одна из стен представляла собой сплетенную из пальмовых ветвей ширму, понизу обшитую тканью. За ширмой, как я узнал позже, находилась кухня, оттуда по очереди выглядывали четыре молодые женщины; при виде нас глаза их широко раскрывались от удивления, и они тут же прятались назад.

Петингги жестом предложил нам сесть на пол в самом центре. Занавеска приподнялась, и одна из женщин, с трудом протиснувшись в комнату, начала обходить сидящих мужчин. Она шла, сильно согнувшись, стараясь, чтобы ее голова находилась ниже голов мужчин — традиционный знак уважения к ним. Женщина принесла полную тарелку кокосовых коржиков и поставила ее перед нами. За ней пришла другая — с чашками кофе. Петингги сел лицом к нам, скрестив ноги, и пригласил отведать угощение.

После долгих церемонных приветствий я, как мог, объяснил, кто мы такие и зачем приехали. Когда мне не хватало нужного малайского слова, я поворачивался к сидящему рядом Сабрану. Тот почти всегда догадывался, что я хочу сказать, и помогал мне. Иногда, правда, нам приходилось предварительно объясняться друг с другом на собственном языке, состоявшем из жестов и междометий, после чего общими усилиями добирались до сути. Время от времени из меня без всякой подсказки выскакивали удачное словцо или даже целая фраза; Сабран тогда расплывался в счастливой улыбке и шептал мне на ухо по-английски: «Это очень о’кей».

Петингги согласно кивал, с его лица не сходила улыбка. Я пустил по кругу пачку сигарет. Через полчаса я счел, что не нарушу приличий, если перейду ближе к делу. В частности, я упомянул, что наше судно село на мель недалеко от деревни.

— Туан, — сказал я, — может ли кто-нибудь поехать с нами и показать прау путь через рифы?

Петингги улыбнулся и понимающе кивнул:

— Мой сын Халинг поедет.

Однако было ясно, что никакой срочности в снятии баркаса с мели он не видит. Нам поднесли еще кофе.

Петингги сменил тему разговора.

— Моя больной, — сказал он, протягивая левую руку. Она сильно опухла и была смазана чем-то белым. — Лечусь грязью, а она не проходит.

— На судне много, очень много хороших лекарств, — заверил я, надеясь вернуть его к нашей заботе.

Он закивал и попросил показать ему часы. Я отстегнул и протянул их старику. Тот внимательно изучил хронометр, потом пустил его по кругу; все по очереди смотрели на часы и с восторгом прикладывали их к уху.

— Очень хорошие, — заключил петингги, — очень нравится.

— Туан, — ответил я. — Я не могу отдать их. Это подарок отца. Но, — добавил я, — у нас на судне есть подарки.

В комнату снова внесли кокосовые коржики.

— Делай мне фото, — попросил петингги. — Здесь был француз. Делал фото. Моя очень довольный.

— Конечно, — ответил я. — У нас на прау есть камера. Когда лодка прибудет, мы сделаем фото.

Наконец петингги решил, что время, отведенное традицией на светскую беседу, кончилось и можно закругляться. Народ потянулся из хижины на берег. Староста указал на лежащую на песке шлюпку.

— Лодка моего сына, — сказал он и с этим откланялся.

Халинг приступил к переодеванию. Процедура смены парадного саронга на рабочую одежду заняла уйму времени. Только через два часа после прибытия в деревню мы спустили шлюпку на воду. Шестеро человек вызвались ехать выручать прау. Мы установили бамбуковую мачту и натянули косой парус. Свежий попутный ветер тут же раздул его, и шлюпка помчалась по неспокойному морю к прау.

Пока нас не было, Чарльз не сидел без дела: он снимал остров с разных точек. На юте валялись камеры и объективы. Островитяне, забравшись на борт, начали с восторгом хватать эти «игрушки». Мы пытались объяснить, что, к сожалению, их нельзя трогать, но слова их не убеждали. Пришлось быстро упаковать все и унести в трюм. Разочарованные комодцы собрались на корме. Когда мы подошли к компании, они весело болтали с капитаном и Хасаном. Халинг держал нашу драгоценную банку маргарина; когда я видел ее последний раз, она была на три четверти полной.

Сейчас сын петингги выскребал пальцами дно; выудив последний кусок маргарина, он смазал им длинные черные волосы. Я посмотрел на остальных. Одни втирали маргарин в голову, другие просто облизывали пальцы. Все. Банка пуста. Мы лишились всего запаса жира, жарить было не на чем. Теперь нечего даже мечтать о разнообразной диете: в меню отныне будет один отварной рис.

Я чуть не брякнул что-то непотребное, но вовремя осекся. Маргарина ведь все равно не вернешь.

Вместо меня заговорил Халинг.

— Туан, — сказал он, почесывая голову жирными пальцами. — У тебя есть расческа?

В тот вечер наш парусник благополучно бросил якорь в бухте Комодо. Мы сидели в хижине петингги, подробно обсуждая наши планы. Петингги называл гигантских ящеров буайя дарат, что означает «сухопутный крокодил». Он сказал, что на острове их много, иногда они приходят даже в деревню и роются в отбросах. Я спросил, охотятся ли на ящеров. Он отрицательно покачал головой. Буайя совсем не такие вкусные, как дикие кабаны, какой толк убивать их? И потом, добавил он, это опасные звери. Два месяца назад один из жителей деревни шел сквозь кустарник и споткнулся о ящера, затаившегося в траве аланг-аланг (императа цилиндрическая). Тот огрел его могучим хвостом так, что человек рухнул, потеряв сознание. Монстр в ярости накинулся на жертву. Раны оказались такие жуткие, что человек умер вскоре после того, как его нашли… Не поручусь за достоверность этой истории. Вполне возможно, это одна из типичных деревенских баек, рассказываемых с целью ошеломить заезжего иностранца.

Мы спросили петингги, чем можно подманить ящера: нам хотелось заснять зверя вблизи. Не задумываясь староста сказал, что у ящеров очень острое обоняние и они придут издалека на запах гниющего мяса. Он пообещал забить вечером двух коз; завтра его сын отнесет их на другой конец бухты, где в обилии водятся буайя. Все будет в порядке.

Ночь была светлой. Южный Крест сверкал в небе над зубчатым силуэтом Комодо. Наш парусник плавно покачивался в спокойных водах бухты. Впервые за шесть дней мы поужинали без риса: Сабрану удалось раздобыть две дюжины крошечных куриных яиц, и он соорудил нам гигантский омлет. Члены экипажа запивали его холодным, чуть пенящимся кокосовым молоком. Потом мы с Чарльзом улеглись на палубе, заложив руки за голову и глядя на незнакомые созвездия. Иног-да черное небо прочерчивали падающие звезды, оставляя за собой светящийся след. Вода вокруг была чернильного цвета, и над ней плыли звуки гонгов из деревни.

Из головы не выходила завтрашняя встреча с драконом. Волнение было так велико, что я долго не мог заснуть…

Мы проснулись на заре и переправили оборудование в шлюпке на берег. Я рассчитывал отправиться в гости к ящерам как можно раньше, но Халинг страшно долго одевался, готовясь к путешествию, потом никак не мог собрать людей, чтобы тащить наш багаж. Словом, мы провозились часа два. Наконец общими усилиями спустили пятиметровую шлюпку на воду и загрузили ее кино- и фотокамерами, треногами, магнитофонами, положив напоследок две козьи туши, надетые на длинные бамбуковые жерди.

Солнце уже висело над коричневыми горами, когда мы отвалили от берега. Халинг сидел на корме, держа привязанную к парусу веревку, и, дергая за нее, лавировал на ветре. Вода пенилась вокруг выносных уключин шлюпки. Мы лихо пронеслись мимо отвесного скалистого утеса, на вершине которого замер коршун-рыболов. Его каштановая мантия переливалась на солнце, он был сказочно красив. Чарльз даже замычал от отчаяния: не заснять такой кадр! Но камера лежала где-то под спудом.

Мы пристали к берегу в месте, где к морю сбегала долина, густо поросшая кустарником; слева и справа от нее поднимались почти голые горы. Халинг повел нас вглубь. Здесь не было ни дороги, ни даже тропинки, приходилось продираться сквозь колючие заросли. Мы шли примерно час. Время от времени попадались открытые участки, где из травы торчали редкие пальмы — их тонкие голые стволы тянулись на пятнадцать метров вверх и заканчивались пышной кроной. Узкие листья удивительно напоминали птичьи перья. Нередко встречались мертвые деревья с сухими, бесцветными ветками, растрескавшимися от палящего солнца. Вокруг не чувствовалось никаких признаков жизни, если не считать пронзительного стрекотания насекомых и оглушительных воплей желтохохлых какаду, стаями круживших над головой. Мы перешли вброд засоленную лагуну, чавкая по илистой грязи, и вновь очутились в гуще кустарника. Долина казалась без конца и без края. Сколько еще идти? Неведомо. Было невыносимо душно, небо затянула низкая облачности, не дававшая зною подняться с раскаленной земли.

Впереди открылось усыпанное галькой сухое русло; оно было довольно широкое и ровное, как дорога. Над ложем реки нависал крутой, метров пять в высоту, берет, оплетенный корнями и лианами. Огромные деревья, накренившись, смыкались ветвями с деревьями на противоположном берегу, образуя высокую арку. Мы оказались как бы в просторном зеленом туннеле. Впереди виднелся крутой поворот.

Халинг остановился и опустил наземь рюкзак.

— Пришли, — сказал он.

Мы хлопотливо принялись за дело. Прежде всего надо было пристроить туши, чтобы их запах привлек ящеров. Жара оказалась нам на руку: туши уже начали разлагаться, и шкуры на них натянулись как на барабане. Сабран вспорол козам раздувшееся брюхо, и из разрезов стали с шипением вырываться газы. Разнеслось такое зловоние, что аппетит должен был проснуться даже у вымерших ящеров, не говоря уже о здравствующих. Но Сабран этим не ограничился. Обрезав куски шкуры, он подпалил их на костерке, добавив аромата. Халинг забрался на пальму и срубил несколько веток, из которых Чарльз смастерил укрытие, а мы с Сабраном оттащили туши на видное место метрах в пятнадцати от засады. Они лежали посреди высохшего русла и хорошо просматривались со всех сторон. Закончив приготовления, мы улеглись за пальмовым барьером и стали ждать.

Вскоре начал накрапывать дождь, капли забарабанили по свисающим веткам. Халинг покачал головой:

— Плохо. Буайя не любит дождь. Сидит дома.

У нас промокли рубашки, за шиворот противно затекала вода. Буайя были правы, отсиживаясь в уютном логове. Возможно, они потому и сохранились, что опасались простуды, мелькнуло у меня. Чарльз заботливо убрал свое съемочное хозяйство в водонепроницаемые мешки. Запах гниющей козьей плоти висел в воздухе.

Дождь оказался непродолжительным, мы вылезли из укрытия и уселись обсыхать на песчаном дне реки. Халинг мрачно заявил, что ни один буайя не вылезет, пока не засветит солнце, а ветер не разнесет запах козьего мяса по всей округе. В самом дурном расположении духа я улегся на мелкую гальку и закрыл глаза.

Когда я открыл их, то с удивлением понял, что какое-то время спал самым натуральным образом. Оглядевшись, я увидел, что Чарльз, Сабран, Халинг и все остальные тоже спали, положив головы на ноги друг другу или привалившись к мешкам. А вдруг ящеры, несмотря на дождь, пришли на запах и слопали приманку?

Нет, к счастью, козы лежали нетронутыми. Отцовский хронометр показывал три часа пополудни. Хотя дождь кончился, небо оставалось обложным, без малейшего просвета; скорее всего ящеры сегодня уже не придут. Тем не менее жаль было понапрасну терять время, имело смысл хотя бы соорудить ловушку. Я разбудил экспедицию.

Последние несколько недель мы с Чарльзом и Сабраном не раз обсуждали, какая ловушка лучше всего подойдет для дракона. В результате остановились на варианте, которым Сабран пользовался для поимки леопардов на Калимантане. Главным ее достоинством было то, что все материалы, за исключением мотка троса, можно было найти в лесу.

Основную часть ловушки — прямоугольный крытый загон длиной около трех метров — сделать было нетрудно. Халинг с помощниками срубили несколько тонких деревьев на берегу. Мы с Чарльзом выбрали четыре самых прочных кола и забили их в русло реки, колотя сверху большим камнем. Пока вбивались угловые столбы, Сабран залез на высокую пальму-лонтар, срезал несколько веерообразных листьев, расщепил их стебли, размял и оббил о булыжник. Полученное волокно скрутил — и получилась прочнейшая веревка. Ею мы примотали к угловым столбам длинные поперечины, укрепив раму дополнительными стойками. Полчаса спустя сооружение было готово. Оно представляло собой клетку без двери. Оставалось лишь сделать падающую решетку.

Мы связали несколько кольев. Вертикальные заострили, чтобы они глубже входили в землю при падении. Нижнюю, поперечную жердь завели за угловые столбы: дракон теперь не сможет открыть дверь изнутри ловушки, если когда-нибудь попадет в нее. Для верности примотали к двери тяжелый камень, чтобы ее нельзя было поднять, после того как капкан захлопнется.

Далее мы стали налаживать спусковое устройство — главное изобретение Сабрана, за которое ему вполне мог быть выдан патент. Возле задней стенки ловушки вбили длинный, выше крыши, кол. По обе стороны двери вогнали в землю два шеста и связали их наверху крестом. К двери примотали трос, пропустили его через крестовину и протянули над крышей к колу у задней стенки. Натянув трос, мы подняли дверь до отказа. Второй конец троса завязали петлей и надели на кол. Под петлю подсунули палочку. Под тяжестью двери трос туго натянулся, прижав палочку к колу. Наконец, к нижнему концу палочки мы прикрепили бечевку и подвесили на ней кусок козьего мяса.

Чтобы проверить, как работает ловушка, я сунул палку в клетку и надавил сверху на приманку. Бечевка тотчас натянулась и вытащила палочку из петли. Та поползла вверх, соскочила с кола, и дверь с шумом рухнула вниз. Ловушка действовала!

Оставались последние детали. Мы завалили камнями стенки клетки, чтобы дракон изнутри не просунул нос под нижнюю жердь и не вырвал с корнем все сооружение. Кроме того, заднюю стенку замаскировали пальмовыми ветками: теперь приманка была видна только через открытую дверь.

«Драконоловы» подтащили остатки козьих туш к ближайшему дереву, перебросили веревку через сук и подвесили мясо; расчет был на то, что за ночь его никто не съест, а соблазнительный запах, распространяясь по долине, привлечет драконов.

Собрав вещи, под моросящим дождем мы побрели назад, к шлюпке.

В тот вечер мы гостили у петингги. Сидя на полу в его доме, мы пили кофе и курили. Хозяин был лирически настроен.

— Почем женщины в Англии? — спросил он.

Я затруднился дать точный ответ.

— Моя жена, — грустно произнес он, — стоила мне двести рупий.

— Адух! В Англии, когда женщина выходит замуж, ее отец иногда дает мужу гораздо больше денег!

Петингги был потрясен, по быстро нашелся и с напускной серьезностью попросил:

— Не говори об этом мужчинам Комодо. Они все сядут в шлюпки и поплывут в Англию.

Потом разговор зашел о прау, на которой мы приплыли к Комодо. Мы рассказали о капитане, о том, с какими трудностями добирались до острова.

Староста хмыкнул:

— Этот капитан плохой. Не наш человек, не с этих островов.

— А откуда он? — спросил я.

— С Сулавеси. Перевозил товар, совсем плохой товар, из Сингапура, продавал в Уджунгпанданге. Таможня узнала. Теперь он поедет на Флорес. Обратно не поедет. Боится.

Эти сведения многое прояснили: отсутствие рыболовной снасти, нежелание фотографироваться и полное неведение капитана относительно местоположения Комодо.

— Ом спрашивал меня, — добавил петингги, как бы между прочим, — не хочет ли кто-нибудь из нашего кампунга поехать с ним.

— Можем взять. С удовольствием. А что, ваши люди хотят попасть на Сумбаву?

— Нет, — усмехнулся петингги. — Просто капитан говорит, у вас много денег, много ценных вещей. Ему нужны люди, чтобы отнять их у вас.

Я нервно засмеялся:

— И люди согласны?

Он задумчиво посмотрел на меня:

— Нет. У нас здесь много дел. Надо ловить рыбу.

Глава 10

Драконы

На следующий день, когда мы рано утром пересекали бухту, на небе не было ни облачка. Халинг сидел на корме, улыбаясь и показывая на раскаленный диск солнца.

— Хорошо. Много солнца, много запаха, много буайя.

Шлюпка пристала к берегу, и мы стали пробираться сквозь кустарник. Мне не терпелось добраться до ловушки: вполне возможно, ночью в нее попал дракон. Мы продрались через подлесок и вышли на открытый участок саванны. Шагавший впереди Халинг вдруг остановился.

— Буайя! — возбужденно закричал он.

Я опрометью кинулся к нему, и вовремя: метрах в пятидесяти на противоположной стороне прогалины мелькнул черный силуэт и тут же исчез в колючем кустарнике. Мы со всех ног припустили туда. Варан исчез, словно его никогда и не было. За время дождя саванна покрылась мелкими лужами, но утреннее солнце успело их осушить, оставив кое-где участки грязи; на одном из них прекрасно отпечатались следы дракона.

Лапы варана вязли в грязи, когти вырыли глубокие рытвины, хвост оставил борозду между отпечатками лап. Судя по расстоянию между следами и их глубине, дракон был крупный. Он показался всего на мгновение, но мы были в полном восторге: наконец-то удалось увидеть собственными глазами чудо природы! Столько месяцев мы только и твердили что о нем, диковинное создание занимало все наши мысли, ради него мы отправились на край света, и вот цель близка.

Медлить было бессмысленно, и мы заспешили к ловушке, не обращая внимания на заросли и колючки. Заметив засохшее дерево, стоявшее, как я помнил, рядом с руслом реки, я едва не помчался бегом, но вовремя спохватился, сообразив, что рискую спугнуть дракона, — может, как раз в этот момент он кружит возле приманки. Я подал знак. Халинг и все остальные замерли. Чарльз взял камеру на изготовку. Мы с Сабраном осторожно двинулись вперед, почти не дыша. Я внимательно смотрел на землю, тщательно выбирая, куда поставить ногу; лишь бы не наступить на сухую ветку, стучало в голове. Вокруг стрекотали насекомые, время от времени раздавались пронзительные крики какаду. Издалека им вторили хрипловатые птичьи голоса.

— Аям утан, — прошептал Сабран. («Дикая курица», — перевел я.)

Раздвинув ветки кустарника, мы осторожно выглянули из зарослей. Ловушка стояла в нескольких метрах от нас. Дверца по-прежнему была поднята кверху. Какая обида! Никаких следов дракона вокруг. Мы бесшумно спустились вниз и внимательно осмотрели свое творение. Может, не сработало спусковое устройство и дракон, съев приманку, преспокойно выбрался наружу? Нет, кусок мяса виеел нетронутый, почерневший от мух. На песке вокруг виднелись только наши следы…

Сабран вернулся за остальными, чтобы помочь донести нашу съемочную и звукозаписывающую аппаратуру. Чарльз принялся поправлять чуть покосившееся со вчерашнего дня укрытие, а я пошел к высокому дереву посмотреть, как там поживает основная часть приманки. К моему удивлению и восторгу, песок под ним был истоптан и разрыт. Несомненно, здесь кто-то побывал, пытаясь ухватить добычу. Все стало ясно. Запах от груды гниющего мяса на дереве был куда сильнее, чем от кусочка в ловушке. Бедный Сабран, зря он старался, подпаливая на костре шкуру, — «мясное» дерево было вне конкуренции. Туши были облеплены несметным количеством изумительных оранжево-желтых бабочек. Сложив крылышки, они усердно поедали мясо. Я с грустью отметил, что наши романтические представления о дикой природе частенько совсем не соответствуют прозаической реальности. Самые прекрасные бабочки тропического леса отнюдь не порхают с цветка на цветок, а выискивают навоз и падаль.

Когда я отвязал веревку и спустил туши, бабочки разлетелись, смешавшись с роем черных мух, мерзко жужжавших над головой. Вонь стояла непереносимая, но приходилось признать очевидное: большие туши, конечно же, были более сильным магнитом, чем приманка в ловушке. Наша главная задача — съемка ящеров, а для этого их надо было выманить из джунглей. Кряхтя, я потащил зловонное мясо к месту, которое хорошо просматривалось из нашего укрытия. Там я вбил поглубже в русло прочный кол и привязал к нему мясо: драконы не смогут уволочь его в кустарник, а будут вынуждены лакомиться им перед объективом. Завершив труд, я вернулся к Чарльзу и Сабрану, уселся под навесом в укрытии и стал ждать.

Солнце немилосердно палило сквозь ветви, и, хотя мы сидели в тени, дышать было нечем. Чарльз обмотал лоб носовым платком, чтобы пот не капал на видоискатель. Халинг с друзьями сидели сзади, довольно громко болтая. Кто-то чиркнул спичкой и закурил. Другой подвинулся и сел на сухую ветку — раздался такой треск, что мне показалось, над ухом выстрелили из пистолета. Я раздраженно обернулся и приложил палец к губам. Они удивились, но замолчали. Я осторожно глянул сквозь дырку в укрытии. Песчаное дно сверкало так, что было больно смотреть. В ту же секунду один из островитян снова заговорил. Я повернул голову и сказал сердитым шепотом:

— Шум — очень плохо. Идите в лодку. Мы придем, когда кончим работу.

Немного обиженные, они встали и исчезли в зарослях…

Наступила тишина. Где-то вдалеке хрипло прокукарекал дикий петух. Несколько раз со свистом, как пуля, проносились голуби[16], пурпурно-красные сверху и зеленые снизу, исчезая в туннеле над руслом реки. Мы ждали, боясь шевельнуться. Все было готово к встрече дракона: камеры, кассеты с пленкой и целая батарея сменных объективов. Не было только артиста. Как все кинозвезды, он не мог обойтись без фокусов.

Прошло минут пятнадцать. Тело у меня затекло от сидения в неудобной позе. Я совершенно бесшумно (как мне казалось) вытянул одну ногу и поджал другую. Чарльз по соседству заерзал под камерой и высунул поудобнее длинный черный объектив, оборвав пару листьев, мешавших обзору. Сабран пристроился рядом с Чарльзом. Пребывание в пятнадцати метрах от кучи гниющего мяса придавало ожиданию особую пикантность — думаю, я правильно выбрал слово…

Мы просидели в абсолютной тишине еще полчаса. Неожиданно за спиной послышался какой-то шорох. Опять наши неугомонные попутчики, с возмущением подумал я. Чего им не сидится у моря! Очень медленно, стараясь не производить шума, я повернулся, собираясь призвать ребят к терпению и отправить их обратно в лодку. Чарльз и Сабран сидели как вкопанные, глядя на приманку. Я развернулся вполоборота и понял, что ошибся: шорох производили не люди.

Прямо передо мной, меньше чем в пяти метрах, стоял, прильнув к земле, дракон. Он был огромен. От узкой головы до конца волочащегося хвоста было метра три, не меньше. Ящер стоял так близко, что на его черной морщинистой шкуре можно было различить каждую блестящую чешуйку. Казалось, шкура была ему не по росту и свисала складками по бокам и на шее. Тяжелое тело опиралось на кривые лапы. Дракон чуть приподнялся над землей, угрожающе вздернув голову. Линия его жуткой пасти загибалась кверху в сардонической ухмылке, а огромный, раздвоенный желто-розовый язык беспрерывно вылетал и скрывался между полусомкнутыми челюстями. Нас отделяли от дракона лишь несколько маленьких деревьев и пять метров покрытой листьями земли. Я толкнул Чарльза. Тот обернулся, увидел дракона и, в свою очередь, толкнул Сабрана. Теперь мы втроем уставились на чудовище. А оно уставилось на нас.

В таком положении он не сможет пустить в ход свое самое грозное оружие — хвост. Мы с Сабраном сидели под деревьями, так что, если он бросится, мы сумеем забраться наверх. Я почему-то не сомневался, что очень быстро вскочу на дерево, если понадобится. Бедняга Чарльз, сидевший между нами, находился в худшем положении.

Дракон застыл, словно бронзовое изваяние. Только язык метался взад и вперед.

С минуту мы просидели не шелохнувшись, никто не произнес ни слова. Внезапно Чарльз тихо засмеялся.

— Знаешь, — прошептал он, не отрывая взгляда от монстра, — он, наверное, стоит здесь уже минут десять. Стоит и думает: эти дуралеи надеются, что я пойду за приманкой, а я возьму и слопаю их!

Дракон тяжко вздохнул, словно мы разгадали его замыслы, медленно подогнул лапы и распластался веем телом на земле.

— Похоже, с ним молено поладить, — прошептал я в ответ. — Давай снимать прямо здесь. Выйдет неплохой портрет.

— Не могу, у меня надет телевик. С такого расстояния вместо портрета получится одна правая ноздря.

— Может, рискнем и поменяем объектив?

Чарльз дотянулся до кофра, вытащил широкоугольный объектив и, стараясь не делать резких движений, прикрутил его к камере. Потом быстро повернул аппарат, навел резкость и нажал кнопку пуска. Тихое жужжание камеры показалось нам оглушительным, но чудовище даже не дрогнуло. Оно продолжало с надменным видом разглядывать нас в упор своими черными, немигающими глазами. Дракон словно понимал, что он — самый могучий зверь на Комодо, что он — король острова и ему некого здесь бояться. Желтая бабочка покружила над головой монстра и села ему на нос.

— Глупо получается, — произнес я чуть громче. — Он что, не понимает, зачем мы соорудили укрытие?

Сабран засмеялся:

— Это очень о’кей, туан.

Козье мясо благоухало вовсю; я вдруг сообразил, что мы сидим как раз между драконом и приманкой, причем ветер дует в нашу сторону. Поэтому-то ящер и появился у нас за спиной: он не ошибся адресом.

Не успела эта мысль осенить меня, как с реки донесся подозрительный шум. Я оглянулся и увидел, что по песку к тушам ковыляет молодой дракончик. Он был не больше метра в длину и куда светлее взрослого собрата, лежавшего по соседству с нами в раздумье, с чего начать — со свежатины или дохлятины. На хвосте у юного ящера были темные кольца, а на лопатках и передних лапах — оранжевые пятна, остальная шкура была серой. Он быстро двигался характерной «крокодильей» походкой, виляя туловищем из стороны в сторону, шевеля губами и улавливая запах длинным желтым языком. Козье мясо указывало направление.

Чарльз дернул меня за рукав и молча кивнул налево. По высохшему руслу спешил к приманке еще одни монстр. Он выглядел даже крупнее первого. Теперь мы оказались в компании сразу трех драконов — об этом можно было только мечтать!

Лежавший сзади варан тяжко вздохнул снова, заставив обратить на себя внимание. Он подобрал лапы и оторвал от земли туловище, потом сделал несколько шагов в нашу сторону и начал осторожно обходить нас. Мы смотрели на него во все глаза. Ящер приблизился к берегу и сполз вниз. Чарльз, приникнув к кинокамере, не выпускал его из объектива, сопя при этом, как дракон.

Напряжение разом спало, и мы захохотали как безумные.

Вся троица принялась пожирать мясо. Было отчетливо видно, как они свирепо раздирают тушу. Самый крупный урвал козлиную ногу. Дракон был так огромен, что целая нога взрослой козы оказалась ему на одни зуб. Впечатляющее зрелище. Широко расставив лапы, он отдирал куски, с клацанием смыкая челюсти; при этом все его тело отскакивало назад. Не будь приманка крепко привязана к колу, он бы легко утащил всю тушу в лес.

Чарльз безостановочно стрекотал кинокамерой, пока не кончилась пленка. Весь запас кассет вышел.

— Может, поснимать фотоаппаратом? — прошептал он.

Эта обязанность лежала на мне. К сожалению, объектив фотокамеры был гораздо слабее киносъемочного, и, чтобы получить хорошие снимки, требовалось подойти к драконам поближе. При этом я рисковал напугать их. В то же время, пока козлиные туши лежат на виду, никто из ящеров не соблазнится приманкой в ловушке. Чтобы заманить их в капкан, надо каким-то образом перетащить остатки козлятины ближе к клетке. Выходит, при всех обстоятельствах я не испорчу дела и смело могу начать сеанс фотографирования.

Я медленно поднялся на ноги и шагнул из укрытия. Сделав два осторожных шага, щелкнул затвором. Драконы продолжали трапезу, игнорируя мое присутствие. Я сделал еще шаг и снова нажал на кнопку. Довольно быстро я отщелкал всю пленку и в замешательстве остался стоять посреди русла в двух метрах от монстров. Ждать, когда они обратят на меня внимание, не имело смысла. Надо было вернуться в убежище и зарядить пленку. Хотя драконы сосредоточенно пожирали добычу, не глядя в мою сторону, я все же не решился повернуться к ним спиной и почтительно пятился до самого укрытия.

Перезарядив аппарат, я, осмелев, подошел совсем близко и начал фотографировать их в упор — с расстояния полутора-двух метров. Опасность приятно щекотала нервы. Подходя все ближе и ближе, я в результате уперся ногами в тушу. Хорошо бы, чтобы они не перепутали мои ноги с козлиными, подумал я, доставая из кармана широкоугольный объектив. Самый крупный дракон в метре от меня вгрызался в козлиные ребра. Оторвав кусок, он приподнялся и, конвульсивно дернув челюстями, проглотил его. Несколько секунд монстр стоял, не шевелясь, глядя прямо в камеру. Я присел и сфотографировал его крупным планом. Ящер кивнул в знак того, что все в порядке, и отгрыз еще кусок.

Я вернулся к Чарльзу и Сабрану. Надо было решать, что делать дальше. Мы уже поняли, что близость людей их не пугает: подходи сколько хочешь. Может, попытаться отогнать их шумом? Вскочив, мы дружно заорали втроем. Никакой реакции. Даже ухом не повели. Только когда мы с ревом бросились из укрытия, ящеры прервали обед. Очевидно, наша троица действительно выглядела устрашающе. Два крупных дракона развернулись, забрались на противоположный берег и скрылись в кустарнике. Молодой дракончик засеменил по руслу реки. Я помчался за ним во весь опор, надеясь схватить его за хвост. Но он оказался проворнее и, вскарабкавшись по склону, исчез в подлеске.

Запыхавшись, я побрел назад. Морщась от вони, мы с Чарльзом и Сабраном подвесили остатки туш к дереву метрах в двадцати от ловушки и опять залезли в укрытие. Надо ждать. Жаль, если мы так напугали драконов, что они больше не вернутся. Но опасения оказались напрасны: минут через десять на противоположном берегу показался большой дракон. Он высунул голову из кустарника и на мгновение застыл. Убедившись, что псе спокойно, варан спустился вниз. Какое-то время он кружил возле места, где лежала приманка, высовывая длиннющий язык и наслаждаясь остатками запаха. Варан никак не мог понять, что происходит. Только что здесь лежала добыча — и вдруг исчезла! Дракон вперевалку заковылял по руслу реки к подвешенной на дереве приманке. На ловушку он, к нашему полному разочарованию, даже не покосился. А мы так старались… Это огорчение оказалось не последним: мы поняли, что повесили остатки коз слишком низко. Дракон приподнялся на задних лапах, оперся на свой огромный хвост и одним ударом передней лапы вырвал кусок козлиных внутренностей. Проглотив его, он долго тряс головой — то ли от удовольствия, то ли пытаясь оторвать торчавший изо рта конец кишки.

Затем он поплелся, все еще сердито мотая головой, к ловушке. Подойдя к большому камню, дракон остановился, потерся о него чешуйчатой щекой и наконец освободился от прилипшей пищи. Он был уже совсем рядом с ловушкой. Запах приманки бил ему прямо в нос. Неужели уйдет? Нет, решил разведать, чем это так вкусно пахнет. Двигаясь по ветру, он подполз прямо к задней стенке ловушки и стал нетерпеливо разгребать передними лапами листья, оголив перекладины. Просунув сквозь них нос, дракон попытался добраться до приманки. Рывок, еще рывок. К счастью, лианы прочно держали колья, клетка была сработана на совесть. Пришлось двигаться к двери. Мы сгорали от нетерпения. Очень осторожно зверь заглянул внутрь, помедлил и сделал три шага вперед. Снаружи остались только задние лапы и могучий хвост.

Дракон застыл на «пороге». Казалось, прошла вечность, прежде чем он скрылся в ловушке. И вот долгожданный щелчок — сработало спусковое устройство, дверь с грохотом обрушилась вниз. Заостренные колья глубоко вонзились в песок.

Мы исторгли восторженный вопль, ринулись к лопушке и начали торопливо заваливать камнями дверь. Дракон презрительно глядел на нас, высовывая из клетки раздвоенный язык. Трудно было поверить, что цель четырехмесячного путешествия достигнута, что, несмотря на все трудности, нам удалось поймать гигантского ящера. Мы сидели на песке, глядя с умилением на живое сокровище, и улыбались друг другу. У нас с Чарльзом было достаточно оснований ощущать себя победителями, Сабран тоже был счастлив. За два коротких месяца мы сумели узнать его по-настоящему; уверен, что он радовался не только поимке дракона, но и нашей удаче.

Обняв меня, он широко улыбнулся и сказал:

— Туан, это очень, очень о’кей.

Несколько слов в заключение

Остается только добавить, что экспедиция на этом закончилась и началась сложная процедура получения разрешений на вывоз из Индонезии кинопленки, камер, животных и нас самих.

В этой долгой и трудной борьбе мы были не одиноки. Многие официальные лица выступали с нами единым фронтом, пытаясь отыскать лазейку в бесчисленных ограничениях, постановлениях и указах. Выяснив, что мы не злоумышленники, к нам проникались симпатией.

С удовольствием вспоминаю в этой связи полицейскою на Сумбаве, куда мы прибыли с Комодо. Нам пришлось прожить там несколько дней, поскольку самолеты временно не летали. Свободных мест в городских лосменах не было, и мы спали на полу в здании аэропорта.

Естественно, пришлось зайти в полицейский участок, где нас встретил очень симпатичный человек, в чьи обязанности входила проверка паспортов. Он начал с Чарльза. Надпись на внутренней стороне обложки его паспорта гласила: «Министр иностранных дел Ее Величества настоящим удостоверяет…» Переварив эту информацию, он методично просмотрел каждую визу, каждую подпись, делая пометки на грязном листке бумаги, и наконец дошел до справки об обмене валюты. Изучение этого документа заняло много времени, но у нас впереди было четыре дня ожидания, так что мы не торопились. В конце концов полицейский закрыл последнюю страницу паспорта, протянул его Чарльзу и твердо сказал: «Вы — американец!»

На следующий день мы прогуливались возле полицейского участка (поскольку больше гулять было негде). Неожиданно перед нами вырос дежурный полицейский с винтовкой и примкнутым штыком: гостям предлагалось снова зайти в участок.

— Туан, — сказал наш знакомый, — простите, но я не заметил, есть ли в вашем паспорте виза на въезд в Индонезию…

На третий день он сам зашел в здание аэропорта и уверенно направился к нам.

— Доброе утро, — сказал он весело. — Извините, по я должен еще раз взглянуть на ваши паспорта.

— Надеюсь, никаких неприятностей? — спросил я.

— Пет, нет, туан. Просто я забыл ваши фамилии.

На четвертый день он не пришел. Стало быть, наши личности больше не вызывали у него сомнений.

В других местах переговоры были менее удачными. Чтобы не томить читателя, скажу, что нам отказали в разрешении на вывоз дракона. Это был тяжелый и неожиданный удар, но мы утешали себя тем, что сможем взять в Англию остальных животных: орангутана Чарли, медвежонка Бенджамина, питонов, циветт, попугаев и прочих птиц, а также пресмыкающихся.

В некотором смысле я не жалел, что дракона пришлось оставить. Конечно, в просторном, обогреваемом террариуме Лондонского зоопарка его ждали стол и кров. Но там бы он жил затворником, и никто никогда не увидел бы его таким, каким посчастливилось увидеть его нам на Комодо, — царственным властелином джунглей.

Фото

Медвежонок остался сиротой, и функции матери пришлось выполнять мне

Обезьяны-носачи отличаются уморительной внешностью

Вот он — дракон острова Комодо

Тряпочная колыбель даяков Калимантана

Мадагаскарские диковины

Глава 1

Прибытие

На карте мира Мадагаскар выглядит скромным, малозаметным клочком суши, отколовшимся от восточного побережья Африки. На самом деле это огромный остров, протянувшийся на тысячу миль в длину, а в ширину вчетверо превосходящий Англию и Уэльс. При этом население Мадагаскара, его растительный и животный мир отличаются от соседней Африки не меньше, чем от Австралии, лежащей от него в четырех тысячах миль.

Мы летели на Мадагаскар из Найроби. Внизу простирались бурые равнины Кении, безлесные, если не считать скоплений колючих кустарников и отдельных пальм, отбрасывающих тонюсенькую тень — словно воткнутые в карту булавки. Этот однообразный фон оживляло несметное количество животных. Вереницы гну медленно тянулись по тропам, сверху напоминавшим оставленные когтистой лапой царапины. Стадо из тридцати крошечных жирафов, напуганное ревом моторов, бросилось прочь от скользившей по земле тени самолета. Чуть поодаль щипали траву зебры в компании с различными антилопами.

Наш самолет набирал высоту, держа курс на маячившую вдали снежную макушку Килиманджаро, и животные внизу исчезали из виду. Но воображение продолжало работать. Легко было представить себе, как в серебрившихся на солнце реках резвятся, сопя от удовольствия, гиппопотамы; в тени зарослей затаились львы, следя за отбившейся от стада зеброй; среди колючих акаций стоят в своих пыльных доспехах носороги, а полчища бабуинов, гиен и гиеновых собак носятся в сухой, побуревшей траве…

Вскоре Африка кончилась. Пролетев над Занзибаром, самолет повис над пронзительно-голубым Мозамбикским проливом, отделявшим нас от Мадагаскара. Впереди показались окруженные пенистым кольцом прибоя пирамидки Коморских островов, медленно проплыли под левым крылом и пропали, словно мираж. Через два часа после того, как мы покинули Африку, на горизонте в туманной дымке возник Мадагаскар.

Мы приближались к другому миру. Напрасно было бы искать среди лесов и долин острова кого-нибудь из представителей богатейшей фауны кенийских саванн — здесь не встретишь ни обезьян, ни антилоп, ни слонов, пи крупных хищников. За короткое время, что самолет пересекал пролив, мы спустились по лестнице эволюции на пятьдесят миллионов лет и очутились перед дверью в один из чуланов Природы, где сохранились древние, забытые формы жизни, давно исчезнувшие во всем остальном мире.

Очарование заброшенных чуланов связано не только с тоской по прошлому. Восковой цилиндр старого эдисоновского фонографа волнует воображение не только потому, что в свое время он произвел революцию в технике, но и потому, что в нем видишь прообраз нынешних ультрасовременных приборов. Иногда в чердачной пыли и паутине удается отыскать забавную безделицу, которая ничего не «породила» и выглядит сейчас настолько старомодно, что невозможно даже понять ее предназначение. Подняв скрипучую крышку забытого сундука, можно найти какой-нибудь завалявшийся турнюр или платье такого немыслимого покроя, что просто диву даешься, сколь фантастически изменились вкус и мода. Такое же чарующее чувство соприкосновения с прошлым охватывает при первом знакомстве с фауной Мадагаскара. Его животные — пришельцы из тьмы веков — кажутся нам, знакомым с высокоорганизованными существами, населяющими остальной мир, причудливыми диковинами. Но в них проглядывает наше прошлое.

Пятьдесят миллионов лет назад Мадагаскар составлял единое целое с Африкой[17]. Мир, уже будучи старым в геологическом смысле, еще не произвел тогда антропоидов, и самую высокую ветвь эволюционного древа в те времена занимали лемуры. Эти существа уже обладали многими характерными особенностями, которые впоследствии станут типичными для обезьян. Форма и пропорции тела у них были обезьяньими, а кисти и стопы напоминали человеческие. Остренькие мордочки, правда, были типично лисьими. Ноздри, похожие на две перевернутые запятые, роднили их с собаками и кошками. Головной мозг лемуров был относительно небольшим, в нем еще не сформировались сложные доли передней части черепа, где, по всей вероятности, сосредоточен интеллект. Органы размножения были весьма примитивными, у одного-двух видов даже сохранились рудиментарные остатки кожной сумки, в которой кенгуру и другие сумчатые донашивают детенышей.

Лемурам в пору их золотого века жилось легко. В те далекие времена Мадагаскар, служивший им штаб-квартирой, еще не откололся от других континентов. Лемуры благоденствовали, распространяясь по всему свету и оставляя для исследования ученым ископаемые останки своих костей в скальных породах Англии, Франции и Северной Америки. Но около двадцати миллионов лет назад произошли два великих события, определившие их судьбу. Во-первых, Мадагаскар отделился и стал островом, а во-вторых, в необъятном эволюционном очаге Африки развивались высокоорганизованные млекопитающие. Лемуры оказались не в состоянии успешно конкурировать в борьбе за пищу и территорию с этими животными, среди которых были человекообразные обезьяны, превосходящие их объемом мозга, и крупные хищники. В результате почти все лемуры и их ближайшие родственники за пределами Мадагаскара вымерли. Лишь нескольким мелким лемурообразиым, схоронившимся за неприметной внешностью, удалось выжить, да и то потому, что они нашли приют во мраке лесной чащобы. Это потто, золотые потто и галаго в Африке и лори в Азии. Однако на самом острове основная масса лемуров осталась в неприкосновенности; их защитило море — непреодолимый барьер для современных африканских млекопитающих. В итоге численность лемуров Мадагаскара продолжала расти, порождая все новые формы.

На острове насчитывается более двадцати видов лемуров. Некоторые своими размерами и повадками напоминают мышей, другие — белок, третьи — циветт. Но в большинстве своем они похожи на маленьких обезьянок, а один вид можно сравнить только с человекообразными обезьянами. Хотя лемуры являются одними из древнейших прародителей человека и тем самым представляют необыкновенный интерес для зоологов, о них известно на удивление мало. Лишь один-два вида размножаются в неволе, и их изучают в зоопарках. Большинство же не удавалось сохранить за пределами Мадагаскара.

Наличие лемуров — не единственная особенность фауны острова. Здесь встречается множество других удивительных созданий, например тенреки, напоминающие ежиков и имеющие сородичей в джунглях Конго и на островах Карибского бассейна; змеи, похожие не на африканских питонов, а на южноамериканских удавов; кроме того, сорок шесть видов птиц являются эндемичными и не водятся нигде, кроме Мадагаскара.

Словно в прекрасном сне, внизу проплывали леса, красные, мутные реки и мягкие, округлые холмы. Неужели в самом скором времени удастся познакомиться с этими диковинами, взглянуть на них собственными глазами? Я с трудом сдерживал нетерпение.

Самолет приземлился в главном аэропорту Мадагаскара, расположенном в центре острова. Не могу точно сформулировать, что я ожидал увидеть на двадцатикилометровом пути от аэропорта к столице, по наверняка не то, что открылось в действительности. Хотя солнце палило с тропическим усердием, воздух был прохладен и свеж, поскольку мы находились на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Волнообразно вздымавшиеся холмы не были распаханы под кукурузу или кассаву, как в Африке; повсюду, насколько хватало глаз, уступами спускались террасы рисовых полей, и от этого казалось, что мы очутились где-то в Азии. Впечатление еще больше усиливали лица людей, стоявших на обочине: светло-коричневым оттенком кожи и прямыми черными волосами они напоминали малайцев. Зато их одежда — широкополые фетровые шляпы и яркие накидки типа пончо — придавала нм вид латиноамериканских крестьян-пеонов. Деревни, которые мы проезжали, состояли не из грубых саманных хижин или огороженных краалей, а из вытянутых двухэтажных строений красного кирпича с островерхими крышами и узкими балкончиками, подпертыми тонкими квадратными столбиками.

Названия деревень были пугающе непроизносимы: Имеринциатосика, Ампахитронтенаина, Амбатомирахавави… У меня потемнело в глазах: если это типичные наименования островных населенных пунктов, то найти нужное место не удастся ни за что на свете. Забегая вперед, скажу, что задача оказалась еще сложнее, чем представлялась вначале, поскольку в малагасийском языке слова редко произносятся так, как пишутся. Первый и последний слоги, как правило, вовсе не произносятся, а в середине целые куски либо сокращаются, либо проглатываются, так что классические примеры искаженного произношения английских географических названий кажутся до смешного простыми. Не является исключением и столица страны — Антананариву, которую малагасийцы именуют Тананариве.

Она раскинулась на холмах, поднимающихся над плоской равниной; рисовые поля окружают город так плотно, что во время страшного наводнения, случившегося в конце пятидесятых годов, столица острова сама превратилась в остров, куда можно было добраться только на лодке.

Над городом царит квадратный дворец, спроектированный и построенный одним английским архитектором в середине XIX века. Место было выбрано на вершине самой высокой горы, чтобы здание было видно отовсюду. Когда-то дворец служил резиденцией последней королевы, подписавшей договор о дружбе с Францией; впоследствии французы низложили ее под предлогом, что королева не выполнила условий договора. Колониальный период длился семьдесят лет.

После ряда восстаний малагасийцы добились в 1960 году независимости. Однако влияние французской культуры сохранилось. Французская речь звучит повсюду, а типичные французские жесты в большом ходу на рынках, где служат подспорьем при купле-продаже. Столичные хорошенькие малагасийки одеваются по последней парижской моде — элегантные платья, туфли на высоких каблучках, длинные блестящие волосы уложены в изысканные прически. В ресторанах обед состоит из пяти блюд, сдобренных бургундским вином, а на улицах витает запах крепких сигарет «Голуаз» и чеснока — та же смесь, которую ощущаешь в Дакаре, Алжире или в Париже.

Моим спутником был Джефри Маллиген, с которым год назад мы ездили по островам Меланезии, в юго-западной части Тихого океана, снимая фильмы о традициях островитян. На Мадагаскаре нашей целью было знакомство с его диковинкой фауной. Мы планировали в течение трех месяцев снимать на пленку животных и, если получим разрешение, забрать с собой для Лондонского зоопарка несколько живых экземпляров. Естественно, нам было известно, что лемуры находятся под охраной государства[18], но все же мы надеялись, что в виде исключения нам позволят поймать и увезти в Европу одного или двух представителей самых многочисленных видов. Первым поэтому мы посетили директора Научно-исследовательского института М. Полиана. Он гостеприимно принял нас, выслушал наши планы и просьбы.

— Очень сожалею, — сказал он, — но должен предупредить: об отлове лемуров не может быть и речи. Закон категорически запрещает не только убивать этих зверей, но даже держать их в качестве домашних животных. Понятно, у нас не хватает людей, чтобы контролировать всю территорию Мадагаскара, поэтому и наши работники, и служащие лесного ведомства всеми силами стараются убедить население не причинять вреда лемурам. Сейчас эта кампания уже приносит свои плоды. Представьте, что вы начнете ловить лемуров и привлекать в помощь местных жителей, — они справедливо сочтут, что для белого иностранца существует один закон, а для малагасийца — другой. Вся наша работа пойдет насмарку. Поэтому прошу вас как натуралист, посвятивший жизнь охране здешней уникальной фауны, строго соблюдать правила. Уверен, вы все поймете правильно. Нельзя рисковать будущим этих редчайших животных.

Нам оставалось лишь согласиться со всем сказанным.

— Снимайте их сколько угодно, — продолжал господин Полиан. — Этим вы окажете нам большую услугу. Широкая публика знает о лемурах очень мало, так что показ их по телевидению привлечет внимание к судьбе животных. Сюда редко приезжают для съемок… Что касается зоопарка, то я дам вам разрешение на отлов других особей, которым не грозит вымирание. Кстати, с вами может отправиться один из моих помощников. Он прекрасно знаком с местными условиями и заодно будет служить переводчиком.

Этим любезность директора не ограничилась. Несколько дней он занимался нами. С его помощью мы наняли «лендровер», затем он добыл нам разрешение на посещение заповедников в отдаленных частях страны. Наконец, директор познакомил нас с Жоржем Рандрианасоло, молодым лаборантом-малагасийцем, который по роду занятий исколесил весь остров в поисках птиц и насекомых для коллекции института. Это был невысокий худой человек с длинными мускулистыми ногами, на первый взгляд казавшийся тщедушным, но впоследствии проявлявший чудеса выносливости. Его глаза вспыхивали радостным огнем, по мере того как мы знакомили его с планами экспедиции. Было ясно, что Жорж горел желанием отправиться в путь не меньше, чем мы.

Глава 2

Сифаки

Все было готово к поездке. Двухнедельный запас еды уложили в две коробки. С собой взяли палатку и спальные мешки. Съемочную аппаратуру аккуратно упаковали в водо- и теплонепроницаемые фибергласовые ящики. Тысячи метров негативной пленки лежали в запечатанном виде, дожидаясь своего часа. Наготове были сетки, ловушки и клетки. Нас ждали неведомые края, населенные невиданными животными. Такие минуты запоминаются надолго.

Что впереди? Эта мысль приводит в трепетное волнение любого отправляющегося в дальнюю дорогу. Меня оно охватывает перед каждой экспедицией, где бы я ни находился — на борту обшарпанного грузового судна, дающего прощальный хриплый гудок перед выходом в море; в лодке с подвесным мотором, несущейся по зеркальной глади реки, стиснутой лесистыми берегами; верхом на лошади, за которой громыхает запряженная быком телега с поклажей. На сей раз обстановка выглядела не столь романтично: мы сидели в «лендровере» и катили по шоссе. И все же волнение было. Путешествие началось! Мы пребывали в счастливейшем безвременье, когда хлопоты с добыванием разрешений, деловые встречи и канцелярская волокита уже кончились, а заботы и огорчения, связанные с самой экспедицией, еще не начались. Мы мчались по автостраде, в голове гремели победные оркестры, а сердца были переполнены ожиданием грядущих открытий.

Не прошло и часа, как мотор заглох. Джеф вытащил из шасси болт, закрепил им генератор, и мы поехали дальше. Этим не исчерпались капризы нашей машины; очень скоро ее характер проявился в полной мере, причем он отнюдь не ограничивался строптивостью и упрямством.

Болт, которым удалось закрепить генератор, оказался первой ласточкой. Вслед за ним множество деталей перекочевало из корпуса машины в интимные глубины мотора, где их заставили выполнять такие функции, какие не могли даже присниться ни одному здравомыслящему механику. Разводить руками было некогда — надо было латать дыры. Знай мы это заранее, мы бы, наверное, вернулись в Антананариву и поискали бы другую машину, но в нашем состоянии эйфории неполадки с мотором представлялись банальной задержкой: подумаешь — отвалился генератор! Мы продолжали путь на юг, веселые и счастливые, как будто ровным счетом ничего не произошло.

В тот день мы проехали триста миль по нагорью, составляющему спинной хребет Мадагаскара. Дороги были почти пустыми, если не считать «лесных такси». Эти маленькие потрепанные машины лихо носились между деревнями, переваливаясь с боку на бок, и подбирали всех желающих — достаточно махнуть рукой. Они были всегда забиты до отказа, из окон торчали наружу руки, ноги и головы, но мы ни разу не видели, чтобы водитель упустил клиента. В ожидании такси люди сидели на обочине шоссе на узлах и ящиках, завернувшись в белые накидки. Ума не приложу, откуда они появлялись: вокруг на многие километры не видно никаких признаков жилья. Будь у нас в машине место, мы могли бы неплохо заработать подвозом пассажиров, но «лендровер» был забит по самую крышу, на заднем сиденье громоздились запасы провизии, снаряжение и аппаратура; казалось, втиснуться туда немыслимо.

Однако мы ошиблись. Днем мы поравнялись с одним из «лесных такси», водитель которого загрузил машину так, что у нее сломалась ось и задняя часть просто рухнула на дорогу. Тут-то и выяснилось, что у нас в «лендровере» хватило места для двух корзин с цыплятами, троих мужчин, маленького мальчика и дамы, весившей, по самым скромным подсчетам, девяносто килограммов. День уже угасал, когда мы высадили наших пассажиров в городишке под названием Амбалавао. Располагаясь там на ночлег, мы еще не ведали, что это был последний этап безмятежной езды…

На следующее утро путь на юг пришлось продолжить по пыльной, жутко ухабистой дороге, где от тряски у нас едва не выскакивали зубы, разговаривать в машине было совершенно невозможно, а генератор отваливался трижды.

Правда, тяготы пути в полной мере компенсировал пейзаж. По обе стороны так называемой дороги возвышались голые скалы, у подножий которых из травы торчали серые валуны, каждый величиной с дом. Вершины имели причудливую форму и напоминали то буханку хлеба, то купол, то зубчатую стену рыцарского замка. Жорж знал их по именам. Для многих племен, говорил он, вершины гор — это святые места, и люди поднимаются туда хоронить своих близких. Как-то давным-давно целое племя взбунтовалось и забралось на скалу; они жили на крохотной площадке, отбивая все атаки до тех пор, пока голод не принудил их сдаться. Солдаты сбросили мятежников с тысячеметровой высоты в пропасть.

Деревьев попадалось мало. Дело в том, что малагасийцы веками сводили леса на острове и эрозия уничтожила почву, оголив скальные породы. Редкие деревца торчали из каменистой земли, словно кости отощавшего животного. В последние десятилетия предпринимаются упорные попытки рекультивировать опустошенные земли, но структура почв изменилась настолько, что местные виды деревьев уже не могут там расти, и лесоводам пришлось сажать завезенные из Австралии эвкалипты. Только они в состоянии прижиться на этой оскудевшей земле, и теперь аккуратные ряды эвкалиптов выглядят жалкой заменой богатейших малагасийских джунглей.

На третий день пути исчезли даже эвкалипты: мы въехали в южную часть острова, где на выжженных песках могут выжить лишь растения, приспособившиеся к пустыне.

Местами участки были засажены рядами сизаля; его кусты имеют довольно устрашающий вид и по форме напоминают розетку из огромных толстых колючек, в центре которой торчит длинная мачта с отростками, усеянными цветами. Но по большей части на песчаных дюнах сумели прижиться лишь опунция да безлистные колючие кустарники.

И вдруг декорация переменилась. По обе стороны дороги выросли тонкие, без единой ветки стволы высотой десять метров; каждый ствол ощетинился броней из шипов и был опутан гирляндами светло-зеленых листочков размером с шестипенсовую монету. Они поднимались спиралями от земли. Некоторые стволы заканчивались кисточкой из высохших коричневых цветов. Хотя эти странного вида растения напоминают кактусы, они не имеют с ними ничего общего, а принадлежат к группе дидиерей, не встречающейся нигде в мире, кроме южной части Мадагаскара.

Именно в эти леса мы и ехали. Жорж сказал, что здесь водятся сифаки — лемуры, наиболее похожие на обезьян. Они должны были стать первыми героями нашего фильма.

Жорж предложил остановиться на ночевку в деревне, которую он назвал Футак. Уже приученные к особенностям малагасийского произношения, мы нисколько не удивились, когда оказалось, что на карте это место к северу от города Амбувумбе называлось Ифотака. Селение расположилось среди зарослей дидиерей — десяток прямоугольных деревянных хижин, окруженных тамариндовыми деревьями. Мы подъехали к нему уже в сумерках, и вышедший навстречу староста проводил нас в дом для гостей. Строение было похоже на коробку под соломенной кровлей. По цементному полу самоуверенно разгуливали пауки. Приезжие, по-видимому, появлялись здесь не часто.

Ночь выдалась беспокойной. Москиты надсадно зудели в душном, пыльном помещении. Не успел я заснуть, как тут же был разбужен громкими скребущими звуками. Во тьме было видно, как полог моей москитной сетки болтается из стороны в сторону. Я нащупал фонарь. В луче света возникла крупная коричневая крыса, метавшаяся, словно заводная игрушка, вверх и вниз по сетке в нескольких сантиметрах от моего лица. Она укоризненно посмотрела на меня, плюхнулась на пол и затрусила к Джефу, который громко сопел, до обидного безучастный к моим невзгодам. К сожалению, крыса миновала его сетку и скрылась в дыре в углу комнаты.

Я лежал в темноте, не в силах заснуть, как вдруг до меня донеслись глухие удары барабанов. Несколько минут я прислушивался, потом надел сандалии и вышел из дома. Жорж тоже проснулся, и мы пошли на другой конец деревни, откуда неслись звуки.

Сидя на земле, мужчина и женщина били в два огромных барабана. Перед ними горел костер, и в его отблесках мелькала фигура танцующей полуголой женщины. Она была среднего возраста, худая, с лицом, покрытым слоем белой глины. Вокруг нее кружилось человек тридцать-сорок. Мужчины были стройные, мускулистые, негроидного типа, в забавных вязаных шапочках, похожих на желуди, в набедренных повязках, оставлявших неприкрытыми ягодицы. Они с силой ударяли пятками оземь, резко поднимая и опуская руки при каждом повороте. Люди были полностью поглощены танцем, при этом их лица оставались совершенно безучастными и напоминали маски.

Зрелище, кажется, несколько смутило Жоржа. Образованный малагасиец, столичный житель к тому же, он испытывал неловкость из-за того, что гость стал свидетелем «дикарского» обряда. Кстати, подобная реакция типична для интеллигенции страны, недавно завоевавшей политическую независимость.

— Эта женщина нездорова, — сказал он извиняющимся тоном, — и они надеются танцем вылечить ее. Знаете, они антандройцы — самое нецивилизованное племя у нас в стране. Это даже не настоящие мальгаши, они — африканцы.

Утром, спозаранку, мы отправились на поиски сифак. Работать в здешнем лесу оказалось не так просто. Шипы стволов дидиерей и растущие между ними колючие кусты рвали одежду, больно царапали тело. Во многих местах путь преграждали упавшие стволы — они намертво сцепились между собой, так что не удавалось ни перешагнуть через них, ни проползти под ними. Одолеть чащобу можно было, только прорубая дорогу мачете, но делать этого не хотелось: стук непременно распугал бы всех лесных обитателей от мала до велика. Приходилось обходить бурелом, иногда делая большой крюк, и мы часто теряли направление.

Дело осложнялось еще тем, что мы были сильно нагружены. Джеф нес камеру, Жорж тащил тяжелый штатив, а я бережно прижимал к себе почти метровый телеобъектив. Было раннее утро, по жара стояла такая, что соленый пот лил градом и, попадая в царапины на руках и ногах, вызывал ощутимое жжение.

Уже час мы продирались сквозь плотный, неприветливый лес. Наконец в зарослях дидиерей появился просвет. Мы ринулись туда в надежде передохнуть и подкрепиться на прогалине.

Я тихонько отвел кончиком мачете тонкую ветку и уже собирался шагнуть вперед, как вдруг заметил посреди солнечной полянки три маленькие белые фигурки, стоявшие у низкого цветущего кустика. Они деловито срывали лепестки и обеими лапами запихивали их в рот. Я застыл как вкопанный. С полминуты зверьки продолжали кормиться. Затем сзади подошел Жорж и, ни о чем не подозревая, наступил на ветку. Та хрустнула. Три зверька тотчас оглянулись и кинулись прочь большими прыжками. Они отталкивались от земли длинными задними лапами, а короткие передние держали перед собой, словно на соревнованиях по бегу в мешках. За несколько секунд они проскочили полянку и исчезли в зарослях дидиерей.

Джеф молча сопел у меня за спиной. Какое-то время мы оба не произнесли ни слова, боясь развеять очарование увиденного.

Жорж расплылся в счастливой улыбке:

— Сифаки! Я вам говорил, они должны быть здесь. Не беспокойтесь, мы их еще встретим, они не могли уйти далеко.

Мы быстро прикрепили камеру к штативу, насадили длинный объектив и двинулись вслед за зверьками в кустарник. В собранном виде камера была не только тяжелой, но и жутко неудобной: когда мы волокли ее сквозь заросли, ножки штатива беспрерывно цеплялись за сплетения ветвей.

К счастью, далеко тащить не пришлось: через несколько минут шедший в авангарде Жорж поднял руку. Мы почти беззвучно подкрались к нему. Проводник указал пальцем вперед, где среди раскачивающихся стволов дидиереи виднелся комок белого мха. Затаив дыхание, мы стали раздвигать кусты, чтобы пропустить Джефа с камерой. Операция оказалась не из простых: колючки не желали расставаться со штативом.

Наконец удобное место с относительно хорошим обзором было найдено. Сифака сидела на верхушке дидиереи, вцепившись в ствол; она явно видела нас, но не проявляла особенного беспокойства. Возможно, зверек чувствовал себя недосягаемым: одно дело на земле, а другое — на десятиметровой высоте.

Шаг за шагом мы передвигали камеру ближе к объекту, пока телеобъектив не позволил Джефу снимать зверька крупным планом. Густая шелковистая шерсть сифаки была белоснежной, только на макушке торчал рыжевато-коричневый вихор. Длинный пушистый хвост был свернут кольцом между ног. Лицо — голое, без шерсти и черное как смоль — действительно немного походило на обезьянье, хотя вообще сифака ни на кого не похожа. Передние лапы зверька значительно короче задних, оттого он передвигается по земле в вертикальном положении. Поглядев на нас своими горящими топазовыми глазами, сифака издала смешной, хрюкающий звук, нечто вроде «шии-фак». Отсюда, естественно, и наименование животного. Европейские зоологи произносят его в три слога — «сифака», но малагасийцы по обыкновению опускают последнее «а», и название зверька, слетающее у них с языка, действительно очень напоминает издаваемый им звук.

К волнению и радости, у меня примешивалась толика тщеславия: сифаки плохо выживают в неволе, и мало кому из натуралистов доводилось наблюдать их в естественной среде. Поэтому сведения об их привычках и повадках весьма скудны, хотя подробные морфологические описания этих животных существуют уже давно.

Все специалисты отмечают, что сифака обладает феноменальной прыгучестью. Некоторые морфологи утверждали, что во время прыжка сифака планирует, натягивая, словно парус, кожаную складку между верхними конечностями и грудью. Это позволяет ей совершать гигантские скачки.

Сейчас нам представлялась возможность проверить это утверждение: сифака сидела как раз на верхушке дерева, и при отступлении ей придется спрыгнуть вниз на другую ветку или перескочить на соседнюю дидиерею, а до нее метров шесть, не меньше. Мне думалось, она предпочтет второй вариант, если, конечно, расстояние не покажется ей слишком большим. Мы отодвинули камеры чуть в сторону, заняв самую выгодную позицию для съемок, и Жорж решительным шагом направился к зверьку.

Сифака взглянула на него широко раскрытыми глазами, прокричала три-четыре раза, после чего мужество оставило ее. Она подобралась и, резко оттолкнувшись могучими задними лапами, взмыла в воздух. В полете она выбросила вперед все четыре лапы, приготовившись вцепиться в вертикальный ствол соседней дидиереи. Тело зверька летело в вертикальном положении, хвост развевался сзади. Послышался отчетливый шлепок: сифака достигла цели и обхватила передними лапами ствол. Тот закачался от удара, и акробат победно оглянулся на нас через плечо. Сомнений быть не могло: феноменальный прыжок производился только за счет силы толчка задних лап, ни о каком планировании не было и речи. Ну что ж, кое-что начало уже проясняться…

Местные жители многое рассказывали о сифаках, но отличить факты от выдумки было не так просто. Уверяли, например, что животные знают секреты врачевания: раненая сифака якобы кладет на раны какие-то листики, способствующие быстрому заживлению, — потрясающая деталь, если только она соответствует действительности.

Из другого рассказа явствовало, что самка-сифака, перед тем как родить, выдергивает у себя на груди шерсть, которой выстилает люльку, затем вешает ее на дерево, предварительно уложив на дно несколько камней, чтобы колыбель не снесло ветром. Доля истины в этом определенно есть, поскольку в ряде описаний указывается, что в период рождения детенышей у самок появляются пролысины на груди и предплечьях. Однако, как мы обнаружили позже, детеныши сифаки, подобно обезьянам, очень рано прицепляются к телу матери, и та носит их повсюду, так что устроенное ценой стольких мучений гнездо служит очень короткое время.

Одна трогательная история про сифак запомнилась мне особенно. Мы не раз наблюдали, как зверьки забираются ранним утром на самое высокое дерево и сидят там, подняв передние лапы, лицом к востоку в ожидании первых ласковых лучей солнца. Местные жители уверяли, что сифаки — набожные создания и поклоняются солнцу. Возможно, поэтому они считаются фади — табу, и, конечно, в прежние времена никто не отваживался причинять им вред. К несчастью для животных, старые поверья быстро отмирают даже в таких заброшенных уголках Мадагаскара. Однажды вечером к нам пришел человек из деревни и предложил поймать нескольких сифак. Мы отказались, а Жорж, как мог, пытался убедить крестьянина в том, что его действия противозаконны. Слова не произвели никакого впечатления. Уверен, предложи я ему пару франков, он притащил бы нам сколько угодно сифак, живых или мертвых.

По правде говоря, поимка зверьков не представляет особого труда, поскольку сифаки очень доверчивы: когда они сидят на ветке, к ним можно подойти вплотную, если не делать резких движении.

День за днем мы снимали их на пленку. Обычно утро сифаки проводили в «спальне» — на верхушках качающихся дидиерей, греясь на солнце и срывая листочки. В самое жаркое время дня они спускались пониже в тень и дремали, лениво развалясь на ветках в замысловатых позах; иногда мы всерьез опасались за них: случалось, сифаки просто приваливались к стволу, оставляя лапы болтаться в воздухе, или сворачивались клубочком; иногда — это, пожалуй, было самое комичное — они вытягивались на ветке во всю длину, свесив вниз передние и задние лапы.

Каждый день, около четырех часов, семейство из пяти сифак подбиралось к деревне полакомиться плодами тамариндовых деревьев, похожими на бобы. Они резво прыгали с ветки на ветку, карабкались по ним, словно матросы по вантам, частенько отваживаясь забираться на тонкий прутик, чтобы сорвать особенно приглянувшийся фрукт. Больше часа сифаки носились, удовлетворенно чавкая, у нас над головой. Их белоснежная шерстка в лучах заходящего солнца становилась золотисто-медовой. С наступлением темноты они возвращались в свою надежную крепость — заросли дидиерей.

Как-то вечером парочка сифак замешкалась. Самка уселась на горизонтальной ветке, болтая ногами и расчесывая зубами шерсть. Сзади к ней подкрался самец. Она делала вид, будто не замечает его. Неожиданно он прыгнул на нее, чуть не сбив с ветки борцовским приемом «полунельсон». Она повернулась, выскользнула из цепких объятий ухажера и зажала его голову под мышкой. Он начал извиваться, потом обхватил ее вокруг талии двумя лапами и крепко прижал. Она широко раскрыла рот, не издав ни звука. Могу поклясться, она смеялась! Веселая потасовка длилась минут пять. Потом они вдруг расцепились и, сидя друг против друга, уставились на зрителей, стоявших, задрав головы, метрах в двенадцати под ними. Мы не шевелились. Через секунду самка неожиданно схватила пальцами левой ноги переднюю лапу самца и начала второй раунд вольной борьбы.

Это не было настоящей схваткой, и, хотя иногда сифаки прихватывали зубами руку или ногу партнера, они не кусали друг друга. Это была игра.

Животные часто играют в детстве, приобретая навыки, которые им понадобятся во взрослой жизни. Щенок трясет башмак точно так же, как позже он будет трясти крысу; котенок прыгает на моток шерсти, оттачивая движения, необходимые при ловле мышей. Взрослые звери, живя в неволе, тоже предаются играм, ища выход нерастраченной энергии. Но вид живущих в естественной среде взрослых животных, играющих просто ради забавы, — большая редкость. В безжалостном мире дикой природы у них редко выдается время для развлечений.

Однако у сифак, похоже, пет тех проблем, которые заботят большинство животных. Им не приходится добывать пищу: плоды манго, индийские финики, лепестки цветов и сочные зеленые побеги — все это имеется в изобилии и легкодоступно. Их не преследует постоянный страх, им не нужно все время прятаться, поскольку на острове у них нет естественных врагов. И еще один, пожалуй, наиважнейший фактор — они живут семьями.

Если вы понаблюдаете за стадом обезьян, то скоро убедитесь, что структура их сообщества строится по жесткому иерархическому принципу. Каждая обезьяна знает свое место. Она раболепствует перед старшим и безжалостно задирает младшего по рангу. В результате вы редко, а то и вовсе не увидите двух взрослых обезьян, играющих друг с другом ради удовольствия.

Среди сифак мы не видели ничего подобного. Их семейная жизнь основана на привязанности. За долгие часы, что мы наблюдали зверьков, они никогда не дрались, зато мы многократно видели их играющими или ласкающими друг друга.

Мы не могли вдосталь налюбоваться трогательным зрелищем. Сифаки были неистощимы в выдумке. Только когда солнце начало наливаться краснотой, самка вырвалась из объятий дружка. Левой ногой она ловко сбросила с ветки хвост, словно дама викторианской эпохи, откидывающая назад длинный шлейф. Самец повторил ее жест, и они отправились по веткам к «спальне» среди дидиерей.

Глава 3

Птицы-великаны

Покинув Ифотаку с ее причудливым лесом, мы отправились на запад, в еще более жаркое и засушливое место. Колеса часто вязли в песке, мотор то и дело глох. Приходилось идти на малой скорости, «лендровер» буксовал, извергая струн песка из-под задних колес. Если мы прибавляли скорость, машину начинало швырять из стороны в сторону. К счастью, вдоль дороги росли колючие кустарники; окажись там кювет, нам бы не поздоровилось. Но езда и без этого была крайне напряженной. Между песчаными колеями торчали крупные валуны. Мы осторожно подкатывали и в несколько прыжков с грохотом и треском переваливали через них.

Машине, естественно, не нравилось такое обращение, несообразное с ее возрастом и физическим состоянием. Добравшись до города Ампаниху, она отказалась двигаться дальше. Амортизатор отвалился от шасси, один болт срезало напрочь, к тому же из-за прокола пришлось поставить запасное колесо, резина которого состояла из сплошных заплат и голого корда.

Целый день мы проколдовали над машиной. Одаренность Джефа по части механики проявилась в полной мере, а я, перечисляя наши беды толпе любопытствующих зевак и советчиков, существенно пополнил свой словарь французских терминов в области автосервиса. Жорж, совершив набег на рынок и в лавки индийцев, вернулся с кучей ржавых гаек, болтов и допотопных свечей зажигания. Часть этого добра была немедленно использована; несколько болтов заняли надлежащие места в моторе и ходовой части, а остальное мы отложили про запас.

Наконец с грехом пополам оживив «лендровер», мы продолжили путь на юго-запад острова. Лагерь разбили в нескольких милях от берега, в месте, где на карте проходила голубая линия под названием «река Линта». Мы рассчитывали увидеть реку, но обнаружили лишь русло шириной в полмили, наполненное сухим, горячим песком.

В эти пустынные просторы мы прибыли с единственной целью — найти крупнейшие в мире птичьи яйца, породившие, по всей видимости, легенду о птице Рух.

В арабских сказках часто фигурируют фантастические, диковинные существа. В средние века крестоносцы, возвращаясь из походов, привозили с собой в Европу восточные легенды. Наибольшую известность получили сказки «Тысячи и одной ночи». Герой саги о Синдбаде-мореходе нашел яйцо величиной с дом. Одни из спутников Синдбада разбил его. Это оказалось яйцо волшебной птицы Рух; разгневанная, она взвилась над кораблем, заслонив крыльями солнце, и начала швырять вниз обломки скал, пока не потопила судно.

Для Марко Поло, путешествовавшего в XIII веке, птица Рух была вполне реальным существом. В своем описании он приводит такие подробности: «Ее можно полагать похожей на орла, только во много раз больше; птица столь велика, что ее крылья покрывают в размахе тридцать десятин, а перья по двенадцать десятин и толсты весьма. И силы у нее так много, что может схватить когтями слона и вознести его в поднебесье и бросить наземь, где он разбивается на куски; убив его, птица устремляется вниз и поедает от него сколько захочет».

Итальянский путешественник не утверждал, что сам видел это фантастическое создание, но в доказательство его реальности описывал перо, присланное в дар завоевателю Китая Хубилай-хану. Перо имело девяносто пядей в длину, а обхватить его ствол можно было лишь двумя ладонями. Впечатляющий предмет был, по всей видимости, сухой пальмовой ветвью — несомненной редкостью в Пекине XIII века. И далее Марко Поло приводит свидетельства «достойных доверия очевидцев», побывавших в краях, где сам он не был. Согласно их рассказам, птица Рух обитала на островах, расположенных «к югу от Мадагаскара».

На первый взгляд кажется, что в этом сообщении нет никакого смысла, поскольку к югу от Мадагаскара на сотни миль тянется океан. Однако на самом деле оно не столь абсурдно, как представляется. Поло пишет, что в «стране Мадагаскар» много верблюдов и что там идет богатая торговля «слоновьими зубами». Эти детали не имеют никакого отношения к острову, ныне носящему название «Мадагаскар». Вероятнее всего, собеседники Марко Поло рассказывали о городе Могадишо, на восточном побережье Африки, где действительно есть верблюды и велась торговля слоновой костью. Если так, то тогда островами «к югу от Могадишо» должны быть Мадагаскар и соседние с ним Реюньон и Маврикий. Более того, у информаторов Марко Поло были веские основания считать, что птица Рух обитала именно там; три века спустя в этом убедился и европейский ученый мир.

В 1658 году сьер Этьен де Флакур, назначенный королем главой Французской Ост-Индской компании и губернатором Мадагаскара, опубликовал первую книгу об острове. Эта изобилующая интереснейшими подробностями работа содержит описание местных растений, минералов, рыб, насекомых, млекопитающих и птиц. Среди прочего мы находим там следующее сообщение:

«Вурон патра — гигантская птица, живет в краю ам «патров (на юге Мадагаскара), откладывает яйца, похожие на страусиные; сама птица из породы страусов; обитает в безлюдных местах, чтобы ее не могли поймать».

Сообщение это не вызвало сенсации и вскоре забылось: в те времена каждый путешественник привозил домой целый ворох историй о всяческих чудесах и открытиях. Но в 1832 году другой француз, Виктор Сганзен, увидел на Мадагаскаре яйцо вурон патра. Местные жители использовали его как сосуд для воды. Яйцо было поразительных размеров — тридцать сантиметров в длину. В шесть раз больше страусиного!

Сганзену удалось купить это диво и отправить в Париж на купеческом судне. К несчастью, корабль потерпел крушение и затонул возле Ла-Рошели. Лишь в 1850 году в Европу попали три яйца-великана. Их привез во Францию шкипер Абади.

Несколько лет в ученых кругах велись горячие споры о том, что же за птица откладывает столь необычные яйца. Одни авторитеты решительно заявляли, что таинственное существо — орел типа описанного в книге Марко Поло. Другие полагали, что это огромный пингвин или гигантский петушок. В конце концов вопрос решился, когда из болота в центральной части Мадагаскара удалось извлечь птичьи кости гигантской величины. Стало ясно, что птица была действительно похожа на страуса и не могла летать. Ученые назвали ее эпиорнисом.

При реконструкции оказалось, что рост птицы достигал трех метров. Это не рекорд: вымершие к середине XIX века новозеландские моа были еще крупнее; но эпиорнис обладал на редкость плотным телосложением и, безусловно, был тяжеловесом в мире пернатых. Его вес достигал, по некоторым подсчетам, четырехсот пятидесяти килограммов.

Флакур был прав: птица принадлежала к семейству страусов. Если учесть, что губернатор не видел ее костей и не имел представления о сравнительной анатомии, то становится очевидным, что информаторы Флакура описывали ему это существо с натуры, то есть видели его живым. Сейчас, как ни печально, птица принадлежит к вымершему виду пернатых. Как ни огромен Мадагаскар, на нем не осталось уголков, не исследованных настолько, чтобы там могли скрываться такие крупные птицы. Тем не менее я лелеял надежду отыскать в песках возле пересохшей реки Линта если уж не целое яйцо эпиорниса, то по крайней мере его обломки.

Мы разбили палатку под молочайным деревом, недалеко от десятиметрового колодца — единственного на многие мили кругом. Люди приходят сюда из далеких селений; вытягивая воду ведром, пьют сами, поят пригнанный скот. Животных держат поодаль, в тени кустарниковых зарослей, метрах в ста от водопоя, и по нескольку подводят к колодцу; возле него сделаны три цементных желоба, куда наливают воду для животных. В основном это зебу — тощие создания с изъеденной слепнями шкурой и широко расставленными рогами. Кроме них мы видели коз с удивительно тонкой белой шерстью. Такое шелковистое руно высоко ценится у арабских торговцев. Они называют эту шерсть мухайяр — «отборная», а мы трансформировали это слово в «мохер».

Внешне местные жители походили на типичных африканцев; мужчины коротко стригли курчавые волосы, а женщины заплетали их в двадцать-тридцать тоненьких косичек. Я внимательно наблюдал за приходившими к колодцу: ведь сто лет назад Виктор Сганзен видел, что здешние люди носят воду в скорлупе от огромных яиц. Может, этот способ и сейчас в ходу?

Каждый — мужчина, женщина, ребенок — имел при себе какую-либо тару: железное ведро, консервную банку, металлическую флягу, высушенную тыкву, разрезанную пополам канистру из-под машинного масла с приделанными к ней веревочными ручками, но ни у кого не было ничего даже отдаленно напоминавшего яйцо. Надежды на то, что удача сама приплывет к нам в руки, становились все более призрачными…

Жоржу очень хотелось найти для коллекции института необычных, похожих на кукушку птиц, обитавших, по некоторым предположениям, в здешних кустарниках. Он отправился на рекогносцировку, а мы с Джефом решили начать активные поиски выеденного яйца — в полном смысле слова. Неужто не найдем хоть кусочек, хоть часть скорлупки!

Солнце палило нещадно, на небо нельзя было взглянуть, а в дюнах припекало, как на сковородке. Поверхность песка раскалилась так, что ходить по нему босиком было пыткой. Даже отраженный свет больно бил в глаза, приходилось щуриться. При каждом шаге песок оседал под ногами, и это делало ходьбу вдвойне изнурительной. Время тянулось медленно.

Какой бы мертвой ни казалась пустыня, в ней всегда можно найти признаки жизни. Вот и нам попадались различные следы: здесь, извиваясь, проползла змея, здесь пробежала ящерица, чей хвост провел между отпечатками лап тоненький волнистый желобок, а эти цепочки следов, похожих на стрелы с коротким древком, оставили на песке маленькие птички.

Пауки оплели ветки низкорослых колючих кустарников паутиной, ухитрившись каким-то непостижимым образом подвесить к ней грузики — пустые раковины улиток, в результате шелковистая сеть была все время туго натянута. Под одним кустом мы обнаружили прелестную черепаху полуметровой длины с выпуклым шоколадным панцирем, исчерченным расходящимися желтыми линиями. Мы знали, что многие племена почитают этих животных. Если человеку попадается на пути такая черепаха, он кладет ей на панцирь что-нибудь в дар и, довольный, продолжает свой путь: встреча с ней — добрый знак. Нам эта нечаянная встреча особой удачи не принесла: мы брели обратно в лагерь с пустыми руками, изнывая от зноя, вконец измученные.

Когда жара чуть спала, мы совершили еще одну вылазку, и, представьте, два часа спустя я нашел кое-что — три скорлупки размером с монету в полкроны и вдвое толще ее. Поверхность их с одной стороны была матовая, а с другой — бледно-желтая с выраженной структурой. Никаких сомнений — то были фрагменты гигантского яйца!

Мы уселись в призрачной тени зеленого кустика и стали разглядывать найденное, поплевывая на осколки, чтобы очистить поверхность. Мимо гнал к колодцу стадо коз невысокий лохматый мальчуган, голый, если не считать ожерелья из голубых бусинок и набедренной повязки. Я подозвал его и показал найденную драгоценность.

— Я ищу большое яйцо, — сказал я по-французски. — Эти маленькие кусочки — нехорошо. Надо большие куски.

Мальчик взглянул на меня недоверчиво, явно ожидая какого-то подвоха.

— Яйцо, — повторил я со всем чистосердечием, на которое был способен. — Большое яйцо.

Его лицо оставалось безучастным. Я знал, что плохо говорю по-французски, но, боюсь, тут не помог бы и чистокровный француз, а местный малагасийский диалект, к сожалению, был мне совершенно неведом. Я сделал еще одну попытку: сложив руки кольцом, начал сводить и разводить их, наглядно изображая форму и размер нужного мне предмета. Никакой реакции. Мальчик на меня и не смотрел. Заметив, что его стадо разбрелось, он запустил камнем и бросился собирать коз.

Ну что ж, мы радовались и найденным малым скорлупкам. Вернувшись в лагерь, я с гордостью показал их Жоржу. Скромности ради я не стал хвалиться, но про себя отметил: до чего же у меня поразительно зоркий глаз, если я смог различить эти крошечные осколки в необозримом море песка!

Когда на следующее утро я проснулся, перед входом в палатку, завернувшись в покрывало, стояла высокая худощавая женщина и терпеливо смотрела на меня сквозь москитную сетку. На голове она держала большую корзину. Увидев, что я зашевелился, гостья в знак приветствия поднесла на арабский манер правую руку ко лбу и к сердцу. Я поскорее выбрался из спального мешка, одновременно освежая в памяти свой скудный запас французских слов — он должен был понадобиться мне весь; я уже привык, что цель визита смутно вырисовывается только к концу долгого разговора на ломаном языке. Но объясняться нам не пришлось. Женщина просто сняла с головы корзину и высыпала на землю груду осколков волшебного яйца.

Я смотрел на них, оцепенев, словно в столбняке. Было ясно, что вчерашний пастушонок абсолютно точно понял, зачем мы рыскали по пустыне, и передал весть в деревню; не менее очевидным был и тот факт, что представление о зоркости моего глаза оказалось сильно преувеличенным. Поистине и слепой сумел бы выудить из песка три кусочка скорлупы, если женщина на том же месте за пару часов собрала, по самым скромным подсчетам, пятьсот обломков!

Я рассыпался в благодарностях и вручил ей подарок. Она снова коснулась лба в знак признательности и грациозно зашагала прочь. Такая походка, такая поразительная стройность бывает только у тех, кто с детства привык носить тяжести на голове.

Жорж и Джеф тоже успели проснуться и вылезти из палатки. Полюбовавшись грудой сокровищ и еще раз потрогав скорлупки, дабы убедиться, что это не мираж, мы занялись приготовлением кофе. Но не успел вскипеть чайник, как явилась вторая женщина. И тоже принесла полную корзину осколков.

— Слава богу, паренек не понял твоего французского, — сказал Джеф. — Ты ведь готов был предложить ему пять франков за каждую скорлупку, и сейчас мы были бы уже полными банкротами.

В самом деле, местность оказалась куда урожайней, чем я предполагал. Теперь мы пытались объяснить деревенским жителям, что осколки нам больше не нужны, но остановить поток было уже невозможно. Что ни час, прибывала свежая порция, и к концу дня груда под молочайным деревом выросла до полуметра. Это само по себе служило неоспоримым доказательством того, сколь многочисленны были эпиорнисы В прошлом. Скорлупа птичьих яиц состоит из извести, но, как правило, она не толще бумаги и легко крошится, превращаясь в пыль. У яиц эпиорнисов скорлупа очень толстая и ломается с трудом. Поколения птенцов эпиорнисов, вылупляясь, разбивали яйца и оставили огромное число их осколков по всей округе.

Поначалу я мечтал найти хотя бы один-два кусочка. Это казалось невероятно трудной задачей. Теперь, когда их было полным-полно, мне захотелось большего. Конечно, я понимал, что шансов найти яйцо с неповрежденной скорлупой слишком мало — ведь целыми оставались лишь редкие бесплодные или испорченные яйца, да и те за несколько веков вряд ли могли уцелеть. Но женщины приносили нам относительно маленькие кусочки, а мне хотелось заполучить по-настоящему крупный обломок, по изгибу которого можно было хотя бы приблизительно судить о размерах «исходного» яйца.

На следующий день мы с Джефом решили вести поиски порознь, чтобы охватить большую территорию. Теперь мы уже точно знали, что надо искать. И действительно, осколки попадались часто. В лагерь я возвращался с отвисшими карманами; правда, все скорлупки были крошечные. Недалеко от нашего становища я увидел Джефа: он сидел на дне свежевырытой глубокой ямы — только макушка маячила над бруствером выброшенного из нее песка. Он здраво рассудил, что, коль скоро не удалось найти вожделенный крупный кусок на поверхности, надо заняться интенсивными поисками в каком-нибудь одном многообещающем месте, а затем сложить дюжину осколков. Если они были частью одного яйца, их можно подогнать друг к другу. Идея оказалась блестящей: Джеф с гордостью продемонстрировал мне четырнадцать кусочков, обнаруженных в радиусе примерно одного метра. Мы отмыли их, забрались в палатку и начали складывать. Только два подходили друг к другу…

Мы занимались поисками третьего подходящего фрагмента, когда появился мой старый знакомый — полуголый пастушок. Все с тем же безучастным видом он тащил на спине пыльный узел. У палатки мальчик свалил свою ношу наземь и развязал узел. Там лежало штук двадцать обломков: одни — довольно маленькие, другие — размером с блюдце, раза в два больше тех, что попадались нам раньше. Жоржа в лагере не было, он выискивал своих птиц, поэтому я попытался расспросить мальчика сам. Где он собрал эти осколки — в разных местах или в одном? Ответа не последовало. Я щедро заплатил пареньку, и он, не произнеся ни слова, не улыбнувшись, зашагал к своим козам, оставленным у колодца.

Мы разложили скорлупки на песке «лицевой» стороной кверху и стали изучать их. Это напоминало игру-головоломку. Правда, когда собираешь настоящую головоломку, то по крайней мере знаешь, что все лежащие перед тобой кусочки должны пойти в дело и от тебя требуется только правильно сложить их. Наша задача была потруднее, но зато гораздо увлекательнее. Что представляли собой лежащие перед нами кусочки — фрагменты одного яйца или нескольких? Достаточно ли их, чтобы сложить нечто целое?

Мы начали действовать методом проб и ошибок. Через несколько минут я отобрал два куска с совпадающими острыми краями. Совместив осколки, мы крепили их клейкой лентой. Затем нашли другую пару и пятый кусок, подходивший к двум первым. Час спустя у нас уже были готовы две половинки яйца. Я осторожно соединил их. Половинки сошлись идеально, не хватало лишь нескольких мелких фрагментов!..

Целое яйцо оказалось поразительных размеров: тридцать сантиметров в длину и шестьдесят восемь с половиной сантиметров в обхвате. Самые мелкие осколки были с одного боку, причем линии стыков расходились от центральной точки, словно спицы у колеса. Очевидно, именно в это место пришелся удар, от которого яйцо треснуло и раскололось, причем случилось это сравнительно недавно. А возможен и другой, более романтичный вариант: в эту точку колотил клювом юный эпиорнис, прокладывая себе дорогу в мир, на белый свет. Птенец, кстати, должен был обладать недюжинной физической силой.

Кое-где поверхность скорлупы была истертая, рябая — результат эрозии: ветер бомбардировал ее песчинками. Но куски, лежавшие в песке, сохранились лучше и выглядели совсем свежими. Судя по описаниям Флакура, эпиорнисы в его времена еще встречались здесь, так что нашему яйцу могло быть всего лет триста. Однако с тем же успехом эпиорнис мог отложить его и несколько тысяч лет назад. Датировать его на месте не представлялось возможным.

Почему же вымерли эти феноменальные птицы? На сей счет существует немало предположений. Согласно одной из гипотез, на мой взгляд наименее обоснованной, эпиорнисы задохнулись от ядовитых газов при вулканических извержениях, следы которых остались во многих частях острова. Другая версия аналогична той, которой объясняют исчезновение новозеландских моа: поскольку в Новой Зеландии не было крупных млекопитающих, маори охотились в основном на гигантских птиц и в конце концов всех уничтожили. Однако если уж страус или казуар способен ударом когтистой лапы вспороть человеку живот, то что говорить об эпиорнисах, весивших вдвое больше? Поистине крепкий орешек для малагасийских охотников!.. Да и зачем им было истреблять этих великанов ради мяса, когда на острове полно другой, абсолютно доступной живности, например лемуров?

Наиболее правдоподобное объяснение состоит в том, что птицы вымерли в результате изменения климата, который на Мадагаскаре с течением веков становился все суше и суше. Безводное русло широкой реки Линта служит ярким доказательством этих перемен. Огромный вес эпиорнисов и пропорции их скелета навели ряд ученых на мысль о том, что птицы-гиганты обитали в болотах. Когда болота пересохли, птицы потеряли места привычного обитания и погибли.

Что было вначале — яйцо или птица? Легенда о птице Рух или знакомство с фантастических размеров яйцами?

Возможно, арабы, ходившие в Мозамбикский пролив на своих доу, видели в лодках рыбаков с мадагаскарского берега скорлупу, используемую в качестве емкостей для воды; отсюда и родилась легенда. Но не исключено, что легенда возникла в арабском мире самостоятельно, разнеслась по свету и позднее Марко Поло, пытаясь найти ей объяснение, связал ее с рассказами о Мадагаскаре. Так это или не так, судить не берусь.

Реальный эпиорнис бередил мое воображение ничуть не меньше, чем фантастическая птица Рух. С волнением и восторгом держал я в руках сложенное из осколков яйцо и легко представлял себе времена, когда Линта была полноводной, вокруг расстилались темные болота и огромные, трехметровые птицы величественно шагали через топи.

Глава 4

Фламинго, тенреки и мышиные лемуры

Всю дорогу, пока мы, подскакивая на ухабах, с грохотом ехали от реки Линта через каменистые холмы и дидиерейные леса, я бережно держал драгоценное яйцо на коленях; наш путь лежал на север, к Ампаниху, затем, уже по приличным дорогам, мы двинулись на запад, к бухте Св. Августина и городу Тулиара.

Во врремя рождественских каникул туда обычно съезжается масса народу. Широкие, залитые солнцем пляжи, улицы с приземистыми пальмами, похожими на огромные страусиные перья, воткнутые в тротуар, и сапфировое море навевают французам приятные воспоминания о шикарных курортах Лазурного берега. Состоятельные жители Антананариву стекаются в Тулиару, спасаясь от дождей, обрушивающихся на столицу в это время года; ливни превращают ее улицы в стремительные ручьи, и влага настолько пропитывает воздух, что на туфлях в стенном шкафу через два-три дня выступает плесень.

Мы прибыли в Тулиару за два месяца до появления первых отрядов курортников. Улицы были полупустыми, а асфальт таким горячим, что припекало пятки сквозь тонкие сандалии. Около главной гостиницы под безжалостным солнцем сидела группа женщин, разложив перед собой аккуратными рядами на плетеных циновках дары моря: конусообразные раковины, блестящие каури, розовые тропические шлемы с кроваво-малиновыми ртами и кусочки белых, обесцвеченных кораллов. Продавцы настолько смирились с отсутствием туристов, что даже не потрудились окликнуть нас при входе в отель.

Мы провели в городке несколько дней. У Жоржа там жили близкие родственники, которых он не видел уже около полугода, да и мы радовались короткой передышке после суровой лагерной жизни. Приятно было вкусить немного блага цивилизации. В гостиничном баре по вечерам собирались местные жители. Все знали друг друга давным-давно, заведение было подобием клуба, так что появление новых лиц вызвало живейший интерес. К моему рассказу о яйцах размером с футбольный мяч большинство посетителей бара отнеслось с недоверием, пропорциональным количеству пропущенных рюмок. Единственный, кто воспринял нашу историю всерьез, — это толстый круглоголовый человек в тельняшке. Он сказал, что прожил на Мадагаскаре тридцать лет и за это время навидался всякого. Что там гигантские яйца — сущая ерунда! Он знает, например, абсолютно точно, что в дебрях колючих кустарников на южном побережье живет племя карликов — ростом чуть более метра. Всякие там заумные профессора, утверждающие, что им все известно, никогда и не слышали об этих человечках, а между тем они и есть первые обитатели острова, поселившиеся на нем задолго до прихода нынешних малагасийских племен, не говоря уж о европейцах.

— Почему же мальгаши никогда не рассказывают о них? — спросил кто-то.

— Да потому, — мрачно ответил человек в тельняшке, — что мальгаши охотятся на этих карликов, убивают их и едят.

Конечно, рядом с этой жуткой тайной наши истории сразу померкли, и даже само яйцо, которое я продемонстрировал в качестве доказательства, не произвело ожидаемого впечатления. Мне стало немного обидно за находку. Что касается людоедской тайны, то это обычная выдумка из серии «рассказов про дикарей», которую можно услышать в любом месте к югу от тропика Рака.

На побережье, недалеко от Тулиары, находятся соленые озера, где, как нам говорили в Антананариву, обитают фламинго. Первое озеро, к которому мы отправились, лежало к югу от города и носило непроизносимое название — Циманомпецоца. Чтобы добраться до него, пришлось переправляться на пароме через реку Онилаха, а затем ехать целый день по бесконечным дюнам. Машину заносило на песке, как на льду.

Озеро протянулось на милю в длину, вода в нем была молочного цвета и едко горькая на вкус. Посредине озера, за пределами досягаемости нашей камеры, мы увидели стаю фламинго — тонких угловатых птиц, тихо подрагивавших в перегретом воздухе. В стае насчитывалось не менее сотни птиц. Как жаль, что к ним нельзя было подобраться ближе. К тому же размер стаи до обидного мал по сравнению с огромными, в сотни тысяч, скоплениями фламинго на соленых озерах Восточной Африки.

Мы поговорили с жителями маленькой деревушки, приютившейся на берегу; хотелось выяснить, устраивают ли фламинго здесь гнезда. Снимать птиц сейчас не имело смысла, но, если позднее они начнут гнездиться, мы могли бы вернуться сюда, захватив надувные лодки и болотные сапоги для защиты от разъедающей щелочной воды, и попытаться запечатлеть их: фламинго очень картинно стоят у своих маленьких, сооруженных из ила гнезд. Один из старожилов сказал, что в былые годы фламинго гнездились на соленой отмели в северной части озера, но вот уже много лет, как они перестали это делать. Неизвестно, стоило ли полагаться на эту информацию. Люди зачастую из самых лучших побуждений или из вежливости говорят вещи, которые не всегда соответствуют действительности; они просто не желают огорчать вас.

Мы решили обследовать другое крупное озеро — Ихотри, расположенное к северу от Тулиары. Переправа прошла без приключений, но дальше дорога к озеру оказалась тяжелой. Миля за милей мы кружили, огибая песчаные холмы вдоль побережья, затем свернули в глубь острова и двинулись через долины, усеянные коричневыми коническими термитниками, напоминавшими бетонные надолбы на рубеже противотанковой обороны.

По мере продвижения к северу растительность становилась все гуще. Вскоре мы оказались среди величественных баобабов, каких мне не доводилось видеть в Африке: здесь они были выше и раскидистей. Их огромные цилиндрические стволы поднимались на десять-двадцать метров, а плоская крона являла собой пучок тоненьких веточек, до смешного крохотных в сравнении с могучим, гигантским стволом. Баобабы выглядели как на детском рисунке, где все пропорции смещены, но зато передано впечатление. В Африке нелепый вид баобабов породил такую легенду: при сотворении мира первый баобаб оскорбил бога, тот в наказание вырвал его из земли и воткнул вершиной вниз, оставив корни болтаться в воздухе.

Издалека истинные размеры баобаба оценить трудно; дело в том, что глаз, словно отказываясь признать существование дерева такой немыслимой величины, искусственно приближает его к наблюдателю, тем самым уменьшая размеры и делая их более приемлемыми для воображения. Лишь когда мы натолкнулись на ствол, безжизненно распростертый у дороги, я смог в полной мере оценить эту громадину. Рядом с серо-стальным стволом наш «лендровер» казался карликом; таким он выглядел бы, вероятно, в соседстве с необъятным котлом океанского лайнера, который возят на верфь через город ночью, так как он занимает всю ширину улицы.

Вокруг озера Ихотри баобабы стояли частоколом. В просвете между ними вдруг замелькало что-то розовое. Мы рванулись туда и увидели птиц, величественно расхаживающих по озеру. По моим прикидкам, в стае насчитывалось тысяч десять фламинго, по с таким же успехом их могло быть и в два раза больше.

Мы разбили лагерь недалеко от рыбацкого поселка. На топком берегу соорудили прямоугольный навес, натянув на четыре жерди мешковину. Под ним установили камеры. Каждый день с утра мы забирались в это убежище, быстро превращавшееся на солнце в филиал адского пекла, и оттуда наблюдали за птицами, барахтавшимися в теплой воде. В стае выделялись две разновидности: обыкновенные, полутораметровые фламинго белого цвета, с редкими розовыми прожилками на крыльях и малые фламинго — пониже ростом, с тяжелыми черными клювами; у последних розовыми были не только крылья, но почти все оперение.

В столь огромном скоплении живых существ всегда есть что-то волнующее. От красоты зрелища перехватывает дыхание, от бесчисленности птиц кружится голова. Но, кроме того, почти физически ощущаешь сгусток витальной силы, неудержимую любовь к жизни. Можно, разумеется, свести ее к сумме биологических факторов, обусловливающих поведение птиц, можно даже точно установить численность стаи и измерить параметры отдельных особей популяции, и все же завораживающая притягательность картины останется до конца непостижимой.

По утрам птицы равномерно распределялись вдоль южного берега озера. Глубина здесь не превышала тридцати сантиметров, и фламинго с достоинством расхаживали по отмели, высоко задирая розовые ноги, наклоняя длинные шеи и погружая в воду изогнутые клювы.

Действуя глоткой, словно насосом, они пропускали воду через пластинки внутри клюва, отфильтровывая частички пищи, а воду выбрасывали через боковые щели. У обоих видов фламинго механизм фильтрации одинаков, но воду они зачерпывают на разном уровне; малые фламинго выискивают микроскопические водоросли на глубине пяти-шести сантиметров, а обыкновенные фламинго опускают клюз глубже, собирая мелких ракообразных и другую крохотную живность.

Птицы питались обычно до полудня. К этому времени тепловое излучение с поверхности озера достигало такой интенсивности, что воздух колыхался и изображения фламинго, переступавших всего в нескольких метрах от камеры, начинали расплываться и дрожать. Съемки становились невозможными, мы с облегчением покидали раскаленное убежище и ретировались в лагерь. Но и там не удавалось укрыться от зноя. Иногда сквозь частокол безлистных деревьев пробивалось слабое дуновение ветерка, хотя оно тоже не приносило облегчения — воздух обдавал горячим, сухим жаром, словно из духовки. Даже птицам, похоже, становилось невмоготу. Большинство птиц прекращали кормиться и застывали возле своего отражения в зеркальной глади.

К трем часам пополудни температура падала, и мы снова могли снимать — изображение получалось четким. Тент пылал горячим гостеприимством. Увы, птицы к этому времени начинали покидать места кормления. Фламинго взлетали партиями, расправляя крылья и являя во всей красе их черно-красное оперение; по озерной глади скользили бесформенные нежно-розовые пятна. Фламинго пролетали небольшое расстояние и приземлялись в чуть более глубоком месте в северной части водоема. Там одни выстраивались в длинную очередь, но три-четыре птицы в ряд, образуя змеевидную линию длиной в несколько сотен метров. Другие сбивались в плотные кучки и стояли, высоко задрав головы, тесня и толкая друг друга. Мы находились довольно далеко, и на таком расстоянии их тонкие ноги были неразличимы, отчего плотно сомкнутые тела казались неподвижным розовым облаком, висевшим в полуметре над поверхностью озера.

Что они делали? Может быть, готовились к перелету? Или это была процедура ухаживания и подготовка к спариванию? Чем больше мы наблюдали за ними, тем яснее понимали, как мало нам известно об этих дивных птицах. Кто они — случайные гости, залетевшие на Мадагаскар с другой стороны Мозамбикского пролива? Если да, то чем их так привлекло это озеро, что они пустились в дальний путь, в несколько сотен миль над морем? Если же они не из Африки, то где они гнездятся? Есть ли вообще на Мадагаскаре места гнездования фламинго?

Мы отправились в деревушку к рыбакам в надежде найти ответ хотя бы на часть вопросов. Селение насквозь пропиталось едким запахом разложенной повсюду на циновках сушившейся рыбы. Среди мусора на земле я заметил вымазанные в грязи розовые перья. Это доказывало, что птиц отлавливают и едят. Жорж уже бывал раньше на озере, и жители деревни знали, что он — официальное лицо. Знали они и о том, что закон запрещает уничтожать птиц.

Может быть, поэтому они отнеслись с подозрением к нашим расспросам о фламинго. Неудивительно, что мы не получили ответа на многие вопросы. Лишь в двух вещах рыбаки были твердо уверены. Во-первых, с месяц назад на озере было больше птиц, а во-вторых, насколько им известно, птицы никогда не устраивали гнезд на соленых отмелях озера.

Когда солнце повисло на горизонте за баобабами и его багровеющие лучи уже не так опаляли землю, розовый цвет стаи растворялся в пламенном сиянии, озарявшем небо и озеро. Крупные коричневые сарычи и белоплечие вороны, облюбовавшие верхушки деревьев, чистили перышки и прихорашивались. На час-другой опускалась прохлада. В это время мы отправлялись с деревенскими жителями к озеру набрать воды из ям, вырытых примерно в метре от берега. Вода, пройдя сквозь почву, была менее горькой, чем в самом озере, по все равно оставалась грязной и противной на вкус. Ничего не поделаешь, это единственный источник воды; пить ее приходилось много, чтобы восполнить потерю жидкости в результате обильного потоотделения. Из гигиенических соображений мы несколько раз кипятили воду, хлорировали ее с помощью специальных таблеток и, пытаясь избавиться от дурного вкуса, добавляли в кастрюлю молотый кофе или фруктовый экстракт. В итоге она походила на что угодно, только не на воду, однако жажду утоляла, а это было главным.

Во время этих приятнейших вечеров мы отключались от фламинго. Бродя среди баобабов и колючих кустарников, мы заглядывали в дупла деревьев, раздвигали ветви в поисках гнезд, переворачивали подгнившие бревна в надежде найти еще какую-нибудь живность.

Нам попадались разные птицы — чечевицы, жаворонки, удоды, хохлатые цесарки и стаи маленьких мадагаскарских неразлучников с серенькими головками и зеленым туловищем, но в целом пернатых было мало. Даже на самом озере помимо фламинго мы увидели лишь пару белых цапель, компанию красноклювых уток и стайку элегантных длиннокрылых маскаренских крачек Берга, появлявшихся под вечер. Нам не попалось ни змей, ни млекопитающих. Только один раз, откатив ногой бревно, я увидел свернувшегося клубком крошечного колючего тенрека, спавшего в уютном логове, выстланном сухими, бурыми листьями.

Зверек был сантиметров пятнадцать в длину, с вытянутой мордочкой, булавочными глазками и влажным острым носом, обрамленным длинными усами, а спина густо покрыта короткими иголками, отчего он выглядел в точности как миниатюрный ежик; если бы я не знал, что ежи на Мадагаскаре не водятся, я бы наверняка принял его за такового.

По анатомическому строению тенреки существенно отличаются от ежей, и, хотя они тоже принадлежат к огромному отряду насекомоядных, у них есть ряд черт, характерных для сумчатых. Некоторые зоологи считают тенреков одним из примитивных видов млекопитающих. Подобно многим другим представителям фауны Мадагаскара, тенреки не обитают больше нигде в мире; к их сородичам относятся лишь выдровая землеройка, живущая в лесах Западной Африки, и необычный зверь под названием щелезуб, встречающийся только на Кубе и Гаити.

На Мадагаскаре водится несколько видов тенреков, и все скрывают свое истинное лицо под колючей мантией. Одни — маленькие, пушистые, черного цвета с желтыми прожилками, другие похожи на кротов, третьи — на землероек; есть и такие, что прорывают ходы в дамбах рисовых полей и плавают в каналах и на затопленных участках, словно водяные крысы. У одной группы тенреков имеется любопытная отличительная особенность: в хвосте у них сорок семь позвонков — больше, чем у любого другого млекопитающего. Самые крупные тенреки достигают размеров кролика, их иногда называют бесхвостыми — совершенно нелогичное наименование, поскольку хвост отсутствует у многих тенреков. Бесхвостые покрыты плотным, жестким мехом с редкими маленькими иголками, торчащими на загривке.

Позднее, когда нам удалось поймать еще несколько тенреков, представлявших разные виды, мы убедились, что ведут они себя в зависимости от «доспехов», которыми их наградила природа. Наш маленький колючий тенрек сворачивался в клубок, и, хотя это получалось у него не столь идеально, как у ежа, он вполне мог защитить себя от собак и других любителей свежатины, получавших вместо мясного блюда полный рот иголок. В таком положении он проводил весь день, а вечером разворачивался и суетливо трусил по загону, принюхиваясь к незнакомым предметам и пытаясь сориентироваться в обстановке, справедливо не полагаясь в этом вопросе на свои крохотные глазки. Когда мы дотрагивались до него, он дергал телом, явно пытаясь кольнуть наши пальцы. Если мы не отставали, он иногда щелкал игрушечными челюстями, грозя укусить, но чаще сворачивался, пряча голову между задними лапами, и ощетинивал все свои колючки, занимая круговую оборону.

Такой способ защиты породил целое поверье: ни один уважающий себя малагасиец не станет есть мясо тенреков, боясь потерять мужество и заразиться трусостью; почему-то считается, что зверек проявляет трусость, когда вместо активных действий просто сворачивается в клубок. Как бы то ни было, человеческие фантазии облегчили существование данного вида.

Увы, этого нельзя сказать о судьбе бесхвостого тенрека. Он не окружен никакими табу и считается вполне безопасной пищей для всех, в том числе и для малагасийских воинов, не рискующих, отведав его мяса, потерять храбрость. Этот тенрек норовил укусить нас при малейшей возможности. Укус его весьма болезненный, и, как ни парадоксально, именно это качество породило весьма неблагоприятное для зверьков суеверие. Дело в том, что нижняя челюсть тенрека усеяна множеством острейших белых зубов, их у него больше, чем у значительной части млекопитающих. Женщины охотно вешают эти зубы в виде ожерелья детям на шею, свято веря, что ребенок вырастет с хорошими, здоровыми зубами. В результате за ними охотятся на Мадагаскаре повсюду.

Мы поймали еще пять симпатичных колючих тенреков и поместили их всей компанией в выстланный соломой ящик, затянутый спереди проволочной сеткой. Естественная пища тенреков — насекомые и земляные черви; мы обеспечили их и тем и другим. Кроме того, мы давали им немного сырого мяса. Зверьки с жадностью накидывались на него по вечерам и чувствовали себя прекрасно, они хорошели на глазах.

Мы с восторгом наблюдали за тенреками, и местные жители не раз заставали нас за этим занятием. Они частенько приходили в лагерь просто посидеть и посмотреть на странные вещи, которыми мы пользовались, — газовую плитку, магнитофон, камеру. С собой они уносили пустые консервные банки и бутылки; вскоре эти предметы появлялись у колодца в виде емкостей для боды, чашек или украшений на шее у детей, если им не удавалось найти другого применения.

Однажды в лагерь пришли трое мужчин с ответным подарком — они принесли что-то шевелящееся, завернутое в рубашку. Развязав рукава, я заглянул внутрь и увидел кучу маленьких пушистых существ с круглыми яркими глазами и длинными хвостами. О лучшем подарке нельзя было и мечтать! Эго были самые маленькие представители лемурового клана — мышиные лемуры, или микроцебусы.

Когда нам с трудом удалось посадить их в клетку и пересчитать, выяснилось, что мы стали обладателями двадцати двух микроцебусов. Забившись в глубь ящика, они нервно моргали. Принесшие рассказали, что нашли зверьков в дупле. Известно, что они ночные существа и не выносят дневного света. Мы распороли мешок и завесили им переднюю сетку, дав зверькам возможность прийти в себя и освоиться. Ночью мы любовались ими во всей красе, когда лемуры резвились в лунном свете.

Они очень напоминали детенышей африканских лесных животных, хотя были меньше любого из них. Мышиные лемуры — самый крошечный вид отряда приматов, длина тела у них без пушистого хвоста составляет всего двенадцать сантиметров. Их огромные, чуть выпученные глаза днем становятся желтыми, а ночью — темно-коричневыми; при этом зрачки сильно расширяются, увеличивая остроту зрения. Их тонкие, словно бумага, большие уши напоминают уши ушана и беспрестанно двигаются, подрагивая при малейшем звуке.

Микроцебусы на вид симпатичные и обаятельные, хотя на самом деле это свирепые маленькие существа. Когда мы по вечерам запускали в клетку кузнечиков и жуков, они набрасывались на них, тоненько попискивая от удовольствия, хватали насекомых своими крошечными лапками и с восторгом вгрызались в брюшко, хрустя, словно дети, жующие кукурузные хлопья.

У нас было разрешение на отлов мышиных лемуров; это единственный вид, которому не грозит вымирание. Местные жители не охотятся на них. Кстати сказать, в народе микроцебусов вообще относят не к семейству лемуров, а считают разновидностью мышей. Поэтому мы не только не нарушали эмбарго на отлов лемуров, но могли утешать себя тем, что не подаем дурного примера. Вместе с тенреками они составили ядро маленькой коллекции животных, которую мы увезли потом в Лондон.

Почти месяц уже провели мы на юге острова, значительно дольше, чем предполагалось по плану. Пора было отправляться дальше, чтобы успеть выполнить программу. Мы свернули лагерь и двинулись через баобабы назад, к Тулиаре.

Глава 5

Души усопших

Во всех частях Мадагаскара люди чтут мертвых. Хотя здесь почти столетие активно насаждалось христианство — процесс, нередко приводивший к кровавым столкновениям, — культ предков и поныне остается важным элементом традиционных верований, особенно в сельских районах. Из поколения в поколение переходило глубокое убеждение в том, что от благорасположения умерших зависит здоровье, богатство и плодородие. Если прогневить или расстроить предков, они перестают печься о потомках, и на семью обрушиваются бедность, бесплодие и болезни. Немудрено, что мертвые окружены здесь подчеркнутой заботой и вниманием. Формы поклонения весьма различны. Двигаясь на северо-восток, от Тулиары к Антананариву, мы сделали первую остановку на территории, где обитает народ махафали. Здесь в безлюдном месте, посреди суровой пустыни, стоят величественные обители мертвых.

Каждая гробница представляет собой квадрат, окруженный каменной полуметровой стеной. В ней покоятся все члены семьи. У самой примечательной из тех, что мы видели, сторона квадрата равнялась десяти метрам. Сверху гробница засыпана слоем камней, над которыми возвышаются ровными рядами деревянные резные столбики. Резьба и орнамент имеют четкую геометрическую форму — ромбов, квадратов или кругов, а венчают столбики фигурки длиннорогих быков — символы богатства и благополучия. Вдоль каждой стены надгробия торчат рога животных, принесенных в жертву во время погребального ритуала; рога повернуты остриями наружу, как бы защищая тела в центре захоронения. Вокруг рогов лежат принесенные родственниками вещи, необходимые покойникам в потустороннем мире: зеркальца, эмалированные миски с отбитыми краями и металлические чемоданчики; все это успело покорежиться и растрескаться на палящем солнце.

Жорж рассказал нам о бесчисленных табу, которые строго соблюдаются при выборе места, сооружении и украшении этих впечатляющих памятников. Гробница должна быть воздвигнута в отдаленном месте. Это диктуется многими соображениями: ее вид вызывает печальные воспоминания; если тень от захоронения упадет на дом, дух смерти непременно начнет витать над жилищем. Кроме того, души усопших выходят по ночам из мертвых тел, и, если гробница будет рядом с деревней, они могут по привычке забрести домой и прихватить с собой на тот свет кого-нибудь из живых.

Столь же важно и расположение могилы. Малагасийские дома построены с таким расчетом, что вход всегда ориентирован строго на запад. Если расположить гробницу подобным образом, мертвецы могут спутать обитель упокоения с домом живых. Поэтому захоронения ориентируют по диагонали к сторонам света.

Сооружение могилы — дело сложное, требующее соблюдения множества правил и обрядов. Вначале режут жертвенных животных и их кровью окропляют огромные скальные плиты, которые будут служить дверями. Перетаскивание этих плит — поистине адов труд; если при укладке их на место кто-то поранится и его кровь смешается с кровью жертвенных коров, это рассматривается как знак того, что могила жаждет крови и вскоре затребует новых обитателей.

Табу сопровождают буквально каждый шаг. Их так много, что строительство гробниц превращается в труднейшую проблему для потомков. Но выхода нет. Если нарушить правила и проявить небрежность, захоронение может стать прожорливым монстром. Зато если все ритуалы скрупулезно соблюдены в соответствии с традицией, в доме мертвых будет царить покой и он станет призывать к себе только стариков, уставших от жизни.

На второй день пути мы добрались до совершенно обнаженных гор в самом сердце Мадагаскара, где обитает народ мерина, веками правивший островом. Нам вновь бросилась в глаза резкая разница между этими невысокими светлокожими людьми с тонкими чертами лица и толстогубыми курчавыми, негроидного типа обитателями южных пустынь.

Нет сомнений, что мерина — относительно недавние жители острова, прибывшие сюда из Малайи и с Калимантана. Об этом свидетельствует не только их внешнее сходство с индонезийцами, имеется и множество других признаков, подтверждающих столь невероятное на первый взгляд происхождение. Во время долгой дороги мы с Жоржем развлекались, сравнивая малайские слова, выученные мной несколько лет назад в Индонезии, с малагасийскими. Большинство слов, которые я помнил, были совершенно незнакомы Жоржу, но некоторые имели определенное сходство. Например, «остров» по-малайски нусо, а по-малагасийски нуси, «глаз» по-малайски масо, а по-малагасийски мата. Несколько слов оказались совершенно идентичными в обоих языках: анак означает «ребенок», масак — «спелый», ини — «это», мата — «мертвый».

Есть и другие элементы культуры мерина, уходящие корнями на Восток. В одной из деревень, где мы остановились пообедать, я увидел старика в мягкой фетровой шляпе, закутанного в белое покрывало. Он играл на валихе — бамбуковой трубке длиной около метра с пятнадцатью струнами, натянутыми между двумя надетыми на концы кольцами. Слегка перебирая струны, музыкант извлекал мягкие журчащие звуки, усиленные резонатором. Нигде в Африке вы не найдете инструмента, похожего на валиху, зато ее собратьев можно увидеть очень часто в Таиланде, Бирме и других странах Востока.

По дороге к столице нам несколько раз встречались небольшие процессии; во главе шел человек с флагом, а за ним несли подвешенный на жерди длинный деревянный ящик. На мой вопрос Жорж мрачно ответил, что они несут покойника.

Мы вернулись в горы в конце сухого сезона. Примерно через неделю должны полить дожди, и крестьяне начнут высаживать на полях рисовую рассаду. В это время ритуальные обряды соблюдаются особенно свято. Захороненных вдали от дома выкапывают из могил и несут в родные м-еста. По всей территории, где живут мерина, открывают каменные двери семейных гробниц: начинается праздник фамадихани — возвращения мертвецов.

Мы оказались свидетелями одной такой церемонии на окраине деревушки, примерно в пятнадцати милях от Антананариву. Захоронение здесь было не такое внушительное и изысканное, как у махафали; оно представляло собой квадратное сооружение, сложенное из скрепленных цементом булыжников. Дверь была уже открыта, и в проеме зиял темный ход в подземелье. Пока туда еще никто не спустился.

Человек пятьдесят-шестьдесят сидели на траве в окружении мисок, тарелок, кастрюль и корзин с едой; им предстояло провести у гробницы два дня.

На женщинах были яркие ситцевые платья, некоторые держали над головой зонтики; одеяния мужчин отличались большим разнообразием — от полосатых балахонов, смахивавших на ночные рубашки, до строгих городских костюмов. Чуть в стороне под наскоро сколоченным навесом, крытым ветвями и листьями, расположился оркестр. Кларнеты, рожки и барабаны гремели так, что мог проснуться и мертвый. Собственно, музыка как раз и преследовала эту цель: если души мертвых отлучились из гробницы, их надо было вернуть призывными звуками обратно, чтобы они смогли полюбоваться торжеством, устроенным в их честь.

Время шло, но ничего особенного не происходило. Один-два человека поднимались и под равнодушными взглядами собравшихся начинали танцевать на месте, после чего снова садились.

Наконец в середине дня трое стариков в сопровождении старших членов семьи, которой принадлежала усыпальница, спустились в темную погребальную камеру с циновкой из пандануса. Из гробницы они вынесли на циновке обернутый в белую простыню труп. Очень буднично, без особого церемониала тело пронесли сквозь толпу сидящих гостей и уложили на специально сделанную подставку из ветвей. За первым последовало еще несколько тел, их уложили в ряд.

В поведении зрителей нельзя было заметить ни одной нотки скорби или печали. Они громко болтали и смеялись. Что бы люди ни чувствовали в глубине души, им нельзя в этот момент молчать и тем более плакать: покойники после долгих месяцев пребывания в тиши хотят слышать голоса живых и появление мертвецов из могилы должно сопровождаться весельем, иначе усопшие могут решить, что родные не радуются их возвращению.

Дневная жара немного спала, оркестр вышел из укрытия, музыканты расселись на траве и заиграли с удвоенной энергией. Музыка была самой жизнерадостной, барабаны чеканили ритм, а завывающие кларнеты выводили мелодию. Танцы постепенно стали более чинными и изысканными. Почти все члены семьи приняли участие в медленной кадрили, выделывая па между постамент том с трупами и раскрытой пастью могилы. В конце каждой фигуры танцующие поворачивались лицом к покойникам и выражали им свое почтение.

С наступлением темноты почти вся толпа разошлась по домам; только семья осталась нести вахту возле предков, лежавших на помосте в лунном сиянии.

Наутро мы вернулись к месту церемонии. Люди уже танцевали — правда, довольно беспорядочно. Веселье продолжалось до трех часов пополудни. Ровно в три оркестр смолк, и наступила мертвая тишина. Глава семьи молча показал толпе шелковое полотнище дивной красоты, с широкими красными, синими и зелеными полосами и набивным нежным узором. Это была ламба мена.

Ткани местного производства, по-малагасийски ламба, довольно дешевые, но специальные ламба мена безумно дороги. Они считаются священными, и никому в голову не придет использовать их для чего-либо иного, кроме церемонии возвращения усопших.

Все собираются вокруг помоста и по очереди снимают тела. Женщины усаживаются на траву и кладут мертвецов себе на колени. Нарочитое веселье, царившее до сих пор, стихает: женщины общаются с душами мертвых, ласкают и поглаживают их бренные останки. Некоторые разговаривают с ними, утешая и убеждая ни о чем не беспокоиться. Многие откровенно плачут.

Тем временем мужчины начинают разрывать ламба на саваны: для столь важной цели не годится никакой другой материал. Женщины заворачивают тела в новые, яркие одеяния. Многие усопшие уже представляют собой прах, смешанный с остатками ламба от предыдущих церемоний. В воздухе явственно ощущается запах тления. Мужчины подключаются к работе, действуя без излишнего почтения.

Когда все покойники облачены в новые ламба, их возвращают на помост, и члены семьи вновь начинают танцевать величественную кадриль. Движения танцующих даже отдаленно не напоминают страстные, неистовые африканские танцы. Наоборот, плавность жестов, подрагивания пальцев и сдержанность поз заставляют вспомнить танцы Бали и Явы.

Празднество подходит к концу. Все присутствующие — дети, женщины и старики — собираются вокруг постамента и, танцуя, машут руками в знак последнего прощания. Затем останки по очереди поднимают на плечи и трижды обносят вокруг гробницы. После третьего круга мертвецов вручают стоящим у входа в могилу мужчинам, и те спускают их вновь в темноту.

У мерина проведение церемонии фамадихани считается вопросом чести. Только собачьи дети, говорят они, могут позволить своим предкам лежать в могиле забытыми и заброшенными. Мертвые любят танцы и празднества, они хотят еще раз увидеть свои стада и поля, за которыми ухаживали при жизни. Но церемония стоит огромных денег: нужно ведь заготовить кучу еды, приобрести дорогостоящие ламба мена, нанять оркестр. Многие семьи тратят почти весь свой доход на фамадихани, поэтому мало кто может себе позволить проводить этот ритуал ежегодно.

Обнищание или бесплодие, видение кого-нибудь из покойников во сне, помещение новых тел в гробницу — каждое событие требует проведения обряда вне зависимости от того, когда его совершали в последний раз. Если семья в течение пяти лет не «возвращает» своих умерших предков, это считается не просто бесчестьем и позором, но и большой глупостью. Ведь церемония имеет четкий логический смысл. Коль скоро души усопших продолжают распоряжаться судьбами живых, как можно не платить им долг и не воздавать почести?

Впрочем, это не единственная причина; обряд уходит своими корнями в глубокую древность. Ритуал совершается, как правило, в конце сухого сезона, когда рисовые поля после долгого периода бесплодия вновь начинают наполняться жизнью. С этого момента основной заботой людей становятся плодородие и урожай. Согласно древним описаниям празднества, бездетные женщины уносили кусочки савана как талисман, призванный излечить их от бесплодия.

Вполне возможно, что эта церемония сродни тем обрядам, которые когда-то соблюдались весной по всей Европе, да и поныне распространены во многих уголках мира. Животные и боги приносятся в жертву, а затем символически воскрешаются могуществом волшебных сил в надежде, что семена, от которых зависит благосостояние общины, дадут всходы — новую жизнь после мертвых зимних месяцев — и уберегут от голода.

В Антананариву мы сдали в гараж дышащий на ладан «лендровер». Осмотр и починка должны занять не меньше недели. Жоржу пора было возвращаться на работу в институт. Оставшись одни, мы с Джефом решили слетать в Анцеранану, на севере острова. Там было немало интересного, но больше всего хотелось увидеть одно священное озеро; по рассказам, оно является местом самого удивительного культа предков на всем Мадагаскаре.

Порт Анцеранана (раньше — Диего-Суарес) расположен на побережье залива, который врезается в северо-восточную оконечность острова, образуя одну из обширнейших в мире гаваней. Эту замечательную бухту обнаружил в 1500 году португальский мореплаватель Б. Диаш, первый европеец, посетивший Мадагаскар. Сорок три года спустя туда попал другой португальский мореплаватель — Диего Суарес, чьим именем впоследствии был назван залив и возникший на его берегу город. Огромную гавань запирает узкий проход; выгоды этой стратегической позиции привлекли пиратов, и с конца XVII века в бухте обосновались джентльмены удачи. Их предводителями были француз Миссон и англичанин Том Тью. Отсюда они выходили на промысел. Пираты грабили возвращавшиеся из Индии купеческие суда, набитые серебром, шелком, драгоценными камнями, пряностями и золотом.

Массон был помимо прочего поборником равноправия, поэтому он основал на берегах залива поселение, названное международной республикой Либерталией; туда принимались все, независимо от цвета кожи и национальности. К сожалению, пираты не сумели наладить отношений с населением глубинных районов острова, и это обрекло республику на гибель.

Как уже упоминалось, в XIX веке Франция заключила договор с королевой Мадагаскара. Среди других уступок французы получили право оккупировать залив. В дальнейшем они превратили порт в крупную военно-морскую базу. Во время второй мировой войны французские власти на острове заявили о своей верности правительству Виши, поэтому в 1942 году эскадра из сорока британских судов вошла нечто, преодолев мелководье, в соседнюю бухту, где высадила десант, который взял штурмом крепость Диего. Защитники ее считали себя вне опасности и были застигнуты врасплох. Им оставалось лишь подивиться виртуозному навигационному искусству англичан.

О британских войсках здесь помнят до сих пор. Когда мы познакомились с Жоржем, все его познания в английском заключались в двух чудовищно непристойных фразах, которым он обучился в детстве, механически повторяя солдатские выражения. Воспоминания о щедрости, а точнее говоря, о наивности оккупантов сохранились у местных жителей. Если, скажем, торговец на рынке в Анцеранане запрашивает за свой товар бешеную цену, он вполне может получить в ответ: «Что я тебе, англичанин?!»

Улицы города забиты машинами и людьми, но в целом ощущается атмосфера праздности. Когда мы приехали, огромная гавань, где может уместиться целый флот, была совершенно пуста. Лавочники-индийцы дремали на пороге своих магазинчиков; сквозь дверные проемы виднелись стеллажи, на которых громоздились рулоны яркой материи и батареи напитков местного производства. Кто это покупает, непонятно: толпа лениво текла мимо. Арабы в круглых шапочках и длинных белых галабеях, малагасийцы и европейцы придавали этому городу многонациональный колорит и казались досужими туристами — никто никуда не торопился.

В пятидесяти милях к югу от Анцерананы лежит священное озеро Анивурану — небольшой тихий водоем, окруженный лесистыми холмами. Вода в нем свинцового цвета. Легенда гласит, что некогда на его берегах стояла богатая деревня. Но жители ее славились своей жадностью. Однажды мимо проходил колдун из соседнего селения. Было жарко, он изнывал от жажды и попросил напиться. Никто не дал ему воды. Только одна старуха сжалилась над колдуном и вынесла кувшин. Кудесник утолил жажду, поблагодарил ее и велел немедленно уходить из деревни, взяв детей и пожитки. Ни один человек, добавил он, не должен об этом знать.

Старуха ушла, а колдун, встав посреди деревни, проклял ее жителей. За то, что им было жалко воды, которой вокруг сколько хочешь, деревня опустится на дно озера, а ее обитатели превратятся в водяных чудищ, изрек колдун и исчез. Кара не заставила себя долго ждать: деревня действительно погрузилась в озеро, а люди превратились в крокодилов.

Потомки той старухи живут теперь в деревне Анивурану, что в миле от озера. В тяжелые времена, когда им грозит нищета или хворь, крестьяне идут к озеру и приносят дары своим предкам — крокодилам, подобно тому как члены народа мерина открывают семейные гробницы и ублажают своих покойников.

Мы разыскали почтмейстера, который, как нам сказали, пользовался большим уважением в деревне. За рабочим столом сидел крупный мужчина в прекрасном расположении духа. Он охотно отвечал на наши вопросы, касающиеся церемонии поклонения предкам. По его сведениям, через два дня женщины должны были устроить «праздник», чтобы помочь одной из них, страдавшей бесплодием. Он обещал поговорить с проводящей обряд семьей и попытаться убедить ее позволить нам присутствовать на церемонии. Естественно, подразумевалось, что взамен от нас ожидается существенный материальный вклад. Церемония — дело накладное. В жертву будет принесена корова, а они, как известно, недешевы. Кроме того, придется много петь, а это вызывает жажду. Не могли бы мы захватить два-три десятка бутылок лимонада и, скажем, бутылочку рома для поднятия духа? Учитывая, какой оборот принял здесь однажды недальновидный отказ в глотке воды, я заверил почтмейстера, что питье будет доставлено.

Поток туристов с прибывающих в Анцеранану судов давно убедил жителей Анивурану в том, что их озеро и его легенда имеют коммерческую ценность, поэтому, когда два дня спустя мы прибыли с Джефом в деревню, наши кинокамеры не вызвали особого удивления.

Почтмейстер в окружении нескольких мужчин стоял на берегу озера возле привязанной к дереву тощей коровы. Поодаль сидела группа женщин в ярких одеждах, закутав голову на арабский манер. Мы выставили привезенные бутылки. Женщинам достался лимонад, а почтмейстер прибрал к рукам ром.

С несчастной коровой разделались быстро и деловито. Один из мужчин собрал кровь в эмалированную посудину, спустился к озеру и вылил кровь в воду.

Женщины затянули унылую песню, ритмично прихлопывая в ладоши. Через несколько секунд метрах в пятидесяти от берега на поверхности озера появился черный бугорок.

— Смотрите, кайман! — восторженно воскликнул почтмейстер.

С терминологией, касающейся этих рептилий, получается вечная путаница. Строго говоря, кайманы обитают только в Южной Америке. В озере, я знал это наверняка, водятся крокодилы того же вида, что живут в Восточной Африке. Но наш знакомый был не виноват. Французский — не родной его язык, а название «кайман» он услышал от европейцев. Любопытно отметить в этой связи, что жители Южной Америки с полной убежденностью называют своих кайманов крокодилами. Между тем существует простой способ отличить представителей этих двух семейств — взглянуть на расположение их зубов. Но, думается, момент для дискуссии на эту тему был не самый подходящий. Да и какой педант станет при каждой встрече с крокодилом-кайманом заглядывать ему в пасть?

Женщины запели громче. Одна из них откинула назад голову и испустила, вибрируя языком, истошный, похожий на улюлюканье вопль. Мужчина спустился к озеру и осторожно положил у края воды здоровый кусок мяса. Крокодил плавно двинулся вперед. Позади него широким клином расходилась волна. Неожиданно справа от него появилась еще одна желтоватая голова, поменьше.

В воду плюхнулся второй кусок мяса. Через несколько минут крокодил, тот, что покрупнее, выполз на берег, оставив длинный хвост в озере. Чешуйчатая спина его блестела от воды.

Я решил, что нам следует подойти поближе и снять гостя во всей красе, но почтмейстер удержал меня.

— Женщинам это не понравится, — сказал он.

— Зато крокодил будет доволен, — отозвался Джеф, отрываясь от тяжелой камеры и прикидывая шансы к быстрому отступлению.

Тем временем второй крокодил тоже вылез на илистый берег и улегся рядом с первым; оба выжидательно смотрели на нас.

— Иногда, — сказал почтмейстер, — они выходят за мясом на берег, но за последний месяц у нас было три праздника, так что они, наверное, не очень голодны.

Большой крокодил рванулся вперед, схватил кусок мяса величиной с полруки и соскользнул обратно в воду, где чувствовал себя в большей безопасности. Он задрал голову, обнажив устрашающие челюсти с двумя рядами белых конических зубов, и, трижды конвульсивно щелкнув ими, проглотил мясо.

Все крокодилы, равно как и кайманы, едят таким образом. Кожный лоскут на задней стенке глотки, закрывающий вход в пищевод, позволяет им открывать рот и под водой. Поэтому они способны схватить жертву в воде, но, будучи лишенными губ, не могут плотно закрыть рот. В результате, чтобы проглотить пищу и при этом не нахлебаться воды, им приходится выныривать и задирать голову.

Женщины поощрительно закричали. Желтый крокодил, вдохновленный примером старшего собрата, урвал свою долю. Животным бросили еще несколько кусков мяса и коровью шкуру. Несколько кусков приманки упали довольно далеко от воды: люди явно хотели побудить крокодилов выползти подальше на берег. Но животным было достаточно того, что упало у кромки. Через полчаса, наевшись досыта, крокодилы погрузились в воду и медленно поплыли к середине озера.

Для зоологов вся церемония не представляла особого интереса, она лишний раз доказывала, что крокодилов можно приучать отзываться на определенные звуки и вылезать из воды в ожидании пищи. В качестве подлинно народной малагасийской традиции зрелище тоже не имело особой ценности, будучи низведено почти до уровня туристского аттракциона.

Несомненно, когда-то это был волнующий обряд. Повсюду на острове крокодилы, каждый год уносящие человеческие жизни, вызывают страх и ненависть. Естественно, на них безжалостно охотятся, и только здесь их берегут и подкармливают. А это значит, что в основе подобного отношения лежит глубоко укоренившееся верование.

Сейчас, я думаю, о них заботятся потому, что они сделались немаловажным источником дохода, хотя для многих в Анивурану крокодилы, должно быть, по-прежнему сохраняют ореол сверхъестественности, всегда окружающий живые воплощения душ усопших.

Глава 6

Ходячая рыба

Побеленные стены агентства авиакомпании в Анцеранане были увешаны рекламными плакатами с изображениями красавиц кофейного цвета в саронгах, раскинувшихся в неге под пальмами на фоне лазурного неба. Надписи под ними скромно гласили: Нуси-Бе (Райский остров). Мы купили билеты и отправились на этот многообещающий остров не из соблазна вкусить прелестей райского курорта, а потому, что были приглашены в построенную там Научно-исследовательским институтом лабораторию подводных изысканий.

Нуси-Бе представляет собой вершину потухшего вулкана, выступающую над морем в нескольких милях от северо-западного побережья Мадагаскара. Полет из Анцерананы занял меньше часа. Название главного города — Эльвиль — для англичан выглядело несколько пугающе (Hellville по-английски Адский город) и, пожалуй, скорее подошло бы для колонии преступников, чем для райского местечка. На самом деле это случайное совпадение; город назван в честь губернатора острова Реюньон адмирала де Эля, который в свое время заключил договор с малагасийцами и сделал Нуси-Бе французским владением. Плодородная почва острова позволила разбить на нем обширные плантации сахарного тростника, ванили и перца. На южном берегу построены корпуса лаборатории, где ученые занимаются исследованием морских обитателей. Однако нас влекли сюда главным образом обитатели суши — все те же лемуры, на сей раз черные.

Эти зверьки принадлежат к подсемейству так называемых обыкновенных лемуров; никакой особой нагрузки прилагательное не несет, оно лишь призвано выделить указанную группу внутри огромного семейства лемуров. Подсемейство, в свою очередь, подразделяется на несколько видов: бурые, черные, рыжебрюхие, катта и некоторые другие. Все они примерно размером с кошку, имеют вытянутую лисью мордочку и одинаковой длины конечности, в результате чего передвигаются в основном на четырех лапах. Заснять черных лемуров (Lemur тасасо) очень хотелось по двум причинам. Во-первых, никто из обыкновенных лемуров нам еще не попадался, а во-вторых, этот вид наделен редко встречающейся среди млекопитающих особенностью: самки и самцы у них разного цвета. Самцы совершенно черные, а самки коричнево-рыжие, с белым брюшком.

Из рассказов явствовало, что зверьки стали на Нуси-Бе курортной достопримечательностью: лемуры спускаются прямо на пляжи, бегают среди отдыхающих и, становясь на задние лапки возле корзинок с едой, клянчат лакомство. Нас уверяли, что лучшего места для киносъемок не найти; можно часами снимать диких лемуров с близкого расстояния прямо на берегу. Более того, от них даже не будет спасения: не успеешь установить камеру, как зверьки облепят ее. Звучало весьма заманчиво. До сих пор мы всегда бегали за животными. Неужто сейчас роли поменяются?

Выяснилось, что лемуры живут не на самом Нуси-Бе, а на крохотном коническом островке прямо против лаборатории; спутник Райского острова тоже представляет собой вершину потухшего вулкана и отделен от него узким проливом. Издали эта полоска воды даже незаметна. Мы отправились в гости к лемурам в сопровождении лодочника-малагасийца, числившегося в штате института.

Берег почти в точности походил на рекламные картинки — изогнувшийся дугой дивный коралловый пляж, окаймленный рядами серебристых кокосовых пальм. Только девушек в саронгах не оказалось: мы приехали за несколько месяцев до начала курортного сезона, и пляж был совершенно пуст. Усевшись в тени пальмы, мы зарядили камеры, вытащили еду и приготовились к приему гостей.

Добрый час мы поглощали свои запасы в полном одиночестве. Наконец появился первый визитер. Им оказался не лемур, а человек — приземистый, молодой малагасиец, шагавший к нам вдоль берега; на нем были плавки нездешнего покроя, должно быть когда-то украшавшие бедра одного из туристов.

Мы спросили его, куда подевались лемуры. Вопрос, казалось, поразил его своей глупостью.

— Сейчас не время, — недоуменно ответил он.

Оказалось, лемуры пасутся на пляже в строго определенное время года. Они обрабатывают его точно так же, как манговое дерево: когда плоды созревают, лакомятся ими досыта и больше не появляются до следующего сезона. Сейчас им нечего было делать на пляже, поскольку на острове можно было найти пищу и получше. Прочесав кокосовую рощу и заросли кустарника у берега, мы, естественно, никого не нашли. Лемуров не было и в помине.

На следующий день решили поискать лемуров на другой стороне острова. Для этого надо было обогнуть его на шлюпке и подобраться к той части, где деревья спускались прямо к морю. Мы осторожно подплыли к берегу, но подойти вплотную не позволяли грозно торчавшие рифы. Ничего не оставалось, как тащиться до пляжа вброд. Шлюпка под присмотром лодочника осталась на глубине, где ей не грозили острые края кораллов. Если удастся отыскать удобное место для съемок, лодку можно будет провести по мелководью между выступами поближе и выгрузить аппаратуру.

Мы с Джефом двинулись вперед, бесшумно ступая по мягкому песку. Не прошли и сотни метров, как неожиданно впереди качнулась ветка, и мы увидели на дереве пять лемуров — двух черных самцов и двух рыжевато-коричневых самок, одна из которых тащила на спине детеныша. Они вынырнули из листвы, беззаботно прошагали по толстой ветке, уселись на конце и начали есть. У зверьков были пушистые хвосты и длинная, не очень густая шерсть на шее; они сидели, флегматично жуя листочки, и задумчиво разглядывали нас круглыми желтыми глазами. Мы стали осторожно пятиться назад. Отойдя, как мне казалось, достаточно далеко, чтобы не спугнуть животных, я помахал лодочнику.

Шлюпка болталась на якоре метрах в двадцати от берега, возле коралловых рифов. Лодочник, растянувшись на корме и надвинув на лицо шляпу, крепко спал, Сколько ни маши, разбудить его не было никакой надежды, а если закричать, можно спугнуть лемуров. Пытаться доплыть до нее через кораллы? Дело долгое и небезопасное. Я решил рискнуть и крикнул. Крик, к счастью, не потревожил лемуров. Правда, и на лодочника не произвел ни малейшего впечатления. Я снова крикнул, на сей раз громче. Лодочник зашевелился, приподнялся на локте и сдвинул шляпу на затылок.

— Иду!! — завопил он в ответ, словно протрубив в охотничий рог.

Лемуров как ветром сдуло, только мы их и видели…

Коралловые рифы всегда бурлят жизнью, и окружавшие Райский остров не были исключением. Количество и многообразие роящихся там существ столь велико, что эти участки тропических морей можно смело квалифицировать как самую густонаселенную среду обитания в мире.

Среди причудливо ветвящихся кораллов лежат морские ежи пурпурного цвета со сверкающими пятнышками в середине и невероятно длинными тонкими колючками; изумительная ярко-красная морская звезда не менее двенадцати сантиметров в поперечнике с жесткими бородавчатыми выступами медленно движется по песчаному дну заводи; куда ни глянь, повсюду разбросаны похожие на черные завитки голотурии — если их поднять, они испускают тонкую струйку воды и продолжают шевелить свисающими вниз клейкими полупрозрачными нитями. Под каждым камнем затаились краб или каури — их бесподобные раковины покрыты толстой, опадающей пышными складками мантией. А то вдруг из-под скалы выскакивает морская змея и так же быстро исчезает, оставив на память о себе песчаное облако. Но самыми любопытными, на мой взгляд, были маленькие илистые прыгуны, в огромном числе копошившиеся возле камней у самой кромки прибоя.

Несмотря на то что большую часть жизни он проводит не в воде, илистый прыгун — самая настоящая рыба. Его тонкое, усеянное пятнами туловище длиной около пятнадцати сантиметров увенчано непропорционально крупной головой. Глаза расположены на макушке, а огромный рот — квадратный: он напоминает удивленного миниатюрного гиппопотама. Передние плавники рыбы трансформировались в конечности, с помощью которых она выбирается из воды, орудуя ими как веслами. После каждой серии махов илистый прыгун закрепляется на суше, где проводит основную часть времени, присасываясь к ней второй парой брюшных плавников. Дышит он через влажную кожу, абсорбируя кислород примерно таким же образом, что и лягушка. Если кожа у прыгуна полностью высыхает, он, как и лягушка, начинает задыхаться. По этой причине он не отваживается удаляться от воды больше чем на несколько метров, чтобы в случае опасности тут же нырнуть в нее.

Я наблюдал илистых прыгунов во многих частях света — в Западной Африке, Северной Австралии, в Индонезии — и всегда отмечал, что они ведут себя в полном соответствии со своим именем, то есть прыгают в иле. И только здесь я увидел, как они взбираются на скалы. Мне было, конечно, известно, что они выбираются из воды в поисках пищи — прыгуны едят мелких ракообразных и насекомых, но никогда не доводилось видеть, как они это делают. И вот наконец мы стали свидетелями этого любопытного процесса.

Вокруг большой заводи сидело десятка полтора илистых прыгунов. Как только мы подошли, они спрыгнули с подножия скалы в воду и спрятались за камнями на дне. Мы уселись на корточки и приготовили камеры, ожидая их появления. Вскоре на поверхности одна за другой стали появляться головы. Рыбы застывали на мгновение, а затем, рывками загребая воду, выпрыгивали на привычные места на скалах. Посреди заводи торчал большой камень, который облюбовал самый крупный илистый прыгун. Его я и выбрал для наблюдения.

Он сидел, на камне, как монарх на троне, вращая во все стороны глазными яблоками. Было ясно, что если уж кому и повезет с добычей, то, конечно, ему. Прыгун не суетился, разве что небрежно взмахнул пару раз плавниками, словно похлопывая себя по бокам. Казалось, он ожидал, что обед ему вынесут на блюде. К своему удивлению, я увидел еще одного илистого прыгуна, поменьше, усердно взбиравшегося на тот же камень под бочок к первому. Я ожидал, что владыка сердито сбросит бесцеремонного гостя со своего возвышения, но ничего подобного…

С минуту обе рыбы лежали рядом. Затем неожиданно большой самец распустил длинный прямоугольный плавник, проходивший у него по всей спине, почти до хвоста. Плавник был потрясающего желто-синего цвета и переливался, как павлиний хвост. Вздыбив спинной плавник, он изогнул тело. Маленький прыгун, остававшийся до сих пор безразличным, вдруг тоже поднял в ответ плавник. Только тут мы сообразили, что они не собирались кормиться; мы застали рыб за более интересным занятием: они находились в разгаре ухаживания. Минут десять прыгуны флиртовали, в экстазе размахивая плавниками и бросая друг на друга нежные взоры. К сожалению, я сделал неосторожное движение, и парочка, недовольно дергая хвостами, заторопилась обратно в воду.

Удивительная способность вылезать из воды появилась у илистых прыгунов не так давно; дело в том, что эти рыбы принадлежат к эволюционной группе, развившейся в сравнительно недавнем геологическом периоде. Превращение плавников в подобие конечностей было этапом пути, пройденным древнейшими рыбами миллионы лет назад. Постепенно они обретали способность дышать воздухом и ходить по земле; их потомки уже меньше зависели от воды, возвращаясь туда только для размножения. Они стали первыми земноводными и первыми позвоночными, заселившими сушу. Именно от них произошли рептилии, птицы, млекопитающие и в конечном счете сам человек. Одной из таких необычайных первобытных рыб, занимающих место у самых корней эволюционного дерева позвоночных, является целакант, ее изучают в лаборатории на острове Нуси-Бе.

С давних пор палеонтологи находили среди древних скальных пород Девона, Гренландии и многих других частей света ископаемые останки доисторических рыб. Они назвали их «целакантообразными». Их плавники представляют собой плотные, мясистые лопасти, внутри которых проходит кость, а хвост в отличие от большинства современных рыб, у которых он напоминает флаг, — конусообразный обрубок, окаймленный плавниковыми лучами. Подсчитано, что возраст пород, где были впервые обнаружены целаканты, составляет примерно триста пятьдесят миллионов лет. Никаких следов амфибий, рептилий или млекопитающих рядом с ними не найдено. Первые амфибии произошли от одной из ветвей потомков целакантов; другая ветвь с поразительным упорством сохранила свою форму, игнорируя эволюцию.

Прошли миллионы лет, мир изменился невероятным образом, а целакант оставался таким, как был. Его история прослеживается по ископаемым останкам в геологических слоях разного возраста. И хотя отдельные детали разнились, основное строение оставалось неизменным. Одни экземпляры были размером пять-десять сантиметров, другие — достигали полутора метров. Одни жили в пресной или солоноватой воде, другие — в море. В некоторых местах их останки находили в значительном количестве. Так, при закладке фундамента библиотеки Принстонского университета в Америке обнаружили сотни прекрасно сохранившихся окаменелых целакантов; они лежали в глинистых сланцах триасового периода, то есть их возраст — примерно сто девяносто миллионов лет. Рептилии тогда только-только появились на свет. Родословная целакантов не прерывалась до мелового периода, когда из илистых наносов на дне кристально чистого тропического моря стали расти меловые утесы Дувра. Затем, примерно пятьдесят миллионов лет назад, родословная неожиданно обрывалась, и у ученых сложилось мнение, что к этому периоду целаканты вымерли.

Но вот однажды утром 22 декабря 1938 года хранительнице музея маленького городка Ист-Лондон в Южной Африке мисс Кортни-Латимер позвонили по телефону; ее попросили прийти в док и осмотреть странную рыбу, найденную на глубине примерно сорока морских саженей[19]. Рыбу доставил траулер, только что вернувшийся с промысла в устье реки Халумна.

Ничего подобного мисс Латимер никогда не видела: рыба была длиной полтора метра, с бахромчатым хвостовым плавником, плотными выступами на брюшном и спинном плавниках и крупными шероховатыми черными чешуйками. Она уже начинала разлагаться, и два дня спустя внутренние органы пришлось выбросить. Рыбу неустановленного происхождения в конце концов показали крупнейшему специалисту по восточноафриканским рыбам, профессору Грэмстаунского университета Дж. Л. Б. Смиту. Тот назвал ее латимерией в честь хранительницы музея и заявил, что это — целакант. Сообщение стало мировой сенсацией.

Тот факт, что рыба, единодушно считавшаяся вымершей пятьдесят миллионов лет назад, неожиданно появилась в сетях южноафриканского траулера, был совершенно ошеломляющим. Но для ученого мира к радости открытия примешивалась еще и горечь. Годами палеонтологи строили догадки об анатомических особенностях внутренних органов вымерших целакантов, поскольку по костным останкам (за редким исключением) практически невозможно судить о мягких частях тела животного. И вот теперь, когда появилась возможность проверить и уточнить предположения, материал буквально выскользнул из рук: внутренности оказались на городской свалке Ист-Лондона!

Профессор Смит взялся за поиски. Внутренние органы той самой рыбы уже давно сгнили. Ну что ж, надо поймать другую. Но где они обитают? Считать ли воды близ Ист-Лондона привычным ареалом этой рыбы, или она заблудилась случайно, попав сюда из другой части Индийского океана? Многие ученые были уверены, что рыба поднялась из абиссальных глубин океана, но у профессора Смита не было сомнений, что она жила либо в прибрежных водах, либо на средних глубинах — порядка двухсот морских саженей. Год спустя поиски рыбы пришлось прервать: началась вторая мировая война.

В 1945 году Смит возобновил охоту за целакантом. Профессор выпустил брошюру на трех языках — португальском, английском и французском — с фотографией первой найденной рыбы, предлагая награду в сто фунтов тому, кто поймает такую же особь и сообщит о находке. Сам он активно вел поиски у побережья Восточной Африки. Не раз и не два проделал он путь от мыса Доброй Надежды до экватора и обратно, но безрезультатно. Год шел за годом, Но вот 24 декабря 1952 года, через четырнадцать лет после появления первого целаканта, он получил телеграмму из Дзаудзи, тогдашней столицы Коморских островов, крошечного архипелага, лежащего на полпути между северной оконечностью Мадагаскара и восточным побережьем Африки. В те времена острова находились под юрисдикцией Мадагаскара. Телеграмма была послана капитаном маленькой шхуны Эриком Хантом, которого профессор Смит встретил за несколько месяцев до того на Занзибаре и которому тогда же передал пачку своих брошюр, впрочем так и не попавших на Коморы.

В телеграмме Хант сообщал, что поймал рыбу и ввел ей формалин. Указанные размеры — около полутора метров — соответствовали параметрам первого целаканта. Выло ясно, что при таких габаритах для предохранения плоти от гниения требуется большое количество консерванта при учете тропической жары на Коморах. У Ханта не было нужных препаратов. Неужели и во второй раз шанс получить уникальнейший экземпляр живого ископаемого уплывет от науки? Ученому необходимо было срочно добраться до Коморских островов. Можно, конечно, попытаться договориться по радио с французскими властями, но время поджимало. После четырнадцати лет неустанных поисков профессор Смит воспринял рыбу как свою собственность; сама мысль, что кто-то другой займется делом, о котором он так долго и страстно мечтал, казалась ему невыносимой. Но шансов добраться до места вовремя было мало. В. отчаянии он позвонил тогдашнему премьер-министру Южной Африки и убедил его отправить на Коморы самолет.

29 декабря Смит прибыл в Дзаудзи, забрал целаканта и счастливый вернулся в Южную Африку. По своему внешнему виду рыба несколько отличалась от первой, но при внимательном осмотре оказалось, что различия вызваны нанесенными рыбе повреждениями — сначала, когда ее убивали, затем, когда разрезали спину вдоль позвоночного столба, чтобы ввести поглубже формалин.

С тех пор французские специалисты из Научно-исследовательского института в Антананариву, возглавляемого профессором Мийо, приняли эстафету и занялись изучением целакантов. Ко всеобщему удивлению, оказалось, что коморские рыбаки хорошо знают целаканта. Они называют ее «комбесса». Эта рыба попадается довольно регулярно — раза два-три за сезон, как правило, в конце года, когда циклоны и подводные течения взбаламучивают глубинные воды. Рыбаки используют удочки с длинной лесой, а в качестве наживки — эсколара; комбесса ловится на глубине от пятидесяти до ста пятидесяти морских саженей, Прежде рыба ценилась невысоко: местные жители говорили, что ее жирное мясо не особенно вкусно. Стоящими считались плотные шероховатые чешуйки: ими удобно зачищать велосипедные камеры, когда накладываешь заплатку на место прокола.

Французы предложили существенное вознаграждение за рыбу и распорядились, чтобы всех пойманных целакантов в обязательном порядке показывали сотрудникам института.

В дальнейшем исследовательская работа с этими рыбами велась в Париже, Антананариву и лабораториях Нуси-Бе. Некоторые догадки палеонтологов подтверждались, другие оказались ошибочными. В кишечнике рыбы обнаружен спиральный клапан — приспособление, с помощью которого замедляется процесс передвижения пищи по кишечному тракту, в результате чего она дольше подвергается воздействию пищеварительных соков. Наличие клапана характерно для хрящевых рыб — акул и скатовых рыб; у позвоночных рыб он встречается крайне редко, лишь у некоторых древнейших видов. Ученые предсказывали, что у целаканта должен быть такой клапан. И действительно, так оно и оказалось.

Многие эксперты предполагали наличие у целаканта внутренних носовых отверстий, но их не обнаружили. Сердце у рыбы имеет форму, характерную для наиболее примитивных позвоночных, — вытянутый тяж, представляющий собой артерию, утолщенную за счет мышечного слоя, который и дает ей возможность пульсировать. Далее выяснилось, что у целаканта имеются большие легкие. Восьмого по счету целаканта удалось сохранить живым: его везли семнадцать часов в лодке, наполненной водой. Наблюдение за его поведением не оставило сомнений в том, что рыба использует свои толстые плавники для «хождения».

В библиотеке Нуси-Бе имелась вся опубликованная литература, касающаяся анатомии и поведения этой рыбы, но увидеть ее мы смогли, лишь вернувшись в столицу. Там, в институте, нам любезно позволили подробно осмотреть и даже потрогать хранящиеся образцы. Их несколько штук, все они лежат в специальных цинковых ванночках, заполненных консервантом. Изо рта одной рыбы все еще торчит крючок с куском лески.

Хотя их чешуя покрылась белым налетом от формалина, а огромные глаза потускнели и затуманились, нетрудно было представить, как эти монстры в сумраке морского дна, на глубине ста пятидесяти саженей, поджидают добычу, раскрыв полную страшных зубов пасть, или неуклюже карабкаются по скалам на своих ходячих плавниках. Перед нами лежало существо, жившее не только задолго до млекопитающих, но и задолго до появления на Земле первого динозавра. Оно переносило нас, на триста пятьдесят миллионов лет назад, во времена, когда подобные создания представляли собой вершину эволюции. В ванночке с консервантом покоился родоначальник всех населяющих сушу позвоночных.

Проведя на острове несколько месяцев и уже повидав немало первобытных животных, мы восприняли как вполне естественную закономерность тот факт, что древнейшие на свете рыбы оказались именно у берегов Мадагаскара.

Глава 7

Мотыльки, осы и муравьиные львы

Сотрудники Научно-исследовательского института в Антананариву познакомили нас с месье Вье, владельцем фирмы, торгующей импортными красками и стройматериалами, а в душе страстным любителем бабочек. Это был молодой круглолицый человек крепкого телосложения, с лица которого не сходила восторженная улыбка. Половину его дома занимали коллекции бабочек. В каждом углу стояли шкафчики с бабочками, полки были забиты книгами о них же, а стены увешаны застекленными стендами, где крылья бабочек переливались всеми цветами, словно драгоценные камни. На деревянных дощечках были распяты на булавках десятки недавно добытых экземпляров.

Больше всего поражали своим великолепием даже не бабочки, а мотыльки. В Европе мы привыкли считать, что мотыльки — это ночные насекомые грязноватосерого цвета, однако многие тропические виды совершенно непохожи на них: они летают днем и имеют дивную расцветку. Отличить их от бабочек можно, только обследовав усики и убедившись, что на них отсутствуют характерные для бабочек концевые выпуклости, или зацепки. Коллекция Вье включала насекомых Бразилии и Индонезии, Новой Гвинеи и Конго, но самым ослепительным был дневной мотылек, пойманный в нескольких милях от Антананариву. Под ним стояла аккуратная надпись: Chrisidia Madagascaricnsis (хризида мадагаскарская). Его бархатные черные крылья с толстыми прожилками усеяны ярко-зелеными крапинками и окаймлены широкой полосой цвета расплавленного золота. Задняя кромка крыльев зубчатая и украшена бахромой из тонюсеньких белоснежных ворсинок. Интересно, что внутренние поверхности крыльев у других видов, как правило, блеклые; у этого они были даже ярче, чем наружные, и окрашены в те же шелковистые цвета, только другого рисунка.

У хризиды нет сородичей по соседству — на Африканском континенте; близкие ему виды обитают в лесах Южной Америки, но их окраска беднее. Это еще один любопытный факт, с которым следует считаться в попытке определить происхождение фауны острова.

Многие специалисты по чешуекрылым сходятся на том, что сказочный мотылек является самым красочным среди всех видов бабочек. Он пользуется поистине мировой славой, о хризиде знают даже те, кто не проявляет особого интереса к мотылькам: он изображен на одной из мадагаскарских марок. Я надеялся увидеть его живьем в лесах вокруг Антананариву, но Вье сказал, что, к сожалению, в это время года они не летают. Только через четыре месяца эти дивные мотыльки вылезут из своих коконов.

— Не огорчайтесь! — весело добавил он. — На Мадагаскаре полно других, тоже очень красивых. Один из них как раз начал летать в этом месяце.

Он показал нам гигантское насекомое, лежавшее в специальной коробке. По яркости оно, конечно, не могло идти в сравнение с хризидой, но по элегантности, пожалуй, даже превосходило его. Вытянутые зеленовато-желтые задние крылышки мотылька достигали пятнадцати сантиметров в длину. Это была аргема (Argema Mittrei), малагасийская комета.

Конечно, было бы неплохо поснимать их, но где их найти?

Улыбка месье Вье стала еще шире.

— Пошли!

На подставке у стены дома стояло пятнадцать ящиков, затянутых спереди сеткой. В каждом висело по пятьдесят серебристо-белых коконов.

— Аргема, — гордо произнес хозяин.

Эти коконы доставляли ему помощники-малагасийцы. Когда из коконов вылупятся насекомые, Вье разместит их по ящикам и разошлет по почте коллекционерам во все концы света в обмен на другие экземпляры, которых нет в его собрании. Я в восторге смотрел на ящики: нам выпал редкий шанс не просто заснять живых насекомых, но и запечатлеть на пленке волшебный миг их жизни, когда они превращаются из червячков в дивных полнокрылых взрослых мотыльков.

Вье уточнил, что, как правило; «вылупление» происходит где-то от полуночи до рассвета. Точный момент их появления на свет непредсказуем и зависит от погоды. Бывает, что за ночь «вылупляется» несколько мотыльков, а потом целую неделю ничего не происходит. Если мы готовы дежурить несколько ночей подряд, у нас есть шанс застать этот момент. Мы тут же согласились и договорились прийти к нему попозже со всем оборудованием.

В тот день мы были приглашены в гости. В гостиницу вернулись очень поздно, взяли свои кофры, сумки и треноги и отправились к добрейшему месье Вье. Он, как обычно, улыбался, но лицо его было бледно, и под глазами чернели круги. Оказалось, что через несколько часов после нашего ухода кометы неожиданно начали «вылупляться» из коконов. Он помчался на машине разыскивать нас, побывал в гостинице, объездил городские рестораны, но все напрасно. В полночь он вернулся домой и обнаружил, что три мотылька уже «вылупились», а четверо других были на подходе. Вье еще раз попытался отыскать нас, исколесив полгорода, но во втором часу ночи сдался. Перед лицом такого самопожертвования мне стало ужасно неловко за то, что мы не удосужились оставить в гостинице записку с адресом знакомых.

Но Вье, похоже, не знал, что такое уныние.

— Следующей ночью, — уверенно заявил он, — вам непременно повезет!

Мы заступили на дежурство в девять вечера и каждые десять минут подходили к клеткам. Коконы уже сами по себе являли замечательное зрелище: серебряные нити, из которых они были скручены, отливали тусклым металлическим блеском в свете ручного фонаря. Они висели рядами, не проявляя никаких признаков жизни, словно непроросшие семена.

Около одиннадцати я заметил, что один из них зашевелился. Я быстро снял его с крюка, двумя прыжками пересек двор и повесил кокон на заранее приготовленную проволоку, освещенную всеми приборами и лампами, какие только удалось раздобыть. Джеф нацелил объектив и, едва коричневая головка высунулась из дырочки в верхушке кокона, нажал кнопку мотора. Мотылек с трудом прокладывал себе путь наружу, отчаянно работая лапками; наконец после резкого толчка показался кусочек пухлого желтенького брюшка. Насекомое, подрагивая, застыло в таком положении на несколько секунд, словно выдохшись после тяжких усилий, затем в несколько рывков вылезло полностью. Крылышки мотылька были скомканы и напоминали поверхность ядра грецкого ореха. Он начал заглатывать воздух, спазматически дергаясь телом. При этом брюшко надувалось, перекачивая содержавшуюся в нем жидкость в жилки, расположенные на крылышках, и те начали расправляться прямо на глазах. Бесформенное коричневое пятно в центре каждого крыла постепенно превращалось в похожее на зрачок кольцо.

Насекомое вздрогнуло и засучило лапками. Неотрывно следя за мотыльком, я не заметил, насколько увеличились в размере крылья, но, отойдя и вернувшись через минуту с новой кассетой, я сразу уловил разницу.

За десять минут передние крылья полностью расправились; их красоту, правда, еще трудно было оценить, поскольку они были сложены вместе наподобие двух книжных страниц. Постепенно начали расправляться и задние крылья; свисавшие с их нижнего края влажные коричневые складки стали медленно удлиняться. Они все росли и росли.

Час спустя трансформация закончилась. Мотылек величественно расправил крылья, как бы демонстрируя нам свое фантастическое великолепие. Ширина крыльев составила пятнадцать сантиметров, а длина от верхнего края до нижней бахромы — около двадцати трех.

Происшедшая у нас на глазах метаморфоза оставляет неизгладимое впечатление. Но самые удивительные и загадочные превращения происходят раньше, когда тело гусеницы распадается на клеточные компоненты и дряблый коротконогий червячок превращается в почку, которая за короткое время становится взрослым мотыльком. Но это чудо мы не могли заснять, потому что творится оно в темном тайнике кокона.

Далее наш маршрут пролегал по северо-западной части острова, где обитают уникальные лемуры, ящерицы[20] и другие существа, не встречающиеся нигде больше в мире. Идеальным местом представлялись леса вокруг Анкарафанцики, маленького селения в семидесяти милях от порта Махадзанги. К нашей радости, Жорж смог принять участие в поездке: директор института поручил ему отловить для коллекции нескольких мелких лесных пресмыкающихся. Таким образом, проведя всего неделю в столице, мы вновь тронулись в путь, загрузив продуктами и пленкой подновленный «лендровер».

Поездка и на сей раз не обошлась без приключений. В первый же день, доехав в сумерках до перевала, мы увидели внизу, в долине, оранжевые языки пламени. Зрелище вызывало в памяти образ ярко иллюминированного приморского города, но все было куда прозаичнее. Жители деревни в преддверии сезона дождей выжигали траву и кустарники на болотах, чтобы скоту было легче находить молодые, сочные побеги. В результате весь склон опалился и почернел. В ряде мест пламя добралось до дороги, и нам приходилось прорываться сквозь огонь; языки взметались в воздух на пять метров и выше, от чудовищного треска закладывало уши, а удушливый чад проникал в кабину.

В Анкарафанцику мы попали на второй день. Жорж провез нас через селение по лесной дороге к маленькой хижине. Одни мы никогда бы не нашли ее в глубине леса. Внутри жилье оказалось довольно просторным, хотя снаружи выглядело невзрачно: стены покосились, соломенная крыша облезла, а стропила оголились.

Половину дома занимал молодой лесник-малагасиец с женой и ребенком, а мы с его разрешения разместились в большой пустовавшей комнате в другой половине.

Хозяева оказались людьми очень отзывчивыми. Главной обязанностью лесника была охрана леса от пожаров; занятие это, судя по всему, отнимало немного времени, так что большую часть дня он качал на коленях своего шестимесячного сына. По-французски он говорил еще хуже, чем я, но мы быстро нашли общий язык. Произошло это так. Утром я готовил завтрак и начал рассеянно насвистывать мелодию валлийского гимна. Неожиданно из-за стены кто-то очень ловко стал вторить мне. Я смолк. За стеной тоже замолчали. Я снова начал насвистывать и опять услышал, что кто-то мне вторит. Наверное, ночью прибыл еще один европеец, решил я и пошел посмотреть, кто бы это мог быть.

— Я, — сказал лесник, гордо ударив себя в грудь, — миссионерское общество, Лондон.

Каждое утро мы отправлялись к маленькому озеру недалеко от дома. Из небольшого родника в нескольких метрах от берега набирали питьевую воду, а мылись в самом озере. После той ночи, когда мы стали свидетелями появления на свет мотылька-кометы, мой интерес к мадагаскарским насекомым сильно возрос, а здесь, у озера, их было великое множество. Стайки бабочек собирались на водопой возле источника; потом, разбившись на группы штук по сто в каждой и сложив свои яркие крылья, они тыкали в грязь длинными, похожими на ниточки хоботками.

Умывались мы в одном и том же месте — у камышей, на мелководье; самый высокий стебель облюбовала крупная красавица стрекоза с голубыми пятнами на дымчатых крыльях. Она обозревала с высоты свои охотничьи угодья, потом срывалась с места и неслась над желтоватой поверхностью озера, сложив лапки над головой в форме корзиночки, куда и попадали крохотные насекомые, тучами роившиеся над водой. Часть добычи она съедала прямо ка лету, но частенько тихими вечерами я наблюдал, как она возвращалась на свой сторожевой камыш, усаживалась там и с хрустом съедала муху.

Иногда я видел, как она пьет: спускается, вертикально кружась, словно водяное колесо, зачерпывает с поверхности капельку воды, взлетает вверх, совершает круг и снова несется вниз, касаясь воды в том же самом месте. Этот искусный трюк высшего пилотажа вызывал восхищение. Удивительно было то, что стрекоза делала не просто «мертвую петлю» — фигура была еще сложнее; тело стрекозы оставалось в горизонтальном положении, а голова все время была обращена в одну сторону, так что полкруга она летела «задним ходом». Причем он включался без перехода, без снижения скорости; подобный маневр требует фантастической слаженности в работе крыльев, и ни один из созданных человеком летательных аппаратов не обладает такими свойствами.

Во время умывания нас регулярно посещала еще одна гостья — огромная разноцветная оса. Она прилетала набрать немного тины, которую пережевывала, активно работая челюстями, смешивала со слюной и превращала в шарик. Прижав его к груди, она неслась, жужжа, к нашей хижине и прилепляла его к стене прямо над моей кроватью. Оса сооружала гнездо. Она усердно месила челюстями пузырящуюся пасту, проверяя усиками толщину стенки. Ей пришлось слетать к озеру минимум раз тридцать, чтобы набрать достаточно материала для постройки, но оса трудилась с таким прилежанием, что гнездо длиной почти пять сантиметров было закончено за три часа.

Сооружение служило одновременно колыбелью для потомства и местом для хранения добычи. Перед концом строительства оса улетела и отсутствовала дольше обычного. Вернулась она, таща здорового желтого паука со сложенными, как у краба, лапками. Паук не шевелился, но был жив: она просто парализовала его жалом. Подлетев к домику, оса протиснулась с ношей внутрь и с минуту не появлялась. Я знал, что она откладывала яйцо — прямо на неподвижное тело паука. Выбравшись из домика, она помчалась стрелой к озеру и очень скоро вернулась, прижимая к себе последний шарик. Им она наглухо законопатила вход.

В ближайшие недели, когда из яйца вылупится личинка, она найдет рядом с собой свежее, живое мясо. Личинка начнет питаться, расти и толстеть до тех пор, пока паук не превратится в тоненькую пленку. Затем личинка окуклится и в положенный срок вылетит из домика уже в виде взрослой, сформировавшейся осы, после чего весь цикл повторится сначала.

Оса была не единственным постояльцем нашей хижины. Сухая, пыльная стена под тростниковой крышей была усеяна сотнями аккуратненьких конических ямочек. То были ловушки, построенные крошечными созданиями, носящими грозное звание муравьиных львов. Они сидели, зарывшись в песок на дне ямки, и ничем не выдавали своего присутствия, ожидая, пока какой-нибудь муравей по ошибке не заползет туда. В ту же секунду затаившийся охотник высовывал голову из песка. Иногда муравьиные львы кусали жертву, но чаще они вызывали миниатюрные оползни, увлекавшие муравья на дно ямки. Там его уже ожидал муравьиный лев, готовый схватить добычу, утащить ее в подземелье и высосать.

Иногда я раскапывал эти искусные засады, чтобы взглянуть на охотника. Муравьиные львы — жирные, уродливые создания длиной не больше сантиметра. Это не взрослые насекомые, а личинки, которые позднее превратятся в подобие стрекозы. Когда я бросал их на землю, они тут же начинали рыть себе ямки, разбрасывая головой песок в разные стороны. За поразительно короткий срок они сооружали новые ловушки. Мы частенько дразнили их, подкидывая в ямку крохотные щепочки. Муравьиные львы незамедлительно реагировали, втягивая добычу вниз.

Мы повсюду наталкивались на множество насекомых; они колонизировали каждый уголок леса, кустарники, землю и нашу хижину. Днем на деревьях стрекотали цикады, по траве прыгали, перебирая лапками, кузнечики, а по вечерам в комнате вокруг свечей стайками порхали мотыльки; в брачном полете залетали термиты, по дороге сбрасывали на пол крылышки и поспешали на поиски супругов. Ночью нас мучили москиты, а днем не давали житья слепни. Но тех, ради кого мы сюда приехали, мы еще не видели, хотя лемуры, по свидетельству знающих людей, должны были водиться в Анкарафанцике в большом количестве.

Глава 8

Хамелеоны, цапли и лемуры

Мадагаскар — родина хамелеонов. Здесь они появились на свет, отсюда распространились по Африке и другим континентам. Еще и сегодня на острове насчитывается больше видов хамелеонов, чем во всем остальном мире. Здесь водятся самые крупные и самые маленькие, самые яркие и самые причудливые представители этого необыкновенного семейства рептилий. Один вид, Brownia, не превышает в длину четырех сантиметров.

Эти крошечные создания — самые мелкие из всех пресмыкающихся. Хамелеоны другого вида достигают шестидесяти сантиметров; гиганты питаются не только насекомыми, составляющими основу рациона их собратьев более скромного размера, но также мышатами и неоперившимися птенцами. Остальные виды располагаются между этими двумя. Природа наделила хамелеонов экстравагантной внешностью; каждый вид носит на голове какое-нибудь украшение — островерхий шлем, петушиный гребень или наросты, как у легендарного единорога; на шее у них болтаются кожные складки, а на носу красуются двойные чешуйчатые пластинки.

Жорж заверил нас, что в лесу вокруг хижины должны водиться хамелеоны, и не одного вида. Возможно, так оно и было, но высмотреть их оказалось делом нелегким. Все, разумеется, знают о знаменитой, вошедшей в поговорку способности этих существ менять окраску под цвет фона. В данном случае трудность усугублялась еще привычкой хамелеонов сидеть совершенно неподвижно среди спутанных ветвей, где их силуэт сливается с листвой. Что касается их цвета, то он меняется не столько в зависимости от фона, сколько от эмоционального состояния зверька и интенсивности освещения. Возьмите в руки хамелеона, и он от возмущения станет черным; начните дразнить пятнисто-зеленого, и он в гневе может неожиданно покрыться желтыми или оранжевыми полосами. Как правило, чем сильнее светит солнце, тем ярче их окраска; ночью же или в закрытой клетке большинство хамелеонов становятся почти белыми.

Эти поразительные изменения цвета обусловлены наличием в их бородавчатой коже особых пигментных клеток. Когда клетки находятся в сокращенном состоянии, они невидимы — именно это и происходит в темноте; зато под действием света или возбуждения одна или несколько групп клеток расширяются, и их пигмент — красный, черный, оранжевый, зеленый, желтый — неожиданно становится видимым.

Если вам удалось заметить хамелеона, то поймать его не составляет особого труда: зверьки не способны быстро двигаться. Вам надо просто взять палку, поднести ее к ветке, по которой вышагивает хамелеон, и он ничтоже сумняшеся покинет свое безопасное убежище на дереве, любезно перейдя на вашу палку. Таким образом вы легко спустите зверька на землю, даже не прикоснувшись к нему. Этот прием особенно удобен в случае, когда хамелеоны сидят высоко на тоненьких веточках, до которых не дотянешься рукой.

Но затем наступает более сложный этап: зверька надо оторвать от палки и посадить в клетку. Вот это уже сделать не так просто: едва вы возьмете его за загривок, как он начинает злобно шипеть, широко раскрыв рот и показывая желтый зев; при этом он засасывает воздух с такой силой, что его тело раздувается до внушительных размеров. Он выглядит устрашающе, однако следует помнить, что хамелеоны не представляют опасности для человека. Они, правда, норовят цапнуть за руку, но только самые крупные особи могут прокусить кожу.

Наибольшее впечатление производят не челюсти хамелеона, а его глаза. Они сильно выпучены, при этом каждый глаз почти целиком закрыт чешуйчатыми веками, как правило, яркой окраски, лишь в середине остается узенькая щелка. В результате глаз напоминает линзу микроскопа. Глазные яблоки способны вращаться в любом направлении, так что нередко оказывается, что мордочка хамелеона повернута в противоположную сторону, а он внимательно наблюдает за вами… «затылком». Поначалу это приводит в полное замешательство. Но самое поразительное то, что оба глаза рептилии двигаются независимо друг от друга: один может глядеть на вас, а другой — на дверцу клетки, в которую вы пытаетесь поместить его. Совершенно невозможно представить, каким образом он умудряется сопоставлять в мозгу постоянно меняющиеся образы воспринимаемые вращающимися в разные стороны глазами!

Два дня спустя мы наловчились различать хамелеонов на ветвях деревьев и вскоре собрали целую коллекцию — больше десятка особей. Если верно, что нет худа без добра, то доля истины есть и в противоположном. Обилие хамелеонов породило проблему их кормления и размещения, причем с каждым новым постояльцем она усложнялась все больше. Я долго бился над ее разрешением и в конце концов изобрел способ, призванный, как мне казалось, разом ликвидировать все трудности.

В хижине валялась старая оцинкованная ванна. Я вытащил ее, отмыл и пристроил в середине высокую сухую ветку, обложив ее у основания камнями так, чтобы она прочно стояла в вертикальном положении. От ветки отходило несколько прутиков, на которые я нанизал кусочки сырого мяса, а саму ванну заполнил водой.

Пока я занимался этим творчеством, Джеф умывался на озере. Когда он вернулся, все уже было готово. Мое произведение стояло перед хижиной, напоминая экстравагантную японскую икебану. Джеф, естественно, удивился, и мне пришлось растолковать ему хитроумный замысел этого сооружения.

— В подходе к проблеме хамелеонов следует учитывать два обстоятельства, — снисходительно начал я. — Во-первых, они питаются мухами, а во-вторых, не умеют плавать. Посадив их на ветку, можно быть уверенным, что они никуда не денутся, поскольку улизнуть можно только через воду. Таким образом, мы получаем вместительную и надежную клетку, которую смело можно считать произведением искусства. Мысль о бегстве отсюда даже не придет им в голову — ведь это просто рай для хамелеонов! Рои мух слетятся на мясо, обеспечив бесперебойное поступление пищи и тем самым избавив нас от утомительных ежеутренних поисков кузнечиков.

Джеф оценил изобретение по достоинству. Вдвоем мы извлекли хамелеонов из разнокалиберных клеток и живописно разместили их на ветке. Зверьки вцепились в прутики, сердито пуча друг на друга глаза, а мы гордо наблюдали со стороны, как они обживают свой уютный новый дом.

Один из них, самый отважный, спустился по ветке вниз, обследовал воду и в испуге отпрянул. Пока все шло так, как я и предсказывал. К сожалению, я недолго наслаждался собственной выдумкой. Хамелеоны почему-то собрались наверху и расселись в ряд на толстом горизонтальном сучке, выступавшем примерно на полметра над краем ванны. Один за другим они стали слетать наземь, как прыгуны с трамплина в бассейне. Я был потрясен. Никогда раньше мне не доводилось видеть, чтобы хамелеоны хоть как-то проявляли склонность к прыжкам. Зверьки с глухим стуком шмякались о землю и пытались удрать с видом оскорбленного достоинства, при этом лапы их нелепо болтались в воздухе, а туловище моталось из стороны в сторону — хамелеоны старались двигаться с непривычной для них скоростью.

Мы ловили их и возвращали на ветку в неволю, но уже было ясно, что в качестве клетки моя элегантная конструкция никуда не годится. Да и в качестве кормушки она провалилась столь же блистательным образом. Я никогда раньше не задумывался, почему мухи летят на мясо; мне казалось, что, если кусок мяса оставить на виду, через несколько секунд мухи облепят его. Но тут висящий на ветке аппетитный кусочек не привлек ни одно насекомое!

— Наверное, солнце припекает и высушивает мясо, — сказал Джеф. — Надо бы передвинуть твою штуку в тень.

Пыхтя, мы перетащили ванну на новое место, под дерево. Мухи и не думали появляться.

— Слишком ветрено, — предположил Жорж, — они не летают при ветре.

Мы задвинули сооружение под стену хижины, где была тень и не чувствовалось ни малейшего дуновения. Никакого эффекта. Меня вдруг осенило, и я смазал мясо медом. Когда и это не помогло, пришлось сдаться. Мы вернули хамелеонов в клетки и с утра отправились ловить для них кузнечиков и сверчков, ползая по лугу у озера.

Это было нудное и утомительное занятие, правда вознаграждавшее нас сторицей: смотреть, как питаются хамелеоны, — одно удовольствие. Мы клали сверчка сантиметрах в сорока от хамелеона. Тот поворачивал один глаз и делал вид, что не замечает добычу. Но стоило насекомому шевельнуть лапкой или усиком, как хамелеон настораживался и начинал медленно двигаться в ту сторону, покачиваясь взад и вперед. Эти нетвердые движения помогают ему определить расстояние до жертвы, что очень важно. Когда добыча оказывается в пределах досягаемости — примерно в двадцати-тридцати сантиметрах, он вытягивает голову, медленно открывает рот и выстреливает длинным языком. Липкая подушечка на кончике языка прихлопывает насекомое, и язык мгновенно втягивается назад. После этого, со вкусом почавкав, он проглатывает жертву.

Язык хамелеона — поразительное устройство. По форме он напоминает трубочку; в обычном состоянии она втянута и имеет вид жирового кольца в задней части глотки. Когда владелец решает пустить его в ход, он резко сокращает кольцевые мышцы трубочки, и в долю секунды из короткого обрубка язык превращается в длинную тонкую стрелу. Хамелеон выбрасывает язык с удивительной точностью. Мы видели, правда, что ему случалось и промахиваться, если, например, кузнечик в критический момент менял положение, но ни разу не было, чтобы язык не дотянулся до жертвы или пронесся мимо.

Язык действует с исключительной эффективностью как дальнобойное орудие, когда жертва находится на некотором расстоянии, но на близкой дистанции возможности хамелеона ограниченны. Однажды мы увидели, что к верхней губе одного из наших самых крупных хамелеонов прилип кусочек недоеденного кузнечика. Это невероятно раздражало его; минут пять он ворочал своим огромным языком, стараясь загнуть его и слизнуть кусочек. Все усилия были до смешного безрезультатны. В конце концов он потерял всякую надежду отправить в рот лакомый кусочек и смахнул его, потершись мордой о ветку.

Каждое утро мы исправно кормили хамелеонов. Наш хозяин, его жена и заходившие к нам деревенские жители наблюдали за этим процессом с нескрываемым ужасом. Они поражались нашей глупости: ведь всем известно, что хамелеоны — ядовитые животные, к тому же жутко злые. Прикасаться к ним — чистое безумие! Переубедить их не было никакой возможности. Однако вскоре это распространенное поверье пригодилось и нам.

На обратном пути из Анкарафанцики нам пришлось остановиться на несколько дней в маленьком городке в центре Мадагаскара. Однажды утром, выйдя из гостиницы, мы обнаружили, что нашу машину обокрали. Не сумев открыть дверь, злоумышленники разбили окно. К счастью, они не тронули самые ценные для нас вещи — камеры, пленки и магнитофоны, а взяли только консервы и сильно поношенные замшевые туфли, в которых я проходил всю экспедицию и к которым испытывал глубокую привязанность. Вставить стекло не удалось, и машина оставалась практически открытой. Дело решилось просто. Каждый вечер мы вынимали из клетки самого крупного хамелеона «ядовитого» цвета и водружали его на кучу вещей, громоздившихся на заднем сиденье. Он сидел, вцепившись в кинокамеру, злобно вращая глазами во все стороны. Машину обходили за версту.

Деревья вокруг нашей хижины были не местных пород, их завезли на Мадагаскар из чужих краев благодаря стараниям работников лесного ведомства. Посадки состояли по большей части из эвкалиптов; их полосатые стволы встречались уже нам в других частях острова. Кроме них был капок — индийское хлопковое дерево, вполне оправдывавшее свое название: ветви капока усеивали длинные стручки, из которых торчали белые волоконца. Но особенный интерес вызывали росшие по соседству с ними очень высокие деревья, тоже завезенные из Азии. Они были усыпаны плодами, по форме напоминавшими очищенные апельсины. Эти деревья размножаются весьма оригинальным способом. Их плоды по мере созревания твердеют и сморщиваются на солнце наподобие печеного яблока. Наконец давление внутри плода возрастает настолько, что он разрывается с грохотом пистолетного выстрела, раскидывая семена далеко в стороны.

Завезенные на Мадагаскар деревья оказались чужеродными для местной фауны: животные не едят ни их листьев, ни плодов. Лесопосадки поэтому не радуют натуралиста таким разнообразием фауны, как естественные леса острова. Однако они далеко не безжизненны. В частности, почти всех наших хамелеонов мы отловили на ветвях деревьев-«чужестранцев». Их стволы послужили охотничьими угодьями и на ящериц, которыми Жорж должен был пополнить коллекцию института. Это были серые существа, длиной двенадцать-пятнадцать сантиметров, с черным воротничком и толстым колючим хвостом. Ловить их труднее, чем хамелеонов, — ящерицы очень юркие, и схватить их рукой практически невозможно, как бы осторожно вы ни подкрадывались. Реакция у ящериц молниеносная, однако Жорж все же сумел перехитрить их.

Он использовал простой, по действенный метод. Сначала он изготовил мини-аркан — тонкий гибкий прут с маленькой петлей из волокон жесткой травы на конце. Вооружившись этим бесхитростным орудием, он тихонько подкрадывался к дереву. Заметив человека, ящерица, с шуршанием возившаяся в палых листьях у подножия, стремглав уносилась вверх по стволу. Жорж подходил вплотную. Ящерица, оказавшись вне пределов досягаемости, успокаивалась и поудобнее устраивалась на ветке. Жорж поднимал прут и подносил петлю к голове рептилии. Надо сказать, сделать это не совсем просто, как может показаться на первый взгляд: малейшее дуновение ветерка относило петлю в сторону. Тут требовалась немалая ловкость, но Жорж успел набить руку. Как ни странно, ящерица спокойно реагировала на петлю, даже когда та касалась ее носа. Улучив момент, Жорж накидывал на шею петлю, дернув прут, затягивал ее и снимал удивленную ящерицу с дерева. Этот поразительный трюк не уступал по занимательности ярмарочному зрелищу.

В лесопосадках водилось также много птиц: голуби, черные попугаи и белоглазки размером с наших воробьев, дивные щурки с длинными хвостами и роскошным сине-зеленым оперением, по земле гуськом бегали крошечные трехперстки — с такай скоростью, что вся шеренга издали сливалась в одну извилистую линию. Были здесь и мадагаскарские кукали, которых редко доводилось видеть, но чье характерное «ку-ку-ку» мы слышали постоянно, и похожие на черных дроздов дронго с торчащим у основания клюва пучком жестких перьев. Помимо музыкальных талантов эти птицы еще обладают даром имитировать голоса других пернатых. Жорж называл их, пользуясь международной терминологией. Забавно, что мы легко находили общий язык, говоря о таких экзотических созданиях, как питтоподобные сизоворонки, но чтобы спросить, куда он положил отвертку, мне приходилось несколько минут лихорадочно листать словарь.

Нашей особой симпатией пользовалась пара удодов, чье семейство расположилось в дупле дерева прямо напротив хижины. Они принадлежат к подвиду, который водится только на Мадагаскаре, и по красоте ничуть не уступают своим европейским собратьям: у них оранжевые грудки, черно-белые крылья и прелестные, увенчанные черно-желтым хохолком головки. Отец и мать без устали работали, добывая пищу птенцам; по большей части они выстукивали серповидными клювиками кору деревьев, вытаскивая оттуда, насекомых. Каждые десять минут удоды возвращались в гнездо, неся в клюве добычу; садясь на сучок, они распускали хохолки и не сводили с нас настороженных глаз. Только в полдень, когда жара становилась невыносимой, родители прекращали на время свои хлопоты. Мы тоже, кстати, если была возможность, устраивали перерыв на сон, подчиняясь тропическому распорядку.

Уже за пределами леса дорога на Махадзангу пролегала между мелкими озерками и рисовыми полями, где водилось немало птиц: белые и другие виды цапель, красноклювые утки, чирки, ибисы, ходулочники, яканы. Больше всего было цапель. Мы медленно ехали по шоссе, пытаясь определить в бинокль, кто есть кто. Неожиданно я приметил, стайку теневых цапель, которые вели себя довольно странно. Они брели по колено в илистой воде, потом вдруг вздымали над головой крылья и погружались в воду, так что на поверхности оставался лишь пучок черных перьев, издали похожий на купол. Пробыв в таком положении несколько минут, они столь же резко поднимались, складывали крылья, оглядывались вокруг, словно желая удостовериться, что ничего не стряслось, и шли дальше. Сделав несколько шагов, они опять ныряли.

Было ясно, что птицы кормились. Крылья они поднимали либо для того, чтобы напугать неожиданной тенью рыбешек, либо чтобы уменьшить отражение с поверхности и разглядеть, что делается под водой.

— Мы называем их ломба комба, — сказал Жорж. — Это означает «едящий в домике».

Сидя в машине, мы с Джефом как завороженные следили за взмахивавшей крылами стаей. Конечно, их непременно надо было заснять, но тут впервые за время путешествия мы разошлись во мнениях, как лучше это сделать. Я предложил взять длинный телеобъектив — тот, который Жорж прозвал «базукой», — и снимать их прямо с дороги. Птицы привыкли к движению машин, убеждал я, и не обратят на нас внимания. Если же мы попытаемся приблизиться, они напугаются и улетят.

Джеф с не меньшей страстью доказывал, что на поверхности воды такие сильные блики, что снимать телевиком бесполезно: все кадры будут испорчены. Если мы хотим получить приличное изображение, надо подкрасться к птицам поближе.

— Давай рискнем и снимем их отсюда, — настаивал я. — Если окажется, что блики слишком яркие, попробуем подойти ближе.

Но Джеф был непреклонен.

— Хорошо, — буркнул я. — Пусть будет по-твоему. Пока мы тут препираемся, они, чего доброго, возьмут и улетят. Не век же им кормиться…

Джеф взял камеру, вылез из машины и начал тихонько спускаться по склону, отделявшему дорогу от рисовых полей. Я с интересом наблюдал за ним. Когда он был на полпути, цапли замерли и уставились на него. Джеф благоразумно остановился. Потом сделал еще несколько шагов. Птицы не шелохнулись. Еще шагов пять, и он окажется на приемлемом расстоянии. Но едва Джеф поднял ногу, как вся стая словно по команде поднялась в воздух и перелетела в центр поля, метров на двадцать дальше.

Не желая накалять обстановку в группе, я решил не произносить обычную в таких случаях фразу: «Говорил я тебе!» Но мой благой порыв не понадобился: Джеф не собирался сдаваться. Он спустился по склону, сделал три шага по рисовому полю и, насколько я мог судить, начал тонуть. Теперь-то уж ему придется вернуться, подумал я. Но это у Джефа не получалось: как только он пытался вытащить правую ногу, левая погружалась еще глубже. Он явно увяз. Я выскочил из машины и поспешил вниз. К тому моменту, когда я приблизился к нему, Джеф был уже почти по пояс в воде; нашу бесценную камеру он держал над головой, словно желая передать эстафету потомкам, перед тем как сгинуть навеки.

Он игнорировал меня, уставясь с каменным выражением лица в другую сторону.

— Я был бы весьма признателен вам, — с ледяной вежливостью процедил он сквозь стиснутые зубы, — если бы вы взяли у меня камеру.

Я не решился засмеяться и молча выполнил просьбу. По-прежнему игнорируя протянутую руку, утопающий рванулся вперед, пытаясь добраться до берега. Когда ему удалось в конце концов вылезти на твердь, он был с головы до ног покрыт синеватой, вязкой, вонючей жижей.

С несчастным видом он уселся рядом со мной в машину, подстелив под себя кусок газеты, и мы поехали обратно в лагерь. Никто не произнес ни слова.

Прошел добрый час, прежде чем мы смогли всласть посмеяться над приключением. Ни разу больше черные цапли не попадались нам так близко от дороги, как в то утро. Шанс запечатлеть их оригинальный способ ловли рыбы «в домике» был упущен…

За высаженными рядами эвкалиптов и капока начинался настоящий дикий лес. Густое переплетение ветвей делало его подлинной чащобой. Именно туда мы отправились на поиски бурых лемуров, ради которых, собственно, и приехали в Анкарафанцику. Считалось, что их здесь много, но по иронии судьбы первым нам попался куда более редкий представитель лемурового клана. Я натолкнулся на него совершенно случайно.

Увидев в трех-четырех метрах от себя пушистое существо, я замер от неожиданности. С губ у меня едва не сорвался вопрос: «Ты кто такой?» Это была сифака. Она сидела на развилке дерева, свесив похожий на шнурок от колокольчика хвост, сложив на коленях передние лапки, а задние лениво вытянув вдоль загибавшейся кверху ветки, так что ее огромные ступни торчали на уровне груди. Я замер. Зверек, сонно мигая, взглянул на меня через плечо, полуоткрыв свои золотистые глаза. Окраской он был совсем непохож на тех сифак, которых мы снимали на юге острова, в зарослях дидиерей. Грудную клетку сверху окаймляла яркая оранжево-рыжая полоса, а на бедрах красовались пятна того же цвета. Правда, на голове у нее не было коричневой шапочки, как у «южан», все тело покрывала шерстка ровного кремового цвета. На научном языке зверек именуется сифакой Кокреля.

Поглазев на меня с минуту, она лениво поджала ноги и неожиданно, не выказав ни тени испуга или неудовольствия от моего присутствия, буквально взвилась в фантастическом прыжке. Приземлившись на дереве в нескольких метрах дальше, она оттолкнулась от него задними лапами и исчезла.

Что касается бурых лемуров, то их оказалось меньше, чем мы ожидали; углубившись дальше в лес, мы поняли, что на это имелись веские причины. В одном месте деревья были вырублены, в центре образовавшейся поляны с землю вбит столб. От него, словно спицы гигантского колеса, тянулись параллельно земле три шеста, концами упиравшиеся в деревья, росшие по краю поляны. К центральному столбу были привязаны три тоненьких упругих деревца, которые были наклонены таким образом, что свисавшие с них петли болтались над каждым шестом. Все ясно: это ловушка с простейшим спусковым механизмом. Бурые лемуры в основном живут на деревьях и очень неохотно спускаются на землю. Бродя по лесу и оказавшись перед полянкой, они не станут пересекать ее понизу, а побегут по горизонтальному шесту. Тут-то их и ждет петля. Как только они просунут голову в петлю и дернут ее, вступит в действие спусковой механизм — склоненное деревце распрямится, и лемур повиснет в воздухе. Он так и будет болтаться, пока охотник не достанет его.

На Мадагаскаре все лемуры охраняются законом. Ловушка была построена нелегально, и мы охотно помогли Жоржу сломать ее. Но само наличие ловушки говорило о том, что браконьеры, кто бы они ни были, изучили повадки лемуров и хорошо знали, где они появятся. Имело смысл подождать зверьков в этом месте. Мы зарядили камеру и уселись под деревьями.

Долго ждать не пришлось. Примерно через час я уловил шорох и, взглянув вверх, сквозь переплетение ветвей увидел маленькое существо с черной мордочкой и янтарного цвета туловищем. Оно разглядывало нас, возмущенно мотая хвостом. Размером и формой тела зверек напоминал черного хорька, но был, пожалуй, покрупнее. Вскоре на ветках собралось с десяток лемуров; все они смотрели на нас с явным подозрением. Мы старались не двигаться, только Джеф поменял объектив, чтобы снимать крупным планом.

Минут через десять они потеряли к нам всякий интерес и двинулись по своим делам, семеня по веткам с проворством белок. Правда, прыжки их были не столь легкими и грациозными, чувствовалось, что они стоят им немалых усилий. Прыгали они недалеко и приземлялись на четыре лапы. Некоторые самки тащили на спине детенышей, а это требовало дополнительных усилий. Стая держалась кучно, никто не отставал. Когда они убегали, один примерно годовалый лемур попытался забраться на спину взрослого, хотя до этого разгуливал самостоятельно. Самка, которую он захотел оседлать, резко воспротивилась попытке проехаться на дармовщину и, повернувшись, залепила ему затрещину. Минуту-другую они скандалили. Никто из членов группы не ввязался в ссору. Не обращая внимания на конфликт матери и ребенка, они обходили их стороной. Самка, опасаясь отстать, прекратила выяснять отношения и повернулась к молоденькому лемуру спиной. В ту же секунду он обхватил ее вокруг груди и оседлал; в таком виде они и исчезли в листве.

Но ушли они недалеко: мы слышали шуршание и треск, доносившиеся с соседних деревьев. Джеф снял камеру со штатива и последовал за ними. Мы решили, что ему лучше идти одному — так меньше шансов спугнуть зверьков. Минут через десять он вернулся. Взглянув на него, я решил, что Джефа поразил жесточайший приступ лихорадки. Его трясло, лицо было белое как мел. Он совершенно не мог взять в толк, что с ним случилось, но Жорж все понял, не спрашивая: Джеф наткнулся на куст, покрытый ядовитыми жалящими шипами. Жорж потащил Джефа к ручью и помог ему вымыться. Только через час он пришел в себя… Перед тем как отправиться дальше, мы втроем вернулись на это недоброй памяти место и отыскали ядовитый куст, чтобы запомнить, как он выглядит. Ничем не примечательный, вполне невинный с виду кустик. Теперь мы будем обходить его стороной: контакт с ним весьма нежелателен.

Установив местопребывание лемуров, мы приступили к регулярным съемкам. Бурые лемуры оказались существами любознательными, а поскольку мы держались в рамках и не навязывали слишком близкого знакомства, они любезно позволяли наблюдать за собой. Это было увлекательнейшее занятие, и мы предавались ему часами. Длинное гибкое туловище этих лемуров и способ передвижения на четырех лапах делают их похожими на куньих или же на мангуст или циветт. Только строение кистей и стоп напоминает об их тесной связи с обезьянами.

Лемуры шумно резвились на деревьях, пронзительно взвизгивая и размахивая от возбуждения хвостами; казалось, они никого не боятся. Ватагу блуждающих по лесу лемуров вполне можно было принять за банду пиратов-головорезов, готовых разнести в пух и прах робких обитателей древесного царства. Но в действительности эти зверьки — убежденные вегетарианцы. Их основные продукты питания — листья, цветы, зеленая кора молодых веточек и плоды. Лишь однажды я видел, как один лемур, зарывшись по уши в свисавшее с ветки пчелиное гнездо, энергично поедал мед, после чего, лениво развалясь, стал облизывать липкие пальцы. Каждый день они приходили к высоченному дереву в самой гуще леса лакомиться сочными, янтарными плодами манго. Под ним мы устроили съемочную площадку; именно здесь были получены самые живые и забавные кадры будущего фильма — сцены пиршеств, перебранок и погони друг за другом. Наблюдать за лемурами было одно наслаждение. Вот почему, проверив кассеты и убедившись, что пленки осталось всего на час съемок, мы искренне расстроились. Ничего не поделаешь, пора было приниматься за другие сюжеты.

Глава 9

Долгий путь к фламинго

После первой встречи на озере Ихотри фламинго не выходили у меня из головы. Очень важно было узнать, действительно ли они мигрируют через Мозамбикский пролив и гнездятся на соленых озерах Восточной Африки. Если нет, то следовало отыскать на острове место их гнездования. Заснять огромную розовую стаю среди островерхих илистых гнезд было бы фантастической удачей. Такие кадры украсят любой фильм.

Мы с Жоржем частенько беседовали на эту тему. Он считал, что если фламинго размножаются на Мадагаскаре, то это должно происходить сейчас: именно в это время года у большинства водоплавающих птиц появляется потомство. Мы внимательно изучали карту, пытаясь угадать, где же они могут быть. Три крупных озера на юге, как мы выяснили, непригодны для гнездования, а вот несколько озер в северо-западной части острова вполне могли бы приглянуться фламинго. Глухие места, соленая вода и дикая жара — все это как нельзя лучше подходит розовым птицам. Мы расспросили нашего хозяина-лесника о самом крупном из них — озере Кинкони, расположенном в пятидесяти милях к юго-западу от города Махадзанга. Сам он никогда не бывал на озере, но слышал, что там водятся фламинго; еще он добавил, что в это время года там можно увидеть огромное количество птиц. Чем больше мы говорили, тем больше я рвался на Кинкони — хотелось посмотреть самому на этот птичий рай. Но мы были так заняты съемками обитателей лесов Анкарафанцики, что выкроить время для поездки никак не удавалось.

За несколько дней до запланированного отъезда в Антананариву вдруг сломалась машина. Причем поломка была серьезной. Джеф поставил диагноз: сломалась полуось. О том, чтобы пускаться на таком автомобиле в дальний путь до столицы, не могло быть и речи. Дай бог добраться до Махадзанги и там починить «лендровер». А раз так, почему бы не прихватить лишний день и не заехать на озеро? Если окажется, что фламинго выот гнезда, мы их снимем. Ну а если нет — в тот же вечер вернемся в Махадзангу.

Моих спутников эта идея почему-то не привела в восторг.

— Дорога скверная, — предупредил Жорж. — На карте она обозначена цифрами шесть-десять, стало быть, движение по ней возможно только с июня по октябрь. А сейчас ноябрь.

— Но ведь это означает, что дорогой можно пользоваться в сухой сезон, а дожди еще не начались, следовательно, она в полном порядке, — не унимался я.

— Застрянем, — обреченно вздохнул Жорж. — Машина сломается, и мы проторчим там неделю. А то и больше…

Мне это показалось малодушием. Джеф тоже сомневался, что машина выдержит путешествие по плохой дороге, особенно по такой скверной, как предсказывал Жорж.

— Но такого шанса больше не будет! — продолжал я уже с кислой миной. — Если не воспользоваться им сейчас, дома мы будем горько сожалеть, что так и не добрались до Кинкони. Такая возможность… Кто знает, что мы там увидим? В любом случае надо преодолеть семьдесят миль до Махадзанги, а уж коль скоро мы будем там, что стоит сгонять пятьдесят миль до озера и пятьдесят обратно? Лишний день езды, ерунда.

В конце концов мне удалось убедить спутников, и на следующий день мы отправились в Махадзангу. Я боялся, как бы они не передумали.

Город расположился на восточном берегу изрезанной протоками дельты реки Бецибука, которая в этом месте вливает свои бурые поды в море. Наносы, принесенные ею из глубины острова, образовали здесь множество причудливо изогнутых отмелей. Большинство зданий в городе — современные железобетонные постройки, но на окраине, у причалов, в арабском квартале, все еще сохранились высокие побеленные дома с крохотными окошками и искусной деревянной резьбой над дверными проемами. Несколько одномачтовых доу были пришвартованы к пирсу, на котором лежали тюки рафии. Как сообщил нам Жорж, это единственное малагасийское слово, вошедшее в английский язык. Мы нашли гараж, где, по счастью, сыскалась полуось. «Лендровер» обещали починить к вечеру.

Мы сняли номер в гостинице на берегу моря и начали расспрашивать, как проехать к озеру Кинкони. Собеседники лишь недоуменно причмокивали и разводили руками. Никто там никогда не был. Меня это ничуть не удивило и не расстроило. Огорчила другая, более неприятная новость: паром через Бецибуку стоял на ремонте, а заменявшее его суденышко явно не могло взять на борт машину. Чтобы попасть к озеру, следовало вернуться в глубь острова, к месту, где река поуже, и переправиться на другом пароме. Соответственно маршрут удлинялся с пятидесяти до добрых двухсот миль.

— За день никак не добраться туда и обратно, — твердо сказал Жорж.

— Ну что ж, проведем ночь в Мициндзу — на карте отмечено, что там есть дом для приезжих. А на заре отправимся на озеро, — отозвался я. — Если там нет фламинго, сразу же вернемся. Вся история займет пару дней. Овчинка стоит выделки.

Мы покинули Махадзангу на рассвете и примерно час катили по отличному шоссе обратно к Анкарафанцике, а затем свернули на восток. Отсюда начиналась проселочная дорога; на ней виднелись две колен от тележных колес, но не было и намека на следы автомобильных протекторов. Дорога проходила через рисовые поля, спускалась по крутым склонам в русла высохших рек, взбегала на шаткие мостики, сколоченные из хрупких на вид жердей. Указание на карте о непроходимости дороги во время сезона дождей полностью соответствовало действительности: будь реки полны водой, здесь было бы не проехать. У меня была лишь одна претензия к составителям карты: зачем они вообще пометили эту дорогу? Самое большее, чего она заслуживала, это пунктирная линия.

Люди почти не встречались, за все время попалось трое крестьян, ехавших на запряженных зебу телегах. Они останавливались и долго смотрели нам вслед с нескрываемым подозрением.

На болотах мы пару раз видели теневых цапель; они кормились, закрывая крыльями головы. К сожалению, птицы находились довольно далеко от дороги, поэтому мы не решались остановиться и подойти ближе — впереди был долгий путь. Кстати, особенно глазеть по сторонам не приходилось: водитель неотрывно следил за дорогой, чтобы вовремя объехать крупные камни и глубокие выбоины, а пассажирам тоже приходилось держаться настороже: чуть отвлечешься, как немедленно стукнешься головой о крышу или лбом о переднее стекло.

К середине дня добрались до берега Бецибуки; в этом месте ее ширина не превышала ста метров. Паром, естественно, был пришвартован к противоположному берегу. Ни отчаянные крики, ни автомобильные гудки не смогли прервать богатырского сна перевозчиков. Жорж сказал, что на переправе работают заключенные. Видимо, заставить людей трудиться в этом богом забытом месте можно только по приговору суда. Как бы то ни было, им полагался перерыв на полуденный сон, и мы чувствовали себя не вправе нарушать режим содержания преступников. Ничего не оставалось, как ждать…

Наконец нарушители закона проснулись и перевезли нас на другой берег. Дорога (если ее можно так назвать) стала еще хуже. Колеса то и дело увязали в песке, приходилось подкладывать под них ветки и камни. Несколько раз путь раздваивался. Вокруг ни души, куда сворачивать — неясно; мы ехали наобум и лишь минут через двадцать, увязнув в трясине или увидев впереди развалившийся мост, понимали, что ошиблись направлением. Если же непреодолимых препятствий не появлялось, чувство облегчения омрачалось подозрением, что дорога приведет нас не к Мициндзу, а к черту на кулички. Больше всего настораживало, что нигде не было даже намека на следы от колес; видимо, кроме нас, никто не считал эту дорогу проезжей. Хорошо еще, что дело происходит на острове, мелькнуло у меня. Он все-таки со всех сторон окружен водой. А то можно ехать до второго пришествия, не ведая, куда тебя занесет.

Жорж все больше мрачнел и ворчал, что эта поездка — сущее безумие. Как только на небе появлялась туча, он первым замечал ее и тут же предрекал: если польет дождь, нам придется бросить машину и возвращаться в Махадзангу пешком. Я тоже нервничал. Тот факт, что отправились мы по моей инициативе, ничуть не помогал сохранять спокойствие. Было ясно одно: мы находились уже ближе к Мициндзу, чем к Махадзанге, и ни о каком пути назад не могло быть и речи.

В пять часов обнаружили прибитую к дереву поблекшую дощечку, на которой проступала едва различимая надпись: «Мициндзу — 3 километра — 1 паром».

На карте никакой паром не значился, но мы были так счастливы, что находимся на верном пути — всего в трех километрах от конечного пункта, — что неожиданно возникшая переправа не могла огорчить.

А вскоре мы увидели паром. Он лежал на берегу реки в перевернутом виде. В его днище зияла огромная дыра. По соседству стояло несколько крытых тростником хижин, но они были заброшены. Ни единой души, никого, кто бы мог сказать, как добраться до Мициндзу. И вообще возможно ли это?.. Поразмыслив и еще раз сверившись с картой, я решил, что мы строго следовали намеченному маршруту, а раз так, милях в пятнадцати вниз по течению должен быть мост. Дорога, похоже, вела в том направлении. Мы двинулись в путь. Потерпеть неудачу, когда стол и кров уже маячили впереди, казалось до невозможности обидным. Мы ехали молча. Стало темнеть, и пришлось включить фары.

Через час показался мост — роскошное сооружение из стальных ферм. Мы смотрели на него, не веря своим глазам. По мосту шла узкоколейка, а по обоим берегам реки раскинулись плантации сахарного тростника. Видимо, мост был построен сахарной компанией для своих нужд, и мы могли лишь горячо одобрить такую инициативу. Пятьдесят метров машина катила по гладкой поверхности моста — волшебное ощущение, забытое с утра, когда машина свернула с шоссе. В восемь вечера, после четырнадцати часов безостановочной езды, экспедиция наконец-то въехала в Мициндзу.

Селение оказалось значительно большим, чем мы предполагали. Дом для приезжих стоял в самом центре. Мы подрулили прямо к веранде и, шатаясь от усталости, поднялись по ступенькам.

Побеленную стену холла украшала огромная, неумело нарисованная, но зато ярко раскрашенная карта Мадагаскара. МИЦИНДЗУ на ней было выписано такими крупными буквами, что его смело можно было принять за столицу. В глубине виднелась длинная стойка бара, густо уставленная разнообразнейшими напитками. Стена над баром была искусно декорирована рыболовными сетями, в которых «запутались» несколько чучел маленьких крокодилов с красными пастями, крупные раковины и высушенная морская звезда. За стойкой, освещенной парафиновой лампой, сидел с огромным бокалом в руке маленький, похожий на гнома человек в надвинутом на глаза тропическом шлеме. Несмотря на морщинистое лицо и костлявые руки, ему вряд ли было больше тридцати. Когда мы подошли, он встал и пожал нам через стойку руки.

— Савва Гвинтонис, — представился он высоким, чуть хрипловатым голосом.

Мы тоже назвались. Наливая в кружки холодное пиво, он выяснил, что двое из нас — англичане.

— Браво, — сказал он, — я говорю англиски.

Порывшись под стойкой, он вытащил замусоленную книжечку и начал торопливо листать страницы. Найдя нужный текст, он откашлялся, осветился счастливой улыбкой, набрал побольше воздуха в грудь и четко произнес:

— Приветствую вас. Надеюсь, вы совершили приятную прогулку.

К счастью, смысл фразы не дошел до Жоржа, лицо которого и так было мрачнее тучи, поэтому я вежливо поблагодарил хозяина за заботу, заметив, что, по правде говоря, день оказался не столь приятным, как нам бы хотелось. Я объяснил, что мы приехали из Махадзанги и хотим посетить озеро Кинкони.

— Кстати, вы не видели там фламинго? — осведомился я.

Савва порылся в словарике:

— Очень сожалею, но боюсь, что нет. — И после паузы добавил с вдохновением: — Тише едешь — дальше будешь.

Похоже на то… Тем не менее, проделав весь этот кошмарный путь, обидно было возвращаться в Махадзангу, даже не взглянув на озеро. Мы договорились, что оплатим счет сегодня вечером, а завтра, до зари, отправимся на озеро. Времени было мало, учитывая большой крюк, который придется сделать по пути назад.

Наутро мы вновь оказались перед классической проблемой: куда ехать? Спросить дорогу на Кинкони было не у кого. В темноте двинулись наугад по направлению, почему-то показавшемуся нам самым верным. Когда солнце поднялось, мы увидели, что едем по холмистой равнине, где росли необычного вида пальмы — с длинными, свернутыми в трубочку листьями. Озера не было и в помине. Похоже, мы заехали не туда. Жорж жаловался на плохое самочувствие, поэтому, оставив его в машине, мы пошли на разведку. Я залез на самое высокое дерево и оглядел в бинокль округу. Нигде не было даже намека на серебристое мерцание, которое выдавало бы присутствие воды.

Мы побрели назад к «лендроверу», чтобы сообщить эту невеселую новость Жоржу. Тот сидел на земле с выражением мрачного торжества на лице.

— Я говорил, не надо было ехать! — воскликнул он, тыча пальцем под машину.

Стальная рама, на которой крепится кузов, треснула посредине. Наш «лендровер», вконец измученный вчерашней ездой, грозил вот-вот разломиться надвое… Положение становилось не просто печальным, а по-настоящему серьезным. Попытка проделать обратный путь через глубокие русла высохших рек неизбежно приведет к полному выходу автомобиля из строя. Хотя бы кое-как добраться до дома приезжих, но и это теперь казалось проблематичным.

Включив мотор, мы двинулись назад черепашьим шагом, с превеликой осторожностью переваливая через малейший бугорок и объезжая каждую выбоину. Я лихорадочно перебирал в голове варианты возвращения в Махадзангу. Идти пешком? Но одна аппаратура тянула пятьдесят килограммов. Единственно разумным казалось следующее: один из нас добирается по короткой дороге (восемьдесят километров) до Махадзанги, переправляется на пароме и уговаривает владельца аварийного грузовика приехать в Мициндзу, чтобы починить «лендровер» или взять его на буксир.

Савва сидел на веранде, потягивая виски.

— Замечательный денек, не правда ли? — вежливо заметил он.

По нашим лицам он, очевидно, понял, что мы не разделяем его оптимизма. Я указал ему на треснувшее шасси.

— Черт возьми! Какая жалось! Какой кошмар! Господи боже мой! — запричитал он, выдавая весь свой запас подходящих английских слов и надеясь их количеством компенсировать недостаток выразительности.

Владелец бара твердо заявил, что ближайшее место, где можно найти сварочный агрегат для такого серьезного ремонта, — Махадзанга. Столь же категорично он подтвердил, что автомобиль развалится по дороге. Но он не ограничился мрачным пророчеством, а подал конструктивную идею. Сахарная компания, чей мост мы проехали вчера вечером, держала собственные баржи для перевозки сахара в Махадзангу. Если мы сумеем потихонечку доползти по приличной дороге всего пять миль до «рафинадного причала», можно будет попытаться уговорить тамошних работников погрузить машину на мешки с сахаром. Но сейчас идти туда бессмысленно, добавил Савва, потому что сегодня воскресенье и начальство, которое только и может дать такое разрешение, наверняка отправилось на пикник.

— Кстати, как вам фламинго? — закончил он.

Мы признались, что не нашли даже озера.

— Пустяки, — решительно сказал он, — съездим туда на моей машине.

Его машина оказалась стареньким джипом, без ветрового стекла, без крыльев, без крыши и еще множества деталей, но зато на ходу. Савва загрузил туда два ружья, ящик пива и канистру с бензином.

— Вперед! — вскричал он, размахивая ружьем, тем, что покрупнее. — Если на озере есть хоть один фламинго, я его поймаю и преподнесу вам!

Он ринулся на бешеной скорости в направлении, прямо противоположном тому, по которому мы выехали утром. Десять минут спустя показалось озеро.

Перед нами меж крутых берегов лежало огромное голубое зеркало. Совершенно пустое — мы не увидели на нем никаких птиц. Примерно час катили мы вдоль берега, и за это время нам встретились одна цапля, маленькая флотилия чирков, которых Савва спугнул выстрелом из ружья, четыре якана и семейство полудиких свиней, стоявших по горло в воде и с жадностью заглатывавших плавучие растения с поверхности озера. Упомяну для полноты картины трех нервных колпиц, в испуге вспорхнувших, когда мы были от них еще метрах в ста. Никаких фламинго не было и в помине, даже перышка не попалось. Если фламинго и вьют гнезда на Мадагаскаре, никаких признаков того, что они делают это на озере Кинкони, нет — вот, пожалуй, и все орнитологическое заключение, которое мы смогли сделать в результате этой кошмарной поездки.

На следующий день члены экспедиции отправились к сахарному заводу. Процессию возглавлял Савва на своем скелетоподобном джипе, а мы тащились следом. Начальство отнеслось к нам сочувственно. Действительно, их баржа отправлялась ка следующий день в Махадзангу, и они согласились прихватить экспедицию в полном составе вместе с «лендровером». У нас словно гора свалилась с плеч.

— Ура-а-а! Какая необыкновенная удача! — закричал Савва, вспомнив в приливе восторга подходящую английскую фразу без помощи словаря.

Перед отплытием под передние и задние оси машины продели тросы, и кран поднял ее в воздух. Она тут же прогнулась в середине. Все, подумал я, сейчас разломится пополам. Но нет, автомобиль благополучно приземлился на палубе. У меня вырвался вздох облегчения.

Савва, стоя на пристани, махал рукой. Он что-то прокричал, но, к сожалению, его последняя, наверняка пылкая фраза, почерпнутая из разговорника, потонула в шуме двигателя. Мы плавно двинулись в сторону моря вдоль мангровых зарослей.

Путешествие прошло спокойно, волнения улеглись. Уже стемнело, когда на горизонте показались огни Махадзанги. Наконец баржа стала на якорь. Ввиду позднего времени машину решили не выгружать; сами мы добрались до берега в маленькой шлюпке. Прямо на пирсе меня начала бить дрожь, все тело покрылось испариной. В гостинице выяснилось, что у меня высоченная температура.

Три дня я провалялся в номере, а Джеф с Жоржем заботливо пичкали меня лекарствами и сообщали подробности о ходе ремонта. В тот день, когда я встал на ноги, «лендровер» тоже был готов двинуться в путь. К трещине приварили две пластины; оставалось надеяться, что они продержатся до столицы.

Путь до Антананариву был неблизкий. Мы выехали на рассвете. Джеф сидел за рулем. Когда Махадзанга скрылась из виду, он повернулся ко мне и очень серьезно сказал:

— Знаешь, меня почему-то больше не тянет на озеро Кинкони.

Я не откликнулся.

Подумав, Джеф добавил:

— Честно говоря, я мог бы прожить до конца дней, так никогда и не повидав его.

Глава 10

Песьеголовые

В трактатах писателей-натуралистов XVI–XVII веков встречаются красочные описания всяких чудищ. Тут и мантикоры — существа с телом льва, хвостом скорпиона и головой человека, и гидры, и единороги. Особое место среди них занимают киноцефалы — песьеголовые. Их представляли в виде прямостоящих созданий в косматом одеянии, с огромными руками и ногами, без хвоста; пропорциями тела песьеголовый напоминал человека, но морда была вытянута, как у собаки, а изо рта торчали клыки.

Марко Поло утверждал, что такие существа живут на Андаманских островах (в Бенгальском заливе, у берегов Бирмы):

«Уверяю вас, что у всех люден на этом острове собачьи головы, зубы и глаза тоже собачьи. Лицом они сходны с мастиффами[21]».

Знаменитый итальянский энциклопедист начала XVII века Альдрованди приводит весьма любопытную подробность из жизни этих существ. Он пишет, что, по некоторым данным, песьеголовые любят купаться, а затем валяться в пыли. Эта процедура повторяется много раз, и в результате тело киноцефала покрывается толстой «кольчугой», наделенной к тому же волшебными свойствами: выпущенные врагами стрелы не только не причиняют ему никакого вреда, но отскакивают от него, летят обратно и разят нападающих.

Как ни странно, многие невероятные истории, рассказанные первыми натуралистами, имели под собой фактическую основу, и по мере познания окружающего мира следы причудливых монстров, порожденных фантазией минувших веков, приводили к реальным животным. Факт их существования подкрепляли свидетельства очевидцев, которые делали зарисовки с натуры, а шкуры и кости животных отсылали в европейские кунсткамеры. Так, невероятное существо под названием камелеопард с нелепо длинной шеей превратилось в жирафа; длинный рог, якобы подтверждавший существование единорога, как выяснилось, принадлежал нарвалу, а русалку, легенды о которой оказались наиболее живучи, спутали с морской коровой. Нашлось объяснение и для киноцефала — его сочли бабуином.

На мой взгляд, тождество киноцефала и бабуина совершенно неверно. Голова бабуина действительно напоминает собачью, но даже самый ярый мизантроп вряд ли примет его приземистое туловище за человеческое. Обезьяна ходит на четырех лапах, у нее есть хвост (длинный или короткий в зависимости от вида), да и вообще бабуин имеет мало сходства с киноцефалом со старинных рисунков, где зверь всегда изображен стоящим на длинных ногах и без всякого хвоста.

Не исключено, что легенда о киноцефале была плодом воспаленного воображения, как в случае с циклопом или безголовыми людьми — считалось, что у этих монстров глаза и рот располагались на груди. Вряд ли можно со всей определенностью назвать животное, породившее широко распространенный миф о песьеголовых.

Сведения о них не раз упоминаются в рассказах арабских мореплавателей и в европейской литературе, но первоисточник теряется во тьме веков. Фактически же наибольшее сходство со старинными рисунками имеет один из мадагаскарских лемуров. Это индри — самый крупный вид семейства индризидов, сородич сифак и единственный лемур, у которого нет длинного хвоста.

Еще до отъезда из Лондона я попытался собрать максимум информации об этом примечательном звере. Данные об анатомическом строении индри выглядели следующим образом. Рост — около одного метра, короткая голая морда черного цвета, крупные уши и огромные ручищи, длина которых вшестеро превышает ширину. Хотя на первый взгляд кажется, что у него нет хвоста, на самом деле все же имеется коротенький обрубок, спрятанный в густой шелковистой шерсти и, как говорилось в одном описании, «обнаруживаемый только на ощупь». Окраска у индри бывает разная: одни авторы называют их черными, другие — черно-белыми, а третьи описывают покров этих лемуров в самых красочных выражениях — черная бархатная шерсть с белыми заплатами на ягодицах, заходящими треугольником за спину, желтоватые бедра и верхние лапы.

Такова внешность. Во всем же, что касалось привычек и поведения индри, сведения оказались весьма противоречивыми. Одни источники утверждали, что зверь ведет дневной образ жизни, другие полагали, что индри, «как и все остальные лемуры», существа ночные. Мы уже успели убедиться, что большинство лемуров кормятся днем, поэтому вторую версию отбросили сразу. Сообщалось также, что индри передвигаются по лесу огромными прыжками с дерева на дерево, отталкиваясь задними лапами. Но единственный выставленный в музее экземпляр, который мне удалось найти, изображал индри висящим, словно обезьяна, на дереве и ухватившимся передней лапой за ветку. Почти во всех книгах указывалось, что лемуры питаются только растительной пищей. Согласно же некоторым данным, местные жители приручают индри и натаскивают нх для охоты на птиц — согласитесь, странное занятие для существа, живущего на диете из листиков и цветочков.

Кстати, ни одно из описаний не принадлежало перу очевидца. Это было вполне понятно, поскольку индри никогда не удавалось привезти в Англию живьем. Единственная попытка доставить их в Европу была предпринята в тридцатые годы, когда десяток лемуров этого вида отправили в Париж; все они погибли в течение месяца — вероятнее всего, оттого, что в зоопарке им не смогли обеспечить приемлемой замены тех особых листьев, к которым они привыкли.

В конце концов я все же откопал свидетельство очевидца, наблюдавшего индри в естественной среде. Оно содержится в отчете, составленном в 1782 году французом по фамилии Соннера — первым европейцем, описавшим этого лемура. Индри, по его словам, имеют черную окраску, глаза у них белые, сверкающие, а призывный крик похож на плач ребенка. «Слово „индрис“, — продолжает Соннера, — на мадагаскарском наречии означает „лесной человек“. Это очень ласковое животное, в южных землях острова люди берут их молодыми в дом и научают охотиться, подобно тому как мы натаскиваем собак».

Ну вот, теперь ясно, откуда пошла гулять легенда об индри-охотниках. Дело в том, что описания Соннера частенько грешат против истины. Так, приехав на Новую Гвинею собирать семена пряных растений, он преспокойно подтвердил старую легенду о райских птицах, питающихся божественным нектаром. Его утверждение о том, что индри используют для охоты на птиц, тоже, мягко говоря, сомнительно; тем не менее эту версию принимали за истину около двухсот лет. Авторы десятков книг не удосуживались проверить этот факт или найти подтверждение в другом источнике. Кстати, даже имя, которым француз назвал животное, оказалось ошибочным. На самом деле слово «индрис» вовсе не означает «лесной человек». По-малагасийски индри зовут бабакото. Скорее всего, проводник Соннера указал ему на странное существо, сидевшее высоко на дереве, и сказал: «Индрис», что переводится как «посмотри на это». Соннера принял слово за местное название животного и записал его. С тех пор ученые, блюдя традицию приоритетов, называют этих животных индри…

Итак, информация, которую мне удалось собрать об образе жизни индри, была скудной, к тому же факты сплошь и рядом противоречили друг другу. Зато литература изобиловала легендами и местными поверьями, связанными с этими животными. Истории были захватывающие. Автор одной книги приводил услышанный им на Мадагаскаре рассказ об опасностях, поджидающих новорожденного индри. Чувствуя приближение родов, самка спускается с дерева и ищет на земле подходящее место; самец — отец семейства — ждет счастливого события на соседнем дереве. Едва родив, самка бросает детеныша самцу, тот ловит его и кидает обратно матери. Детеныша швыряют туда-сюда несколько раз. Если он выдерживает подобный баскетбол, мать в дальнейшем заботливо печется о дитяти; если же кто-то из родителей промахнется и уронит новорожденного, что ж, значит, не судьба — поднимать его не станут.

Другая легенда призвана служить предостережением тем, кто вздумает охотиться на индри. Если вы пустите в него стрелу, зверь поймает ее в полете и с жуткой силой бросит обратно, причем непременно попадет в вас. Здесь мы находим интересную параллель с рассказом Альдрованда о песьеголовых.

Все авторы сходятся, пожалуй, в одном: местные жители относятся к индри с суеверным страхом и рассказывают в подкрепление своих поверий кучу легенд. Одна из них чудесным образом укладывается в современные представления зоологов о месте индри в эволюции высших млекопитающих.

По лесу бродили мужчина и женщина. Шло время, и женщина нарожала много-много детей. Они выросли. Те, кто был от природы трудолюбив, стали расчищать лес и сажать рис. Другие кормились корнями и листьями диких растений. Какое-то время спустя в первой группе начались скандалы и драки. Это были предки людей. Вторые пришли в ужас и, спрятавшись высоко на деревьях, продолжали жить в мире. Это были первые индри. Вот и получается, что люди и индри произошли от одних общих предков. Никому и в голову не придет охотиться на индри. Люди не трогают их. А индри, в свою очередь, помня о родстве с человеком, нередко помогают людям. Однажды они воем предупредили жителей деревни о приближении грабителей.

Или dot другой рассказ. Мужчина забрался на дерево, чтобы собрать дикий мед, но налетевший пчелиный рой сильно искусал его. Ничего не видя от боли, он оступился, но огромный индри подхватил его, спустил наземь, а сам исчез в лесу.

По пути на Мадагаскар мы остановились в Кении, чтобы посоветоваться с одним уважаемым английским натуралистом, который провел почти семь лет на острове. Больше всего я расспрашивал его об индри; наш собеседник считал, что шансов заснять их в лесу весьма мало. За все время пребывания на Мадагаскаре ему лишь однажды удалось мельком увидеть этих животных, прятавшихся высоко на дереве, в густой листве. Новость сильно огорчила нас. Правда, ученый не занимался специально поисками индри; его в основном интересовали странного вида грызуны, которые считались вымершими до тех пор, пока он не отправил в Лондон собранную коллекцию представителей этого вида. Но все же тот факт, что такому проницательному и опытному наблюдателю не удалось даже как следует разглядеть индри, не обещал нашей экспедиции легкой победы.

Тем не менее мы с Джефом решили заняться поисками этих легендарных существ, затмивших в нашем сознании всех остальных лемуров.

До сих пор мы не могли их встретить по той причине, что они обитают только в лесах на востоке Мадагаскара, на территории, ограниченной с севера бухтой Антонжиль, а с юга — впадающей в море рекой Масора.

Столь четко определенный ареал сам по себе представляет любопытное явление. Голые, безлесные холмы центрального плато образуют естественный барьер, препятствующий распространению животных в западном направлении, по почему они не живут дальше к северу и югу, не совсем понятно. Дело в том, что леса восточного побережья тянутся, практически не меняясь, длинной полосой за пределы родовой территории индри примерно на сотню миль к северу и югу. Другие лемуры, такие, как сифаки и их ночные сородичи — мохнатые индри, обитают на всем пространстве этого лесного массива. Вполне возможно, что только в центральной части растут деревья, плодами и листьями которых питаются короткохвостые индри; если это так, никто еще не выяснил, что это за деревья.

Добраться до владений короткохвостых индри довольно просто — по шоссе или железной дороге, связывающей Антананариву с крупным портом восточного побережья Тумасиной; дорога идет через леса, тянущиеся вдоль полотна почти на всем протяжении. Это одноколейная дорога; лишь от полустанка Перине, примерно на половине пути, на расстоянии нескольких сотен метров видна вторая колея. В этом месте поезд, идущий из столицы на восток, и встречный поезд с побережья должны разъехаться. Потом они вновь выезжают на одноколейку. Иногда разъезда приходится ждать довольно долго. Для удобства пассажиров железнодорожная компания заботливо выстроила огромную гостиницу, где, как нам сказали, полно свободных номеров. Действительно, откуда в этой немыслимой глуши взяться постояльцам? Мы решили сделать Перике своей штаб-квартирой и оттуда начать поиски короткохвостых индри.

Омоложенная стараниями механиков машина на приличной скорости несла нас из столицы к Тумасине по самому лучшему шоссе на всем острове. В течение первого часа мимо проносились округлые холмы центрального плато. Весенние дожди уже заполнили водой рисовые поля, и крестьяне повсюду были заняты посадкой. Примерно через сорок миль дорога зигзагами спустилась по крутому склону в долину. Плато кончилось, мы въехали в лес. Еще через три часа из-за деревьев вынырнула деревушка Перине.

Деревушка была крошечной, буквально десяток домиков, прилепившихся к железной дороге. Чуть в стороне, спрятавшись в лесу, располагались бокситовый рудник и поселок лесорубов, где временно разместилась школа по подготовке работников лесного ведомства. Из самой деревушки они не просматривались, зато было отлично видно поднимавшееся над соломенными крышами кирпичное здание гостиницы с двускатной кровлей, явно построенное с претензией на швейцарское шале. Гостиница могла вместить не меньше сотни постояльцев, когда мы приехали, просторный холл был совершенно пуст, а натертый деревянный пол отражал наши удивленные физиономии.

Звук шагов отдавался гулким эхом. Мы кашлянули пару раз, заранее прося извинения за назойливость. Ни души. В нас уже начало закрадываться беспокойство, когда в дальнем конце коридора открылась дверь и оттуда, как видение, выплыла очаровательная девушка в шикарном шелковом халате, с трудом прикрывавшем ее пышные формы. Похоже, она только что проснулась, хотя время было не раннее — почти середина дня. Тем не менее вся необходимая косметика уже была на лице. Девушка мягко пошла к нам, покачиваясь на высоких каблуках, по дороге приводя в порядок растрепавшуюся прическу.

Как мы узнали позже, Жанин не всегда работала администратором гостиницы. Всего несколько месяцев назад она была манекенщицей и владелицей модного бара в Антананариву. Она намекнула, что ей пришлось покинуть столицу из-за громкого скандала. Так она оказалась в ссылке, в роли хозяйки гостиницы Перине. Дыру эту она ненавидит и находится в полном отчаянии. Все время, пока мы жили в гостинице, она каждый вечер под коньячок выдавала нам подробности памятного скандала, иллюстрируя рассказ фотографиями из альбома. Судя по этому досье, не покинь она столицу, могла разразиться вселенская катастрофа.

Но все это мы узнали не сразу. В первый момент Жанин была слишком сонной для деловой беседы, и мы с трудом разъяснили ей, что не собираемся ехать сегодня ни в Антананариву, ни в Тумасину, а совсем наоборот, надеемся получить в ее отеле две комнаты и пробыть здесь — совершенно по доброй воле — недели две.

Наконец она нас поняла, мы выгрузили багаж и отправились к начальнику местного отделения лесного ведомства, который жил в доме неподалеку от школы. Это был пожилой человек с рябым лицом и коротко подстриженными на армейский манер волосами. Разговор получился не очень вразумительный, главным образом потому, что его зубной протез был в починке у дантиста и я не совсем понимал, что он говорит. С грехом пополам я уразумел, что он не совсем здоров и не сможет сам показать нам места, где обитают короткохвостые индри. Он порекомендовал обратиться к своему заместителю Мишелю, местному уроженцу, прекрасно знакомому с округой. О лучшем гиде нельзя было и мечтать. Правда, Мишеля на месте не оказалось: он отвечал за разведение рыб тилапий в искусственных озерах, созданных в полумиле от Перине.

Мы застали Мишеля за работой: он наблюдал за откачкой воды из запруды. Это оказался молодой, веселый человек в тропическом шлеме огромного размера, делавшем его похожим издали на гриб. Да, сказал он, бабакото здесь водятся, ему частенько доводилось слышать их пение, доносившееся из соседнего леса. Если мы хотим, можно прямо сейчас пойти и поискать их.

Мишель предоставил воде самой выливаться из пруда и повел нас по глинистому проселку к ближайшему лесу. Несколько месяцев назад бригада рабочих сделала просеку, чтобы начать вывозить из зарослей ценную древесину, но рубка еще не началась, и лес стоял нетронутый.

Под пологом леса было темно, словно неожиданно упали сумерки. Столь же мрачно стало и на душе у нас с Джефом: в таком месте нечего даже пытаться вести съемки. Тут сам черт сломит ногу. Неудивительно, что натуралисты так редко видели короткохвостых индри: до сих пор нам не доводилось бывать в столь непроглядной чащобе. Высокие кроны смыкались над головой, под этой крышей раскачивались, потрескивая, стволы бамбуков, махали гигантскими листьями склоненные папоротники, веером расходились ветви пальм. Растительность заполняла все пространство, так что хилые побеги внизу с невероятным трудом пробивались к свету. Орхидеи свисали с торчащих подобно стропилам сучьев и плющом обвивали стволы. Хитросплетения превращали лес в спутанный клубок. Да, для киносъемок место было самое неподходящее: зеленая крыша не пропускала свет, а сквозь завесу густой листвы нечего нельзя было различить на расстоянии пяти метров. Тут не заметишь и слона. Рассчитывать можно было только на удачу.

Самое обидное заключалось в том, что лес изобиловал живностью. Из ручейка, струившегося между поросшими мхом камнями, доносилось громкое кваканье лягушек. Над подернутым ряской глубоким озерцом сновали желтоголовые птицы, строившие из перышек пальмовых листьев похожие на реторты гнезда. Высоко на деревьях пронзительно чирикали нектарницы, перепрыгивая с цветка на цветок. Среди многоголосия птичьего хора мы узнавали уже знакомые голоса, слышанные в других уголках Мадагаскара. Рядом с нами призывно свистели и ворковали невидимые дронго, белоглазки, славки, попугаи и голуби. Я остановился, пытаясь уловить что-то в этом вавилонском смешении языков, как вдруг птичье пение потонуло в душераздирающем вое, от которого по коже пробежал мороз.

— Бабакото, — торжественно изрек Мишель.

Крик был оглушительный. Соннера был прав, сравнив его с детским плачем, но я никак не ожидал, что звук окажется столь пронзительным. Пожалуй, целое ясельное отделение из самых горластых детей не смогло бы исторгнуть и десятой доли подобного вопля. Несколько особей затеяли, по всей видимости, хоровую спевку, причем каждая норовила перекричать соседа, проходясь по всей гамме режущими слух вокализами.

Судя по силе звука, животные находились совсем рядом, буквально в нескольких метрах. Мы отчаянно пытались разглядеть их сквозь частокол деревьев и густоту листвы, но увидеть не удавалось ровным счетом ничего. Хотя бы мелькнул крохотный кусочек черной шерсти, сверкнул глаз, качнулась ветка или затряслись листья. Нет, ни малейшее движение не выдавало их присутствия. Вой прекратился так же неожиданно, как и начался. Словно в концертном зале, когда между частями симфонии поднимается шумок, вновь послышались голоса сверчков, лягушек, мухоловок и попугаев. Звуки были слабенькие по сравнению с только что оборвавшимся оглушительным воем.

Мы были в восторге. Теперь уже не оставалось сомнений, что короткохвостые индри действительно живут здесь. Мишель сделал кое-какие уточнения, еще более нас подбодрившие.

— Они всегда поют и одно и то же время, — сказал он на обратном пути к запрудам. — У них привычка являться каждый день на то же место в один и тот же час. Завтра они будут здесь. Приходите пораньше и приносите камеру. Возможно, вам повезет и вы увидите их. Если они не станут петь, попробуйте повыть голосом индри — они частенько откликаются на зов.

Предложение казалось вполне разумным, и мы в радостном возбуждении вернулись в гостиницу. В тот вечер, потягивая коньяк в огромном, как сарай, ресторане гостиницы, мы наперебой рассказывали Жанин о своей удаче. Она рассеянно улыбалась и быстренько перевела разговор на волнующую ее тему о скандале в Антананариву, сдабривая запутанный рассказ смачными деталями, а под конец забросала нас вопросами о последних новинках парижской моды.

На следующее утро по совету Мишеля мы отправились в лес по той же дороге, захватив с собой аппаратуру. Но ни увидеть, ни услышать индри не удалось. Мы надрывались во всю силу легких, имитируя призывный вой, но в ответ не раздалось ни звука. Попытка обследовать ближайшие участки леса тоже не увенчалась успехом. Уже через пять минут мы убедились в полной бесперспективности поисков: кустарники росли слишком густо, и при нашем движении поднимался такой шум и треск, что пугливые индри должны были удрать без оглядки. Ничего не оставалось, как запастись терпением и проявить упорство. День за днем мы возвращались на это место. Снова и снова после двух-трех часов ожидания мы драли горло, издавая фальшивые крики индри. Мы уже знали каждую птичку в округе, но наша главная «добыча» и не думала появляться…

Так продолжалось шесть дней. На седьмой мы начали терять терпение. Битых три часа мы просидели не шевелясь. Я уже собирался завыть, когда Джеф тронул меня за руку.

— Вон там на дереве, — прошептал он, — прячется самка бабакото. Она держит на коленях детеныша и говорит ему: «Посмотри на этих двух зверей. Странная у них привычка — приходят каждый день в одно и то же место в один и тот же час. Сядут и поют. Сейчас услышишь».

Так оборвалась моя карьера певца в стиле «индри».

Глава 11

Лесные обитатели

Откровенно говоря, надежда на то, что мы когда-нибудь увидим короткохвостого индри, была слаба. Мишель утверждал, что они верпы своим привычкам, но нам так и не удалось больше услышать вблизи их нежный зов. С маниакальным упорством ежедневно тащили мы в лес мимо кишащих рыбой прудов магнитофон, камеру, треногу и кофр с объективами. Пусто. Возможно, индри по чистой случайности затянули свою песню в том месте или по ошибке забрели туда. Скорее же всего паши ежедневные визиты напугали их и вынудили подыскать другой уголок для спанья и кормления. Пожалуй, и нам было не грех последовать их примеру.

Сравнительно недалеко лесорубы проложили в чаще еще одну просеку. Она показалась нам соблазнительной. И действительно, уже первый поход принес маленький успех. Меня почему-то привлекло упавшее дерево — возможно, потому, что оно было освещено ярким солнечным лучом, прорвавшимся сквозь дыру в кроне. Я раздвинул влажный куст, внимательно посмотрел, куда бы поставить ногу, и увидел, что едва не наступил на скопление блестящих коричневато-зеленых существ размером с мяч для гольфа. Их было штук двести, не меньше.

Когда я поднял один шарик, продольная щель вдоль туловища раскрылась, и оттуда вылезло двадцать нар отчаянно барахтающихся ножек. Существо распрямилось, выставило вперед шишковатые усики и уверенно двинулось по руке. Оно напоминало увеличенную во много раз мокрицу, хорошо знакомую всякому, кто хоть раз бывал в английских садах; там они живут под камнями. На самом деле сходство было обманчивым: эти существа принадлежали не к семейству мокриц, а к удивительной разновидности многоножек, также не встречающихся нигде, помимо Мадагаскара. Зачем они собрались в таком количестве, было непонятно. Зато я точно знал, что они украсят инсектарий Лондонского зоопарка. Мы набили ими карманы и доставили в гостиницу около сотни трофеев.

Жанин пришла в ужас. Я пытался уверить ее, что многоножки совершенно безвредные существа, питающиеся исключительно подгнившими растениями, по, когда я выложил одну на стол и она засеменила по нему всеми своими многочисленными ножками, Жанин завопила и пулей выскочила вон.

Мы поместили коллекцию в большой, закрытый проволочной сеткой ящик, наполнив его влажным мхом и гниющей древесной массой. Было решено, что самым безопасным местом для питомцев будет угол в моей комнате. Я думал, что многоножки окажутся мирными ночными компаньонами. Но как только я погасил свет и приготовился спать, они пробудились и начали энергично возиться, барабанить лапками по сетке, царапать шершавые стенки ящика и громко чавкать, пережевывая кусочки дерева. Производимый ими гам действовал на нервы, но мне лень было встать и вынести ящик наружу. Поэтому я засунул голову под подушку и с трудом умудрился заснуть.

Проснувшись, я со всей очевидностью понял, что недооценил многоножек. Это были настоящие чемпионы но преодолению препятствий: мелкая сетка оказалась для них сущим пустяком. Штук тридцать-сорок спали на полу в комнате, свернувшись клубочком; они выглядели точно как блестящие стеклянные шарики. Открыв дверь, я увидел примерно столько же шариков по всему коридору и явственно представил реакцию Жанин. К счастью, было очень рано, горничная еще не пришла, а сама Жанин оставалась верна привычкам «доскандалыюго» периода: кофе в постель ей подавали около одиннадцати часов. Я быстренько собрал своих друзей и водрузил их на место. Никто так и не узнал, что они ночью бродили по гостинице.

Следующую ночь они уже провели в «лендровере», причем мы подобрали ящик с сеткой вдвое толще предыдущей. Я не решился признаться Жанин в том, что произошло, но день спустя горничные стали находить многоножек в бельевом шкафу, в кладовке и в ванных комнатах. Все, решил я, теперь она вычислит, откуда взялись эти твари. Однако беспокойство оказалось напрасным. Жанин восприняла это ужасное вторжение как еще одно свидетельство того, что жизнь вдали от столицы отвратительна, груба и примитивна.

Многоножки были не единственным нашим приобретением. Спустя несколько дней к гостинице подрулил на своей элегантной машине начальник отделения лесного ведомства. Он направлялся на совещание в соседний город и по дороге увидел крестьянина, который нес только что пойманного тенрека. Вспомнив о нас, шеф купил его за несколько франков и, поскольку у него не было ни клетки, ни мешка, посадил зверя в багажник. Это был не обыкновенный, похожий на ежика тенрек, а настоящий тандрака — бесхвостый тенрек, крупное пушистое создание размером с кролика. Он добавил, что зверек попался очень шустрый и на удивление свирепый. Мы с почтением разглядывали заднюю часть машины. Путешествие в багажнике вряд ли пришлось тандраке по нраву, и он явно точил зуб на своих поработителей. Так что извлекать его придется со всеми предосторожностями.

Мы надели перчатки, приготовили три мешка, пустую клетку и только после этого кивнули начальнику. Тот отомкнул багажник и чуть-чуть приоткрыл крышку. Я заглянул внутрь, но там было слишком темно. Пришлось еще приподнять крышку. Щель стала побольше, но я все равно ничего не увидел. Наш друг сказал, что действовать надо быстро и решительно. Он резко откинул крышку багажника. Мы рванулись вперед. Но хватать было некого. Мы начали осторожно вытаскивать содержимое — мешок с инструментами, домкрат и запасное колесо. Начальник был озадачен: багажник оказался пуст. Куда же мог деться пленник?

Тут мы услышали, что кто-то скребется внутри ходовой части на днище. Да, никаких сомнений: бедный тенрек забрался в самое нутро машины. Дело принимало нешуточный оборот.

К этому времени вокруг нас уже собралась толпа любопытных, жаждавших помочь. Я предложил отвинтить внутреннюю обшивку салона, это был единственный способ извлечь зверька из металлического заточения. Невидимый тенрек призывно грохотал в своей пещере, но точно определить, где он засел, было очень трудно. Двое мужчин, вооружившись отвертками, принялись за дело. Минут через двадцать стало ясно, что снять обшивку не удастся: в ряде мест она была приклепана. Добровольцы с энтузиазмом приготовились отвинчивать дверь. Их лица лучились тем же восторгом, какой бывает у детей, получивших возможность разломать на части игрушку. Но поскольку это вряд ли бы привело к освобождению несчастного тенрека, владелец запротестовал и положил конец захватывающему расчленению машины. Еще он добавил, что все это ему порядком надоело, пусть себе тенрек сидит там, куда забрался, а ему пора на совещание.

Я заметил, что такое решение ошибочно. Действительно, извлечь тенрека из ходовой части можно было, только разрезав машину на куски с помощью ацетиленовой горелки. С другой стороны, если оставить зверька на днище, он через час езды неминуемо задохнется. После этого по меньшей мере неделю автомобилем нельзя будет пользоваться из-за трупного запаха. Гораздо разумнее закрыть багажник, оставить машину и пойти в гостиницу выпить кофе. Если зверька не трогать, он скорее всего сам выберется из неудобного убежища и вернется в более комфортабельное место, в конце концов должен же быть какой-то окольный путь в багажник, иначе он не смог бы оттуда выбраться.

Наш друг счел аргументы разумными и согласился, хотя был явно недоволен тем, что его планы нарушены.

Два часа спустя мы снова осторожно открыли багажник. Тенрек спокойно сидел в глубине отделения и мылся как ни в чем не бывало. Он был размером с крупную морскую свинку, с нелепо длинным острым носом, огромными усищами, глазами-бусинками и непропорционально большой задней частью туловища, резко обрывавшейся под прямым углом. Мы дружно набросились на него, и через несколько секунд зверек уже сидел в клетке. Сначала он долго пил из мисочки, а затем деловито принялся за свежее, мелко нарубленное мясо, которое я с молчаливого согласия повара стащил на кухне (Жанин этого не видела).

У нас в коллекции уже были колючие тенреки, пойманные на озере Ихотри. Они дожидались нашего возвращения в Антананаривском зоопарке, где их любезно приютили на время. Но мы были очень довольны, что удалось заполучить еще один вид. Первые зверьки внешне ничем не отличались от обыкновенных миниатюрных ежиков, а новый экземпляр был совершенно оригинален. Честно говоря, вид у него был довольно невзрачный, зато ни на кого не похож — а что еще нужно коллекционеру! Теперь хорошо бы найти ему пару.

Дело в том, что тандраки имеют примечательную особенность: они производят в один помет больше детенышей, чем любое другое млекопитающее. Обычный приплод у них за один раз — пятнадцать детей; описан случай появления двадцати четырех детенышей, а у одной погибшей беременной самки при вскрытии обнаружили в чреве тридцать два эмбриона.

Для местных жителей основным достоинством тандрак является вкусное мясо. На этих животных охотятся с собаками, как правило, в апреле — мае, когда наступает малагасийская зима и тандраки готовятся залечь в спячку. К этому времени они накапливают солидный запас жира — становятся почти круглыми. Тандрак даже завезли на соседние острова — Реюньон и Маврикий, где они быстро размножились на воле и стали постоянным источником первосортного мяса.

Когда мы расспрашивали жителей Перине о тандраках, они качали головой и говорили, что зверьки сейчас в спячке в глубоких норах и достать их практически невозможно. Наш экземпляр, по-видимому, проснулся раньше времени. Мы боялись, что все происшедшее вызовет у него шок после долгих месяцев неподвижности. Судите сами: вас ловят, потом суют в какое-то металлическое сооружение, полное непонятных дыр, откуда несет горячей вонью, наконец, набрасываются, бесцеремонно хватают и запирают в клетку. По счастью, зверек вел себя как ни в чем не бывало. Когда после всех перипетий мы привезли его в Лондон и передали в зоопарк, он успел у нас сильно вырасти и потолстеть, но так и не потерял страсти втискивать свое пузатое тело с малейшую дырку.

В лесу вокруг Перине водилось много пресмыкающихся. Мы отобрали для коллекции трех потрясающих хамелеонов — полуметровых гигантов с ядовито-зеленым туловищем, рыже-красными глазами и двумя рожками на морде. Интересно, что, несмотря на яркую окраску, увидеть их очень трудно и когда они семенят между кустарниками, и когда стоят как вкопанные на ветке. Такой каменной неподвижности могут добиться, пожалуй, только рептилии. И все же по сравнению с плоскохвостыми гекконами Uroplatus хамелеонов можно назвать очень приметными. Из всех ящериц этот геккон интересовал меня больше всего.

Мы знали, что обитают они преимущественно в лесах на восточном побережье острова. Когда геккон сидит на дереве, он буквально сливается со стволом, и найти его практически невозможно. На их поиски надо отправляться с кем-нибудь из местных жителей, лучше всего с ребятами: глаза у них гораздо зорче, чем у выросших в городе чужестранцев. Но когда я стал объяснять, за каким животным приглашаю отправиться в лес, даже самые отзывчивые крестьяне, те, что обычно охотно вызывались помочь, напрочь отказывались нас сопровождать. Они говорили, что связываться с таким свирепым зверем — чистое безумие. Нет, им жизнь еще не надоела. Выяснилось, что за гекконом водится пренеприятнейшая привычка: в раздраженном состоянии он может прыгнуть человеку на грудь и вцепиться в нее с такой силой, что его приходится отдирать бритвой. Но это цветочки. Тот, кто дотронется до ящерицы, непременно умрет в течение года, если только не вырежет ножом зараженную часть тела и не выпустит вместе с кровью дьявольский дух.

Даже Мишель, несмотря на свою научную подготовку в лесном ведомстве, относился к этим историям с известным вниманием. Он, конечно, посмеивался над суевериями крестьян и соглашался, что плоскохвостый геккон — вполне безобидная маленькая ящерица, но он лично не берется поймать ее, потому что в таких делах надо держать ухо востро и глупо идти на бессмысленный риск.

Пришлось отправиться на поиски самостоятельно. Мы шли по лесу, ударяя кулаком по каждому стволу в надежде спугнуть геккона и заставить его шевельнуться, тем самым выдав свое присутствие. Но все без толку.

Лишь на третий день упорной колотьбы по деревьям мы наткнулись на одно из этих неуловимых существ. Ящерица сидела, прилепившись к коре головой вниз. Мы прошли в метре от нее, и, не дерни она головой при стуке, я бы ни за что в жизни не увидел ее, такой потрясающей была ее маскировка[22]. Я протянул руку. Геккон, рассчитывая остаться незамеченным, не шелохнулся. Взяв драгоценную добычу за шею большим и указательным пальцами, я осторожно отлепил его от дерева.

Длина ящерицы была около пятнадцати сантиметров. Серое пятнистое тело практически не отличалось по цвету от коры, на которой мы ее нашли, а глаза, предательски блестящие у многих животных, были замаскированы кожными складками, они почти полностью закрывали глазные яблоки, оставляя лишь тоненькую щелку.

И все же эти особенности сами по себе не могут полностью обеспечить «невидимость». Военные, специалисты по маскировке, хорошо знают, что любой объект, отбрасывающий тень, будет легко обнаружен с воздуха. Они разрешили эту проблему с помощью сетки: верхнюю часть ее прикрепляют к крыше склада боеприпасов или промышленного объекта, а нижнюю прибивают колышками к земле, гак что строение как бы лишается вертикальных стен, а значит, не отбрасывает тени и сверху выглядит обычным бугром. Аналогичное приспособление есть и у плоскохвостого геккона. Вокруг подбородка у него висит неровная кожная складка, тянущаяся в виде бахромы вдоль всего туловища; точно так же окаймлен длинный хвост. Когда геккон плотно прижимается к коре дерева, нижняя часть этих «мембран» распластывается по коре, и животное превращается в незаметную припухлость на шероховатой поверхности ствола.

Существует несколько видов, относящихся к роду Uroplatus. Позднее мы нашли другой вид, раза в три длиннее первого, с невероятно тоненькими ножками и совершенно удивительными глазами: зрачки имели рифленую поверхность, напоминающую хлоритовый сланец. У данного вида тоже были бахромки и оборки, обеспечивающие этим странным созданиям совершенную маскировку.

Жители деревни приходили в ужас от нашего безрассудства. К счастью, с гекконами все обошлось благополучно. Я опасался, что жители будут протестовать, когда мы начнем ловить удавов: ведь многие малагасийские племена верят, что души их предков воплотились в змей.

Истоки суеверия понять нетрудно. Во время церемонии возвращения мертвых люди видят могильных червей. Нередко в сыром мраке погребальных камер находят и удавов. Логично предположить, что в них они видят «взрослых» червей, в которых воплотились души усопших.

Это поверье особенно живуче среди бецилеу — народа, населяющего южную часть центрального плато. Там, если удав оказывается вблизи дарении, его встречают с благоговением. Люди собираются вокруг змеи и пытаются отыскать какую-нибудь примету, по которой можно было бы определить человека, чей дух воплотился в удава. Особую медлительность змеи, шрам или бородавку на ее туловище или на голове деревенские жители воспринимают как ключ к разгадке и связывают примету с кем-либо из умерших родственников, имевших такую же особенность.

Они задают удаву вопросы, называя его именем человека, душа которого живет теперь в нем. Если змея покачивает головой из стороны в стороyу (как они часто делают), члены племени считают это подтверждением своей догадки и с почтением несут ее в дом, где она жила раньше в человеческом обличье. Там ее потчуют медом и молоком. Иногда приносят в жертву курицу и дают змее попробовать теплой крови. Затем старейшина деревни произносит речь, приветствуя возвращение духа домой. Он говорит, что все необыкновенно рады ему, и это чистая правда.

В одних деревнях заботливые потомки сооружают специальные клетки, куда помещают змей, которых они считают своими родителями и прародителями. В других — змей с почтением провожают обратно в лес.

Для натуралистов эти поверья могут оказаться серьезным осложнением в их работе. Увозя с собой священные создания, предварительно бесцеремонно запихнув их в мешок, мы рисковали глубоко оскорбить чувства людей. Из осторожных расспросов выяснилось, что жители Перине не воспринимают удавов как воплощение своих предков. Далее мы узнали, что они считают их почтя такими же вредными и злобными существами, как гекконов Uroplatus; крестьяне наотрез отказывались иметь какое-либо дело с этими тварями, не говоря уже о том, чтобы помогать нам ловить их.

К счастью, мы не нуждались ни в чьей помощи, поскольку удавов здесь было множество, а поймать их не составляло особого труда. Одну змею мы нашли под кучей бревен недалеко от рыбных заводей Мишеля, на двух других едва не наступили, бредя по болотистому участку леса. Они лежали, свернувшись в кольца, медленно раздувавшиеся при дыхании. Удавы были такие сытые, такие медлительные, что нам не составило никакого труда схватить их за шею и бросить в мешок.

Удавы, как известно, не ядовитые змеи, они обвиваются вокруг жертвы и душат ее. В этом отношении они похожи на африканских питонов, хотя на самом деле являются родственниками боа Южной Америки, — еще одна странность мадагаскарской фауны.

Анатомические различия удавов и питонов не столь уж велики. Обе группы являются примитивными членами змеиного племени, у которых не развиты ядовитые зубы и имеются рудиментарные задние конечности в том месте, где когда-то были тазовые кости. Если сравнить скелеты удава и питона, то отличить их будет трудно даже специалисту. Основное различие состоит в том, что у питона в черепе имеется маленькая кость, которой нет у удава. Тем не менее между этими двумя группами существует очень важное различие: все питоны откладывают яйца, а все боа рождают живых детенышей. Видимо, стремясь продемонстрировать свою принадлежность к удавам, пойманная нами у запруды самка родила четырех очаровательных коричнево-желтых детенышей вскоре после того, как мы привезли ее в Лондон.

Теперь мой номер в гостинице был неплохо укомплектован. Хамелеоны таращили друг на друга глаза на карнизе для штор, плоскохвостый геккон висел вниз головой на кусочке коры в высокой клетке по соседству с клеткой тенрека, многоножки дремали днем в большом ящике в одном углу, а удавы медленно шевелились в своем мешке — в другом. Лемуров не было и не могло быть: их охранял закон. Но в лесу они нам попадались часто. Здесь были бурые лемуры, похожие на тех, что мы видели на манговом дереве возле Анкарафанцики; сифаки, которых в этих краях называют симпона, и кроткие лемуры. Последний вид, совершенно обворожительный, был для нас новым.

Однажды утром, гуляя по лесу, я буквально столкнулся с этим зверьком лицом к лицу. Он сидел в метре от земли на провисшей лиане, крепко вцепившись в нее передними лапами. Это было маленькое серое пушистое существо размером с обезьянку, с плоским лицом, коричневой шапочкой и длинным хвостом. Лемур с ужасом уставился на меня, широко раскрыв глаза. Мне показалось, я почти слышал, как он говорил про себя: «Боже мой, боже мой!» Примерно секунд тридцать зверек не двигался, а затем попытался удрать. Но кроткие лемуры не способны быстро бегать, и самое большое, на что его хватило, — это в панике засеменить по земле. Он ушел, укоризненно оглядываясь на меня через плечо. Я стоял неподвижно, пока он не исчез. Надеюсь, он запомнил меня и передал сородичам, что я совершенно безвредная тварь…

Эти леса были самыми густонаселенными из всех, что нам довелось видеть на Мадагаскаре. Каждый день мы находили нечто удивительное: жуков, мотыльков, змей, маленьких ящериц, черных попугаев, мухоловок, причудливых лягушек. И только одно животное явно избегало нас. Индри. Пока мы так и не нашли его.

Глава 12

Бабакото

Мы отправлялись в лес рано, в пять утра. В это время солнце, едва встав, еще не успевало выпить росу. В течение короткой «пересменки» можно было встретить множество животных. Маленькие кроткие лемуры, кормящиеся ночью, доедали бамбуковые побеги и, словно серые гномики, деловито возвращались в дупла деревьев; там они будут дремать весь день, прячась от жгучего солнца. Пробудившиеся на рассвете бурые лемуры слонялись по веткам, готовясь отправиться на завтрак к манговым деревьям. На редких полянках шевелили колючими хвостами ящерицы, согревая холодную кровь в первых лучах солнца. Повсюду — высоко в кронах и среди кустарников — заливались птицы, приветствуя многоголосым хором наступление нового дня.

Но неискушенный визитер не увидит ничего из этого великолепия. Предупрежденные шумом и треском о его приближении, птицы улетят или замолкнут, возобновив пение после того, как ок пройдет. Звери затаятся. Случайный гость попадет в оазис безмолвия, и лес представится ему совершенно пустым, безжизненным. Он решит, что здесь никого нет, за исключением невидимых насекомых, пронзительно стрекочущих вне зависимости от того, что происходит вокруг.

Мы стремились, чтобы наши визиты не превращались в грубое вторжение, а для этого следовало научиться двигаться бесшумно. Задача оказалась не простой. Поначалу, когда мы продирались сквозь заросли, у нас под ногами петардами выстреливали сухие сучья, штатив застревал в лианах, а колючки и вьющиеся стебли цеплялись за одежду. Когда мы их неловко отдирали, они так шуршали, что звук разносился до самых верхушек деревьев, телеграфируя всей округе о нашем приближении. Но дни шли за днями, лесной маршрут становился все более знакомым. Мы уже знали, куда ступить, чтобы не плюхнуться с шумом в грязь, научились обходить стороной огромный поваленный ствол, вокруг которого все пространство было усыпано сухими, ломкими листьями. Не довольствуясь пассивными мерами, мы «благоустроили» тропу: обрубили некоторые ветки и лианы, так что в результате уже почти бесшумно проходили сквозь самые плотные заросли.

Узнав, что мы отправляемся на Мадагаскар, один знакомый орнитолог попросил записать на пленку песню малагасийской сорочьей славки. Он говорил, что ее сладостному, чарующему пению нет равного во всем пернатом мире. Отыскать эту маленькую бархатисто-черную птичку с белоснежными пятнышками на крыльях и мерцающими белыми перьями на хвостике было довольно трудно. Она очень застенчивая и не бросается в глаза. Славка обитает в низких кустарниках и редко покидает насиженные места. Ее песня и вправду оказалась дивно звенящей трелью с нежной мелодией. Когда мы научились распознавать голос славки, то с удивлением констатировали, что их здесь очень много: веселые переливы доносились из разных уголков леса.

Однажды на заре мы сделали первую попытку записать пение славок. С собой у нас был специальный параболический рефлектор — алюминиевая тарелка более полуметра в поперечнике, — действующий наподобие звукового прожектора; в центре его помещался чувствительный микрофон. Рефлектор фокусирует звук, и его удастся улавливать на далеком расстоянии, одновременно отделяя от посторонних лесных шумов. Для записи мы выбрали одного солиста. Это был самец, самый смелый из всей компании, он заливался в кустарнике неподалеку от протоптанной нами тропинки, так что не надо было забираться в чащу.

Когда мы подошли к знакомому месту, он уже оглашал лес звонкой колоратурой. Я быстро вставил микрофонный шнур в магнитофон и аккуратно направил рефлектор в сторону кустарника. Ничем не потревоженная птичка безмятежно продолжала выводить тончайшие серебряные трели. Стрелка уровня звука слегка подрагивала в такт, бобины крутились, все шло почти как в студии. Идиллическая картина продолжалась минут пять. И вдруг чащу огласил леденящий душу вой, настолько громкий, что стрелку отбросило за край шкалы и она в испуге забарабанила по стенке прибора. Это были индри! Они вопили громче, чем в первый раз, а значит, были где-то совсем близко.

Джеф судорожно схватил камеру. Я быстро уменьшил громкость, опасаясь, как бы не испортился прибор, и принялся разглядывать в бинокль соседние деревья. Где же они? Невидимые крикуны, а их было несколько, продолжали голосить с той же силой, но, сколько мы ни пялили глаза, не могли уловить ничего. Неужто нам опять суждено остаться в дураках? Во второй раз это казалось вдвойне обидно. Я двинулся по «безопасной» тропе, еле сдерживая волнение и стараясь идти на цыпочках, что, впрочем, не очень удавалось. Лес содрогался от воплей, но ничем не выдавал присутствия индри. Честное слово, это был заговор природы! У меня непроизвольно сжимались кулаки.

Крики прекратились. И тут же высокое дерево метрах в десяти от меня чуть покачнулось и в воздухе мелькнуло бесформенное тело. Индри ушли. Мы снова остались с носом.

— Ну что ж, — вздохнул Джеф, когда мы в полном унынии брели обратно, — теперь у нас есть хотя бы запись их голоса. Если кто-то усомнится в существовании индри, можно будет дать прослушать их крики и сказать, что однажды мы были от них в двух шагах.

Действительно, запись осталась… Меня вдруг осенило: а ведь ее можно использовать! Орнитологи часто находят нужных птиц с помощью этого нехитрого приема.

Дело в том, что самцы своим пением привлекают подружек и одновременно заявляют права на некую территорию. Если воспроизвести птичий зов, на голос могут прилететь самки — взглянуть на кавалера — и самцы, чтобы изгнать непрошеного гостя со своей территории. Такой прием срабатывает не только с птицами. Несколько лет назад мне удалось подобным способом завлечь к кинокамере огромную квакающую жабу. Теперь у нас была запись голоса индри. Может, они тоже откликнутся на магнитофонный призыв?

Не могу сказать, что я сильно рассчитывал на успех. Звук, воспроизводимый нашим работающим на батарейках магнитофоном, был таким слабым и жалким по сравнению с настоящим криком индри, что в лучшем случае его можно было принять за пение далеких соседей. Но мы уже исчерпали все свои возможности, другого выбора не было.

Несколько дней мы терпеливо проигрывали запись в разных местах леса. Безрезультатно. Однажды ранним утром я поставил магнитофон на тропу, по которой мы ходили каждый день. Участок показался мне очень подходящим: отсюда начиналась глубокая лощина. На дне ее торчало несколько тонких деревьев, зато вся она густо поросла низким кустарником с широкими стреловидными листьями. В дальнем конце журчал извилистый ручеек, а за ним снова высокой стеной поднимался лес. Таким образом, перед нами открывался хорошо просматриваемый амфитеатр — лучшего места для наблюдений не придумаешь.

Джеф установил камеру, навинтив на нее самый мощный объектив. Когда он закончил приготовления, я включил магнитофон. Минуты две-три механический голос индри слабым эхом разносился среди безмолвных деревьев. Я уже решил сворачивать хозяйство и идти в другое место, как вдруг звук магнитофона потонул в громоподобном протяжном вое. Он никак не напоминал крик индри, я даже не мог представить, кто способен так вопить.

И тут на дереве в центре лощины я увидел одного из певцов — это был крупный пушистый черно-белый лемур. Он сидел на ветке метрах в десяти над землей. Передние лапы, грудь и задние лапы ниже колен у него были белые, на плечи, казалось, была накинута черная пелерина, на голове надета белоснежная шапочка.

Я обомлел. Это не мог быть индри. Мы видели шкуры этих лемуров в Антананаривском институте — они были совершенно черными, только на ягодицах виднелись белые треугольные заплатки, тоненькой полоской переходившие на спину. К тому же вопль был совсем не похож на тот, что мы слышали раньше с Мишелем.

— Ложная тревога. Это лемур вари, — с пренебрежением сказал я Джефу. — Мы легко снимем его в столичном зоопарке. Самым крупным планом, каким пожелаем.

Но Джеф уже включил камеру, и я не стал прерывать съемок. Во-первых, зверь был сказочно красив, а во-вторых, кадры, полученные в естественной среде, гораздо интереснее сделанных в зоопарке. К тому же мы расположились в идеальном месте — на крутом обрыве, оказавшись почти на одном уровне с лемуром; дерево, на котором он сидел, отстояло от нас в двадцати метрах.

Магнитофон продолжал воспроизводить вопли индри. Зверь возмущенно уставился на нас большими желтыми глазами. Он с раздражением заулюлюкал. Слева из-за деревьев донесся ответный рев. Повернувшись, я увидел еще двух лемуров. Они сидели, вытянув шеи, и недоуменно разглядывали нас. Первый лемур поднял лапу и подтянулся на ветку повыше. Я отметил про себя, что двигается он иначе, чем его собратья, например кошачий или бурый лемуры, ходящие на четырех лапах. Странно, ведь лемуры вари чрезвычайно сходны с ними. Почему же этот ведет себя не по правилам? Мне показалось, что движениями он скорее напоминает сифаку.

Лемур устроился поудобнее на ветке. Я удивленно заморгал:

— Куда он подевал хвост? Ему полагается иметь длинный черный хвост.

— Должно быть, свернул между задними лапами, — ответил Джеф.

Я продолжал разглядывать зверя в бинокль. Он тоже изучал нас. Откинув назад голову, зверь протяжно заорал, выставив напоказ ярко-красную полость рта, потом поднял почти до груди длинную заднюю лапу и обвил ею ствол. Хвоста у него не было. Совершенно точно — никакого хвоста! Несколько секунд я простоял в полнейшем отупении, прежде чем пришел к единственно возможному выводу.

— Джеф, — ровным голосом сказал я, — это короткохвостый индри.

Сомнений не оставалось. Индри — единственные бесхвостые лемуры. В памяти у меня сразу всплыла книга, в которой говорилось, что, хотя, как правило, индри черные, их цвет «варьирует». Этим, очевидно, объяснялось несоответствие между окраской живого лемура и шкуры, которую мы видели в институте. Различия в воплях тоже стали понятны. Животные отвечали на нашу запись не обычными звуками, а, испугавшись, реагировали на магнитофон тревожным зовом. В этом смысле мой трюк не сработал: индри подали бы сигнал тревоги, заведи я им увертюру Вагнера.

Но мы были в таком восторге, что все это казалось сущими пустяками. Главное — мы нашли их и Джеф успел уже отснять сто двадцать метров пленки. Он быстро поменял кассету, отвинтил длиннофокусный объектив и заменил его обычным, чтобы запечатлеть лемура издали в полный рост. Я включил микрофон и записал негодующие крики животных — они непрерывно выражали возмущение нашим присутствием. Джеф осторожно спустился по склону, пытаясь выбрать другой ракурс. Но это уже было слишком. Первый индри могучим прыжком отлетел в сторону, перескакивая с дерева на дерево с такой скоростью, что казалось, его отбрасывает от ветвей рикошетом. Два других последовали за ним и через несколько секунд скрылись из виду в гуще леса.

Мишель уверял, что бабакото не склонны менять своих привычек. Если это так, они должны завтра прийти на то же место. На следующий день мы были там еще до зари. Индри расположились на деревьях и, поскольку мы не терзали их слух магнитофонными криками, спокойно занимались своими делами. Крупный самец, первым вчера обругавший нас, сидел верхом на ветке, как ребенок на качелях, свесив длинные ноги в черных носочках, и ел. Передними лапами он срывал молодые листочки и небрежно запихивал их в рот. Два других сидели поодаль. Как выяснилось, они составляли семейную пару. Судя по размерам, это была молодая пара. Куда же тогда делась подруга старого самца?

Мы стали обследовать в бинокль соседние деревья; действительно, на одном из них затаилась в листве самка. Чтобы не потревожить индри, решено было не приближаться, а снимать их с дальнего расстояния.

Целую неделю мы ежедневно наблюдали за этим семейством, постепенно знакомясь с их распорядком дня. Мишель оказался абсолютно прав: животные в самом деле жили по режиму и были верны своим привычкам. Каждую ночь они укладывались спать на одном и том же дереве. С восходом солнца индри разбредались в разные стороны и, лениво перепрыгивая с ветки на ветку, двигались к тому месту, где мы впервые заметили их. Там они завтракали. Их крики раздавались почти в одно и то же время — около пяти утра, когда рассветало, и потом где-то между десятью и одиннадцатью. Ближе к полудню животные удалялись через ручей, и мы теряли их из виду. Часа в четыре дня они заводили свою песню, доносившуюся с противоположной стороны долины. Мы снова видели их уже за вечерней трапезой, причем к месту кормления они приходили порознь. Незадолго до наступления темноты индри возвращались на облюбованное для сна дерево.

У каждого зверя был свой, индивидуальный характер. Старый самец отличался уравновешенностью, степенностью и был, пожалуй, типичным флегматиком. Чаще всего он сидел на суку, привалившись к стволу и вытянув длинные ноги, в позе, до комичного напоминавшей человеческую. В случае тревоги он лихо сигал на большие расстояния, но в обычное время чинно карабкался с ветки на ветку. Индри, кстати, не умеют раскачиваться, ухватившись за лиану передними лапами, по-обезьяньи, и в этом отношении уступают, скажем, гиббону.

Сам по себе этот факт весьма интересен. У ученых есть мнение, что лемуры произвели внутри своего подотряда подобия мышей, белок и длиннохвостых обезьян. Тогда обитающих в лесу на деревьях бесхвостых вегетарианцев индри следует считать лемуровыми эквивалентами высших приматов. Ряд специалистов объясняют отсутствие хвоста у человекоподобных обезьян тем, что в процессе развития из низших приматов они на каком-то этапе спустились с деревьев на землю и стали ходить на двух ногах. В этом положении у них не было необходимости в пятой точке опоры и органе равновесия. Сделавшись помехой, хвост дегенерировал и в конечном счете отпал. Тем временем высшие приматы научились пользоваться передними лапами как руками. В дальнейшем, когда они по неизвестной причине вернулись на деревья, обезьяны стали висеть и раскачиваться на руках, как воздушные акробаты, перелетая с ветки на ветку.

Если высшие приматы действительно потеряли хвост по этой причине, тогда аналогичную параллель следует провести и с развитием индри. Правда, наблюдая за старым самцом, трудно было представить, что его предки когда-либо жили на земле. Позднее, внимательно просматривая пленку кадр за кадром, мы убедились, что прыгают они совершенно гак же, как хвостатые сифаки, — отталкиваясь мощными задними лапами. При этом их тело сохраняет в воздухе вертикальное положение, так что приземляются они на ствол всеми четырьмя лапами. Не верилось, что на какой-то стадии эволюции эти создания стали жить на земле, потеряли хвост, а потом вернулись на деревья, не обретя радикальных отличий от своих ближайших сородичей — сифак. По своим анатомическим особенностям и способу передвижения обе группы почти не отличаются друг от друга. Конечно, это еще не достаточное основание для вывода, что предки человекообразных обезьян никогда не жили на земле. Пример индри просто показывает, что потерю хвоста ошибочно приписывать исключительно переходу на землю.

Двое молодых индри были нежной и любящей парой; каждый день они часами ласкали и вылизывали друг друга. Для проявления нежностей они выбрали довольно опасное место, сидя на корточках на тонкой горизонтальной ветке. Они напоминали ловких циркачей, делающих вид, что трюк на проволоке для них самое заурядное дело. Но индри не нуждались ми в страховочной сетке, ни в шестах-балансирах. Их стопы столь огромны, что большим и средним пальцами они полностью обхватывали ветку и могли спокойно сидеть на ней, больше ни за что не держась.

По натуре они были довольно пугливыми и нервными, их тревожил любой неожиданный шум. Стоило паре черных попугаев с визгом пролететь над головой, как индри беспокойно вытягивали шеи. Однажды они сидели напротив друг друга, самец нежно вылизывал шерсть на плече у самки; неожиданно прилетела большая голубая малагасийская кукушка, села на лиану и пронзительно затрещала своим хриплым стаккато. Самка сразу подобралась, напряглась и замотала головой, пытаясь определить, кто поднял тревогу. Самец вел себя спокойнее: посмотрев вниз, он понял, что это верещит глупая кукушка, и сделал робкую попытку продолжить нежное вылизывание. Но самка не находила себе места, тогда самец схватился за свисавшую сверху ветку, ловко обошел подружку, уселся сзади и нежно обхватил ее длинной задней лапой, словно желая утешить. Она, откинувшись назад, в благодарность за заботу лизнула ему подбородок.

Четвертого члена группы, старую самку, мы видели редко. Она предпочитала не вылезать из густой листвы. У нее, видимо, были на то свои причины. Мы стали внимательно следить за ней и через несколько дней поняли, в чем дело: она носила на спине детеныша. У малыша была черная мордочка, смешные волосатые ушки и сверкающие глазенки. Длина его тела не превышала тридцати сантиметров. Обычно он ездил верхом на мамаше, вцепившись ей в спину, время от времени перелезая на грудь пососать молока. Мать относилась к младенцу с подкупающей нежностью и аккуратно вылизывала его с ног до головы.

Распорядок дня индри был известен до мелочей, так что снимать их было довольно легко. Мы уже запечатлели их за едой, во время полуденной дремы и вечерних ласк; никак не могли только заснять прыжок индри — они всегда прыгали в противоположном направлении от точки, где мы располагались. Для желаемого кадра требовался совершенно другой ракурс. Посоветовавшись, мы наметили стратегический план.

Было известно, что завтракают они на одном дереве, а дневной концерт устраивают на другом. Чтобы перебраться с места на место, им приходилось пересекать широкую дорогу, ведущую от рыбных прудов к лесу. На этой дороге было только одно узкое место, где они перепрыгивали на другую сторону. Простой расчет показывал, что индри проделывают эту операцию где-то между тремя и четырьмя часами дня. В половине третьего мы с Джефом установили камеру возле дерева, на котором, по нашим предположениям, должны были появиться индри. Камеру повернули так, чтобы солнце светило нам в спину. Осталось только ждать.

Точно в половине четвертого на «стартовом» дереве появился старый самец. Несколько минут спустя к нему присоединилась молодая пара, а за ними из леса появилась мать с младенцем; все уселись на свисавшей над дорогой ветке. Проверив, что семейство собралось в полном составе, старый самец неторопливо взобрался на самую вытянутую ветку. Джеф начал снимать. Самец изготовился и одним прыжком перескочил через дорогу на противостоящее дерево. Остальные члены семейства перемахнули за ним на ту сторону и исчезли из виду. Джеф выключил мотор и засиял от радости. Теперь наш фильм о жизни индри был закончен, причем именно о таком конце мы и мечтали.

Но вернемся к песьеголовым. Могли ли эти создания, за которыми мы с таким удовольствием наблюдали столько дней, быть источником давней легенды? Голова индри, несомненно, похожа на собачью, а сами они напоминают человека, особенно когда карабкаются но стволу. Соотношение ног и туловища у них примерно соответствует человеческому. Легенда, по-видимому, родилась в арабском мире. В течение веков арабские купцы ходили на своих доу от северо-восточного побережья Африки на Мадагаскар через Мозамбикский пролив, делая промежуточную остановку на Коморских островах. Они вполне могли привезти в Африку легенду о песьеголовых людях.

Любопытное сходство прослеживается между рассказом Альдрованди о киноцефалах, от чьей шкуры отскакивают стрелы, и историями об индри, умеющих ловить и бросать назад в обидчика камень или палку. Аналогия наводит на мысль о том, что речь идет об одном и том же существе. Конечно, нет бесспорных доказательств, что именно индри породили широко распространенную легенду о песьеголовых, но ряд параллелей прослеживается. Мне лично это кажется весьма вероятным.

В одном я был совершенно уверен. Из всех причудливых существ, которых мы снимали на Мадагаскаре, короткохвостые индри были наиболее редкими, менее всего изученными и самыми привлекательными.

Глава 13

Зоопарк

Мы вернулись в Антананариву. В маленьком зоопарке при институте нас ждали все собранные за время путешествия по острову животные. Их разместили в клетках и временных вольерах. Через несколько дней небольшой рейсовый самолет должен был доставить экспедицию вместе с коллекцией в Найроби, а оттуда нам предстояло отправить на зафрахтованном самолете живой груз в Лондон. Хлопот было много. Требовалось позаботиться о специальных клетках для воздушной перевозки, получить справки о состоянии здоровья животных, подготовить и подписать документы на их вывоз. Наконец, надо было попрощаться со всеми, кто помогал нам словом и делом и без чьего участия наша поездка не была бы столь успешной.

Господни Полиан уехал на научный конгресс в Европу, успев напоследок сделать нам сказочный подарок, который мы получили уже в его отсутствие. Понимая, как мы расстроены из-за того, что нам не разрешили поймать и увезти в Англию каких-либо лемуров, не говоря уж о кошачьем, директор распорядился преподнести нам двух кошачьих и одного лемура вари из собственной коллекции института. Только натуралист способен оценить всю щедрость этого дара.

Лемур вари был, вне всякого сомнения, «звездой» зоопарка: по красоте и обаятельности он не уступал сифакам и индри. Окраской он напоминал гигантскую панду: на его густой шелковистой шерсти чередовались белые и черные как смоль участки. В собрании института было три лемура этого вида, сидевшие в одной клетке. Один был доставлен из заповедных лесов в восточной части острова. Шерсть у него была не черного, а великолепного коричнево-рыжего цвета. В чем назначение такой приметной окраски, совершенно непонятно. У скунса, чьи железы испускают непереносимый запах, яркая окраска служит предупреждением другим животным: убирайся с дороги, если не хочешь неприятностей. Но у беззащитных вегетарианцев она не может выполнять эту роль. Правда, многие ночные животные, например барсуки, тоже окрашены в черно-белый цвет, очевидно помогающий им различать друг друга в темноте. Лемуры вари как раз ведут преимущественно ночной образ жизни.

Жившие в зоопарке лемуры вари были удивительно ручными. Каждый раз, приходя в институт, мы считали своим долгом нанести им визит. Установился даже особый ритуал встречи. Сначала мы угощали их насекомыми или кусочками банана, а потом почесывали им брюшко. Звери откидывались на спину и млели от удовольствия. Излишне говорить, что мы были в полном восторге от вари, составившего гордость собранной нами коллекции.

Подаренные директором два кошачьих лемура представляют наиболее известный вид. Их хорошо знают посетители зоопарков во всем мире — этот вид прекрасно существует и размножается в неволе. Их короткая шерсть элегантного сизо-серого цвета переходит в белоснежный воротник; мордочки у них тоже белые, а длинный хвост украшен черными кольцами. Считается почему-то, что название этого вида — кошачьи лемуры — выбрано неудачно. Тем не менее они действительно размером с кошку и мордочкой немного напоминают ее. К тому же у них типичный кошачий голос; я убедился в этом, когда пара лемуров месяц жила у меня дома о Лондоне. Они не только мяукали, но и мурлыкали по-кошачьи, когда получали любимое лакомство, например сливу, или когда я почесывал их за ухом. Не скажу, что они мурлыкали часто и долго, но факт остается фактом. Пожалуй, из животных никто больше не умеет мурлыкать по-кошачьи, так что их название мне кажется вполне подходящим.

Оба наших кошачьих лемура оказались молодыми самцами; у них на внутренней стороне предплечья были железы, секрет которых, как полагают, служит для смазывания шерсти и облегчает ее расчесывание. Но я ни разу не видел, чтобы кто-либо из нашей парочки смазывал шерсть. Туалет они совершают нижними передними зубами, используя их вместо расчески.

В природе кошачьи лемуры бегают стаями по безлесным скалистым горам Южного и Центрального Мадагаскара. Питаются они в основном опунцией. Считается, что почти все время эти лемуры проводят на земле, но, когда я поместил в вольере большую ветку, наши питомцы подолгу сидели на ней, закрутив хвосты вокруг плеч; издали казалось, что на них шикарные меховые палантины.

Кормить лемуров не составляло никакого труда: они охотно ели самую непривычную пищу и все овощи, которые мы им предлагали Полагая, что однообразная диета надоест любому существу, я подавал им каждое утро ассорти из фруктов и овощей. Молодая трава, изюм, печеная картошка, салат, морковка, цикорий, виноград, бананы — все съедалось с отменным аппетитом, хотя какому-то блюду оказывалось особое предпочтение. Так, один день они рылись в баночках с изюмом и не дотрагивались ни до чего, пока не доставали последней изюминки; в другой раз сначала уплетали весь салат и только потом принимались за остальное. Это были совершенно прелестные домашние животные — веселые, изобретательные, любопытные, блистательные акробаты и нежные друзья, готовые страстно облизывать друг друга и меня, если я предоставлял им эту возможность.

У старшего из них уже прорезывались клыки, острые, как ятаганы, и я заигрывал с ним с некоторой опаской. Брать его на руки можно было, только будучи совершенно уверенным, что он действительно расположен к таким нежностям, как облизывание. Лемуры оказались, кстати, весьма разборчивыми в своих привязанностях, я прекрасно ладил с обоими, но посторонним они не позволяли обращаться с ними столь же вольно. Если кто-то приходился им не по нраву, лемуры выказывали неудовольствие: они просовывали лапу через прутья клетки и неожиданно хватали неугодного гостя за рукав. Дернув его как следует, они начинали метаться по клетке, безумно радуясь, что застали незнакомца врасплох. Впрочем, их выпады далеко не всегда были безобидными: когти у кошачьих лемуров длинные и острые, как иголки; несколько раз нм случалось сквозь рубашку расцарапать кожу до крови.

Привезенная нами в Англию коллекция была невелика, но многие животные стали украшением Лондонского зоопарка. У себя дома, на Мадагаскаре, они встречаются довольно часто, но до Великобритании раньше удавалось довезти живыми лишь немногих.

Мы засняли на пленку многих представителей мадагаскарской фауны и все же за время четырехмесячной поездки смогли увидеть лишь малую часть живых диковин далекого острова. Мы знали это заранее и поэтому сознательно ограничили сферу своих интересов. Главное внимание было сосредоточено на лемурах. С основными видами мы познакомились либо в естественной среде, либо в Антананаривском зоопарке. Но самого необыкновенного зверя этого клана, совершенно непохожего на остальных лемуров, встретить так и не удалось. Я имею в виду мадагаскарскую руконожку ай-ай.

Этот лемур был описан в литературе одним из первых. Его обнаружил в 1788 году уже знакомый нам Пьер Соннера, которому мир обязан знакомством с индри. Французского натуралиста, похоже, преследовал злой рок с наименованиями. Как и в случае с индри, малагасийское название зверька ничего общего не имеет с ай-ай. Сам Соннера утверждал, что этим словом его провожатые выражали свой ужас при виде животного, Настоящего имени он так и не услышал. На то были веские причины: малагасийцы и в те времена, и сейчас так панически боятся этого животного, что не в состоянии даже произнести его имя при постороннем, опасаясь навлечь на себя несчастье. Животное исстари окружено множеством поверий. Считается, что тот, кто осмелится убить ай-ай, обязательно умрет в том же году. Если человек заснет в лесу, ай-ай сделает ему подушку из травы; если, проснувшись, человек обнаружит подушку под головой, его в скором времени ждег несметное богатство; если же подушка окажется в ногах (что случается чаще), он вскоре падет жертвой колдовских чар.

Животное обладает причудливой внешностью: у него, как уверяют, зубы кролика, уши летучей мыши, шерсть дикого кабана, лапы обезьяны и хвост лисицы. Когда зоологи впервые увидели это странное существо, они никах не могли понять, к какому же виду его отнести. Сначала его приняли за белку. Потом решили, что он примитивный сородич долгопята — нелепого большеглазого карликового примата, обитающего в лесах Калимантана и Сулавеси. Затем эту идею тоже отбросили и сочли ай-ай блудным сыном отряда грызунов. Только в 1863 году известный английский зоолог Ричард Оуэн в своем блистательном труде доказал, что, несмотря на крайнее несходство с другими лемурами, этот длинноухий большеглазый зверь с длинным пушистым хвостом принадлежит к лемурам и является примитивным видом этой группы животных.

Тело ай-ай вместе с хвостом имеет длину около метра[23] и покрыто лохматой жесткой шерстью. Главной отличительной особенностью ай-ай являются средние пальцы передних лап, они длиннее остальных, очень тонкие, костлявые и заканчиваются крючкообразным когтем. Зверь широко использует это мощное орудие. Дайте ему, к примеру, яйцо, и он сначала расковыряет дырочку в скорлупе, вставит в нее свой необыкновенный палец и с поразительной быстротой выгребет содержимое.

На воле ай-ай питаются в основном крупными белыми личинками жука-древоточца. Зверек находит их, постукивая длинным пальцем по дереву и по звуку определяя место, где находится добыча. Затем он пробуравливает в коре дырочку и пальцем извлекает личинку. У него такие крепкие и острые зубы, что он запросто прогрызает деревянный ящик. Ай-ай прекрасно живет в неволе, охотно питаясь бананами, сахарным тростником и сырыми яйцами.

Мне безумно хотелось найти эту диковину. Однажды в лесу возле деревни Перине мы услышали резкий металлический визг, принадлежавший, по словам Мишеля, этому зверьку. Но ай-ай — очень редкое животное, отшельник по натуре, да к тому же ведет исключительно ночной образ жизни. Обнаружить руконожку было под силу разве что целой поисковой партии. Потребовалось бы мобилизовать чуть ли не все население деревни и обойти лес, заглядывая в каждое дупло и вороша каждую кучу сухих листьев, проверяя, нет ли там их гнезда. При настойчивости и удаче мы могли бы найти одного ай-ай и увидеть, как он спит, обмотавшись хвостом. Но это — в теории. Зверек наверняка тут же умчался бы от нас с такой скоростью, что о съемках не могло быть и речи. Для хороших кадров надо было поймать зверька и посадить его в клетку. Однако господин Полиан при первой же встрече убедительно просил нас этого не делать, даже если мы клятвенно пообещаем потом его отпустить. Ай-ай, считал он, никоим образом нельзя трогать именно из-за того, что этот вид лемуров самый редкий. Был риск, что местные жители, узнав о его ценности, начнут ловить их в надежде продать европейцам.

На острове нет крупных хищников, благодаря чему лемуры привольно живут и размножаются во всем многообразии форм. Однако на Мадагаскаре встречается несколько видов мелких хищников. Все они, как и остальная островная фауна, являются эндемичными. В зоопарке в Антананариву мы видели двух маленьких изящных мангуст, пойманных на востоке острова. Судя по размерам, они могли охотиться только на самых маленьких лемуров, но основной их пищей были лягушки, мелкие рептилии и птенцы. Еще один, более грозный хищник, — мадагаскарская фосса[24]. Малагасийцы считают ее опасной, хотя на самом деле нет никаких свидетельств, что фосса когда-либо причинила вред человеку. Зато известно о ее фантастической способности разорять курятники: забравшись туда, фосса оставляет сотни окровавленных птичьих тел. Мы видели в зоопарке это животное — гибкое, свирепого вида существо, более метра в длину, внешне напоминающее маленькую пуму, а вспыльчивым и сердитым нравом — черную пантеру.

Вся фауна Мадагаскара с его бабочками, мотыльками, ящерицами, змеями, черепахами, птицами, плотоядными и особенно лемурами полна необыкновенного очарования. Здесь можно увидеть зверей, не встречающихся нигде больше в мире. Не случайно поэтому уже давно предприняты шаги по охране уникальных местных животных. В 1927 году была запрещена всякая охота на лемуров, а десять районов острова объявили природными заповедниками. Но действенность закона зависит от эффективности мер по борьбе с его нарушителями. Власти республики проводят большую работу, разъясняя важность природоохранных мер. Несомненно, охота на животных значительно сократилась, но мы видели собственными глазами, что лемуров продолжают ловить.

Животным грозит опасность не только со стороны браконьеров. Вид может выжить, несмотря на уничтожение отдельных особей, только при условии сохранения природной среды обитания. Между тем начатая много веков назад вырубка лесов превратила значительную часть Мадагаскара в голые, безжизненные пустоши, и этот процесс продолжается. На востоке острова сохранились богатые тропические леса с величавыми деревьями, но туда день за днем вторгаются скучными рядами бесплодные эвкалипты. Если этот марш не остановить, то индри, сифаки, ай-ай и плоскохвостые гекконы лишатся естественного местообитания и исчезнут. Человек окажется виновником их вымирания, как это уже произошло с кваггон, арктической морской коровой, странствующим голубем, бескрылой гагаркой и многими, многими другими видами, исчезнувшими в прошлом веке…

Нет сомнения в том, что необходимы самые действенные меры по сохранению животного мира; ни в коем случае нельзя ослаблять установленные правила и запреты. В этом важнейшем процессе должны сыграть свою роль зоопарки. Основная задача их состоит не в том, чтобы выставлять зверей напоказ публике, а создать животным оптимальные условия для размножения. Тогда сохранившиеся в неволе виды можно будет вернуть в природную среду, заменив ими сородичей, ставших жертвой человеческой беспечности и жестокости. Подобный опыт уже удалось успешно осуществить с оленем Давида, гавайской казаркой и зубром.

К чести ученых, надо сказать, что во многих современных зоопарках со всей ответственностью относятся к этой задаче. Так, сотрудники зоопарка в Антананариву делают максимум возможного в рамках тех скромных финансовых ассигнований, которыми они располагают. Там уже размножаются бурые и кошачьи лемуры; аналогичные результаты были отмечены и в ряде других зоопарков мира. Но, увы, пока не удается получить потомство сифак, не говоря уже об индри, которые просто не выживают в неволе.

Проводимая зоопарками работа призвана сыграть важную роль в деле защиты животных от вымирания. Но все же главные усилия должны быть направлены на активную борьбу за сохранение естественной среды обитания. В этом отношении ведущиеся в зоопарках научные исследования могут дать очень много, поскольку, до тех пор пока не изучены повадки и потребности животного, бессмысленно произвольно отводить им какую-то территорию, пусть даже и в местах их привычного обитания. Подобная мера вряд ли обеспечит их выживание, ведь природа находится в столь чутком равновесии, что малейшие, казалось бы, совсем незначительные изменения способны вызвать цепную реакцию, грозящую катастрофой.

На Мадагаскаре сохранился уникальный живой музей, где можно увидеть во всем фантастическом великолепии множество созданий, существовавших на Земле задолго до появления на ней человека и большинства современных животных. Если они исчезнут из-за небрежности или алчности людей, у нас на совести появится еще одно пятно, а луч, способный озарить разум и воображение будущих поколений, погаснет безвозвратно.

Фото

Песьеголовый, каким он предстает в книге Альдрованди «Познание природы», 1642 год

Индри пребывал в недоумении

Его подруга с детенышем тоже была весьма удивлена нашим появлением

Старинный рисунок, иллюстрирующий легенду о Синдбаде-мореходе: птица Рух несет в когтях слона. Гравюра Теодора де Бри, 1594 год

Эпиорнис (реконструкция)

Наш трофей — склеенное яйцо эпиорниса — в руках Джефа Маллигена

В ожидании встречи с обитателями мадагаскарского леса

Мадагаскарская руконожка, или ай-ай. Другой портрет зверька помещен на 4-й странице обложки.

Самка лемура вари с детенышем

Стоп-кадр позволяет рассмотреть интересную технику прыжка полуобезьян

Мадагаскар — родина хамелеонов

Редкая сифака Верро

Лемуры «обрабатывают» дерево с вкусными листочками и цветами

Сифака чувствует себя в безопасности и с удовольствием позирует

Под тропиком Козерога

Вступление

Цифры ошеломляют. Австралия состоит из шести штатов и двух территорий. Одна из них — крохотная — вокруг столицы Канберры. Вторая — Северная территория — тянется на тысячу миль с севера на юг и на шестьсот миль с востока на запад, занимая площадь почти в полтора миллиона квадратных километров. На этом огромном прямоугольнике, занимающем солидную часть континента, живет всего сто тысяч белых австралийцев и шестнадцать тысяч аборигенов. Для сравнения представьте себе площадь, в шесть раз превышающую Британские острова, с населением Дувра или Понтипула. Вообразите теперь, что мэру провинциального городка в центре Англии подведомственна территория, протянувшаяся от ратуши этого городка до Берлина в одну сторону и до Танжера в другую, причем на всем этом пространстве разбросана дюжина поселков.

Южная граница Территории проходит ниже тропика Козерога, а северное побережье находится ближе к экватору, чем острова Фиджи и Ямайка, Аден и Мадрас. Огромные пространства в северной части покрыты джунглями, в период муссонных дождей превращающимися в сплошные болота и непроходимые топи. А на юго-востоке начинается одна из самых засушливых пустынь мира, и поныне полностью не исследованная. Административный центр этой необъятной провинции — город Дарвин.

Из всех пассажиров авиалайнера, летевшего в Австралию, мы единственные собирались выгрузиться в Дарвине. Для прочих это название ассоциировалось с малоприятной остановкой, прерывавшей процесс, названный в проспекте авиакомпании «ночным отдыхом». Когда мы, полусонные, вылезли из самолета, по местному времени было четыре часа утра, но мы находились вне времени, поскольку в течение последних полутора суток только и делали, что переводили стрелки часов. С трудом размыкая слипавшиеся глаза, мы направились к таможне, где начался обычный ритуал вопросов и ответов, казавшийся особенно нелепым в это время и в этом пустом аэропорту. Не везем ли мы каких-либо насекомых и если да, то в какой стадии развития? С какой целью мы прибыли в Австралию? Ввозим ли мы огнестрельное оружие, или лошадиную упряжь? Есть ли у нас список номеров объективов всех фото- и кинокамер?

Большинство попутчиков, наскоро заполнив формуляры, переместились в неуютный транзитный зал, нетерпеливо ожидая, когда можно будет покинуть эту дыру. Для них Дарвин был не парадный подъезд, а лишь черный ход на континент — до крупнейших городов Австралии оставалось еще две тысячи миль. Для нас же это был центр территории, через которую пролегал маршрут предстоящего путешествия.

Нам с Чарльзом Лейгусом уже доводилось бывать здесь. Это была наша шестая совместная поездка, и несколько лет назад по пути на Новую Гвинею, где мы снимали райских птиц, пришлось сделать промежуточную посадку в Дарвине. На сей раз перед нами стояла другая задача. Нас, конечно, интересовали местные звери и птицы, но цель поездки была шире: мы намеревались снять серию фильмов, в которых бы отразилась общая картина жизни Северной территории — ее люди, флора и фауна. Впервые в подобную экспедицию мы отравлялись втроем: с нами ехал звукооператор Боб Сондерс. Для него это была первая вылазка за пределы Европы. Он с любопытством смотрел по сторонам, хотя в вымершем аэропорту не на чем было остановить взгляд.

— Ну-с, — бодро сказал Боб, — с чего начнем?

Его энтузиазму можно было позавидовать.

Глава 1

К востоку от Дарвина

Дарвин стоит на северном побережье Австралии в полном одиночестве. От него до ближайшего крупного города — Аделаиды — так же далеко, как от Лондона до центра Сахары, Дарвин ближе к Сингапуру, чем к Сиднею. Одной стороной город обращен к тропическому Тиморскому морю, уходящему за горизонт, к коралловым островкам Восточной Индонезии; другой стороной Дарвин примыкает к пустыне, простирающейся на тысячи километров к югу.

Город возник в 1836 году. Особых причин для его рождения не было. Сюда заходили небольшие суда ловцов жемчуга, во время «золотой лихорадки» 80–90-х годов прошлого столетия он служил перевалочным пунктом, куда стекались жаждавшие скорого богатства старатели и откуда вывозили добытый металл; позже здесь построили причал для нефтеналивных судов; в 1872 году в этом месте соединили проволочный телеграф, протянутый через континент, с подводным кабелем, обеспечив таким образом связь с Лондоном. Вот и все. Трудно поверить, что город смог просуществовать так долго без видимых на то причин.

В наши дни Дарвин является столицей Северной территории, пользующейся автономным статусом внутри Австралийского Союза; в этом качестве он имеет собственную администрацию и местную авиалинию. Самолеты пользуются здешним аэропортом для промежуточной посадки на длинных рейсах из Азии в Южную Австралию. В городе практически нет промышленности. Жители говорят, что Дарвин импортирует чиновников, а экспортирует пустые бутылки из-под пива.

Тем не менее вы найдете здесь все атрибуты современной метрополии. Над гаванью возвышается огромное административное здание. Магазины забиты холодильниками, транзисторами, пластинками и прочим ширпотребом XX века. Протестантский и католический приходы имеют по роскошному храму в модернистском стиле. В отдалении от делового центра расположились элегантные особняки, в которых живут ответственные чины местного управления и директора банковских контор. Однако, из-за того что жилые районы строились слишком быстро, не поспевая за ростом бюрократического аппарата, повсюду видны следы спешки и небрежности. Дома возводили как попало, по мере того, какой земельный участок выторговывался. В результате банковская глыба из стекла и бетона с мозаичным холлом, уставленным кактусами, выходит на пустырь, заваленный ржавыми автомобилями и мятыми канистрами, а полуразвалившаяся лачуга соседствует с добротной виллой постройки тридцатых годов.

Город населен выходцами со всего света. Частью магазинов владеют китайцы, чьи предки приехали сюда добывать золото. Перебравшиеся из Сиднея новые иммигранты — итальянцы и австрийцы — открыли рестораны, где подают шницель по-венски и равиоли, оказавшиеся откровением для жителей австралийского захолустья, выросших на испеченных в золе пресных лепешках и жарком из кенгуру. На почтамте можно встретить уроженца Лондона и новозеландца, но редко увидишь человека из пустыни, в которую упирается главная улица города. Разве что в пивном баре — пабе — вы уловите обрывки разговора о заброшенной «где-то там» урановой шахте или открытии в буше новых месторождений золота. При случае можно заметить аборигенов в бумазейных майках, сидящих у кинотеатров и потягивающих через соломинку кока-колу. А то вдруг натолкнетесь на здоровенного скотовода в ковбойской шляпе, бряцающего шпорами по тротуару среди отутюженных банковских клерков.

Одного такого живописного пионера австралийской глубинки мы встретили в баре самой шикарной гостиницы Дарвина. Это был румянолицый мужчина, разодетый на деревенский манер: красный платок, завязанный поверх ворота клетчатой рубашки, плотно облегающие потертые бриджи и сапоги для верховой езды. Дуг Мур, владелец местной фирмы, занимающейся сдачей внаем самолетов, любезно представил нас ему.

— Алан Стюарт, — сказал он. — Если вы, ребята, желаете увидеть настоящих диких зверей, то вам повезло: Алан как раз тот человек, который вам нужен.

Мы обменялись рукопожатием. Рядом с дочерна загорелыми и обветренными собеседниками мы выглядели ужасающе бледными — типичные субтильные горожане. Я объяснил наши цели, добавив, что действительно нам бы хотелось поснимать животных.

— У меня их пруд пруди, — отозвался Алан. — Утки, гуси, кенгуру, рыба баррамунди размером с твою руку, крокодилы — все что хочешь.

Он осушил кружку пива и причмокнул:

— Толком и не распробовал.

Дуг понял намек.

— Я угощаю, — сказал он. — Следующий заход ваш, ребята.

Он собрал пустые кружки и направился к стойке.

— Должен только предупредить, — продолжал Алан. — Когда будете снимать, берегитесь буйволов. Они бывают малость того. Дуг вам может рассказать, что случилось с его отцом.

Дуг вернулся с пятью полными кружками.

— Такое дело, — начал он. — Старик искал золото в заброшенных выработках, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил буйвол. Здоровенный — во! Свалил его и уже собирался растоптать. Но старик — мужик крепкий. Ухватил буйвола за рога и стал сворачивать ему шею. Дрались долго, и в конце концов зверь отвалил. Но старику досталось. Четыре сломанных ребра, весь побитый, страшно смотреть. Пришлось тащить его в больницу приводить в порядок. Это произошло три недели назад, а вышел он только сегодня. Такие вот дела у нас.

— Да, я слышал, что у буйволов не очень смирный нрав, — сказал я как можно более небрежным тоном. — А что делать в таких случаях?

— Стрелять, — хмыкнул Алан, допивая пиво. — Надеюсь, вы, ребята, при ружьях?

— Гм… нет… — признался я, чувствуя себя больше чем когда-либо изнеженным англичанином. — По правде говоря, даже будь у меня ружье, сомневаюсь, что смог бы попасть в несущегося буйвола.

— Тогда не берите его в руки, — отрезал Алан. — Здесь и так слишком много парней расхаживает с ружьями, хотя они и с двух метров не попадут мешком с пшеницей быку по мягкому месту.

— И все-таки что делать при нападении буйвола? — продолжал настаивать Боб.

— Прыгать на дерево, — сказал Дуг, — и побыстрей.

— Была тут одна девочка. Так вот, когда буйвол ее повалил и полез к ней мордой, она потрепала его за нос, погрозила пальчиком и сказала: «Но, но, но», — добавил Алан с явным намерением подбодрить нас.

— Лучше всего, конечно, быть в машине, — продолжал Дуг. — В прошлом году один малый столкнулся на дороге с буйволом. Что делать? Он быстро развернулся и рванул в обратную сторону. Промчался мили две, и буйвол начал отставать. Наверное, решил — не стоит связываться.

— Я где-то читал, что буйволы в Австралии встречаются не часто, — оптимистически заметил Чарльз.

— Не часто?! — возмутился Алан, — Да они стадами ходят в наших местах, штук по двести разом. Я вам говорю, у нас там полно зверья, вы такого не сыщете на всей Территории.

Поясню, что буйволы, о которых мы беседовали, совсем непохожи на горбатых, косматых животных, несметные стада которых некогда бродили по равнинам Северной Америки. Азиатские буйволы по виду скорее напоминают коров, но вес крупного самца доходит до семисот пятидесяти килограммов, а загибающиеся на спину рога достигают трех метров. У себя на родине, в Азии, они очень покорны, хотя эта покорность обманчива. Буйволы безропотно тащат тяжеленные повозки и терпят жестокие побои от своих погонщиков, валяются в грязи каналов, позволяют мальчишкам забираться верхом и почесывать себя по загривку. Но иногда смирные тягловые животные вдруг впадают в бешенство. Запаха незнакомого человека может оказаться достаточным, чтобы повергнуть их в состояние безумия, и тогда они переворачивают повозки, крушат все вокруг и кидаются на любого, кто оказывается рядом.

Полтора века назад буйволов с острова Тимор завезли в Австралию, чтобы обеспечить молоком и мясом военные гарнизоны на северном побережье континента — в Раффлз-Бее и Порт-Эссингтоне. Они должны были служить и тягловой силой. Но в 1849 году войска вывели, и буйволов отпустили на волю. Новый край пришелся им по вкусу, они стали плодиться и размножаться — настолько, что сорок лет спустя тысячные стада их бродили по долинам рек Мэри и Аллигейтор. Животные редко углублялись больше, чем на сотню миль от побережья, поэтому считается, что зона их обитания тянется примерно на триста миль к востоку от Дарвина. На эту территорию никто не претендовал, земли там и поныне необитаемы, они попеременно то затопляются муссонными дождями, то выжигаются дотла солнцем. Буйволам здесь жилось привольно, их никто не трогал, разве что случайный охотник мог застрелить одного на мясо.

Затем, в 80-х годах прошлого века, люди поняли, что шкура буйвола очень прочна, и началось их массовое уничтожение. Один белый с помощниками-аборигенами, обдиравшими шкуры, забивал по сорок штук в день, то есть примерно тысячу шестьсот буйволов за сезон. Процедура была невероятно жестокой. Дело в том, что, когда охотникам встречалось стадо, им было не с руки останавливаться и сдирать шкуру с каждого убитого зверя. Но шкура мертвого буйвола, пролежавшего какое-то время на солнце, быстро портилась, если ее тут же не отделяли от туши. Поэтому охотники подъезжали к стаду и, не слезая с лошади, стреляли зверю в спину. Тот падал с парализованной задней частью туловища и лежал иногда всю ночь, пока утром не прибывали живодеры; прикончив буйвола выстрелом в голову, они сдирали шкуру.

К счастью, в наши дни повальный убой буйволов практически прекращен. С появлением синтетических заменителей ценность буйволовых шкур упала настолько, что добывать их стало невыгодно. Рогатых животных опять — уже во второй раз — оставили в покое, дав возможность бродить по равнинам. Исключение составляет место под названием Нурланджи, где стоит ранчо Алана.

Поначалу Нурланджи было лесной концессией. Когда все деревья вырубили, Алан взял землю в аренду, построил там несколько хижин и назвал ранчо «Австралийское сафари». Буйволов он окрестил «крупной дичью» и вместе с остальной живностью — крокодилами, кенгуру и пернатыми — включил в список, который должен был привлечь «спортсменов» из больших городов Юга, обуреваемых неуемной страстью убивать зверей. Здесь они получали возможность удовлетворить ее. Не буду говорить о моральной стороне такого рода охоты. Отмечу лишь, что теперь хотя бы буйволы умирают сразу, а не мучаются в долгой агонии.

Кстати сказать, затея Алана превратить Территорию в место крупномасштабных охотничьих забав не оправдалась: — Нурланджи пустовало. Нас это очень устраивало. На ранчо были «оборудованные» хижины, полевая рация и имелась собственная взлетно-посадочная полоса. Место вполне подходило для базового лагеря экспедиции. О несметных стадах буйволов мы уже были наслышаны, но нас интересовали и другие животные. Решено было принять приглашение Алана. Сам он в тот же день улетал в Нурланджи, а мы со всеми пожитками и аппаратурой должны были выехать следом на машине. Оставалось лишь раздобыть «лендровер».

Почти все владельцы дарвинских гаражей, к которым я обращался, в ответ лишь посмеивались. Машин и округе мало, а глупцов, готовых сдать автомобиль напрокат заезжим иностранцам, и того меньше. Дороги за пределами города были ужасны, и в неумелых руках любая машина за несколько недель превратилась бы в металлолом. В конце концов мы набрели на сомнительного вида контору, специализирующуюся на прокате лодочных моторов, водных лыж и мопедов; там в сарае обнаружился дряхленький «лендровер». Владелец признавал, что машина не первой молодости, но заверил, что она находится в отличном состоянии, хотя и выглядит несколько потрепанной. Боб, большой дока по части автомобилей, скептически поцокал языком. Он залез под капот и вылез оттуда мрачнее тучи. Я попытался убедить его, что это как раз то, что нам надо. Мой оптимизм, правда, зиждился на полной неосведомленности, но в любом случае другого выхода не было. Больше никто во всем Дарвине не дал бы нам «лендровер». Мы подписали все полагающиеся бумаги и собрались в путь.

Из Дарвина выходит одна-единственная дорога — шоссе Стюарта, — которую уважительно называют Асфальт, подчеркивая тем самым уникальность трассы. Дело в том, что, если не считать ветку, ведущую на восток к штату Квинсленд, это единственная дорога на всей территории, проходимая во время сезона дождей.

Ее построили в 1940–1943 годах для перевозки в Дарвин военной техники и боеприпасов, поскольку после вторжения японцев на Новую Гвинею город оказался как бы на передовой[25]. Шоссе шириной двадцать метров и длиной около тысячи миль устремляется строго на юг через эвкалиптовые рощи и каменистую пустыню к Алис-Спрингсу. Там автостраду сменяет мощеная, ухабистая дорога, еще через тысячу миль упирающаяся в Аделаиду.

Сразу же за Дарвином Асфальт делится на две полосы, и обе примерно с милю идут совершенно параллельно в ста метрах друг от друга. В краю, где асфальтированные дороги — редкость, такая фантастическая бессмыслица выглядит особенно удивительно. По утверждению местных жителей, «дубликат» возник в результате конфликта между американским и австралийским командованием во время войны. Австралийцы, ревнители порядка, настаивали на ограничении скорости по трассе, соединяющей гарнизон с городом. Американцы, оказавшись перед страшной перспективой ползти черепашьим шагом к злачным заведениям Дарвина, решили этот вопрос очень просто: вопреки всякой логике, не жалея средств, они построили свою собственную дорогу, параллельно первой. Кстати, на ней тоже было введено ограничение: запрещалась езда со скоростью меньше шестидесяти миль в час, нарушитель строго наказывался.

Мы двигались с куда более скромной скоростью: машина была нагружена снаряжением и продовольственными припасами. Вскоре убогие пригороды Дарвина остались позади, и начался длинный путь до Пайн-Крика, где мы планировали заночевать, перед тем как свернуть с Асфальта на восток, к Нурланджи. Автостраду окаймляли эвкалиптовые деревья; иногда миля за милей мы проезжали мимо почерневших от пожаров стволов. Над сухой, желтой травой возвышались трехметровые остроконечные термитники.

Кое-где под эвкалиптами важно восседали, опершись на хвост, кенгуру валлаби; они замечали нас издали и улепетывали при приближении машины. Эти животные — бич Асфальта. По ночам они усаживаются прямо на шоссе, чтобы насладиться теплом не успевшего остыть покрытия, и мчащиеся на скорости семьдесят-восемьдесят миль в час машины в темноте довольно часто врезаются в них. Автомобили нередко получают повреждения, вылетая в кусты, а кенгуру погибают. Трупы убитых прошлой ночью валлаби валялись на обочине, разбухшие, как бурдюки, с нелепо торчащими длинными ногами.

На протяжении сотни миль нам не встретилось ни одного селения, где было бы больше пяти-шести домов. Наконец показался Пайн-Крик — полтора десятка строений, на самом крупном из которых горела неоновая вывеска «Отель Резиденшиел». Обрадованные, мы подрулили прямо к входу. Был субботний вечер, и в баре толпились мужчины в рубашках с короткими рукавами, усердно старавшиеся перекричать друг друга. Бармен направил нас к стеклянной двери с надписью «Фойе». Толкнув ее, мы попали в просторное помещение, заставленное столами на хромированных ножках; на каждом красовалась вазочка с искусственными тюльпанами — и это в краю акаций, орхидей и бугенвиллей!

Из кухни появилась, приветливо улыбаясь, миниатюрная женщина. Она принесла еду и села поболтать с нами. Крики в баре становились все громче.

— Скажите, а вы не держите вышибалу? — осведомился я, как бы между прочим.

— Сама справляюсь, — ответила хозяйка, напружинив бицепсы. — И не сомневайтесь, прекрасно справляюсь.

Я не сомневался.

— У нас тихо, — продолжала она. — Мы же не дикари, хотя на Юге нас все еще считают неотесанной деревенщиной. Представляете, — распалилась она, — несколько месяцев назад моя дочь выходила замуж, так какой-то газетный писака позвонил сюда из Сиднея и спросил, сколько гостей приехало на свадьбу на верблюдах!

Мы понимающе кивали. Из бара донеслись звон разлетевшегося вдребезги стекла и удалые крики гуляющих.

— Извините, — сказала она сурово и широким шагом направилась к двери…

На следующее утро мы стартовали пораньше. До Нурланджи оставалось восемьдесят миль. Пейзаж почти не отличался от того, что мы видели по пути на Пайн-Крик; разница была в ощущениях: мы съехали с Асфальта и оказались на узком, извилистом проселке. На шоссе нам время от времени попадались машины, дорожные знаки и указатели, и, хотя в целом оно было пустынным, признаки жизни были налицо. Здесь же, кроме самой дороги, ничто не напоминало о присутствии человека — ни построек, ни телеграфных столбов, ничего. Земля казалась совершенно пустынной и заброшенной. Однако, когда мы остановились, чтобы дать остыть мотору, в тишине вдруг отчетливо раздался цокот копыт. Мы удивленно озирались. Никого. Наконец из ближайшей рощицы появился всадник в расстегнутой до пояса рубахе и босой. К седлу была привязана банка пива.

— Если увидите двух парней со стадом, передайте им, чтоб не ждали. Джип у Гудпарлы накрылся, — сказал он и, не дождавшись ответа на свою загадочную просьбу, развернулся и уехал.

Это было единственное человеческое существо, которое попалось нам между Пайн-Криком и Нурланджи.

До лагеря Алана добрались к обеду. Войдя в хижину-столовую, мы первым делом набросились на воду, после чего уселись за стол. В дверях появился единственный клиент «Австралийского сафари». Он только что принял душ и был облачен в трусы и бесформенный жилет, с трудом прикрывавший огромный, обвисший живот. Обладатель живота оказался мясником из Мельбурна, приехавшим сюда на несколько дней поохотиться. Он сильно обгорел: на шее у него зловеще выделялся багровый треугольник, а кожа на руках облезла. Нет, он никак не соответствовал моим представлениям об образе «бесстрашного белого охотника».

— Хэлло! — приветствовали мы его, старательно имитируя местный выговор. — Как самочувствие?

— Здоров как бык, — ответил он со смаком, треснув себя кулаком в грудь с такой силой, что все тело задрожало, как желе. — Могу одолжить при надобности.

Вскоре выяснилась причина его жизнерадостности: несколько часов назад он всадил пулю в голову огромного буйвола, который мирно поглядывал на него из-за кустов.

— Да-а, — глубокомысленно закончил он, — отдых вышел что надо. Настоящий праздник для мужчины.

Собственное тонкое замечание привело его в восторг, и он захохотал.

Проведя четыре дня в пустыне и исколесив окрестности на джипе с проводником-аборигеном, который пальцем указал ему на буйвола, мясник чувствовал свое явное превосходство над нами. Он порывался давать советы и рассказывать о повадках зверей — где их лучше снимать, с какого расстояния и так далее. Но мы решили, что надежнее будет положиться на советы старого охотника на буйволов Йорки Билли.

Йорки с женой, пятью детьми и табуном лошадей жил в миле от Нурланджи. Домом ему служил залатанный брезентовый навес, натянутый на четыре столба. Под крышей висела веревка, на которой вялились куски мяса. Перед навесом, потрескивая, дымился костерок. Картина самая мирная и уютная.

Хозяину перевалило за шестьдесят. Волосы давно поседели, а ноги стали кривыми за долгие годы, проведенные в седле. Кожа темная, как у аборигенов, но черты лица типично европейские. Йорки родился и вырос в этих краях, и мало кто знает их, как он.

— Мой отец приехал сюда искать золото, — рассказал он. — Местные прозвали его Йорки Мик, потому что он был из Йоркшира.

— Из Йоркшира? — удивился я.

— Да, это часть Британской империи, — терпеливо объяснил Билли. — Где-то к северу от Лондона. Старик разводил там лук и картошку. Но место было не ахти. Почти весь год — снег. Отец посчитал, что здесь куда лучше.

Он погладил свои длинные, свисавшие, как у моржа, усы:

— Золота, правда, так и не нашел…

Как и отец, Йорки женился на аборигенке. Она выглядела совсем девочкой. Больше всего поражали ее тонкие как спички ноги. Пока мы разговаривали, она смущенно стояла под навесом с детьми.

— Это моя вторая жена, — сказал Йорки. — Первую я нашел, когда бродил по бушу. Она умерла. А эту, новую я получил по закону племени. Ее родители просватали свою дочь за меня еще до ее рождения. Такие обещания нарушать нельзя. Конечно, тут как повезет. Во-первых, мог родиться мальчик, и тогда все отменилось бы. Во-вторых, девочка могла оказаться совсем хилой, тогда пришлось бы долго ждать, прежде чем жениться. Но мне повезло, она хорошая жена.

Йорки поселился неподалеку от Нурланджи, рассчитывая сдавать лошадей внаем заезжим охотникам. Но большинство гостей предпочитали стрелять из джипа, и Йорки переживал трудные времена. Раньше, когда он по праву слыл одним из лучших стрелков во всем крае, жить было намного легче.

— За большого буйвола получал, бывало, двадцать фунтов, а теперь и цены такой нет, — вздохнул он. — Если заработаю несколько фунтов, уже хорошо. Иногда перепадает пара монет за динго. Неплохо дают за крокодиловую шкуру, только пойди достань ее… Как-то живу. И все еще надеюсь на золото, хотя мой старик так и не нашел его.

— А что, буйволы действительно опасны? — перевел я разговор на волновавшую нас тему.

— Так оно и есть, можете не сомневаться. Никогда не знаешь, что у него на уме. Бывает, охотник всадит ему пулю, но не дострелит до конца. Вот он и ходит с пулей в боку, ищет, кому бы отомстить. Среди них есть вообще дурные от природы. Эти, как завидят человека, тут же бросаются на него. Мне не раз приходилось спасаться от них на дереве. А то потом бы костей не собрал.

— Как вы советуете вести себя с буйволами?

— Ближе пятидесяти шагов не подходите. Дурных можно отличить сразу: у них морды такие угрюмые, и смотрят они злобно.

Я объяснил, что мы недостаточно знакомы с выражением «лиц» буйволов и вряд ли сможем отличить приветливый взгляд от враждебного, особенно с пятидесяти шагов.

— Ну что ж, если он кинется, а у вас нет ружья и на дерево не залезешь, потому как голо кругом, остается только одно. Стойте, а когда он подбежит совсем близко, бросайтесь на землю. Он перепрыгнет через вас и поскачет дальше.

— Я, помнится, вычитал в одной книге, — сказал Боб на обратном пути к ранчо, — что у буйволов совсем нет голоса. Они даже мычать не умеют. Поэтому при съемках буйволов вполне можно обойтись без звукооператора.

— Нападающий буйвол лучше всего смотрится пол грохот копыт, — авторитетно заявил Чарльз. — Это усиливает впечатление.

— Ну что ж, когда он перепрыгнет через вас, перед тем как взять ноги в руки, не забудьте про меня. Я буду лежать в обмороке, — предупредил Боб.

Глава 2

Гуси и гоана

Река Саут-Аллигейтор начинается в сотне миль к югу от Нурланджи, среди бескрайних, выжженных холмов, и тянется на север, пополняясь за счет мелких речушек, стекающих с западного края огромного, изъеденного эрозией Арнемлендского плато. В сухой сезон поды в реке не хватает, и во многих местах обнажается песчаное дно. Зато в сезон дождей русло наполняется желтой водой, в которой кишат крокодилы, а на берегу на деревьях вопят какаду. Ближе к устью, перед впадением в Тиморское море, река разливается по плоской равнине, петляет и путается в зарослях тростника и мангров в лабиринте болот возле Нурланджи.

Когда мы добрались до этих топей, уже вечерело. Мы ехали по равнине, почва которой представляла собой так называемую голубую породу. В это время года она была совершенно голой, если не считать торчащих кое-где пучков сухой травы, а всего месяц назад все пространство на многие мили вокруг было залито водой. Палящее солнце превратило мелкие лагуны с тепловатой водой сначала в болота, а затем в жидкую грязь. Сюда приходили насладиться влагой стада буйволов; животные бродили, увязая по колено в мягкой, податливой глине. Но удовольствие длилось недолго. Когда последние капли влаги испарились, грязь стала твердой как камень, словно побывав в гончарной печи. Остались лишь глубокие рытвины — следы буйволовых копыт. Машину подбрасывало на них так, как будто она ехала по булыжнику.

Мы медленно приближались, выбирая участки поровнее, к поясу растительности, за которым начиналась глубокая, непересыхающая лагуна. Метрах в ста от нее остановились, и, когда мотор смолк, из-за деревьев донесся гул. Казалось, что жужжит гигантский пчелиный рой. На самом деле это слились воедино гогот и клекот несметной стаи диких гусей.

Мы крадучись подобрались к деревьям, стараясь не наступать на сухие ветки. Наконец сквозь щели в густой листве открылся вид на болотистую лагуну.

Зрелище было потрясающее. Сколько бы раз ни доводилось видеть скопление птиц, это всегда поражает. Лагуна была широкой: от деревьев, где мы стояли, она протянулась по меньшей мере на целую милю. Слева, за маленьким, покрытым кустарником островом, садилось солнце, окрашивая матово-серую воду в розовый цвет. От обилия птиц рябило в глазах. Вереницы ибисов прочерчивали алое небо; черные австралийские утки, карликовые гуси, древесные утки, чирки и пеганки плавали отдельными флотилиями; разноцветные цапли плотными рядами жались к берегу, маленькие коричневые птички тиркушки топотали по мелководью и, весело помахивая хвостиками, выискивали насекомых. Но больше всех было полулапчатых гусей; казалось, они заполнили всю лагуну, заглушая щебет и чириканье соседей своими гортанными криками.

Мы слушали их с упоением — ведь ради этих гусей мы, собственно, и прибыли на болото. Остальные птицы встречаются повсюду в Австралии. Но полулапчатые гуси водятся только в тропической Австралии и на Новой Гвинее, да и в этих местах они никогда не собираются в такие стан, как в лагуне возле Нурланджи.

Эти странные пернатые выглядят неуклюжими по сравнению с другими видами. У них довольно грузное туловище и необычно длинные лапы. На голове торчит смешной островерхий бугорок, похожий на клоунскую шапочку. Черное оперение прорезают на груди и спине широкие белые полосы. Большинство гусей плавали возле берега, погружая в воду длинные шеи в поисках луковиц водяных растений. Некоторые, насытившись, неподвижно стояли на отмелях. Я не пытался даже примерно определить их количество; говорят, что в болотах Саут-Аллигейтора их не меньше ста тысяч. Некоторые жители Территории жаловались, что от них просто не стало житья.

Несколько лет назад в Хампти-Ду, в сорока милях от Дарвина, собирались выращивать рис. Расчистили обширные участки земли и посадили рисовую рассаду. Дикий рис всегда был любимым лакомством полулапчатых гусей, поэтому, обнаружив щедрую добавку к своим привычным угодьям, их огромные стаи прямо заполонили рисовые поля. Фермеры тщетно пытались согнать их — светили автомобильными фарами, крутили трещотки, ставили пугала и вопили. Ничто не помогало. Тогда по полям рассыпали отраву. Много птиц погибло, но число их не уменьшилось, поскольку новые и новые стаи волнами прибывали со всей Территории. Пришлось обратиться за помощью к военным. Солдаты, сменяя друг друга, беспрерывно палили из пулеметов над молодыми рисовыми побегами. Но площадь оказалась слишком велика: гуси перелетали подальше от пулеметов и садились на новом месте, где их было не достать. В результате идея создания рисовых плантаций не осуществилась. Гуси победили.

Следует сказать, что этой победе предшествовала целая серия поражений. Когда-то полулапчатые гуси обитали по всей Австралии. Они считались ценным трофеем, и на них вовсю охотились. Затем стали осушать болота, где они могли добывать пищу в сухой сезон. В итоге к середине нынешнего столетия этот вид птиц исчез с большей части континента. Правда, и сегодня в сезон дождей они разлетаются по всей Австралии, но с наступлением засушливой поры, когда болота и старицы высыхают, гуси дружно отступают к северному побережью — единственному оставшемуся прибежищу.

Спрятавшись за мангровыми деревьями, мы наблюдали за птицами, но заняться съемками было нельзя: для этого требовалось соорудить укрытие, а шум тут же спугнул бы птиц. Раздвинув ветки, я шагнул на глинистый берег. Раздался громоподобный треск крыльев — огромная стая взмыла в воздух и, описав круг, перелетела на другой конец болота, оставив на воде расходящиеся круги.

Я заметил узенькую полоску суши, вдававшуюся в лагуну. Пожалуй, там следовало устроить наблюдательный пункт: все озеро как на ладони, а со стороны берега подход прикрывал густой кустарник, так что можно подобраться незамеченными. На стрелке выступа росла плакучая ива, одна из веток которой опускалась до земли; если к ней добавить еще несколько ветвей, получится прекрасная «ширма».

В ту же ночь мы соорудили укрытие, а на следующее утро, устроившись в нем еще до зари, начали наблюдать за гусями, приготовив для съемок камеру.

Укрытия редко бывают комфортабельными, но это оказалось особенно неудобным. Почва, поначалу казавшаяся твердой, вскоре начала проседать над ногами, и мы вместе с камерой на треноге стали медленно погружаться в трясину. Листва, успешно прикрывавшая нас от птиц, не менее эффективно защищала и от малейшего дуновения ветерка, изредка проносившегося над лагуной, так что атмосфера внутри весьма напоминала турецкую баню. По утрам и вечером с болота налетали комары и безжалостно изводили нас. Пытки усугублялись тем, что мы не решались размахивать руками и прихлопывать насекомых. Но зрелище, открывшееся перед нами, искупало все муки.

Гуси кормились так близко от нас, что можно было разглядеть ярко-розовую кожицу у основания клюва и желтые лапки. У многих от барахтанья в грязи белые грудки покрылись тонкой коричневой корочкой. Отсюда было отчетливо видно, что лапы у гусей лишь наполовину перепончатые; это одна из особенностей, которая выделяет их из всей массы пернатой дичи.

Чарльз, Боб и я боялись шелохнуться, переступали с ноги на ногу с превеликой осторожностью и переговаривались сдавленным шепотом. Мы вели себя так, словно очутились в храме, а поскольку поведение нередко вызывает соответствующие эмоции, мы действительно испытывали благоговение, глядя на происходящее. Мы чувствовали себя апостолами, которым открылось видение; нам было дозволено заглянуть в другой мир. Таким он выглядел до того, как человек появился на Земле. Он был неподвластен человеческому разуму, логике и морали. Этот мир жил по законам природы: колебания солнечного тепла, испарение воды, набухание почек и миграции гусей были в нем главными событиями. Все остальное отходило на второй план…

Спустя два-три часа порыв ветра разнес по болоту жужжание камеры. Отбившийся от стаи гусь, кормившийся совсем рядом с нами, выгнул от страха шею и взмыл вверх. За несколько секунд все уловили сигнал тревоги, и стая разом взлетела; гортанное гоготанье сменилось шумом отчаянно хлопающих крыльев.

Мы были в бешенстве — пропустить такой потрясающий кадр! Чары тоже развеялись. Вторгшись в чужое царство, мы нарушили его равновесие и гармонию.

Лагуна не случайно стала пристанищем гусей. Здесь и глубина была достаточной, и густо росла болотница — любимая пища этих птиц. Соседние болота принадлежали другим видам. В одной из тихих заводей маневрировала флотилия пеликанов. Создавалось впечатление, что они стараются все делать в унисон: пеликаны всегда плыли параллельными курсами, важно склонив под одинаковым углом свои смешные головы. Если они ловили рыбу, то разом погружали широкие клювы в воду и так же синхронно поднимали головы. Ансамбль не уступал слаженностью движениям девушек из хорошего мюзик-холла, исполняющих канкан.

К сожалению, заводь, занимаемая пеликанами, примыкала к пустынному берегу с очень редким кустарником, так что подобраться к ним незамеченным практически было невозможно, Стоило пеликанам почувствовать наше присутствие, как они тут же забывали строгую дисциплину, беспорядочно кидались в разные стороны и взлетали. В воздухе, однако, к ним возвращался инстинкт коллективизма. Они выстраивались гуськом и медленно улетали, синхронно взмахивая крыльями. Иногда они планировали — опять же все вместе, разом прекращая махать крыльями. Даже менять направление они умудрялись одновременно. Совершенно непонятно, как птицам удается добиться такого мастерства. У них наверняка есть свой язык общения, о механизме которого нам ничего не известно.

В другом месте мы обнаружили австралийских журавлей. Увидеть этих редких птиц можно, только если очень повезет. Серые, с малиновыми шапочками на голове, они степенно расхаживают парочками вдоль берега, словно ведут серьезную беседу. Надо сказать, что все члены журавлиного семейства обладают склонностью к танцам, однако, по общему мнению, никто не делает это с таким блеском, как австралийские журавли. Обычно они выступают парами, но иногда вся стая затевает дружную кадриль, опуская и поднимая головы, вытягивая шеи и прищелкивая клювами. Говорят, что, если одна птица вдруг собьется, остальные начинают возмущенно клевать ее, призывая к порядку.

К сожалению, те несколько пар, что мы встретили, ни разу не порадовали нас танцами. Время было не то, танцевальный сезон еще не начался. Как только мы приближались, журавли взмахивали крыльями и уносились к центру болота, где вновь заводили свои серьезные беседы. Нам оставалось лишь любоваться ими издали.

Белых цапель было, пожалуй, не меньше, чем гусей. На отдельных участках болота они скапливались так густо, что их стаи напоминали снежные сугробы. Стоило чуть потревожить цапель, как в воздух вихрем взметалось белое облако. В лагуне обитало четыре вида белых цапель — большие, средние, малые и египетские; они отличались друг от друга размером и оттенками окраски. Наше внимание особенно привлекали египетские цапли, поскольку обстоятельства их появления на Северной территории довольно загадочны.

Большую часть года египетские цапли почти неотличимы от малых, разве что тело у них поплотнее, а шеи потолще. Нужен острый глаз натуралиста, чтобы выделить их в стае малых белых цапель, да и то если заранее ожидаешь увидеть их там. Зато в период размножения — как раз, когда мы их наблюдали, — распознать египетских цапель очень просто: их выдает появляющееся на спинке и грудке желтовато-коричневое оперение, Сотни этих птиц бродили по болоту у Нурланджи.

История их появления в Австралии таинственна. Египетские цапли обитали здесь не всегда. Везде в мире они, как правило, живут по соседству с крупным рогатым скотом, проводя большую часть времени на спине у животных, выискивая насекомых. Таким образом, египетские цапли не могли появиться на Северной территории раньше середины прошлого столетия, когда там расплодились буйволы. Однако, судя по отчету орнитологов, составленному в 1933 году, этих птиц в это время на континенте не было. В том году фермеры-скотоводы Западной Австралии, озабоченные обилием клещей у животных, завезли из Индии восемнадцать цапель и выпустили их в Кимберли, Птицы исчезли, и все решили, что затея провалилась.

Но в 1948 году один ученый, путешествуя по Северной территории, заметил в стаях малых белых цапель множество птиц с характерными желтовато-коричневыми спинками. Не исключено, что это были потомки завезенных пятнадцать лет назад восемнадцати особей, и задуманная интродукция успешно осуществилась.

Мне думается, однако, что такое объяснение не учитывает природных особенностей египетских цапель. Эти птицы — одни из самых смелых и предприимчивых «колонизаторов» мира пернатых. Поначалу их родным домом были Азия и Африка. Затем колонии этих цапель обнаружили в Европе — на болотах в устье реки Гвадалквивир, на юге Испании. В 1911 году одна египетская цапля была замечена в стае малых белых цапель в Британской Гвиане (ныне Гайана). Натуралисты предположили, что она отбилась от стаи и попутный ветер перенес ее через Атлантический океан. Но в 1930 году египетских цапель видели в Гвиане уже довольно много, а это значит, что они начали там размножаться. В последующие годы птицы расширили свои владения в Новом Свете — появились в Венесуэле, Суринаме и Колумбии. К 1952 году они добрались до юга Соединенных Штатов и продолжили путь на север, так что сейчас их можно встретить и в Канаде.

Появление египетских цапель в Северной Австралии совпало по времени с периодом, когда птицы уже прочно обосновались в Южной Америке. Похоже, что они прилетели в Австралию по доброй воле — в результате «демографического взрыва», побудившего их основать колонии почти во всем мире. По крайней мере мне по душе эта версия. Приятно сознавать, что птицам удалось одурачить официальных лиц, придумавших жесткие карантинные и иммиграционные правила, которые нигде не соблюдаются так строго, как в Австралии.

Снимать птиц, обитающих возле Нурланджи, было довольно просто. Мы делали это из укрытий, а то и прямо из окна машины, медленно двигаясь по равнине. Удачным местом оказались заросли пандануса на берегу озерка. Вскоре у нас появились «портреты» карликового гуся, трех видов ибисов, четырех видов уток, многих цапель, включая все четыре вида белых цапель, змеешеек, австралийских ходулочников, орлов и прочих птиц. Что касается полулапчатых гусей, то им мы пожертвовали целую кассету.

Запись их голосов тоже не представляла особых трудностей: Боб аккуратно фиксировал на пленке пение, чириканье или гогот каждой заснятой птицы. Как правило, он предпочитал работать один, подальше от стрекочущей камеры. Мы снимали какую-нибудь группу птиц, а Боб потом записывал их голоса; в дальнейшем при монтаже несложно было наложить фонограмму на изображение.

Правда, когда мы снимали отдельную птицу и хотели записать именно ее голос или шелест ее крыльев, приходилось включать кинокамеру и магнитофон одновременно. Технически это была трудная задача. Чарльз пытался уменьшить шум камеры, натягивая на нее специальную заглушку. Сооружение становилось громоздким и нескладным, снимать с руки уже было невозможно, ставился штатив, кожух из пенорезины налезал на объектив, так что навести фокус и отладить диафрагму становилось целой проблемой. У Боба было не меньше хлопот: приходилось устанавливать микрофон так, чтобы он не попадал в кадр, тянуть один шнур от микрофона к магнитофону, а другой — от магнитофона к камере, обеспечивая тем самым синхронное включение аппаратов, поскольку иначе невозможно совместить звук с изображением. И все эти манипуляции следовало производить, не пугая объект съемок, иначе он тут же улетал.

Между тем именно так по большей части заканчивались попытки синхронной кинозаписи. Однажды мы несколько часов бились над тем, чтобы подсунуть микрофон пеликанам, и, когда это почти удалось, неожиданно опустились сумерки, и сеанс, увы, пришлось отменить.

Пока Боб и Чарльз с мрачным видом разбирали аппаратуру и раскладывали ее по коробкам, я пошел прогуляться в соседнюю эвкалиптовую рощицу, метрах в двухстах от лагуны. Не успел я войти туда, как совершенно отчетливо понял, что предмет, который издали принял за бревно, на самом деле огромная ящерица. Неужели это гоана, которую мы безуспешно высматривали с начала поездки? Да, никаких сомнений, это была она. День прошел не зря, мелькнуло у меня, ящерица вполне компенсировала неудачу с пеликанами.

Она лежала боком ко мне, подняв голову и застыв как изваяние. Ящерица была тускло-серого цвета, с желтоватым оттенком; длина ее тела составляла около полутора метров. Когда я шагнул ближе, она уставилась на меня пронзительным, немигающим взглядом, сильно напоминавшим взгляд ротного старшины, застукавшего солдата в самоволке. Я начал медленно отступать. Отойдя на несколько шагов, я развернулся и опрометью помчался к своим спутникам.

Боб и Чарльз, погрузив в машину коробки с аппаратурой, как раз закрывали последние замки.

— Гоана! — задыхаясь, завопил я. — Синхронная запись. Быстро!

Отдав распоряжение, я кинулся назад. Яшерица лежала в той же позе, не шелохнувшись. Я прислонился к дереву, чтобы перевести дух в ожидании Боба с Чарльзом. Мы с ящерицей сверлили друг друга глазами. Казалось, прошли века, пока наконец появился Чарльз, сгибаясь под тяжестью заново собранной треноги, камеры и звукозаглушающих причиндалов. Оставив его наблюдать за животным, я побежал к Бобу узнать, не надо ли помочь. Он сидел в машине и рылся в коробке со шнурами.

— Подумать только, — невнятно бубнил он, — только что провод для синхронной записи был здесь. Куда я его задевал?

Я глядел, скрипя зубами от нетерпения, как Боб с доводящей до бешенства неторопливостью перебирал содержимое коробки. Помочь я ничем не мог и помчался к Чарльзу. Гоана лежала в той же позе. Она, похоже, желала узнать, чем кончится беготня.

Наконец явился Боб.

— Ну вот, — победно заявил он, — откопал-таки!

Звукооператор установил микрофон и аккуратно подключил шнур. Магнитофон был соединен с камерой.

— Звук готов, — шепнул он.

При этом сообщении ящерица впервые с момента нашего появления зашевелилась. И побежала. Притом побежала с такой фантастической скоростью, что сухие листья разлетались в разные стороны. На глазах у киноэкспедиции она скрылась среди сплетения корней у подножия дерева. Выцарапать ее оттуда не было никакой надежды…

Мы молча побрели назад к машине. Никто не произнес ни слова, пока мы складывали пожитки. Молчание царило до самого Нурланджи.

Существо, ускользнувшее со съемочной площадки, по-научному называется вараном Гульда. В тропиках обитает множество видов варанов. В Австралии из них годится двенадцать, в том числе и самый маленький — очаровательное, миниатюрное создание длиной всего двадцать — двадцать пять сантиметров. Он живет на западе континента. Варан Гульда — не самый крупный представитель семейства. Два других вида варанов — гигантский и сетчатый, — обитающие в центральных пустынных районах, достигают двухметровой длины. Ну а крупнейший из известных варанов — дракон острова Комодо — живет в тысяче миль к западу. Длина его тела достигает трех с половиной метров, и на сегодняшний день он считается рекордсменом по величине в мире ящериц. Однако в Австралии некогда обитал еще более крупный ящер, так называемый варан-мегалания, длина которого доходила до невероятных размеров — шести метров; останки этого гиганта были найдены в Австралии сравнительно недавно.

Название «гоана», закрепившееся за всеми австралийскими варанами, не совсем точное. Это искаженное слово «игуана», которым, строго говоря, следует именовать только южноамериканских ящериц — очень красивых созданий с чешуйчатым гребнем вдоль хребта. Вараны существенно отличаются от игуан. Из всех видов ящериц они ближе всех к змеям. У них длинный раздвоенный язык, как и у змей беспрерывно снующий взад и вперед. Правда, в отличие от змеиного язык варанов значительно длиннее и больше раздвоен. Представители обоих семейств пользуются им для доставки образцов воздуха в две ямочки в задней части нёба, служащие для определения вкуса и запаха. Вараны, как и змеи, не пережевывают пищу, а заглатывают ее целиком. Такой способ питания создаст известные трудности, особенно если пища твердая или костлявая; однажды в желудке у варана была обнаружена маленькая черепаха. Основание черепа варанов защищено твердой костной пластинкой. Такая же пластинка есть и у змей.

К счастью, в отличие от многих змей у варанов нет ядовитых зубов. Ни одна из этих ящериц не ядовита. Они питаются падалью и мелкой легкодоступной живностью тина лягушек или птенцов. Из этого не следует делать поспешный вывод, что они совершенно безопасны. Обращаться с варанами надо осторожно: длинные когти способны нанести глубокие раны. Стоит их потревожить, как вараны становятся агрессивными и начинают злобно шипеть, с силой щелкая хвостом. Одним словом, им не стоит попадаться под горячую руку.

Неудача с ящерицей у пеликановой лагуны (так мы окрестили эту часть болота) не давала нам покоя. Вечером в лагере мы уже спокойно обменялись впечатлениями и решили попытать счастья еще раз. Все члены экспедиции были настроены по-боевому. Мы ликвидировали прорехи в тыловом обеспечении, разложив коробки в задней части «лендровера» так, чтобы их можно было быстро вытащить по первому сигналу. В прошлый раз они оказались погребены под кучей второстепенного барахла, и это помешало операции. Боб заранее смонтировал свое звуковое хозяйство. Одним словом, в следующий раз мы рассчитывали выйти на «огневой рубеж», не уступая в сноровке команде стрелков на Королевском турнире[26].

Хотя надежды было не так уж много, мы поехали к лагуне, втайне рассчитывая на новое рандеву с гоаной. И свидание состоялось. На сей раз ящерица сидела на открытом участке возле лагуны. Вокруг не было ни кустов, ни деревьев. Мы остановились метрах в сорока от нее. В считанные секунды Боб подсоединил микрофон к магнитофону. Чарльз нахлобучил на камеру глушитель. Мы осторожно двинулись к цели. Почва, издали казавшаяся твердой, была покрыта толстым слоем пыли, вздымавшейся облаком при каждом шаге. Гоана терпеливо поджидала гостей. Приблизившись на расстояние десяти шагов от ящерицы, Чарльз установил камеру на треногу и навел фокус.

— Готово, — прошептал он.

— Готово, — повторил Боб.

— Снимай, — еле слышно приказал я.

Камера пожужжала несколько секунд и… смолкла. Чарльз содрал кожух глушителя и открыл аппарат. Пленка соскочила с валика, забив всю внутренность камеры перекрученным целлулоидом. Чарльз, демонстрируя чудеса ловкости, вытащил рваную пленку и достал из кармана новую бобину. Я на цыпочках, не дыша шагнул вперед, пытаясь пристроить микрофон поближе к гоане.

Ящерица зашипела и вдруг бросилась на меня. Ошарашенный, я рванулся назад, зацепился за треногу и опрокинул камеру. Та шлепнулась прямо в песок. Гоана развернулась, помчалась к лагуне, нырнула в воду и уплыла, оставив на память о себе только брызги. Чарльз поднял камеру и высыпал из нее кучу пыли.

— Думаю, часа за два прочищу, — чихая, заметил он. — И кто знает, может, еще заработает…

Утром мы в третий раз отправились к лагуне. Мясник из Мельбурна изъявил желание присоединиться к нам. В присутствии постороннего уж никак нельзя было ударить лицом в грязь. Правда, втайне я надеялся, что мы не встретим гоану и тем самым не поставим под сомнение свое профессиональное мастерство.

Но гоана была на месте. Она дремала на жарком солнышке примерно в метре от лагуны. Для нас такая позиция была наихудшей, потому что ящерица в любую секунду могла нырнуть в воду.

Остановив машину шагах в двадцати от гоаны, мы стали шепотом держать совет. Сидевший сзади мясник, с восторгом обозревавший ландшафт, вдруг наклонился к нам и завопил:

— Да вот же она! Какая красотка!

На сей раз мы действовали как автоматы — все шло без сучка и задоринки. Каждый точно знал свое дело, и за полминуты аппаратура была готова. Наказав мяснику оставаться в машине, мы медленно пошли к гоане, замирая после каждого шага, чтобы, не дай бог, не спугнуть ящерицу, лежавшую в опасной близости от воды.

— Пошевеливайтесь, ребята! — напутствовал нас во все горло мясник. — Не бойтесь, она не тронет!

Чарльз установил камеру и навел фокус. Боб присел на корточки у магнитофона, протянул мне шест с насаженным микрофоном, и я с превеликой осторожностью поднес его к гоане. Она очнулась от дремы, подняла голову, высунула длинный розовый язык, напрягла желтоватую шею и любезно зашипела прямо в микрофон. Все шло отлично.

— Может, расшевелить ее пулей, а? — вовремя вступил мясник. — Какое ж кино без стрельбы!

Гоана встала на ноги, сделала три угрожающих шага навстречу мне и, словно желая сделать приятное мяснику, с силой хлопнула хвостом. Чарльз не выпускал ее из кадра. Улыбка Боба растянулась от одного наушника до другого. Гоана повернулась и гордо прошествовала по краю лагуны. Затем, словно следуя сценарию, она с недюжинным актерским талантом завершила эпизод, прыгнув в воду, и грациозно поплыла, рассекая воду волнообразными движениями тела.

Мы продолжали снимать до тех пор, пока она не исчезла под водой.

Нашей радости не было конца.

— Вот видите, дело-то ерундовое, — сказал мясник, когда мы уселись в машину.

— Да, — ответил я, — действительно пустяки.

Глава 3

Пещерные рисунки и буйволы

В окрестностях Нурланджи человеку не грозит голод. Скудный пыльный буш и выжженные солнцем скалы кажутся бесплодными и неприветливыми, но те, кто знает эти края, легко находят пищу. В пышной кроне низкорослого бурравонгового дерева — одной из разновидностей семейства цикадовых — скрываются шишки с орехами; в илистом дне зарыты сочные луковицы качающихся на поверхности лагун розовых лотосов; даже мангры и панданусы плодоносят в сезон дождей, и их плоды вполне съедобны при умелой готовке. Мясо можно добывать охотой на валлаби[27], которые водятся в густых эвкалиптовых рощах; в чистых водах заливов лениво плавают гигантские морские окупи — баррамунды. Наконец, неисчерпаемым источником питания являются несметные стаи водоплавающих.

И все же эти края пустуют. На ранчо в Нурланджи работают несколько аборигенов: мужчины сопровождают охотников, а женщины хлопочут на кухне и стирают. Но в буше мы не видели селений аборигенов.

Так было не всегда. Всего пятьдесят лет назад здесь жили люди племени какаду. Это были кочевники, бродившие семейными группами по бушу, время от времени собираясь вместе по случаю торжественных церемонии; правда, они недолго задерживались на одном месте. В начале века один из пионеров-поселенцев Северной территории, Падди Кахилл, обосновался в местечке Оэнпелли, что в шестидесяти милях от Нурланджи, на берегу реки Ист-Аллигейтор. Он приехал охотиться на буйволов и торговать шкурами, но вскоре у него появились огород, хлопковая плантация и стадо коров. Какаду нанимались на работу к Кахиллу — стреляли буйволов и собирали урожай. На заработанные деньги они покупали ножи, сахар, чай и табак. Жизнь в Оэнпелли оказалась для них сравнительно легкой. Постепенно все племя перестало кочевать и поселилось в округе.

В 1925 году Оэнпелли перешел под контроль миссионеров. Новые владельцы земли приложили все усилия, чтобы продолжить начатое Кахиллом дело, и помогали всем желающим переехать в поселок, где дети могли учиться в школах, а больные и старики получали медицинскую помощь.

Жизнь племени какаду резко изменилась; в миссию их больше всего влекло желание получить чай и табак. Многие потеряли навыки и забыли традиции кочевой жизни. В результате племя перестало существовать, растворившись среди прибывших в миссию людей. Сегодня в Оэнпелли осталось немногим более двухсот аборигенов. Но племени какаду уже нет, а их древние охотничьи угодья по берегам реки Саут-Аллигейтор совершенно опустели.

Тем не менее какаду, которые не возделывали полей и не построили ни одного дома, оставили по себе след на земле. Как и многие северные племена, эти люди были художниками, и их рисунки по сей день можно увидеть на утесах и в пещерах, где они когда-то останавливались. Горы вокруг Оэнпелли славятся обилием и красотой этих рисунков. Алан Стюарт рассказал нам об одной галерее наскальной живописи, совсем недавно обнаруженной белыми австралийцами. Мало кто из приезжих видел эти рисунки, добавил он.

Алан вызвался показать нам это место. Проехав около мили по направлению к Оэнпелли, машина свернула на юг и, с трудом продравшись сквозь частокол кустарников, выбралась на ровное место. Перед нами, словно огромная крепость, возвышалась над пыльным бушем скала. С полчаса мы объезжали ее, петляя среди деревьев и подминая бампером упрямые колючки. У подножия валялись скатившиеся сверху обломки. Особенно много их было с юго-западной стороны. Одни откатились довольно далеко, другие образовали хаотические нагромождения у самого подножия. Скала поднималась метров на двести. Сходство с заколдованной крепостью ей придавали выступы в форме башен и зубчатых стен, изрезанные глубокими трещинами.

В одном месте козырьком нависал выступ, образуя открытую с боков пещеру. Сама скала была серая, в бурых потеках, поэтому стена пещеры особенно бросалась в глаза: от земли до «потолка», то есть на высоту трех метров, она была покрыта росписями белого, желтого и темно-красного цвета.

Несколько минут мы стояли, вглядываясь в переплетение линий и форм, прежде чем начали различать отдельные рисунки. В центре выделялся ряд человеческих фигур почти в натуральную величину. Они были нарисованы белой краской и тщательно обведены по контуру охрой. Вокруг условно изображенных лиц, лишенных индивидуальных черт, виднелись широкие красные круги с радиальными желтыми полосами — очевидно, головные уборы или сложные прически. Почти у всех на руках возле локтя или на запястьях красовались браслеты и плетеные украшения. Фигуры были явно женские — непропорционально большие стилизованные груди расходились у них под мышки. Нижняя часть вытянутых худых тел выцвела и почти стерлась, но у некоторых можно было разглядеть очертания ног; интересно, что стопы располагались не горизонтально, а свисали вниз, словно фигуры не стояли на земле, а парили в воздухе, как святые ка фресках в византийских храмах.

Среди женских фигур затесалось странное существо неопределенного пола. Оно было запечатлено в движении, с чуть согнутыми коленями. В отличие от женщин руки у него не были опущены вдоль тела, а были скрещены на груди, вместо лица белел овал, на голове не было убора, а бедра покрывали перекрещивающиеся белые полосы, какие мы видели на ногах танцоров — исполнителей корробори[28]. Похожие полосы, только поблекшие, украшали ноги некоторых женских фигур.

Над людьми плыла огромная баррамунди, выписанная тщательнейшим образом. Художник показал не только внешний вид рыбы, но и ее строение — на белом силуэте туловища охрой были обозначены пищевод, желудок и кишки. Это поразительно напоминало рентгеновский снимок!

По соседству, в укрытии, образованном привалившимся к скале большим камнем, мы обнаружили еще более странный рисунок: это была человеческая фигура с одной рукой и одной ногой. На белом лице выделялись два нелепых багровых глаза. Рукой и ногой существо придерживало белую лепту с красными поперечными полосами, выгибавшуюся полукругом от шеи до пояса. Странные выступы торчали из головы и из колена. Позднее сходные картины я обнаружил в энциклопедическом справочнике по живописи Арнемленда, составленном одним из крупнейших специалистов в этой области — Чарльзом Маунтфордом.

Автор книги приводит рисунок, сделанный для него го время посещения Оэнпелли. Художник-абориген рассказал Маунтфорду, что изобразил громовержца Мамарагана. Две полосатые ленты, тянущиеся от рук к ногам божества, символизировали молнии, а торчащие из коленей и локтей выступы — каменные топоры, которыми Мамараган расщепляет деревья и убивает людей. Не исключено, что обнаруженный нами рисунок тоже представлял Мамарагана. Странно только, что художник сделал его одноруким и одноногим. Можно, конечно, предположить, что он хотел показать громовержца в профиль и поэтому мы видим только одну руку и ногу. Но это не согласуется с любовью художника к детализации — вспомним «рентгеновское» изображение внутренних органов рыбы.

Все остальные символы наскальных росписей были не столь загадочны. Над женскими фигурами проступал примитивный набросок старинного пистолета. В других местах виднелись мушкеты, сабли, парусные корабли и пароходы с валившими из труб клубами дыма. Трудно сказать, для чего художники изображали все это — для ритуальных или иных целей; не исключено, что им просто хотелось показать соплеменникам, какие чудеса они видели на побережье. От скалы до моря всего пятьдесят миль, так что аборигены частенько должны были наведываться туда.

На меня самое сильное впечатление произвели не причудливые изображения духов и не натуралистические зарисовки животных, а два отпечатка человеческих рук по соседству с пистолетом. Кто-то из приходивших сюда людей вымазал правую ладонь в охре и прижал ее к скале. Другой кроме ладони оставил на стене отпечаток запястья и предплечья. Эти две человеческие руки, запечатленные среди причудливых существ, порожденных фантазией художника, могли быть автографами мастеров. Что хотели они выразить своими картинами? Сможем ли мы когда-нибудь постичь замысел художников?

Вооружившись карманными фонариками, мы стали методично обследовать пещеру. Задача оказалась непростой. Чтобы разглядеть мелкие рисунки под потолком, пришлось карабкаться на стены и сооружать из камней подставки. Но усилия были вознаграждены. В углах мы обнаружили изображения гоан, крокодилов, черепах, кенгуру и грациозно изогнувшихся в прыжке дельфинов. Некоторые помещались в таких недоступных местах, что можно было только диву даваться, как художники умудрились добраться туда. Это представлялось немыслимым даже при овеянной легендами ловкости аборигенов. Не исключено, правда, что здесь когда-то были выступы, со временем обрушившиеся. Можно ли это считать косвенным доказательством древности рисунков? Правомерно предположить и другое: если художники придавали своим творениям особый смысл, они вполне могли соорудить лестницу и даже леса.

Лазая по скале в поисках рисунков, я случайно заглянул в узкую расселину. Там, зажатый между стенами, лежал обесцвеченный человеческий череп. Он вопросительно уставился на меня пустыми глазницами. На дне валялись ребра и кости ног. К стене была прислонена длинная раздвоённая ветка, на которой висела котомка из выцветшей холстины. В ней лежали несколько отполированных камешков, деревянный брусок, наискось заштрихованный охрой, сплетенный из травы треугольник, распавшийся у меня в руках, и маленькая продавленная табакерка с витиеватой эмблемой викторианской эпохи на крышке. Выпустившая ее фирма давно уже перестала существовать. Должно быть, это были пожитки умершего, его самые любимые вещи, оставленные здесь после ритуала похорон.

Травяной треугольник, закрывавший низ живота, служил единственной одеждой, которую носили члены племени какаду. Аляповатая табакерка, безусловно, считалась редким завидным сокровищем. Камешки и раскрашенный брусок были атрибутами священнодействия и поэтому представляли огромную важность для аборигена. Ценнее этих вещей у него ничего не было. Только самым близким людям доводилось их видеть при жизни хозяина. Я завернул их в ветхую холстину и аккуратно положил на прежнее место.

Мы полагали, что из всех животных Нурланджи легче всего будет снимать буйволов. И ошиблись. Буйволов в округе действительно было много, найти их в буше не составляло особого труда, и, будь мы охотниками, застрелить пару зверей было проще простого. Но мы приехали не стрелять, а снимать. Однако, как только мы пытались установить камеру, они галопом уносились прочь. Не знаю, то ли они нас слышали, то ли чуяли запах, но факт остается фактом: буйволы не стремились попасть на экран, оставляя нам на память лишь облако пыли.

Снабдив камеру самым сильным объективом, мы сделали несколько кадров буйволов, валявшихся в болоте в окружении верных египетских цапель. Однако животные находились примерно в полумиле от берега, и качество изображения оставляло желать лучшего. Дело было не только в расстоянии: нагретый воздух сильно дрожал, так что казалось, будто мы видим буйволов сквозь подернутую рябью завесу воды. Снимать их с дальней дистанции в буше мешали деревья и кустарники. Необходимо было подобраться к животным поближе, хотя такое «сближение» не привлекало ни нас, ни буйволов.

К этому времени к нам присоединились три зоолога из Канберры, изучавшие фауну Арнемленда. Один из них, Гарри Фрис, несколько лет назад занимался здесь, в Нурланджи, исследованием полулапчатых гусей. Он хорошо знал местность и повадки буйволов.

— Попробуем вот что, — предложил он. — Как только заметим группу буйволов, Дэвид с Чарльзом возьмут камеру и спрячутся в буше. Мы с Бобом объедем стадо с другой стороны и погоним его к вам. Тут главное — сидеть тихо. Если не совершите какой-нибудь глупости, хорошие кадры вам обеспечены.

План показался замечательным.

На следующий день в пяти милях от лагеря мы заметили буйволов. Такое крупное стадо нам до сих пор не попадалось. Подсчитать число животных не представлялось возможным: они были довольно далеко и с такого расстояния выглядели среди деревьев коричневыми тенями, наплывавшими друг на друга. Прикинув, мы решили, что в стаде голов сто, не меньше.

Слева от нас начиналось болото, справа поднималась цепь холмов с крутыми, каменистыми склонами. Между ними оставался естественный коридор, посреди которого торчало мертвое эвкалиптовое дерево с могучим дуплистым стволом. Гарри подъехал к нему. Мы с Чарльзом выскользнули из машины и спрятались за деревом. Машина тут же двинулась дальше. Буйволы не должны были заметить нашего десанта, во-первых, потому, что дерево находилось довольно далеко, а во-вторых, ветер дул в нашу сторону, так что запах до них не доносился. Пока все шло превосходно.

Природа словно специально поработала над стволом дерева, чтобы превратить его в идеальное убежище: в дупле мог спокойно разместиться человек, а у самого основания оказалась дырочка для обзора. Я забрался в дупло и, приникнув к отверстию, стал наблюдать за происходящим впереди; Чарльз, присев рядом на корточки, расчехлил камеру. Судя по рокоту мотора и громыханию кузова, машина свернула вправо. Буйволы не проявляли никакого беспокойства. Шум машины стих, и буш снова ожил. Из-под куска коры выползла маленькая ящерица и занялась охотой на мух. Промчалась стайка разноцветных вьюрков и, опустившись на соседний куст, зачирикала, не обращая на нас внимания. Мы сидели не шевелясь.

Откуда-то издалека послышался слабый автомобильный гудок. Должно быть, Гарри и Боб уже объехали стадо и начали гнать буйволов в нашу сторону. Я прильнул к дырке. Чарльз проверил камеру, Всё наготове. Я увидел, что вожаки стада медленно затрусили по коридору в нашу сторону, как мы и рассчитывали. Животные не очень испугались машины и просто решили благоразумно отойти с дороги. Когда они поймут, что машина преследует их, все стадо галопом кинется прямо на нас. Дерево окажется как бы островком безопасности в гуще машин на городской улице в час пик. Кадры должны выйти потрясающие: мелькающие в облаке пыли копыта, выпученные глаза, морды в клочьях пены и — крупным планом — лес страшных рогов в двух-трех метрах от объектива. Чарльз уперся плечом в дерево. Буйволы приближались. Вожаки прибавили скорость, напряженно вытянув шеи.

Чуть в стороне, слева, показалась стайка белых какаду. Не заметив нас, птицы уселись на ветвях дерева прямо над нашими головами. Грохот буйволиных копыт все нарастал, сквозь него время от времени доносилось гнусавое бибиканье автомобиля. Вожаки были уже метрах в пятидесяти. Чарльз не решался выглянуть, чтобы не выдать себя. Прижав камеру к стволу, он приник к глазку.

Неожиданно один какаду свесился вниз и приметил нас. Он выгнул шею, словно не веря своим глазам, и испустил пронзительный визг. Его приятели тоже взглянули вниз и скрипучими голосами стали выражать негодование. Сквозь глазок мне было видно, как вожаки стада на мгновение замедлили бег, в тревоге заколебались и вдруг резко свернули налево к болоту. Остальные ринулись за вожаками. Все стадо домчалось до берега и с плеском ухнуло в тину, исчезнув среди панданусов. Мы не успели снять ни одного кадра.

Это был первый, но далеко не последний случай, когда нас выдали какаду — самые бдительные, остроглазые и крикливые часовые буша, из-за которых смелые кинематографические замыслы летели насмарку.

Йорки Билли был уверен, что возле лагеря снять буйволов как следует нам не удастся.

— Их тут мало осталось, — сказал он, — всех перестреляли.

Йорки посоветовал обследовать равнины вокруг Каннон-Хилла, в нескольких милях к востоку от Оэнпелли.

— Там буйволы ходят стадами и местность открытая, так что хорошо просматривается, — добавил он.

Каннон-Хилл привлекал пас и по другой причине. Работавший в районе Оэнпелли Маунтфорд писал, что в пещерах Каннон-Хилла и соседней горы под названием Обпри он видел многочисленные росписи. По его оценке, это были самые прекрасные образцы наскальной живописи во всей Австралии. Нам очень хотелось посмотреть Оэппслли, но район вокруг миссии был закрыт из-за вспышки эпидемии тифа. Зато Обири и Каннон-Хилл располагались на нашем берегу Ист-Аллигейтора, и въезд туда не возбранялся.

Каннон-Хилл лежит в семидесяти милях от Нурланджи; учитывая дорогу, съемки наскальных изображений и буйволов должны были занять несколько дней, за меньший срок не управиться. Мы решили на всякий случай взять недельный запас провизии, хотя трудности ожидались не столько с продуктами, сколько с питьевой водой: в тех краях она могла быть заражена бактериями тифа. Алан Стюарт одолжил нам две двадцатипятилитровые канистры, в которых хранил метиловый спирт. Мы промыли их и наполнили водой; кроме того, прихватили еще два брезентовых ведра. Больше не было места. Прикинув, мы решили, что для радиатора воды хватит. Если не расходовать ее на такое бесполезное занятие, как мытье, мы втроем продержимся какое-то время.

Путь на Оэнпелли проложили грузовики, доставляющие в миссию продукты и все необходимое. Они ездят раз в две-три недели во время сухого сезона. По сути, это не дорога, а просто наезженная колея. Во многих местах она расходилась на три стороны; вскоре мы убедились, что прямой путь оказывался вовсе не самым коротким — впереди были участки с рытвинами, заполненными вязкой глиной, упавшее дерево или иное препятствие. Однажды застряв, водители грузовиков прокладывали объездную колею.

Без особой мороки мы пересекли несколько речушек. В это время года они превращаются в хилые ручейки, а глубокие места — в цепь прудов с мутной водой. Вскоре позади осталась белая крепость утеса Нурланджи. Едва различимая колея убегала на мили вдаль. За спиной клубился поднятый колесами хвост пыли. После трех часов езды буш неожиданно кончился, и перед нами открылась широкая равнина.

Несколько месяцев назад, во время муссонных дождей, ее поверхность, как и пустошь вокруг болот Нурланджи, была покрыта водой. Потом остались мелкие лагуны. Сейчас, в сухой сезон, она была испещрена выбоинами с твердокаменными краями, оставленными копытами буйволов. Далеко на горизонте серебрилась водная гладь, в которой отражались кустарники. Окажись на нашем месте умирающие от жажды путники, они из последних сил побрели бы к этой манящей воде, благословляя провидение, сохранившее озеро посреди палящей пустыни. На самом деле никакого озера не существовало — это был мираж. При полном безветрии слой перегретого воздуха у самой земли начинает, как зеркало, отражать голубое, безоблачное небо, а преломляющиеся лучи заставляли воспринимать кусты на другом краю равнины за растительность вокруг иллюзорного водоема.

На Северной территории часто можно увидеть подобные миражи. Тем не менее соблазн поверить в то, что это действительно вода, велик. Известен даже случай, когда один путешественник построил баркас, чтобы переплыть расстилавшееся на горизонте море, оказавшееся в действительности морем… песка.

Справа от миража равнину окаймляли утесы, похожие на нурланджийский, только у подножий здесь не было растительности. Одна скала имела длинный выступ на вершине и издали напоминала человека, вскинувшего ружье. Это, очевидно, и был Каннон-Хилл; правее должен находиться Обири. Значит, мы не сбились с маршрута. Но наше внимание привлек еще один объект: скопление черных пятен на бурой земле; поначалу мы приняли их за не успевшие высохнуть лужи. Я поднял бинокль. Это оказались буйволы.

Наконец-то появился шанс заснять их крупным планом. О таких кадрах мы мечтали с самого приезда. При удаче можно подъехать к стаду и снимать буйволов прямо из машины: мы уже убедились, что животные часто не реагируют на проезжающую машину, а пугаются только при виде людей. Чарльз достал камеру.

Машина медленно поползла по изрытой равнине. Мы находились уже в миле от стада. Животные не выказывали беспокойства. На пути у нас лежала глубокая впадина — русло реки, досуха выпитой солнцем. Две подобные котловины удалось раньше проскочить без происшествий, Теперь в полумиле от стада мы оказались перед третьей. Машина нырнула вниз и попыталась с разгона выскочить наверх, но в этот самый момент мотор заглох. «Лендровер» остановился. Задние колеса проломили затвердевшую корку, и машина осела в мягкую голубоватую грязь.

Буйволы по-прежнему не обращали на нас никакого внимания. Мы лихорадочно перебирали варианты. С машиной придется повозиться — предстоит подкладывать ветви под колеса и толкать ее в гору. Скорее всего не обойтись без выгрузки багажа. Буйволы наверняка же заметят возню, испугаются и благоразумно откочуют в буш с глаз долой. Редкая удача обернется ничем. В то же время снимать их отсюда не было смысла: с такого расстояния кадры выйдут никудышными. Можно, конечно, попробовать подобраться поближе, прихватив камеру и тяжелую треногу, но, если они кинутся на нас, придется либо бросить им камеру на растерзание, либо мчаться со всем снаряжением к машине, рискуя при этом завязнуть в грязи и подставить себя буйволиным рогам.

В итоге мы остановились на компромиссном решении. Я отправляюсь на разведку и смотрю, насколько близко можно подобраться к животным, не потревожив их. Если они бросятся на меня до того, как я окажусь на «съемочном» расстоянии, я налегке рвану обратно к машине. На ней, правда, далеко не уедешь, по скольку она плотно застряла, но по крайней мере есть куда спрятаться. Зато, если я смогу подойти незамеченным, на что мы сильно рассчитывали, Чарльз двинется по моим стопам с камерой.

— Не забудь советов Йорки, — напутствовал меня Боб. — Если они кинутся, падай ничком и замри.

Я был метрах в ста пятидесяти от стада, когда буйволы обратили на меня внимание и подняли головы. Я продолжал медленно идти вперед. Теперь уже все животные уставились на меня. Вид, правда, у них был довольно миролюбивый, никаких признаков агрессивности. Чарльз предупреждал, что с расстояния в сто метров кадры будут «плыть» от дрожания перегретого воздуха. Значит, надо подойти ближе.

Я находился уже метрах в пятидесяти, когда самый крупный буйвол сделал несколько шагов в мою сторону, вскинул голову и замотал рогами. Я встал как вкопанный, не отрывая глаз от него и пытаясь прикинуть, далеко ли машина. В голове заработал счетчик: я подсчитывал, за сколько времени смогу домчаться до машины и удастся ли буйволу догнать меня. Задача оказалась слишком сложной, цифры путались в голове — сказывалась обстановка. Я все больше терял уверенность. «Метод Йорки» казался мне не столь уж надежным.

Здоровенный буйвол сделал еще несколько угрожающих шагов и снова замотал рогами. Ясно, что отсюда они не дадут нам снимать, я подошел слишком близко. Оставалось лишь бесславно ретироваться. Кстати, никто не гарантировал мне успешного завершения этого маневра. Я решил предвосхитить нападение и взять зверя «на пушку». Подпрыгнув, я замахал руками и заорал. Буйвол отступил, развернулся и затрусил прочь. Осмелев, я побежал за ним, вопя во все горло, чтобы закрепить победу. Все стадо галопом помчалось в буш, поднимая облака пыли. Я остановился, глубоко вздохнул и повернулся к машине, готовясь принести Чарльзу извинения за то, что своей выходкой сорвал съемку. К моему удивлению, Чарльз был вовсе не у машины, а шагах в двадцати от меня. Оказывается, все это время он шел следом и снимал.

«Лендровер» мы вытаскивали часа два. Колеса увязли так, что задняя ось очутилась на земле, а рессоры провалились в грязь. Забравшись под машину, мы, лежа на животе, отбрасывали жижу руками. Потом отправились к зарослям, маячившим в полумиле от роковой впадины, нарвали веток молодых деревцев, чтобы подкладывать их под колеса. Боб завел мотор. Мы с Чарльзом навалились на шесты, действуя ими как рычагами. Колеса бешено вращались на месте. В нос ударял запах горячей резины. Наконец колеса, забросав нас с ног до головы грязью, прижались к веткам. Героическими усилиями машину удалось вытолкать из ямы. Можно было ехать дальше.

Мы взяли курс на Обири, где, по словам Алана, были потрясающие рисунки. Скала состояла из множества горизонтальных слоев. На ее западной стороне, на высоте около пятнадцати метров, выдавался вперед массивный выступ.

Заднюю стенку естественного открытого зала покрывал изумительный фриз с изображением красных баррамунди длиной полтора метра каждая. Баррамунди были нарисованы в знакомом нам по Нурланджи «рентгеновском» стиле: позвоночник, хвостовые плавники, доли печени, спинные мышцы, пищевод и кишечник. Среди этих благородных рыб были изображены змеиношейные черепахи, кенгуру, гоаны, эму и просто геометрические фигуры.

Фриз превышал пятнадцать метров в длину и поднимался на два метра в высоту, причем краску накладывали так густо и столько раз, что из-под более поздних росписей вылезали головы и хвосты предыдущих. Мы облазили все уголки пещеры, с восторгом разглядывая рисунки, показывая друг другу каждую деталь, неожиданный вариант или особенно интересное решение.

Время уже было позднее, чтобы начинать съемки, — через час совсем стемнеет, и мы поспешили поставить палатки. Несмотря на то что воды поблизости не оказалось, мы решили заночевать возле пещеры.

Место выглядело идиллически: сзади возвышалась огромная скала, впереди по одну сторону расстилалась бескрайняя равнина, а по другую — буш. Помимо отсутствия воды стоянка имела еще один недостаток — немыслимое количество мух. Черные кишащие рои садились на лоб, руки, губы, глаза. И хотя существа они безвредные, ощущение от роя мух на теле препротивное; кажется, что тебя беспрерывно кусают. Я приготовил омлет, мы сели ужинать у костра, но назойливые мухи липли к тарелкам и пище, как смола; отмахнуться от них не было никакой возможности. Чтобы не глотать дюжину мух с каждым куском омлета, приходилось, поднося его к губам, долго-долго дуть и быстро запихивать в рот, пока на него не уселась новая дюжина проклятых насекомых.

Мы разложили походные кровати, пристроили над ними москитные сетки и блаженно улеглись, надеясь, что хоть тут мухи нас не достанут. Я немного почитал при свете фонарика. Луч освещал лишь москитную сетку, весь остальной мир тонул в непроглядной тьме. У меня было ощущение, что я лежу в маленькой белой келье. Когда я выключил фонарик, белые стены исчезли и надо мной открылся во всем своем великолепии Млечный Путь. На фоне звездного неба угадывался силуэт Обири. Земля отдавала накопленный за день жар, ночь не принесла даже намека на прохладу. Спальные мешки за ненадобностью мы положили под матрасы.

Где-то после полуночи я проснулся. Тьма была полна звуков и шорохов. Время от времени раздавались пронзительные вскрики. Должно быть, какая-то птица, решил я, но спросонья не мог узнать ее голоса. Потом послышалось царапанье в том месте, где лежала провизия. Кто-то, скорее всего крыса, проверял наши запасы. Внезапно очень громко зашелестели листья панданусов, после чего раздался тяжелый шлепок.

— Послушай, — это был Боб, — что там за шум?

— Все в порядке, это крыланы, — успокаивающе прошептал я.

Почему я говорил шепотом, ума не приложу.

— Громковато для крыланов, тебе не кажется?

Что-то опять зашуршало и шмякнулось.

— Интересно, что это падает? — не унимался Боб.

— Плоды из клюва. Спи.

Сказать по правде, у меня тоже закралось сомнение. А что, если вовсе не крыланы возятся среди панданусов шагах в пятнадцати от лагеря? Кто же в таком случае? Я понял, что не засну, пока не узнаю. Пришлось вылезти из-под москитной сетки. Голый, я побрел босиком к панданусам, освещая путь фонариком. Приблизившись, я услышал громкое сопение, треск ветвей, и из рощицы в темноту метнулась огромная тень. Это был буйвол.

На следующее утро мы поехали вдоль скал искать рисунки. Среди хаотического нагромождения обломков поначалу было трудно определить направление поисков. Но вскоре мы научились находить места, которые аборигены облюбовывали для работы: выступы, защищенные от дождя уголки скал, пещеры, основания, необычной конфигурации своды или монолиты. На них, как правило, можно было увидеть росписи. Но самым верным признаком служили круглые ямки на поверхности плиты или гладкого камня. В них художники готовили краски, растирая булыжником охру. На то, чтобы выдолбить эти углубления в твердом кварците, требовались годы, поэтому художники выбирали место не наобум.

По пути мы мельком видели черных скальных валлаби — миниатюрных кенгуру размером с терьера. При виде нас они уносились прочь, с удивительной проворностью прыгая по камням.

Начавшийся в Обирн маршрут увел нас далеко от лагеря, но самой интересной и законченной в художественном отношении картиной оказалась роспись в углублении невысокой скалы, напротив входа в главную пещеру. На ней была изображена группа охотников. Каждый был вооружен одним или несколькими копьями. Некоторые кроме копьев несли приспособления для их метания и веера из гусиных перьев, через плечо у них были перекинуты корзинки, а на шее висели сетки. Каждый охотник имел индивидуальные черты; их позы, оружие и снаряжение тоже не повторялись. Стиль рисунка резко отличался от анатомической манеры изображения рыб баррамунди — никаких лишних деталей, одни белые контуры на красноватой поверхности скалы. Причем, если рыбы располагались на стене беспорядочно, налезая друг на друга, то здесь фигуры составляли скомпонованную композицию прямоугольной формы. Кроме того, изображения рыб и других животных были статичными и монументальными, а фигуры охотников выглядели совершенно живыми, схваченными на бегу. В целом возникало ощущение захватывающей охотничьей погони.

Никто не знает, какому племени принадлежат эти рисунки. Нынешние аборигены, согласно Маунтфорду, утверждают, что ни они, ни их предки не имеют к ним никакого отношения, картины создали мими (люди-духи), а изображенные на скалах фигуры — их автопортреты. Судя по рисункам, тела мими тонки, как тростинки, и так хрупки, что могут сломаться от сильного ветра. Они охотятся, готовят на костре пищу, едят, танцуют корробори, как и аборигены. Живут они среди скал, но никто их никогда не видел, потому что мими очень робки и обладают острым слухом. Заслышав шаги человека, они дуют на поверхность скалы, и та послушно раскрывается перед ними, мими проскальзывают внутрь, и скала вновь смыкается.

Говорят, что это добрые духи; в сцене охоты, однако, можно увидеть двух злых ведьм — мамаракайн. У них, как и у мими, тоненькие тела-тростинки, но нарисованы они красной охрой, а лица имеют треугольную форму. Аборигены верят, что злые ведьмы воруют у людей печень, жарят ее и съедают. На рисунке в руках у них можно видеть веревочную петлю — принадлежность колдунов, с помощью которой они переносятся по ночам на огромные расстояния.

Для съемок наскальных росписей мы пользовались небольшой, но очень мощной лампой на батарейках. Однако осветить ею фриз с изображением баррамунди оказалось невозможно: он был слишком велик. И здесь нам помогла сама природа. Картина помещалась на западной стене утеса Обири, и каждый вечер солнце, прежде чем исчезнуть за горизонтом, в течение десяти минут заливало пещеру светом, являя рисунок во всей красе. За эти десять минут надо было успеть его снять. Изображение было многоплановое, почти все участки стены густо расписаны; мы решили, что во время съемок я буду выступать в роли экскурсовода и, проходя вдоль фриза, показывать фигуры и рассказывать о них. Идея требовала синхронной записи.

Мы приготовились отснять этот эпизод в последний вечер у Обири. Боб проверил свою аппаратуру, а Чарльз установил камеру задолго до расчетного времени. Я отрепетировал все движения, прохаживаясь вдоль стены под критическим оком Чарльза и Боба. Любая оплошность лишила бы фильм красочных кадров, а возвращение в Нурланджи нельзя откладывать, запасы воды были на исходе, и, пропусти мы сегодняшний заход солнца, пришлось бы уезжать из лагеря, так и не засняв баррамунди. Тщательно приготовившись, мы ждали момента, когда солнце опустится, осветив пещеру, и густая охра заиграет всеми оттенками.

И вот этот миг настал. Весь фриз осветился снизу доверху. У нас было ровно десять минут.

Не успел Чарльз включить камеру, как Боб испустил крик отчаяния: магнитофон словно нарочно загудел электронными внутренностями! Ии о какой записи не могло быть и речи. Боб лихорадочно разобрал прибор и разложил детали на плоском камне. Все провода были целы, никакой поломки отыскать не удалось. Он снова собрал магнитофон, на всякий случай решив не укладывать его в корпус. И тут Боба осенило: солнце сильно нагрело то место, где стоял магнитофон. Видимо, в этом было все дело — известно, что некоторые транзисторы не выдерживают высокой температуры. Боб поставил магнитофон в тень и начал обмахивать его шляпой. Пронзительный свист в наушниках стал постепенно утихать. Чарльз продолжал снимать, а Боб прилежно остужал магнитофон. Кассета кончилась, буквально через минуту солнце нырнуло в кустарник, и пещера погрузилась в полумрак…

Возраст рисунков Арнемленда неизвестен. Некоторые из них имеют признаки довольно давнего происхождения. Мы находили фрески, покрытые тонким прозрачным слоем отложений, образованных стекающими струйками воды. Пистолеты, изображенные на рисунках в Нурланджи, давным-давно уже исчезли из этих краев. Наконец, тот факт, что местные племена отрицают свою причастность к рисункам с фигурами мими, дает основание полагать, что они были созданы людьми, жившими здесь очень давно и с тех пор перекочевавшими в другие места или исчезнувшими совсем. Во всяком случае, некоторым росписям должно быть не меньше полутора веков, поскольку наскальные изображения рыб и черепах описаны еще сэром Мэтью Флиндерсом в отчете об экспедиции на остров Чам, в заливе Карпентария, в 1803 году. Рисунки могут сохраняться очень долго: окислы железа, дающие цвет охре, практически не тускнеют, а укрытия предохраняют картины от действия дождя и ветра.

Нет сомнений, что этот жанр уходит корнями в давние традиции аборигенов. Совершенно очевидно и то, что часть рисунков появилась сравнительно недавно. Подобное сочетание древности и современности придает им особое очарование и значимость: во многих отношениях они похожи на первые сделанные человеком рисунки — впечатляющие фрески каменного века, созданные двадцать тысяч лет назад в пещерах Европы.

На первый взгляд тематика австралийских рисунков отличается от европейских, где изображены дикие быки, бизоны, олени, мамонты и носороги. Однако с рыбами, черепахами и кенгуру их роднит одна очень важная деталь: обе группы животных были объектом охоты, источником пищи. В испанских пещерах можно увидеть изображения тонких, как тростинки, людей, до удивления похожих на мими. И в Испании и во Франции на стенах пещер встречаются отпечатки рук. Одна из красивейших французских пещер — Ласко — украшена загадочными геометрическими фигурами, похожими на австралийские. Впрочем, подобные фигуры встречаются во многих частях света. Рисунки чаще всего накладываются друг на друга в произвольном порядке; это тоже характерная черта как европейской, так и австралийской наскальной живописи.

Техника рисунка также очень похожа. Все они выполнены минеральной краской — охрой — в скальных пещерах или укрытиях. Любопытно, что во Франции были найдены изображенные на древних фресках раскрашенные ритуальные предметы и приспособления для метания копий; обломки таких предметов мы обнаружили в пещерах Нурланджи и Обири.

О доисторических пещерах написано много книг. Было высказано немало гипотез об истоках и побудительных мотивах творчества людей каменного века. Но только здесь, в Австралии, можно попытаться понять это, поскольку аборигены продолжают рисовать и поныне. Правда, пещерных фресок они уже не делают, но традиция сохранилась: коренные австралийцы выводят похожие рисунки на коре. Если бы нам удалось увидеть современных художников за работой, мы смогли бы расспросить их, почему они рисуют, и тогда по аналогии попытаться представить себе, что побуждало человека на заре истории оставлять изображения на скалах и создавать первые произведения искусства.

Глава 4

Художники Арнемленда

Аборигенов, продолжающих делать рисунки, сравнимые с изображениями на скалах Нурланджи и Каннон-Хилла, надо было искать в Арнемленде. Эта обширная территория, по площади равная Шотландии, простирается от реки Ропер на юге до Арафурского коря на севере и залива Карпентария на востоке. Дорог там практически нет. На карту нанесены лишь районы, прилегающие к редким миссиям и правительственным постам, рассеянным вдоль побережья. Остальные области исследованы мало, и весь край считается диким. Между тем именно отсюда, с севера Австралии, начали знакомство с континентом первые европейцы.

В 1623 году «Арнем» и «Пера», два небольших корабля Голландской Ост-Индской компании, отплыли из Батавии (тогдашнее наименование Джакарты) в поисках новых земель для торговли. Добравшись до западной оконечности Новой Гвинеи, капитан «Арнема» во главе небольшого отряда сошел на остров. В стычке с туземцами девять человек, включая капитана, были убиты. Оба корабля поспешно двинулись вдоль берега дальше на восток. Вход в Торресов пролив скрывала россыпь островов, а Новая Гвинея в те времена считалась частью огромного загадочного континента, нареченного голландскими мореплавателями, отважившимися забираться так далеко, Великой Южной землей.

Пройдя сквозь лабиринт островов, маленькая флотилия оказалась в Тихом океане. Корабли поплыли наудачу к югу, вдоль мыса Йорк, в сторону залива Карпентария. В этом месте корабли разделились. «Арием» двинулся на запад — домой, к Батавии. По пути команда нанесла на морскую карту очертания длинного выступа неведомой земли. Сейчас трудно сказать, был ли это мыс Арнем или расположенные у побережья острова Уэссел, но с тех пор лежащую за ними территорию стали именовать Арнемлендом.

Картина, нарисованная капитаном второго корабля, «Перы», могла лишь отпугнуть желающих последовать по его маршруту. «Эти моря, — писал он в отчете о путешествии, — мелководны и пустынны; острова заселены скудно, а обитатели их жестоки, бедны и дики, посему не предвижу от них никакой выгоды для Голландской Ост-Индской компании».

Далеко не все, однако, разделяли суждения капитана. К берегам Арнемленда приплывали малайцы и купцы из Макассара; они вели торговлю с аборигенами и ловили в здешних кристально чистых водах трепангов — деликатес, высоко ценимый на Востоке. Отмели привлекали японских ловцоз жемчуга. Европейские мореплаватели, огибая рифы, высаживались на побережье, чтобы набрать пресной воды. Со временем европейцы начали селиться не только на морском побережье, но и на берегах заросших манграми рек; они выращивали табак, охотились на крокодилов, вели разведку месторождений полезных ископаемых.

Все чужеземцы быстро убеждались, что голые чернокожие люди, населявшие эти места, не прощают обид. Тем, кто вел нечестный торг или похищал женщин (особенно падки на это были японцы, увозившие аборигенок на своих парусниках), приходилось туго. Туземцы сражались с отчаянной храбростью. Немало их гибло в стычках с хорошо вооруженным противником, но и те тоже несли потери. Много пришельцев осталось лежать на этой земле с зазубренным копьем в груди; не один корабль поспешно отчаливал от берега, бросив в пустынной бухте на произвол судьбы тела погибших членов команды. Жестокости творили не только завоеватели XVIII–XIX веков, актов насилия было достаточно и в нынешнем столетии…

Никто не горел желанием осесть на этой суровой, негостеприимной земле. На юге континента, в местах с мягким климатом, стремительно росли большие города, на травяных пастбищах белые поселенцы стали разводить коров и овец, сгоняя с благодатных земель аборигенов. Только в Арнемленде все оставалось по-прежнему. До коренных жителей никому не было дела. Это обстоятельство и позволило им здесь выжить — в отличие от многих других частей Австралии, — сохранив традиционный образ жизни. Собственно, у аборигенов не было возможности познакомиться с цивилизацией своих белых сограждан, поскольку прибывшие сюда белые люди преследовали отнюдь не цивилизаторские цели.

В 1931 году австралийская администрация, осознав наконец всю трагичность положения коренных жителей континента, объявила территорию Арнемленда резервацией. Отныне торговцы и старатели уже не могли бесконтрольно пользоваться доверчивостью «туземцев», а охотники на крокодилов — бить животных сколько душе угодно. На въезд в Арнемленд требовалось специальное разрешение, выдававшееся с большим разбором. Остатки племен нашли наконец убежище; здесь белые уже не могли беззастенчиво их эксплуатировать.

Арнемленд и сейчас остается зоной, закрытой для белых, за исключением лиц, непосредственно занимающихся оказанием помощи аборигенам. Эта работа ведется в поселениях, контролируемых государством и христианскими миссиями.

В Дарвине мы подали соответствующее прошение и получили разрешение на посещение Манингриды. Из всех поселений там скорее всего можно было рассчитывать найти мастеров, сохранивших преемственность с традициями предков. Департамент социальной помощи создал пост в Манингриде всего два года назад, так что влияние белых австралийцев не должно было сказаться очень сильно. Вдобавок это пока единственное поселение без миссионеров, ставящих перед собой задачу оторвать аборигенов от их племенных верований. Известно, что подобное воспитание неизбежно приводит к вырождению традиционного искусства, выполняющего среди прочих и ритуальные функции.

Добираться до Манингриды по суше никому не приходит в голову. Раз в две-три недели туда отправляется катер с продовольствием, но самый удобный путь — самолетом. Мы зафрахтовали маленький одномоторный самолет, прибывший за нами из Дарвина. Взлетев над Нурланджи, машина развернулась и низко прошла над болотами; мы смогли бросить прощальный взгляд на места, где проработали несколько недель. С приближением самолета маленькие точки на сверкающей глади коричневых лагун распускали белые и черные крылья и, казалось, раздваивались, отрываясь от своих темных теней. Больше нам не доведется тревожить гусей… Пилот взял курс на восток, на Арнемленд.

Только теперь можно было по-настоящему ощутить, почему эта суровая, выжженная солнцем земля так долго отвергала поселенцев. Под нами расстилалось бескрайнее голое песчаное плато, рассеченное глубокими оврагами и длинными прямыми разломами. Забавы ради я пытался мысленно проложить маршрут, по которому можно было бы провести караван вьючных лошадей или проехать на грузовике. Наметив какую-нибудь трассу, я пробегал ее взором в восточном направлении и каждый раз упирался в разлом, пересекавший воображаемый путь под прямым углом. Это напоминало детскую игру-головоломку, в которой надо карандашом прочертить путь сквозь запутанный лабиринт до «клада» в центре картинки; только здесь не было ни верного маршрута, ни видимых признаков клада. Сходство с головоломкой на этом не кончалось: самый легкий путь до Манингриды был одновременно и самым длинным — по морю вдоль побережья.

Летчик повернулся ко мне и прокричал:

— Что будем делать, если откажет мотор?

Я взглянул вниз, ужаснувшись от такой мысли:

— Разобьемся?

— Спланируем вон туда, — опять прокричал он, указывая на маленькую, поросшую редкими кустиками прямоугольную площадку, окруженную с трех сторон скалами. — С такой высоты посажу самолет даже без мотора. Площадка вполне приличная. Только вот не представляю, как нас достанут оттуда. Всегда, когда лечу над пустыней, стараюсь запомнить такие места. Кто знает, может, пригодится однажды.

Мы продолжали полет. Теперь под крылом громоздились сплошные скалы. Я тронул пилота за плечо:

— А что делать, если мотор откажет сейчас?

Он посмотрел по сторонам:

— Молиться! Больше ничего не остается.

Час спустя впереди показался берег. Летчик ткнул пальцем влево, там извивалась река, разлившаяся широким устьем при впадении в море. К ней прилепилась кучка игрушечных домиков, казавшихся особенно крохотными по соседству с бескрайней пустыней. Это и была Манингрида.

Пять лет назад, когда суда департамента социальной помощи пристали к песчаному берегу в устье реки Ливерпул, здесь не было ничего, кроме мангров. С тех пор из Дарвина, за триста морских миль, сюда начали завозить строительные материалы, мешки с цементом, тракторы и продовольствие. Приехавшие бригады плотников и каменщиков, работая в монашеском уединении, уже построили школу, больницу, столовую, склады и дома для работников станции, как называются отделения департамента. Были заложены сады, расчищен плац и засеяно травой футбольное поле. На высокой мачте развевается австралийский флаг.

Между тем люди, ради которых все это делалось, ютились на окраине станции. Одни жили в шалашах из коры, в беспорядке рассыпанных вдоль извилистого берега. Это были гунавиджи, племя приморских аборигенов. Мужчины делали долбленые челноки и ловили в море черепах и баррамунди, а женщины целый день бродили по мелководью возле рифов, собирая моллюсков и крабов.

На другом конце станции, среди тонких ростков эвкалиптовых деревьев, жило племя бурада. В отличие от гунавиджи они никогда не были связаны с морем; раньше бурада обитали в глубине Арнемленда, собирая корни и охотясь на бандикутов[29] и валлаби в зарослях кустарника.

Некоторые аборигены носили потрепанную европейскую одежду, но на большинстве мужчин были лишь набедренные повязки — квадратные кусочки материи, завязанные на бедрах. Цвет кожи у них иссиня-черный, такой интенсивности и густоты, какой мне не доводилось видеть нигде в мире. Худые руки и ноги придавали им болезненно-изнуренный вид. На самом деле сухощавость — характерная особенность телосложения аборигенов. Волосы у них шелковистые, волнистые и совсем непохожи на жесткие курчавые шевелюры африканцев. Сильно выступающие надбровные дуги, приплюснутые носы с широкими ноздрями и непропорционально большие рты не соответствуют европейским канонам красоты. Но сияние улыбок, доброжелательность взглядов и грациозная легкость движений придают им обаяние и прелесть.

Нас предупредили, чтобы мы не рассчитывали на жилье: станция еще недостроена, и некуда было селить даже штатных сотрудников. Поэтому мы прихватили с собой палатки. Однако не успели мы вбить на берегу первые колышки, как к нам подошел управляющий Мик Айвори. Подрядчики только что сдали новый дом, сказал он, но жилец еще не приехал, и мы можем ночевать там. Предложение было охотно принято.

Днем Айвори показал нам станцию. По его словам, Манингрида не просто благотворительное учреждение, хотя, конечно, правительство тратит на его содержание немалые деньги. Если абориген селится здесь, он обязан работать. Дел хватает всем. Можно пилить бревна сизого каллитриса на лесопилке, готовить бетонный раствор для строительных бригад, помогать в садово-огородном хозяйстве, где под струями разбрызгивателей росли азимины, бананы, помидоры, капуста и дыни, расчищать и засеивать травой новые участки. Айвори надеялся, что скоро там можно будет пасти скот. Девочки и женщины могут работать на кухнях, а старики — рубить ветки на топливо. Взамен каждый работающий получал зарплату и вместе с членами своей семьи регулярное питание. На заработанные деньги он мог купить в местной лавке чай, табак, муку и ножи. Его дети ходят в школу, а по завершении строительства большинство семей въедут в собственные деревянные домики. Все жители поселения обеспечиваются медицинским обслуживанием. В медпункте работали две белые медсестры под наблюдением врача, прилетавшего сюда из Дарвина два раза в месяц; в случае острой необходимости он мог быть здесь через несколько часов, и тяжело заболевших доктор доставлял на самолете в дарвинскую больницу.

Многие из здешних аборигенов знали кое-что о жизни белых еще до основания поселения: одни работали на люггерах искателей жемчуга, другие бывали в Дарвине или жили в разбросанных по побережью миссиях, а сейчас осели здесь. Но время от времени сюда прибывали семьи миаллов — «диких» аборигенов. Они устраивались недалеко от станции, в буше, где чувствовали себя в безопасности, и внимательно наблюдали за странным поведением своих оседлых соплеменников. Мик Айвори не раз отряжал к ним гонцов с приглашением поселиться на станции хотя бы на время, попробовать. Чаще всего посланцы получали в ответ язвительные насмешки, а миаллы откочевывали подальше. Но иногда приглашение принималось. В течение двух недель новеньких кормили бесплатно вместе со всеми — немалый соблазн, когда дичи в буше становилось мало, — но в конце срока они должны были либо начать работать, либо покинуть станцию.

— До этого редко доходит, — заметил Мик. — Наша цель ведь не в том, чтобы прогнать их. Если они остаются, то нам, как правило, удается уговорить их работать. Беда в другом: многие не хотят жить здесь ни под каким видом и рвутся обратно в буш.

Через несколько дней Мик повел нас в лагерь племени бурада. Мы подошли к шалашу из веток и кусков коры, перевязанных полосками материи; он стоял особняком, возле зарослей кустарника. В тени дома сидел старик в ветхой набедренной повязке, скрестив ноги так, что колени касались земли, — подобную позу невозможно принять, если не сидеть так всю жизнь. На груди и на руках у него были длинные рубцы от ран — следы обряда инициации, совершенного в юности.

Завидев нас, он улыбнулся, продемонстрировав белые, сточенные почти до десен зубы — результат долгого употребления очень твердой пищи.

— День добрый, начальник.

— День добрый, Магани. Эти люди, — Мик указал на нас, — хотят посмотреть рисунки черных людей. Я им сказал, что лучше тебя нет художника во всей Манингриде. Разве не так?

— Так, так, босс, — закивал головой Магани, воспринимая реплику не как комплимент или частное мнение, а как само собой разумеющийся, неоспоримый факт.

— Ты покажешь им свою работу?

Магани с минуту смотрел на нас угольно-черными глазами.

— Да.

В первый раз мы пробыли в гостях недолго, зато потом несколько дней подряд с утра приходили к его шалашу, садились рядом, курили, беседовали. Снимать его мы не решались.

Магани рисовал кенгуру на тонком прямоугольном куске коры, однако кончать картину не торопился и потому охотно вступал в разговор.

Говорил он на пиджин-инглиш, но понять его поначалу было трудно: интонация, произношение отдельных слов и непривычные ударения сбивали с толку. Немного попривыкнув, я стал стараться говорить так же, иногда перескакивая на пиджин, выученный несколько лет назад, во время экспедиции на Новую Гвинею. Тамошний вариант сильно отличался от австралийского, и боюсь, что мои попытки угодить старику запутывали его еще больше. Ему было бы куда легче, если бы я говорил на нормальном английском. Но я непроизвольно корежил язык, считая, что невежливо хотя бы не попытаться приблизить свою речь к языку, на котором ом привык изъясняться. И хотя наш разговор получался немного бестолковым, я очень скоро уловил, что Магани обладает природным чувством юмора.

Как-то раз мы с Чарльзом и Бобом сидели у него дома, наблюдая, как он рисует. С нами было еще двое аборигенов со станции. Все расположились на полу хижины. Неожиданно один из гостей с визгом вскочил на ноги.

— Жмея, жмея! — завопил он, указывая пальцем на маленькую изумрудную змейку, соскользнувшую на земляной пол из-под коры. Все запрыгали как ужаленные. Один Магани оставался невозмутимым. Пока мы тыкали в змею палками, он сидел неподвижно, держа над картиной смоченную в охре кисточку. Наконец змею прикончили и выбросили из хижины. Когда кутерьма стихла, Магани повернулся ко мне, широко улыбнулся и с безукоризненным австралийским акцентом произнес два кратких слова, означавшие совершенно непристойное ругательство.

— Магани, — сказал я, оторопев, — это очень неприличные слова.

— Извините, — ответил он, закатив глаза и вознеся руки к небу. — Извините, — повторил он громко, словно прося прощения у богов.

Затем он перевел взгляд на меня.

— А что такого? Все в порядке, — сказал он с наигранным удивлением. — Сегодня же не воскресенье.

И, довольный шуткой, захихикал.

— Где ты научился этим словам? — осуждающе спросил я.

— В Фанни-Бей, — ответил он. — Фанни Бей — это тюрьма в Дарвине.

— За что тебя посадили?

— Дело прошлое. Давно было. Белые люди решили — я опасный. Лучше меня в тюрьме держать.

У Магани был подмастерье по имени Джарабили, помогавший ему рисовать и проводивший почти все время в хижине учителя. Он был моложе Магани, высокого роста, с худыми, впалыми щеками и горящими глазами. Мрачноватый по натуре, Джарабили никогда не шутил сам и не смеялся над шутками. Все, что мы говорили, воспринималось им очень серьезно и тщательно взвешивалось. Однажды я спросил, как звучит на его языке название какого-то животного. Он воспринял это как мое желание освоить язык бурада и с тех пор каждый вечер находил меня, садился рядом и диктовал длинный список непонятных слов. После этого он заставлял меня отложить в сторону записи и проверял, запомнил ли я вчерашний урок. Ученик из меня выходил никудышный, но Джарабили был настойчив и терпелив. Выученного запаса не хватало даже для простенькой беседы, но зато, когда время от времени я вставлял кое-какие слова бурада в свой пиджин, на лице Джарабили появлялась довольная улыбка. Правда, его учительские труды вознаграждались не часто.

Шалаш, в котором мы провели столько времени, был не единственным владением Магани. По сути, это была «студия» — он там рисовал. Его жена и дети жили в другой хижине, поближе к станции, но Магани там только спал и ел. Было у него еще и третье убежище, подальше в буше, — там он держал собак. Он сообщил нам, что как раз недавно одна из его любимиц ощенилась.

— Сюда их не можно, — заметил он. — Мик застрелит.

Дело в том, что на станции развелось жуткое количество бездомных собак, воющих от голода, и Мику Айвори пришлось принять жесткие меры. У Магани было тайное подозрение, что мы поступим с его щенками так же, поэтому, хотя он явно гордился своим потомством, показывать его отказался наотрез. Мы не настаивали.

Бывало, мы не обнаруживали его ни в «студии», ни в семейном доме. Однажды, нигде не найдя его, мы встретили Джарабили. На вопрос, где Магани, он, немного помявшись, ответил:

— Пошел в буш, делает дело.

Слово «дело» он употреблял, когда говорил о религии. Мы не стали приставать с расспросами.

У людей племени бурада практически нет никакой собственности. Они исстари вели кочевой образ жизни, а посему страсть к владению вещами, терзающая многих из нас, обошла их стороной. В «студии» Магани висели котомка и плетеный кисет с кистями. У него было несколько копий и воммара (вумера) — приспособление для метания копья — длинный деревянный брусок, один конец которого был вырезан в форме ручки, а другой заострен. Острый конец вставлялся в прорезь в древке копья. Воммара практически удваивает длину руки, увеличивая рычаг и соответственно силу броска. Завершая опись имущества Магани, упомянем трубку — тонкий деревянный мундштук с маленькой металлической чашечкой для табака; эта модель называется «макассарской трубкой». Аборигены пользуются ею с незапамятных времен, когда индонезийские купцы завезли ее на континент. Трубка всегда была замотана в грязную тряпочку; зачем это делается, мы узнали позже.

У Джарабили была диджериду — полая ветка, проеденная термитами; он прочистил ее и превратил в музыкальный инструмент. Иногда он играл для нас на этой трубе, издавая низкие дрожащие звуки и умудряясь вплетать в мелодию неожиданные крещендо и богатые ритмические вариации. Из диджериду трудно извлечь какую-нибудь ноту, но Джарабили мог тянуть ее несколько минут, раздув щеки и набирая воздух через нос, как опытный профессиональный фаготист.

Наша дружба с Магани и Джарабили крепла день ото дня, и мы наконец испросили разрешение поснимать их. Магани согласился и даже решил начать специально для нас новую картину, чтобы мы смогли запечатлеть каждую стадию творческого процесса. Для работы годилась кора только одной определенной разновидности эвкалипта. Впятером мы отправились на поиски подходящей заготовки. Магани намеревался найти «лакомый кусок» и создать на нем крупное полотно. Одолжив у соседа топор, мы двинулись в буш. По пути попалась большая хижина, сооруженная из длинных полос коры, уложенных поверх ветвей. У Магани жадно заблестели глаза.

— Вот это кора! Как раз то, что надо. Ночью приду и унесу, — заговорщицки подмигнул он.

В буше было полно эвкалиптов с волокнистой корон. Но Магани оказался привередливым. Девять из десяти деревьев он отвергал сразу же. Иногда он делал топором зарубку на стволе, но кора то была слишком тонкой, то плохо отделялась; на некоторых деревьях она была чуть потрескавшейся, на других — покрыта мелкими дырочками. Многие стволы стояли голыми, здесь поработали до нас и уже сняли кору — кто для покрытия хижин, кто для рисования. Я уже начал опасаться, что мы так и не найдем подходящего дерева, поскольку Магани, горевший желанием создать великое произведение, предъявлял к материалу завышенные требования. Но как раз когда меня почти одолели мрачные предчувствия, он отыскал дерево, удовлетворявшее всем стандартам.

Мастер сделал топором примерно в метре от земли круговую зарубку. Приставив к стволу валявшуюся ветку, он забрался по ней на ствол и, уцепившись за него ногами, ловко вырезал еще одно кольцо — в полутора метрах выше. Затем ом провел вертикальный надрез между двумя кольцами и осторожно содрал огромный кусок, оголив белую поверхность, по которой струйками потек сок.

Вернувшись в лагерь, Магани аккуратно соскоблил наружный слой, потом разжег костер и положил кору внутренней стороной на огонь. Огонь был такой, что кора не горела, но сок испарялся, и кора становилась гибкой и податливой. Через несколько минут Магани вытащил ее, разложил на земле и придавил камнями, чтобы, затвердевая, она превращалась в абсолютно ровный лист. Час спустя «холст» был готов.

Для работы Магани пользовался четырьмя красками. Он показал нам, где берет их. В высохшем русле реки он собрал мелкие камешки лимонита (бурого железняка). Проводя ими по камню, художник отбирал только те, что оставляли желтые и красные линии. На берегу, среди мангровых зарослей, он выкопал яму и навлек оттуда белую глину — каолин. Толченый древесный уголь давал черную краску. Эти четыре цвета и составляли основу палитры. Кроме лимонитовых камешков у него была другая охра, дававшая густой, насыщенный красный цвет. Такая охра добывалась не здесь, а где-то южнее, и ее продавали жившие на той территории племена. Она была поэтому особенно ценной. Магани хранил ее в висящей на стене котомке, тщательно завернутой в тонкую, как бумага, кору.

Кроме красок требовался еще один материал — мясистые стебли орхидеи Dendrobium, растущей на верхушках эвкалиптовых деревьев. Магани говорил со вздохом, что уже слишком стар, чтобы собирать их самому; эту работу исполнял Джарабили, ловко забиравшийся по стволу и срывавший нужные стебли. Их сок служил фиксатором, не позволяя краскам растекаться.

Лист коры полностью просох, можно было начинать работу. Расстелив его на земле, Магани уселся перед ним скрестив ноги. Сбоку он поставил раковину и несколько жестяных коробочек из-под сигарет, наполненных водой. Растерев красный камешек на обломке песчаника, он ссыпал охру в раковину и пальцами размазал получившуюся краску по коре, создав сплошной красный фон для рисунка. Затем мастер пожевал одни конец стебля орхидеи и набросал им контуры будущих фигур. Для рисования он пользовался тремя видами кисточек: веточкой с разжеванным концом наносит широкие мазки, другой, с заточенным концом, — штриховку, а третьей, с прицепленными к концу волокнами, выводил тонкие, изящные линии. Движения художника, точные и уверенные, свидетельствовали о его богатом опыте и мастерстве.

Под рукой Магани возникали стилизованные фигуры кенгуру, людей, рыб и черепах. Изображения были просты, никаких подробностей, только общий абрис. Зачем детализировать, если каждый и так знает, как выглядит кенгуру или человек? Предполагается, что зрительское воображение дополнит рисунок. Задача художника — сделать их узнаваемыми, для чего достаточно выбрать и подчеркнуть наиболее характерные черти.

Даже на наш неопытный глаз все фигуры были узнаваемы. Символы получались очень точными. Ящерицы Магани были не просто ящерицеподобными существами, а гекконами и гоанами, сильно отличавшимися от крокодилов; среди рыб легко можно было узнать баррамунди, морского кота или акулу. И все же некоторые изображения были стилизованы настолько, что неискушенный зритель вряд ли мог уловить аналогию. Так, круги с выступами, разделенные перекрестной штриховкой, представляли лагуны с родниковой водой: круги служили символом лилий, а штриховка изображала воду. Если к этому добавлялось изображение длинной палки, обозначавшей шест, то получалась сцена добывания луковиц водяных растений в устье реки.

В целом композиция являла собой мозаику фигур в окружении геометрических символов моря, песка, туч и дождя. Картина не имела перспективы и отличалась богатством композиционных решений; разглядывать ее можно было бесконечно. Особенно примечательным было то, что изображения человеческих фигур ни разу не повторялись. И хотя рисунки внешне выглядели простыми и примитивными, они доставляли огромное удовольствие. Строгость палитры диктовала тонкую гармонию цвета, а сдержанность символики придавала изображениям достоинство и силу. На наш взгляд, картина была исполнена своеобразия и красоты.

Мне кажется, что художник не представлял себе заранее всю композицию, а отдельные сцены вырисовывались у него в процессе работы. Лишь главные фигуры были задуманы с самого начала. Иногда он стирал смоченным в воде пальцем неудачную линию, но я ни разу не видел, чтобы он что-либо менял в символе — ни его черты, ни расположение. Вокруг Магани собиралось немало желающих помочь, он не возражал против «коллективной» работы. Довольно часто Джарабили или кто-то другой подсаживался рядом, брал кисти и без спроса начинал разрисовывать пустой угол коры. Магани охотно подсказывал, что именно надо делать.

Все, с кем мы разговаривали, охотно называли себя художниками. Их даже удивляла сама мысль, что человек может не быть художником. Рисование для этих людей — такое же занятие, как любое другое; они не воспринимали его как искусство, а получали удовольствие от процесса работы и не утруждали себя разглядыванием чужих картин. Когда разнесся слух, что мы интересуемся рисунками, к нам начали приходить люди со своими произведениями. Но мало кто мог сравниться с Магани. Никто не обладал таким мастерством, воображением и профессионализмом, как он.

Я спросил Магани, почему он рисует. Вопрос озадачил его. Он ответил, что мы же сами попросили его. Пришлось объяснить, что нас интересует другое. Ведь он рисовал и раньше, до того, как мы приехали в Манингриду. Почему? Мик платил ему деньги за рисунки, а на них можно купить в лавке табак — другого объяснения вытянуть из него не удалось. Но появление покупателей не могло быть единственной причиной. Мы хорошо это знали и по наскальным изображениям, и по свидетельствам первых путешественников. Что же побуждало предков Магани рисовать?

— Мы всегда это делали, — твердил он.

Когда Магани закончил «полотно», каждую стадию создания которого мы запечатлели на пленке, я попросил его подробно рассказать обо всем нарисованном. Мы уселись вокруг куска коры, и художник начал комментировать картину. В центре ее располагались две вытянутые фигуры с короткими ответвлениями, отходившими от нижнего конца. Внутри они были разделены на квадратики, заштрихованные белыми, желтыми и красными линиями.

— Это деревья, а в дупле дикий мед, — сказал Магани.

Детали были несущественны для образа, поэтому художник свел их до минимума. Возле деревьев размещалось пять маленьких человечков.

— У этого парня — топор и котомка, он рубит дерево, достает мед, — продолжал Магани, — у этого — копье, он убивает собаку динго… А здесь две женщины и мужчина разжигают костер, потом лягут спать.

Над этой группой были нарисованы гоана, геккон и ящерица с торчащими из шеи красными ушами.

— У этой большие уши, — пояснял Магани.

Мы поняли, что он изобразил плащеносную ящерицу, которую нам уже доводилось видеть в Нурланджи. Отличительной особенностью этой необыкновенной рептилии был огромный лоскут кожи, поднимающийся вокруг шеи наподобие круглого жесткого воротника времен королевы Елизаветы I.

По другую сторону медового дерева я увидел какой-то загадочный символ: вытянутый, заштрихованный в середине прямоугольник с красными, желтыми и черными полосами по краям. Сбоку над ним склонялась человеческая фигура, лицом касаясь прямоугольника. Ниже были нарисованы две другие фигуры — одна танцевала, а вторая стучала палочками. Мы видели, что так отбивают ритм певцы.

— А это что? — указал я на прямоугольник.

На все предыдущие вопросы Магани отвечал громко и не раздумывая. Но тут он вдруг наклонился и шепотом произнес:

— Юрлунггур.

— А почему шепотом? — также тихо спросил я.

— Это Юрлунггур. Если говорить громко, мальчики или женщины могут услышать, что я называю его имя.

— А что в этом такого? Почему они не должны услышать?

— Потому что Юрлунггур — это тайна. Он связан с делом. Его сотворил бог.

Я слабо представлял себе, кем (или чем) мог быть Юрлунггур. Одно было ясно: он связан с каким-то ритуалом, и о нем не говорят в присутствии непосвященных мальчиков и женщин. Был ли он предметом, духом или тем и другим сразу, я так и не узнал.

— А где он живет?

— Далеко, в буше.

— Магани, я не женщина и не мальчик. Можно мне его увидеть?

Магани пристально посмотрел на меня и почесал пос.

— Так и быть, — сказал он.

Глава 5

Ревущий змей

Магани шел сквозь буш широким, решительным шагом. Он держался прямо, даже чуть откинувшись назад, руки болтались вдоль туловища, а босые ноги запросто наступали на сухие ветки и колючки. Поблизости от лагеря бурада, в зарослях кустарника, были протоптаны тропинки, но они постепенно сужались, и вскоре мы оказались в глухом буше, куда редко ступала нога человека. Пройдя еще с полмили, мы вышли к большому, сооруженному из веток шалашу. Перед нами сидел Джарабили, Он ничем не был занят, просто сидел скрестив ноги и глядел в пространство. Когда мы подошли вплотную, он вздрогнул и посмотрел на нас мутным взором. Магани быстро заговорил с ним на языке бурада, и они вдвоем исчезли в шалаше. Оттуда наши друзья осторожно вытащили длинный шест и положили его на землю.

— Юрлунггур, — сказал Магани.

Шест длиной два с половиной метра был покрыт красной краской и разрисован символическими изображениями гоан. Внутри он был полым и с одного конца имел восковой мундштук. Я не сразу догадался, что эта труба — гигантская разновидность диджериду. Стоя на коленях, мы стали разглядывать необычный инструмент.

— Он умеет говорить, — сказал Магани, гордо улыбнувшись. — Послушай.

Он лег на бок, вставил мундштук в рот и раздул щеки. Юрлунггур издал громкий, раскатистый рев, куда сильнее обычной диджериду.

— Мы часто приходим сюда. Рисуем на нем, — добавил Магани.

Так вот, значит, где оп пропадал, когда мы не находили его в «студии». Это и было то самое дело, на которое туманно намекал Джарабили. Нам приоткрыли завесу над тайной, полного смысла которой мы еще не могли постичь.

Теперь, увидев единожды Юрлунггур, мы могли ходить в эту хижину сколько угодно. Если здесь никого не было, труба лежала тщательно замаскированная ветками, и мы не трогали ее. Но чаще всего Магани и Джарабили сидели возле волшебного инструмента, терпеливо добавляя новые детали украшений. Магани объяснял, что труба должна быть вся разрисована, потому что скоро она понадобится для торжественного ритуала. На то, чтобы узнать смысл церемонии и связанный с нею миф, понадобилось немало времени. Каждый день мы заговаривали об этом с Магани, и я все аккуратно записывал.

Этот миф широко распространен в северной части Австралии. Многие варианты его были записаны и раньше, но, слушая Магани, я старался отрешиться от всего прочитанного и ловил каждое его слово. Я избегал задавать наводящие вопросы, не выуживал содержание, не пытался уточнять ход событий и выстраивать их в логической последовательности, присущей нашей беллетристике. Впрочем, и наши собственные мифы в своей оригинальной форме не отличаются логикой. Мы воспринимаем их как цепь фактов и не задаемся вопросом, где в них логика. В конечном счете библейская легенда о том, как змей уговорил нашу прародительницу отведать яблока и тем самым лишил людей дара бессмертия, столь же лишена логики, как и легенда, рассказанная Магани.

Было также ясно, что, даже тщательно записав все события, о которых упоминал Магани, я вряд ли смогу до конца понять их как следует, потому что для него вся история имела свой особый смысл. Мифы, рожденные нашей культурой, кажутся мне не более чем забавной аллегорией. Для Магани же эта легенда была историей его народа и его родных краев, историей, исполненной такого мистического страха, что даже имя главного персонажа не должно было слетать с уст в присутствии непосвященных.

Вот как звучит записанная нами история.

«В незапамятные времена, когда земля была ровной и гладкой, когда звери походили на людей, а люди — на богов, две женщины пришли на юг из страны Вавилак. Их звали Мисилгое и Боалере. По пути они давали имена животным и растениям, которые до той поры были безымянными. Мисилгое ждала ребенка, и, когда они подошли к месту, где из земли бил ключ, она почувствовала, что ребенок зашевелился во чреве. Этот источник назывался Миррамина, и находился он неподалеку от реки Гойдер, что к востоку от Манингриды. Итак, им пришлось остановиться, и, пока Мисилгое отдыхала, Боалере добывала пищу. Она собирала ямс и луковицы лилий, ловила гоан и бандикутов.

Сестры не ведали, что источник был жилищем гигантского змея Юрлунггура, который спал под черной водой. Вскоре Мисилгое родила ребенка. Это был мальчик, и его назвали Джанггалангом. Боалере собралась изжарить на костре убитых животных, как вдруг они ожили и прыгнули в источник. Тут сестры догадались, в чем дело.

— Наверное, под водой лежит змей. Подождем до захода солнца, — решили они. — Может, тогда удастся поймать кого-нибудь.

Тем временем кровь Мисилгое, пролитая во время родов, затекла в источник и замутила воду. Юрлунггур отведал крови и узнал, что сестры сидят у источника. Мисилгое надрала коры и соорудила из нее люльку для младенца. Потом она построила шалаш, где они собирались провести ночь. Но Юрлунггур, рассерженный тем, что женщины осквернили его источник, вылез из колодца. Вместе с ним выползли и укрывшиеся там гоаны. Он зашипел и нагнал своим дыханием тучи на небо. Мир погрузился во тьму. Мисилгое мирно спала, а Боалере, взяв палочки, стала отбивать ритм, плясать и петь, чтобы умилостивить змея. Наконец, обессилев, она забралась в шалаш, уселась на палочки, благословила их, после чего заснула рядом с сестрой.

Юрлунггур проглотил младенца Джанггаланга, а затем сожрал обеих сестер. Он изогнулся до неба, тело его стало радугой, язык — молнией, а голос — громом. Из поднебесья он призвал змей со всего края и рассказал им о случившемся у источника. Змеи высмеяли его и обозвали глупцом. Зачем ты съел женщин и младенца, сказали они. Юрлунггур вернулся к колодцу, изверг из себя живых женщин и младенца и опять погрузился на дно».

Это был лишь эпизод из длинной саги о двух сестрах Вавалаг и мужчинах Вонгар, которые встретили женщин вскоре после того, как они живыми вышли из змеиного брюха. Легенда все разрасталась. По ходу действия все животные получали имена, а люди — повеление свыше совершать обряды обрезания и скарификации[30], зарождались ритмы ритуальных танцев и устанавливался порядок торжественных церемоний. Определялась и общественная структура племени бурада — тотемы, кланы и семейные ячейки. Каждый человек был так или иначе связан с главными персонажами легенды, и степень родства с ними определяла его положение в племени.

Миф был нескончаем, как «Кольцо Нибелунгов», и полон смысла, как Книга бытия. Женщинам не дозволялось знать его, а мужчины открывали его постепенно, в течение всей жизни. Прежде чем мальчик появляется на свет, его дух покидает тотемический источник, где обитают духи его предков, и переселяется в чрево матери. Когда мальчику исполняется восемь-девять лет, он проходит обряд обрезания и его частично посвящают в тайны мифа, доступные пониманию ребенка. С возрастом ему открывают все новые детали и священные символы, пока наконец в старости он, подобно Магани, не постигает смысла жизни. Человек умирает, а его дух, покинув бренное тело, вновь возвращается в тотем, откуда вышел много лет назад.

Магани и Джарабили готовились показать маленький эпизод мифа молодым людям, достигшим того возраста, когда нм надлежит увидеть священные символы, а также обучиться ритуальным танцам и песнопениям; после торжественного посвящения перед ними откроется следующая ступень понимания мира. Предстоящий ритуал символизировал возвращение к жизни гоан, скрывшихся в священном источнике Юрлунггура.

Представление требовало тщательной подготовки. Каждый день Магани и Джарабили приходили к хижине и усердно разрисовывали диджериду. Даже в незаконченном виде труба была священным предметом, и, когда я неуважительно протянул над ней руку, чтобы взять что-то, лежавшее по другую сторону, Джарабили цыкнул на меня и отчитал. Так обращаться с Юрлунггуром не полагается.

Диджериду по всей длине была разрисована изображениями гоан, чередовавшимися с длинными заштрихованными прямоугольниками — символами самого Юрлунггура. После каждой фигуры Магани прекращал работу, пристраивался на земле возле трубы и дул в нее. Юрлунггур отзывался низкими дрожащими звуками. Джарабили брал затем ритмические палочки и, отбивая ими такт по трубе, выкликал священное имя. Каждый разрисованный участок завершался такой процедурой: ведь только «убаюкав» Юрлунггура, можно было двигаться дальше.

Однажды, закончив пение, Джарабили погрузился в глубокую задумчивость. Он сидел, не шевелясь, с палочками в руках, а по его застывшему лицу текли слезы.

— Вспомнил об отце, — объяснил он.

Позже я узнал, что этот Юрлунггур был создай для похорон и, по словам Магани, на нем играли, чтобы «сказать последнее прощай» уходящим из жизни; в прошлый раз Джарабили помогал разрисовывать его как раз по случаю смерти своего отца.

Я спросил Магани, трудно ли играть на этом инструменте.

— Попробуй, — ответил он и, увидев, что я заколебался, добавил: — Не бойся, попробуй.

Я лег на землю, как это делал Магани, вставил в рот восковой мундштук, сжал губы, надул щеки и дунул в трубу. Раздался сиплый, икающий звук, по меньшей мере на октаву выше раскатистого баса, который получался у Магани. Джарабили пришел в ужас.

— Стой, стой! — страдальчески запричитал он, затыкая пальцами уши. — Мальчики, женщины — все могут услышать!

Комментарий льстил самолюбию, но, боюсь, вряд ли кто-нибудь услышал мое соло. На всякий случай я решил больше не трубить. Юрлунггур выглядит простым инструментом, но это впечатление обманчиво. Для игры на нем не следует напрягать губы, и даже Магани приходилось делать несколько попыток, чтобы добиться нужной вибрации губ и заставить резонировать воздух в трубе.

В тот день произошло непредвиденное. Играть на Юрлунггуре имели право только Магани и Джарабили. Под вечер к хижине пришел кривобокий бородатый старик, которого я раньше не видел. Трое мужчин повели беседу, после чего гость улегся на землю и приложил к губам мундштук. Он подул, но инструмент молчал. Магани нетерпеливо наблюдал за происходящим. Джарабили явно нервничал. Бородач дунул еще раз — с тем же успехом. Магани бесцеремонно оттолкнул его и сам пристроился к трубе. Но и у него ничего не вышло. Он дул и так и сяк — все без толку. Магани сел, лицо его исказилось от ужаса.

— Там засел дьявол, — прошептал он сдавленным голосом. Но, подумав секунду, добавил, уже более спокойно: — Или появилась трещина.

Вдвоем с Джарабили они тщательно осмотрели каждый кусочек трубы. Все было в полном порядке. Я вспомнил свои жалкие попытки сыграть утром на Юрлунггуре и со страхом подумал, как бы они не связали эти два события. Магани лег на землю и вновь приник к инструменту. На сей раз из трубы вырвался сиплый рев. Все облегченно заулыбались.

В тот вечер больше никто уже не решался дотрагиваться до трубы; в оба конца вставили затычки из коры, а Джарабили страстно произнес над ней заклинания, чтобы внутрь не залетел не только дьявол, но и дух его отца и деда. После этого трубу спрятали в шалаше.

Пока Магани и Джарабили втайне от всех оформляли Юрлунггур, в других уголках буша столь же скрытно совершались иные ритуалы; дело в том, что оба племени, бурада и гунавиджи, делились на несколько кланов, а те, в свою очередь, подразделялись на тотемические группы, и каждая община имела свои ритуалы. Помимо этого у члена племени были собственные священные предметы, которые он лелеял и с которыми общался один на один; лишь самым близким родственникам, принадлежавшим к тому же тотему, разрешалось видеть их. Бродить по бушу стало нелегким делом: приходилось внимательно следить за тем, чтобы бестактно не нарушить чужое священнодействие.

Обычно я договаривался с кем-нибудь из подростков помочь дотащить до места съемочную аппаратуру. В один из дней, когда мы шли по бушу, я приметил сидящего на акации лори — маленького желтогрудого попугая с красной головкой. Птичка вспорхнула, и я в азарте двинулся за ней сквозь кустарник, велев мальчику идти следом. Пройдя шагов двадцать, я обернулся и увидел, что мальчик стоит на месте как вкопанный. Птичка снова взлетела, я поспешил за ней, недовольным голосом приказал своему спутнику не отставать. И тут, обогнув очередной куст, я заметил сидящего старика.

На коленях у него лежал обмотанный листьями длинный деревянный предмет, который он смачивал стекающим с тела потом. Мальчик стоял позади меня, но все же достаточно близко от старика. Заметив нас, старик снял предмет с колен, сунул его под бревно, на котором сидел, и прикрыл куском коры. Затем он встал и сердито заговорил с пареньком. За нарушение обычая тому полагалось платить штраф; они сошлись на двух пачках табаку. Понятно, что платить предстояло мне, поэтому размер штрафа был увеличен. Но я был рад, что инцидент закончился благополучно: по законам племени наказание за такой проступок могло быть куда строже.

В другой раз тот же старик, с которым мы успели подружиться, подвел меня к дереву, к ветвям которого было привязано штук десять длинных, увесистых палок. На одних болтались пучки перьев, другие были замысловато разрисованы по всей длине точечками и перекрестной штриховкой. Эти священные предметы принадлежали другой тотемической группе: ее члены собирались под этим деревом, чтобы общаться с духами своих предков.

Постепенно я начинал понимать, что такие владения разбросаны вокруг станции по всему бушу. Разделенные невидимыми границами, они напоминали мне птичьи территории. Точно так же, например, делят лес дрозды, и это определяет их поведение. Каждый самец имеет преимущественное право на определенную площадь, и, посмей другой дрозд залететь на чужую территорию, владелец поведет себя агрессивно — примет соответствующую позу и начнет бранить нарушителя. Интересно, что виновник, проникший «за границу» в поисках пищи, ведет себя, будучи обнаруженным, крайне трусливо и поспешно убирается восвояси.

Поведение людей в буше вокруг Манингриды было очень похожим, с той лишь разницей, что в подобной ситуации они оказались не по своей воле. В обычных условиях племена аборигенов жили бы на огромной территории, на расстоянии многих миль друг от друга. Никто не нарушал бы священного уединения. Но здесь, в поселении, собралось слишком много людей, принадлежащих к разным тотемам, поэтому возникали трудности и вести себя приходилось осмотрительно.

Мы уже поняли, что аборигены значительную часть времени в той или иной форме посвящали делу. Надо было провести множество мелких ритуальных обрядов, подготовить священные предметы, произнести над ними заклинания, совершить помазания и с наступлением каждого нового сезона отпраздновать корробори.

Я спросил у Мика Айвори, как он относится к такой плотной занятости своих подопечных, ведь это означало нарушение графика работы на лесопильном заводе и в других подразделениях станции. Он ответил, что разрешил проводить малые корробори только по выходным. Но все эти ритуалы лишь часть подготовки к грандиозной церемонии, в которой участвует все племя.

В первый раз, когда подошло время большого корробори, Мик понял, что его запреты не властны: церемония состоится, несмотря ни на какие увещевания. Пришлось объявить этот день национальным праздником и даже выдать каждому «сухой паек», поскольку церемония должна была проходить на берегу реки Блайз, в нескольких милях от станции. Однако праздничный день вылился в долгое гулянье, и нормальная работа возобновилась только через неделю.

В следующий раз Мик остановил все работы на три дня, но продуктов уже не выдавал и настоятельно просил всех вернуться вовремя. Большинство выполнило просьбу начальника. Как будут развиваться события дальше, покажет время. Вскоре в поселение должен прибыть миссионер. Как он отнесется к ситуации — неведомо…

Несколько раз мы присутствовали на малых корро-6ори, проводимых племенем гунавиджи. В субботу мужчины собирались в прибрежной эвкалиптовой рощице. Все утро они разрисовывали тела, готовясь к церемонии, а во второй половине дня начались танцы.

Аборигены танцевали двумя группами; в каждой был старик солист, который, притоптывая перед остальными, вычерчивал воммарой на песке сложные фигуры. Танцующие двигались за ведущим, ритмично подпрыгивая и что-то выкрикивая хором. Затем они все разом падали на колени и ползли по песку. Солисты сближались и вдруг начинали тыкать друг в друга пальцами, гримасничая и показывая при этом язык. За происходящим внимательно наблюдала группа юношей с копьями в руках. Когда танец заканчивался, все гуськом шествовали к окраине поселения. Там их ожидали женщины и дети, столпившиеся вокруг дерева с обрубленными ветвями. Солисты, громко распевая, кидались к дереву. Под визг разбегающихся в разные стороны женщин они взбирались на ствол по торчащим веткам, а юноши водили вокруг хоровод, издавая отрывистые вопли.

Разобраться в символике было нелегко. Старики солисты изображали змеев; представление у эвкалипта предназначалось для юношей с копьями и составляло часть церемонии посвящения. Вот, пожалуй, и все, что мы поняли. Остальное было загадкой.

Я разговорился с одним гунавиджи, пытаясь прояснить значение ритуала. К сожалению, ни с одним из членов этого племени мы не сошлись так близко, как с Магани; у меня не было уверенности, что гунавиджи понимает мои вопросы, а я — его ответы. Он мог говорить мне то, что, по его мнению, я хотел услышать; с таким же успехом он мог просто не знать ответа, но из гордости не желал в этом признаться. Скорее же всего он решил не раскрываться, поскольку со временем нас стали считать членами клана Магани. Это можно было понять: большую часть времени мы проводили с ним. Тем самым мы отрезали себя от остальных, и, как и самому Магани, нам не пристало допытываться, что означает тот или иной обряд. Из любопытства нельзя было переступать границы приличия.

Живущие в поселении белые австралийцы не горели желанием познакомиться с ритуалами аборигенов. Управляющий лесопилкой не выказывал ни малейшего интереса. Его отношение к чернокожим согражданам определялось их умением подкатывать бревна к циркулярной пиле и укладывать доски в штабеля. Двум живущим здесь медсестрам даже при желании никто бы не позволил увидеть или услышать то, что происходит во время важнейших церемоний; правда, как на белых, на них не распространялись ограничения, обусловленные обрядами, но все же они были женщинами, а ни одна женщина не допускается в тайные дела мужчин.

Что касается Мика Айвори, то он находился на особом положении. Прояви он хоть малейшую симпатию к одной группе, он не смог бы руководить остальными. Ему следовало оставаться беспристрастным судьей и не выражать кому-либо симпатий. На то были веские причины.

Однажды вечером из лагеря гунавиджи послышались крики и плач. Мы побежали узнать, что случилось. Двое мужчин расхаживали по территории, вопя друг на друга. Вздымая руки, пронзительно кричала женщина. Сцена выглядела «нормальным» скандалом с обменом оскорблениями. По вдруг в воздухе просвистело копье. Я не успел заметить, кто его бросил, как в следующую секунду с противоположной стороны пронеслось другое копье. Лагерь закипел, все пошло вверх дном, забегали взад-вперед мужчины, зарыдали женщины.

Мик как ни в чем не бывало прошел сквозь бурлящую толпу и через пару минут выволок оттуда двух зачинщиков, затеявших дуэль на копьях. У одного зияла глубокая рана на голове и пол-лица было залито кровью. На мой взгляд, вмешательство Айвори было делом опасным. Замечу, что всю операцию он провел поразительно хладнокровно, действуя с абсолютной уверенностью.

Вот как он сам позже объяснил нам происшедшее.

— Драки с копьями у нас дело обычное, что вы хотите — скученность. Ссоры случаются примерно раз в месяц, как правило, из-за женщин или во время азартной игры. Сладить с ними довольно просто, если подоспеть вовремя. Эти люди дерутся по правилам. Один кидает копье и ждет, пока другой ответит. Остальные в это время орут. Тут-то и надо их утихомирить. Если опоздать и дать им время сгруппироваться по кланам, дело может принять серьезный оборот. Пока на зрителях надеты брюки, можно быть уверенным, что в драку они не полезут, потому что всерьез сражаются они только в набедренных повязках. Вот если они начинают снимать брюки, дело плохо.

Белые строители жили отдельно. По распоряжению Айвори они не имели права входить в лагерь; Мик опасался неприятностей: кто-то мог начать приставать к женщинам-аборигенкам или угощать спиртным (в лагере действовал сухой закон). Вид у рабочих был, прямо скажем, пугающий. Заросшие щетиной, голые по пояс люди часами вкалывали под палящим солнцем и, как считалось, получали гигантские деньги. По вечерам они сидели по домам и устраивали грандиозные пьянки. Самыми счастливыми были дни прибытия катера.

Однажды судно задержалось, и строители почти на две недели остались без выпивки. Ящики с пивом лежали поверх остального груза и потому первыми оказались на берегу. Их тут же вскрыли и шумно отметили окончание «засухи». Пропустив по кружке, рабочие решили, что такое событие надо отпраздновать по-настоящему. Час спустя никто уже и не думал о разгрузке, и шкиперу пришлось ждать у причала несколько дней. Он потерял на этом солидные деньги и в дальнейшем стал поступать умнее. В следующий раз страждущие увидели, что выпивка лежит на дне трюма под мешками с цементом и бочками с керосином. Разгрузка никогда еще не проходила так быстро, и с тех пор все шло гладко.

Юрлунггур был почти готов. На обоих его концах красовались колечки с воткнутыми в них ярко-оранжевыми перьями попугая лори. На кольце возле мундштука висели еще две кисточки из белых пушистых перьев, смазанных воском. Между символическими изображениями Юрлунггура и гоан появились изображения маленьких гекконов с плоскими пятнистыми хвостами. По всей длине трубы были разбросаны существа овальной формы с множеством ножек, которые, впрочем, с таким же успехом могли оказаться и волосками. На мой вопрос Магани ответил, что это чики. «Чики» на пиджин означает нечто жалящее или кусающее. Я решил, что речь идет о насекомых, в большом количестве появляющихся на внутренней стороне листьев в сезон дождей. Не исключаю, что это были изображения гусениц мотыльков с жалящими волосками, но точно установить, кто они и зачем появились на трубе, мне так и не удалось.

Юрлунггур превратился в сверкающий яркими красками роскошный предмет. Магани, любовно подбирая цвета, вставлял в колечко перья, которые доставал из маленького мешочка. Завязав последний узелок, он лег на землю и еще раз проверил звук.

— Готов, — торжественно изрек он, — завтра тоже будет танцевать.

Только теперь мы поняли роль мастера и подмастерья в предстоящей церемонии. Джарабили принадлежал к тотему гоан, и ему надлежало воплотить образ своего тотемического предка. Магани входил в другой, хотя и родственный тотем, который он называл «мечтой». Желая показать нам, что это означает, он повел нас в шалаш-«студию», вытащил свою трубку и, убедившись, что поблизости нет женщин и детей, аккуратно развернул тряпицу. По всей длине мундштука были выгравированы треугольники, чередующиеся с поперечной штриховкой, — символы дождевых туч.

— Это моя мечта. Дождь. Поэтому я трублю в Юрлунггур.

На следующий день была суббота. Вскоре после полудня к хижине начали сходиться мужчины. Среди них я узнавал старых знакомых — один работал садовником, другой помогал строителям мешать бетон. Были в толпе и старики, которых я раньше не видел. Некоторые приходили в брюках, но быстро снимали их, оставаясь в набедренных повязках. Джарабили с помощниками расчистили от кустов широкую площадку перед хижиной.

Мужчины легли на спину, помощники достали охру и начали рисовать у них на груди гоан. Техника рисунка была точно такой же, как у Магани, когда он создавал картину на коре: общие контуры рисунка намечались размочаленным стебельком орхидеи, а белые, красные и желтые линии наносились кисточками из веток. Мужчины лежали, закрыв глаза, не шевелясь, словно впав в транс. Сами рисунки были похожи, но расположение их менялось. Головы гоан смотрели то вниз, то вверх. Гоана на груди Джарабили была самой крупной: ее язык доходил до бедер, а хвост вился по плечу. Ракурс представлял собой вид сверху; лапы были распластаны, а туловище покрыто перекрестной штриховкой; сердце и внутренности ящериц были обозначены так же, как на коре у Магани. На лбу у людей появилась широкая белая полоса, вторая — красного цвета — проходила под глазами через переносицу. Каждый мужчина держал в руках котомку.

Зная веселый, озорной нрав Магани, мы ждали, что он будет разрисован живописнее всех. Так оно и оказалось. На голове у него красовался венок из перьев попугая лори, а полосы на лице были шире и ярче, чем у других. Правда, на груди у него не было гоаны, так как он принадлежал к другому тотему.

К вечеру наконец все были разрисованы. Те, кого декорировали первыми, сидели все это время в тени окружающих деревьев; теперь они вошли в хижину. Юрлунггура никто не трогал, он покоился на прежнем месте, прикрытый корой и ветвями.

На площадку перед хижиной привели группу юношей. Выстроившись в ряд, они во все глаза следили за происходящим. Церемония предназначалась для них. Юношей посвящали в таинство, которое доселе было для них пугающей загадкой.

Из хижины донесся низкий рев: это Юрлунггур грохотал на дне колодца. Магани, стоя на коленях, дул в трубу, а второй мужчина держал ее конец сантиметрах в тридцати над землей. Продолжая играть, Магани медленно выполз из шалаша, и труба поплыла над землей. Впереди, распевая и отбивая ритм палочками, шел церемониймейстер. Покинув священный источник, змей ревом вызывал дух гоан. Те выползли следом на четвереньках, животами почти касаясь земли, держа в зубах котомки.

Добравшись до расчищенной площадки, они перевернулись на спину, а змеи двинулся обратно и вывел из шалаша еще двух гоан. Голос певца выкликал имя Юрлунггура, вновь и вновь повторяя жалобную каденцию; постукивание ритмических палочек эхом отдавалось среди деревьев. Гоаны нарами появлялись из колодца, и змей укладывал их в ряд. Эмблемы на груди у лежащих ярко желтели в лучах заходящею солнца. Гоаны вдруг слаженно перевернулись и встали на колени, не выпуская из зубов котомок. Потом стали медленно приподниматься, согнув руки и скрючив пальцы-когти. Повторив несколько раз эти движения, весь ряд отодвинулся на край танцевальной площадки перед символическим колодцем.

Палочки стали выбивать медленный ритм, голос певца зазвучал сильнее, нагнетая атмосферу. Гоаны начали возбужденно подпрыгивать, с громким улюлюканьем становились на дыбы, изогнув пальцы и стиснув зубами котомки. Их тела била дрожь.

Змей внезапно смолк. Несколько секунд гоаны простояли, замерев в угрожающей позе. Затем напряжение спало, и танцующие обычным шагом потянулись вместе со всеми к лагерю.

В тот вечер я сказал Магани:

— Знаешь, я сделал много-много картинок Юрлунггура, а его голос спрятал в свою коробку. Все это я повезу домой, на другой берег соленой воды, в свою страну. Там соберется много людей, я им покажу картинки и дам послушать голос Юрлунггура. Ты не против?

Магани и Джарабили задумались.

— А где твой дом? — поинтересовался Магани. — В той стороне? — он показал на юг.

— Нет, далеко, очень далеко. Там, — я махнул на запад.

— Ну что ж, можешь показать. Но только своему племени. Здесь никому не показывай.

— Конечно, не буду. Спасибо тебе.

— Хороший день, — сказал Магани. — Я очень довольный. Ты мне друг. Может, хочешь взять Юрлунггура с собой?

— Я бы очень хотел, но ведь он вам нужен.

Джарабили отрицательно помотал головой:

— Нет, танец кончился, больше не будет. Может, отнесем его к большой реке, схороним в песке. Нам он не нужен. Будет новый танец — сделаем новый Юрлунггур. Бери, если хочешь.

— Я не продаю его, — добавил, усмехнувшись, Магами, — это подарок. У нас такой обычай: когда один дает подарок, другой дает ему свой подарок.

— Прекрасно, — сказал я, — у меня есть для вас хорошие подарки, для тебя и Джарабили.

Наш дом стоял прямо посреди станции, поэтому возникла проблема транспортировки Юрлунггура. Его придется нести через лагерь бурада на глазах у женщин и детей, а этого никак нельзя было допустить. Магани придумал выход. Он велел принести в его хижину пачки газет. На следующий день под вечер мы сидели в доме, прислушиваясь к доносившимся из лагеря звукам диджериду. Неожиданно раздался стук в окно. Открыв дверь, мы увидели Магани и Джарабили. В руках у них был завернутый в газеты и листья длинный предмет. Мы быстро втащили его в комнату и спрятали под кровать.

Вскоре пришло время покидать Манингриду. Никто из тех, кто помогал нам нести аппаратуру и вещи к взлетной полосе, не проявил интереса к длинному предмету, обернутому бумагой и мешковиной, а сверху туго перевязанному веревкой. Еще одно багажное место. Да, но как его втиснуть в кабину? Летчик задумчиво почесал затылок. Пришлось нам вытащить сиденья и весь обратный путь до Нурланджи сидеть на полу. Выбора не было: оставить Юрлунггур в Манингриде я не согласился бы ни за что на свете.

Глава 6

Истоки

Поездку в Манингриду мы предприняли для того, чтобы попытаться понять причины, побуждающие аборигенов рисовать. Общение с Магани показало, что рисование служило в основном ритуальным целям. Образы были придуманы его предками и тем самым обрели священный смысл. Считалось, что женщины не в состоянии постичь его и даже мужчинам он открывался в полном объеме лишь к концу жизни, после прохождения всех полагающихся обрядов. Само рисование превратилось в священнодействие, в средство общения с духами, некогда создавшими мир и правящими им и поныне. Изучение рисунков открывало юношам корни происхождения своего племени и истоки мироздания.

В то же время воображаемая связь рисунков со сверхъестественными силами позволяет первым влиять на жизнь этих людей. Как установили этнографы, рисунки иногда используют для колдовства. Если кто-то хочет навлечь на другого болезнь или смерть, он вызывает злой дух, тайком изобразив его на куске коры или на скале. Если муж хочет, чтобы жена родила ему ребенка, он рисует ее беременной. Изображения зверей призваны помочь при охоте; их рисуют также, чтобы животные лучше плодились и размножались, поскольку от этого зависит, будут ли сыты люди. Так, старик — хранитель тайн тотема кенгуру регулярно обводит охрой изображение этого животного, в течение многих поколений украшающее вход в пещеру, где при сотворении мира появился первый кенгуру. Дело это очень важное, потому что стоит рисунку на скале поблекнуть, как кенгуру в окружающей пустыне станет мало или они вообще исчезнут.

Тем не менее, наблюдая за Магани, мы поняли, что в рисунках скрыт не только священный смысл. Изображения гоан на Юрлунггуре и телах исполнителей ритуального танца ничем не отличались от тех, которые он делал на коре специально для нас. Сами по себе, не освященные ритуалом, они не имели магической силы, так что их можно было показывать женщинам и детям.

Как же возникло это мирское искусство и какую роль играло оно в жизни аборигенов? Маунтфорд отмечает, что в Северной Австралии люди оказывались в сезон дождей подолгу привязанными к своим жилищам — пещерам и хижинам из коры. Коротая там дни и недели, слушая, как проливной дождь стучит по эвкалиптовым деревьям, превращая окружающие равнины в топкие болота, они рисовали на стенах пещер и коре картины, служившие своего рода наглядными пособиями для молодежи. Передача традиций и основных понятий играла важную роль в примитивном обществе, и показ рисунков, очевидно, сопровождался пространными объяснениями. Кроме того, художники пользовались случаем, чтобы поупражняться в мастерстве и обучить юных членов племени технике рисования. Вполне возможно, что часть изображений выполняла роль иллюстраций к своим и чужим рассказам — так, должно быть, появились корабли и пистолеты, виденные нами в Нурланджи.

И все же главным побудителем изобразительного творчества аборигенов были верования, Самые простейшие наброски имели тайный магический смысл, который не дано понять непосвященному. Будь мы археологами, мы могли бы принять «макассарскую трубку» Магани, разрисованную по всему мундштуку заштрихованными треугольниками, за обыкновенный бытовой предмет, от нечего делать украшенный владельцем. Ведь своеобразный геометрический орнамент вполне мог служить лишь для того, чтобы отличить эту трубку от ей подобных. Без объяснений Магани мы бы никогда не узнали, что эти фигуры символизируют не-не-не — грозовые тучи, которые нагнал Юрлунггур при выходе из священного источника. Нам никогда бы не открылось, что эти треугольники — тайные знаки личного тотема, тщательно скрываемые от глаз женщин и детей.

Проливает ли это свет на мотивы, побуждавшие людей на заре истории создавать дошедшие до нас произведения искусства — наскальные изображения в пещерах Европы? Эти древние творения, в особенности величественные картины в галереях Ласко, эстетически, несомненно, превосходят рисунки аборигенов. Однако тематика, композиция и манера исполнения нурланджийских рисунков весьма напоминают доисторические фрески. Поэтому сразу же возникает вопрос: есть ли что-либо общее между людьми, создавшими эти произведения искусства?

Аборигенов считали древнейшей ветвью человечества. Полагали, что они мигрировали в Австралию через Азию и острова Индонезии, которые в те времена отстояли от континента не так далеко, как сейчас. Установлено, что аборигены появились в Австралии десять-двадцать тысяч лет назад. На скалах в Сахаре и в пещерах Южной Испании сохранились созданные исчезнувшими народами изображения бегущих тоненьких фигур, поразительно похожих на арнемлендских мими. Если аборигены действительно пришли в Австралию из Европы, то эти рисунки — «верстовые столбы» на их многовековом пути через полсвета.

Другие авторитеты считают, основываясь на анатомических данных, что аборигены не имеют ничего общего с европейцами, а являются потомками вымершей ветви доисторических людей, чьи черепа были найдены на Яве и в Китае. В любом случае получается, что на определенном этапе своей истории аборигены двигались через Азию, оставляя на всем пути следования небольшие колонии своих потомков. Ряд этнографов причисляют к ним айнов в Японии, веддов на Цейлоне (Шри Ланке), малайских сакаев и отдельные племена Новой Гвинеи и Новой Каледонии.

Независимо от того, связаны ли аборигены каким-нибудь образом с людьми каменного века, рисовавшими в пещерах Европы, ясно одно: и те и другие находились на одинаковом уровне развития. И те и другие были кочевыми охотниками, одни добывали кенгуру и черепах, другие — диких буйволов и мамонтов. Ни те ни другие не овладели еще приемами одомашнивания животных и земледелия и потому не могли вести оседлый образ жизни. Возможно, сходство условий их жизни породило и сходные верования, что объясняет близость созданных ими рисунков. Но это лишь гипотеза, которую в равной степени трудно как доказать, так и опровергнуть.

Следует подчеркнуть одно важное обстоятельство: в рисунках аборигенов заключен сложный, тщательно продуманный смысл, и уже это само по себе свидетельствует о том, что трактовку доисторических изображений нельзя сводить к простому однозначному объяснению. Безусловно, для художников Ласко их творения тоже были частью охотничьей магии: рисуя пораженного стрелой буйвола или раненого бизона с вываливающимися внутренностями, они рассчитывали, что это принесет им удачу в охоте. Но разве не могло быть у этих замечательных фресок иного — культурного — подтекста?

Впрочем, нельзя проводить слишком близкие параллели. Ведь каково бы ни было происхождение аборигенов, они давно уже не доисторические люди. Ни одно общество не стоит на месте, а элементы культуры не превращаются в окаменелости. Жизнь аборигенов менялась на протяжении веков, в их обществе появлялись новые идеи и верования. Да, эти люди долгое время жили в относительной изоляции от остального мира, но он продолжал оказывать на них влияние. Так, давние связи с аборигенами имели жители нынешней Индонезии и Новой Гвинеи. Плоды этих контактов можно видеть на острове Мелвилл, расположенном чуть севернее Дарвина.

Обитатели острова Мелвилл создали ярчайшую уникальную культуру. Не исключено, что она родилась самостоятельно, но скорее всего немалое влияние на ее развитие оказали индонезийцы и жители Новой Гвинеи. Остров Мелвилл и был следующим пунктом нашего маршрута.

Зафрахтованный самолет доставил нас из Манингриды в Нурланджи. Там мы пересели в машину и отправились в Дарвин, а оттуда — до Мелвилла, расположенного по другую сторону узкого пролива; полет занял у пас меньше часа.

Мы знали, что самая важная и торжественная церемония, которую совершает обитающее на острове племя тиви, называется пукамарни. Это тщательно разработанный ритуал похорон. Покойного провожают танцами и целой серией обрядов. Участники церемонии приклеивают к лицу накладные бороды, красят волосы и разрисовывают тела необыкновенно пестрым орнаментом. Близкие родственники умершего обязаны соблюдать множество табу; мужчинам, в частности, запрещено прикасаться к пище, поэтому их кормят из своих рук жены или матери, на которых запрет не распространяется. Церемония завершается тем, что вокруг могилы воздвигают колоннады из разных столбов.

К сожалению, церемония состоялась за несколько недель до нашего прибытия. Неподалеку от берега мы увидели возвышавшиеся на три метра деревянные колонны. Придавая им нужную форму, скульпторы вырубали большие куски стволов так, что оставшиеся бочкообразные сегменты как бы соединялись друг с другом тонкими стержнями. Ни один из столбов не походил на соседние. На некоторых сверху были надеты перевернутые корзинки. На всех виднелся орнамент. Хотя церемония проходила совсем недавно, цвета орнамента уже успели поблекнуть, а краска местами облупилась. У могилы сидел старик и, макая кисточку в банку с белой охрой, неторопливо восстанавливал одну из композиций.

На создание таких орнаментов иногда уходят недели, но тиви вовсе не рассчитывают сохранить скульптуры в их первоначальном великолепии. Они знают, что в сезон дождей тщательно наложенная краска потечет, останутся лишь радужные лужи вокруг могилы. Как и в случае с Юрлунггуром, важен сам процесс творчества: создавая резные столбы для пукамарни, участники траурной церемонии выражали свою любовь к умершему и воздавали почести невидимым духам, слетающимся на этот ритуал. Скульптуры не делаются в угоду живым и не предназначаются для потомства. Повсюду на острове мы находили могилы, и, хотя они были довольно свежие — годичной давности, не более, — скульптурные памятники уже успели потерять от дождя красоту и выглядели черными, бесформенными обрубками, мрачно торчавшими над безлюдным бушем.

Управляющий поселения попросил местных жителей показать нам танец. Они явились на выступление уже раскрашенными. У каждого участника на лице свой рисунок. Щеки и лбы покрыты ромбами, треугольниками, штриховыми линиями и прямоугольниками. У главного танцора на шее было надето украшение из белых перьев, а волосы выкрашены хной в ярко-рыжий цвет. Танец назывался йои; по сути, это сценка, разыгранная с огромным мастерством: стая кенгуру кормится, пререкаясь и задирая друг друга, потом на них нападает охотник и по очереди пронзает животных копьем. Представление предварялось душераздирающим воплем и сопровождалось пением танцующих, которые в такт хлопали себя по ягодицам.

Зрелище было впечатляющим, а исполнение танца — мастерским, но больше всего меня привлекали лица этих людей и уникальные деревянные скульптуры, на фоне которых разворачивалось действо. У большинства танцоров тонкие губы и узкие ноздри, выдававшие примесь чужой крови и в их жилах. Что касается скульптур, то они считаются большой редкостью в континентальной Австралии. До того как несколько лет назад в местечке Йирркалла, на северо-восточном побережье Арнемленда, обнаружили грубые деревянные и восковые изображения людей, никто не подозревал, что аборигены вообще создают скульптуры.

Между тем на Новой Гвинее и островах, разбросанных к востоку и западу от нее, уже давно существует традиция деревянных монументальных скульптур. Скорее всего тиви обучились этому искусству у людей, приплывавших оттуда; самое же примечательное в том, что, переняв технику резьбы, тиви сумели создать собственный уникальный вид искусства, не имеющий аналогов на континенте.

Творческий обмен, должно быть, начался много веков назад; с тех пор способность аборигенов учиться и впитывать новое ничуть не уменьшилась. В тридцатые годы нашего столетия живший в центре Австралии погонщик скота по имени Альберт Наматжира из племени аранда увидел акварели белого художника. Взяв кисточки и краски, он решил сам писать пейзажи. При этом Наматжира полностью отказался от стилизованной геометрической манеры традиционного искусства аборигенов, а перенял европейский реалистический стиль. Яркими красками изображал он во всех деталях белые эвкалипты, алые, разъеденные эрозией скалы и лиловую землю, столь близкую и дорогую ему самому и его народу. Острое художническое видение и мастерство делали его акварели произведениями искусства; очень скоро они стали высоко цениться коллекционерами по всей Австралии.

Альберт уже умер, но, поскольку он состоял в близком родстве со многими членами племени аранда, те тоже стали делать рисунки, подписываясь его фамилией. Когда мы позже приехали в Алис-Спрингс, неподалеку от которого расположена область Аранда, то там в витринах большинства сувенирных магазинов красовались акварельные пейзажи, подписанные «Наматжира». Перед фамилией намеренно неразборчиво стояло имя, которое можно читать как угодно, но только не Альберт. Картины были лишены очарования и неповторимости, отличающих работы Альберта. Но оригинальность не считается особым достоинством у аборигенов. Новаторство не является частью их культурной традиции, а посему ценится невысоко. Манера письма может быть какой угодно, важно сохранить темы рисунков и их символику. Изменить их — значит непременно испортить картину.

Любопытно, как будут реагировать Магани и его коллеги-художники на новые краски и материалы, которые уже появились у аранда и со временем непременно проникнут в Арнемленд. Хватит ли у них таланта и мастерства совладать с огромным разнообразием дешевых красок? Остается только гадать. Возможно, они сохранят верность традиции и будут продолжать пользоваться привычными четырьмя цветами строгой палитры предков. Но не исключено, что внезапное появление разнообразнейших новых материалов даст новый импульс их творчеству. Они могут освоить их, подобно тому как тиви освоили скульптурное мастерство Новой Гвинеи; тогда искусство древнего рисунка постепенно начнет исчезать, и на смену ему придет нечто совершенно новое как по стилю, так и по содержанию. Эго произошло уже с художниками племени аранда.

При любом исходе деятельность христианских миссионеров по искоренению ритуальных рисунков аборигенов в сочетании с новой техникой рисования должны привести к радикальному изменению характера их искусства. Когда это случится, рисунки на коре, создаваемые с такой любовью и благоговением на наших глазах в Манингриде, станут такой же древностью, как и доисторические фрески в пещерах Европы…

Глава 7

Борролула

Мы заканчивали дела на севере и собирались отправиться на юг Территории — в Алис-Спрингс, чтобы познакомиться с жизнью в пустыне, занимающей центральную часть Австралии. Перед отъездом следовало запастись провизией, провести тщательный техосмотр машины и посетить представителей местных властей.

В Дарвине было невыносимо жарко, стоило пройти несколько кварталов по главной улице, как рубашка прилипала к спине. Все время хотелось пить. Дарвинцы любят хвастать, что по количеству потребляемого пива на душу населения их город стоит на первом месте в мире. Нетрудно догадаться, что при такой репутации проблемы, где пропустить кружку-другую, не существует. Пиво можно получить в дорогом отеле, сидя в удобном кресле среди искусственных цветов, где вас обслуживают официанты в черных галстуках и в брюках с шелковыми лампасами. Но настоящие ценители этого напитка утоляют жажду в пивных барах — пабах. Обстановка там куда более деловая.

Мы вошли в одно из таких заведений с хромированной стойкой и выложенными кафелем стенами, где не было никаких излишеств и украшений, отвлекающих посетителей от цели визита. Одну стенку целиком занимал гигантский холодильник со стеклянными дверцами. Полногрудая барменша энергично доставала оттуда бутылки и с завидной ловкостью разливала пиво. Подавалось оно в ледяных кружках, чтобы, упаси бог, напиток не «подогрелся» по пути к потребителю. Для привередливых австралийцев охлаждение пивных кружек — такой же важный ритуал, как подогревание заварочного чайника для англичан.

В баре мы познакомились с Дугом Локвудом. Дуг — писатель и журналист. Никто не знает Северную территорию так, как он, и никто так охотно не рассказывает о ней. Мы подружились сразу же. Дуг щедро делился с нами информацией, накопленной за годы странствий по этому району. Мы беседовали о разных типажах, встречающихся там, и разговор зашел об отшельниках.

Эти люди добровольно отреклись от благ цивилизации, променяв их на жизнь в одиночестве. Бескрайние пустыни Северной Австралии как нельзя лучше подходят для такой цели. Здешние места — раздолье для отшельников, хотя их можно встретить и в других районах Австралии. Лет пять назад мы с Чарльзом встретили одного из них в Квинсленде.

Направляясь на Новую Гвинею, мы вышли на катере из Кэрнса и двинулись вдоль Большого Барьерного рифа к северу. Примерно в ста милях от города в моторе раздался громкий треск, и посудина затряслась мелкой дрожью. Оказалось, головка поршня отлетела совсем, а центральный вал сильно погнулся. Собрав кое-как мотор, мы смогли запустить его, но скорость катера упала до двух узлов. Пока мы отмывали вымазанные в масле руки, по радио объявили о надвигающемся урагане. Перспектива оказаться во время шторма в лодке-инвалиде была не из приятных, и мы поспешно, насколько позволял мотор, свернули к берегу.

Наиболее приемлемой гаванью представлялась точка на карте под названием Портленд-Роудс. Это единственное место на всем безлюдном, заброшенном побережье, где имелся причал, который во время войны построили американцы для снабжения военного аэродрома. Насколько нам было известно, аэродромом, расположенным в нескольких милях, давно никто не пользовался, но у причала можно переждать ураган.

Раскачиваясь на волнах, катер мучительно медленно полз к берегу. Наконец на горизонте появились очертания холмов. Подойдя ближе, мы, к немалому удивлению, увидели на краю причала крошечную фигурку. Человек сидел спиной к нам и удил рыбу. Когда катер поравнялся с причалом, я встал на нос и громко попросил его принять конец. Человек не шелохнулся. Я заорал изо всех сил, но он как будто и не слышал. Катер заскреб бортом о сваи причала. Я спрыгнул на дощатый настил и пошел по направлению к сидящему как ни в чем не бывало человеку. Доски обросли коркой из устриц и ракушек, шагать по ним босыми ногами было очень больно. Чарльз кинул мне трос, и мы пришвартовались.

Я не мог поверить, что человек, живущий в таком безлюдном месте, не порадуется новому лицу и откажется от возможности поговорить с себе подобным. Передо мной сидел сухонький старикашка в рваных шортах и потрепанной шляпе.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый день, — последовал ответ.

Разговор не клеился. Я считал, что продолжить его надлежит гостю, и поэтому объяснил, кто мы такие, откуда и зачем приехали. Старик безучастно слушал, мигая глазами, скрытыми за стеклами круглых очков в металлической оправе. Когда я закончил речь, он свернул удочку, с трудом поднялся на ноги и, безразлично взглянув на меня, обронил:

— Меня зовут Мак.

С этими словами он повернулся и медленно побрел по причалу, шлепая босыми мозолистыми ногами по выцветшим на солнце доскам.

В Портленд-Роудсе мы застряли на несколько дней. Выяснилось, что Мак здесь работает. За небольшую плату он должен был дежурить на причале и помогать пришвартовываться заходящим судам. За последние два месяца мы были его единственными клиентами.

Аэродром регулярно расчищали от кустарника на случай, если он вдруг понадобится для аварийной посадки, поэтому в обязанности Мака входила также доставка в ангар возле взлетной полосы тяжелых бочек с авиационным бензином; их раза два в год сгружали с судна на причал. Для этой цели в его распоряжении находился грузовик.

Это была уникальная машина. Работала она на высококачественном авиационном бензине. Мотор, по утверждению Мака, был само совершенство. Единственный недостаток — подтекал радиатор. Немного удрученно Мак объяснил, что перепробовал все средства — замазывал его сзади и спереди цементом, заливал внутрь все, что только можно, включая овсяный отвар, но радиатор упрямо тек. Мак видел в этом явно злой умысел. Еще он признавал, что шасси не первой молодости, новые крылья сделаны из разрезанных бензиновых бочек, а задний бампер подвязан проволокой. Куда хуже было то, что рама, к которой крепился корпус машины, треснула, и передняя часть почти отделилась от задней. Езда в кабине поэтому превращалась в нелегкое испытание: если передние колеса попадали на бугорок, колени у вас подскакивали к подбородку, а когда они проваливались в выбоину, иол внезапно уходил Из ПОД НОГ.

Отправив в Кэрнс радиограмму с просьбой выслать катером запчасти, мы в ожидании слонялись без дела. Чтобы чем-то занять время, мы стали усердно отдирать устричные раковины от досок причала. Устрицы оказались восхитительными и в сыром и в жареном виде.

Мак жил в развалюхе из ржавого кровельного железа на холме у самого берега; вокруг громоздилась немыслимая куча пустых банок из-под пива и битых бутылок. Мак обычно сидел с удочкой на причале или без удочки у своего жилища. Просто сидел. Однажды вечером я пристроился рядом. В порыве неожиданной откровенности старик рассказал мне, как оказался в этих краях. Он приехал искать золото. Множество людей копали здесь землю до него и после него. Кое-кому удалось напасть на жилу и сколотить состояние. Но не Маку.

— Пару раз попадались россыпи, — будничным тоном сказал он, — по игра не стоила свеч.

Одной рукой он скрутил сигарету.

— Я уже давно ничего не ищу. Там и сейчас полно золотого песка, так что, если интересуетесь… — добавил он. — Но, по мне, пусть он там и остается. Мне и так неплохо.

— Сколько лет вы здесь живете? — спросил я.

— Тридцать пять, — ответил Мак.

— Я знаю, почему вы здесь, — шутливо сказал я. — На этом причале самые вкусные в мире устрицы.

Мак поднес к сигарете спичку, бумага загорелась, и он несколько раз сильно затянулся, чтобы огонь добрался до табака.

— Эго точно, — сказал он, — устрицы здесь знатные.

Он привалился к стене хижины:

— Давно собирался попробовать, да все времени не хватает.

Дуг Локвуд всласть посмеялся над моим рассказом и заказал еще по кружке пива.

— Да, — сказал он, — ваш Мак — закоренелый отшельник, но и здесь, на Северной территории, таких немало. Если хотите увидеть троих сразу, поезжайте в Борролулу. Это город-призрак. Несколько полуразрушенных лачуг, и трое отшельников посреди руин.

— Звучит заманчиво, — сказал я. — А где это?

— Поезжайте прямо по Асфальту, после Дейли-Уотерса свернете налево и дальше опять прямо, никуда не сворачивая.

— Действительно, очень просто, — заметил Чарльз.

— Это место найти ничего не стоит, — объяснял Дуг. — До Дейли-Уотерса около четырехсот миль, а дальше на повороте увидите знак: «Борролула — двести сорок миль. Воды и бензина нет».

Раз уж мы все равно собрались в Алис-Спрингс, решено было сделать небольшой крюк и заехать в Борролулу. И хотя само путешествие комфорта не предвещало, нам было любопытно сравнить местных отшельников с Маком, о котором мы сохранили яркие воспоминания.

На следующее утро, еще до рассвета, мы проехали по темным, непривычно прохладным улицам Дарвина и взяли курс на юг. Первый день прошел без происшествий. Дорога казалась бесконечной — монотонная полоса асфальта двадцать метров в ширину и тысячу миль в длину. Движения на шоссе почти не было, а селения отстояли друг от друга не меньше чем на пятьдесят миль. В Дейли-Уотерс мы прибыли засветло.

На следующий день отправились дальше. Обещанный Дугом пугающий дорожный знак заменили на более скромный, который кратко извещал: «Борролула — 240». Деликатное умалчивание об отсутствии воды и бензина подбадривало, но не сильно. Свернув с гладкого шоссе, мы попали на совершенно прямую грунтовую дорогу, края которой сходились впереди в одну точку, напоминая диаграмму перспективы из учебника. Я с грустью подумал о несовершенстве нашей машины: лысые шины, перекошенный корпус, перегревающийся мотор, сжиравший жуткое количество масла… Одним словом, поездка представилась чистым безумием, а тот факт, что все трое легко согласились на нее, свидетельствовал о коллективном помешательстве.

Я подсчитал в уме маши наличные запасы: сорок пять литров масла, сто пятьдесят литров бензина, сорок пять литров воды (плюс содержимое радиатора), две большие коробки с продуктами, солидный запас сухих супов, мясные консервы и фасоль в банках, которая громыхала и, видимо, успела несколько раз поджариться в багажнике. После прикидок я немного успокоился: этого добра хватит дней на пять. Но что дальше? Меня мучил вопрос, как часто по этой дороге ездят машины. Если сформулировать еще точнее, хотелось знать, сколько нам придется загорать в пустыне, если машина сломается и починить ее не удастся.

Тревожные раздумья не отпускали. Мы катили на скорости пятьдесят миль в час по ровной дороге. Она шла настолько прямо, что добрых тридцать миль можно было не дотрагиваться до руля. По сторонам из иссушенной, каменистой земли торчали редкие сухие кустарники вперемежку с низкими термитниками. Однообразие растительности и пустота бесконечной, монотонной дороги неудержимо клонили водителя в сон. Мы часто меняли друг друга за рулем, но это мало помогало. Садясь за руль, человек начинал дремать. Открыв глаза, он опять видел все то же унылое зрелище, как будто мы стояли на месте.

Тупо отстукивали мили: 100, 110, 120. Каждые полчаса-час мы останавливались, давая мотору остыть, подливали воду, масло и бензин. Хоть и медленно, машина все же благополучно продвигалась к цели.

И тут мы врезались в пыль. На Территории ее называют «бычьей пылью». Почему — никто толком не знает, но так она именуется в официальных документах, так что называть ее просто «пыль» было бы неправильным. Да и по сути с нормальной пылью она не имеет ничего общего. Нам рассказывали, что в Алис-Спрингсе ее насыпают в бутылки и продают за неплохие деньги туристам, которые увозят ее на юг в качестве подтверждения рассказов о тяготах путешествия по Территории.

По консистенции здешняя пыль такая мелкая, что липнет, как тальк, и лежит на дороге огромными «сугробами», полностью скрывая глубокие рытвины и крупные камни; это создает серьезную опасность для машины — у нее может сломаться подвеска, если она на приличной скорости провалится в выбоину или налетит на булыжник. Когда мы с ходу врезались в «сугроб», пыль, клубясь, накатывала на капот, словно волна на мчащийся во весь опор спасательный катер. Иногда пылевые нагромождения принимали причудливые формы, напоминая чудовищ, из фильмов ужасов. При малой скорости поднятые колесами облака накрывали машину грязно-белым саваном. Казалось, из этой мрачной пелены уже не вырваться никогда. Водитель спешно нажимал на акселератор.

Мы следили по счетчику километража за пройденным расстоянием. Машина шла теперь осторожно. Счетчик мучительно медленно отстукивал цифры: 220… 230… На двести сороковой миле окружающий пейзаж был все так же пуст, как и раньше. Если верить дорожному указателю в Дейли-Уотерсе, мы должны были уже прибыть в Борролулу, но впереди не было никаких признаков человеческого жилья. Возможно, счетчик плохо работал или напутали дорожники, ставившие знак. А что, если, одурев от монотонной прямой дороги, мы проскочили поворот на Борролулу? Тогда мы направлялись в Квинсленд, до которого было еще триста миль столь же однообразного пути.

Но вот на цифре 248 мы заметили валявшийся на обочине дорожный указатель. Его стрелка устремлялась в небо, а надпись гласила: «Борролула — 3 мили. Магазин. Бензин и масло».

Судя по столбу, стрелка раньше указывала путешественнику на незаметный поворот. Приободренные, мы двинулись в том направлении и через десять минут увидели под манговым деревом шаткое строение из покореженного железа. Чуть дальше зеленели густой листвой деревья, окаймлявшие реку Мак-Артур. Мы добрались до цели.

На ночь экспедиция расположилась возле воды. Палатки поставили на пологом песчаном берегу в тени казуариновых деревьев. На другой стороне широкой реки виднелось несколько хижин аборигенов. Когда стемнело, мы развели костер. Я устроился возле него в спальном мешке и читал при свете колеблющегося пламени. Из воды доносилось громкое сопение крокодилов, плескалась в реке рыба. Наконец-то наступила долгожданная прохлада. Сквозь пышные кроны деревьев хрустально мерцали звезды. После удушающей жары, пыли и громыхания машины место казалось поистине райским. Нетрудно понять, почему люди выбрали именно его для закладки города.

На следующее утро мы осмотрели остатки селения. Сохранились всего три дома — на значительном удалении друг от друга. Старое здание полицейского участка теперь занимал чиновник по делам аборигенов. В миле от него, отделенный оврагом, по дну которого в сезон дождей несется бурлящий ноток, стоял магазинчик, обозначенный на упавшем дорожном указателе. В нем продавали бензин, машинное масло, пиво, консервированные фрукты, тушенку, ковбойские шляпы из папье-маше и мармелад. Покупателями были в основном аборигены и случайные проезжие, сворачивавшие сюда по пути в Квинсленд или оттуда; иногда здесь появлялись гуртовщики с окрестных ранчо: в свободное время, оказавшись в нескольких часах езды верхом от Борролулы, они заскакивали выпить пива и потолковать о жизни.

Третье строение, самое крупное, располагалось возле нашего лагеря, на берегу реки Мак-Артур. Это была ветхая гостиница, чья полуразвалившаяся железная крыша зловеще лязгала и скрипела при малейшем дуновении ветра. Полы на верандах прогнулись и сгнили. Вокруг бывшей гостиницы, словно выброшенные морем обломки, валялись кучи мусора — разбитые бутылки из-под рома, мятые ржавые пивные банки, канистры от масла, сломанное шасси грузовика, погнутый руль, какие-то железные колеса и рычаги от загадочного механизма.

Внутри дома пол проваливался под ногами — доски были полностью источены термитами. Покрытое плесенью зеркало криво висело на деревянной стене, в углу стояла ржавая кровать. Среди рухляди я подобрал книгу. Это было «Подражание Христу» Фомы Кемпийского. Кто мог завезти в эту глухомань ученую богословскую книгу? Открыв ее, я увидел, что термиты съели почти все слова святого. Осторожно перелистывая распадавшиеся под руками страницы, я обнаружил вложенную в книгу карту. Она была датирована 1888 годом и горделиво называлась «Город Борролула».

В конце прошлого века скотоводы, уже владевшие в Квинсленде пастбищами, каждое размером с английское графство, решили двинуться на запад вдоль южного побережья залива Карпентария — осваивать пустовавшие земли Северной территории. Путь пересекала река Мак-Артур. Вода в ней оказалась солоноватой, но вполне пригодной для питья, и пастухи стали пригонять туда многотысячные стада.

Как раз до этого места река судоходна, так что сюда можно доставлять на баржах провизию и прочие грузы. И хотя тысячемильный путь из Дарвина был долгим — он занимал иногда полгода, все же это оказывалось дешевле и быстрее, чем везти товары по суше из Алис-Спрингса. Так берега реки Мак-Артур сделались торговым перекрестком. Здесь регулярно останавливались гуртовщики со стадами. Люди и животные отдыхали перед тем, как двинуться дальше в трудный путь по засушливым, пыльным равнинам Территории.

Север континента привлекал не только европейцев. В течение столетий из Макасара (ныне Уджунгпанданга) и других портов Зондских островов к берегам Австралии направлялись юркие прау с бамбуковыми палубами и под парусами, сшитыми из рогожи. Некоторые доплывали только до Арнемленда, другие добирались до залива Карпентария в поисках жемчуга и моллюсков. Австралийские власти, до конца прошлого века не занимавшиеся охраной своих границ, решили, что пора упорядочить въезд в страну и заход в ее территориальные воды. Небольшие суда с таможенными чиновниками были командированы для перехвата нарушителей.

В 1885 году из Дарвина в один из таких дежурных рейсов отправился маленький пароход «Палмерстон». На борту его находились сборщик таможенных пошлин Альфред Сирси и правительственный инспектор. Войдя в залив Карпентария, «Палмерстон» задержал двадцать индонезийских баркасов и потребовал уплаты таможенных пошлин.

Но оказалось, что закон нарушали не только индонезийцы. К югу от острова Грут-Айленд «Палмерстон» натолкнулся на кеч (двухмачтовое парусное судно) «Гуд Интент», набитый провизией, спиртом и табаком; выйдя из Нормантона, на другой стороне залива, кеч держал путь в Дарвин. В те времена каждый австралийский штат взимал таможенные пошлины с ввозимого товара. Сирси установил, что «Гуд Интент» уже успел незаконно выгрузить немалую часть товаров возле устья реки Мак-Артур, тем самым уклонившись от уплаты пошлины, которой его должны были обложить в Дарвине. Кстати сказать, легкость осуществления контрабандных операций явилась дополнительной причиной бурного роста поселений в этой части страны.

Кеч был задержан, Сирси именем королевы обвинил его капитана в контрабанде и взял судно на буксир. Вместе с нарушителем «Палмерстон» вошел в устье Мак-Артура и прошел двадцать пять миль вверх по реке. Здесь они встретили старого бушмена[31] Вильяма Маклеода, который полтора месяца назад доставил пароходом немало добра, собираясь в этом месте открыть магазин. Он предусмотрительно заплатил пошлину за всю партию товара, хотя горя успел хлебнуть с ним немало. Ему уже несколько раз приходилось отбиваться от мародеров.

— Не на того напали, — с присущей австралийцам краткостью объяснял он Сирси. — Шесть выстрелов, и они отчалили.

Сирси с инспектором пробыли на реке Мак-Артур десять дней. За это время они провели топографическую съемку местности, поскольку там было решено основать поселок. Даже для закаленных пионеров жара казалась невыносимой, а работать с топографическими инструментами было почти невозможно из-за немыслимого количества мух и насекомых, облеплявших лицо, руки и глаза. Однако, несмотря на все трудности, поселок был заложен, и его решено было назвать Борролула, что, по словам Сирси, на языке туземцев означает «Свежая вода».

Вскоре на западе, в Кимберли, обнаружили золото, и со всех концов Австралии туда ринулись искатели скорого богатства. Многие из них шли тем же маршрутом, что и погонщики со стадами, — из Квинсленда на Северную территорию через Борролулу. Времена были жестокие. Белые копали где им вздумается, не считаясь с тем, что на этой земле исстари жили и добывали себе пропитание аборигены. Стычки возникали постоянно, порой переходя в ожесточенные бои. Опасность поджидала одинокого золотоискателя на каждом шагу. Помимо всего в сухой сезон человек быстро умирал от обезвоживания. Те, кто поумнее, осторожно перебирались от одного источника до другого.

Наиболее удачливым оказался один малый из Борролулы, женившийся на аборигенке. Вдвоем они смогли пройти по таким местам, где не ступала нога белого человека; жена была прекрасным проводником, за годы кочевой жизни она научилась распознавать, в какой складке скалы дольше всего держится влага или где надо рыть землю, чтобы добраться до коричневатопенистой подпочвенной воды. Так они обследовали глубинку Территории, двигаясь на запад от Борролулы.

Каждую ночь они разжигали костер, и, когда жена ложилась спать, опытный бушмен сворачивал одеяло, придавал ему форму тела и укладывал чучело по другую сторону костра. Сам он забирался на дерево и устраивался спать на ветвях, не выпуская из рук ружья. Утром он не раз находил торчавшее из одеяла копье…

К тому времени Борролула разрослась до размеров небольшого пограничного поселения и имела все шансы превратиться в цветущий город. На карте, которую мы нашли в бывшей гостинице, значились предполагаемые магистрали и площади со звучными названиями — авеню Лейхардта, улица Берта, терраса Мак-Артура. Главная улица — терраса Риддока — уходила в никуда и заканчивалась указателем «На Палмерстон». Возможно, это была мрачноватая шутка топографов или приглашение спекулянтам недвижимостью с Юга скупать земельные участки. Дело в том, что Палмерстоном именовался тогда нынешний Дарвин и от новорожденного городка его отделяли «всего» пятьсот сорок миль пустыни и бездорожья.

Как бы то ни было, Борролула действительно обретала признаки города. Здесь обосновался полицейский капрал, пытавшийся внести какое-то подобие правопорядка в жизнь орды диких погонщиков и отчаявшихся золотоискателей, стекавшихся на берега Мак-Артура. Это был человек с литературными склонностями: он обратился в Мельбурн с просьбой прислать библиотеку. Как бы фантастично это ни выглядело, но ему немедленно выслали тысячу книг. Шесть месяцев они пробыли в дороге, прежде чем достигли пункта назначения. В дальнейшем собрание пополнилось еще двумя тысячами томов. У речных причалов, куда подходили для разгрузки суда, стояли вереницы пароконных повозок; они развозили товары по всей Территории и даже добирались до тучных пастбищ Баркли.

В 1913 году, свернув с главной дороги в центре Территории, в Борролулу прибыла первая машина. Ее шины были обернуты в буйволовую шкуру. Автомобиль проделал за несколько дней путь, занимавший прежде добрую часть года. Вблизи Борролулы обнаружили золото, уголь, медь и серебро. Теперь в городке кроме полицейского участка были две гостиницы и пять магазинов, а постоянное население насчитывало уже пятьдесят белых. Казалось, Борролула оправдывала надежды тех, кто много лет назад ставил первые колышки, размечая в пустыне будущие улицы и проспекты.

Но в Австралии, как нигде в мире, города очень непостоянны. В многолюдной Европе поселение редко умирает. Возникнув, оно развивается дальше естественным путем, и, даже если исчезает первоначальный стимул, населенный пункт продолжает разрастаться, открывая перед жителями новые сферы деятельности. Но на Территории с ее огромными пустыми пространствами поселок возникает лишь «к месту». Новые селения быстро появляются и столь же быстро пустеют; в редких местах они сохраняются надолго. Когда поселок умирает, люди уходят в другое место, оставляя после себя пустые дома. И не находится никого, кто стремился бы занять их, равно как никто не думает сносить эти полуразвалившиеся хижины, поскольку земли здесь с лихвой хватает на всех. Брошенные дома так и стоят, разрушаясь от времени.

Фермеры начинают сажать рис, и в этом месте возникает поселок, как это было, например, в Хампти-Ду; но плантации не приносят дохода, и люди покидают свои хижины, машины и хозяйства, чтобы искать работу в другом месте. Находят урановые залежи, и тут же возникает поселок Рам-Джангл. Рынок урановой руды насыщается, и поселок умирает так же быстро, как и зародился. Даже Дарвин по всем признакам уже превращался в деревню, и наверняка так бы и случилось, не стань он перевалочной базой авиалинии. Но самолеты теперь летают все быстрее и быстрее, необходимость в остановках для заправки скоро отпадет, так что даже столица Территории рискует впасть в спячку. Не суждено было выжить и Борролуле.

Шло время, в глубине Территории пробурили большое число артезианских скважин, и Борролула потеряла свою роль водопоя. Золотые запасы Кимберли иссякли, лихорадка схлынула. Закончился процесс миграции людей и скота из Квинсленда. По Территории пролегли новые дороги. Перевозить грузы к скотоводческим фермам по ним стало легче, чем по реке.

Брошенные повозки сгнили на месте, от них остались лишь железные колеса. Термиты разъели бумагу, и из всей библиотеки уцелела одна-единственная книга, которую мы нашли в бывшей гостинице. По пути, проложенному в 1913 году первым автомобилистом, проследовало всего несколько машин. Те из них, что, кашляя и рыча, добрались до Борролулы, застряли там навсегда: австралийские бушмены хотя и славятся своей изобретательностью, но серьезные поломки, полученные на этих чудовищных дорогах, можно было исправить, только имея запчасти, а они в Борролуле отсутствовали. Последний золотодобытчик, сидя в одиночестве на застолбленном участке, застрелился от отчаяния. Борролула тоже вскоре зачахла и умерла.

Но для троих мужчин, к которым мы направлялись, прах мертвого города оказался привлекательнее шумного многолюдья.

Глава 8

Отшельники

Джек Мулхолланд был последним управляющим гостиницы в Борролуле. Мы увидели его сидящим на пороге маленькой полуразрушенной пристройки, некогда служившей почтой. Он сидел там постоянно, словно статуя на пьедестале. Когда бы мы ни приходили к нему, Джек был на месте в одной и той же позе. Проезжая в сумерках мимо дома, мы неизменно видели контуры его фигуры на фоне всегда открытой двери. Рано утром, едва пробивались первые лучи солнца, он уже сидел на посту. Меня подмывало подкрасться ночью с фонариком и проверить, не спит ли он в той же позе.

Мы так привыкли видеть его сидящим у двери, что, когда однажды где-то к концу нашего пребывания в Борролуле не обнаружили его на месте, я решил, что произошла катастрофа. Как будто адмирал Нельсон исчез со своей колонны. Встревоженный, я заглянул внутрь. Джек лежал на полу среди разбросанных одеял, старых аккумуляторов и разодранных журналов. Подозревая недоброе, я шагнул в помещение. Грудь лежавшего поднялась, и, к своему облегчению, я услышал богатырский храп.

Джек — ирландец, невысокий, крепкого сложения, лет шестидесяти. Большую часть жизни он провел в Австралии, но все же сохранил легкий ирландский акцент. Говорил он неторопливо, тихо, постоянно щурился — привычка, выработанная за годы жизни на ярком солнце. У него густая шевелюра без единого седого волоса. Джек приехал сюда, прослышав, что Лу (так бушмены называют для краткости Борролулу) — стоящее место. В этих краях он никогда не бывал и решил посмотреть. Ему здесь все понравилось, люди не зря расхваливали Лу.

— Взял и остался, — сказал он. — Четыре-пять месяцев провел в библиотеке, читал книжки. Потом владельцы гостиницы предложили мне стать управляющим. Я взялся за дело, с тех пор тут и живу.

Он внимательно оглядел рассыпающуюся постройку.

— Работа была нехлопотная, — скромно добавил он, — меня это вполне устраивало.

— Сколько постояльцев бывало у вас за раз?

— Больше одного никогда не было, — ответил Джек, сам подивившись сказанному. — Сейчас стараюсь вспомнить, но за все время, что я здесь, припоминаю только троих.

— Немудрено, что ее закрыли, — заметил я.

— Да-а, — протянул Джек, задумчиво почесывая небритый подбородок и глядя на высохшую пальму, прибитую ветром к зданию. — Не могу сказать, что это было грандиозное финансовое предприятие.

Мы сидели на крылечке его хижины. Вокруг валялись горы пустых консервных банок и битых бутылок из-под рома.

— Ваша работа? — спросил я.

— Нет, — стоически ответил он, — не было случая. Этим бутылкам больше двадцати лет.

— Почему же вы не убрали этот мусор?

Он строго посмотрел на меня:

— Убрать?! Страсть к чистоте — проявление психической болезни.

У Джека было мало материальных потребностей, но все же надо было покупать муку, табак и патроны. Я спросил, откуда он берет деньги.

— Стреляю крокодилов, продаю шкуры. Еще охочусь на динго, только они почти перевелись в наших краях. Занимаюсь починкой радиоприемников.

Последний род деятельности казался совершенно немыслимым в этом богом забытом месте. Как выяснилось, у него действительно была репутация человека, умеющего приводить в чувство любые допотопные радиоприемники. Починку он осуществлял прогрессивным методом «пересадки органов».

Проезжая мимо Борролулы, погонщик или кто другой подкидывал Джеку неисправный приемник. Прежде всего Джек ставил диагноз. Нередко от жары отпаивались провода, и починка была делом пустяковым. Но чаще всего перегорала лампа или выходила из строя деталь, которую надо было заменить. Тогда Джек ждал, пока ему привезут другой приемник. Ждать приходилось долго — иногда по полгода. Из второго приемника он вытаскивал нужную деталь и вставлял ее в первый. Но поскольку для починки необходимо было иметь под рукой полный комплект, а не частичный, одному из заказчиков он говорил, что его вещь починить не удастся. На самом деле приемник неудачника лежал в хижине Джека без ламп или конденсаторов. Затем процесс трансплантации продолжался.

— Один чиню, другой ломаю, — пояснил Джек.

Его способности механика граничили с гениальностью. Возле хибары мастера стоял «Понтиак» выпуска 1928 года — по крайней мере именно эта дата значилась на капоте. Почти ни одной первородной детали не сохранилось, и машина представляла ценность скорее как антология автомобильных частей, извлеченных из самых разных транспортных средств, оказавшихся в Борролуле за последние пятьдесят лет. Гигантские, как мамонты, задние колеса с деревянными спицами ничего общего не имели с передними. Шины были совершенно лысыми, а в моторе, на прямоугольном блоке цилиндров, возвышалось подобие термитника. С виду это чудовище невозможно было отличить от валявшихся повсюду обломков, и уж никак нельзя было представить, чтобы последние десять лет оно работало.

Я чуть не спросил Джека, когда он последний раз ездил на ней, но, к счастью, эти жуткие оскорбительные слова не успели слететь у меня с губ. Я вовремя одумался и задал вопрос в такой форме:

— Как часто вы на ней ездите?

— Могу завести хоть сейчас, — с вызовом ответил он, — и, между прочим, она пройдет там, где вашему «лендроверу» и не снилось!

В доказательство он предложил устроить на следующий день маленький автопробег. Подготовка шла тщательная. Джек суетился изо всех сил, тем более что он явно воспринял мой вопрос как попытку бросить тень на его детище. Прежде всего ему пришлось прилаживать водяной насос. Джек нашел его среди валявшегося во дворе хлама и полдня подпиливал резьбу, пока наконец насос не подошел к «Понтиаку». К утру все было готово.

«Понтиак» в его изначальном виде был сконструирован задолго до изобретения электрического стартера, но входившая в комплект заводная ручка давным-давно пропала. Однако у Джека имелся свой исключительно восхитительный метод приведения машины в движение. Он поднял домкратом заднюю часть машины, включил передачу и, налегая на спицы, начал вращать колеса. Работа была не из легких, с Джека ручьем лил пот. Минут через пять раздалось громкое рычание, и мотор ожил. Джек стремглав кинулся к рулю, переставил рычаг скоростей в нейтральное положение и опустил домкратом зад машины. После этого он очень солидно прошествовал к водительскому месту, сел за руль и гордо совершил круг почета, объехав гостиницу.

Позже мы узнали, что однажды Джек совершил на этом драндулете далекую вылазку в буш; стимулом послужило прибытие в Борролулу полицейского инспектора. Дело не в том, что Джек испугался его или собирался что-то скрывать, вовсе нет, просто у него не было ни малейшего желания входить в какие-либо взаимоотношения с законом. Он исчез на три недели; никто его за это время не видел. Затем в один прекрасный день далекий грохот безошибочно оповестил о его возвращении. К сожалению, мотор заглох буквально в полумиле от дома.

У Джека был выбор: либо чинить машину на месте, либо отправиться домой пешком и после долгого отсутствия провести наконец ночь под собственной крышей. Он не сделал ни того, ни другого. Джек вылез, разжег костер, разогрел чай в котелке, разложил свои пожитки и лег спать в тени машины. Там он пробыл еще три дня, обдумывая, что могло случиться с мотором. Наконец он решительно открыл капот и прочистил контакты. Машина немедленно завелась, и Джек невозмутимо завершил путешествие.

Я спросил его, чем он занимался во время поездок в буш.

— Чем занимался? Главным образом поисками, — был ответ.

— Удалось найти что-нибудь?

— Ну, как сказать, немного золота, опал, серебро. Ничего особенного, на этом не разбогатеешь.

— Вам не было обидно?

— Ничуть, — бросил он с непривычной резкостью, — Наоборот, те, что нашли жилу, загубили себя. От денег никакого проку.

— Ну почему же? Жизнь становится удобней и легче, — возразил я.

— Сам подумай, что с ними делать? — закрутил головой Джек. — Накупить роскошных яхт, начать пьянствовать, тратиться на красивых женщин? Мне это не интересно. Жизнь научила меня: чем меньше человеку нужно, тем он богаче. Я вполне счастлив.

— Понимаю, — сказал я. — Правда, на свете найдется мало людей, которые могут жить, как вы, и при этом быть счастливы.

— Да-а, — сочувственно отозвался Джек, — значит, что-то у них не так. Мозги набекрень.

Ближайший сосед Мулхолланда — Роджер Джози — старейший житель Борролулы. Он приехал сюда в 1916 году и отлучался всего три-четыре раза. Ненадолго. У него очень благообразный вид: длинная, как у патриарха, седая борода, кудрявые серебряные волосы. Одет он весьма экзотично — странного вида шляпа, смахивающая на кепи французского легионера, но сплетенная из волокон пандануса по его собственному проекту, рубашка с отрезанными у плеч рукавами и подвернутые до колен брюки. Будь он на сцене в роли Бена Ганна из «Острова сокровищ», публика наверняка решила бы, что художник по костюмам и гример слишком вольно обошлись с персонажем.

Никто не знает, сколько ему лет; сам Роджер последние шесть лет утверждает, что ему исполнилось шестьдесят девять.

Дом, где живет Роджер, выглядит столь же странно, как и его одеяние, — круглое сооружение из гофрированной жести с крохотной дверью, но без окон. Первоначально это был гостиничный резервуар для дождевой воды емкостью около двадцати пяти тысяч литров, Роджер разобрал его и снова воздвиг в миле от гостиницы; тому были две причины: во-первых, шквальный ветер, налетающий иногда в пустыне, мог снести лист железа с кровли отеля на голову, а во-вторых, присутствие там Джека создавало ненужную толкучку.

Роджер был последним хранителем библиотеки. Он успел прочитать почти все книги, до того как их съели термиты. В процессе чтения он приобрел страсть к изящной словесности. Слова занимали его до невозможности; он глотал их, как сласти, с наслаждением перекатывая на языке. Его безумно интересовало точное значение тех или иных слов, он мог часами размышлять об их происхождении.

На вопрос, что он ест, Роджер дал следующий ответ:

— Я бы с превеликим удовольствием поглощал филейные части говяжьих туш, но, увы, обстоятельства не позволяют делать это, а посему приходится довольствоваться прыткими сумчатыми.

Иногда Роджера навещал живущий в бывшем полицейском участке чиновник управления по делам аборигенов Тас Фестинг. Роджер всегда бывал рад случаю поделиться новым звучным словечком, выуженным из памяти за время, прошедшее с последнего визита. Разговор обычно начинался небрежным замечанием Роджера:

— Я тут прочел на днях…

По мнению Роджера, «на днях» могло с таким же успехом означать и десять и пятнадцать лет назад, поскольку вот уже долгие годы зрение не позволяло ему читать вообще. Затем Роджер с невинным видом задавал какой-нибудь вопрос в надежде, что у Таса не найдется ответа или что он ошибется. Вот тут-то Роджер с затаенным торжеством и поправит его.

Но однажды Тас неожиданно захватил инициативу в свои руки.

— Роджер, — спросил он, — встречался ли тебе когда-нибудь леотар?

Роджер подозрительно стрельнул глазом в сторону собеседника.

— Помнится, как-то раз видел его шкуру, — уклончиво ответил он.

— Не могло такого быть, — сказал Тас, — у леотаров нет шкуры.

— Так что же это такое — леотар? — кинулся в атаку Роджер.

Но Тас не сказал ему, Прошло три дня, Наконец Роджер не выдержал и отправился к дому Таса. Неожиданный пробел в знаниях так мучил его, что он не мог спать. Старику необходимо было знать ответ. Смилостивившийся Тас растолковал ему, что «леотар» означает балетное трико.

— Чувствовал себя полным идиотом, — сокрушался Роджер, рассказывая нам эту историю, — Я обязан был знать это слово.

Надо отдать ему должное: он извлек из чтения не только страсть к словам. Он хорошо знал поэзию и обожал цитировать Грея, Шекспира, Омара Хайяма и Библию. Роджер признавал, что он необычная личность.

— Но совершенно нормальная, — быстро добавил он. — Боюсь, у вас могло сложиться обо мне превратное впечатление. Когда-то я жил в городах, среди толпы, и все было прекрасно. Но затем у меня развился комплекс превосходства — я понял, что с самим собой мне гораздо интересней, чем с окружающими. И тогда я отправился в пустыню, дабы обрести покой. Добрался до этого места. Для меня в каком-то смысле это конец света.

— И у вас никогда не возникало чувства тягостного одиночества? — спросил я.

— Я вовсе не одинок, — тихо ответил он, — со мною бог, — голос его прервался. Помолчав, он добавил с улыбкой: — И старый Омар, и бессмертный Уильям.

В двух милях от дома Роджера, по другую сторону высохшего ручья, живет самый бескомпромиссный затворник Борролулы — Джек, по прозвищу Безумный Скрипач. Он неделями сидит в своей хибаре, играя на скрипке. Нас предупредили, что без приглашения к нему лучше не являться: он мог встретить незваных гостей злобной руганью и пригрозить им ружьем. Такое за ним водилось.

Однажды утром, подъехав к гостинице навестить Мулхолланда, мы увидели у старого здания почты незнакомый грузовик. На подножке сидел крохотный, похожий на птичку человек в очках, с тоненькими как спички ножками.

Мул представил нас друг другу. Скрипач окинул пас подозрительным взглядом, пробурчал «здрасьте», встал и открыл дверцу грузовика. Я решил, что он собрался уехать, Но он вытащил из кабины флягу с водой, открутив крышку, сделал несколько глотков, аккуратно завинтил флягу и положил ее на капот грузовика.

Оба Джека были поглощены разговором о том, что такое свобода воли и какова суть этого понятия. Поистине могло сложиться впечатление, что эти люди, оказавшись в одиночестве, озабочены исключительно философскими проблемами. На самом деле это не совсем так. Мне думается, в таких обстоятельствах у них про сто нет почвы для бытовых бесед или сплетен. Скрипач говорил быстро и нервно, с легким аристократическим акцентом эдвардианской эпохи, проскальзывавшим сквозь австралийскую фразеологию. Он говорил о девушках и автомобилях. Я вспомнил, что, по слухам, старик — отпрыск титулованной английской аристократической семьи.

— Эти ребята, — сказал Мул Скрипачу, указывая на нас, — интересуются, почему я оказался здесь. Как ты думаешь, Джек, зачем ты сюда приехал?

Скрипач злобно посмотрел на нас.

— Меня выслали из Англии ради блага страны, — сформулировал он.

Возникла неловкая пауза.

— Говорят, вы играете на скрипке, — сказал я, стараясь сменить тему.

— Да, вот уже семь лет, как играю.

— А что именно?

— Главным образом гаммы, — ответил он.

— А из мелодий?

— Видите ли, — терпеливо объяснил маэстро, — скрипка — очень непростой инструмент. У Фрица Крейслера и ему подобных было немалое преимущество передо мной: они начинали учиться, когда были еще быку по колено. А я занялся этим делом довольно поздно.

Он отхлебнул глоток из фляги.

— И все же, — продолжал он, — в следующем году я намереваюсь одолеть «Largo» Генделя. Торопиться мне некуда.

Больше всего он любил музыку XVIII века; по мнению Скрипача, ни до, ни после ничего лучшего создано не было.

— К тому же вообще, — добавил он, — ноты современных композиторов стоят бешеных денег, а Баха с Бетховеном можно иметь навалом за несколько долларов.

— А теперь мне пора, — закончил маэстро, — нет времени болтать с вами.

С этими словами он сел в машину.

— Не возражаете, если мы как-нибудь заедем к вам?

— Зачем? Не стоит, — ответил он, — я могу быть не в духе.

Он включил зажигание, мотор астматически закашлял и захрипел. Скрипач высунулся из окна:

— Если без камер и магнитофонов, то можно. До встречи.

Грузовик тронулся с места.

На следующий день мы отправились в гости. Его хижина располагалась на берегу выгибавшегося полуме сядем романтического залива, где плавали пеликаны, цапли и утки. У берега кружили стаи какаду. Когда мы подъехали, Джек был чем-то занят и даже не вышел поприветствовать нас. Может, он не в силах оторваться от важного дела и мы некстати? Наконец он появился на пороге и любезно предложил нам сесть. Не успели мы присесть на стоявшие у дома ящики, как он снова исчез. Через дыры в стене, служившие окнами, я увидел, что он стоит, держа скрипку, и внимательно разглядывает инструмент. Прошло минуты две, прежде чем он аккуратно уложил скрипку в футляр и медленно закрыл крышку. Когда он вышел, я спросил, можно ли посмотреть инструмент.

— Лучше не надо, — мягко ответил он.

Излишне упоминать, что мы явились к нему без камеры и магнитофонов. Немного поболтав, я снова вернулся к теме скрипки.

— Почему бы миру не знать, что на Северной территории живет многообещающий скрипач? — заметил я шутливым тоном. — Кто знает, может быть, из вас выйдет звезда.

— Я уже пережил славу. Сорок лет назад играл с театре на севере Англии с актерами, у которых теперь мировая известность. Мне этого ничего не надо.

Я вдруг испугался, что обидел его. Он поднялся, взял с грубо сколоченного стола эмалированную кружку и начал яростно вытирать ее.

— Нас называют старателями, — с горечью промолвил он. — Мы и вправду стараемся… Вы думаете, что Мул и Роджер — счастливые люди? Они наверняка говорили вам об этом. Так вот, все это неправда. Они такие же старатели, как я. И так же несчастны. Люди оказываются здесь по разным причинам, а когда приходит время и они начинают понимать, что произошло, уже поздно что-либо менять, даже если захочешь.

Он повесил кружку на гвоздь рядом с выщербленной эмалированной тарелкой.

— Вам пора идти, — пробормотал он и исчез в хижине.

Глава 9

Центр

Мы пробыли в Борролуле вдвое меньше, чем намечали. В магазине, куда я зашел купить продуктов, стоявшая за прилавком женщина обратилась ко мне с вопросом, не знаю ли я человека по фамилии Лагос или что-то в этом роде.

— Он должен быть среди вас, киношников, — продолжала она. — Диктор Дарвинского радио просил что-то ему передать. У меня приемник барахлит, я не уловила, о чем речь, но, кажется, дело серьезное.

Целый день ушел на то, чтобы связаться с Дарвином. Новость оказалась неприятной: серьезно заболел близкий родственник Чарльза Лейгуса, и ему надо было срочно возвращаться в Лондон. С помощью Таса мы зафрахтовали по радио самолет, и на следующий день все вместе вернулись в Дарвин, оставив машину и багаж на месте. В Борролулу мы добирались два дня по дорогам Территории, а вернулись за два с половиной часа. Вечером мы попрощались с Чарльзом, проводив его до трапа самолета; через сутки он должен был приземлиться в Лондоне. Было чрезвычайно отрадно сознавать, что даже из такого захолустья, как Борролула, казавшаяся Роджеру Джози, да и нам тоже концом света, благодаря радио и самолету можно быстро перенестись на другую сторону планеты.

В Дарвине меня ждала телеграмма из Лондона: взамен Чарльза направлялся другой оператор — Юджин Карр. Сами того не ведая, Чарльз и Юджин оказались в одно и то же время где-то над Индией, и вечером следующего дня новый оператор приземлился в Дарвине. Наутро мы вместе гоняли по городу, пытаясь раздобыть для него водительские права и шорты, полдень встретили в самолете, а ужинали уже в Борролуле.

Джин с трудом ориентировался и плохо понимал, что происходит. Немудрено, если вчера вы снимали политических деятелей в Лондоне, а четыре дня спустя — Джека Мулхолланда в Борролуле. Вопрос о том, какая работа представляется ему более важной для человечества, он обошел молчанием.

Джин был типичный флегматик. Резкая перемена жизни и личных планов никоим образом не вывела его из равновесия. Для него все было в новинку, он никогда раньше не был в подобной поездке и тем не менее оставался совершенно невозмутим. Дикая жара, омерзительные мухи, сомнительные удобства походной жизни — все воспринималось им без особых эмоций. Даже не совсем обычная пища, которую мы припасли, ориентируясь на собственный вкус, — майонез, консервированные груши и шоколад — нисколько не удивляла Джина. Лишь однажды он выказал недоумение. Это случилось, когда он увидел нашу машину — кособокую, с залатанными шинами и подозрительно стучащим мотором. Очень мягко и ненавязчиво он заметил, что доехать на «таком» можно было лишь чудом. Между прочим, он еще не знал тогда ни о рытвинах, ни о «бычьей пыли», сквозь которую нам предстояло продираться назад.

Но ему недолго оставалось пребывать в неведении. Спустя несколько дней, закончив дела в Борролуле, мы отправились обратно к шоссе на Алис-Спрингс. Как и следовало ожидать, предчувствия Джина оправдались: стертые шины и неполадки в моторе давали себя знать. «Лендровер» то и дело замирал. Каким-то необъяснимым образом мы умудрялись приводить его в чувство и со скрипом двигались дальше. Когда в очередной раз — уже возле самого шоссе — мы ковырялись в моторе, на наше счастье подъехала машина, и водитель предложил свои услуги.

При взгляде на наш экипаж у него вырвались такие словеса, что мы вспоминали их весь оставшийся путь. Не то чтобы он как-то уж особенно замысловато выражался, нет. Просто он укорачивал обычные слова до неузнаваемости. Мы уже привыкли и даже получали удовольствие от местного наречия: в словах непременно откусывалась какая-то часть, добавлялась новая, и порой мы с трудом угадывали смысл. Но наш добровольный помощник превращал английский язык в нечто совсем несусветное. Осмотрев машину, он высказал мнение, что либо испортилась электрическая часть зажигания, либо в карбюратор попала пыль. Вооружившись гаечным ключом, он принялся за работу. Минут через десять он поднял голову и озадаченно посмотрел на нас:

— Свечи в порядке, карбюратор чист. Если сейчас не поскачет, пните ее как следует ногой.

Рецепт подействовал.

Теперь мы ехали по прямой, словно прочерченной по линейке автостраде. С обеих сторон в бесконечность убегали песок, камни и высохшие кустарники. Лишь иногда дорога чуть отклонялась в сторону, огибая скальные выступы или песчаные дюны. Машин было мало, и все они мчались на огромной скорости. В этой безлюдной пустыне тормозить или сбавлять скорость не было никакой нужды. Все старались как можно быстрее проскочить этот не тронутый цивилизацией тяжкий тысячемильный путь, отделяющий Алис-Спрингс от Дарвина.

Пару раз навстречу нам проносились гигантские грузовики с прицепами размером с мебельный фургон каждый; этих пятнадцатиметровых мастодонтов тянул мощнейший дизель, по виду напоминавший бронетранспортер. Разогнав такой трейлер до предела, водитель, высоко восседающий в гигантской кабине, не в состоянии ни резко свернуть, ни быстро затормозить. Всем остальным машинам рекомендуется обходить его стороной. Эти слоны на колесах связывали станцию в Алис-Спрингсе со странной железнодорожной веткой, тянущейся от Дарвина на юг на сто сорок шесть миль и неожиданно обрывающейся посреди буша, не дойдя восьмисот миль до Алиса.

Вдоль всего шоссе над нами гудела телеграфная линия, проложенная через континент задолго до появления первых дорог. Столбы стояли здесь, еще когда на месте Дарвина располагался мелкий поселок, Алис-Спрингса не было и в помине, а по бескрайним пустыням бродили лишь аборигены. Строительство телеграфа — один из самых поразительных эпизодов истории Северной территории; это сага об отваге и выдержке сотен пионеров, совершивших, казалось бы, невозможное, то, что большинству жителей Австралии представлялось чистым безумием.

Все начиналось в 1870 году. До этого многие годы любые известия шли из Англии в Австралию и обратно со скоростью парусников. Путь занимал не менее трех месяцев, и к тому времени новости успевали порядком устареть. Затем англичане, проложив кабель через Суэцкий канал, дотянули его до Индии. Вскоре он достиг Явы, но все равно расстояние между Лондоном и Австралией оставалось огромным; это означало, что о падении британского правительства или начале войны в Европе жители Сиднея и Аделаиды узнавали лишь несколько недель спустя.

Тогда англичане предложили следующий план: они готовы проложить подводный кабель еще на тысячу шестьсот миль от Баньюванги, на восточной оконечности Явы, до северного побережья Австралии при условии, что австралийцы протянут через весь континент наземный телеграф, причем завершат работу к 1 января 1872 года.

В Лондоне слабо представляли себе, о чем шла речь. Между тем лишь одному человеку, Джону Макдоуэллу Стюарту, удалось преодолеть двухтысячемильную пустыню, по которой предстояло проложить телеграф. Землепроходцу понадобилось для этого гигантское мужество и упорство. Поначалу он намеревался присоединиться к группе под началом капитала Чарльза Стерта в качестве картографа. Но Стерт вскоре отказался от этой идеи, и Стюарт организовал собственную экспедицию. Однако ей не удалось пройти. Раз за разом пускался он через пустыню, но лишь шестая по счету экспедиция увенчалась успехом. Его победу завершил целый ряд исследовательских походов, в которых приняли участие многие смельчаки. Немало из них погибло. Люди умирали от голода и жажды, некоторые бесследно исчезали в пустыне, и судьба их по сей день не установлена. Стюарту удалось проделать беспримерный путь от Аделаиды до Порт-Эссингтона[32]. Но к тому времени, о котором мы рассказываем, его уже не было в живых. Решился ли кто-нибудь пойти по стопам Стюарта?

Вызов принял Чарльз Тодд. Лондонец по рождению, он пятнадцать лет прожил на юге Австралии, возглавляя там астрономическое ведомство. У него уже был опыт постройки телеграфа между городами восточного побережья, но новый проект по размаху не имел прецедента. Тодд заказал две тысячи миль железного провода, тридцать шесть тысяч керамических изоляторов и объявил набор добровольцев. Как ни странно, нашлось немало охотников возить через пустыню фургоны и терпеть мучительную жажду, от которой трескаются губы, а язык прилипает к небу, готовых день за днем брести к горизонту, за которым открывалась все та же бесконечная пустота.

Тодд разделил трассу на три части; все три участка должны были строиться одновременно. Первый предполагалось протянуть на шестьсот миль в пустыню с юга на север от Порт-Огасты, недалеко от Аделаиды; второй отрезок, покороче, должны были вести от Дарвина на юг через тропические джунгли прибрежной зоны. Обе трассы проходили по территории, уже известной горстке бушменов, обживших невозделанные земли, и прокладка линии была отдана частным подрядчикам. Третий, центральный отрезок в тысячу миль предстояло прокладывать в середине материка, и он был самым тяжелым. Описание этих мест в дневнике Стюарта навевало мрачные мысли. Осуществление идеи казалось весьма проблематичным. Ответственность за этот участок взял на себя сам Тодд.

Для разведки он направил по трассе изыскательскую партию во главе с Джоном Россом. На севере Австралии сколотили деревянный блокпост, куда должны были дотянуть кабель с Явы; топографы разметили путь от побережья сквозь заросли панданусов. Для прокладки южного отрезка магистрали из Порт-Огасты вышел огромный караван. Среди всадников на лошадях, мулов и волов, тянувших груженные проводом повозки, выделялась вереница верблюдов с погонщиками-афганцами.

Верблюдов вместе с погонщиками завезли в Австралию лет десять назад, и животные оказались наиболее выносливой тягловой силой в пустыне. Но даже они впервые отправлялись в такой тяжкий путь. Караван вез помимо проволоки огромный запас провизии: в те времена на равнинах, где теперь пасется крупный рогатый скот и овцы, прыгали лишь кенгуру и бандикуты. В повозках среди мешков с мукой и солью были и банки с солониной, специально приготовленной одним предприимчивым скотоводом из Южной Австралии. Консервы варили в местечке Були. Позже прозвание «булибиф» («бычатина») прилепилось к мясным консервам во многих частях света, хотя те были куда более съедобными.

Сражаясь с засухой и голодом, песчаными бурями и паводками, люди шли вперед, оставляя позади столбы с натянутой на них проволокой. Пока они пробивались сквозь пустыню, английские суда пересекали Тиморское море, разматывая подводный кабель от Явы к берегам Австралии. 20 ноября он достиг Дарвина. Наконец-то Англия установила прямую связь с Австралией. Поздравительное послание помчалось из Лондона по дну океана.

Но в Аделаиде его не могли услышать: Тодду и его людям на центральном участке оставалось пройти по пустыне еще несколько сотен миль. На севере уже наступил сезон дождей, и работавшие на этой трассе ютились на крохотных островках, выступавших посреди затопленных равнин. Проложенная ценой нечеловеческих трудов линия рушилась от шквального ветра у них на глазах.

В положенный срок сезон дождей кончился. Земля высохла, и груженые повозки снова двинулись в путь. Северный отрезок стал удлиняться. К июню 1871 года запланированные триста миль были закончены. Весь южный и большая часть центрального участка к этому времени тоже были готовы. Линия уже доходила от Порт-Огасты до Теннант-Крика, покрыв тысячу двести миль. Сделать удалось невероятно много, но в центре все еще оставался пробел в триста миль. График ввода телеграфа в строй срывался.

В Аделаиде настойчиво требовали скорейшего завершения работ: начальству не терпелось заговорить с Лондоном. Тодд решил эту проблему незамедлительно. Телеграммы, полученные на одном конце провода, вручались верховым гонцам, те доскакивали через пустыню до другого конца, откуда телеграфисты передавали их дальше. Таким образом, связь между Лондоном и Аделаидой занимала считанные дни. Близкую победу отмечали бурно.

Но радость оказалась преждевременной: через несколько дней линий замолчала. И не по вине людей, работавших в пустыне: где-то к востоку от Явы оборвался подводный кабель. Пока английские суда бороздили моря, пытаясь найти место разрыва, строители Тодда отчаянно пробивались навстречу друг другу. 23 августа 1872 года концы провода соединили на середине континента. Теперь всю Австралию пересекала тонкая линия длиной две тысячи миль, и сообщения в виде точек и тире неслись с одного конца планеты на другой.

Однако это было только началом истории наземного телеграфа. Ее продолжили не менее отважные и выносливые люди — работники пятнадцати усилительных станций, построенных по всей длине линии. При обрыве тонкого провода — а такое случалось нередко — они объезжали линию и восстанавливали связь.

Провод перекусывали клювами какаду, столбы валил сильный ветер. Аборигены быстро смекнули, что острые и прочные, как кремень, керамические изоляторы прекрасно подходят в качестве наконечников для копий. Всякий раз, как голый бородатый охотник в пустыне собирался изготовить оружие для охоты на кенгуру, бизнесмены в Аделаиде и Лондоне теряли связь друг с другом. Охранять каждый столб было немыслимо. Вместо этого все смотрители телеграфной линии стали оставлять у столбов пустые пивные бутылки. Чернокожие сограждане скоро убедились, что стекло годится для их целей даже лучше, чем белая керамика, так неудобно прицепленная к верхушкам столбов. В наши дни уловка уже не срабатывает, потому что пиво продают в жестяных банках. Правда, и большинство аборигенов обходятся без копий.

Мы ехали из Борролулы в Алис-Спрингс, и об истории наземного телеграфа напоминало не только гудение проводов, но и названия встречающихся в пути впадин, гор и озер. Строившие его люди либо не знали местных наименований, либо считали их непроизносимыми; так появились на карте фамилии главных героев эпопеи, их жен и соратников.

Недалеко от Асфальта расположено животноводческое хозяйство Даунс, где, как говорят, и сейчас еще лежат мотки проволоки и кучи изоляторов, оставшиеся от постройки. Их везли на судах из залива Карпентария по реке Ропер, а дальше посуху вместе с провизией для строительных бригад центрального участка. Этот путь был короче и удобнее сухопутного из Дарвина. Шоссе, как и полагается, носит имя первопроходца Стюарта. Мы въехали на него у Дейли-Уотерса, где помещается одна из усилительных станций. В пятидесяти милях к юго-востоку от него лежит озеро Вудс. Отряд строителей под началом Вудса провел в этом месте три дня. Изнуренные невыносимой жарой и жаждой, люди молили бога, чтобы мерцавший на горизонте мираж действительно оказался озером; один из них не выдержал, отправился на разведку и вернулся с невероятной вестью — озеро настоящее!

Дальше к югу мы миновали Реннер-Спринге — крохотное селение в несколько домов; в семидесятых годах прошлого века доктор Реннер объезжал на шарабане лагеря строителей, ухаживая за больными.

В Теннант-Крике Тодд построил очередную усилительную станцию. Теперь вокруг нее вырос один из самых крупных поселков между Алис-Спрингсом и Дарвином; его появление, правда, связано не с созданием телеграфа, а с открытием в окрестных горах месторождения руды. Там мы и заночевали.

На следующий день мы увидели Девилз-Марблз — несколько гигантских глыб на верхушке невысокого холма. Палящие лучи и песчаные бури за долгие века настолько отполировали поверхность этих камней, что они приобрели форму шаров; полюбоваться фантастическим зрелищем сюда приезжает немало туристов. Кроме камней мне было любопытно взглянуть на растительность равнины. Я знал историю о том, как один скотовод натолкнулся в этом месте на пастбище с высокими цветущими растениями под названием «гастролобиум». Овцы с жадностью набросились на зеленые побеги, и в ту же ночь около двух тысяч животных погибло от отравления.

Приближаясь к Алис-Спрингсу, мы проехали Барроу-Крик. Дощатое здание усилительной станции сохранили здесь как памятник первым телеграфистам. А южнее Барроу-Крика стоит невысокий холм Сентрал-Маунт-Стюарт — главная историческая достопримечательность линии. Здесь, в лагере, Тодд установил приемное устройство в тот самый день 23 августа 1872 года, когда первые восторженные поздравления пробежали по всей линии, возвещая о завершении долгого, изнурительного труда. Этот холм имеет отношение и к эпопее «дотелеграфного» периода. Впервые его нанес на карту Джон Макдоуэлл Стюарт во время четвертой безуспешной попытки достичь северного побережья. Он не стал нарекать его своим именем — настоящие путешественники так никогда не поступали, — а назвал его в честь своего старого учителя Чарльза Стерта. Однако типографы, печатавшие карту, перепутали похожие фамилии, и холм стал памятником своему первооткрывателю.

Дорога до Алис-Спрингса заняла у нас два дня. На окраине города, возле станции, мы увидели огромный электровоз. На его кабине было выведено название «Хан» — в честь погонщиков, водивших через пустыню караваны верблюдов задолго до появления железных дорог. Сам город, изобилующий богатыми источниками, — диво в сердце пустыни — был назван экспедицией Росса именем жены Чарльза Тодда — Алисы. Через центр города проходит река, окаймленная эвкалиптовыми деревьями; большую часть года она представляет собой высохшее песчаное русло. Росс нарек ее в честь человека, благодаря которому континент обрел уникальную телеграфную линию. Он назвал ее рекой Тодд.

Даже в самой суровой пустыне должно быть место, где ее жители, кочующие большую часть года, могут собраться, обменяться новостями, повидать старых друзей и повеселиться. В Центральной Австралии это Алис. Задолго до того как сюда добрался Росс со своей изыскательской группой, вереницы босоногих аборигенов с длинными копьями и бумерангами стекались из красного безмолвия к глубокому источнику среди скал. Так повелось с незапамятных времен. Сто лет назад сюда пришли белые, и строй телеграфных столбов протянулся с юга до горизонта и дальше, дальше в безводные пустыни Севера. Телеграфисты построили здесь деревянную усилительную станцию. Вскоре поселок стал их главной базой. Вслед за телеграфными столбами появились железная дорога, складские помещения, и Алис превратился из деревни в город.

Жилистые, заросшие щетиной гуртовщики пригоняли с севера стада и грузили их здесь в вагоны, направлявшиеся на юг. Закончив дело, они оставались на два-три дня в Алисе отдохнуть и кутнуть. Чтобы им легче было тратить деньги, город обзавелся барами и ипподромом. Позже, когда самолетики из фанеры начали бесстрашно бороздить небо над пустыней, священник Джон Флинн сделал город центром службы «скорой помощи», укомплектованной штатом «летающих врачей».

В наши дни Алис-Спрингс превратился в место паломничества туристов, Для австралийцев он стал олицетворением Дикого края — волшебной земли, бередящей воображение жителей больших городов. Они подспудно ощущают эту бескрайнюю пустыню своей вотчиной и, приезжая в «родовое имение», ожидают встретить здесь легендарных первопроходцев, суровых парней, сутками не вылезающих из седла и не боящихся ни бога ни черта.

Алис старается не разочаровать их. Турист получает сполна вожделенную порцию экзотики, разумеется снабженную всеми современными удобствами и комфортом. Для этой цели здесь построен шикарный отель — единственное многоэтажное здание, возвышающееся над бунгало. Остальное можно приобрести сообразно со вкусами и склонностями. В витринах магазинов выставлены седла и хлысты, наконечники для копий, ожерелья из ракушек, сделанные девочками-аборигенками из прибрежных миссий, находящихся в тысяче миль севернее, и миниатюрные бумеранги с аляповато изображенными на них бородатыми, морщинистыми лицами аборигенов. В колоритные горные ущелья и миссии, где живут черные сограждане, добираются на автобусе, а самолет может доставить туристов к скале Айерс-Рок, символическому центру континента.

Мы попали в Алис-Спрингс в ноябре, когда туристский сезон уже заканчивался. Наступал жаркий период, город пустел, и нам предстояло любоваться скалой почти в полном одиночестве. Она стоит в трехстах милях к юго-западу от Алиса. Если туристу, прибывшему в Лондон, сказать, что знакомство с британской столицей будет неполным без однодневной поездки на шотландские озера, он немало удивится. Но здесь, по местным понятиям, триста миль — пустяк, совсем рядышком. Да и потом, как не взглянуть на это чудо света?

В буклетах туристических компаний Айерс-Рок рекламируется как крупнейший в мире монолит. На бумаге подобная фраза почти ничего не значит, но, когда к концу однодневного путешествия из Алиса, перевалив через холмы, видишь перед собой эту скалу, слова сразу обретают смысл. Айерс-Рок стоит посреди ровной пустыни. Вокруг нет ничего, так что глаз сразу оказывается прикованным к строго очерченным контурам этого гиганта. Огромный монолит с вертикальными стенами поднимается, словно половина надутого воздушного шара. Высота его более трехсот метров, а длина окружности у подножия — одиннадцать километров.

Ранним утром, когда воздух еще прозрачен, первые лучи солнца освещают скалу каким-то театральным кроваво-красным светом на фоне черной пустыни; в это время она похожа на рдеющий в топке раскаленный уголь. Но вот занимается день, и скала меняет цвет, становясь рыжеватой. К вечеру, когда за ней прячется солнце, все складки и морщины сглаживаются, скала «гаснет» и вновь погружается во мрак. Порода, из которой состоит монолит, называется аркоз — серая разновидность песчаника. Ее поверхность покрыта окислами железа, образующимися под воздействием дождей и заносимых из пустыни красных песков. Вот почему в сезон дождей скала вновь меняет цвет: вода смывает поверхностный слой, и серо-голубая аркозовая сердцевина проступает сквозь ржавые доспехи.

Земля вокруг скалы казалась абсолютно безжизненной, как и в любой пустыне. Днем, когда нещадно палит солнце, почти все живое прячется в тень. Наслаждаются пеклом лишь один-два вида рептилий; из птиц его почти никто не может вынести.

В клочковатой траве на склоне песчаной дюны мы увидели маленькую колючую ящерицу. Будь она величиной с гоану, ящерица производила бы ужасающее впечатление — все ее тело от глаз до хвоста покрывали бородавчатые шипы. Но это крошечное создание легко умещается на ладони. На шее у нее болтается жировой мешок, в котором откладывается запас на черный день. Подобно хамелеонам, ящерица меняет окраску в зависимости от обстановки и настроения, но в «нормальном состоянии» она черная с желтыми и кирпично-красными пятнышками.

Ее научное название — Moloch horridus. Молох — бог с неуемной страстью к огню, так что эта часть имени вполне подходит к созданию, получающему наслаждение от дикой жары; но вторая часть — horridus («страшный», «жуткий») — не совсем точна. Шкура у нее действительно жесткая и шершавая, но это ведь не повод клеветать на несчастное создание! Наоборот, не будь ящерица совершенно безобидна, ей не понадобились бы для защиты от недругов столь экстравагантные шипы. Рот у нее настолько мал, что она не способна толком укусить никого; ядовитых зубов, вопреки ходячему представлению, нет и в помине, а те, что есть, не заострены. Питается кроха еще более крошечными муравьями, подцепляя их микроскопическим язычком; во время еды она припадает к земле, задрав вверх свернутый кольцом колючий хвост.

В нескольких милях от Айерс-Рока, под фиговым деревом, укрывшимся в тени скального выступа, мы натолкнулись на кучу выгоревших добела раковин улиток. Их было не меньше сотни. В куче выделялись несколько осколков белого кварца, чьи-то выгоревшие кости и кусочек стекла. Позади этого странного сооружения тянулась траншея полуметровой длины с толстыми стенками, сплетенными из прутьев и тоже украшенными раковинами. Это была сокровищница шалашника.

Шалашник — единственная птица-архитектор, которая помимо гнезда возводит еще и «дачу», или шалаш. Ее постройкой и сбором коллекции занимается самец. Он самозабвенно работает месяцами, подновляя и ремонтируя «дачу» каждый сезон, как и положено хозяйственному владельцу. Не менее усердно он пополняет коллекцию. В отношении драгоценностей вкус этих птичек устоялся давным-давно и редко меняется, хотя разные особи могут выказывать склонность к какому-то определенному цвету, например голубому. Некоторые даже собирают ягоды подходящего цвета, приносят их в клювах в сокровищницу.

Обитающие в Центральной Австралии шалашники обожают белые блестящие предметы и охотятся за ними со страстью истинных коллекционеров. Жители отдаленных поселков и ранчо считают, что знать местонахождение этих птичьих «дач» весьма полезно: если вам случится потерять монету или ключ, через день-другой их можно найти в коллекции шалашника. Рассказывают, что однажды старый бушмен вытащил стеклянный глаз и задремал под деревом. Проснувшись, он хватился глаза, но того и след простыл. Вечером владелец, однако, отыскал его в куче раковин на «даче» шалашника.

Никакого отношения к гнездам шалаш не имеет. Это место тока и спаривания. Самка-шалашник время от времени прилетает к домику взглянуть, как идут строительные работы и какие драгоценности припас для нее жених. Затем, когда подходит срок выбрать суженого, она забирается в приглянувшуюся ей траншею, где и происходит спаривание. Яйца она откладывает и высиживает птенцов в гнезде, расположенном иногда довольно далеко от загородного «коттеджа».

Родственников шалашника — райских птиц, — обитающих дальше к северу, на Новой Гвинее, природа одарила сказочной внешностью: красивейшие длинные перья тянутся у них шлейфом, расходятся вокруг шеи. Рядом с этими красавцами шалашник выглядит непритязательно. Размером и формой тела он напоминает скорее крупного дрозда, перья у него серовато-коричневые, только на загривке выделяется маленький розовый хохолок. Райские птицы привлекают подруг, распуская в танце свои роскошные одеяния. А неказистым шалашникам приходится компенсировать заурядную внешность блестящими драгоценностями, которые они собирают для невест в окружающей пустыне.

Владелец обнаруженного нами загородного домика, видимо, отлучился, но я знал, как заставить его вернуться. Отойдя метров на десять, мы спрятались за большим камнем и установили камеру. Я оборвал на соседнем кусте бобовника горсть ярко-красных семян и разбросал их между раковинами. Путь минут спустя из-за скалы послышалось гневное щебетание. Подлетев к домику, птичка вне себя от ярости запрыгала возле сокровищ, подбирая нарушивший цветовое единство мусор и возмущенно выбрасывая его вон. Семена отлетали на метр от сокровищницы. Шалашник рьяно трудился до тех пор, пока наконец не навел идеальный порядок; коллекция вновь стала безукоризненной, никакой посторонний омерзительный цвет не нарушал ослепительной белизны «приданого». Птичка так была поглощена работой, что не заметила киногруппы. Мы снимали ее не таясь.

Земля вокруг Айерс-Рока на редкость сурова. Путешествующему в машине она может даже показаться красивой, если его не мучит голод и жажда. Здесь есть чем полюбоваться: стройные эвкалипты с элегантной кроной, красноватые песчаные дюны и бело-желтые цветы, вырастающие словно по волшебству после короткого дождя. Но для одинокого путника это ад; ему не найти тут ни воды, ни пищи. Лепестки цветов сухи, как бумага, и ветер почти сразу уносит их прочь, оголяя красную, выжженную землю. Крохотные листочки деревьев не дают никакой тени. По равнине то и дело проносятся густые клубы пыли — торнадо в миниатюре. — сметая на пути пучки высохшей, колючей травы. Солнце палит так свирепо, что крошит гранит, превращая камни в песок, В тени Айерс-Рока температура достигает в полдень 67 °C; на солнце термометр показал однажды 78,5 °C и, не выдержав, лопнул.

Все живое жмется к скале. Ветер и песок выбили в ее основании глубокие складки, где можно найти спасительную тень. Во время редких дождей вода, скапливаясь на гигантской поверхности монолита, стекает вниз по вертикальным «морщинам», наполняя огромную, почти никогда не пересыхающую лужу у подножия горы. На рассвете и под вечер к этому живительному источнику приходят кенгуру, эму и бандикуты. Только Айерс-Рок способен дать человеку приют, воду и пищу.

Неудивительно, что скала, видная отовсюду за много миль, играла важнейшую роль в жизни аборигенов. Для них это было священное место, центр мироздания, райские кущи, откуда вышли духи предков. Каждый рубец, каждая трещина и расселина связаны с каким-либо эпизодом мифа о сотворении мира. Так, на одной стороне скалы имеется ущелье, которое, по преданию, служило ареной битвы между племенем ядовитой змеи и их родичами из племени безвредной змеи. Вождь ядовитых змей был убит, а тело его превратилось в огромную глыбу, откатившуюся к подножию Рока. На отвесных стенах ущелья сохранились черные пятна от крови раненных в сражении, а чуть выше — вмятины от вонзавшихся в камень копий. На другой стороне скалы поверхность кое-где разъедена; это места, где некогда кенгуровые крысы готовились к корробори; они плясали вокруг шестидесятиметрового священного столба, который и поныне возвышается рядом с монолитом.

Для аборигенов Рок был священным храмом. Они украшали его стены рисунками, но за долгие годы краску смыло водой, а сами аборигены исчезли. Людей, способных выжить в этом безжалостном крае, следовало искать в другом месте.

Глава 10

Живущие в пустыне

На запад от Алис-Спрингса, вдоль тропика Козерога, тянется горячая пустыня; многие обожглись, пытаясь одолеть ее. Пустыня мучила жаждой, палила кожу, калечила их лошадей, обманывала миражами и выбрасывала назад полуслепыми и еле живыми от изнурения.

Нас привело туда желание познакомиться с местными аборигенами. Эти люди досконально изучили каждый камень, каждую травинку и повадки каждого животного пустыни; в результате им удается выжить там, где случайный человек умирает в считанные дни. Большинство племен, населявших этот край пятьдесят лет назад, теперь покинули его и перебрались поближе к белым — батраками на фермы или чернорабочими в маленькие города. Некоторые исчезли совсем. И лишь единственное племя — вальбири — упрямо отвергает попытки изменить его жизнь, по-прежнему цепляясь за выжженную и безжалостную землю своих предков.

Первым из европейцев увидел вальбири Джон Макдоуэлл Стюарт в 1862 году. Это была его шестая и на сей раз удачная попытка пересечь континент в меридиональном направлении. Вальбири отнеслись к нему настороженно; Стюарт, со своей стороны, проявил дружелюбие, стараясь ничем не обидеть их. Это был человек замечательных душевных качеств, к тому же за годы странствий он научился находить общий язык с аборигенами.

До конца прошлого века мало кто осмеливался ступить на их территорию. К этому времени иссякло одно из крупнейших золотых месторождений — у Холз-Крика, на западе Австралии, и старатели двинулись на поиски новых россыпей. Кое-кто наталкивался на золото у западной границы территории вальбири. В те же годы на севере их территории, где больше воды и земля не такая бесплодная, первые фермеры-овцеводы начали заводить огромные хозяйства. Телеграф почти не задел вальбири, пройдя по восточной окраине их владений, а многочисленные поселки, выраставшие по пути линии, словно воткнутые в грядку саженцы, не оказали на аборигенов практически никакого влияния.

Те из вальбири, кто хотел получить от белых людей топоры, ножи и одеяла (эти предметы представляли особую ценность), нанимались в помощники к изыскателям или фермерам. Но вальбири оставались независимыми от своих временных хозяев и, заработав достаточно денег, чтобы купить нужные вещи, уходили назад, в пустыню. Так же они поступали, если им не нравился белый хозяин. За вальбири укрепилась репутация людей своенравных и опасных. Следует отметить, однако, что характеристика исходила подчас от людей, смотревших на аборигенов как на досадную помеху в попытках вырвать у пустыни скрытые богатства.

Так продолжалось’до 1924 года, когда на Северную территорию обрушилась самая страшная в ее истории засуха. Колодцы, где даже в самое жаркое время года сохранялись остатки мутной зеленоватой воды, высохли. Кенгуру, поссумы и бандикуты, которыми питались аборигены, исчезли. К концу года вальбири не выдержали. Многие погибли в пустыне. Оставшиеся, измученные голодом, побрели за помощью в поселения белых, осевших на границе их земель.

Засуха продолжалась еще четыре года. Однажды группа вальбири, доведенных до отчаяния голодом, наткнулась у источника на старика золотоискателя. Вальбири хотели выменять у него еду. Тот отказался. Тогда они убили его и взяли его запасы. В отместку полицейские отправились верхом по следам вальбири и, подъехав к становищу, застрелили семнадцать человек. Ни один из этих аборигенов не принимал участия в убийстве белого старателя. Но это не имело значения. Никто и не думал разбираться: чернокожим надо было преподать хороший урок.

Когда закончилась пятилетняя засуха, часть вальбири осталась работать на рудниках и скотоводческих фермах, но большинство, памятуя мстительную жестокость белых, вернулось в пустыню.

Австралийское правительство основало для них несколько поселений; первое разместилось в Хаастс-Блафе, на юге Территории, второе возникло в 1946 году в Юендуму, в ста семидесяти милях к северо-западу от Алис-Спрингса. Обе станции существуют уже много лет, но обитающие там вальбири ревностно сохраняют традиционный уклад жизни.

Наш путь лежал в Юендуму.

В центре поселения на высокой мачте скрипели лопасти ветровика, соединенного с насосом, качавшим воду из тридцатиметровой скважины. Вода лилась с мелодичным звоном в огромный резервуар. Эта скважина крепче любых кандалов приковывала кочевников к станции. Здесь в редком кустарнике они построили себе из коры, веток и кусков ржавого железа нехитрые жилища. Поселение насчитывало около четырехсот душ.

Вальбири выглядят суровыми людьми с горделивой осанкой. У многих мужчин, в особенности у стариков, тела изборождены шрамами. Надрезы на бедрах они наносят себе сами в знак того, как глубоко и сильно их горе от потери близких. Шрамы на плечах — следы поединков. Воины-вальбири решают конфликты простым способом, требующим фантастической выдержки и мужества. Противники садятся скрестив ноги друг против друга, один наклоняется и наносит ножом рану другому. Затем наступает черед второго. Так продолжается до тех пор, пока один из них не сдается или, что бывает чаще, не теряет сознание от потери крови.

Физически вальбири крупнее и крепче арнемлендских аборигенов, с которыми мы познакомились раньше. У них широкие плечи и сильные мускулистые ноги. Согласитесь, не так уже просто сохранять благородный вид, стоя в лохмотьях в очереди у грузовика, где происходит ежедневная раздача муки и сахара. В этих людях не было ни тени униженности или раболепства. Когда мы заговаривали с кем-нибудь, вальбири смотрели нам прямо в глаза. У них были свои представления о жизни, у нас — свои. Мы обитали в разных мирах, и здесь, где наши пути скрестились, они оказались в худшем положении. Но мы, равно как и они, хорошо понимали, что, лиши нас материальных благ, дарованных обществом, и оставь на произвол судьбы в пустыне, они окажутся сильнее. Мы погибнем, а они выживут.

Завязать с ними дружбу за короткий срок не удалось, требовалось время, чтобы присмотреться друг к другу. Мы не искали дешевой популярности, раздавая подарки направо и налево. Вальбири взяли бы их, но при этом сочли бы нас расточительными дураками.

В первый день мы познакомились с пожилым человеком по имени Чарли Джагамара. В его возрасте обучаться уходу за животными на ферме было уже поздно, так что в отличие от молодых его легко было застать в лагере. Несмотря на преклонные годы, дряхлости в нем не чувствовалось. Старейшины племени часами сидели в тени хижин в ожидании раздачи пищи, но Чарли среди них не было. Он постоянно находил какое-нибудь занятие.

Внешность у Чарли была весьма колоритная. На голове шляпа, похожая на парик из жесткой травы, туго перевязанной веревочками из сплетенных волос. Бедра, плечи и грудь украшали глубокие шрамы и длинные рубцы от порезов. Кроме набедренной повязки, никакой другой одежды он не признавал. Чарли, как и другие жители пустыни, привык ценить каждую каплю воды на вес золота, поэтому мытье представлялось ему кощунством.

Мы попросили его рассказать, как люди его племени жили в пустыне в те времена, когда «вся земля принадлежала вальбири», Чарли согласился.

К сожалению, я плохо понимал, что он говорит; его пиджин был хуже, чем у молодых, и зачастую мы тупо шли за ним, толком не зная, что именно он хочет показать.

Направляясь в буш, он брал с собой два-три бумеранга и воммару. Функционально она не отличалась от той, что мы видели в Манингриде: надетая на тупой конец копья, она как бы удлиняла руку охотника, увеличивая силу броска. Но форму имела другую — манингридские воммары представляли собой простые бруски с прорезью для копья, а здешние имели вид вытянутых элегантных сосудов полуметровой длины, пригодных также для ношения мелких вещей.

Бумеранги мы видели впервые; в Арнемленде их не делают, поскольку в густом буше севера они непригодны. У Чарли были не совсем обычные бумеранги — они не возвращались после броска; кстати, классические модели изготавливают только племена, живущие на восточном и западном побережье Австралии, причем ими редко пользовались для охоты — разве что запускали над стаей уток, чтобы те в испуге бросились в сеть. Как правило, они служили лишь для забавы. У Чарли бумеранг был оружием. Он представлял собой длинный тяжелый брусок, вырезанный из древесины твердой породы, с изгибом на конце. Воин-вальбири бросает его в животное или во врага. Его бумеранг не должен возвращаться, его назначение — ранить или убивать.

Следует отметить, что Чарли называл эти предметы «бумерангами» и «воммарами» только для нас, на языке вальбири они звучат иначе. Слова, которыми белые обозначают сегодня обряды аборигенов и предметы их быта, пришли с юга материка. Европейские колонисты, осевшие в Ботани-Бее и по соседству, услышали их от тамошних племен. Слова сохранились как единственная память о людях, создавших их. Сами же люди исчезли с лица земли…

Чарли повел нас к холмистой гряде. Подойдя к лежащим глыбам, он жестами и мимикой стал показывать, что они имеют особую ценность. На наш же взгляд, камни ничем не отличались от тысяч остальных, разбросанных по всей пустыне. Подняв булыжник, Чарли тремя ловкими ударами отколол от глыбы несколько кусочков и поднес их к моему носу. Сразу стало ясно, что осколок — почти готовый нож. Чарли объяснил, что это еще не все. Велев нам следовать за ним, он решительным шагом двинулся вдоль ограды пастбища, мимо второй артезианской скважины, в лощину, Там он собрал кучку сухой травы и палкой измельчил ее в порошок, который аккуратно ссыпал на кусочек коры.

Неподалеку валялось сухое, растрескавшееся бревно. Сунув в трещину острый конец воммары, Чарли начал с силой тереть им о бревно. Из трещины закурился дымок, ее край чуть обуглился. Чарли быстро стряхнул угольки на солому, с силой подул, и солома загорелась. Вся процедура заняла меньше двух минут. Набросав щепок, Чарли разжег настоящий костер и кинул в пламя булыжник.

Когда камень раскалился, он, жмурясь от жара, выкатил его и, подцепив двумя палочками, бросил на растертую в порошок траву. Раздалось шипение, вся масса задымилась, и порошок, состоявший из мелких, затвердевших на стебельках бусинок смолы, расплавился, превратившись в пластичное месиво. Чарли собрал похожую на замазку массу и, перекидывая ее с руки на руку, плотно облепил отбитый от глыбы осколок. Потом он снова поднес его к огню и, когда масса опять стала мягкой и податливой, придал изделию окончательную форму. На наших глазах из камня и травы получился превосходный острый нож; им вполне можно было проколоть шкуру животного… или нанести смертельную рану врагу.

В другой раз, когда мы отправились в пустыню, Чарли, как нам показалось вначале, просто бесцельно бродил. Но вдруг он замедлил шаг и начал что-то разглядывать в сухой траве. Оказалось, он искал муравьев. На тельце у них виднелись крохотные желтоватые пятнышки. Они-то, объяснил нам Чарли, отличают их от прочих муравьев. Насекомые суетливо бегали по извилистой дорожке. Двигаясь за ними, мы вскоре дошли до входа в муравьиную нору.

Орудуя бумерангом, Чарли начал рыть в красной земле яму и на глубине около метра добрался до огромного муравейника. Нагнувшись, он осторожно вытащил из гнезда пригоршню каких-то полупрозрачных предметов янтарного цвета, формой и размером похожих на игрушечные стеклянные шарики. Один из них Чарли протянул мне. «Шарик» оказался живой: это был муравей с шестью тоненькими лапками, торчащими из круглого раздутого брюшка. Зажав головку муравья пальцами, Чарли запустил его в рот и жестом призвал меня сделать то же самое. Раскусив мягкое тельце, я почувствовал вкус теплого меда и расплылся в улыбке. Чарли облизнул губы, причмокнул и громко рассмеялся.

Это были муравьи-медосборщики. Во время короткого сезона дождей они собирают проступающую на пустынных растениях медвяную росу, но в отличие от пчел не откладывают ее в соты, а откармливают новорожденных муравьев, набивая им брюхо так, что те уже не могут двигаться. В виде «живых консервов» они сидят безвылазно на дне подземной галереи; в сухой сезон, когда есть становится нечего, рабочие муравьи требуют этот мед обратно.

Так понемногу Чарли знакомил нас с приемами выживания в пустыне. Но всего он показать не мог: часть работ выполняли только женщины; взяться за них было бы совершенно недостойно мужчины. Прекрасно понимая это, мы попросили Чарли отвести нас туда, где женщины собирали коренья и семена. Это оказалось нелегким делом. В Манингриде невидимые границы разделяли географические зоны, принадлежавшие разным племенам. Здесь границы проходили между ареалами мужчин и женщин. Обширная территория, прилегавшая к лагерю, целиком принадлежала женщинам. Любой зашедший на нее мужчина будет заподозрен в дурных намерениях, и ему не миновать схватки с чьим-нибудь разгневанным мужем.

После некоторых раздумий Чарли решил, что, если отправиться туда всем вместе, да еще в сопровождении одной из его трех жен и юной дочери, все должно сойти гладко. Так мы и поступили. Однако, когда мы подъехали к месту, Чарли передумал и счел за благо остаться в машине; нам он позволил отойти от нее на несколько метров.

Женщины длинными, заостренными с обоих концов палками копали землю у подножия низкой акации. Вскоре они вырыли несколько кореньев и разломили их. Внутри извивались жирные белые личинки жука-древоточца, которых женщины тут же с аппетитом съели.

Чарли утверждал, что уже стар для охоты и нам лучше взять кого-нибудь помоложе. Как только мы объявили, что собираемся отправиться на машине в пустыню, желающих нашлось сколько угодно — их привлекала возможность поохотиться в отдаленных местах, богатых дичью; район вокруг лагеря уже оскудел. Перед отправкой трое мужчин, с которыми мы договорились ехать, обсудив варианты, выбрали место в пятнадцати милях от станции. По их мнению, там должно быть много дичи; кроме того, по соседству находились небольшой источник и цветущее дерево.

Все оказалось точно, как они предсказывали. Мы подъехали к низкому гранитному холму и в углублении на склоне обнаружили воду. Напившись, охотники направились к утопавшему в желтых цветах дереву. Нарвав сочных лепестков, они стали, горстями есть их, наслаждаясь вкусом нектара. Подкрепившись, мужчины пошли дальше. Копья и воммары они перекинули через плечо, а бумеранги держали в руках. Мы решили остаться на месте, понимая, что в нашей компании шансы на успех будут значительно меньше. Охота на кенгуру требует умения незаметно подкрасться к животному и застывать как вкопанному В момент, когда оно поворачивает голову в сторону охотника. Нерасторопные любители могли лишь помешать, поэтому мы забрались на гранитный холм, горбом торчавший над местностью, и стали наблюдать за ними в бинокль.

Рассыпавшись по сторонам, охотники начали искать на земле следы. Все люди, живущие охотой, обладают фантастической наблюдательностью, кажущейся непосвященным каким-то чудом. Но, думаю; никакой самый остроглазый следопыт не сравнится с аборигенами. По незаметному для неопытного глаза следу они умудряются немедленно распознать не только вид зверя, но и его возраст, пол и величину, а также определить, ранен он или здоров. И что уж совсем невероятно, они прекрасно знают отпечатки ног всех своих соплеменников и, мгновенно обнаружат следы непрошеного гостя, вторгшегося на их территорию.

Один из белых работников в Юендуму рассказывал нам о старике аборигене, который, бродя по бушу, натолкнулся на какой-то неясный след на песке. Он узнал в нем след своего брата, которого не видел много лет. Судя по отпечатку, брат проходил здесь несколько дней назад, но старик решил отыскать его. Пять дней он шел по следу, пока наконец не нагнал брата, расположившегося на отдых у источника. Они проговорили целый день и две ночи, после чего старик, прошагав пять дней, вернулся в Юендуму…

Довольно быстро наши охотники обнаружили след кенгуру. Поскольку полное соблюдение тишины было залогом успеха, они переговаривались с расстояния в несколько сотен метров красноречивым языком жестов. Вскоре люди исчезли из поля зрения. Час спустя все трое вернулись; каждый волок на плече тушу кенгуру. Одного зверя решено было зажарить немедленно. Аборигены разожгли костер тем же способом, что и Чарли, — добыв огонь с помощью воммары, — подкинули в него веток и начали разделывать кенгуру, Вытащив часть внутренностей, в том числе желчный пузырь, они бросили зверя вместе со шкурой в костер. Когда костер прогорел, они зарыли тушу в тлеющие угли, а сами отправились под дерево вздремнуть. Через полчаса мясо было готово, оно получилось сочным и нежным на вкус.

В тот день вальбири наглядно показали нам, каким образом знания и мастерство, передаваемые из поколения в поколение, позволяли им выжить в пустыне, где люди другой расы, мало что знавшие об этой земле, погибали от голода и жажды. Но в Юендуму аборигенов обучают совсем другим навыкам. Сотрудники станции готовят из них скотоводов, показывают, как надо обращаться с домашними животными, ловить их арканом, сортировать, собирать в гурты и пригонять отбившихся от стада.

Несколько бригад возводят вокруг пастбищ ограду, чтобы скот не разбредался по пустыне. Наиболее способные уже работают на соседних фермах, но регулярно возвращаются домой в Юендуму. Женщин обучают шить, стирать и готовить.

Много лет в лагере работает баптистский миссионер. Двое учителей ведут ежедневные занятия с детьми, а два раза в неделю управляющий Алек Бишоу собирает совет старейшин для обсуждения текущих проблем. Я присутствовал на одном таком заседании; правительство намеревалось построить в ближайшее время несколько новых домов, и речь шла о том, кто заселит их. Вопрос дебатировался долго и горячо. Алек с огромным терпением выслушивал мнения. Рядом с ним сидел переводчик, молодой мальчик-вальбири, осиротевший еще младенцем и воспитанный миссионером. Его английский был безукоризненным.

Мальчик нервничал, и этому не приходилось удивляться. На нем лежала гигантская ответственность; напряжение, которое он испытывал, фактически было не под силу не то что ребенку, но и взрослому. С одной стороны, его приемные родители, равно как и все белые в лагере, ожидали, что мальчик будет вести себя в соответствии с традициями и нормами христианской морали. Но он всегда чувствовал себя среди белых чужаком. С другой стороны, его единокровные родственники — старые закаленные воины и ровесники, прошедшие суровую школу испытаний в пустыне, — не считали его настоящим вальбири хотя бы потому, что он не совершил обязательного для всех членов племени обряда инициации. В отличие от остальных у него не теле не было ритуальных шрамов.

Незадолго до нашего приезда мальчик стал предметом конфликта между Алеком и одним из старейшин племени. Старик не соглашался с каким-то предложением управляющего, и Алек, желая разобраться в сути возражений, призвал мальчика в качестве переводчика. Старики горячо запротестовали: непосвященному не полагалось участвовать в обсуждении подобных вопросов! После того как возмущение улеглось, остановились на компромиссном варианте. Старики увели мальчика и выцарапали ему на ногте большого пальца руки ритуальный символ. Но эта инициация была неполной, так что проблема оставалась нерешенной. Судьбе мальчика нельзя позавидовать…

После собрания старики вместе с подростками, только что закончившими занятия в школе, уселись смотреть кино. Это был документальный фильм о выборах в Папуа-Новой Гвинее[33]. Операторы показывали, как жители глухих деревень, недавно получившие право голоса, направлялись из джунглей к наспех сколоченным избирательным пунктам. Вальбири откровенно хохотали, глядя на разукрашенных папуасов с жемчужными раковинами в носу и изысканными головными уборами из перьев райских птиц.

— Нет, ты глянь на них, — заливался презрительным смехом Чарли. — Думают, они теперь стали начальниками!

Австралийские аборигены тоже получили право голоса. Любой желающий может зарегистрироваться и во время выборов отдать свой голос за одного из кандидатов. При этом избирателю необязательно уметь читать и писать. Вряд ли это можно назвать сознательным актом, но, будучи гражданами страны, вальбири должны быть наделены правом голоса. Правительство Австралии официально объявило о намерении проводить в отношении аборигенов политику ассимиляции. Коренные жители не должны оставаться в резервациях наподобие живых музейных экспонатов. Правительство считает необходимым стимулировать и поощрять их вхождение в австралийское общество в качестве полноправных граждан, пользующихся наравне с остальными всеми его благами.

Намерения законодателей весьма благородны и гуманны. К сожалению, их реализация сопряжена с немалыми проблемами. Нам не раз доводилось слышать от белых граждан, что они считают саму идею безумием.

Вряд ли есть нужда опровергать подобные утверждения, выдающие прежде всего невежество их авторов. Сошлемся лишь на известные факты. В Манингриде мы познакомились с психологом, изучавшим аборигенов во многих частях Австралии. Он говорил нам, что проводил среди аборигенов тесты на определение умственных способностей, очистив их от незнакомых им реалий. Итог всегда получался однозначный: пропорция людей способных и неспособных была точно такой же, как среди представителей любой другой расы. Можно вспомнить и знаменитую историю о школе для аборигенов, открытой на юге страны: ученики ее не только успешно сдавали все экзамены, но в течение трех лет показывали наилучшие результаты среди учащихся этого штата.

Скептики на это могут сказать: если аборигены столь умны и способны, почему же они остались на первобытной стадии развития? Ответ, очевидно, следует искать в условиях их жизни. Земля на большей части Севера и Центра Австралии столь бедна и бесплодна, что без сложнейшей системы ирригации и удобрения почв на ней ничего не растет. Когда аборигены появились в Австралии, там не было пригодных для одомашнивания животных. Таким образом, они не могли ни возделывать землю, ни пасти скот; им пришлось беспрестанно кочевать с места на место в поисках пищи, подобно жителям Европы в каменном веке. Из-за невозможности вести оседлый образ жизни они сохраняли лишь те предметы быта, которые легко переносятся; поэтому они не обзавелись орудиями для обработки металлов и гончарного дела, представляющих собой первые ступени длинной лестницы, ведущей к цивилизации.

Перед аборигенами сейчас стоит невероятно трудная задача. Они должны перепрыгнуть из каменного века в век двадцатый, отказаться от глубоко укоренившихся традиций и моральных норм, выработанных кочевой жизнью, сменив их на совершенно иные, действующие в современном городе. Им предстоит одолеть предубеждения и предрассудки, чтобы занять место среди тех, кто благодаря происхождению и воспитанию изначально оказался в несравненно более выгодном положении. Трудно переоценить всю сложность перестройки, которую удастся осуществить, видимо, лишь во втором или третьем поколении. Не всем она окажется по плечу. Но было бы бесчеловечным отказывать аборигенам в доступе к благам цивилизации.

Однажды мы заметили группу людей, сидевших неподалеку от лагеря; большинство были пастухи в брюках и широкополых шляпах. Среди них сидел и Чарли Джагамара. Заметив меня, он призывно замахал рукой. Я подошел ближе и увидел, что аборигены раскрашивали деревянные щиты. В центре стояла жестяная банка с какой-то темной тягучей жидкостью. Присмотревшись, я понял, что это кровь. Они макали в нее палочки, проводили ими по щиту, а затем приклеивали к орнаменту белые пушистые перья.

— К чему вы готовитесь? — спросил я Чарли.

— Скоро будут метить мальчиков.

— Когда?

— Не знаю, — ответил он. — Это меня не касается. Я здесь больше не командую. С завтрашнего дня занимаюсь делами. Хочешь прийти, приходи. Я покажу тебе.

Чарли сдержал слово и на следующий день повел нас в другое место, где под деревом сидели в тени человек десять. Только мужчины. Большинство были старики в крохотных набедренных повязках. Они весело смеялись и обменивались шутками. Когда пение смолкло, все принялись раскрашивать себя красной охрой, смешанной с жиром кенгуру.

Кто-то из мужчин достал трещотку. Это был изогнутый в форме эллипса деревянный брусок длиной сантиметров пятнадцать с заостренными концами, весь покрытый орнаментом. Трещотка — важный ритуальный предмет, связанный с тотемическим культом.

Мужчина, державший трещотку, протянул через ее ушко веревочку и аккуратно привязал к палочке. Затем, отойдя на открытое место, он начал с силой крутить трещочку над головой. Раздался громкий визг.

— Мальчики, женщины слышат свист и не подходят, — объяснил Чарли.

Еще не так давно женщину, которая хоть краем глаза подглядела эту церемонию, ждало суровое наказание, а иногда и смерть.

Бородатый седовласый мужчина перетянул жгутом руку пониже плеча и с силой сжал пальцы в кулак. Подождав, когда набухнут вены на бицепсе, он решительным движением проколол кровеносный сосуд острым кусочком ржавого металла. По коричневой коже заструилась темная кровь. Старик пристроил руку таким образом, чтобы кровь стекала в зажатую между ногами жестяную банку. Так продолжалось несколько минут. Как только струйка становилась слабее, он разгибал руку и расширял надрез. Вскоре набралось полбанки крови.

Присутствующие начали украшать актера, которому предстояло стать главным действующим лицом церемонии. Он должен был играть роль бога-змея. Один помощник сооружал у него на голове убор — грибовидную шляпу из травы, обмотанной длинной волосяной веревкой. При этом он издавал пронзительные крики, поднося руку с расставленными пальцами ко рту и похлопывая ими по губам, отчего звук получался высоким и вибрирующим.

Первый этап был завершен. Придвинув другую ржавую банку, помощники начали вынимать оттуда пригоршнями пушистые семена белого и красновато-коричневого цвета и прилеплять их к смазанному кровью телу актера; кровь служила клеем. Постепенно на его спине вырисовывался причудливый тотемический орнамент — коричнево-красный узор на белом фоне. Сам человек-змей в это время подрагивал плечами и извивался всем телом. После спины разукрасили грудь и лицо, превратив его в аморфную маску, полностью покрывавшую нос и рот.

Снова раздался пронзительный визг трещотки. Мужчины, кольцом обступив змея, начали громко распевать. Каждый куплет заканчивался дружными выкриками «лал-лал-лал-лал». Змей встал на четвереньки и «пополз», потряхивая плечами так, что с него посыпалась часть украшений. Мужчины продолжали распевать, расступаясь перед змеем. Когда он отполз метров на шесть, Чарли Джагамара положил ему руки на плечи.

Актер поднялся на ноги, вновь превратившись в человека. Спектакль окончился. Шляпу разобрали, вернув каждому его куски веревки, семена аккуратно сняли и сложили обратно в жестяные банки для будущих церемоний. Возбужденно смеясь и переговариваясь, мужчины вернулись в лагерь.

В основе этой церемонии лежат верования, сходные с теми, о которых нам поведали в Арнемленде соплеменники Магани. Вальбири считают, что мир и все сущее в нем было сотворено в волшебные времена, когда по земле бродили мифические создания, воздвигая скалы и выбивая источники. Во время священных обрядов волшебные существа стряхивали пух, покрывающий их тела, на землю, оплодотворяя ее. Эти пушинки — гурувари на языке вальбири — породили все живое. Так, гурувари древних кенгуру дали жизнь нынешним кенгуру. Подобным образом гурувари попадают в утробу женщины. Путь, по которому следовали мифические существа, хорошо известен, и женщина, вспоминая место, где произошло зачатие, точно знает, к какому тотему принадлежит ее ребенок. В результате оказывается, что родные братья не всегда принадлежат к одному тотему, а мужчины совершенно различных кланов могут быть в родстве, если их зачали в месте, где останавливался древний дух.

Хотя волшебные времена давно прошли, человек при совершении обрядов вновь погружается в «волшебство» и причащается вечности. Люди разыгрывают церемонии наподобие той, что мы наблюдали, именно с целью прикоснуться к таинству. Но ритуалы служат и другим целям: люди хотят умилостивить гурувари и тем самым преумножить число их тотемических животных. Иногда на церемонию собирают юношей, только что прошедших обряд инициации, — обучают их песням и приобщают к таинству, Если ритуал проводят без «новеньких», это значит, что мужчины хотят укрепить единство клана со своим тотемом.

На церемонии со змеем мы познакомились с Тимом, одним из самых молодых мужчин в группе. Пел он с упоением и страстью, а его горящие глаза неотрывно следили за движениями танцора. После представления мы заговорили с ним. Выяснилось, что у Тима богатое прошлое — во время войны он служил в армии и водил грузовик. Редкая профессия для вальбири. Тим много раз пересекал Северную территорию по Асфальту, бывал в Дарвине и Алис-Спрингсе. Ему даже довелось летать на самолете. Теперь он работал в лагере водителем грузовика. Он был хорошо знаком с образом жизни белых, но ничто из увиденного не ослабило его преданности древним богам. Он со страстью рассказывал о церемонии, раскрывая всю ее важность. Затем Тим пригласил нас посетить священную скалу, где змей впервые выполз на землю.

Мы отправились туда на «лендровере». К нам присоединились Чарли и еще двое стариков; Тим показывал дорогу. Мы въехали в долину, расположенную в восемнадцати милях от лагеря. В дальнем конце поднималась скала с ровной стеной.

— Вот, — сказал Тим, указывая на скалу, — это волшебное место. Здесь живет змей Яррабирри.

Свежей краской на стене была нарисована змея. Она была белого цвета с красной каймой. Изображение тянулось метров на десять параллельно земле.

— Это дом Яррабирри, — приглушенным голосом повторил Тим, — поэтому мы нарисовали его здесь.

— А где теперь его дух? — спросил я.

— Здесь живет. — Тим указал на низкую пещеру под головой нарисованного змея. — Видишь дыру? Это и есть дом Яррабирри. Увидеть его нельзя, потому что это дух. Но он все равно там, мы много раз видели его следы.

— А это что? — спросил я. Мое внимание привлекли подковки, окаймлявшие змею сверху и снизу.

— Это мы, черные люди.

Он объяснил мне значение остальных рисунков. В одном месте виднелись отпечатки лап динго, путь его прародителя пересек в этом месте путь Яррабирри. Чуть дальше были нарисованы ромбовидные питоны — дети Яррабирри. Из расщелины над пещерой Тим вытащил несколько длинных досок, похожих на гигантские трещотки, с резным узором из концентрических кругов, волнистых линий и дуг.

— Эти знаки показывают все сотворенное Яррабирри. Их мы рисуем на людях перед церемонией. Так велит закон, закон Яррабирри. У вас есть книги, а у нас — вот это. Сюда приходят молодые, смотрят на эти знаки и учатся закону Яррабирри, Когда-то племя Яррабирри жило повсюду в этой стране. Скоро так будет опять. Вальбири снова станут самыми главными людьми, и закон Яррабирри победит.

Тим говорил со всей страстью, на какую был способен, его глаза светились фанатическим блеском. Для Тима Яррабирри символизировал старые времена, когда его гордый народ был властелином пустыни и никто не мог прийти туда без их согласия.

Пока мы беседовали, Чарли с остальными направился к другому краю скалы. Достав стоявшую возле камня банку с белой охрой, он нанес на скалу ряд точек.

— Волшебные копья, — пояснил он.

Яррабирри научил первых людей делать копья.

Закончив рисунок, Чарли подошел к другой расщелине, тщательно замаскированной веточками, и вытащил пять-шесть совершенно гладких камней. Один из них, самый длинный, был языком прародителя динго. Остальные принадлежали змею. Чарли потер красным камешком по поверхности глыбы песчаника; судя по ее форме, она давно служила этой цели. Мужчины стряхнули красный порошок себе на ладонь и размазали его по телу, тихонько напевая. В этот момент они напоминали священников, читающих молитвы. Люди общались с богами. Прошлое вновь ожило. Это было место их тотема. Отсюда двинулись в земной путь их души, и сюда они вернутся после смерти. Мир белых людей сейчас не существовал для них…

Наше путешествие заканчивалось, пора было возвращаться в Лондон. Когда мы добрались до Алис-Спрингса, наша машина окончательно развалилась. Помятая и покалеченная на дорогах пустыни, она нуждалась в серьезной починке; о том, чтобы ехать на ней еще тысячу миль до Дарвина, не могло быть и речи. Мы оставили «лендровер» в гараже, договорившись, что его перегонят в Дарвин после ремонта.

Обратно нас доставил самолет. Внизу проплывала Северная территория, прорезанная тоненькой ниточкой автострады Стюарта. Освоение этого края стоило жизни немалому числу людей. Плантаторы и скотоводы пытались обжить его, но терпели неудачу. Старатели умирали, не добравшись до его подземных кладовых. Джеку Мулхолланду и его соседям-отшелъникам, правда, удалось найти пристанище в уединении Борролулы. Но лишь аборигены способны выжить на этой земле без посторонней помощи. В отличие от белых они не стремятся покорить ее. Они не пытаются приручить ее животных и возделывать ее пески; эта земля и так дает им все необходимое для души и тела. За это аборигены боготворят ее. Боги создали ее скалы и источники, поэтому проложенные между ними тропинки становятся путями паломничества. И, наверное, никто никогда не поймет ее так, как аборигены, — приемля в равной мере и ее красоту, и жестокость.

Автострада Стюарта становилась все тоньше и вскоре исчезла совсем. Внизу до самого горизонта расстилалась голая, иссохшая пустыня с редкими пятнышками буша.

Фото

Художник Магани за работой

Наскальные рисунки аборигенов, некогда обитавших в пустыне

На окраине станции…

Охотник идет по невидимому для постороннего глаза следу. Его копье вставлено в воммару

К. П. Филонов

Послесловие

Книга Дэвида Эттеиборо, вернее, три его книги, собранные в настоящем издании под одной обложкой, были написаны автором в то время, когда он вел на Британском телевидении программу «В поисках животных». Передача продержалась на экране почти четверть века и пользовалась неизменным успехом. Думается, что успех этот объясняется интересом широкой публики не только к нивой природе, но и к личности автора.

Дэвид Эттеиборо закончил Кембриджский университет по отделению природоведения. Начиная с середины 50-х годов он во главе небольшой съемочной группы, обычно вдвоем или втроем, отправлялся в малоизвестные уголки планеты, чтобы запечатлеть животных в их естественной среде обитания. Результатами этих многочисленных экспедиций становились документальные фильмы (некоторые из них демонстрировались на наших телеэкранах) и книги, написанные со знанием дела и незаурядным литературным мастерством, окрашенные традиционным английским юмором, заставляющим вспомнить Джерома К. Джерома и особенно его коллегу-натуралиста Джеральда Даррелла. В этом советский читатель мог убедиться, познакомившись с предыдущими книгами Д. Эттенборо, переведенными на русский язык: «Мир животных» — о путешествии в Гайану, «Люди рая» — о поездке по островам Тихого океана и последней его работой — «Жизнь на земле», представляющей собой яркий рассказ об историческом развитии и становлении жизни на нашей планете. Для всех них характерны профессиональная точность описаний природы, людей, с которыми встречался автор, интерес к их традициям и быту и, самое главное, глубокая тревога за судьбу всего живого на Земле.

Все это в полной мере относится к данной книге. Рассказы о трех экспедициях — по Индонезии, Мадагаскару и Северной Австралии — объединяет одна идея: показать читателю на широком этнографическом фоне состояние южной природы, заставить его проникнуться глубоким интересом ко всему тому, что волнует и тревожит автора.

По своему содержанию и стилю книга «Под тропиком Козерога» выгодно отличается от некоторых западных изданий на «экзотическую» тему отсутствием авантюристического налета; ее повествование правдиво, достоверно и целенаправленно. Автор озабочен не только состоянием отдельных видов животных, ставших редкими или исчезающими, а потому попавших в международную или национальную Красную книгу. Еще больше его волнует судьба людей. В особенности это относится к австралийским аборигенам, положение которых далеко от удовлетворительного. Представители местных племен, с которыми встречался и общался Д. Эттенборо, — простые люди, далекие от современной цивилизации, но преисполненные национальной гордости и чувства собственного достоинства. Описание их истории, образа жизни, преданий и традиций создает чрезвычайно красочную сюжетную линию, органически сливающуюся с картинами местной природы. Автор сумел выделить главное в положении коренного населения и живо передать детали его быта и нравов. Особенно хочется подчеркнуть верную мысль Д. Эттенборо о том, что знание природы позволило аборигенам выжить там, где белые были обречены на гибель.

Обращение к истории и быту местных жителей — не просто фактологическая добросовестность автора-путешественника, это прием, при помощи которого читателю легче противопоставить «причину» и «следствие» перемен, происшедших в судьбе того пли иного тропического региона.

Д. Эттенборо — не искатель приключений, не праздный турист, а целеустремленный труженик, влюбленный в свое дело. Натуралист, путешественник, писатель, активный борец за сохранение природы, Д. Эттенборо успешно использует и перо, и кинокамеру, и экран телевизора для защиты оскудевающей, а в некоторых местах просто умирающей природы. Обращение автора к тропическим сюжетам — не случайность.

В эпоху глубокой геологической древности те части планеты, которые посетил Д. Эттенборо, входили в гипотетический материк Гондвану, распавшийся в конце мелового периода (примерно 100 миллионов лет назад) на современные материки и океаны, разделяющие их. Сложная тектоническая история каждого из них способствовала дальнейшему их разъединению, завершившемуся каких-нибудь 40–50 миллионов лет назад. На протяжении этого длительного времени происходили изменения в растительном и животном мире. В одних местах (обычно на больших материках) этот процесс шел быстрее, в других — медленнее (из-за изоляции). Там до наших дней сохранились древние группы растений и животных. Примером последнего служат Австралия, Мадагаскар и в определенной степени некоторые из островов Зондского архипелага. Поэтому своеобразие природы этих регионов выражается в том, что, с одной стороны, многие виды растений и животных встречаются только здесь, а с другой — эти виды очень уязвимы, очень чувствительны к любым преобразованиям.

Тропическая природа вообще в отличие от природы умеренных широт чутко реагирует на различные антропогенные нарушения, а те регионы тропического пояса, где побывал автор книги «Под тропиком Козерога», заслуживают особого внимания.

Эти районы — своеобразные живые музеи природы, отличающиеся крайней оригинальностью, неповторимостью растительного и животного мира. Сохранившиеся, в частности, в Австралии и на Мадагаскаре очень древние, специализированные, а потому и очень уязвимые виды требуют к себе особенно бережного отношения. Они должны быть спасены для потомков, но это можно сделать при одном условии — если в кампанию по защите животных включатся широкие слои населения. Однако оно должно кое-что знать об этих видах, должно представлять их положение и то, что их ожидает, если не принять срочных и эффективных мер.

Стремление сохранить видовое разнообразие природы — не филантропическая навязчивая идея отдельных ученых и натуралистов, не дань «модной» экологии. Существование человека в любой точке Земли зависит от состояния природы. А последнее тесно связано с тем, насколько богата и разнообразна она будет. Исчезновение одного или нескольких видов в том или ином уголке планеты может пройти незаметно для человека, но в конце концов и он столкнется с негативными последствиями данного, на первый взгляд невинного события. В этом сказывается диалектический закон единства природы и ее процессов, нарушение которых чревато печальными последствиями для жизни на Земле.

Между тем к настоящему времени люди истребили не один, не два и даже не десять видов растений и животных. За последние примерно 400 лет фауна млекопитающих нашей планеты потеряла 36 видов, а 120 грозит в настоящее время исчезновение. Из фауны исчезли 94 вида птиц, и не меньше 190 находится на грани исчезновения. Сейчас в мире под угрозой исчезновения насчитывается 20 тысяч видов высших растений. Но и эти сведения ориентировочные. Состояние флоры в некоторых частях земного шара, в частности флоры зоны влажных тропических лесов, изучено недостаточно, и не исключено, что после ее изучения список видов, которым грозит исчезновение, увеличится. А в последние годы тропические леса истребляются особенно интенсивно, и если не будут приняты срочные и действенные меры, то на этих местах останется пустыня.

В наши дни большая пустыня Тар в Пенджабе занимает 150 тысяч квадратных километров, а всего две; тысячи лет назад вся ее территория была покрыта непроходимыми джунглями. С начала прошлого века эта пустыня разрастается, как раковая опухоль, и каждый год захватывает 8 квадратных километров плодородных земель!

Обширная территория Африки к югу от Сахары в начале нашего века была облесена на 60 %, а сейчас только 17 % этой площади покрыто лесами. В бассейне Амазонки до недавнего времени существовал огромный массив девственного леса, игравший огромную роль в формировании погоды на земном шаре. В настоящее время здесь хищнически уничтожают леса, а вместе с ними и животных. Последствия исчезновения амазонских лесов трудно сейчас оценить, но, несомненно, они не пройдут бесследно не только для Бразилии… Список примеров неразумного разрушения природы человеком можно было бы продолжить, но и приведенные факты красноречиво говорят о той опасности, которая нависает над человечеством, а если учесть еще и комплекс различных социальных проблем, сопутствующих экологическому разрушению природы, то положение человека на Земле нельзя рассматривать как благополучное.

Охрана природы Индонезии имеет свою историю. Она осуществляется главным образом на основе декретов 1931 и 1932 гг., а также на основе указа об охране природы и природных резерватов 1941 г. К началу 70-х годов нынешнего столетия в этой стране имелось 117 национальных парков и резерватов общей площадью 3 миллиона гектаров. Однако уникальная тропическая природа в этом уголке Юго-Восточной Азии находится далеко не в блестящем положении. Многие виды животных Больших и Малых Зондских островов включены в Красную книгу Международного союза охраны природы (МСОП). Повсеместно охраняются орангутан, носатая обезьяна, суматранский и яванский носороги, чепрачный тапир, гигантский варан, дикий бык аноа, райские птицы и др. И тем не менее в ряде мест орангутан близок к исчезновению, неблагополучно положение носорогов, уничтожаемых браконьерами ради их рога, и, т. д. Даже специальные, охраняемые природные территории не. гарантируют безопасности и нормального существования, редких и исчезающих видов животных, так как жажда наживы толкает людей на преступление. И не случайно на черном рынке рог носорога оценивается так же, как современная модель автомобиля американской марки.

Животные страдают не только от неумеренной охоты, еще большую опасность для них представляет уничтожение или существенное изменение их исконных мест обитания. В этом отношении показателен Мадагаскар, на котором автор книги провел долгое время, изучая лемуров. Люди появились здесь не ранее I–IV вв. За относительно короткий срок под влиянием деятельности человека природа претерпела сильные изменения: пересохли реки, усилилась эрозия почв, сократились площади лесов, уменьшились в числе или исчезли многие виды растений и животных. Описывая свое пребывание в краю, где раньше обитали гигантские птицы эпиорнисы, Д. Эттенборо связывает их фатальную судьбу с резким изменением климата, в котором, как считают некоторые специалисты, в определенной мере повинен и человек.

Всего лишь сто лет назад Мадагаскар, площадь которого превышает размеры Франции, был на три четверти покрыт вечнозелеными непроходимыми лесами. В настоящее время две трети его территории представляют собой полупустыми; под угрозой вымирания находятся 42 вида позвоночных животных, из них 30 видов млекопитающих, 11 видов птиц и один вид рептилий. Повышенная уязвимость растительного покрова и животного мира Мадагаскара связана с высоким эндемизмом растений и животных и их приспособлением к жизни в специфических условиях, которых нет нигде в мире. Человек нанес чрезвычайно большой ущерб природе этого острова, особенно в период его колонизации европейцами. Площадь лесов сократилась с 200 тысяч квадратных километров до 50 тысяч, а из них только на 30 тысячах произрастают первозданные леса.

Вторичные леса, появляющиеся на месте истребленных, часто представлены интродуцированными породами деревьев, то есть теми, которые раньше здесь не произрастали. Такое положение сразу же сказывается на судьбе многих видов млекопитающих и птиц. Очень сильно пострадали когда-то многочисленные и широко распространенные здесь полуобезьяны (лемуры). Большинство видов этой группы млекопитающих (около 64 %) попало в Красную книгу МСОП. Это не только сигнал чрезвычайно бедственного положения животных, но и свидетельство того, что правительство республики осознает необходимость принятия экстренных мер. Сейчас по примеру других стран на Мадагаскаре организованы охраняемые природные территории, куда входят два национальных парка и 32 резервата. Их общая площадь составляет 1100 тысяч гектаров.

Процесс оскудения фауны из-за неумеренной эксплуатации лесов охватил все страны, но в последние десятилетия становится особенно угрожающим в тропическом поясе. В Австралии к началу 40-х годов текущего столетия численность крайне интересного зверя — коалы (сумчатого медведя) — сократилась с нескольких миллионов до нескольких тысяч из-за неограниченной охоты на них, хищнической вырубки эвкалиптов и пожаров (чаще всего по вине человека), охватывающих в некоторые годы огромные территории. В конце 60-х годов в Австралии оставалось всего 40–50 тысяч коал.

Д. Эттенборо посетил не всю Австралию, а лишь Северную территорию, где в скудной природе обширных пустынь сумел найти очень много интересного и поучительного для тех, кого волнуют проблемы охраны природы. Австралийская фауна, как и мадагаскарская, чрезвычайно своеобразна. Она древнее мадагаскарской, местные млекопитающие представлены группой яйцекладущих (однопроходных) и группой животных, рождающих недоразвитых детенышей, которых мать донашивает в специальной сумке (сумчатых). Освоение этого континента белыми, завоз сюда позвоночных из других стран, хищническая эксплуатация природных ресурсов поставили в тяжелое положение многие местные виды. Некоторые из них исчезли (например, сумчатый, или тасманийский, волк), другие стали редки и попали в Красную книгу (рыжий намбат, чешуехвостый поссум и др.).

В Австралии предпринимаются меры по сохранению дикой природы. Учреждаются заповедники, через средства массовой информации расширяют экологический кругозор населения и т. д. Здесь достаточно много национальных парков и парков штатов (более 300), занимающих общую площадь 1,7 миллиона гектаров, и резерватов (651) с общей площадью около 300 тысяч гектаров. Тем не менее многие вопросы сохранения остатков дикой природы далеки от решения.

Задача сбережения дикой природы, ее редких и уникальных объектов давно вышла за национальные рамки и стала одной из самых животрепещущих международных проблем. Бурное развитие промышленности и техники сопровождается серьезными изменениями в составе биосферы, причем в последние годы все острее стоит вопрос о загрязнении таких сред, как атмосфера, гидросфера и поверхность земли. Поэтому охрана окружающей среды и разумное использование ресурсов биосферы становятся важнейшими глобальными проблемами, привлекающими внимание всех стран мира. В этом деле нет второстепенных вопросов, все они одинаково важны, и пришло время решать их сразу и без промедления. К этому призывает человечество «Всемирная стратегия охраны природы», разработанная в 1978–1980 гг. специалистами Международного союза охраны природы при поддержке ООН. «Всемирная стратегия» считает необходимым поддерживать главные экологические процессы в экосистемах и сами экосистемы; сохранять генетическое разнообразие живых организмов; длительно и рационально использовать виды и экосистемы и в то же время сохранять их воспроизводственные возможности.

Д. Эттенборо высказывает мнение, что лучший способ сохранить исчезающих животных — это содержать их в зоопарках. Однако автор явно переоценивает возможности такого рода охраны. Во-первых, далеко не все виды могут успешно размножаться в неволе. Примером может служить уже упоминавшийся тасманийский сумчатый волк, которого не удалось сохранить даже в зоопарках. Во-вторых, и размножающиеся в неволе животные со временем теряют свои экологические и генетические признаки. В-третьих, реинтродукция животных, успешно размножившихся в зоопарках, требует нормальных естественных мест обитания, а с последними, как это было показано выше, дела обстоят далеко не блестяще. В-четвертых, зоопарки не снимают проблемы сохранения водяных животных, особенно крупных. Поэтому только система охраняемых территорий (и акваторий) и общегосударственные законодательные меры могут дать эффективный результат в спасении видов, которым грозит исчезновение с лица Земли. Конечно, зоопарки могут служить важным дополнительным средством в достижении этой цели, но их нельзя рассматривать как панацею от всех зол.

Поставленные задачи требуют интенсивных исследований в области динамики естественных процессов, протекающих в природе, причем полученные результаты должны объективно отражать существующие закономерности. И тут возникает большая трудность: развитие человечества идет значительно более высокими темпами, чем естественные воспроизводственные процессы в природных сообществах. Без знания последних человеку трудно управлять природой, трудно прогнозировать те или иные явления (включая и отрицательные для его жизни). Единственное место, где можно проводить наблюдения и исследования подобного рода, — это охраняемые территории типа наших заповедников.

Выше уже упоминалось, что практически во всех странах существуют национальные парки и резерваты, основной задачей которых является сохранение тех или иных видов растений и животных. Однако у заповедников разных стран существуют далеко не идентичные цели и задачи. Во многих случаях они в связи с неуклонным развитием труда приобретают все большее значение как места отдыха населения.

Между тем изучать виды растений и животных и процессы, протекающие в экосистемах, можно только в условиях относительно нетронутой природы, в условиях покоя и невмешательства человека. Такими местами как раз и являются наши заповедники, где с самого начала осуществлялось долговременное изучение явлений и процессов в природе, то есть они служат своеобразными научными лабораториями в природе. Более чем за 50-летнее свое существование они накопили огромный научный материал, широко используемый в области охраны природы и эксплуатации природных ресурсов за пределами заповедников.

В настоящее время в нашей стране существует 147 заповедников, 12 национальных парков общей площадью 15565,6 тысячи гектаров и 43 республиканских заказника площадью 6300 тысяч гектаров. Последние по своей природоохранной функции приближаются к зарубежным резерватам. В начале 70-х годов была обоснована необходимость создания мировой сети заповедников для сохранения генетических ресурсов живой природы и выполнения научных исследований по специальной программе. Эти заповедники получили названия биосферных (правильнее — биосферных резерватов). Следует заметить, что отличительная черта наших заповедников (первый, Аскания-Нова, объявлен в 1898 году) — разрешение тех задач, которые были сформулированы позже перед биосферными заповедниками, а именно: сохранение видов растений и животных (т. е. генофонда), изучение динамики природных процессов, удовлетворение культурных и эстетических потребностей людей.

Природоохранительная деятельность в нашей стране имеет государственное значение, подтвержденное Конституцией СССР, законами об охране природы союзных республик и законами об охране различных окружающих сред. Особенно большую роль играет закон «Об охране и использовании животного мира» (1980). Эти документы создают серьезную юридическую базу, позволяющую широко проводить мероприятия по охране природы и контролировать их исполнение. Конечно, у нас немало трудностей в этой области, так как очень большие противоречия возникают между сферой производства и потребления, с одной стороны, и состоянием различных категорий природных ресурсов — с другой. В ближайшие годы это направление научной и практической деятельности человечества, видимо, станет одним из главных.

Книга Д. Эттенборо — не научное исследование, она написана в форме ярких путевых очерков, рассчитанных на широкий круг читателей. Любители этнографии, путешествий и экзотической природы найдут для себя много интересного, и, самое главное, читатель убедится в необходимости бережного отношения к живой природе, разрушить которую легко, а восстановить невозможно. В этом плане крайне поучительна история эпиорниса и мадагаскарских тропических джунглей.

Побывав под тропиком Козерога, читатель с сожалением закроет последнюю страницу и задумается над драматическим положением природы, а возможно, и постарается определить свое отношение к злободневным и тревожным проблемам современного мира.

К. П. Филонов

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Дэвид Эттенборо

ПОД ТРОПИКОМ КОЗЕРОГА

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1986

ББК лЗ

Э 93

David Attenborough

ZOO QUEST FOR A DRAGON

London 1957

ZOO QUEST ТО MADAGASCAR

London 1961

QUEST UNDER CAPRICORN

London 1963

Редакционная коллегия

К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев, Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, Н. Б. Зубква, Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. Л. Симония

Перевод с английского М. И. БЕЛЕНЬКОГО и И. А. РАБЕН

Ответственный редактор и автор послесловия К. П. ФИЛОНОВ

Э 1005020000-158 78-86

013(02)-86

ББК л8

© Перевод, послесловие и примечания: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

Эттенборо Д.

993 Под тропиком Козерога. Пер. с англ. М. И. Беленького и Н. А. Рабен. Послесл. К. П. Филонова. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

375 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

В книге рассказывается об увлекательных и опасных путешествиях английского естествоиспытателя и этнографа по островам Индонезии, Мадагаскару и Северной территории Австралии в поисках редких животных, приводится богатый этнографический и географический материал о малоизвестных уголках земного шара.

Читатель найдет здесь не только профессиональные описания живой природы и мест обитания уникальной фауны, но и занимательную интригу, поскольку процесс поиска и отлова животных богат неожиданностями, а кроме того, меткие наблюдения обычаев и нравов коренного населения, сделанные с мягким юмором, точно и художественно.

Э 1905020000-000 78–86

013(02)-86

ББК л8

Дэвид Эттенборо

ПОД ТРОПИКОМ КОЗЕРОГА

Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»

Редактор Л. З. Шварц

Младший редактор Н. Л. Скачко

Художник Л. С. Эрман

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор В. П. Стуковнина

Корректор Л. М. Кольцина

ИБ № 15547

Сдано в набор 05.03.86. Подписано к печати 16.07.86. Формат 84×108^1/32. Бумага типографская №,2: Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 20.16+0,84 вкладка на мелованной бумаге. Усл. кр. — отт. 21, 53. Уч. — изд. л. 22,38. Тираж 50 000 экз. Изд. № 5932. Зак. № 272. Цена 1 р. 90 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» Главная редакция восточной литературы 103031, Москва K-31, ул. Жданова, 12/1

1-я типография Профиздата, 109044, Москва, Крутицкий вал, 18.

Примечания

1

Индонезийский язык вырос и развился из малайского. — Примеч. ред.

2

1 морская миля ≈ 1,8 км; 1 сухопутная миля 1,6 км.

3

Туан — господин (индонез.). — Примеч. ред,

4

Кампунг — деревня, поселок, городской квартал (малайский). — Примеч. пер.

5

На Суматре, Яве и Бали встречаются три самостоятельных подвида тигра, каждый из которых занесен с Красную книгу. Несмотря на официальный запрет, тигров продолжают незаконно добывать. — Примеч. ред.

6

Речь идет о рыбах-собаках, или иглобрюхих. Большой воздушный мешок, отходящий от желудка, позволяет им раздуваться в шар при наполнении его водой пли воздухом. Это служит средством защиты от врагов. — Примеч. ред.

7

Панголины, или ящеры, — млекопитающие, относящиеся к одноименному отряду. На островах Индонезии распространен яванский ящер. Животное напоминает еловую шишку, покрытую сверху серо-коричневой роговой чешуей. Яванский ящер ведет сумеречный образ жизни. Питается муравьями и термитами. При опасности сворачивается в клубок, как еж. — Примеч. ред.

8

Капоковое, или хлопковое, дерево имеет семена, внутри которых находятся шелковистые волокна, используемые как изоляционный материал. — Примеч. ред.

9

Этот островок находится примерно в 40 км от Явы и Суматры. После извержения вулкана на нем совершенно исчезли растительность и животный мир. Через 50 лет на острове появились густые молодые леса и свыше 1200 видов животных, преимущественно беспозвоночных. — Примеч. ред.

10

Фумаролы — отверстия и трещины, по которым поднимаются из недр земли струи горячих вулканических газов. — Примеч. пер.

11

Кальдера — котлообразная впадина с крутыми склонами и ровным дном, образовавшаяся вследствие провала вершины вулкана, а иногда и прилегающей к нему местности, — Примеч. пер.

12

Обезьяна-носач принадлежит к семейству низших узконосых обезьян. Ведет древесный образ жизни. Свое название получила за хоботообразный удлиненный нос, особенно большой у старых зверей. — Примеч. ред.

13

Фазаны-аргусы близки к павлинам. На Калимантане живет большой аргус. Ведет скрытый образ жизни. — Примеч. ред.

14

В Юго-Восточном Азин обитает несколько видов циветт — хищных зверьков, относящихся к семейству виверовых. — Примеч. ред.

15

Гекконы относятся к одноименному семейству отряда ящериц. Большинство из них ведет сумеречный образ жизни. Благодаря особому устройству пальцев хорошо передвигаются по гладким вертикальным поверхностям и даже потолку. Размер — 10–15 см. Многие издают громкий писк или чириканье. — Примеч. ред.

16

Один из представителей группы плотоядных голубей, широко распространен по островам этого района. — Примеч. ред.

17

Распад древнейшего материка Гондваны привел к появлению нового морского бассейна, отделившего Африку от той части Гондваны, которую занимали Мадагаскар и Индостан. Последние образовали материк, получивший название Лемурия. Около 70 миллионов лег назад Лемурия севернее Мадагаскара на короткий срок соединилась с Африкой. Автор, по-видимому, имеет в виду вторичное отделение Мадагаскара от Африки. Однако следует помнить, что датировка образования современных материков и отделения от них островов носит относительный характер. — Примеч. ред.

18

Из 22 видов мадагаскарских лемуров 14 включены в Красную книгу. — Примеч. ред.

19

1 морская сажень ≈ 1,8 м.

20

Настоящие ящерицы на Мадагаскаре отсутствуют, но хорошо представлены гекконы, реликтовые игуаны, сцинки. — Примеч. ред.

21

Мастифф — английский дог. — Примеч. пев.

22

Плоскохвостый геккон меняет окраску: с желтовато-бурой или синевато-серой без пятен днем на темно-бурую с пятнами ночью. — Примеч. ред.

23

Длина тела руконожки — 36–44 см, хвоста — 50–60 см, масса тела — около 2 кг, — Примеч. ред.

24

Фосса — самый крупный хищник на Мадагаскаре: длина тела без хвоста — 61–76 см. — Примеч. ред.

25

Во время второй мировой войны Дарвин подвергался воздушной бомбардировке, но прифронтовым городом фактически не был, так как на территорию Австралии никогда не ступал вражеский солдат. — Прим. пер.

26

Ежегодные состязания, проводящиеся в Лондоне. Включают демонстрацию военного мастерства. — Примеч. пер.

27

Валлаби относятся к подсемейству кенгуру. — Примеч. ред.

28

Коллективное танцевальное действо австралийских аборигенов с элементам» пантомимы. — Примеч. пер.

29

Семейство австралийских бандикутов объединяет сумчатых млекопитающих размером от крысы до кролика. Его представители встречаются в Австралии, на Новой Гвинее и в Тасмании. — Примеч. ред.

30

Скарификация — нанесение на тело мелких надрезов в ритуальных целях, — Примеч. пер.

31

В Австралии так называют людей, осваивающих пустынные районы континента. — Примеч. пер.

32

Экспедиция Стюарта достигла северного побережья Австралии 24 июля 1862 г. Два дня спустя Стюарт пустился в обратный путь и 18 декабря того же года вернулся в Аделаиду. Таким образом, он первым дважды пересек Австралийский континент от края до края. — Примеч. пер.

33

Территория Папуа-Новой Гвинеи находилась под опекой Австралии. С 1975 г. — независимое государство. — Примеч. пер.

Content

Дэвид Эттенборо
Под тропиком Козерога

В поисках дракона

Глава 1 В Индонезию

Глава 2 Верный джип

Глава 3 Бали

Глава 4 Балийские животные

Глава 5 Вулканы и другие приключения

Глава 6 На Калимантане

Глава 7 Орангутан Чарли

Глава 8 Опасный рейс

Глава 9 Остров Комодо

Глава 10 Драконы

Несколько слов в заключение

Фото

Мадагаскарские диковины

Глава 1 Прибытие

Глава 2 Сифаки

Глава 3 Птицы-великаны

Глава 4 Фламинго, тенреки и мышиные лемуры

Глава 5 Души усопших

Глава 6 Ходячая рыба

Глава 7 Мотыльки, осы и муравьиные львы

Глава 8 Хамелеоны, цапли и лемуры

Глава 9 Долгий путь к фламинго

Глава 10 Песьеголовые

Глава 11 Лесные обитатели

Глава 12 Бабакото

Глава 13 Зоопарк

Фото

Под тропиком Козерога

Вступление

Глава 1 К востоку от Дарвина

Глава 2 Гуси и гоана

Глава 3 Пещерные рисунки и буйволы

Глава 4 Художники Арнемленда

Глава 5 Ревущий змей

Глава 6 Истоки

Глава 7 Борролула

Глава 8 Отшельники

Глава 9 Центр

Глава 10 Живущие в пустыне

Фото

К. П. Филонов Послесловие

Примечания