Дэвид Эттенборо

В поисках дракона

Глава 1

В Индонезию

Всякому начинанию, увенчанному впоследствии титулом «экспедиция», обычно предшествуют долгие месяцы тщательной подготовки. Разрабатывается план, получаются разрешения и визы, составляются списки и уточняется маршрут, аккуратно обклеиваются ярлыками горы поклажи и ящиков с оборудованием, наконец, решается вопрос о доставке их к месту назначения всеми видами транспорта, начиная с океанского лайнера и кончая вереницей босоногих носильщиков. Ничего подобного не было сделано перед поездкой в Индонезию. Когда мы с кинооператором Чарльзом Лейгусом поднимались в Лондоне по трапу в самолет, имея в кармане билет до Джакарты, а, надо признаться, уже сожалел о проявленном легкомыслии.

Оба мы отправлялись в Юго-Восточную Азию впервые; ни он, ни я не говорили по-малайски[1], а в Индонезии у нас не было ни одного знакомого. Вдобавок за пару недель до отъезда мы приняли решение не нагружаться особенно провизией: двое всегда смогут прокормиться — даже там, где экспедиция из десяти человек обречена на голодную смерть. По. тем же соображениям мы не стали заранее договариваться о месте жительства: вопрос о том, где мы будем ночевать в течение следующих четырех месяцев, оставался открытым. Правда, мы все же посетили индонезийское посольство в Лондоне. Нас приняли чрезвычайно любезно и обещали отправить в Индонезию письма в соответствующие инстанции с извещением о предстоящей экспедиции и просьбой оказать содействие. Но, зайдя в посольство накануне отъезда, мы выяснили, что там перепутали даты и письма еще не отосланы. Один из дипломатов предложил захватить письма с собой и опустить их в почтовый ящик прямо в Индонезии.

Нанизанная на экватор Индонезия протянулась на три тысячи миль[2] от Суматры на западе до Новой Гвинеи (Ириана) на востоке; страна включает крупные острова — Яву, Суматру, Сулавеси, основную часть Калимантана и тысячи мелких островков. Мы собирались переезжать с острова на остров, снимая людей и животных в привычной среде обитания. Конечной целью был лежащий в центре архипелага крохотный островок Комодо — длиной двадцать две и шириной двенадцать миль. Туда нас влекла одна из самых поразительных диковин живой природы — гигантский ящер, сохранившийся до наших дней.

Хотя существование этого чудовища было научно доказано много лет назад, о нем ходило множество легенд, одна страшнее другой. В них мелькали огромные лапы, жуткие зубы, покрытое броней туловище и огненно-желтый язык. Эти легенды привозили рыбаки и ловцы жемчуга, которые отваживались бросить вызов опасным рифам, окружающим некогда необитаемый остров, по праву считающийся одним из самых недоступных в Зондском архипелаге. В 1910 году офицер голландской колониальной пехоты снарядил экспедицию на Комодо, где убедился воочию, что слухи были верны. В доказательство он привез на Яву шкуры двух убитых им гигантских ящеров и подарил их голландскому зоологу Оувенсу. Именно Оувенс первым описал это поразительное животное, назвав его Varanus Komodoensis (комодский варан). Широкая публика тут же окрестила его «драконом острова Комодо».

Участники последующих экспедиций установили, что животное — плотоядное, питается мясом диких кабанов и оленей, которые в изобилии водятся на острове, не брезгует падалью, а при случае и охотится. Ящеров обнаружили затем на соседних островах Ринджа и Флорес. Нигде больше драконы не водятся. Совершеннейшей загадкой остается ряд обстоятельств, связанных с его появлением.

Комодский ящер — потомок доисторических гигантов, чьи ископаемые останки находили в Австралии. Древнейшим из них, как считают, около шестидесяти миллионов лет. Между тем Комодо является вулканическим островом сравнительно недавнего происхождения. Почему драконы обитают только там и как они попали на остров? Непонятно.

Столь же непонятно было и то, как мы с Чарльзом попадем на Комодо. В Лондоне никто нам подсказать не мог. Оставалось надеяться, что ситуация прояснится в столице Индонезии.

Улицы Джакарты начисто лишены восточного колорита. Ряды аккуратных белых бунгало под черепичными крышами, отели из бетона и стекла, кинотеатры, похожие на окаменелые разноцветные воздушные шары, редкие старинные здания со строгими классическими фасадами, построенные голландцами в колониальную эпоху, — все это напоминало тропический город в любой другой части света. Зато жители в отличие от архитектуры куда менее подверглись западному влиянию. Мужчины в основном одеты в саронги (домотканые юбки длиной по щиколотку), головы украшают черные бархатные шапочки — пичи, некогда бывшие частью мусульманского одеяния, а в молодой республике ставшие символом национального единства.

Яванцы, как правило, невысокого роста, с прямыми черными волосами, оливковой кожей и сверкающей улыбкой. По выщербленным тротуарам семенят торговцы с гибкими бамбуковыми коромыслами на плечах. К концам коромысел подвешены огромные тюки с одеждой, сетки с глиняной посудой, а то и жаровни с раскаленными углями; по знаку покупателя владелец ставит жаровню на землю и через минуту потчует его сатэ — кусочками наперченного мяса, нанизанными на бамбуковый шампур. Под носом у свирепо рычащих машин американских марок и бренчащих трамваев с дьявольской ловкостью крутятся бечаки — трехколесные велотакси. На каждом намалеван фантастический пейзаж или какой-нибудь монстр; между колесами натянута резиновая лента, издающая при быстрой езде своеобразный звенящий звук. Главные магистрали города тянутся в основном вдоль каналов, которые голландцы считали своим долгом прорыть во всех заморских колониях. Женщины, сидя у кромки воды, моют там фрукты, полощут белье, другие купаются; в некоторых местах каналами пользуются в качестве отхожих мест.

Такова Джакарта — шумная, многолюдная, суетливая, порой не очень чистая, но абсолютно всюду очень, очень жаркая. Нам не терпелось двинуться в путь.

Несколько дней все же пришлось провести в городе, потратив их на визиты вежливости и получение различных разрешений. Мы надеялись быстро покончить с формальностями, поскольку имели при себе письма из посольства в Лондоне. Но все оказалось не так просто, как виделось издалека. Теперь задним числом я понимаю, что трудности, с которыми мы столкнулись, следовало предвидеть: мы были иностранцы, сильно смахивавшие на голландцев, которых всего шесть лет назад изгнали из страны после долгой борьбы, стоившей немалых жертв. Мы просили разрешения на провоз кинокамер и магнитофонов в отдаленные районы молодой республики, о которых многие чиновники в Джакарте даже не слышали. Более того, мы очень спешили, и это, по-видимому, вызывало особую настороженность.

День за днем, изнывая от мучительной жары, приходилось обивать пороги различных учреждений. Таможенный досмотр занял неделю. Неделю кряду мы каждое утро отправлялись на склад, где хранилось наше снаряжение. Предстояло получить таможенные свидетельства, разрешение на обмен валюты, пропуска от военных и полицейских властей, отношения из министерства сельского и лесного хозяйства, заручиться согласием министерств информации, внутренних дел, иностранных дел и обороны. Все сотрудники, принимавшие нас, были очень любезны и внимательны, но никто не решался подписать документ, пока его не подпишет чиновник другого ведомства.

Наконец после недели бесплодных хождений по инстанциям нами занялась дама с печальными глазами из министерства информации, прекрасно говорившая по-английски. Нас направили к ней поставить какую-то особо важную печать на одном из бесчисленных документов. Мы просидели час в очереди. Дама с любопытством просмотрела наши бумаги и приложила к ним внушительный штамп. Затем она медленно сняла очки и чуть улыбнулась уголками губ:

— Зачем вам это?

— Мы из Англии, приехали снимать фильм. Надеемся побывать на Яве, Бали, Калимантане и добраться до острова Комодо. Наша цель — киносъемки и отлов зверей для зоопарка.

Улыбка, появившаяся на ее лице при слове «фильм», начала таять, когда я произнес «побывать», и вовсе исчезла при слове «звери».

— Адух (Увы), — грустно вздохнула она, — боюсь, это невозможно. Впрочем, — тут ее лицо просветлело, — я вам все устрою. Поезжайте-ка посмотреть Боробудур. — И она указала на рекламный плакат на стене с изображением знаменитого буддийского храма в центре Явы.

— Ньонья, — сказал я, употребив уважительное индонезийское обращение к замужней даме, — храм, конечно, очень красив, но мы приехали в Индонезию снимать фильм о животных, а не о храмах.

Она была крайне удивлена.

— Все, — строго сказала она, — снимают Боробудур.

— Возможно. Но мы снимаем животных…

Дама взяла бумаги, которые только что самолично проштамповала, и с мрачным видом разорвала их:

— В таком случае придется начать все сначала. Приходите через неделю.

— Мы можем прийти завтра, у нас очень мало времени. Мы и так уже задержались в Джакарте.

— Завтра, — возразила дама, — начинается большой мусульманский праздник лебаран. Все будут отдыхать.

— Что, праздник продлится целую неделю? — осведомился Чарльз с плохо скрываемым нетерпением.

— Нет, но сразу за лебараном идет троицын день, и все вновь отдыхают.

— Не понимаю, — сказал я. — Ведь ваша страна мусульманская. Неужели христианские праздники тоже отмечаются?

Тут впервые за время разговора паша собеседница вышла из себя:

— Разумеется! Когда мы завоевали свободу, мы заявили своему президенту, что желаем отмечать все праздники, и он их нам даровал.

К концу следующей недели мы разрешили ряд проблем, но на смену им пришли новые, куда более серьезные, Мне пришлось вылететь в Сурабаю, на востоке Явы, за очередными пропусками, оставив Чарльза сражаться в одиночку в Джакарте. Когда я вернулся, доброжелательница из министерства информации уже вплотную занималась нашими делами. Чарльз как раз закончил оформление анкеты. Более подробного документа мне до той поры видеть не приходилось: на восьми экземплярах красовались его фотографии анфас и в профиль, специально изготовленные для этой цели, полный набор отпечатков пальцев и ряд разнокалиберных печатей. На заполнение анкеты у Чарльза ушло три дня, проведенные главным образом в очередях, так что он был весьма доволен благополучным завершением испытания. Мне стало немного обидно.

— Ньонья, — спросил я, — а разве мне не полагается такой анкеты?

— Нет. Это, можно считать, излишняя роскошь. Просто мне надо было чем-то занять туана[3] Лейгуса, пока вы были в отъезде.

По прошествии трех недель мы были так же далеки от получения требуемых официальных бумаг, как и в первый день. Я решил довериться нашей доброжелательнице.

— Завтра мы должны уехать, — сказал я ей заговорщицким тоном. — Больше у нас нет времени на хождение по инстанциям. Ждать бессмысленно.

— Прекрасно, — ответила дама, — вы совершенно правы. Я организую вам поездку к храму Боробудур.

— Ньонья, — простонал я, — поймите же наконец, мы — зоологи. Нас интересуют животные. Мы не поедем смотреть Боробудур.

Стоя перед Боробудуром, мы ничуть не сожалели, что уступили настояниям ньоньи. Она так убеждала нас, что мы решили последовать ее совету, хотя бы для того, чтобы отдохнуть от хождений по канцеляриям в Джакарте. Кроме того, поездка обещала стать интересной, поскольку здесь, как мы узнали, готовились праздновать 2500-ю годовщину рождения Будды. Наконец, уговаривали мы себя, храм лежит на пути к острову Комодо, и дополнительные пропуска можно будет раздобыть в провинции, если столичных документов окажется недостаточно.

Честно признаюсь, при виде грандиозного храма всякие соображения о будущем ушли на задний план. Он производил ошеломляющее впечатление. Террасы, ниши и ступени, поднимаясь ряд за рядом по склонам холма, слагались в величественную пирамиду, заканчивающуюся гигантской колоколообразной ступой, устремившей шпиль прямо в небо. Вокруг расстилались зеленые равнины Явы, покрытые чеками рисовых полей и пальмовыми рощами, а вдали на горизонте высился голубой конус вулкана, откуда в бирюзовое небо тянулся тонкий шлейф дыма.

В основании храм — правильный квадрат; с каждой стороны имеется вход. Мы стали подниматься по ступенькам в восточной части святилища под мрачными взглядами чудовищ, пялившихся на нас с арочного свода. Только попав внутрь, понимаешь, что храм, кажущийся издали сплошной каменной пирамидой, на самом деле как бы надет на холм и состоит из рядов уходящих к вершине террас. Мы оказались в коридоре, огражденном с одной стороны стеной террасы, а с другой — высокой балюстрадой. Стены украшены резными фризами дивной красоты, барельефами и орнаментами из цветов, деревьев, ваз и лент. В нишах сидят, скрестив ноги, будды, молитвенно сложив руки перед грудью и полуприкрыв в глубокой задумчивости глаза. Человек чувствует себя буквально подавленным массой каменных изваяний.

Мы медленно обходили каждую террасу и поднимались по ступенькам на следующую; наши сандалии выбивали гулкое эхо из потрескавшихся каменных плит. Будды на каждой стороне пирамиды сидели в определенной позе. На востоке их руки касались земли, на юге они молитвенно вздымались вверх, на западе были сложены на груди, символизируя медитацию, а на севере будды сидели, опустив левую руку на колени, а правую воздев в умиротворяющем жесте. Барельефы на стенах нижних террас изображали сцены из раннего периода жизни Будды. Его окружали цари, придворные, воины и прекрасные женщины. на заднем плане и по углам многих панелей красовались, завершая композицию, очаровательные фигуры животных и птиц — павлинов, попугаев, обезьян, белок, оленей и слонов. Скульптурные композиции на террасах повыше постепенно становились все более строгими, очищаясь от мирской суеты и сосредоточиваясь на канонических изображениях молящегося и проповедующего Будды.

Поднявшись по ступенькам последней, пятой террасы, мы оказались на первой из трех верхних круговых платформ. Здесь все было уже иначе, Барельефы исчезли. Углы галерей, ориентированные по странам света, уступили место безупречно ровному пространству круглых террас. Позади осталась относительная темнота глубоких коридоров, мы вступили в царство света. Семьдесят два каменных «колокола» несколькими рядами окружали гигантскую центральную ступу. Каждый «колокол» — полый, его стенки представляют собой решетку, а под ним заточена каменная статуя Будды в позе, символизирующей наставление. Лишь в одном месте Будда не был защищен «колоколом», его фигура отчетливо просматривалась со всех сторон. На последней платформе к небу устремлялась завершающая ступа, огромная, гладкая, с мягкими контурами — центр, сердце, зенит всего храма.

Боробудур, едва ли не лучшее творение буддийской архитектуры периода ее расцвета, был воздвигнут в середине VIII века. Каждая его деталь символизирует буддийское представление о мире. Мы не смогли увидеть нижнюю террасу храма, поскольку она лежит ниже границы нынешнего его основания. Считалось, что создателям храма пришлось засыпать ее, чтобы предохранить пирамиду от разрушения: еще в ходе строительства она якобы стала оседать под тяжестью каменного груза. Но когда один за другим стали откатывать захороненные барельефы, то выяснилось, что на них изображены дьявольские сцены страстей и раздоров, и теперь полагают, что нижнюю террасу сознательно засыпали землей, тем самым отведя ей особое место в символической структуре храма. Прежде чем переступить порог, паломник должен подавить и похоронить в себе все мирские страсти и желания. Затем по мере восхождения по ступеням храма он как бы символически повторяет жизнь Будды, очищая дух от повседневной суеты, и, достигнув верхней террасы, приближается к простоте и высшей гармонии, олицетворением которой является последняя гигантская ступа.

Строительство Боробудура было завершено незадолго до того, как буддизм уступил место индуизму, ставшему официальной религией страны. Шестьсот лет спустя индуизм, в свою очередь, был вытеснен с Явы, найдя прибежище на Бали, где сохранился и поныне, а господствующей религией в стране стало мусульманство. Великий храм оказался в чужом краю — одинокий холм, покинутый богомольцами. И все же, хотя буддизм на Яве почти полностью отошел в прошлое, одухотворенное величие Боробудура передается каждому, кто поднимается по его ступеням. Окрестные жители по-прежнему относятся к нему с благоговением; к единственному незащищенному Будде на верхней террасе ходят с подношениями: перед скульптурой всегда стоит простая корзинка с дарами, а в руках у Будды — лепестки цветов.

Юбилейные торжества должны были состояться ночью. Весь вечер бурлящая толпа паломников тянулась к верхней террасе, собираясь вокруг открытой фигуры Будды. Вскоре появились два бритоголовых монаха в желтых тогах и, встав возле божества, затеяли горячий спор. Кто-то из присутствующих пояснил нам, что старший монах приехал из Таиланда специально для проведения церемонии и сейчас договаривался с другим о порядке отправления ритуала. Наконец процессия под монотонное пение монахов медленно двинулась по краю террасы. Пройдя круг, паломники вытащили бутылки с водой и поставили их рядами у ног Будды. Затем они стали самым непочтительным образом карабкаться на ступы, усаживаться на «колокола» и виснуть на шпилях, весело болтая и хохоча. Индонезийский фотограф пытался криками разогнать толпу, закрывшую фигуру Будды. Защелкали фотоаппараты. Монах гневно завопил, призывая богомольцев слезть со священных ступ, но это не возымело никакого действия. Группа самых благочестивых участников продолжала распевать у ног Будды. Второй священнослужитель, сидевший до этого времени скрестив ноги и погрузившись в размышление, вдруг встал и обратился к толпе со страстной речью. Я спросил кого-то из рядом стоящих, что он говорит.

— Поначалу он рассказывал про жизнь Будды, — ответил тот, — а теперь спрашивает, у кого есть машина, чтобы довести его до города.

Молящиеся должны были провести всю ночь в медитации. Мы простояли почти до полуночи, наблюдая за шумной толпой. В кругу слабо мерцающих парафиновых ламп отрешенно сидел в одиночестве Будда, глядя на стоящие у его ног ряды бутылок с дешевой минеральной водой и обугленные палочки ладана. В толпе толкались, пересмеивались, болтали. Мы ушли, оставив паломников продолжать свою шумную медитацию.

Глава 2

Верный джип

Поездка к Боробудуру позволила вырваться из паутины столичных ведомств, и теперь нам не терпелось заняться тем, ради чего мы прибыли на Яву, — поисками животных. Прежде всего необходимо было обзавестись машиной; с этой целью мы сели в поезд, отправляющийся в Сурабаю, крупнейший город на востоке Явы. По прибытии на место мы выяснили, что получить машину практически невозможно. С полной обреченностью приготовились мы потратить недели на выбивание машины, как вдруг нам улыбнулась удача. В китайском ресторане мы познакомились с Дааном и Пегги Хубрехт. За супом из птичьих гнезд и блюдом жареных крабов мы узнали, что Даан одинаково бегло говорил по-голландски, по-английски и по-малайски, что родился он в Англии, родители его были голландцами, а сам он управляет двумя сахарными заводами в нескольких милях от Сурабаи и страстно увлекается парусным спортом, точкой ножей, восточной музыкой и экспедициями вроде нашей. Узнав о наших планах, он тут же стал уговаривать нас перебраться из гостиницы в их дом, который отныне должен стать базовым лагерем экспедиции. Его жена Пегги с не меньшей горячностью поддержала эту идею и на следующий день с восторгом встретила двух постояльцев, забивших ее дом своими камерами, магнитофонами, катушками с пленкой и кучами грязного белья.

Вечером Даан разложил на столе карту, расписание движения судов, график отправления поездов и помог составить подробный план предстоящей кампании.

— Восточная часть Явы, — сказал он, — населена не так густо, здесь встречаются леса, где можно найти интересующих вас животных. Далее, от городка Баньюванги, на восточной оконечности Явы, ходит паром до волшебного острова Бали. Плыть немного — всего две мили.

Наш хозяин сверился с расписанием. Оказалось, что через пять недель из Сурабаи должно отправиться грузовое судно на Калимантан; если мы к тому времени закончим путешествие по Яве и Бали, он зарезервирует места, и мы сможем продолжить экспедицию. Оставалось только разрешить вопрос с машиной, по и тут Даан обещал помочь.

— У нас на заводе есть старый, побитый джип, — сказал он. — Я узнаю, можно ли привести его в чувство.

Два дня спустя к дому Хубрехтов подогнали джип, заново смазанный и капитально отремонтированный. На следующий день мы встали в пять утра, загрузили машину багажом, поблагодарили хозяев за все, что они для нас сделали, и двинулись куда глаза глядят, точнее, на восток.

Джип шел отменно. Это была своего рода машина-феномен, поскольку ее воскресили из множества деталей, некогда принадлежавших самым разнородным механизмам. Часть приборов на передней панели отсутствовала совсем, а те, что были, не соответствовали своему изначальному назначению. Например, шкала вольтметра свидетельствовала о его принадлежности к установке для кондиционирования воздуха. Сигнал включался только при прикосновении оголенным концом провода к рулевой колонке, на которой для облегчения контакта был очищен от грязи и краски специальный участок. Система срабатывала моментально, если не считать маленького неудобства — при каждом прикосновении вас слегка дергало током. Шины были от машин разных марок и немного разного размера, их роднило лишь отсутствие протектора — вся резина была совершенно лысой, за исключением пары мест, откуда жалкими пучками торчали белые нити корда. И все же машина обладала громадной выдержкой и запасом прочности. Мы весело катили по дороге, распевая во все горло.

Было чудесное солнечное утро. Справа на горизонте тянулась цепь вулканов горного хребта Явы. На полях вдоль дороги крестьяне в огромных конических шляпах, стоя по щиколотку в мутной воде, высаживали в грунт рисовую рассаду. Вокруг них вышагивали по грязи стаи белых цапель, а дальше, насколько хватало глаз, зеленела молодая поросль риса, теряясь в дымке, висящей над бурой водой, в которой отражались облака, силуэты вулканов и голубое небо.

Местами выщербленная, обсаженная акациями дорога позволяла идти на приличной скорости. Мы обгоняли скрипучие повозки с огромными деревянными колесами, запряженные быками, которых вели крестьяне в тюрбанах; иногда приходилось круто сворачивать, чтобы объехать ковер из рисовых зерен, разложенных для просушки прямо на дороге аккуратным прямоугольником. Мы проезжали множество деревушек, с любопытством разглядывая дорожные знаки, не похожие ни на что когда-либо виденное. Будь движение на дороге оживленней, нас бы, наверное, встревожило полное непонимание смысла обозначений, но по большей части мы ехали совершенно одни и поэтому ничуть не волновались.

Часов пять мы катили без всяких происшествий, как вдруг при въезде в очередную деревню на дорогу выскочил полицейский с большим револьвером на поясе и начал махать руками, пронзительно свистя. Мы остановились. Страж порядка сунул голову в открытое окно и быстро-быстро заговорил.

— Извините, констебль, — прервал его Чарльз. — Видите ли, мы не говорим по-индонезийски. Мы англичане. Мы что, нарушили правила?

Полицейский продолжал монолог. Мы показали паспорта, что рассердило его еще пуще.

— Канто́р полиси. Полиси! Полиси! — закричал он.

Мы поняли это как приглашение последовать за ним в полицейский участок.

Нас привели в голую комнату с побеленными стенами; восемь полицейских в форме цвета хаки сидели за большим рабочим столом, доверху заваленным бумагами и резиновыми печатями. В центре сидел начальник с двумя серебряными лычками на погонах и пистолетом побольше, чем у задержавшего нас. Мы еще раз извинились за то, что не говорим по-индонезийски, и вытащили письма, документы, паспорта и визы — словом, все, что при нас было. Офицер сердито нахмурился и начал перелистывать документы. Он почти не обратил внимания на паспорта, совершенно проигнорировал коллекцию отпечатков пальцев Чарльза и из всей кучи бумаг остановился на одном письме, которое стал внимательно читать. Это было рекомендательное письмо директора Лондонского зоологического общества, адресованное его коллеге в Сингапуре. «Общество заранее благодарит Вас за помощь подателю сего письма в его деятельности по защите животных», — значилось в конце. Начальник совсем насупился, тщательно изучил подпись и долго разглядывал эмблему на бланке. Мы с Чарльзом, нервно улыбаясь, предложили полицейским сигареты.

Офицер аккуратно сложил в стопку наши бумаги, задумчиво помял сигарету между губами, прикурил, откинулся в кресле и выпустил в потолок облачко дыма. Наконец он, видно, принял решение: встал и буркнул что-то неразборчивое. Арестовавший нас «констебль» показал рукой на дверь.

— Думаю, посадят, — сказал Чарльз. — Жаль только, непонятно за что.

— У меня сильное подозрение, что мы ехали против движения, — объяснил я, следуя к джипу за полицейским.

Тот жестом велел нам сесть в машину.

— Селамат джалан, — сказал он. — Счастливого пути.

Чарльз с чувством пожал ему руку.

— Констебль, — сказал он, — вы были исключительно любезны.

Это была чистая правда.

В тот же день, поздно вечером, мы въехали в Баньюванги. До войны этот городишко был весьма оживленным местом, поскольку здешний паром был основным средством сообщения между Явой и Бали. Появление воздушного транспорта резко снизило его роль, но городок все еще хранил признаки былого величия — бензоколонки, кинотеатры, деловые конторы. Увы, единственная красующаяся на центральной площади гостиница оказалась довольно убогой и запущенной. Нас привели в крохотную, сырую бетонную камеру с застоявшимся запахом плесени и облупившейся побелкой. Над обеими койками возвышались внушительные сооружения из деревянной рамы с натянутой на нее металлической сеткой, сильно напоминавшие ящик для хранения мяса. Сооружения были призваны защитить койко-место от москитов. Перспектива ночевки в тесном кубе отнюдь не радовала нас, и, будь в комнате чуть больше места, я бы не полез туда ни за какие коврижки.

На основании данных нам в Джакарте строгих инструкций мы были обязаны на следующий день по приезде зарегистрироваться в местном полицейском управлении, лесном ведомстве и отделении министерства информации. Мы послушно отметились во всех инстанциях; чиновник министерства информации несколько встревожился, узнав, что мы предполагаем поездить по округе в поисках животных. Он попытался отговорить нас от этой затеи, по, убедившись в бессмысленности увещевании, настоятельно потребовал взять с собой одного из сотрудников министерства в качестве гида-переводчика. Ничего не оставалось, как согласиться.

Гидом к нам приставили долговязого, мрачного вида юношу по имени Юсуф, который воспринял идею недельного путешествия по прибрежным кампунгам[4] с нескрываемым ужасом. Тем не менее на следующее утро он явился в гостиницу в белоснежных парусиновых брюках, с огромным чемоданом и обреченно, с видом мученика сообщил, что готов отправиться, как он выразился, в «джунгли». Чарльз уселся за руль, Юсуф — на переднее сиденье, а я втиснулся между ними, так что мои ноги упирались в рычаг переключения скоростей.

Мы покинули Баньюванги и направились к месту, где, по предположению Даана, находился интересный лес, останавливаясь по пути в каждой деревушке и с помощью словаря и Юсуфа расспрашивая о животных, которыми должна были кишеть округа. День угасал, селения встречались все реже, дороги становились все хуже, а местность — все более гористой. В сумерках мы поднялись на перевал. Едва мы оказались по другую его сторону, у нас от восторга перехватило дыхание: у подножия лесистой горы, в ста метрах под нами, лежала широкая, извилистая бухта, окаймленная пальмами; ее поверхность бороздили пенистые буруны, медленно накатывавшие на берег и угасавшие в белом коралловом песке. Мы добрались до Индийского океана. Внизу мерцали желтые огоньки крошечного кампунга.

Вечером мы разложили походные кровати в хижине, арендованной у старосты кампунга. Она показалась нам маленькой, но, как выяснилось, мы недооценили ее. Несколько десятков человек уселись вокруг нас на земляном полу, поджав ноги под саронги. Головы деревенских жителей украшали тюрбаны из прекрасного яванского батика. Хижину освещали три парафиновые лампы, подвешенные к стропилам. Пока мы распаковывали багаж, гости шумно обсуждали наше странное поведение и еще более странное снаряжение. Чувствовалось, что они ждут объяснений. Мы тоже хотели расспросить их о многом.

Вначале я пустил по кругу сигареты. Затем, усевшись на кровать, начал тронную речь. После каждой фразы я останавливался, давая Юсуфу возможность перевести. Мы хотим, сказал я, увидеть птиц, белок, обезьян, дикобразов — одним словом, всех животных, которые водятся в здешнем лесу. За каждое животное, которое нам принесут, мы будем платить деньги. Памятуя о прошлом опыте подобных обращений к местному населению, я уточнил, что козы, куры, коровы и собаки нам не нужны.

Юсуф подолгу переводил каждое предложение. Похоже, он усматривал в нем бездну скрытого смысла, поскольку ему требовалось в двадцать-тридцать раз больше слов, чем мне. Жители смотрели на нас без всякого интереса. Ни малейшей реакции не последовало и на обещание платить за каждую принесенную особь. Я забеспокоился. А есть ли вообще в этих краях дикие звери? Мужчины закивали в ответ. Один из них произнес небольшую речь.

Юсуф резюмировал ее так:

— Он говорит… это — хорошее место… много, очень много животных.

— Какие животные здесь водятся?

— Харимау.

Я заглянул в словарь:

— Тигры?!

— Да, они.

— О боже!

Юсуф напрягся еще больше, пытаясь донести до нас следующую мысль:

— Один харимау… две недели назад… пришел в дом и…

Он взял у меня словарь, полистал его и торжествующе закончил: «…убил два человека и одна женщина!»

За околицей кампунга сразу же начинался лес, в котором мы проводили почти все время. В полуденные часы он выглядел совершенно безжизненным, лишь пронзительно стрекотали насекомые. Под кронами деревьев стояла влажная духота, все было опутано ползучими растениями, торчали острые колючки, кое-где свисали орхидеи. Полуденный лес производил жуткое впечатление: казалось, мы попали в город глухой ночной порой, когда на улице ни души и только валяющийся мусор безошибочно выдает незримое присутствие людей. Точно так же нам попадались в лесу то перо, то цепочка следов, то клочки шерсти возле норы, то недогрызанная кожура гнилого фрукта, и мы понимали, что где-то совсем рядом дремали в своих убежищах звери.

Зато ранним утром лес был полон жизни. Многие ночные животные еще не вернулись «домой», а дневные только просыпались и принимались за еду. Этот период длился всего несколько часов, и, когда солнце начинало палить, дневные, насытившись, опять уже сладко спали, а ночные исчезали в норах и логовах.

Юсуф не ходил с нами. Он говорил, что плохо чувствует себя в «джунглях». Через неделю в деревушку заехал китаец, владелец каучуковой плантации, направлявшийся в Баньюванги. Юсуф заявил, что ему необходимо вернуться в город. Мы вежливо выразили сожаление, но не стали задерживать его. С сознанием исполненного долга Юсуф упаковал чемодан и укатил с плантатором.

Пока с нами был Юсуф, деревенские жители редко заглядывали в нашу хижину: присутствие официального лица смущало их. Но на следующее утро после его отъезда к нам пришла старуха. Что она говорила, к сожалению, понять мы не смогли. Тогда старуха взяла меня за рукав и повела через весь кампунг к своему жилищу. Там на ротанговой циновке лежал, завернувшись в саронг, худой морщинистый старик. Его тело била крупная дрожь — явный признак малярии. Я помчался назад, к нашей хижине, и принес аптечку, Чарльз проверил дозировку и дал старику лекарство.

Тот молча проглотил таблетки, откинулся на циновку и повернулся лицом к стене. Чарльз разложил таблетки кучками на дне эмалированной миски и жестами объяснил старухе, что она должна давать мужу за раз только одну дозу. К сожалению, это все, что мы могли сделать.

На следующий день, возвращаясь после утренней прогулки по лесу, мы заметили вчерашнего больного. Он сидел на пороге хижины, широко улыбаясь беззубым ртом. На его лице не было видно ни малейших следов недавнего недуга. Он встал, церемонно потряс нам руки и представил трех новых пациентов. У одного раздулась челюсть, второй страдал от дизентерии, у третьего на плече кровоточила рана.

— Кажется, пора менять профессию, — заметил Чарльз, приступая к врачеванию.

Так начался первый день приема в «поликлинике». В том, что мы врачи, жители деревни не сомневались с самого дня приезда. Еще бы! Человек, умеющий обращаться со столь сложным инструментом, как кинокамера, просто обязан знать такой пустяк, как медицина.

Благодаря ежедневным консультациям мы познакомились со многими соседями, и это знакомство стало приносить плоды. Дело в том, что наш скудный запас консервов исчерпался довольно быстро, так что, когда один из новых знакомых предложил нам купить курицу, мы с радостью согласились. Курица была очень мала и стоила довольно дорого. Когда ее ощипали, она стала еще меньше. Когда же мы извлекли ее из кастрюли, то мясо оказалось таким жестким, что оторвать его от костей не было никакой возможности.

После неудачного опыта мы решили перейти на местную пищу. Признаюсь, я согласился на это только под давлением обстоятельств. Мы уже работали с Чарльзом в Западной Африке и Южной Америке; оба раза у нас была одна задача — съемка и отлов диких животных. За время поездок мы хорошо узнали недостатки и пристрастия друг друга и научились считаться с ними. Так, я знал, что когда Чарльз подползает к цели, прикидывая, как лучше снять ее, вовсе не обязательно выражать свой восторг красотами живой природы. Более того, от этого следует категорически воздерживаться, поскольку словесная реакция может быть самой неожиданной. Чарльз, со своей стороны, знал, что я не разделяю его любви к местным экзотическим блюдам, особенно после тяжелого рабочего дня, так что муравьев в пальмовом масле мне лучше не предлагать.

В кампунге еда состояла только из риса. Каждое утро хозяйка дома варила рис на весь день. Его ели горячим на завтрак, теплым на обед и холодным на ужин. Добавлением к рису служили специи и рыба, которую мужчины ловили в бухте.

Однажды вечером, когда мы сидели перед миской с застывшим рисом, на пороге показался старик, исцеленный от малярии. При виде наших угрюмых в предвкушении ужина физиономий он рассмеялся и сказал что-то на яванском диалекте. Мы ответили что-то столь же невразумительное по-малайски. Ввиду отсутствия общего словаря нам пришлось перейти к языку мимики и жестов.

Старик ткнул пальцем в меня, потом в рис и скорчил гримасу.

Я энергично закивал.

Старик поднес руку ко рту, изобразил наслаждение и показал на дверь.

Это меня заинтриговало. Я ткнул себя в грудь и поднял брови.

Старик энергично закивал.

— Кажется, он приглашает нас на ужин, — неуверенно перевел Чарльз.

Мы немедленно отставили рис. Старик, удовлетворенный нашей понятливостью, вышел из хижины; мы двинулись следом. Не говоря ни слова, он прошествовал через всю деревню к берегу.

Полная луна заливала море таинственной желтизной. Волны, шипя пеной, накатывали на песок и умиротворенно затихали у наших ног. Мокрый песок фосфоресцировал, когда босые ступни погружались в него, и за нами тянулась цепочка светящихся следов.

— Надеюсь, мы поняли его правильно, — заметил Чарльз. — Потому что есть хочется зверски.

Около часа старик вел нас по берегу, пристально всматриваясь в песок. Наконец на пути вырос скалистый мыс, выдававшийся далеко в море. Проводник недовольно помотал головой, лег на песок и натянул саронг на голову. Мы обескураженно следили за его действиями. Похоже, он приготовился спать. Нам оставалось лишь усесться рядом и ждать.

Песок был теплый, но с моря тянул довольно прохладный бриз, и вскоре я замерз. Старик спал мирным сном. Мы с Чарльзом терялись в догадках: зачем старик вытянул нас из дома? Оставалась надежда, что это каким-то образом связано с едой, причем вкусной, поэтому мы решили ждать дальнейшего развития событий.

Незадолго до полуночи старик проснулся, сел и протер глаза. Обнадеживающе улыбнувшись, он встал и побрел назад, в сторону кампунга. Мы с Чарльзом понуро потащились за ним. Перспектива получить что-либо съестное почти улетучилась.

На полпути он вдруг замер и указал на широкую полосу, тянувшуюся от кромки прибоя на берег. Схватив валявшуюся палку, он энергично двинулся по следу. Подальше от воды песок был сухой и рыхлый. След становился все глубже и неожиданно пропал. Старик начал тыкать палкой в песок. Наконец он нащупал место, где палка легко проваливалась вглубь Наш проводник удовлетворенно хмыкнул, опустился на колени и стал руками рыть яму. Вскоре она стала такой глубокой, что ему пришлось лечь на живот и свесить голову. Мы заглянули в яму. Чарльз зажег фонарик.

Пальцы старика перебирали что-то белое. Осторожно счистив с находки песок, он извлек ее и подал нам. Предмет походил на шарик от пинг-понга. Это было черепашье яйцо. В общей сложности старик вытащил из ямы восемьдесят восемь штук. Столько отложила одна самка черепахи за то время, что старик спал.

Я мысленно восстановил картину. Черепаха вылезла из воды и, загребая лапами, поползла по песку. Найдя подходящее место, она с превеликим трудом вырыла яму, отложила яйца и закопала их. Затем ей надо было успеть вернуться в родную стихию до начала отлива. Должно быть, она уползла совсем недавно. Больше самка не вернется на это место, предоставив потомству самому вылезать на поверхность и ползти к морю. Но на следующий год, повинуясь инстинкту, она непременно вернется сюда, чтобы повторить операцию.

В течение двух месяцев тысячи морских черепах выползают на берег Явы и других островов, жители которых привыкли испокон веков собирать яйца. Подобная практика была терпимой, пока не превысила определенного предела; сейчас она вызывает беспокойство. Правительство уже запретило сбор черепашьих яиц на некоторых мелких островках, объявленных заповедными. Благодаря этой мере есть надежда, несмотря на ежегодный сбор «урожая», сохранить численность черепах.

Скрепя сердце мы взяли подарок старика. Поблагодарив его, я, как мог, объяснил, что больше мы так поступать не намерены. Вряд ли он меня понял. Его предки и предки его предков всегда поступали так. Думаю, старик немного обиделся: ведь он действовал от чистого сердца.

Вообще, деревенские жители были разочарованы: выказав по приезде горячий интерес к животным, мы почему-то не торопились вытаскивать ружья и не мчались охотиться на тигров[5]. Они никак не могли взять в толк, как можно целыми днями находиться в лесу, разглядывая столь заурядных, ничем не примечательных созданий, как муравьев или мелких ящериц. Местное население терялось в догадках. Каждый день к нам являлся знакомый старик; иногда он приносил ящерицу или многоножку, а однажды приволок целый таз с рыбами-собаками. Рыбы грозно надулись, превратившись в бежевые шары[6]. За два дня до отъезда из деревни старик, ликуя, появился у нашего жилища во главе небольшой делегации.

— Селамат паги, — приветствовал их я. — Доброе утро.

В ответ старик вытолкнул вперед мальчика, заговорившего с нами по-малайски. Мы с трудом разобрали, что паренек, собирая накануне в лесу плоды ротанговой пальмы, заметил огромную змею.

— Бесар, — заявил мальчик. — Большая, очень большая.

Он провел по земле черту большим пальцем ноги, сделал шесть шагов и провел вторую черту.

— Бесар, — повторил он, показывая расстояние между линиями.

Мы переглянулись.

На Яве водятся только два вида змей такого размера, и оба относятся к роду питонов. Индийский питон достигает длины семи с половиной метров, а сетчатый питон — и того больше: один такой монстр вырос почти до десяти метров, за что удостоился титула крупнейшей змеи в мире. Если мальчик действительно сидел удава длиной пять с половиной метров, тут было чему напугаться: обхвати он человека, тот наверняка погибнет в таких «объятиях». Я вспомнил, что обещал Лондонскому зоопарку поймать при случае «питончика покрупнее».

Общепринятый способ отлова таких страшилищ довольно прост и относительно безопасен. Он требует как минимум трех охотников, вернее, если строго следовать предписанию, по одному человеку на каждый метр змеи. Команда бесстрашных бойцов должна держаться на некотором расстоянии от питона, пока глава операции не распределит обязанности. Одни охотник отвечает за голову, другой — за хвост, а остальные — за средние кольца. Затем по команде все бросаются на змею, и каждый хватает свою часть. Для полного успеха по крайней мере голова и хвост должны быть схвачены одновременно, иначе змея может свободным концом обхватить соседа и придушить его. Таким образом, взаимодействие между всеми членами команды является жизненно важным условием.

Группа стоявших передо мной людей в тюрбанах внушала мне некоторое беспокойство. Я ничуть не сомневался в храбрости каждого из них, но сильно опасался, что не смогу растолковать им как следует план действий.

Говорил я долго. Потом нарисовал на земле схему баталии. Мое пятнадцатиминутное выступление оказалось столь убедительным, что пятеро из присутствующих отказались от участия в этом деле. Остались только старик и мальчик. В обязанности Чарльза входила съемка операции, поэтому я предложил старику отвечать за хвост, мальчику — за середину, а на себя взял голову. Не подумайте, что я оставил на свою долю самую опасную часть змеи из гордыни: просто голова показалась мне приличней хвоста. Ничем особенно я не рисковал, поскольку зубы у питона не ядовитые; максимум, что мне грозило, — это несколько синяков и царапин, в то время как «хвостового» охотника ждал неприятный сюрприз: в момент поимки змея почти всегда испускает содержимое своего желудка.

Насколько можно было судить, старик и мальчик уяснили мой план и были готовы помочь. Мы взяли снаряжение и отправились в лес. Мальчик шел впереди, прорубая дорогу сквозь густой подлесок секачом-парангом. Я следовал за ним с большим мешком и веревкой. За мной шагал старик с частью кинооборудования, а завершал шествие Чарльз с камерой наготове. Сказать по правде, я немного нервничал. Отлов ядовитых змей, когда малейшая неточность может причинить долгие мучения и даже смерть, никогда не вызывал во мне прилива энтузиазма; наверное, поэтому я питал к неядовитым змеям типа питонов и удавов самые нежные чувства. Но мне никогда не приходилось иметь дело с питоном длиннее полутора метров. Вдобавок я не дал бы руку на отсечение за то, что наши помощники четко поняли, чего от них хотят. Охотно допускаю, что ситуация не прояснилась и после того, как я прокричал «Менджаланкан!»

Этот глагол я выудил из словаря, автор которого заверял, что он означает «исполнять»; я свято верил, что так оно и есть. Откуда мне было знать, что это форма начальственной резолюции, накладываемой на документ, и переводится как «обеспечить исполнение»? Как выяснилось, мои подчиненные были знакомы с ней не больше меня.

Вскоре местность стала неровной. Мы стали подниматься на холм, продираясь сквозь заросли бамбука. Черная пыль и сухие листья сыпались со скрипучих веток, налипая на взмокшее тело. Наконец мы вышли на небольшую поляну, откуда неожиданно поверх деревьев на склоне открывался вид на бухту, а дальше, за широким изгибом, в миле от нас, просматривался кампунг. Мальчик остановился, указывая рукой на землю. Из-под ковра опавших листьев нелепо торчали ржавые концы арматуры и острые углы бетонных плит. Подойдя ближе, мы оказались на краю глубокого колодца с бетонированными стенками, почти полностью скрытого густой растительностью. Неподалеку угадывалась траншея. Почему-то вспомнились поглощенные лесом древние заброшенные памятники Центральной Америки и Индокитая.

— Бум! Бум! — заговорил мальчик. — Бесар. Орандг джепанг. (Японцы.)

Мы двинулись дальше, спотыкаясь о бетонные выступы огневой позиции, построенной тринадцать лет назад, когда японцы оккупировали Яву.

Тропа продолжала ползти вверх по склону холма. Наконец мальчик остановился: где-то здесь он видел змею. Мы сложили в кучу снаряжение и разошлись в разные стороны в поисках питона. Надежд было мало. Глядя на переплетение лиан, густо опутавших стволы и кроны, я решил, что не увижу змею, даже если столкнусь с ней нос к носу. Неожиданно послышался взволнованный голос старика. Я со всех ног ринулся к нему.

Старик стоял на поляне возле большого дерева, показывая рукой наверх. В листве мелькнула на солнце часть туловища огромной змеи, свернувшейся кольцом вокруг толстого сука. Это все, что удалось уловить в ярких пятнах света и тени, игравших в густой кроне; невозможно было понять, где голова, где хвост. Мой метод отлова питонов совершенно не предусматривал такого варианта: он обходил молчанием вопрос о том, как обращаться с гигантскими змеями, забравшимися на деревья. Не приходилось сомневаться, что питон куда лучше меня лазает по веткам, поэтому рукопашная схватка с ним на дереве никак не входила в стратегический план. Единственно правильным решением представлялось следующее: согнать змею с дерева, а затем, уже на земле, осуществить тщательно разработанную операцию. Взяв паранг, я полез на дерево.

Сук, вокруг которого обвился удав, торчал метрах в восьми над землей. Подобравшись ближе, я с облегчением увидел, что змея, заняв минимум три метра в длину, отдыхала не у самого ствола; ее плоская треугольная голова покоилась на одном из огромных колец. Питон вопросительно уставился на меня желтыми пуговицами глаз. Это было красивейшее создание с гладким, блестящим туловищем черно-желто-коричневого оттенка. Определить его длину было трудно, по самое крупное кольцо из тех, что просматривались, было не меньше тридцати сантиметров в обхвате. Я прислонился к стволу и стал колотить острием паранга по основанию сука.

Чудовище продолжало пристально глазеть на меня, не мигая. Но вот сук закачался, змея подняла голову, зашипела и высунула длинный черный язык. Одно кольцо начало соскальзывать с ветки. Я удвоил усилия. Сук затрещал. Еще два-три удара — и сук вместе с питоном, с треском рухнул, вниз, приземлившись рядом со стариком и мальчиком.

— Менджаланкш! — заверещал я. — Обеспечить исполнение!

Они застыли, непонимающе уставившись на меня.

Змеиная голова вынырнула из-под листьев, и питон быстро заскользил в сторону бамбуковых зарослей на другой стороне поляны. Если ом успеет добраться туда и обвиться вокруг массивных основании бамбуковых стволов, его уже не поймать никаким способом.

Я заспешил по стволу вниз, обдирая ладони, колени, лицо.

— Менджаланкан! — орал, я в отчаянии своей команде, стоявшей возле Чарльза и огорошенно наблюдавшей за происходящим.

Наконец я приземлился в акробатическом прыжке, схватил мешок и помчался за змеей, которая была уже метрах в трех от бамбуковых деревьев… Похоже, ловить ее придется одному. К счастью, питон был так поглощен идеей: добраться до спасительного бамбука, что не обратил на меня никакого внимания: я мчался за ним, а он продолжал извиваться, двигаясь с поразительной для такой крупной змеи скоростью.

Нагнал я ее в тот момент, когда голова змеи уже была готова скрыться в бамбуковых зарослях, схватил за хвост и резко дернул на себя. Взбешенный столь хамским обращением, питон повернулся, раскрыл рот и откинулся назад, изготовившись к удару, быстро высовывая и убирая черный язык, словно предвкушая, сколь сладостно будет куснуть обидчика. Я метнул на. ходу мешок, как рыбак, забрасывающий сеть. Мешок упал точно змее на голову.

— Оп-ля! — радостно завопил Чарльз, приникнув к камере.

Я бросился грудью на мешок и, путаясь в складках материи, схватил змею за шею. Затем, памятуя о возможных неприятностях, быстро ухватился другой рукой за хвост и застыл, торжествуя победу. Огромный питон бешено сопротивлялся, заматываясь в кольца… Его тело, по моим прикидкам не менее трех с половиной метров в длину, было жутко тяжелым и таким громоздким, что, когда я поднял его голову и хвост над головой, средние кольца все еще, лежали на земле.

Увидев, что я крепко держу змею, мальчик решился наконец прийти на помощь. Он подошел как раз вовремя, чтобы получить порцию вонючей жидкости, забрызгавшей ему весь саронг. Старик сел на землю и начал хохотать, пока у него не полились слезы…

Основную часть времени, как уже говорилось, мы проводили неподалеку от кампунга, но иногда отправлялись по берегу в другие деревни, чтобы исследовать новые участки леса. Ездить приходилось по мощенным грубым булыжником дорогам, преодолевать глубокие рытвины, где колеса уходили под воду, вязнуть в топких болотах, откуда мы выбирались каким-то чудом; задние колеса беспомощно елозили по жидкой грязи, карданный вал надсадно гудел, но мы включали передний ведущий мост и оказывались в конце концов на тверди.

Некоторые автомобилисты ласково называют свои машины женскими или мужскими именами; такое отношение к неодушевленному предмету мне казалось раньше немного сентиментальным. Однако за время этих поездок мое мнение изменилось. Наш джип обладал ярко выраженным характером, и называть его, конечно же, следовало женским именем. Машина была темпераментной и одновременно капризной, но всегда оставалась исключительно верной. Частенько по утрам, когда мы были одни, без чужих, она не соглашалась заводиться, пока ее не ублажишь как следует заводной ручкой. Зато если за нами наблюдали деревенские жители или кто-нибудь из местных чиновников, которому мы наносили визит, машина послушно оживала при первом же прикосновении к стартеру, словно донимая, сколь существенно для нас отбыть с достоинством. Не раз она проявляла огромное мужество, когда того требовали обстоятельства, и ни разу не отступила перед трудностями.

Ошибочно думать, что машина так и оставалась юной; напротив, признаки дряхлости были налицо. Однажды в одной из трубок образовалась дыра, и тормозная жидкость начала медленно вытекать. Мы почти перестали пользоваться тормозами; прикосновение к педали заставляло машину отчаянно взбрыкивать, после чего она круто разворачивалась и выезжала на середину дороги. Перспектива потери всей тормозной жидкости, а вместе с ней и способности машины тормозить вообще стала столь серьезной, что пришлось подумать о профилактических мерах. Мы могли прибегнуть лишь к примитивной терапии: отвинтили протекающую трубку и заткнули дыры двумя камушками. К удивлению, после такой операции тормоз заработал лучше, чем раньше.

Был случай, когда преданность машины проявилась особенно ярко: она пришла на помощь во время очередной схватки с нашим врагом номер один — магнитофоном, который обладал омерзительным характером и напрочь отказывался исполнять странные, на его взгляд, требования, которые мы к нему предъявляли. Он был о себе лучшего мнения, считая, что создан совсем для другого. Не раз проверив, что он работает нормально, мы устанавливали микрофон и часами дожидались пения какой-нибудь редкой птички. Наконец птичка соглашалась заголосить. Мы, радостные, включали магнитофон, и именно в этот момент кассеты застревали как вкопанные; если же кассеты крутились нормально, что-нибудь непременно ломалось внутри.

Обычно после вспышки неповиновения — и исчезновения птички — магнитофон каким-то чудом излечивался и исправно работал целый день. На случай, когда приступы дурного настроения затягивались, у нас были наготове два метода. Для начала в ход пускался кулак. Обычно одного удара оказывалось достаточно, но если он не помогал, приходилось применять более крутые меры. Мы разбирали магнитофон на мелкие части и аккуратно раскладывали на банановом листе или другой гладкой поверхности. Все детали неизменно оказывались исправными, но это не имело никакого значения: достаточно было собрать все в прежнем порядке, как аппарат начинал послушно работать. Процедура действовала как заклинание.

Лишь однажды в организме магнитофона обнаружилась серьезная неполадка, и вот тут верный джип проявил себя во всей красе. Мы попали в крайне неловкую ситуацию: вся деревня собралась, чтобы петь для нас. Я торжественно нажал кнопку записи, но микрофон не улавливал ни звука, пораженный внезапной глухотой. Удары кулака не возымели никакого действия, я начал разбирать проклятую машину, орудуя кончиком паранга в качестве отвертки. Вскрытие показало, что магнитофон на сей раз не дурил: у него действительно каким-то мистическим образом оборвалась внутри важная проволочка. В довершение беды она оказалась слишком короткой, чтобы соединить порванные концы. Конечно же, другой проволоки у нас не нашлось. Я поднял глаза на старосту, готовясь извиниться и отменить концерт, как вдруг мой взгляд упал на стоявший рядом джип. Под его передней осью болталось нечто, чего раньше не было, — длинная желтая проволочка. Мне не удалось определить, к чему она прикреплялась, но нижний ее конец свободно висел. Я отрубил парангом пятнадцать сантиметров проволоки, не без труда подсоединил ее к магнитофонной, собрал в строгом порядке все детали, и машина заработала, причем отлично! Этот акт самопожертвования со стороны преданного джипа должен был послужить укором строптивому магнитофону и призвать его к более пристойному поведению.

Мы настолько уверовали в способности джипа, что, когда пришло время прощаться и уезжать из кампунга, у нас не было и тени сомнений в благополучном возвращении в Баньюванги. Но прошло чуть больше часа, и машина начала трястись и спотыкаться на ровном месте, а левое переднее колесо отчаянно завибрировало. Мы вылезли, посовещались, и Чарльз отправился под машину. Он вылез заляпанный маслом и грязью, чтобы сообщить неприятную новость: четыре болта, соединяющие рулевую колонку с передним колесом, окончательно развалились от тряски но немыслимым дорогам. Каждый болт просто-напросто сломался попонам.

Дело принимало нешуточный оборот. Ехать дальше было опасно: первый же крутой поворот окажется не по зубам. Ближайшая деревня находилась в десяти милях, а ближайший гараж — в Баньюванги. И вот тут наша фантастическая машина вновь продемонстрировала неистощимость своих ресурсов. Когда Чарльз лежал под ней, перебирая замасленные металлические обломки, он приметил ряд болтов аналогичного калибра в нижней части шасси. Четыре из них он отвинтил. Мы почему-то решили, что они не несут никакой особой нагрузки. И действительно, джип никак не отреагировал на их отсутствие. Чарльз полез под переднюю ось уже с болтами. Из-под машины долго неслись удары молотка и тяжкое сопение, но обратно он появился сияющей улыбкой: болты подошли.

Мы завели мотор и двинулись вперед. Осторожно миновали следующий поворот. Дальше дело пошло уверенней, и вечером того же дня мы въехали на полной скорости в Баньюванги. Впереди нас ждали остров Бали и многие мили дорог ничуть не лучше тех, что мы уже одолели, а далеко не юный, но прекрасный джип возвращался к месту приписки. Нам оставалось лишь принести ему свои извинения за то суровое обращение, которому он подвергся во время путешествия по Яве.

Глава 3

Бали

Бали во многом отличается от соседних островов, и причину тому следует искать в его истории. Тысячу лет назад Явой, Суматрой, Малайзией и Индокитаем правили цари-индуисты. Столица находилась на Яве, царская власть то укреплялась, то ослабевала, и в результате Бали становился либо вассалом Явы, либо независимым государством.

В XV веке острова попали под власть императоров династии Маджапахита. К концу их правления мусульманские миссионеры начали насаждать на Яве новую веру. Вскоре местные князьки стали принимать ислам и провозглашать свою независимость от индуистов Маджапахита. На островах вспыхнула гражданская война, и, как гласит один источник, священник последнего императора предсказал ему конец царствования династии Маджапахита к концу сорокового дня. На сороковой день император приказал приверженцам похоронить себя живым. Его сын, молодой принц, опасаясь фанатизма своих сограждан-мусульман, сбежал на Бали — последнюю из оставшихся колоний, прихватив с собой весь императорский двор. Так на Бали перекочевали с Явы лучшие музыканты, танцоры, художники и скульпторы, оказавшие глубокое влияние на весь облик и культуру острова; вполне возможно, что эта миграция явилась одной из причин поразительной одаренности сегодняшних балийцев, у которых искусство вошло в плоть и кровь. Несомненно также и огромное влияние индуизма, которому следуют жители острова; религия глубоко проникла во все сферы жизни, определяя все — от облика деревень до одежды и правил поведения. Более того, балийский индуизм, отделенный от своего индийского прародителя барьером мусульманства, развился в совершенно особый вариант.

Мимо нас проплывали очаровательные деревушки, плодородные поля, плантации пальмовых и банановых деревьев; как и всем приезжающим на Бали, нам казалось, что мы попали в райский уголок, воплощение мечты об идеальном тропическом острове, где люди красивы и дружелюбны, земля богата, деревья изобилуют плодами, где вечно светит солнце и человек наконец-то слился в полной гармонии с щедрой и благодатной природой.

Дорога была замечательной, можно было только радоваться, что мы избрали именно этот путь. Большинство людей попадают на остров самолетом и оказываются в крупнейшем городе Бали — Денпасаре. Мы добрались до него поздно вечером и поняли, что это место весьма далеко от того, чтобы именоваться райским. В городе полно кинотеатров, машин, гигантских отелей, сувенирных лавок, а перед главным отелем сооружен бетонный помост, где посетители, удобно устроившись в креслах-качалках и попивая виски с содовой, могут полюбоваться танцевальными представлениями.

В Денпасаре помимо всего прочего расположено внушительное число контор и учреждений, и почти во всех мы должны были зарегистрироваться. Но нам повезло: с помощью Супрапто удалось очень быстро покончить со всеми формальностями. Мы познакомились с ним еще в Джакарте, где Супрапто работал на радио. Он считался крупным специалистом в области балийской музыки и танцев, долгое время служил антрепренером танцевального ансамбля, гастролировавшего по всему свету. Он очень точно определял разницу характеров жителей Запада и Востока и оказался одним из немногих встреченных нами индонезийцев, понимавших, в какое отчаяние вгоняли нас бюрократические сложности. Супрапто вызвался сопровождать нас в поездке по Бали, и только теперь мы начали понимать, насколько нам повезло.

Мы думали, что Супрапто постарается поскорее вывезти пас из Денпасара с его гибридной цивилизацией и окунуть в патриархальную деревенскую жизнь. Однако в первый вечер он повел нас через сверкающий неоновыми огнями центр города в резиденцию местного аристократа, расположенную в тихом предместье.

Там готовилось грандиозное празднество, намеченное на следующий день. Особняк и надворные постройки кишели народом. Женщины искусно плели дивные украшения из пальмовых листьев, соединяя их бамбуковыми палочками. На желто-зеленых банановых листьях, заменявших салфетки, красовались похожие на пирамиды бело-розовые пироги из рисовой муки. С карнизов свисали гирлянды цветов, а домашние боги были наряжены в богатые ритуальные одеяния. Посреди двора лежало шесть больших черепах со связанными передними лапами. Они прижимались к земле сухими кожистыми головами и лениво мигали усталыми слезящимися глазами, глядя на веселую, шумную толпу, суетившуюся вокруг. Вечером им предстояло попасть на кухню.

На следующий день Супрапто снова привел нас сюда. Во дворе толпилось еще больше народа, чем накануне. На всех были парадные одежды: мужчины — в саронгах и тюрбанах, женщины — в облегающих блузках и длинных юбках. Хозяин дома, принц, сидел скрестив ноги на небольшом возвышении, переговариваясь с важными гостями, попивавшими кофе из маленьких чашечек. Перед ними стояло блюдо с насаженными на бамбуковые палочки кусочками черепашьего мяса. Мальчик услаждал гостей игрой на инструменте, похожем на ксилофон, с пятью бронзовыми пластинами; ударяя по ним деревянным молоточком, он извлекал из него звонкие однообразные звуки.

Супрапто объяснил, что праздник устроен по случаю проведения ритуала подпиливания зубов. Балийцы считают заостренные, неровные зубы атрибутом зверей и демонов, поэтому каждый, достигнув определенного возраста, должен непременно подпилить зубы. В наши дни ритуал уже не так распространен, как в былые времена, однако и сейчас, если умирает человек, не совершивший обряда, его родные перед кремацией подпиливают зубы у трупа, иначе считается, что звериная отметина не позволит ему приобщиться к миру духов.

К полудню из дома вышла небольшая процессия — во главе с юной девушкой в красном одеянии, богато расшитом золотыми цветами. На плече девушка несла рулон такой же материн, а голову ее венчала изумительной красоты корона из золотых листьев и цветов красного жасмина. Сопровождали девушку несколько женщин постарше, одетых не так ярко. Процессия двигалась сквозь толпу к беседке, завешанной батиком.

На ступеньках беседки девушку ожидал священник в белоснежных ризах. Девушка остановилась перед ним и протянула руки. Священник взял бамбуковую воронку и начал благоговейно лить через нее на пальцы девушки воду. Совершая ритуал, он что-то говорил, но его слова тонули в звоне цимбал и пении женщин. Священник отложил воронку, ввел девушку в беседку и уложил на кушетку; под головой у нее была длинная подушка, покрытая специальной ритуальной накидкой. Священник освятил инструменты, склонился над девушкой и начал подпиливать ей зубы. Сопровождающие женщины запели громче. Одна из них держала девушку за ноги, две другие — за руки. Если девушка и кричала во время операции, мы бы все равно ничего не услышали за громкими песнопениями. Каждые десять минут священник останавливался и подносил оперируемой зеркало, чтобы она могла следить за процессом улучшения внешности.

Через полчаса девушка поднялась, и ее вывели во двор. На каждой ступеньке она останавливалась, давая всем присутствующим возможность полюбоваться собой. Глаза у нее были полны слез, роскошный головной убор съехал набок и помялся, к тому же члены поющего эскорта выдернули из него часть золотых листьев и воткнули себе в прически. В руке девушка несла разрисованную половинку скорлупы кокосового ореха, куда сплевывала во время операции спиленные кусочки зуба. Пройдя через двор, она направилась к семейной часовне, где эти кусочки надлежало захоронить возле гробницы предков.

На следующий день мы покинули город. Как ни странно, уже в пригородах исчезли следы западной цивилизации, хотя Денпасарский аэропорт принимает множество туристов со всего света и шоссе забито автомобилями. Достаточно было вылезти из джипа и пройти чуть в сторону по узким проселочным дорогам через рисовые поля, как открывались деревни, совсем не затронутые цивилизацией. Супрапто без устали возил нас по острову, и каждый день, то есть каждую ночь, мы попадали на какое-нибудь празднество или церемонию в деревенском доме или храме.

Балийцы одержимы любовью к музыке и танцам. Каждый мужчина, будь то принц или бедный крестьянин, обязательно играет в деревенском оркестре или танцует в местном ансамбле; те, кого природа не наделила талантом, стараются внести сколько могут на приобретение костюмов и хороших инструментов. Даже крохотное беднейшее селение непременно содержит традиционный оркестр — гамелан. Основные его инструменты металлические — большие висячие гонги, гонги поменьше, укрепленные на подставках, маленькие цимбалы и несколько разновидностей ксилофонов, часть которых мы уже видели на церемонии в Денпасаре. Кроме того, в состав оркестра входят ребаб — двухструнная арабская скрипка, бамбуковая флейта и непременно два барабана.

Почти все инструменты стоят больших денег. Балийские кузнецы умеют выковывать бронзовые пластины для ксилофонов, но секрет изготовления прозрачно звучащих, мелодичных гонгов знают только мастера из маленького городка на юге Явы, так что хороший гонг очень дорог, владеть им — значит обладать немалым сокровищем.

Музыка гамелана совершенно восхитительна, полна тончайших ритмических сочетаний, протяжных мелодий и гармонических красок. Я думал, она покажется мне чужеродной, слишком экзотичной, но получил истинное наслаждение. Музыканты играли ярко, страстно и убедительно, мелодия лилась то напряженно-взволнованно, то лирически-нежно, так что остаться равнодушным было попросту невозможно. Оркестр покорил нас.

Полный гамелан включает двадцать-тридцать человек; каждый музыкант ведет свою партию с безукоризненной точностью, которой мог бы позавидовать любой европейский оркестр. Ни одна самая сложная композиция не записывается, ее держат в памяти, хотя репертуар столь обширен, что музыканты могут играть часами, не повторяясь.

Высокое профессиональное мастерство достигается колоссальным трудом. Каждый день с наступлением сумерек деревенские музыканты собираются в беседке и начинают репетицию. Едва по деревне разносятся звенящие каскады ксилофонов и сочные удары барабанов, как мы с Супрапто отправляемся их слушать. Руководит гамеланом, как правило, барабанщик, он же задает темп. Обычно ударник прекрасно играет и на остальных инструментах; часто мы видели, как он останавливал оркестр, подходил к ксилофонистам и показывал, как нужно сыграть ту или иную тему.

На одной из таких репетиций мы впервые увидели, как три девочки исполняли один из самых красивых и грациозных балийских танцев — легонг. Им было лет по шести, не больше. Музыканты расположились по трем сторонам квадратной площадки, а на образовавшейся сцене начинающие танцовщицы отрабатывали па. Танцмейстером была пожилая седовласая женщина, сама славившаяся в юности исполнением легонга. Метод обучения был предельно наглядный: наставница бесцеремонно поворачивала головы, руки и ноги учениц в нужном направлении. Музыка лилась час за часом, и девочки под зорким взглядом педагога кружились по сцене, притоптывая ногами, вращая в такт кистями рук и «стреляя» глазками.

К полуночи гамелан. смолк, урок закончился. В ту же секунду как по мановению волшебной палочки танцовщицы превратились из серьезных балерин в замурзанных смеющихся девчушек и с визгом и хохотом припустились домой.

Однажды мы прослышали, что в деревне на южном побережье острова должна состояться праздничная церемония; гамелан и танцоры этого селения пользовались высокой репутацией. Говоря о них, наши информаторы закатывали глаза и цокали языками. Естественно, нам захотелось отправиться туда.

Мы прибыли в деревню к вечеру. Перед воротами храма, вокруг утоптанной площадки, уже бурлила возбужденная толпа. По правую сторону ворот лежали сложенные инструменты большого гамелана. Вскоре появились музыканты в праздничных саронгах и белоснежных головных повязках; они чинно заняли свои места. Зарокотали барабаны, за ними с поразительной слаженностью вступил оркестр. Гамелан виртуозно исполнил пьесу; аккорды, насыщенные богатой гармонией, сменялись каскадами серебряно-чистых нот. Во время игры музыканты смотрели прямо перед собой, словно не замечая никого, в том числе и рядом сидящих коллег. Темп задавал ударник. Он мастерски менял ритм: то барабанил палочками в стремительном крещендо, то едва касался инструментов ладонями в тихих пассажах.

Закончив увертюру, гамелан заиграл легонг, который мы узнали с первых же тактов. Зрители уставились на резные ворота храма, куда вели семь ступеней. Ворота раскрылись, и появилась первая исполнительница легонга — хрупкая девочка, застывшая в причудливой позе. Ее костюм поражал своим великолепием. На ней поверх туго обтягивавшего платья был надет длинный передник из красного шелка с золотым шитьем, на шее — ожерелье из тонких позолоченных ремешков, на голове — своего рода кожаный шлем, усыпанный золотыми блестками и увенчанный цветами красного жасмина. Лицо было густо напудрено рисовой мукой, брови сбриты и четко нарисованы углем, на лбу выделялись три белых пятна — метки рода танцовщицы.

Несколько минут она стояла на верхней площадке, прищелкивая пальцами и извиваясь. Ее детское тело, казалось, было совсем лишено костей. Вскоре появилась вторая танцовщица в точно таком же костюме и таком же убранстве. Издали они выглядели близнецами.

Плавно сойдя по ступеням, девочки продолжили танец на арене, подняв босыми ногами пыль. Сюжетом пантомимы, которую они исполняли, была сказка о короле, вознамерившемся украсть принцессу. Эту легенду их предки привезли с Явы четыреста лет назад; все присутствующие знали ее наизусть, и каждое движение танцующих имело для них четкий и ясный смысл.

Музыка внезапно оборвалась, и девочки мелкими шажками заспешили назад, в храм.

За первым танцем последовали другие. Все исполнители имели характерную внешность, а танцы — собственный рисунок. Из храмовых ворот появлялись персонажи в гротескных масках, как того требует традиция. Представление принимало подчас комедийный характер, и зрители разражались громким смехом. Но по мере того как опускалась темнота, настроение присутствующих менялось. Музыка гамелана стала отрывистой, в ней нарастала тревога. И вот по ступеням стремительно скатился баронг — один из грозных и могущественных духов балийского пантеона.

Это было огромное четвероногое чудище с телом, покрытым седыми космами; на позолоченных ремешках болтались многочисленные металлические зеркальца; длинный позолоченный хвост завернут в священную материю; к кончику хвоста привязан звонкий колокольчик. Голову скрывала громадная маска с выпученными глазами, вывороченными губами и длинной бородой из заплетенных человеческих волос.

Баронг — дух леса. Как и многие балийские духи, он может быть и добрым и злым. Балийцы стараются заручиться его расположением и не скупятся на подношения. Задобренный дух защищает общину. Во многих деревнях на острове имеются сразу несколько баронгов. Маски и шкуры для них делаются по указанию священника, который, в свою очередь, получает инструкции от самого баронга, когда находится в состоянии транса. Готовый костюм освящается, и с этого момента считается, что он наделен сверхъестественной силой. Мы видели несколько подобных шкур; они висели в нише внутреннего дворика храма, куда жители приходят с приношениями священному чудищу.

Танец баронга исполняют двое мужчин, и он требует немалого искусства. Строго говоря, это целое действо, ритуал. Довольно часто исполнители впадают в транс; считается, что в них тогда вселяется баронг.

Заиграл гамелан, баронг запрыгал по арене, тряся маской и звеня украшениями. Затем, к удовольствию толпы, он подкрался к оркестру и начал «соблазнять» цимбалиста. Чудище легло на брюхо и, извиваясь, несколько раз клацнуло челюстями, после этого, легко вскочив, прогнулось назад, да так, что султан на голове едва не коснулся хвоста, и, словно выпущенное из лука, перенеслось на противоположный край площадки. Я подумал, что на европейской сцене так изображают в пантомиме коня, только, разумеется, облачение не столь красочно. Примечательно, что баронг, даже развлекаясь и дразня сопровождавших его мелких духов, совсем не выглядел комично или нелепо. Каждое его движение было исполнено величия, и его власть над присутствующими ни у кого не вызывала ни малейшего сомнения.

Баронг еще выделывал смешные движения, когда гамелан взял мощный аккорд. Все повернулись к воротам храма, откуда появилась зловещая маска: из открытой пасти устрашающе торчат острые клыки, спутанные волосы рассыпаны по плечам.

Фигура в маске огромными прыжками спустилась на арену и, подлетев к баронгу, начала страстно жестикулировать. В воздухе замелькали утрированно загнутые когти. Это была Рангда — ведьма, обитающая в самом страшном месте селения, на кладбище. Как и баронг, Рангда наделена большой властью, но в отличие от него причиняет людям только зло.

Оба исполнителя закружились по арене, как бы не обращая внимания друг на друга. Вслед за ведьмой из храма выпорхнула стайка второстепенных персонажей, тоже в масках; они составили живой фон для баронга и Рангды. Но вот оба героя сошлись лицом к лицу, вернее, маска к маске. Баронг, щелкая челюстями, бросился на ведьму; Рангда, испустив хриплый вопль, отступила. Битва становилась все яростней, гамелан гремел так, что, казалось, содрогались небеса, толпу охватило непритворное волнение.

Постепенно ход сражения склонялся в пользу ведьмы. И оно совсем не выглядело театральным представлением — действо превращалось в зримый конфликт между двумя непримиримыми силами. Даже нам, людям иной культуры, казалось необыкновенно важным, чтобы баронг не пал в сражении. А толпа, затаив дыхание, следила за происходящим; не вызывало сомнений, что эта битва была исполнена для них огромного смысла. Ладони у меня взмокли от напряжения и волнения.

В тот момент, когда победа Рангды уже казалась неотвратимой, из ворот храма с душераздирающими воплями, размахивая короткими мечами, выбежали два десятка мужчин и выстроились по обе стороны баронга. Глаза у них были полузакрыты, по телу струился пот, движения были отрывисты; особенно поражало, с каким неистовством они трясли мечами. Я понял, что псе мужчины находились в состоянии транса.

Круг воинов начал сжиматься вокруг Рангды. Баронг энергично тряс головой, бренча и звеня украшениями. Он подбадривал своих сторонников, с силой ударяя пятками оземь. Но вот Рангда издала леденящий душу вой, схватила полы своей одежды и распахнула ее. Этот жест околдовал мужчин, и они повернули мечи острием к своей груди. Они уже были готовы вонзить в себя клинки, но чары баронга не уступали ведьминым. Он простер руку и сделал их трепещущие тела неуязвимыми для стали.

Впавшие в транс танцоры беспомощно закружились по площадке. Напружинив мышцы, они изо всех сил пытались вонзить в свою грудь мечи, но руки их застывали, повинуясь приказу баронга. Двое танцоров в конвульсиях рухнули наземь, изо рта у них пошла пена. Рангда, согнувшись, промчалась по арене и с визгом скрылась в храме.

Оттуда показалась торжественная процессия. Во главе шествовали два священника. Один держал в руках плошку с раскаленными углями, второй — живого цыпленка. За ними следовали две женщины; каждая на голове несла коробку, плотно завернутую в белую ткань и туго перевязанную сплетенной из травы веревкой. Это были дароносицы. Танцоры еще судорожно дергались, широко расставив ноги и пытаясь пронзить себя мечами. Время от времени они с криком подпрыгивали, демонстрируя неподдельное отчаяние.

Один из священников взял цыпленка, отрубил ему голову и окропил кровью землю. Второй набросал сверху пальмовые листья. После этого оба затянули молитву. Гамелан чуть слышно наигрывал мягкую мелодию. Танцоры постепенно успокоились и, опустив мечи, поднялись по лестнице в храм. Несколько мужчин отделились от толпы, подобрали лежавших в трансе и унесли прочь.

Титаническая битва вновь была выиграна силами добра. На пыльной арене остались только приношения и трепещущее тельце обезглавленного цыпленка. Но набежавшие деревенские псы, мало озабоченные проблемами добра и зла в мире, быстро подчистили площадку.

Глава 4

Балийские животные

В захваченном нами из Англии справочнике говорилось, что балийская фауна не отличается особой оригинальностью и, за исключением одного-двух видов птиц, представлена на Яве куда более значительными популяциями. Однако в нем не упоминались домашние животные. Последние две недели на острове мы прочна обосновались в одной деревне и там, к своей радости, обнаружили, что домашняя живность на Бали столь же оригинальна, как его музыка и танцы.

Каждое утро степенно отправлялись на выпас процессии белоснежных уток. Это были совершенно особые утки, таких мы никогда не видели. На макушке у них красовались очаровательные помпончики из кудрявых перьев, придававшие птицам кокетливый вид, — они были похожи на принарядившихся для карнавала персонажей детских книг, За стаей шествовал мужчина или мальчик, держа над головами подопечных длинную бамбуковую палку с пучком белых перьев на конце, который болтался перед носом предводителя процессии. Уток с рождения приучают следовать за перьями, и они бойко вышагивают за приманкой по узеньким тропкам к убранному рисовому полю. Там пастух втыкал бамбуковую палку в грязь, чтобы перья трепыхались на ветру, все время оставаясь в поле зрения уток, и те целый день весело барахтались в жиже, никуда не разбредаясь, словно привороженные этим белым пучком. Вечером их страж возвращался, брал в руки палку, и хлопотливо крякающая компания ковыляла за подпрыгивающими перышками мимо канав обратно в деревню.

Коровы тоже оказались весьма примечательными: они были как бы одеты в рыжевато-черные пальто с аккуратными белыми заплатками на крестце и белые носки до колен; как выяснилось, это одомашненные потомки бантенга — дикого быка, поныне встречающегося в лесах Юго-Восточной Азии. На Бали порода сохранилась в столь чистом виде, что коров почти невозможно отличить от диких красавцев, за которыми гоняются охотники на Яве; в последние годы эти создания стали там редкостью, и сейчас речь идет о запрете охоты на них.

В отличие от коров происхождение и родословная деревенских свиней оказались загадкой; они отличались От всех известных нам пород, как диких, так и домашних. Увидев впервые балийскую свинью, я было решил, что ее кто-то изуродовал. Позвоночник хрюшки пропаливается между костлявыми лопатками под тяжестью огромного живота, который волочится по земле, словно мешок с песком. Выяснилось, что безобразная внешность присуща всему поголовью свиней на острове.

Деревни кишели собаками, которые если и имели какие-нибудь отличительные особенности, то главной из Них была отчаянная злоба. Полуголодные и больные дворняги с торчащими ребрами выполняют роль мусорщиков, питаясь отбросами; кроме того, им достаются крошечные порции риса, которые балийцы ежедневно выкладывают в виде подношения богам перед гробницами, калитками и беседками. Вид этих несчастных тварей вызывает сострадание; возможно, поэтому деревенские жители позволяют им бесконтрольно размножаться. Балийцы не просто терпят их: беспрестанный собачий вой по ночам навевает людям особо сладкие сны, поскольку считается, что он отпугивает злых духов и демонов, рыщущих во тьме по деревне, норовя забраться в дом и вселиться в спящих.

Одна огромная и какая-то особенно горластая собака облюбовала себе пристанище прямо возле флигеля, где, как предполагалось, мы должны были спать. В первую же ночь, около трех часов, я понял, что больше не выдержу ее воя. Поразмыслив, я решил, что лучше оказаться в когтях демона, чем терпеть рядом такого рьяного защитника; схватив камень, я швырнул его на голос, надеясь убедить животное перейти для несения службы в другое место. Однако не тут-то было: тоскливые завывания сменились злобным лаем, азартно подхваченным остальными деревенскими псами; оглушительный хор не смолкал уже до самого утра.

Балийцев, как мы могли увидеть, связывали с домашними животными тесные узы. Проявлялось это не только в отношении к бродячим собакам, но также в устройстве сверчковых и петушиных боев, вызывающих страстный азарт у всего населения.

Сверчковые бои — своего рода мини-спорт. Насекомых держат в маленьких клетках из резных бамбуковых планок. Перед началом соревнований в земле делают две круглые ямки, а между ними прорывают туннель. Сверчка помещают в ямку, хозяин пристраивается рядом и начинает дразнить насекомое птичьим пером. В конце концов его удается выманить в туннель, Оттуда, подгоняемый перышком, он добирается до второй ямки и бросается на соперника. Завязывается схватка. Сверчки отчаянно дерутся, сцепляясь лапками, переворачиваясь и стараясь откусить друг у друга конечности. Когда одному из сверчков это удается, его объявляют победителем. Побежденного калеку выбрасывают, а стрекочущего победителя возвращают в клетку набраться сил перед следующей схваткой.

Петушиные бои — дело более серьезное. Это крупное спортивное состязание, вокруг которого бушуют страсти, а ставки достигают умопомрачительных размеров. Нам рассказали об одном балийце, который так безгранично верил в бойцовские качества своего петуха, что поставил на него десять тысяч рупий, заложив для этого дом, имущество — короче, все, что у него было. Ставка, правда, оказалась слишком высока, и никто не стал с ним тягаться.

По обе стороны главной улицы деревни выстроились сделанные из бамбука колоколообразные клетки с молодыми петушками. Хозяева целыми днями просиживали перед клетками, поглаживая своих питомцев и массируя им грудь, вынимали их и подбрасывали в воздух, глядя, как они приземляются, ерошили перья на шее и оценивали их стати. На соревнованиях в расчет принимается каждая деталь — цвет оперения, размер гребня, яркость глаз; в зависимости от этих особенностей владелец выбирает противника, против которого выставит свою птицу.

Однажды утром на рынке чувствовалось особенное оживление. Появились лотки торговцев сатэ и пальмовым вином — излюбленным балийцами напитком ядовито-розового цвета. Готовился большой праздник петушиных боев. Под навесом из соломы устроили трибуну для зрителей, а ринг огородили вбитыми в землю бамбуковыми колышками. Их оплели пальмовыми ветками, и в результате получилась ограда высотой сантиметров тридцать.

На празднество съехались из всех ближних и дальних деревень. Петухов везли за много миль в специальных сумках из цельного пальмового листа; из отверстия сбоку торчали пышные петушиные хвосты. Гомонящая толпа тесным кольцом облепила ринг. На небольшом возвышении уселся скрестив ноги старик судья. Слева от него поставили миску, в которой плавала половинка скорлупы кокосового ореха с просверленной дырочкой. Это приспособление служило часами: каждый раунд длился ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы скорлупа заполнилась водой и опустилась на дно. Под левой рукой судьи висел маленький гонг; удар гонга оповещал о начале и конце раунда.

Из-под навеса вышла группа мужчин, человек десять-двенадцать, со своими птицами. Петухов долго подбрасывали, расправляли им перья и гребни, потом стали составлять пары и договариваться об очередности. Затем ринг очистили, а птиц унесли, чтобы привязать им к ноге на место давно удаленных шпор острозаточенное пятнадцатисантиметровое лезвие. Наконец первая пара была готова к бою. Петухов поднесли друг к другу для «затравки». Их бойцовский характер проявляется в громком клекоте и вздымании перьев на шее. Одновременно публика имеет возможность оценить качества соперников. Зрители, обступившие ринг, начали выкрикивать ставки. Их прервал удар гонга.

Птицы сходятся клюв к клюву и начинают, распушив перья, ходить кругами. Неожиданно они с пронзительным воплем взлетают и сшибаются в воздухе, стараясь вонзить в соперника смертоносную стальную шпору. При каждом прыжке оружие сверкает на солнце. Одна птица не выдерживает и покидает ристалище. Толпа разбегается в разные стороны: петушиный нож — вещь не шуточная, он грозит серьезной раной не только птице, но и человеку. Владелец осторожно хватает своего питомца и возвращает его на ринг. Петухи вновь сходятся в схватке.

Наконец у одной птицы сквозь перья под крылом начинает расплываться черное пятно, и наземь падают капли крови. Птица серьезно ранена. Она снова норовит убежать с ринга, но ее ловят и ставят перед разъяренным противником. Раненая птица всеми силами пытается увильнуть, не ведая, что петушиный бой кончается только смертью одного из гладиаторов. Судья-хронометрист ударяет в гонг и подзывает помощника. Тот ставит на ринг клетку в форме колокола и сажает туда обоих бойцов. Отсюда уже сбежать невозможно, и победитель добивает раненого.

Следующий бой оказался более захватывающим, поскольку обе птицы выказали храбрость. Раунд за раундом они рвали друг у друга бородки и перья на шее, ударяя стальными шпорами до тех пор, пока обе буквально не истекли кровью. Между раундами хозяева старались привести их в чувство, вставляя петушиный клюв себе в рот и вдувая им в легкие воздух, или же макали палец в кровь и давали петуху пробовать ее. Вскоре один из противников, ослабев от потери крови, не сумел избежать смертельного удара и рухнул, конвульсивно дергаясь, на землю. Победитель продолжал клевать поверженного до тех пор, пока владелец не оттащил его.

В тот день лишилось жизни много птиц и немало денег перекочевало из рук в руки. Вечером во многих домах ели курятину с рисом. Боги могли быть вполне довольны.

Балийцы верят, что их остров населен не только людьми, но и целым сонмом духов, добрых и злых. И те и другие требуют внимания. Злым нужно делать подношения, чтобы умерить их злость, а добрым — чтобы те чувствовали себя в довольстве и в трудную минуту пришли на помощь.

Духи обитают повсюду — в ручьях и колодцах, водопадах и озерах, камнях и скалах; иногда они принимают обличье деревьев или животных. Даже человек рискует потерять душу, если в него вселится злой демон.

Многие балийские храмы стоят в излюбленных местах обитания духов — при слиянии рек, на склонах вулканов, перекрестках дорог. Иногда храмы строили для целых колоний диких животных, в которых могли перевоплотиться души предков.

В Сейгере, селении в центре острова, мы обнаружили два храма на опушке небольшого леса, облюбованного обезьянами. Как выяснилось, в лесу обитали две стаи, каждая на своей территории, во главе с самцом-предводителем.

Храмы были мрачны и пусты. Их скрывала густая тень деревьев, стеной стоявших вокруг. Неожиданно из леса донеслись пронзительные крики, и на просеке, ведущей к храму, показалась стая обезьян. Они двигались без всякой опаски: никто не причинял вреда священным животным. Обезьяны запрыгали вокруг, возбужденно галдя. Они по опыту знали, что люди приходят сюда не с пустыми руками. Мы не стали испытывать их терпение и начали бросать им кукурузные зерна.

Старый самец, предводитель стаи, медленно и важно прошествовал к месту раздачи угощения и оскалил зубы, оповещая тем самым, что ему по праву причитается «львиная доля», а узурпатору не поздоровится. Никто и не смел посягать на зерна, попавшие в поле зрения вожака.

Многие самки несли детенышей, прилепившихся к их животу. Некоторые малыши отрывались от матери и пробовали бегать самостоятельно, тоненько попискивая. Мы смотрели на них с жалостью, до того звереныши были худы, но попытки дать им кукурузу пресекались взрослыми, которые действовали со скоростью истребителя-перехватчика. Наконец мне удалось обмануть бдительность папаш и мамаш и сунуть горсть зерен симпатичному малышу. Он тотчас запихнул угощение в рот. Это движение не ускользнуло от бдительных материнских глаз. Она молнией метнулась к чаду и, сунув его голову под мышку, раскрыла ему пасть. Бедное дитя визжало от возмущения, но мать невозмутимо выгребла зерна изо рта ребенка и сунула в собственный. Потом с сознанием выполненного родительского долга отпустила малыша.

Чарльз приступил к съемкам. Его внимание привлек заросший мхом барельеф внутри храма. Поглощенный своим занятием, он оставил открытым кофр, в котором принес кинокамеру. Едва Чарльз отвернулся, как одни молодой удалец подскочил к кожаной коробке, схватил приглянувшийся ему светофильтр и с победным воплем взлетел на соседнее дерево. Там он стал пробовать игрушку на зуб.

Мы долго пытались сманить вора на землю. Зазывное сюсюканье, предложение пищи — ничего не действовало. По счастью, у нас был запасной набор светофильтров..

На юго-восточной оконечности острова, в Кусамбе, мы обнаружили еще один храм, посвященный животным. Святилище стояло перед входом в пещеру, где обитала большая колония летучих мышей. Животных было так много, что их тела образовывали пульсирующий ковер, полностью покрывавший потолок и стены. Некоторые, не сумев найти места внутри, устраивались у входа в пещеру на соломенной крыше святилища.

Я вошел внутрь. От тел летучих мышей в пещере было тепло и влажно. У меня перехватило дыхание. На полу беспомощно бился новорожденный мышонок. У стены, уютно свернувшись, лежал удав. Когда, прижав платок к носу, я сделал шаг вперед, сбоку шевельнулась какая-то тень. Я инстинктивно отшатнулся. Это оказалась собака.

Каждую ночь летучие мыши отправлялись собирать с окрестностей дань в виде насекомых. Их помет служил пищей для тараканов, а мертвые тела «утилизировал» удав. Собака, как и полагалось цивилизованной особи, урывала куски то здесь, то там. В целом пещера представляла собой уникальный пример взаимозависимости не связанных между собой групп животных…

Один из интересных представителей балийской фауны жил, как оказалось, у самых наших дверей, на толстом, шишковатом дереве. Однажды утром я заметил, как в листве промелькнуло что-то темное. Кто это был, я не успел разглядеть. Потом тень мелькала еще несколько раз, и я решил понаблюдать за деревом, тем паче что это не требовало никаких усилий. Я просто сел на пороге, прислонившись к косяку, и стал следить.

Прошло не более получаса, как тень пронеслась по воздуху и опустилась на нижнюю ветку дерева. Я отчетливо увидел маленькую ящерицу, сантиметров пятнадцати в длину. Окраска делала ее почти незаметной на ветке, на которой она сидела. Словно желая покрасоваться передо мной, ящерица подогнула тонкие передние лапки и раздула длинный остроконечный подгрудник, раза в два больше головы. Я сразу узнал летучего дракона.

Эта ящерица обладает интересной особенностью. На выступающих концах нижних ребер висит кожный лоскут в черно-голубых пятнах. Распуская лоскут наподобие паруса, ящерица может планировать с верхних ветвей на нижние. В этот момент, кстати, ее и можно заметить. Когда же она сидит на ветке, она делается невидимой — природная маскировка действует безотказно.

Теперь мы наблюдали за соседом каждое утро во время завтрака под деревом. Ящерица (это был самец) делила ветку с тремя особами противоположного пола; они отличались от супруга более скромными размерами подгрудника.

Нижняя могучая ветка служила столбовой дорогой и муравьям; они тянулись нескончаемой колонной с земли куда-то вверх. Ящерицы устраивались поудобнее и, молниеносно выбрасывая длинный язык, слизывали с «конвейера» жертву поаппетитней. Подобный поток бесперебойно поступавшей пищи был немалым преимуществом данной территории, и самец яростно защищал ее от чужаков. В большинстве случаев дело не доходило до драки: владелец грозно раздувал подгрудник и нервно переступал лапами. Этого было достаточно, чтобы пришелец ретировался восвояси. Но однажды мы стали свидетелями такой сцены.

Откуда-то с верхушки дерева на вожделенную ветку спланировал довольно крупный летучий дракон. Приземлившись возле колонны муравьев, он начал торопливо заглатывать их. Законный владелец ветки в это время неспешно завтракал поодаль, метрах в трех. Сначала он не заметил нарушителя границы. Неожиданно, повернувшись, он обнаружил его. Хозяин раздул подгрудник, зашипел и стал в гневе перебирать лапками. Демарш не возымел действия. Более того, чужеземец раздул в ответ свой подгрудник.

— Знай наших! — одобрительно заметил Чарльз, которому всегда претил крайний индивидуализм.

Законный владелец забегал туда-сюда, постепенно приближаясь к пришельцу. Наконец самцы столкнулись нос к носу. Захлопали прозрачные на солнце «крылья». Чужак не выдержал натиска хозяина, у него сдали нервы. Спрыгнув с ветки, он спланировал на ствол, а оттуда пополз вверх, к своей вотчине, увы, не столь богатой пищевыми ресурсами.

Несколько дней подряд мы снимали этих маленьких созданий. Чарльз терпеливо ждал, приникнув к камере, а я устраивался рядом с большим зеркалом; завидев наших героев, я направлял на них солнечный зайчик, и трудно было сказать, кто получал больше удовольствия — мы или летучие драконы.

Последнюю ночь на Бали нам предстояло провести в Денпасаре, откуда мы должны были двинуться на запад, к переправе, чтобы перебраться на пароме обратно на Яву. Нам отвели комнаты в маленьком лосмене (гостинице) в тихой части города. Разложив багаж, мы отправились наносить прощальные визиты официальным лицам, оказавшим нам помощь.

Вернулись почти в полночь. Владелец гостиницы ждал нас, нервно ломая руки. Оказалось, из деревни приезжал водитель грузовика и просил передать нам что-то важное и срочное. К сожалению, это все, что нам удалось понять, подробности ускользали из-за полного незнания языка.

Хозяин был в отчаянии. Его брови вздымались и опускались, выражая страдание, он громко и страстно повторял: «клесих, клесих, клесих». Мы не имели ни малейшего представления, что бы это могло значить, но он так упорно твердил волшебное слово, что мы решили вернуться в деревню. Поленись мы проехать ночью тридцать миль, пришлось бы покинуть Бали, так и не узнав, что же такое «клесих» и почему дело не терпело отлагательств.

Около часа ночи мы добрались до места. Разбудив нескольких жителей, мы в конце концов выяснили, кто отправил гонца. Переполох поднял Алит, младший сын хозяина, у которого мы жили. К счастью, он немного говорил по-английски.

— В соседней деревне нашли клесиха, — сказал мальчик, сильно волнуясь.

Я спросил, что значит «клесих». Алит постарался объяснить, как мог. Речь шла о каком-то животном, но из описания нельзя было уловить, о каком именно. Оставалось единственное: пойти и посмотреть самим. Алит принес факел из пальмовых ветвей и, высоко подняв его над головой, повел нас в ночь через поля.

Прошагав около часа, мы увидели впереди смутные очертания поселка.

— Только, пожалуйста, осторожней, — сказал Алит. — В этой деревне полно разбойников, очень жестокие люди.

В деревне нас встретил хор завывающих от сторожевого рвения псов. После предупреждения Алита я не удивился бы, если бы «очень жестокие люди» выскочили на улицу с ножами, но все почему-то мирно спали. Очевидно, услышав лай, жители решили, что собаки отгоняют очередную стаю злых духов.

Алит повел нас по пустынным улицам к маленькому дому в центре селения и громко постучал в дверь. После некоторой паузы оттуда появился, сонно тараща глаза, человек с косматой шевелюрой. Алит объяснил, что мы пришли взглянуть на клесиха. Хозяин не мог в это поверить; понадобились долгие уговоры, прежде чем он впустил нас в дом. Он вытащил из-под кровати большой деревянный ящик, туго перевязанный шпагатом, развязал его и открыл крышку. Оттуда резко пахнуло чем-то кислым. Хозяин извлек из ящика свернувшееся в клубок существо размером с футбольный мяч, покрытое коричневыми треугольными чешуйками.

Клесих оказался панголином[7]. Хозяин осторожно опустил его на пол, где ящер остался лежать, тихонько раздувая бока.

Несколько минут мы молчали. Постепенно шар начал раскручиваться. Первым показался длинный цепкий хвост. Затем размотался острый влажный нос, а вслед за ним показалась любопытная мордочка. Зверек близоруко оглянулся, моргая угольно-черными глазками, и задышал сильнее. Никто не пошевелился. Осмелев, панголин развернулся во всю длину, встал на ноги и засеменил по комнате. Он удивительно напоминал миниатюрного динозавра. Дойдя до стены, он принялся сильными ударами когтистых передних лап рыть дырку в углу.

— Адух, — крикнул владелец зверя, подскочив к нему и ловко ухватив за хвост. Ящер, словно «тещин язык», снова свернулся в клубок, и его водворили обратно в ящик.

— Сто рупий, — сказал хозяин.

Я отрицательно мотнул головой. Для некоторых видов муравьедов заменителями обычной диеты могут стать рубленое мясо, сгущенное молоко и сырые яйца, но панголины питаются только муравьями, да еще не всякими. Не было никаких шансов довезти его до Лондона.

— Что он сделает с клесихом, если мы его не купим? — спросил я Алита.

В ответ мальчик ухмыльнулся и причмокнул губами:

— Съест его. Очень вкусно!

Я взглянул на ящик. Зверек высунулся наружу, положив на край передние лапы и мордочку; он облизывал дерево длинным липким языком в надежде найти муравьев.

— Двадцать рупий, — твердо сказал я, рассчитывая оправдать свою расточительность возможностью сфотографировать зверя, прежде чем отпустить его на свободу. Хозяин захлопнул крышку ящика и с готовностью вручил его мне.

Алит зажег новый факел из пальмовой ветки и, держа его высоко над головой, повел нас обратно через деревню и рисовые поля. Я осторожно шагал за ним, прижав к себе ящик. Светила желтая круглая луна. Темно-фиолетовые пальмы мягко раскачивались на фоне черного, бархатного неба, усыпанного звездами. Мы молча шли по узкой скользкой тропинке между высокими рисовыми стеблями. Танцующие жуки-светляки чуть озаряли путь таинственным зеленым светом. Сбоку угадывался причудливый силуэт храмовых ворот, в теплом воздухе нежно пахло красным жасмином. Сквозь стрекотание сверчков и журчание воды в оросительных каналах слабо доносились далекие звуки гамелана: где-то был в разгаре ночной праздник.

Мы знали, что это наша последняя ночь на Бали, и от этого стало особенно грустно.

Глава 5

Вулканы и другие приключения

В Сурабае нас ожидал Даан с кипой писем из Лондона, внушительным запасом прохладительных напитков и отличными известиями. Во-первых, ему удалось забронировать места на грузовом судне, отплывающем в Самаринду, городок на восточном побережье Калимантана, а во-вторых, он освободился от дел на две недели и был готов провести их с нами в качестве переводчика. Судно отправлялось через пять дней, но мы ничуть не расстроились; честно говоря, мы с Чарльзом даже обрадовались этой задержке. После многонедельного путешествия отдых был как нельзя кстати. Мы упаковали отснятую пленку в герметически закрывающиеся коробки, разложили по местам аппаратуру и отправились с Дааном и Пегги в их бунгало в горах, неподалеку от Сурабаи.

Прокаленные солнцем равнины вокруг города возделаны до последнего клочка. Мы ехали аллеями тамариндовых деревьев, мимо орошаемых рисовых полей и высокого, раскачивающегося под ветром сахарного тростника. Дорога круто забирала вверх, воздух становился прохладней и чище. Склоны были покрыты плантациями капоковых деревьев[8], сгибающихся под тяжестью стручков, из которых торчали белые пушистые волокна. Третес — деревня, где мы должны были остановиться, — раскинулась на высоте шестисот метров над уровнем моря на склонах одного из красивейших пирамидальных вулканов — Валиранга.

Ява — это часть огромной цепи вулканов, протянувшейся от Суматры на юго-восток через Яву, Вали и Флорес, а затем сворачивающей на север к Филиппинам. Именно здесь произошли в исторические времена самые сильные извержения, принесшие неисчислимые беды. В 1883 году взорвался лежащий между Явой и Суматрой маленький вулканический остров Кракатау[9]. Взрыв был такой титанической силы, что в воздух взметнулось около шести с половиной кубических километров скальных пород, покрыв море на огромном пространстве пемзой и подняв невиданную волну, обрушившуюся на побережья соседних островов и унесшую тридцать шесть тысяч жизней. Грохот колоссального взрыва был слышен далеко вокруг, он донесся даже до Австралии.

На одной только Яве насчитывается сто двадцать пять вулканов, из которых девятнадцать — действующие; обычно они просто дымят, но иногда вдруг начинают с чудовищной силой выбрасывать лаву, как в 1931 году, когда в результате извержения вулкана Мерапи погибло тысяча триста человек. Трудно переоценить влияние вулканов на природу острова и его жителей. Величественные вершины зловеще поднимаются над всей Явой; лава и пепел, столетиями наслаиваясь на острове, сделали его почву одной из самых плодородных в мире, а невероятный страх, охватывающий население в периоды вулканической активности, породил глубоко укоренившиеся в сознании островитян мифы о вулканах как обители всемогущих богов.

Валиранг считается уснувшим вулканом, однако из нашего бунгало в Третесе можно было видеть тоненькие струйки дыма, поднимающиеся из вершины на высоте около двух с половиной тысяч метров. Прохладный, бодрящий воздух быстро снял усталость, усугубленную сурабайской жарой, и я решил забраться наверх, чтобы заглянуть в кратер вулкана.

Чарльз на разделял моего энтузиазма, даже после того как я выяснил, что большую часть пути можно проехать верхом. Пришлось ехать одному. Я договорился, чтобы на следующее утро к дому привели лошадь.

Еще до зари к бунгало явился необыкновенно веселый старик в сопровождении лошади. Скакун оказался маленькой костлявой клячей с понурой головой и печальными глазами. Владелец энергично похлопывал ее по бокам и широко улыбался, демонстрируя остатки почерневших от бетеля зубов. Он явно давал понять, что его лошадь — самое сильное и надежное средство передвижения из всех имеющихся в Третесе и мне не придется сожалеть ни об одной рупии из той умопомрачительной суммы, за которую он дал мне ее напрокат.

Я взобрался на круп, испытывая стыд оттого, что эксплуатирую столь несчастное создание. Горец с силой подтолкнул ее, и я черепашьим шагом двинулся по деревне, почти касаясь стременами земли.

Вскоре дорога стала круче. Лошадь мрачно поглядела на уходящую в гору тропу, тяжело задышала, как в запале, и встала. Ее хозяин понимающе улыбнулся и свирепо дернул за повод. Коняга не двинулась с места. Бурное урчание подо мной свидетельствовало о застарелом несварении желудка у бедной клячи, и я из жалости слез. Она тут же шустро зарысила вверх, помахивая хвостом.

Пройдя с полмили, мы добрались до ровной площадки, и проводник счел, что арендатору настало время вновь сесть в седло. Поначалу все шло гладко, но через десять минут животное замедлило шаг, а потом и вовсе остановилось. Старик опять натянул поводья, причем с такой силой, что они лопнули. Теперь лошадь сделалась в буквальном смысле неуправляемой, и я счел за благо слезть. Перенося ногу, я оперся о стремя, в результате чего оборвалась подпруга.

По мере того как с лошади спадали одна за другой детали амуниции, она становилась все более понурой, и я не мог заставлять ее и далее играть непосильную роль транспортного средства. Мы побрели пешком. Подъем проходил медленно: каждые полчаса приходилось останавливаться и ждать, пока подтянутся мой дорогостоящий скакун со своим владельцем.

Мы шли через причудливый, волшебный лес, полный орхидей и древовидных циатей, чьи голые изящные стволы венчались похожими на гигантские папоротники гребнями. Немного выше мы попали в казуариновую рощу, отдаленно напоминавшую сосновую; деревья росли широко, свободно, на значительном расстоянии друг от друга, длинные иголки свисали с веток, обросших пучками бородатого мха. Через пять часов пути показался маленький лагерь — четыре низенькие хижины под соломенной кровлей. Возле саманных стен стояли большие корзины, до краев наполненные ярко-желтой серой. Из хижин вышли несколько мужчин и стали настороженно разглядывать меня. Все были невысокого роста, смуглые, босые, одеты в рваные рубахи и саронги; их головы украшали разнообразные уборы — от сплющенных фетровых шляп и заштопанных пичи до традиционных тюрбанов.

Я уселся прямо на обочине и принялся жевать бутерброды. Через несколько минут появился запыхавшийся старик. Он объяснил, что до кратера примерно час хода, но подъем так крут, что лошади его не одолеть, а посему он останется здесь чинить сбрую. Заодно и скотина придет в себя.

Пока я подкреплялся, сборщики серы о чем-то шептались со стариком, бросая на меня подозрительные взгляды. Потом шестеро из них взяли пустые корзины и стали подниматься по узкой тропе, петлявшей между казуариновыми деревьями. Я пристроился за ними, хотя меня никто не приглашал. Лес кончился, далее надо было ковылять по грубым комьям застывшей лавы, кое-где поросшим чахлым кустарником. На высоте около трех тысяч метров воздух сделался кристально прозрачным, стало очень холодно. Нас то и дело окутывал легкий туман, и вершина исчезала из виду. Шли молча, моего присутствия как будто никто не замечал. Через полчаса в голове колонны кто-то запел высоким фальцетом. Мелодия была грустной, а слова, насколько я уловил, складывались на ходу и отражали происходящие события.

— Оранг ини, — распевал идущий впереди, — ада инггерис, тидак оранг беланда.

Последние слова я понял: «Этот человек — англичанин, он не голландец». Поскольку моя персона фигурировала в песне, я решил внести свою лепту в импровизацию. Мне понадобилось какое-то время, чтобы наскрести несколько слов из своего скудного лексикона и придать им видимость смысла. Как только запевала смолк, я смело затянул свой речитатив.

— Утром, — пел я, старательно имитируя мелодию, — я ем рис, вечером ем рис и завтра тоже, увы, буду есть рис.

Это был не шедевр, мое произведение не блистало юмором и не очень соответствовало теме, зато эффект оказался потрясающим. Группа остановилась, мужчины рухнули на лавовые глыбы и зашлись от хохота. Когда они успокоились, я вытащил сигареты, и мы дружно закурили. Была даже сделана попытка пообщаться, но, боюсь, они не много поняли из того, что я им сообщил; в свою очередь, я весьма смутно догадывался, о чем идет речь. Тем не менее лед растаял, и мы выступили в путь уже единой группой.

Наконец добрались до вершины. Главный кратер представлял собой огромное жерло; его усеянное камнями дно на глубине пятидесяти метров казалось совершенно безжизненным. Не знаю, почему Валиранг считался потухшим вулканом: чуть в стороне от кратера поднимался, клубясь, столб белого дыма. Мы подобрались поближе и заглянули туда. Дым вырывался не из одного жерла, а из сотен маленьких колодцев; каждое с шумом и свистом выбрасывало в воздух тонкую струйку, но в целом создавалось впечатление, что огромный склон охвачен пожаром. Воздух был наполнен едкими парами серы, царапавшими горло при каждом вдохе; нога уходила в толстый слой желтой серной пыли.

Сквозь стену дыма в отдалении маячили крошечные фигурки людей, работавших в самом пекле. Они заваливали большими камнями основные фумаролы[10], чтобы газы не улетучивались в атмосферу, а шли по расходящимся каналам, охлаждаясь по дороге и выделяя в осадок серу. Часть каналов была уже забита комьями серы, и люди разбивали их ломами. Другие соскребали серу прямо со стенок свистящих жерл, где она конденсировалась в виде сталактитов — рубиновокрасных от жары в середине и ядовито-желтых по краям.

Мои попутчики, перекликаясь сквозь неумолчный рев вулкана, исчезли в клубах дыма. Им предстояло нагрузить корзины. Похоже, удушающие пары не оказывали на них никакого действия: они появились, весело улыбаясь, с корзинами, доверху наполненными серой, и сразу же, даже не передохнув, заспешили по склону в свой лагерь. Я двинулся следом, с нетерпением предвкушая возможность глотнуть свежего воздуха.

Небо было безоблачным, а воздух таким прозрачным, что впереди отчетливо вырисовывались зеленые долины, лежащие в трех километрах ниже, и Яванское море на горизонте. На востоке поднималась еще одна горная цепь, над которой, как мне показалось вначале, клубилось облако. На самом деле это был султан вулканического дыма, более густого, чем над Валирангом. Я показал на него пальцем и спросил, как называется этот вулкан. Собеседник прикрыл глаза рукой.

— Бромо, — ответил он.

Далекое облако разжигало любопытство, и, когда вечером Даан рассказал нам, что знаменитый Бромо считается самым красивым из яванских вулканов, мы с Чарльзом твердо решили посетить его.

На следующий день мы двинулись из Третеса на восток вдоль побережья. С дороги Бромо выглядел скучной, бесформенной горой — он спрятался среди обломков более крупного вулкана. Несколько тысяч лет назад этот гигант взорвался подобно Кракатау, и большая часть его конуса взлетела на воздух. Сохранилось лишь основание в виде кольца вокруг гигантской чаши около пяти миль в поперечнике. Однако фантастическое извержение исчерпало не всю энергию могучего вулкана, и вскоре внутри кальдеры[11] открылись новые колодцы; вылетающий из них пепел нагромоздил новые конусы. Ни один из них, правда, не поднялся над стенами кальдеры и, за исключением Бромо, не является сейчас действующим вулканом. Поэтому, приближаясь к горному массиву, видишь не главный кратер, а неровные контуры окружающих его утесов.

Мы поднимались на джипе по каменистой дороге к маленькой деревушке на склоне кальдеры. Опускался вечер. Горы впереди были скрыты облаком. Владелец гостиницы, где мы решили заночевать, сказал, что вулкан виден только ранним утром. На следующий день мы поднялись в половине четвертого. Было темно и холодно. Кучка деревенских жителей сидела, поеживаясь в своих саронгах, возле лошадей. Как и сборщики серы, здешние горцы приземисты, темнокожи и совсем не походят на стройных жителей равнин. Один из них, старик с роскошными усами, согласился дать нам двух лошадей и проводить до кратера.

После неудачного опыта на Валиранге я с радостью констатировал, что лошади здесь могут быть бойкими и сильными. Босоногий проводник шел за нами, подгоняя лошадей ударами хлыста. Я пытался остановить его: моя лошадь и без того трусила достаточно быстро. Впрочем, волновался я напрасно: скотина добродушно игнорировала такое обращение. Правда, когда бежавший рядом старик кричал «ну!» прямо ей в ухо, она неожиданно пускалась в галоп.

Мы добрались до заросшего травой края кальдеры, когда уже полностью рассвело. Внизу расстилался пустынный, напоминавший лунный ландшафт. Плоское дно чаши частично закрывала дымная завеса. В центре кальдеры, примерно в миле от нас, поднимался пик Баток — совершенно симметричная пирамида с крутыми серыми склонами, изрезанными расселинами и оврагами. Бромо располагался слева от него и выглядел невысокой горкой, не такой островерхой, как Баток, но производившей куда более сильное впечатление: из его округлой вершины вырывался огромный столб дыма. За ним проглядывала еле различимая в утреннем свете зазубренная противоположная стена кальдеры. Мы простояли несколько минут, завороженные величественным зрелищем. В громоподобном реве Бромо тонули все остальные звуки.

Лошади, понукаемые горцем, спустились по обрывистой песчаной тропе на дно кальдеры. Поднимавшееся солнце окрасило клубящееся облако над Бромо чуть розоватым цветом. Воздух прогревался, рассеивая дымку и открывая широкую, идеально ровную поверхность у подножий Бромо и Батока. «Песчаное море» — так образно, но не совсем точно назвали ее голландцы. На самом деле она состоит из вулканической пыли, вылетающей из жерл и разносимой дождем и ветром по дну кальдеры. Постепенно пыль ровным слоем заполняет гигантскую чашу. В отличие от гавайских вулканов вокруг Бромо не видно застывших потоков лавы. Объясняется это тем, что для яванских вулканов характерна очень густая, вязкая лава, застывающая при относительно низкой температуре. Именно эта особенность делает здешние извержения столь катастрофическими: когда расплавленная лава из глубины земной коры поднимается к горловине вулкана, она слегка охлаждается и в результате твердеет, запирая жерло. Давление в забитой пробкой горловине все возрастает, и в конце концов гора взрывается.

Лошади прошли рысью по голой равнине до подножия Бромо. Мы спешились и начали взбираться по крутым, скользким склонам к кратеру. Остановившись на краю, мы заглянули в адский котел. Огромные клубы дыма вырывались из зияющей в ста метрах ниже дыры с такой силой, что земля дрожала под ногами. Они с ревом и свистом устремлялись вертикально вверх; дойдя до края, серый столб извивался и менял направление в зависимости от ветра, разбрасывая горячую серую пыль, оставлявшую лиловато-синие шрамы на внутренней стороне кратера.

Мы отважились спуститься на пятнадцать метров по склону, покрытому мельчайшей пылью; она то и дело ссыпалась из-под ног, когда мы пытались найти точку опоры. Грохот вулкана оглушал, мощь клокотавших подземных сил заставляла сердце сжиматься от страха. Оглянувшись, я увидел старика, жестами призывавшего нас вернуться. Многие ямы превратились в невидимые «карманы», наполненные тяжелыми ядовитыми газами. Если по неосторожности попасть туда, можно остаться там навсегда.

Местные жители на протяжении многих веков приносят дары вулкану Бромо; считается, что, если его не умилостивить, он взорвется и испепелит окрестные деревни. Поговаривают, что в давние времена ему приносили в жертву людей. Сейчас в адский котел бросают монеты, кур и рулоны тканей.

Подобная церемония состоялась спустя несколько недель после нашего посещения. Кратер облепили толпы людей, бросавших дары. Кое-кто из менее суеверных смельчаков лез внутрь вулкана и доставал подношения из его утробы. Один смельчак пополз за каким-то ценным даром, потерял опору и покатился вниз по крутому склону. Собравшиеся наблюдали за ним сверху. Ни один из толпы не шелохнулся, никто не попытался спасти его. Тело несчастного осталось лежать, словно сломанная кукла, в глубине кратера…

Суеверия, предписывающие ублажать дух, грозящий смертью всему населению, очень живучи; не исключено, что вера в необходимость человеческих жертвоприношений не угасла полностью в сознании деревенских жителей.

На следующий день мы вернулись в Сурабаю. В гараже у Даана не оказалось места, и мы оставили свой джип на гаревой дорожке прямо под окном. Можно было не опасаться, что его угонят, поскольку основные части мотора были предусмотрительно вытащены.

Утром мы сели в машину, намереваясь отправиться в город. Мотор завелся мгновенно. Чарльз включил передачу, но задние колеса стояли как вкопанные. К нашему ужасу, оказалось, что ночью воры отвинтили полуоси и вытащили их из втулок; немудрено, что колеса не хотели вертеться. Мы были в отчаянии, но Даан не особенно удивился.

— Бог ты мой, — сказал он, — раньше воровали «дворники», но сейчас владельцы ставят их только во время дождя, так что этот вид краж потерял популярность. Теперь, видно, в моде умыкание полуосей, или на воровской рынок поступил заказ на этот товар. Завтра утром я пошлю туда садовника. Думаю, он их найдет. У нас считается хорошим тоном дать владельцу возможность выкупить свою вещь.

На следующее утро полуоси действительно появились. Это обошлось нам в несколько сотен рупий.

Наконец пришел день отъезда на Калимантан. После истории с полуосями мы стали с беспокойством думать о судьбе аппаратуры: как-никак у нас было двадцать ящиков и в некоторых лежали очень дорогие камеры. Перенос багажа из машины в таможенный ангар, оттуда на пристань, а потом в каюту судна представлялся слишком трудоемкой и опасной операцией. Даан утверждал, что оставить любой предмет без присмотра — это все равно что его потерять. В итоге было решено: он остается при вещах на таможне выяснять отношения с чиновниками, я направляюсь прямо на судно, ищу каюту и стерегу багаж, когда он туда прибудет, а Чарльз неотлучно находится возле носильщика. План выглядел вполне надежным и не оставлял прорех для злоумышленников.

Поначалу все шло гладко. Мы протиснулись сквозь толчею к таможенному ангару и взгромоздили вещи на стойку. Даан начал переговоры, а я, размахивая билетом и паспортом, пробился ка пристань. Там я нашел наше судно — большой грузовой пароход, стоявший у дальнего причала, в суматохе не заметив, что на пирсе висит объявление о задержке отплытия: судно отправлялось тремя часами позже.

Трапы не были спущены, не видно было ни пассажиров, ни командного состава. На борт можно было попасть только по узкой доске, переброшенной на нижнюю палубу. По ней сновали носильщики и матросы. Я стоял в раздумье, не зная, что делать, и уже почти решил вернуться, чтобы задержать операцию, как вдруг увидел громыхавшую по пирсу тележку с нашим багажом. Не окажись я на месте, весь тщательно обдуманный план мог бы рухнуть. Я пристроился к веренице носильщиков и пошел следом за ними по доске.

Внутри корабля было темно и невыносимо жарко, полуголые носильщики плотно обступили меня, так что я с трудом шевелил руками. В этот момент я вспомнил, что в нагрудном кармане у меня лежат все деньги, авторучка, паспорт и билет. Я схватился за карман, но вместо него нащупал чью-то руку, сжимавшую мой бумажник. Владелец руки свирепо взглянул на меня, взоры его коллег тоже не пылали дружелюбием. Я счел, что в такой ситуации мягкий упрек будет уместней гневной тирады. Но единственное слово, пришедшее мне на память, было «тидак» (нет).

В ответ незадачливый карманник засмеялся, а я, стараясь по мере сил сохранить достоинство, двинулся по железной лестнице на верхнюю палубу. Сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди.

Чарльз стоял на пирсе, охраняя багаж на тележке.

— Не вздумай идти через нижнюю палубу! — закричал я ему.

— Ничего не слышу! — проорал в ответ Чарльз. Его голос потонул в скрежете кранов и воплях толпы.

— Ко мне только что залезли в карман! — надрывался я.

— Куда мне везти багаж?

Я оставил попытки поведать о случившемся и отчаянно замахал руками, показывая, что багаж надо поднимать сюда, на палубу. Наконец он понял. Найдя веревку, я сбросил ее вниз и стал подтягивать на палубу ящики и коробки. Когда последний ящик перемахнул через леер, Чарльз исчез. Две минуты спустя он появился на верхней палубе, сердито отдуваясь.

— Ты не поверишь, — выпалил он, — но ко мне только что залезли в карман!

Прошел еще час, прежде чем мы собрали все наше добро в каюте. Приключение на пристани послужило хорошим уроком. Отныне мы шли сквозь толпу, одной рукой цепко держа бумажник, а второй готовясь отразить нападение. Привычка настолько укоренилась, что когда самолет в конце концов перенес нас с восточного базара в лондонскую толчею, то зазевавшийся прохожий, ненароком толкнувший меня на Пикадилли, едва не получил в ответ удар в челюсть.

Глава 6

На Калимантане

Четыре дня наш пароход прилежно бороздил спокойные голубые воды Яванского моря, направляясь на север, к городу Самаринда, что лежит на восточном побережье Калимантана, в устье одной из крупнейших рек острова — Махакам. Мы рассчитывали подняться вверх по ней до района, где живут даяки, и поискать там животных. Нам рекомендовали обратиться за помощью к двум людям: один из них — Ло Бенглонг, купец-китаец в Самаринде, к которому у нас было письмо от Даана, а второй — Сабран, охотник и собиратель животных, живущий в нескольких милях от устья Махакам.

На пятый день плавания мы прибыли в Самаринду. Ло Бенглонг ждал на пристани. Целый день он возил нас по городу, знакомя с чиновниками, от которых зависели дальнейшие планы экспедиции.

Ло Бенглонг нанял для нас моторный катер под названием «Крувинг». Он покачивался на грязной воде у пирса. Катер имел в длину двенадцать метров; он был оборудован рулевой рубкой и носовой каютой с крышей из дырявой холстины. Экипаж состоял из пяти человек во главе со старым капитаном с изможденным лицом, которого нам представили как Па.

Па сообщил нам без особого энтузиазма, что, если все будет благополучно, он сможет отплыть на следующий день. Мы бросились закупать все необходимое на месяц. Вечером мы вернулись с рынка, нагруженные кастрюлями и сковородками, мешками с рисом, пачками перца, кристаллическим пальмовым сахаром, аккуратно обернутым в банановые листья, и пакетом маленьких сушеных осьминогов. Идея приобретения последних принадлежала Чарльзу, свято верившему, что это блюдо разнообразит наше меню, состоявшее преимущественно из риса. Мы купили также шестьдесят плиток грубой соли и несколько фунтов красно-голубых бус, предназначенных для даяков в качестве обменной валюты.

Первая ночевка на Калимантане состоялась в Тенггаронге, небольшом селении, растянувшемся на милю слева по борту. Я надеялся, что мы будем идти и ночью, хотелось поскорее добраться до даяков, но Па наотрез отказался, резонно опасаясь натолкнуться во тьме на плавающие в немалом количестве бревна или врезаться в какое-нибудь судно; в здешних местах каботажные посудины редко оборудованы навигационными огнями.

У причала собралась любопытствующая толпа. Даан сошел на берег побеседовать со знающими людьми. Именно в этой деревне, по нашим данным, должен был жить охотник Сабран, но о нем почему-то никто не слышал. Толпа продолжала стоять, наблюдая за нашей трапезой, однако вскоре сгустившиеся сумерки отделили актеров от зрителей, и те разошлись по домам.

В каюте вполне хватало места для троих, но все койки были завалены багажом, и я решил провести ночь на воздухе, поставив складную койку прямо на причале. Лицо обвевала прохлада, особенно приятная после дневного зноя, и я быстро заснул. Но спать пришлось недолго. Я проснулся от шума и увидел в метре от себя огромную усатую крысу, грызущую пальмовый орех. За ней призрачными тенями в лунном свете маячило еще несколько. Крысы рылись в мусоре на причале. Одна обвила своим длинным облезлым хвостом швартовую тумбу, к которой был принайтован конец нашего катера. Я с тревогой подумал, как бы она не перегрызла его. А вдруг мы оставили на палубе «Крувинга» что-нибудь съестное? Тогда они полезут на судно.

Я долго наблюдал за их возней и потасовками. Разгонять крыс было бессмысленно, я только всех перебужу. Кроме того, сама мысль о том, что надо ступить голой ногой на доски причала, рискуя попасть на крысу, наполняла меня отвращением; лежа внутри москитной сетки, я вопреки всякой логике чувствовал себя в безопасности.

Наконец мне удалось заснуть, но тут же меня снова разбудили — на сей раз словами «туан, туан», звучавшими прямо над ухом. Возле раскладушки стоял молодой мужчина с велосипедом. Я посмотрел на часы: было без чего-то пять.

— Сабран, — сказал человек, тыча себя в грудь.

Я спустил ноги, завернулся в саронг и постарался изобразить приветливость. Не знаю, насколько мне это удалось. Хриплыми криками я разбудил Даана, и тот высунул из каюты взъерошенную голову. Молодой человек объяснил, что вчера вечером ему сообщили о том, что на пристани его ожидают незнакомцы. Боясь пропустить нас, он отправился из дома на велосипеде и мчался несколько миль, чтобы поспеть на берег до нашего отъезда.

Пыл и старание, как мы убедились позже, были отличительными особенностями Сабрана. Душа его жаждала приключений, и, когда ему исполнилось двадцать, он, собрав за несколько лет деньги на билет, поплыл в Сурабаю, чтобы увидеть большой город, о котором столько слышал в Самаринде. Там он нашел хорошо оплачиваемую работу, но нищета и убожество Сурабаи привели его в такой ужас, что он решил вернуться в родные места, где денег меньше, но живется лучше. Теперь он живет в Тенггаронге, имея на иждивении двух сестер и мать, и зарабатывает на жизнь отловом животных. Мы понимали, насколько ценной может оказаться его помощь, и предложили Сабрану поехать с нами. Он сразу согласился, но предупредил, что должен съездить за вещами.

Когда мы заканчивали завтрак, Сабран уже вернулся; все его пожитки уместились в маленьком фибровом чемоданчике. Не говоря ни слова, он прошел на корму и начал деловито мыть грязную посуду. Мы переглянулись: появление Сабрана было явно на пользу экспедиции.

После завтрака мы перешли к делам. Я рисовал интересующих нас животных, а Сабран произносил их местные названия и говорил, где их нужно искать. Нам особенно хотелось увидеть носача — забавное создание, обитающее только в прибрежных болотах Калимантана. Нарисовать его не представляло особого труда, поскольку он — единственный член обезьяньего семейства, обладающий огромным висячим носом[12]. Сабран сразу узнал животное по моему убогому наброску и вызвался отвезти нас к месту в нескольких милях вверх по реке, где водятся носачи.

К вечеру мы добрались туда. Па заглушил мотор, и течение стало мягко толкать нас к берегу, заросшему высокими деревьями. Сабран сидел на носу, прикрывая ладонями глаза от солнца. Наконец он с восторгом указал на берег: метрах в ста впереди, среди густой зелени, у кромки воды, сидели обезьяны, беззаботно срывая листья и цветы и запихивая их в рот. В стае было не меньше двух десятков особей. Обезьяны высокомерно смотрели на нас, не выказывая ни малейших признаков страха. Большинство составляли юнцы и самки одинаково рыжей окраски. Они выглядели до нелепости комично: длинные носы были задраны вверх, как у клоунов в цирке. Старый самец, глава стаи, выглядел еще более уморительно. Он сидел высоко на развилке дерева, свесив хвост наподобие шнурка для домашнего колокольчика. Его рыжий волосяной покров заканчивался на талии, переходя к хвосту в белый, а лапы были грязно-серого цвета. Издали казалось, будто на нем красный свитер и белые шорты. По сильнее всего поражал, конечно, его громадный нос, торчавший на лице словно рыжий расплющенный банан. При такой длине он не мог не мешать при еде; обладателю столь впечатляющего носа приходилось обходить это препятствие, заводя лапу под него, чтобы подносить пищу ко рту.

Мы подплывали все ближе и ближе. Наконец обезьяны встревожились и, с поразительным для таких крупных созданий проворством запрыгав по деревьям, исчезли среди листвы.

Эти необычные обезьяны — убежденные вегетарианцы. Мало кто из них смог выжить вне тропиков, потому что нигде нет замены тем листьям, которыми они питаются. Вот почему мы не пытались поймать их, а просто ходили на катере несколько дней вверх и вниз по реке, снимая их на пленку.

Каждый день утром и вечером они являлись на берег за едой, а днем, в жаркие часы, отсыпались в тени леса. Чтобы не терять это время, мы занимались поисками других животных. В частности, нас интересовали крокодилы-людоеды; в Самаринде уверяли, что река буквально кишит этими милыми созданиями. К вящему нашему разочарованию, нам не встретился ни один. Зато мы видели множество красивых птиц, среди которых чаще всего встречались птицы-носороги. Эти пернатые отличаются оригинальным способом размножения, не встречающимся в птичьем царстве. Они устраивают гнезда в дуплах деревьев, и, когда самка начинает высиживать яйца, самец заточает ее в дупле, замуровывая вход в гнездо комочками грязи, оставляя только крошечное окошко, через которое просовывает подруге пищу. Самка содержит свою келью в идеальном порядке, выбрасывая помет, и остается в гнезде до тех пор, пока птенцы не вылупятся и не оперятся. Тогда она ломает стенку, и все семейство покидает гнездо.

Съемки птицы-носорога закончились сюрпризом. Она сидела на ветке сухого дерева, и нас разделяло болото, покрытое водяными растениями изумрудного цвета. Мы осторожно побрели, проваливаясь по колено в противную грязь и морщась от запаха гнили. Дойдя до места, где было потверже, мы облегченно вздохнули: птица не улетела. Отсюда ее уже можно снимать крупным планом.

Чарльз расчехлил камеру и поставил треногу, стараясь не спугнуть птицу резким движением. В бинокль мне был отчетливо виден клюв, украшенный длинным ярко-красным отростком. Птица гордо поводила им из стороны в сторону. Мне показалось, она осознает, насколько оригинальна ее внешность. В мире пернатых самцы выделяются либо броской внешностью, либо звонким голосом. Бельканто у птиц-носорогов ниже всякой критики. Но при таком клюве трели и необязательны.

Чарльз поднес палец к кнопке, но, прежде чем камера успела зажужжать, птица расправила крылья и полетела прочь…

Мой спутник начал стоически сворачивать свое громоздкое хозяйство. Оглядевшись, я вдруг заметил в болоте среди зелени четыре оливково-зеленых треугольника — гребень хвоста маленького крокодила. Вот это удача! Мы не дыша двинулись к нему. Крокодильчик не шевелился. Похоже, он свято верил в свою маскировку.

Никакой подходящей тары у нас не было, поэтому я стянул с себя рубашку и понес ее перед собой. Мы находились уже в трех метрах от крокодила. Тот все еще не шевелился. Набрав побольше воздуха, я прыгнул и с размаху плюхнулся лицом в трясину. Неужели мимо?! Нет, под руками у меня что-то нервно задергалось. Шумно пыхтя, я встал на колени и цепко схватил узел. На помощь подоспел Чарльз. Стерев с лица налипшую грязь и тину, я взглянул на добычу.

Нам попался гавиал. Эти остроносые крокодилы вырастают до внушительных размеров, однако, несмотря на свой грозный вид, пользуются хорошей репутацией: они питаются исключительно рыбой и прочими обитателями водоемов. В литературе не зарегистрировано ни одного случая нападения гавиала на человека. (Теперь, правда, я мог сообщить о нападении человека на гавиала.)

Крокодиленок раскрыл челюсти, щедро усаженные зубами. Коричневые глазки не мигая смотрели на нас. Я предложил ему рукав рубашки. Он защелкнул его в пасти и не отпускал до тех пор, пока мы не добрались до «Крузинга».

Два дня гавиал прожил в большой бадье, которую мы поставили в клетке на палубе под навесом. Экипаж отнесся к новому постояльцу без восторга, но Чарльз был очень доволен: он мог снимать крокодила почти в студийных условиях. Когда съемки закончились, мы отпустили «натуру», и Чарльз закончил эпизод кадрами плывущего к берегу крокодила.

Выключив камеру, он спросил:

— Ты с самого начала знал, что это не людоед?

— Нет, — честно признался я.

Вскоре мы покинули полуобжитый приморский край и пустились в плавание по местам, где сохранился первозданный богатейший лес. На пятый день катер подошел к деревушке. На высоком берегу виднелась крыша, едва различимая среди пальм. Глинистый откос круто сбегал к воде, до жилья надо было подниматься метров сто, не меньше. Мы причалили к маленькой пристани из связанных стволов на плаву, сошли на берег и стали карабкаться в гору по скользким, уложенным в ряд бревнам, служившим ступенями.

Наверху мы увидели первое на нашем пути селение даяков, окруженное пальмами и бамбуком. Оно состояло из одного-единственного деревянного дома длиной примерно полтораста метров, крытого дранкой и вознесенного над землей на трехметровых сваях. Вдоль всего фасада тянулась веранда, где толпились обитатели деревни, наблюдая за нами. В дом забираются по наклонному бревну. У входа нас встретил величавого вида старец — петингги, глава клана. Даан приветствовал его по-малайски, мы представились, и старик повел нас по дому к месту, где можно было спокойно сесть, закурить и побеседовать.

Стропила дома поддерживала колоннада из толстых бревен железного дерева. Под карнизом на многих бревнах были вырезаны фигуры зверей. Рядом с этими украшениями в колонны были воткнуты расщепленные бамбуковые палочки с насаженными на них вареными яйцами и рисовыми пирогами — подношения духам. С балок на шнурках свисали покрытые пылью чашеобразные подносы, в которых лежали дары божествам и связки сухих, потрескавшихся листьев, сквозь которые проглядывали пожелтевшие зубы человеческих черепов.

Между колоннами на специальных распорках лежали длинные барабаны. Коридор был выстлан огромными тесаными досками; одной стороной он выходил на веранду, а другую представляла собой деревянная стена, за которой располагались жилые комнаты, по одной на семью.

Дом выглядел довольно внушительно, хотя в глаза бросались признаки упадка: крыша местами провалилась, и комнаты там были пусты, шкуры на барабанах потрескались, напольные доски кое-где прогнили и были источены термитами. С двух сторон общинного дома торчали могучие деревянные столбы в окружении банановых деревьев и бамбука; стропил над ними не было. Должно быть, когда-то строение тянулось далеко в обе стороны, а потом кровля рухнула.

Большинство находившихся на веранде были одеты в фуфайки и шорты — мода из внешнего мира проникла и сюда, вытеснив традиционные даякские костюмы. На лицах людей постарше были видны следы ритуальных обрядов, через которые они прошли в юности, когда обычаи предков еще сохранялись в неприкосновенности. Женщинам, например, в отрочестве продевали в уши тяжелые серебряные кольца, оттягивавшие мочки почти до плеч. На руках и ногах густо синела татуировка.

Мужчины и женщины жевали бетель, отчего рот у них был устрашающе багрово-красного цвета, а зубы стесаны чуть не до десен (в состав бетеля входит известь). Пол коридора был весь в красных плевках: даяки то и дело сплевывают слюну. Из молодежи мало кто жует бетель; молодые люди предпочитают надевать на зубы золотые коронки, что считается особым шиком среди самариндских денди.

Петингги рассказал, что в свое время неподалеку от общинного дома поселились католические миссионеры, построили церковь и школу. Деревенские жители, принявшие новую религию, выбрасывали черепа, хранившиеся из поколения в поколение и служившие напоминанием о доблести предков (черепа были поенными трофеями даяков), вместо них налепили на стены литографии на религиозные сюжеты. Миссионеры проработали в здешних краях более двадцати лет, но за этот срок им удалось обратить в христианство меньше половины жителей деревни.

Вечером, когда мы сидели за ужином на палубе «Крувинга», один даяк ловко спустился по бревнам к реке, держа за ноги хлопающую крыльями белую курицу, вскарабкался на борт и преподнес нам птицу.

— От петингги, — торжественно сказал он.

Кроме того, он принес приглашение: сегодня ночью в общинном доме будут музыка и танцы по случаю свадьбы. Нас приглашают, если мы хотим.

Мы поблагодарили, передали петингги брусок соли в качестве ответного подарка и сказали, что с радостью принимаем приглашение.

Обитатели деревни образовали круг на веранде. Невеста — красивая девушка с овальным лицом и гладко зачесанными назад черными волосами — сидела, опустив глаза, между отцом и женихом. На голове у нее был дивный ярко-красный убор, расшитый бисером. Две женщины постарше исполняли величавый танец перед новобрачной в мерцающем свете ламп, заправленных кокосовым маслом. На голове у них были расшитые бисером шапочки, отделанные по краям зубами тигра; танцуя, они обмахивались длинными веерами из черно-белых хвостовых перьев птицы-носорога. Чуть в стороне голый по пояс мужчина играл бесконечную мелодию на шести лежащих на подставке гонгах.

Когда мы вошли, петингги встал и усадил нас на почетные места подле себя. Он с любопытством разглядывал принесенный нами зеленый ящичек. Я попытался объяснить, что он записывает звуки. Старейшина ничего не смог понять. Я незаметно установил микрофон, несколько минут записывал музыку и, воспользовавшись паузой, проиграл ее.

Петингги жестом подозвал музыканта, велел ему поставить инструмент в центре круга и сыграть другую мелодию, повеселее. Меня он попросил записать. Возбужденные неожиданным поворотом событий, дети начали верещать так громко, что музыка потонула в общем гомоне; боясь разочаровать их плохой записью, я приложил палец к губам, призывая к спокойствию.

Прослушивание записи имело фантастическим успех, и, когда пленка кончилась, весь дом наполнился раскатами смеха. Петингги расценил это как собственный триумф и, взяв на себя роль импрессарио, выстроил очередь из добровольцев, жаждавших спеть в микрофон. Глядя, как он увлеченно готовит народ к звукозаписи, я вдруг заметил одиноко сидевшую и всеми забытую невесту; мне стало стыдно за то, что я нарушил ее праздник.

— Хватит, — сказал я. — Машина устала. Больше не работает.

Танцы возобновились, но уже без прежнего пыла. Все неотрывно смотрели на машину, от которой ожидали дальнейших чудес. Я упаковал магнитофон и отнес его на катер.

На следующее утро праздник продолжался. Теперь наступил черед мужчин. Они плясали под оркестр, состоявший из барабанов и гамбуса — трехструнного инструмента, напоминавшего гитару. Большинство были облачены в традиционные длинные набедренные повязки и держали в руках щиты и мечи. Мужчины переминались с ноги на ногу перед хижиной, время от времени высоко подпрыгивая и испуская при этом дикий вопль — боевой клич. Среди них выделялась фигура, с ног до головы покрытая пальмовыми листьями, в белой деревянной маске с длинным носом, раздутыми ноздрями и двумя зеркальцами вместо глаз.

Я чувствовал неловкость за непрошеное вторжение в жизнь деревни, но мои опасения были, по-видимому, напрасны: даяки разглядывали нас с не меньшим любопытством, нежели мы их, и живо интересовались, чем мы занимаемся. Каждый вечер они спускались к катеру и усаживались на палубе, наблюдая за странным способом приема пищи — ножом и вилкой, попутно с восторгом оценивая наше снаряжение. Кульминационным моментом одной из встреч стала возможность заглянуть внутрь магнитофона при очередной его разборке; немалый успех имела и демонстрация фотоаппарата со вспышкой.

Мы, в свою очередь, тоже осмелели и прошлись по комнатам общинного дома. В некоторых стояли низкие кровати под рваными москитными сетками, но большинство обитателей сидели и спали на плетеных ротанговых циновках. Никто, надо сказать, не страдал от полного отсутствия мебели, кроме, пожалуй, младенцев. Даякские женщины нашли выход из положения: они сажают детишек в люльки-качели, подвешенные к потолку. Дети спят сидя; когда же они просыпаются и начинают кричать, матери толкают люльку, и та раскачивается как маятник.

Мы обещали щедрое вознаграждение каждому, кто принесет какое-нибудь животное. Было ясно, что самый неповоротливый и неумелый охотник-даяк поймает за неделю больше зверей, чем мы за целый месяц. К сожалению, нашим предложением никто не заинтересовался. В одной семейной комнате я увидел валявшиеся на полу перья одной из самых красивых и элегантных пищ Калимантана — фазана-аргуса[13].

— А где же птица? — спросил я страдальческим голосом.

— Да вот она, — ответила хозяйка, ткнув пальцем в ощипанную и уже разделанную для варки тушку, лежавшую в калебасе.

— Я дам много-много бус за такую птицу, только живую, — заохал я.

— Мы голодны, — просто ответила женщина.

Очевидно, никто не рассчитывал получить какое-нибудь вознаграждение за немалые труды по ловле животных, и, стало быть, никто не собирался приносить нам живых зверей.

Однажды, возвращаясь из леса после очередного сеанса фотографирования, мы с Чарльзом встретили старика, регулярно посещавшего нас на «Крувинге».

— Селамат сианг, — сказал я. — Добрый день. Вы поймали для меня зверей?

Старик отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Посмотрите внимательно, — сказал я, вынимая из кармана подобранный в лесу шарик с оранжевочерными полосками. Шарик вдруг раскрутился и превратился в гигантскую многоножку. Она быстро засеменила своими многочисленными ножками по моей ладони, покачивая черными узловатыми усиками.

— Нам нужно много животных, больших и маленьких. Если вы принесете мне это, — сказал я, показывая на многоножку, — я дам вам плитку табаку.

Старик вытаращил глаза.

Это, конечно, безумная цена за такое создание, но мне важно было подчеркнуть, что мы крайне заинтересованы в приобретении разных животных. Изумленный старик долго смотрел нам вслед, и я почувствовал, что попал в точку.

— Если повезет, — сказал я Чарльзу, — он станет первым добровольцем в нашей команде ловцов.

На следующее утро меня разбудил Сабран.

— Пришел человек. Принес много-много зверей, — сообщил он.

Я выскочил из кровати и помчался на палубу. Передо мной стоял знакомый старик. В руках у него была огромная тыква, которую он держал так, словно внутри лежало бесценное сокровище.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

В ответ он осторожно вывалил содержимое на палубу. По грубым подсчетам, передо мной оказалось две-три сотни маленьких коричневых многоножек, практически неотличимых от тех, что водятся у меня в саду в Лондоне. Несмотря на разочарование, я не мог удержаться от смеха.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Молодец. За это я плачу пять плиток табаку, но не больше.

Мечта старика о несметном богатстве немного поблекла, но он согласился. Я расплатился, собрал многоножек и с нарочитой осторожностью положил их обратно в тыкву. Вечером я отнес их в лес подальше от деревни и там отпустил на волю.

Пять плиток табаку сослужили свою службу и оказались неплохим вложением капитала. По деревне пронесся слух, что на катере и вправду дают вознаграждение; прошло несколько дней, и даяки начали носить нам животных. Мы хорошо платили, и струйка быстро превратилась в поток. Вскоре у нас образовалась довольно солидная коллекция: маленькие зеленые ящерицы, белки, циветты[14], хохлатые куропатки, кустарниковые курицы и, пожалуй, самые очаровательные из всех — попугайчики. Эти восхитительные птицы отличаются ярким изумрудно-зеленым оперением, у них красная грудка, оранжевые плечики и голубые звездочки на лбу; по-малайски они называются бурунг-ка-лонг — летучие мышки. Название очень точное: попугайчики имеют привычку устраиваться на ночлег, повиснув ка дереве вниз головой.

Наша коллекция росла не по дням, а по часам. Теперь мы беспрерывно занимались сооружением новых клеток, кормлением животных и поддержанием порядка; правый борт «Крувинга» пришлось превратить в передвижной зверинец, причем клетки громоздились на палубе до самого навеса. Последний экземпляр «зоопарка» заставил нас потрудиться больше обычного. Его принес ранним утром молодой даяк. Он стоял на берегу, держа высоко над головой ротанговую корзинку.

— Туан, — позвал охотник. — Тут беруанг. Хочешь?

Я попросил его подойти к борту. Он протянул мне корзинку. Я заглянул внутрь и осторожно вытащил пушистый черный комочек. Это был крошечный медвежонок.

— Моя ходил в лес и нашел, — сказал охотник. — Мамы нет.

Младенцу было не больше недели от роду, у него еще не открылись глаза; он лежал, задрав вверх розовые пяточки довольно крупных ножек, и сучил ими, жалобно скуля. Я вручил охотнику гонорар в виде нескольких плиток соли, а Чарльз побежал на корму разводить в бутылочке сгущенное молоко. Рот у медвежонка был огромный, но сосать из соски он не мог. Мы все больше и больше увеличивали дырку, пока молоко не начало выливаться само. Оно стекало у него по губам, но в рот не попадало. Мы засовывали соску и так и этак, медвежонок чмокал, сопел и обиженно хныкал от голода, но не глотнул ни капли. В отчаянии мы отставили бутылочку и попытались кормить с помощью пипетки. Я схватил медведя за голову, а Чарльз, просунув пипетку между деснами, впрыснул молоко малышу в глотку. Медвежонок сглотнул и немедленно разразился приступом кошмарной икоты, сотрясавшей все его крохотное тельце. Мы принялись поглаживать его, похлопывать и чесать вздувшееся розовое брюшко. Наконец он успокоился, и мы предприняли новую попытку. За час удалось заставить его выпить десять граммов молока. Обессилен от тяжких трудов, медвежонок заснул.

Не прошло и полутора часов, как он завыл, требуя пищи; второе кормление прошло значительно легче. Спустя два дня ему удалось сделать первый глоток из соски, и мы поняли, что у нас появился реальный шанс сохранить питомца.

Мы уже прожили в деревне дольше, чем планировали. Как ни жаль, нора было уезжать. Даяки спустились к пристани пожелать нам счастливого пути, мы тепло распрощались и двинулись со всем зверинцем дальше по реке.

Бенджамин — так мы окрестили медвежонка — оказался очень требовательным младенцем и просил есть днем и ночью каждые три часа. Стоило нам чуть замешкаться, как он впадал в такую ярость, что начинал весь трястись мелкой дрожью, а его крохотный нос и зев густо краснели от злости. Кормление превратилось в крайне неприятную процедуру; дело в том, что у Бенджамина отросли длинные острые когти, а сосать из бутылочки он соглашался только при условии, что при этом будет царапать руки держащего его кормильца.

Нашего приемыша нельзя было назвать красавцем. У него были непропорционально большая голова, кривые ноги, короткая и колючая шерсть. Кожа была покрыта коростой, под которой копошились белые червячки, и после каждого кормления приходилось прочищать и дезинфицировать крохотные ранки.

Только через несколько недель он стал делать первые самостоятельные шаги, и его характер сразу же начал заметно меняться. Пошатываясь, он ковылял по земле, принюхиваясь к незнакомым запахам и ворча что-то себе под нос. Теперь черный медвежонок перестал быть требовательным, капризным созданием, а походил на трогательного щенка. Мы очень привязались к нему. Когда весь наш живой груз наконец прибыл в Лондон, Бенджамин все еще кормился из бутылочки, и Чарльз решил не отдавать его с остальными животными в зоопарк, а подержать немного у себя в квартире.

К этому времени Бенджамин стал раза в четыре крупнее, у него появились большие белые зубы, которые он умело пускал в ход. По большей части он вел себя вполне пристойно и был настроен миролюбиво, но иногда, если кто-то мешал его медвежьим занятиям или играм, он начинал злиться, бешено царапался когтями и сердито рычал. Не обращая внимания на разорванный линолеум, изжеванные ковры и поцарапанную мебель, Чарльз держал его дома, пока он не научился лакать молоко из блюдечка и не перестал зависеть от соски. Только тогда Бенджамина отправили в зоопарк.

Глава 7

Орангутан Чарли

Из всех животных Калимантана мне больше всего хотелось найти орангутана, что в переводе с малайского означает «лесной человек». Эти замечательные обезьяны обитают только на Калимантане и Суматре, причем и здесь они встречаются лишь в определенных, довольно ограниченных районах. В северной части Калимантана они стали почти редкостью, а на юге острова, несмотря на то что жители в один голос уверяли, что в их краях обезьян полным-полно, мало кто видел их собственными глазами. Последние дни плавания по Махакаму было решено посвятить поискам орангутанов. Мы будем медленно дрейфовать вниз по течению реки, останавливаясь не только в деревнях, но и в поселках, у каждой хижины или причала. Может быть, тогда удастся найти кого-нибудь, кто недавно хоть краем глаза видел обезьян.

К счастью, долго ждать не пришлось. В первый же день мы бросили якорь возле небольшой лачуги, стоящей на привязанном к берегу понтоне из железного дерева. Владелец жилища промышлял торговлей, обменивая доставляемые даяками крокодиловые шкуры и ротанговые циновки на китайские товары, которые привозили на лодках из Самаринды. Несколько даяков как раз находились на плавучей пристани, когда мы подплыли. Вид у них был довольно дикий: прямые черные волосы падали на глаза, на голых телах лишь набедренные повязки, а в руках длинные паранги, вложенные в украшенные бахромой деревянные ножны. На наш вопрос даяки ответили, что несколько дней назад семейство орангутанов совершило набег на банановую плантацию недалеко от их общинного дома. Известие необыкновенно обрадовало нас.

— Далеко ли до вашей деревни? — спросил Даан.

Один даяк оценивающе взглянул на нас.

— Два часа для даяка, — сказал он, — четыре — для белого.

Решено было отправиться на место; даяки согласились проводить нас и отнести багаж. Мы быстро сгрузили аппаратуру, захватили немного одежды и пищи. Даяки аккуратно уложили все в корзины. Сабран остался на борту «Крувинга» присматривать за Бенджамином и другими животными, а мы двинулись с проводниками вдоль берега в лес.

Вскоре я понял, почему даяки накинули нам лишние два часа хода: лесная тропинка тянулась сквозь заболоченный лес, местами но самым настоящим топям. Озерца помельче мы пересекали вброд, а трясину приходилось преодолевать, балансируя на шатких, скользких жердочках. Частенько, когда мы ступали на них, нога уходила по щиколотку в мутную воду. Даяки почти не замедляли шага и шли через препятствия словно по шоссе; мы же продвигались со всей осторожностью, боясь потерять равновесие, и робко нащупывали ногой невидимое бревно, прекрасно понимая, что одни неверный шаг — и мы провалимся в глубокое болото.

До поселка даяков добрались за три часа. Общинный дом здесь выглядел более обветшалым, чем тот, что мы видели раньше; настил вместо дощатого был бамбуковый, помещение не делилось на комнаты: семьи теснились за хрупкими ширмами. Дом был явно перенаселен. Жильцы высыпали нам навстречу. Даяки выделили нам угол, где можно было сложить вещи и переночевать. День клонился к вечеру, мы приготовили ужин: отварили рис на камельке возле дома. К концу трапезы уже стемнело. Мы свернули куртки, положили их под голову и улеглись.

Я вполне могу проспать на жестких досках, но засыпать я привык в тишине, хотя бы относительной. Между тем общинный дом не думал успокаиваться. По всем углам рыскали собаки, отчаянно взвизгивая, когда их прогоняли пинками. В висящих на стенах клетках громко голосили и кукарекали бойцовые петухи. Недалеко от нас группа мужчин была поглощена какой-то азартной игрой: они крутили на жестяном подносе волчок, опуская на него половнику кокосового ореха и громко выкрикивая ставки. Совсем рядом громко распевали женщины, стоя вокруг странного прямоугольного сооружения, покрытого свисающей с балок тканью. Часть домочадцев, не обращая внимания на весь бедлам, преспокойно спали, сгрудившись кучками, — кто растянувшись на полу, кто привалившись к стене, а кто просто сидя, поджав колени и положив голову на руки.

Пытаясь спастись от гама, я достал из рюкзака запасную рубашку и натянул ее на голову. Это несколько приглушило шум, зато стали отчетливо слышны звуки, шедшие непосредственно из-под подушки. Подо мной, визжа и хрюкая от удовольствия, рылись в отбросах между сваями несколько дурнопахнущих свиней. Пружинистый бамбуковый настил трещал и кряхтел, когда по нему топали босые пятки обитателей дома. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, мое тело вздымалось и опадало, а пол так трещал, что казалось, я сейчас рухну прямо на свиней. Создавалось впечатление, что мне наступают на голову. Впрочем, это было недалеко от истины, поскольку через меня то и дело перешагивали.

К счастью, тявканье, кудахтанье, болтовня, крики, пение, хрюканье и визги постепенно слились в сплошной, монотонный гул, и я каким-то чудом умудрился заснуть.

Утром я встал с тяжелой голевой, все тело ныло и ломило, как будто по мне проехал каток. Вместе с Чарльзом и Дааном мы отправились умываться к речушке метрах в ста от дома. Там уже плескалось множество голых людей — отдельно мужчины, отдельно женщины. Мы уселись на солнышке на чистых деревянных подмостках, болтая ногами в прозрачной воде. Наш проводник уже искупался и ждал нас.

На обратном пути я обратил внимание на новую хижину под соломенной кровлей. Под ней лежало длинное темно-коричневое бревно, на одном конце которого была вырезана человеческая фигура. Рядом был привязан огромный буйвол.

— Зачем это? — спросил я, указывая на бревно.

— В доме мертвый.

— Где же он?

— Иди за мной, — ответил проводник.

Мы поднялись по ступенькам общинного дома.

— Вот, — промолвил он, подведя нас к задрапированному сооружению, вокруг которого ночью распевали женщины. Выходит, я спал, ничего не подозревая, в нескольких шагах от покойника!

— Когда он умер? — спросил я.

Даяк задумался на минуту.

— Два лет, — сказал он с почтением.

Из рассказа мы узнали, что похороны у даяков — событие огромной важности. Чем богаче человек в земной жизни, тем пышнее и продолжительнее должны быть поминки, которые дети умершего устраивают в его честь. «Мой» покойник был уважаемым лицом общины, но дети его были бедны, и им понадобилось два года, чтобы скопить денег на достойные поминки. Весь этот срок тело лежало высоко на дереве под солнцем, дождем и ветром, над ним основательно потрудились насекомые и птицы-падальщики.

Но вот пришло время похорон. Останки опустили вниз и выставили для торжественного прощания перед окончательным погребением.

В полдень из дома вышли музыканты с гонгами. Они заиграли, а группа скорбящих в течение получаса танцевала вокруг воздвигнутого на поляне столба. Церемония была короткой и не произвела особого впечатления.

— Что, уже все? — спросил я.

— Нет. Все будет, когда зарежут буйвола.

— А когда это сделают?

— Дней через двадцать, может, тридцать.

Торжества длятся днем и ночью весь месяц, постепенно набирая силу и размах. В последний день устраивается завершающий пир с плясками и выпивкой, обитатели общинного дома с парангами в руках окружают буйвола, танцуя, смыкают круг и в кульминационный момент забивают его.

Мы пообещали награду тому, кто покажет нам орангутана. На следующее же утро первый претендент разбудил нас в пять часов. Мы с Чарльзом схватили камеры и легкой трусцой последовали за ним в лес. Дойдя до места, где даяк заметил обезьяну, мы увидели разбросанную повсюду изжеванную кожуру дуриана — любимой пищи орангутанов. Судя по остаткам, здесь лакомились недавно. На деревьях среди листвы виднелась большая платформа из набросанных веток — обезьяна соорудила себе ночлег. Мы начали обходить окрестности, но, проискав более часа, вернулись в деревню несолоно хлебавши.

В тот день мы совершили еще три безуспешные вылазки в лес, а на следующий день — четыре; деревенским жителям не терпелось получить обещанное вознаграждение в виде соли и табака. Утром третьего дня опять появился охотник, утверждавший, что совсем недавно видел обезьяну. Мы снова со всех ног кинулись за ним, хлюпая по грязи и не обращая внимания на дикие колючки, цеплявшиеся за рукава. Очень не хотелось и на сей раз упустить животное. Наш гид быстрыми шажками перебежал через речушку по стволу дерева, служившему мостом. Я старался не отставать и при этом еще волок на плече довольно тяжелую треногу для камеры. Забежав на ствол, я ухватился за ветку, чтобы сохранить равновесие. Ветка тут же с треском сломалась, я поскользнулся, выронил треногу и, пролетев метра два, ухнул в воду, сильно ударившись о бревно. Речушка, к счастью, оказалась мелкой. С трудом встав на ноги, я ощутил невыносимую боль в правом боку. Даяк заботливо помог мне выбраться на берег.

— Адух, туан, адух\ — сочувственно бормотал он.

Не в силах вздохнуть, я смог только слабо прохрипеть в ответ на такое добросердечие. Даяк смахнул с меня тину и втащил повыше на берег. Удар оказался таким сильным, что бинокль, который висел у меня на правом боку, разлетелся пополам. Я осторожно пощупал грудь. Судя по опухоли и сильной боли, наверное, сломаны два ребра (диагноз, к счастью, оказался ошибочным).

Когда я немного пришел в себя, мы медленно двинулись дальше. Время от времени даяк имитировал крик орангутана. Звуки напоминали нечто среднее между хрюканьем и пронзительным визгом. Вскоре послышался ответный крик. Взглянув наверх, мы увидели раскачивающееся на ветках огромное волосатое рыжее существо. Чарльз быстро установил камеру и начал снимать, а я устроился на пеньке, пытаясь как-то унять боль.

Орангутан висел над нами, оскалив желтые зубы, и сердито вопил. Он был более метра ростом и весил не менее шестидесяти килограммов; в неволе мне не приходилось видеть такого крупного орангутана. Он добрался до конца довольно тонкой ветки и, когда та стала прогибаться под тяжестью его тела, перемахнул на соседнее дерево, вытянул длинную лапу и легко подтянулся повыше, обхватив ствол. На пути орангутан ломал маленькие веточки и в бешенстве бросал их в нас. Вместе с тем обезьяна, похоже, не торопилась улизнуть. Немного позже подошли еще несколько даяков: они помогали тащить пожитки, пока мы следовали за орангутаном. Даяки азартно принялись обрубать лианы, мешавшие нам снимать обезьяну.

Съемки то и дело приходилось прекращать, потому что что в сыром лесу было несметное количество пиявок. Стоило остановиться на несколько минут, как пиявки выползали из подлеска, поднимались по ногам, впивались в кожу и высасывали кровь, пока не разбухали до чудовищных размеров. Мы были так поглощены работой — разглядыванием обезьяны, что не замечали их и спохватывались, только когда заботливые даяки обнаруживали кровососов уже у нас на теле; они выковыривали их ножом, так что на местах съемок в лесу оставались не только срубленные лианы и кустарники, но и липкие тела пиявок на траве.

Наконец мы решили, что отсняли все необходимое, и начали укладывать аппаратуру.

— Конец? — спросил кто-то из даяков.

Мы кивнули. В ту же секунду раздался оглушительный взрыв. Отпрянув, я увидел охотника с дымящимся ружьем у плеча. Обезьяна была не сильно ранена, бросилась стремглав в сторону, но я впал в такое бешенство, что на мгновение потерял дар речи.

— Зачем? Зачем? — вопил я.

Выстрел в такое почти человеческое существо показался мне сродни убийству.

Даяк был совершенно ошарашен:

— Но от него польза нет. Он ест мой банана и ворует мой рис. Я стреляю.

Возразить было нечего. Не мне, а им приходилось выживать в этих краях…

Ночь я опять провел на полу хижины, боль не давала покоя, пронзая, как острым ножом, при каждом вдохе, мучительно раскалывалась голова. Неожиданно все тело затряслось от озноба, дрожь была такая, что зуб на зуб не попадал, я мог только мычать. Начался приступ малярии. Чарльз напичкал меня аспирином с хинином, и я впал и тяжкое забытье. Рядом по-прежнему раздавалось заунывное пение и гремели гонги нескончаемой похоронной церемонии. Наутро я проснулся в поту, весь больной и разбитый.

Однако к полудню мне полегчало настолько, что можно было уже думать о возвращении на катер. Поход в деревню полностью оправдал наши надежды: заветная цель достигнута — мы засняли орангутана, пора было двигаться дальше. Назад мы шли очень медленно, с частыми остановками. Я быстро выбивался из сил. Только растянувшись на койке «Крувинга», я вздохнул с облегчением. Относительный комфорт каюты сказался благотворно, и малярия начала отпускать меня.

Надо заметить, что в начале плавания экипаж «Крувинга» вел себя с нами довольно сдержанно; никто с нами не разговаривал, за исключением Па, да и с ним я немного поскандалил в первый вечер, настаивая на том, чтобы катер шел не только днем, но и ночью. Чувствовалось, что команда считает нас психами, хотя и безвредными.

Прошло несколько недель, и отношения изменились. Мы по-настоящему сблизились и подружились. Па стал даже проявлять инициативу: заметив в лесу какое-то подозрительное движение, он тут же отдавал приказ сбавить ход и спрашивал, не хотим ли мы засиять животное.

Масинис (механик), огромный, плотный детина, постоянно носил рабочий комбинезон, демонстрируя свою принадлежность к городскому сословию. Джунгли были лишены для него какого бы то ни было очарования, а хижины даяков не представляли ни малейшего интереса; он почти не сходил на берег и часами просиживал с грустным видом на палубе возле рубки, подрезая маникюрными ножницами щетинистую бороду. На каждой остановке он произносил стандартную шутку:

— Тидак баик, биаскоп тидак ада. (Ничего хорошего, кина не будет.)

Шутки, надо сказать, были главным развлечением во время долгого пути по пустынной реке. Подготовка каждой шутки требовала немалых усилий и занимала несколько часов. Придумав ее, я минут пятнадцать корпел со словарем над переводом, затем шествовал на корму, где экипаж варил кофе, и старательно излагал свою топорно переведенную остроту. В ответ на меня смотрели с полным недоумением. Приходилось возвращаться к словарю на доработку и подыскивать другие слова. Как правило, после трех-четырех заходов мне удавалось донести смысл, после чего вся команда заливалась раскатистым хохотом — не столько из-за самой остроты, сколько, как я подозреваю, из желания сделать мне приятное. Зато потом шутка или анекдот уже не забывались, а становились частью палубного репертуара, повторяемого по нескольку раз в течение последующих дней.

Второго механика, по имени Хидуп, мы видели редко, потому что масинис держал его почти весь день в машинном отделении. Однажды он все же появился на палубе, выставив на обозрение совершенно бритую голову. Он краснел, поглаживая гладкий череп, и смущенно улыбался; масинис подробно объяснил, что у Хидупа завелись вши.

Палубный матрос Дулла, пожилой, сморщенный человек с темным лицом, был нашим главным учителем малайского. Он не щадил ради этого ни времени, ни сил. Дулла придерживался мнения передовых европейских теоретиков, согласно которому лучший способ обучения состоит в том, чтобы не позволять ученику говорить на родном языке. Педагог усаживался рядом с нами и начинал терпеливо и медленно говорить, тщательно произносил каждое слово; предметом монолога было первое, что приходило ему на ум, — составные части индонезийского национального костюма, различные качества риса и тому подобное. Он говорил так долго и с такими подробностями, что уже через несколько минут мы безнадежно теряли нить и только многозначительно кивали, вставляя «да, да».

Пятый член экипажа, боцман Манан, помогал нам больше всех. Это был молодой красивый парень, довольно застенчивый; если он стоял за штурвалом в момент, когда мы замечали в лесу животное, он как никто другой умел подойти к берегу, отважно маневрируя на мелководье.

Но самым энергичным из всех был, конечно, Сабран. Он кормил зверей и птиц, чистил клетки, готовил еду и без всякой просьбы стирал наше белье, едва мы бросали его в корзину. Однажды вечером я сказал, что после Калимантана экспедиция планирует двинуться на восток, к острову Комодо, на поиски гигантских ящеров. Его глаза заблестели от восторга, и в ответ на предложение поехать с нами он схватил мою руку и затряс ее, радостно повторяя: «Это о’кей, туан, о’кей».

Как-то утром Сабран сказал, что здесь неподалеку живет его приятель, даяк по имени Дармо, в свое время помогавший ему ловить зверей. Есть смысл навестить его: возможно, у даяка есть добыча, которую он согласится продать.

Дармо жил в маленькой хижине на сваях, покосившейся от старости. Сам охотник тоже был стар. Видимо, он очень давно не стригся: сзади волосы ниспадали ему на спину, а спереди почти закрывали лицо. Он сидел, согнувшись, возле дома и строгал деревяшку. Сабран подошел и спросил, нет ли у него зверей, словно продолжал разговор, прерванный час назад. Дармо поднял голову, взглянул на него сквозь челку и невозмутимо ответил: «Я, орангутан ада» («Да, есть орангутан»).

Я подпрыгнул от радости и птицей взлетел по бревну в дом. Дармо ткнул пальцем в деревянную клетку, наспех сбитую из бамбуковых палок. В ней сидел молодой и очень испуганный орангутан. Я осторожно просунул палец, чтобы в знак расположения почесать ему спину, но пленник с визгом повернулся и попытался укусить меня. Дармо рассказал, что поймал обезьяну несколько дней назад, когда она совершала набег на его плантацию. Во время схватки оба пострадали: орангутан довольно сильно покусал охотнику руку, а тог поцарапал орангутану коленки и запястья.

Сабран от имени «фирмы» вступил в длительные переговоры. В итоге Дармо согласился обменять обезьяну на весь оставшийся у нас запас соли и табака.

Прежде чем доставить орангутана на «Крувинг», его надлежало поместить в другую клетку. У нас как раз была большая, крепко сколоченная клетка. Мы поставили их вплотную друг к другу, вытащили стенку старой клетки, подняли дверцу новой и с помощью грозди бананов завлекли орангутана в его будущий дом.

Молодой орангутан был самцом двух лет от роду. Мы назвали его Чарли. Первые два дня к нему никто не подходил: животному надо было дать возможность освоиться в новой клетке. На третий день я открыл дверцу и осторожно просунул руку. Чарли тут же схватил ее и оскалил желтые зубы, норовя укусить. Я не отступил, и он в конце концов позволил почесать себя за ухом и погладить по плотному брюшку. В награду я угостил его сгущенным молоком. Немного позже я повторил эксперимент; Чарли был так приветлив, что я смело протянул ему указательный палец, предварительно смоченный молоком. Чарли осторожно вытянут огромные подвижные губы и, причмокивая, слизал молоко. Он не сделал ни малейшей попытки укусить.

Оставшуюся часть дня я просидел у клетки, нежно воркуя с орангутаном и почесывая ему спину. К вечеру я уже настолько завоевал его доверие, что он позволил мне осмотреть раны на лапах. Я осторожно брал их и по очереди вытягивал из дверцы. Чарли мрачно смотрел, как я обрабатывал глубокую ссадину на запястье антисептиком. Мазь выглядела в точности как сгущенное молоко, и Чарли тут же слизал ее; я надеялся, что все же немного лекарства осталось и оно окажет свое действие.

Чарли привыкал с поразительной быстротой. Вскоре он уже не просто терпеливо сносил мои ласки, но и сам просил их. Когда я проходил мимо него, не останавливаясь для беседы, он тут же окликал меня. Если я наблюдал за птичками, щебетавшими в соседней клетке, длинная мускулистая лапа немедленно просовывалась сквозь прутья и дергала меня за брючину. Он был так настойчив, что приходилось одной рукой кормить птичек, а другой держать черные шишковатые пальцы Чарли.

Мне не терпелось выпустить его из клетки, чтобы он смог немного размяться, и однажды утром я распахнул дверцу настежь. Но Чарли и не думал выходить. Он, видимо, считал свою клетку не тюрьмой, а родным домом, знакомым и понятным, явно предпочитая его неведомому миру палубы; орангутан сидел внутри с выражением торжества и скорби на темно-коричневом лице, мигая желтыми веками.

Я попытался выманить его банкой с теплым сладким чаем, зная, что он обожает этот напиток. Увидев банку, обезьяна приняла выжидательную позу, но, когда, вместо того чтобы поместить ее в клетку, я поставил банку снаружи перед открытой дверцей, Чарли недовольно завизжал. Он чуть приблизился к дверце и осторожно высунулся наружу. Я отодвинул банку чуть дальше. Наконец он не выдержал, сделал шаг по палубе и, не отпуская дверцу, склонился и отхлебнул чай. Выпив банку до дна, Чарли рванулся обратно в клетку.

На следующий день я снова открыл клетку, и он вышел уже по собственной воле. Поначалу Чарли посидел на клетке, пока я забавлял его — щекотал ему подмышки, а он, развалясь, млел от удовольствия. Потом ему это надоело, и он спрыгнул на палубу. Наш друг обследовал всех зверей, задумчиво просовывая пальцы сквозь решетки. Когда он приподнял покрывало на клетке Бенджамина, медвежонок радостно завопил в предвкушении нищи, и Чарли постепенно отступил. Двинувшись дальше, он добрался до попугаев и потихоньку стащил у них рис, выгребая его кривым указательным пальцем. Он продолжал бы в том же духе, если бы я не остановил его… Затем внимание Чарли привлекли разбросанные по палубе предметы; он но очереди подбирал их, подносил к своему приплюснутому носу и обнюхивал, оценивая степень их съедобности.

Когда я решил, что ему пора возвращаться, Чарли не пожелал идти в клетку, а медленно засеменил в противоположную сторону. Ушиб ребер все еще давал себя знать, поэтому передвигался я не быстрее Чарли, и масинис был крайне удивлен, увидев, как я ковыляю за обезьяной и с наигранной строгостью приказываю ей вернуться домой. Но успеха я добился только подкупом: показал Чарли яйцо и положил его у задней стенки клетки. Орангутан с большим достоинством прошествовал туда, аккуратно отгрыз верхушку скорлупы и высосал яйцо.

С этого дня дневные прогулки Чарли вошли в судовую жизнь. Экипаж полюбил его, но все же полного доверия он не завоевал, люди относились к нему с известной настороженностью. Когда обезьяна начинала шалить, они не отваживались одергивать ее, а призывали на помощь нас. Только к концу плавания к нему привыкли настолько, что позволяли лазать повсюду. При подходе к Самаринде Чарли уже устроился в рулевой рубке, он сидел на руках у Па и выглядел полноправным членом экипажа.

Путешествие по Калимантану подошло к концу. У пас были заказаны места на большом сухогрузе «Краток», отправлявшемся на следующий день в Сурабаю. Оставалось решить самую трудную проблему: как перебазировать животных и багаж на новое судно? Триумвират в составе Чарльза, Сабрава и меня не мог прийти к единому мнению. Конечно, можно было попросить команду «Крувинга» выступить в роли носильщиков, но мы боялись, что они воспримут это как унижение. Поэтому представьте себе, как мы были тронуты, когда вечером в каюту пришел Манап и мрачно сообщил, что Па договорился с администрацией порта и получил разрешение подогнать «Крувинг» к борту «Кратона», так что, если мы желаем, он и его товарищи перенесут наш багаж.

Экипаж работал дружно и с охотой, поднимая вещи на высокий железный борт «Кратона». Каждый раз, когда очередная клетка взлетала вверх, вслед ей неслись веселые прощальные реплики. Наконец все было погружено, животных под присмотром Сабрана разместили в тихом углу палубы, а багаж заперли в каюте. Когда последний предмет был благополучно уложен, вся команда — Па, Хидуп, масинис, Дулла и Манап — выстроилась в шеренгу перед каютой для прощания. Один за другим они тепло жали нам руки и желали «селамат джалан». Расставаться с ними было очень грустно.

Глава 8

Опасный рейс

Вопрос о том, как добраться до Комодо, мало занимал жителей Сурабаи. Островок лежит в пятистах милях к востоку от Явы, пятым в цепи островов, протянувшейся на тысячу миль. Ни один из чиновников, с которыми мы беседовали, не знал, как попасть на Комодо. Оставалось начать собственные поиски.

Клерк пароходства никогда не слышал такого названия. Пришлось подойти к висевшей на стене карте и показать ему Комодо — крошечное пятно между островами Сумбава и Флорес. Испещрявшие карту черные линии маршрутов его судоходной компании словно нарочно обходили стороной именно это место. Только один восточный маршрут, петлявший между островами, вселял некоторую надежду. Он шел вниз к Сумбаве, затем поднимался вверх, огибая Комодо, и снова сворачивал вниз к острову Флорес. Комодо располагался в пределах досягаемости портов на Сумбаве и Флоресе.

— Когда отходит это судно? — спросил я, указывая на черную линию.

— Следующее судно, туан, будет через два месяца, — живо отозвался клерк.

— Через два месяца, — заметил Чарльз, — мы уже будем в Англин.

— А нельзя в Сурабае зафрахтовать катер или баркас прямо до Комодо? — спросил я, стараясь не впадать в отчаяние.

— Нет, — сказал клерк. — А если бы и было можно, все равно ничего бы не вышло. С такими судами много мороки. Полиция, таможня, военные. Никто не даст разрешения.

Служащие авиакомпании оказались более отзывчивыми. С их помощью выяснилось, что можно полететь на север, до Уджунгпанданга, на острове Сулавеси, там пересесть на маленький самолет, совершающий раз в две недели рейс до Тимора с остановкой на Флоресе, в местечке Маумере. Остров Флорес тянется на двести миль в длину и по форме напоминает банан. Маумере находится в сорока милях от его восточного побережья, а Комодо — в пяти милях от западного. На карте Флореса была обозначена дорога, идущая через весь остров. Если в Маумере удастся нанять машину или грузовик, все проблемы будут решены.

В Сурабае мы встретили несколько человек, слышавших о Маумере, но сами они там никогда не бывали. Самая надежная информация исходила от одного китайца, у которого в Маумере жил дальний родственник, владелец магазина.

— Авто? — спросил я его. — Там много авто?

— Много, много, не сомневайтесь. Если хотите, я пошлю свояку, Тхат Сену, телеграмму. Он все устроит.

Мы от души поблагодарили его.

— Итак, все утряслось, — объявил я Даану за ужином. — План таков: летим до Уджунгпанданга, дальше пересаживаемся на самолет до Маумере, находим свояка нашего китайского друга, нанимаем грузовик, проезжаем из конца в конец Флорес (это двести миль), добываем лодку, челн, любую посудину — пролив там всего пять миль — и высаживаемся на Комодо. Остается только поймать дракона. Раз, два — и готово.

Аэродром в Уджунгпанданге оказался на осадном положении: на Сулавеси было неспокойно. Повсюду стояли солдаты с автоматами на изготовку. Таможенные чиновники тщательно перебрали наш багаж и разрешили переночевать в городе, отправив нас туда в сопровождении вооруженного эскорта и строго-настрого запретив расчехлять кинокамеры.

Наутро мы вылетели. Маленький, почти игрушечный самолет вызвал у членов экспедиции разные чувства: Сабран смотрел на него с восхищением, Чарльз — с недоверием. Машина бодро взлетела и взяла курс на юго-восток. Под нами проплывали крохотные островки, выглядевшие бугорками на океанской глади. Они были покрыты выжженной, бурой травой, лини, кое-где торчали редкие зеленые пальмы. Берега окаймляли полосы белого песка. За неровными линиями прибоя темнели коралловые отмели, дальше за рифами дно резко опускалось, и море становилось переливчато-синим. Сменявшие друг друга островки были похожи как две капли воды и, думаю, ничем не отличались от Комодо. Но ни один из этих клочков суши не стал пристанищем для гигантских ящеров. На всем белом свете они облюбовали именно Комодо.

Самолет парил в безоблачном небе, словно застыв между топазово-желтым солнцем и морем. Через два часа на горизонте в дымке показались горы покрупнее тех, что мы видели раньше. Флорес. Машина пошла на снижение, и коралловый морской ковер заскользил под нами все быстрее и быстрее. Впереди виднелись острые вершимы вулканических гор. Мы плавно пронеслись над берегом, над крытыми соломой хижинами, теснившимися вокруг белой церкви, и самолет, тряхнув нас напоследок, коснулся колесами травы.

Приземистое строение было единственным признаком того, что зеленое поле, на котором мы приземлились, — взлетно-посадочная полоса. Перед ним стояла группа людей, наблюдавших за посадкой, а чуть в стороне — сердце у нас подпрыгнуло от радости — мы увидели грузовик и двоих мужчин, устроившихся на переднем бампере.

Все пассажиры двинулись за пилотом и его помощником в здание аэровокзала. Внутри находилось человек десять в саронгах. Они с любопытством рассматривали нас. У большинства были курчавые волосы и приплюснутые носы с широкими ноздрями; они заметно отличались от индонезийцев, которых мы встречали на Яве и Бали. По всей видимости, это были папуасы с Новой Гвинеи. Представительницей авиакомпании оказалась девушка в пилотке и клетчатой шотландской юбке, выглядевшей в здешнем краю очень экзотично. Она сразу же принялась деловито заполнять бланки, обмениваясь репликами с экипажем самолета. Никто не кинулся встречать нас. На тележке прибыл наш багаж, и его выгрузили прямо на пол. Мы покрутились вокруг в надежде, что Тхат Сен узнает нас по необычным ярлыкам и наклейкам на ящиках.

— Добрый день, — сказал я громко по-индонезийски, обращаясь ко всем разом. — Туан Тхат Сен?

Курчавые мальчики, стоявшие прислонившись к стене, перевели любопытные взоры с багажа на нас с Чарльзом. Один из них хихакнул. Девушка в клетчатой юбке заторопилась к двери и засеменила к взлетной полосе, угрожающе размахивая бумажками.

Публика продолжала лениво разглядывать нас, пока наконец одни из присутствующих не произвел себя в таможенники, надев на голову остроконечную пилотку.

Он ткнул в наш багаж:

— Это все ваше, туан?

Я очаровательно улыбнулся и начал произносить на индонезийском языке речь, которую отрепетировал в самолете:

— Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски. Мы приехали снимать фильм. У нас есть много документов. Из министерства информации в Джакарте, от губернатора Малых Зондских островов в Сингарадже, из индонейзийского посольства в Лондоне, из английского консульства в Сурабае…

При каждом упоминании учреждения или официального лица я протягивал соответствующие письмо или пропуск. Таможенник хватал их так, как голодный набрасывается на аппетитную закуску. Чиновник еще переваривал бумаги, когда в дверь ворвался толстый запыхавшийся китаец. Он простер к нам руки, широко улыбнулся и разразился пулеметной индонезийской речью.

Первые несколько предложений я понял, но он тараторил с такой скоростью, что я тут же потерял нить. Дважды я пытался умерить его пыл, норовя вставить пару слов («Мы — англичане, из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски»), но не тут-то было: он продолжал молотить что-то невразумительное, а я смотрел на него как зачарованный. На китайце были мятые мешковатые брюки и рубашка цвета хаки. Разговаривая, он поминутно утирал пот со лба, прикладывая к нему носовой платок в красный горошек. Как раз его лоб заинтриговал меня больше всего. Дело в том, что спереди волосы у него были выбриты; это создавало странный эффект: казалось, брови у него посажены гораздо ниже, чем задумано природой, и я усиленно пытался восстановить его первоначальный облик. Черные и жесткие, как на зубной щетке, волосы китайца определенно отстояли бы от пышных бровей сантиметра на два с половиной… От размышлений к реальности меня вернул толчок в бок. Оказывается, он замолчал.

— Мы — англичане, — быстро начал я, — из Лондона. К сожалению, мы плохо говорим по-индонезийски…

К этому времени таможенник закончил изучение вороха документов и мелом чертил отметины на багаже. Тхат Сен заснял.

— Лосмен! — воскликнул он.

Видя, что я не понял, о чем идет речь, он прибегнул к классическому британскому способу общения с неразумными иностранцами, предположительно страдающими глухотой.

— Лосмен!! — завопил он мне прямо в ухо.

Способ возымел действие: я сразу вспомнил значение слова. Мы взяли багаж и понесли его к грузовику, который, как выяснилось, действительно принадлежал Тхат Сену. Машина со страшным ревом двинулась к городу. По дороге мы вынуждены были молчать, поскольку разговаривать при таком шуме было бессмысленно.

Лосмен на Флоресе ничем не отличался от остальных гостиниц в маленьких городах Индонезии — ряд темных цементных клетушек с длинной общей верандой; в каждой комнате стояло дощатое прямоугольное сооружение с тоненьким свернутым матрацем, призванное служить кроватью. Мы разложили вещи и вернулись к Тхат Сену.

Битый час мы трудились над словарем, пытаясь сориентироваться в обстановке. Грузовик Тхат Сена был единственным в Маумере транспортным средством; кстати, его сделали пригодным для езды совсем недавно — машине предстояло совершить бросок до деревни Ларантука, что в двадцати милях к востоку (нам же надо было в прямо противоположную сторону). В Ларантуке это сокровище пробудет неделю, пока его подготовят к обратному путешествию в Маумере. Грузовик был жизненно важным винтиком в транспортной системе острова, и реквизировать его было просто немыслимо. Тхат Сен обнадеживающе улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал:

— Не расстраивайтесь. Забудьте грузовик.

Мы с Чарльзом и Сабраном мрачно переглянулись.

— Не расстраивайтесь, — повторил Тхат Сен. — У меня идея. Цветные озера Флореса. Очень знаменитые. Очень красивые. Очень близко. Забудьте ящериц. Снимайте озера.

Мы дружно отвергли эту идею. Другой путь на Комодо лежал через море; может быть, на причале в Маумере сыщется моторное судно? Тхат Сен уверенно замотал головой, не оставляя сомнений, что такового нет. Может, рыболовный баркас — прау?

— Может быть, — ответил Тхат Сен.

Мы даже не успели как следует поблагодарить его за заботу и терпение, как он рванул в своем громыхающем грузовике искать нам лодку.

Вернулся он поздно вечером. Выскочив из грузовика, беспрерывно утирая пот со лба и широко улыбаясь, Тхат Сен сообщил, что все в порядке. Весь рыболовный флот ушел в море, но, по счастливой случайности, одна прау осталась в гавани, и он привел капитана для переговоров. Перед нами стоял хитроватого вида человек с длинными черными волосами, в саронге и черной пичи. Он предоставил вести переговоры Тхат Сену, а сам уставился в пол, время от времени кивая в знак согласия.

Мы знали, что от Маумере в сторону Комодо дует пассат. Если капитан доставит нас на остров драконов, оттуда мы при попутном восточном ветре доберемся до Сумбавы, где попытаемся сесть на самолет. Капитан согласился. Оставалось только договориться о цене. Торговаться мы особенно не могли, поскольку и Тхат Сен и капитан прекрасно знали, как мы рвемся на Комодо, а без лодки нам туда не попасть. Окончательная цена оказалась очень высокой. Капитан ушел весьма довольный, сказав, что назавтра будет готов.

У нас было полно дел. Требовалось посетить полицейский участок Маумере, ублажить таможенников в гавани и отменить заказ на обратные авиабилеты. Кроме того, надо было сходить в магазин Тхат Сена и запастись провизией. Расходы пришлось урезать, так как почти все деньги ушли на оплату прау. Оставался лишь неприкосновенный запас — неизвестно, сколько может понадобиться денег для возвращения на Яву. Из деликатесов мы приобрели несколько банок тушенки и сгущенного молока, немного сухофруктов, большую банку маргарина и несколько плиток шоколада, но основной покупкой был мешок риса. Тхат Сен убедил нас, что на рисе и свежей рыбе мы продержимся несколько недель: рыбы в море полно.

К середине следующего дня мы явились на причал со всеми покупками. Капитана не было, но Тхат Сен представил нам команду — двух мальчиков лет по четырнадцати — Хасана и Хамида. Чем-то они походили на капитана — прямые волосы и тонкие черты лица. Одет был экипаж в клетчатые саронги; перетаскивая багаж, они задрали их почти до пояса, и из-под саронгов выглянули ярко-красные шаровары.

Прау оказалась еще меньше, чем мы ожидали. Эго было одномачтовое суденышко длиною семь с половиной метров с раскачивающимся на бамбуковом гике треугольным гротом и маленьким фоком, нижний край которого был тоже привязан к гику. К мачте примыкала низкая каюта с двускатной крышей. Она возвышалась примерно на метр над палубой, так что войти в нее можно было только на четвереньках. Пол устилала толстая бамбуковая циновка, лежавшая на скрещенных бимсах. Когда ее свернули, под ней оказался зияющий провал.

Мы начали спускать вещи через пол каюты в трюм, укладывая их на коралловые глыбы, служившие балластом. Наличие балласта нас обрадовало. Во-первых, лодку будет меньше качать, а во-вторых, он предохранит аппаратуру от грязной воды, хлюпающей на днище. Внутри трюма стояло невыносимое зловоние. Пахло затхлой морской водой, орехом кола и гниющей соленой рыбой. Мы с облегчением вздохнули, когда погрузка закончилась.

Капитан явился под вечер, по-деловому оглядел хозяйство и молча кивнул. Тхат Сен с неизменной улыбкой стоял на причале, промокая пот на лбу. Мы в последний раз поблагодарили его, Хасан и Хамид подняли парус, капитан встал у румпеля, и прау отчалила.

Вечер выдался замечательный, дул свежий ветер, посудина легко скользила по неспокойному морю. Чарльз вызвался спать на палубе, а мы с Сабраном устроились на циновке в каюте с Хасаном и Хамидом. Кто прогадал, сказать было невозможно. Чарльз рисковал попасть под проливной дождь или получить по голове гиком, грозно раскачивавшимся в тридцати сантиметрах над его головой при малейшей перемене курса. Зато он находился на свежем воздухе, а это в полной мере может оценить лишь тот, кому доводилось лежать стиснутым в каюте, наполненной вонью гниющей в трюме рыбы. Как бы то ни было, никто не нудил и не жаловался. Главное, мы двигались к цели.

Когда я проснулся, баркас качался на месте. «Должно быть, ветер стих», — мелькнуло в мозгу. В дверном проеме на фойе безоблачного неба алмазно сверкал Южный Крест. И туг же раздался жутким скрежет, окончательно разбудивший меня. Суденышко затряслось нервной дрожью. Я выполз из каюты. Чарльз тоже проснулся и свесился за борт.

— Мы сели на коралловый риф, — бесстрастным голосом сообщил он.

Я позвал капитана. Тот сидел, облокотившись на румпель, и не реагировал. Я бросился к нему и начал трясти его. Шеф открыл глаза и недовольно пробурчал:

— Адух, туан (Так не надо).

— Посмотрите! — закричал я, возбужденно тыча за борт.

Прау закачалась и стала крениться, отчаянно скрежеща.

Капитан почесал правое ухо.

— Это не есть хорошо, — сказал он обиженно. — Я плохо слышу.

— Мы сели на риф! — орал я в отчаянии. — Это совсем нехорошо.

Капитан нехотя поднялся и разбудил Хасана с Хамидом. Подручные подняли лежавшую у борта длинную бамбуковую жердь и начали сталкивать судно с рифа. Луна светила так ярко, что на глубине двух метров отчетливо просматривались впадины и выступы кораллов. Вода фосфоресцировала; каждый раз, когда баркас от слабого толчка поднимался и снова садился на коралл, вода озарялась зеленоватым светом.

Десять минут спустя мы мягко качались на глубине. Риф был пройден. Мальчики вернулись в каюту и улеглись спать, капитан закутался в саронг и тоже заснул у румпеля.

Мы с Чарльзом так разволновались, что долго не могли прийти в себя. Вполне возможно, никакой особой опасности нам не грозило — на море был полный штиль, но во всех читанных ранее рассказах о путешествиях столкновение с рифом непременно кончалось катастрофой. Доверие к капитану было поколеблено.

Сон не шел, добрый час мы просидели на палубе. На горизонте вырисовывалась неясная тень большого острова. Паруса безвольно повисли. Лодка вздымалась и опускалась в такт дыханию моря. С верхушки мачты неожиданно прокричал маленький геккон-чичак[15]. Наконец мы тоже заснули.

Проснувшись, я увидел, что остров находится там же, где и шесть часов назад. Мы не продвинулись ни на шаг. Весь день прау медленно кружилась на месте. Ничего не оставалось, как сидеть и курить, швыряя за борт окурки; к вечеру в голубой прозрачной воде вокруг было полным-полно мусора. Лежащий впереди остров притягивал нас как магнитом. Хасан и Хамид спали. Капитан развалился у румпеля, заложив руки за голову и уставившись в небо. Время от времени он рассеянно выкрикивал что-то высоким фальцетом. Думаю, это была песня. В принципе я хорошо отношусь к пению, но, когда оно длится несколько часов подряд, любое, самое хорошее исполнение может порядком надоесть. Солнце клонилось к закату, и мы стали устраиваться на ночь.

Утром остров все еще находился на том же расстоянии. Его вид не вызывал ничего, кроме бешенства. Целый день мы провалялись на борту, ожидая хотя бы слабого дуновения ветерка, но паруса не шевелились, безжизненно повиснув. Вчерашние окурки зловеще плавали недалеко от прау. Мы с Чарльзом сидели на солнцепеке, свесив за борт ноги, тщетно ловя прохладу в теплой воде. Сабран занимался приготовлением пищи. Весь запас свежей воды хранился в глиняном кувшине, висевшем снаружи каюты. Несмотря на то что сверху он был прикрыт керамической тарелочкой, там оказалось много личинок москитов. При полном штиле солнце палило так неистово, что до кувшина невозможно было дотронуться, а вода приобрела отвратительный вкус. Сабран сумел превратить ее в довольно приятный и безвредный напиток: вскипятив воду, он растворил в ней несколько стерилизующих таблеток, добавил сахар и кофе. Впрочем, жажда одолевала с такой силой, что было не до капризов. Только когда Сабран в четвертый раз подал нам в качестве единственного блюда отварной, ничем не приправленный рис, я проявил строптивость.

Я решил поговорить с капитаном. Наш предводитель лежал, развалившись на корме, спазматически выкрикивая слова бесконечной заунывной песни.

— Любезный друг, — сказал я. — Мы очень хотим есть. Нельзя ли наловить рыбы?

— Нет, — ответил он.

— Почему?

— Нет крючков. Нет лески.

Я возмутился:

— Но ведь Тхат Сен говорил, что вы рыбаки!

Лицо капитана скривилось, он поцокал языком:

— Нет.

Это был не только тяжелый удар по меню; заявление само по себе показалось исключительно странным, даже загадочным. Если он не рыбак, то кто же? Я закидал его вопросами, но не выудил никакой дополнительной информации.

Пришлось брести назад к Чарльзу. Тот уже доедал свою порцию отварного, ничем не приправленного риса…

После еды мы спрятались от палящего солнца в каюте. Полуголые потные тела липли к жесткой бамбуковой циновке. Из оцепенения меня вывели доносившиеся издалека пыхтенье и хрюканье. Высунув голову, я увидел метрах в трехстах от прау большую стаю дельфинов. Поверхность воды площадью с футбольное поле кипела от всплесков, когда дельфины с бившей через край жизнерадостностью взлетали над водой, выгибаясь в воздухе. Менее энергичные просто высовывали из воды головы и прочищали легкие через дыхало, громко фыркая и храпя. Именно эти звуки и разбудили меня.

Вначале дельфины двигались в сторону от нас, по потом, заметив застывшую на месте прау, изменили курс и направились прямо к судну. Через несколько секунд вся стая уже была рядом. Мы перегнулись через борт, жадно разглядывая гостей сквозь зеленоватую прозрачную воду. Дельфины, словно решив устроить для нас представление, выделывали курбеты прямо у носа лодки. Разрезая воду мощными телами, они выпрыгивали так высоко, что их удавалось как следует рассмотреть. У дельфинов были похожие на клюв рты, большие темные дыхала на лбу и озорные глаза, насмешливо поглядывавшие на нас.

Минуты две они резвились вокруг прау, а затем, пыхтя и брызгаясь, стали удаляться в сторону маячившего на горизонте острова. Мы с грустью смотрели им вслед: счастливчики, они не зависят от милости попутного ветра, а нам ничего не оставалось, как ждать у моря погоды.

С приближением вечера паруса слегка ожили. Я заметил, что наши окурки отплыли на довольно большое расстояние. Вскоре легкий бриз превратился в ветер, а когда солнце село, нас уже сильно качало. Море расходилось не на шутку. Большие волны, нагоняя прау, задирали корму так, что бушприт глубоко нырял в воду и тут же взмывал высоко к небу. Лежа в ту ночь в тесной каюте, я слушал, как тяжелый гик терся о мачту и урчал, словно пьяный тромбонист. Для меня это была сладчайшая музыка, наполнявшая душу радостным ожиданием.

Весь следующий день держался сильный ветер. Слева по борту на горизонте длинной лентой тянулось побережье Флореса. Косяки летучих рыб проносились перед носом судна. Они поднимались с волной и, прежде чем та успевала опасть, отталкивались от гребня, распускали желто-голубые грудные плавники и парили в воздухе. Рыбы пролетали метров двадцать, лавируя между волнами и круто меняя направление полета. Когда огромный косяк обгонял нас, было такое впечатление, что волны вскипают радужной пеной, глаз не успевал следить за полетом этих прекрасных созданий.

Мы вдруг вспомнили о своих обязанностях кинопутешественников — сколько чудесных мгновений осталось не запечатленными на пленке! Чарльз полез в трюм и достал камеру. Самым колоритным объектом съемок на борту, безусловно, был капитан. Он очень картинно сидел на палубе, лениво облокотившись на румпель, голова в попытке спрятаться от жгучего солнца обмотана саронгом, веки прикрыты в полудреме. Прау стремительно неслась по морю, пенистые буруны веером расходились за кормой.

— Кэп, — обратился я к капитану, — фото?

Сон с него как рукой сняло.

— Нет, нет! — резко запротестовал он. — Никаких фото. Ни за что!

Это было совсем уж странно. Все индонезийцы, к которым мы обращались с предложением, буквально жаждали сфотографироваться. Сейчас это явно прозвучало бестактно, но мы не могли понять, где зарыта собака. Чтобы сгладить неловкость и восстановить отношения, я завел с капитаном учтивую беседу, а Чарльз отправился искать другой объект для съемок.

— Хороший ветер, — сказал я для затравки, глядя на белые раздувшиеся паруса на фоне бирюзового неба.

Капитан хмыкнул, прищурил глаза и уставился в одну точку.

— При таком ветре мы должны быть завтра на Комодо, — продолжал я.

— Кто знает, — загадочно ответил он.

Капитан помолчал, шмыгнул носом и пронзительно завопил фальцетом. Мне давали понять, что разговор окончен. Я отошел.

Приближалась четвертая ночь пути. Казалось, судно уже должно быть на подходе к Комодо, и, проснувшись утром, я ожидал услышать весть о близости заветного острова. Увы, никто не спешил с этим сообщением. Я глядел во все глаза, но, кроме линии побережья Флореса на юге, ничего не было видно.

Капитан дремал в долбленом челноке, лежавшем на палубе возле каюты.

— Кэп, — сказал я, — сколько часов до Комодо?

— Не знаю, — мрачно ответил он.

— Вы когда-нибудь бывали на Комодо? — попытался я вытащить из него хотя бы обрывки сведений.

— Белум, — буркнул капитан.

Такого слова я не знал и полез в каюту за словарем.

«Белум — еще нет», — значилось там. В голову закралось жуткое подозрение. Когда я вылез из каюты, капитан уже снова спал в своем челноке.

Я тихонечко потряс его за плечо.

— Капитан, вы знаете, где находится Комодо? — спросил я.

Он устроился поудобнее!

— Нет. Туан знает.

— Туан, — громко и отчетливо сказал я, — этого не знает.

Он резко сел, моментально стряхнув с себя сон:

— Адух!

Возглас сожаления не добавил мне оптимизма. Я вернулся в каюту, порылся в сумке, вытащил карты и позвал Чарльза, бродившего по судну в поисках живописных ракурсов. У нас имелись две карты. Одну — крупномасштабную схематичную карту Индонезии — я выклянчил у клерка пароходной компании. Комодо на ней выглядел крохотной пуговкой, диаметром около трех миллиметров. Вторую — большую подробную карту острова Комодо — я срисовал из одной научной монографии; сам Комодо и прилегающие к нему островки фигурировали там во всех подробностях, но, кроме них, не было никаких других обозначений. Только в углу выглядывал краешек Флореса.

Мы показали капитану карту Индонезии:

— Где мы находимся, по-вашему?

— Не знаю.

— Может, он вообще не разбирается в картах? — тихо предположил Чарльз.

Я стал обводить пальцем все острова, тщательно произнося их названия.

— Понятно? — осторожно спрашивал я каждый раз.

Капитан согласно кивал. Потом он ткнул пальцем в Калимантан и уверенно произнес:

— Комодо.

— Нет, — грустно заметил я. — К сожалению, нет.

Ветер начал ослабевать. Мы с Чарльзом сочли за благо самим следить за курсом. Днем можно было ориентироваться по солнцу, а ночью мы рассчитывали, что путеводной звездой нам будет служить Южный Крест. Прау свернула чуть ближе к берегу. В прошлый раз, когда мы шли вдоль острова, ландшафт был гористый, изрезан ущельями, лесистые склоны спускались прямо к прибрежной полосе, усеянной кокосовыми пальмами. Теперь характер местности изменился. Вместо гор виднелись округлые холмы, покрытые жухлой, бурой травой, лишь кое-где торчали редкие пальмы, издали напоминавшие гигантские шляпные булавки. Тот ли это остров или уже новый? Посовещавшись, мы решили считать его Флоресом, если только ночью мы не проскочили Комодо и не оказались у Сумбавы. Это представлялось маловероятным, хотя в глубине души нас мучили сомнения.

После полудня перед нами вырос какой-то непонятный архипелаг. К северу по правому борту острова лежали вразброс; ближайший представлял собой крохотный клочок суши в окружении коралловых рифов, а самый дальний выглядел прыщиком на горизонте. К югу островки теснились более кучно. Гладкие утесы и зазубренные конусы громоздились друг за другом, теряясь в дымке. Невозможно было понять, где кончается один остров и начинается другой, что представляют собой участки моря — узкий извилистый пролив между островами или глубокую бухту. Однако необходимость заставляла точно определить, где пролив, отделяющий Флорес от архипелага, а где вход в широкую бухту, являющуюся единственной безопасной стоянкой у Комодо.

Оказалось, что времени на размышления у пас предостаточно: при подходе к путаному лабиринту ветер стих, и прау остановилась как вкопанная.

Здесь было мелко. На дне толстым слоем лежали кораллы, которым рябь придавала причудливые очертания. Надев маски и взяв в рот дыхательные трубки, мы с Чарльзом нырнули в море. Нам доводилось плавать под водой и раньше, поэтому погружение в иной мир — совершенно иной по своему масштабу, цвету, звуку и плавности движений — было для нас не новым. И все же зрелище рифа ошеломляло. Мы висели в прозрачной воде, не ощущая собственного тела. Под нами росли розовые, голубые и белые кораллы самой невообразимой формы — от бугорков и остроконечных пиков до расходящихся лучей; одни высились частоколом, словно окаменелые джунгли, другие походили на огромные булыжники с глубокими бороздами, напоминающими мозговые извилины. Среди зарослей и глыб выделялись отдельные колонии, похожие на белые тарелки, расставленные на обеденном столе.

Над кораллами ветвились пурпурные морские веера, колыхались анемоны фантастических размеров, каких не встретишь в более холодных морях. Их многоцветные щупальца смыкались в пушистый покров и раскачивались, словно пшеничное поле на ветру, в такт течению.

Па белом песке, между скоплениями кораллов, переливались морские звезды пронзительно-голубого цвета; рядом, зарывшись на три четверти в грунт, лежали зловещего вида гигантские моллюски, раскрыв неровные створки и выставив напоказ ярко-зеленые мясистые мантии. Я дотронулся палочкой до одного из них, и он тут же беззвучно сомкнул челюсти, крепко ухватив кончик палочки словно клещами. По соседству с моллюсками и морской звездой слабо шевелились черные, с розовыми пятнышками голотурии. Но больше всего было рыб: вода просто кишела ими.

Поначалу создавалось впечатление, что все это великое множество существ просто беспорядочно роится у рифа, но довольно скоро начинаешь ощущать порядок в жизни подводного царства. Одна дивная рыбка, крошечное создание настолько ослепительно синего цвета, что кажется светящейся, обитает только во впадинах между коралловыми наростами. Изумрудные рыбы-попугаи с крапчатыми — под мрамор — челюстями держатся среди розовых кораллов с роговидными отростками; было видно, как они отщипывают крошечными ротиками коралловые полипы, составляющие их основную пищу. Зеленые рыбы изящной формы кружатся стайками штук по двадцать, причем у каждой стаи есть свой участок песка. Они разлетались при нашем приближении и тут же вновь занимали место над «забронированной» территорией. Как завороженные смотрели мы на маленькую оранжевую помацентровую рыбу: она спокойно двигалась среди зарослей анемон, хотя любую другую рыбу, отважившуюся приблизиться к колючим ворсинкам актиний, постигла бы неминуемая смерть.

Вылазку в подводный мир прервал поднявшийся ветер. Прау начала двигаться на восток. Пора было выбираться наверх, хотя ужасно жаль расставаться с рифом. Уцепившись за веревки, привязанные к борту, мы медленно потащились за судном, опустив лицо в воду. Получилось замечательно: полезное сочеталось с приятным. Риф с каждым метром менял очертания, открывая все новые потаенные уголки. Постепенно кораллы начали уходить вниз, бутылочного цвета вода приобретала темно-фиолетовый оттенок. Морское дно исчезло в непроглядной глубине. Мы с сожалением забрались на палубу, дальше плыть было опасно: в этих водах водились акулы.

Лежа на раскаленной палубе, мы изучали срисованную карту Комодо, пытаясь сопоставить изображенные на ней контуры с береговой линией одного из окружавших нас бесчисленных островов. Капитан не принимал участия в этом процессе. Он просто сидел сзади, дыша нам в затылок, с выражением уныния и безнадежности на лице.

В конце концов мы решили, что одиноко стоявший островок должен соответствовать клочку суши в верхней части карты, так же оторванному от архипелага. Весьма вероятно, что мы ошибались и островок, видневшийся по правому борту, вообще не фигурировал на карте. Тем не менее это было единственное, за что можно было зацепиться при выработке маршрута, и мы остановились на данном варианте. Парусник подошел к проливу, за которым, как мы надеялись, должен лежать Комодо. Я спросил капитана, сможет ли прау пройти здесь. Тот развел руками:

— Кто знает, туан…

Ничего не оставалось делать, как попытаться.

Следующие три часа оказались самыми драматическими за всю нашу экспедицию. Умей я лучше читать карту, я мог бы предвидеть грядущие события и сделать соответствующие выводы. Флорес, Комодо и Сумбава входят в цепь островов длиной в несколько сотен миль, отделяющих море Флорес от Индийского океана. Отсюда следует, что в редких проходах между островами должны быть очень высокие приливы и свирепые течения. Именно в одну из таких ловушек мы теперь шли.

Приближались сумерки, дул свежий ветер, прау на всех парусах мчалась, подпрыгивая на волнах, к югу. Мы были счастливы: может, уже этой ночью удастся бросить якорь в бухте Комодо! Неожиданно сквозь потрескивание мачты, свист парусов и плеск разбивавшихся о корпус волн донесся грозный рокот. В нескольких метрах впереди вода кипела: здесь сталкивались две стихии. Сильный ветер гнал воду на юг, а течение толкало ее на север. Вся поверхность бурлила от водоворотов. Мы с налета ухнули в воронку, лодку швырнуло с такой силой, что она затрещала по всем швам и отклонилась от курса градусов на двадцать. Капитан рванулся к бушприту и, вцепившись в рангоут, стал отдавать приказания находившемуся у румпеля Хасану; ему приходилось орать во все горло, чтобы перекричать рев разбушевавшегося моря. Остальная команда и пассажиры в панике схватили бамбуковые шесты и приготовились к удару о риф.

Он не заставил себя ждать. Парусник накренился так, что мы с трудом удержались на ногах. Не знаю, каким чудом я не скатился со вздыбленной палубы. Мы вчетвером дружно уперлись в риф шестами, по море рвало их из рук. Было ясно, что крохотное суденышко долго не вынесет поединка с могучим океаном. Резкий порыв ветра сдернул нас с рифа, и лодка тут же попала в объятия течения. Ситуация была не менее опасной, но по крайней мерс парусник двигался.

Только теперь, когда самое страшное, казалось, позади, мы по-настоящему испугались. Отступать было некуда, ветер дул прямо в спину, так что, реши мы вернуться, пришлось бы свернуть паруса и отдаться на милость водоворотам. Это было бы равносильно самоубийству. Нет, следовало плыть вперед, только вперед. Прошло несколько секунд. Прау подскочила и клюнула носом: нас затащило в следующий водоворот.

Мы сражались больше часа, не отрывая глаз от моря. К счастью, у нашей прау была такая маленькая осадка, что она легко проскакивала подводные рифы, а те, что выступали над поверхностью, хорошо просматривались издалека — их окружало кружевное «жабо» из пены. Нет сомнений, что деревянная скорлупка не выдержала бы удара с ходу о коралловый выступ, но Хасан умело обходил их, следуя указаниям капитана. Оставалось лишь молиться, чтобы ветер не стих; если он ослабнет, нам не выпутаться из бушующей горловины.

Вода с пенистым шипением обтекала корпус, паруса были туго натянуты — все это создавало иллюзию быстрого движения, хотя на самом деле мы ползли черепашьим шагом. Наконец самая узкая часть горловины осталась позади. Дальше пролив расширялся, водоворотов стало меньше. И все же мы не решались выйти на середину прохода: уже темнело, и мы могли легко проглядеть коварный риф. Тогда бы нас ждала неминуемая катастрофа. Капитан решил держаться ближе к берегу.

Мы осторожно шли вперед. Море все еще ярилось, но по сравнению с тем, что было раньше, оно казалось спокойным. Обессилев, мы лежали, все еще сжимая бамбуковые шесты. Кажется, у нас действительно появился шанс попасть в бухту Комодо, мелькнуло у меня. Впереди замаячил отлогий мыс, за которым просматривался высокий берег. Течение вблизи острова было особенно сильным: парусник топтался на месте и только раскачивался из стороны в сторону. Пришлось опять взяться за шесты. Наваливаясь всем телом, мы отталкивались от дна. Судно вздрагивало и чуть сдвигалось — еще на метр, еще; потом счет пошел на сантиметры. Совсем недалеко, метрах в пятидесяти, вода казалась спокойной. Если проскочить мертвую зону, где сила ветра уравновешивала силу течения, все трудности будут позади.

Битый час мы трудились, как галерники, налегая на шесты. Эффект был мизерный. Вконец измучившись, мы бросили жерди и рухнули на палубу. Будь что будет.

Оказалось, течение пересилило ветер. Прау медленно попятилась к крошечной бухте, над которой грозно нависали утесы. Здесь было потише, и мы бросили якорь. Двое остались на вахте с бамбуковыми шестами на случай, если парусник приблизится к скале. Остальные завалились спать прямо на палубе. Никто не знал, действительно ли перед нами Комодо.

Глава 9

Остров Комодо

Проснувшись с первыми проблесками зари, я с трудом разогнул затекшие конечности. Короткий, трехчасовой сон, конечно, не мог снять усталость. Чарльз и Сабран все еще несли вахту; они стоя дремали, привалившись к переборке каюты и подперев себя спереди бамбуковыми шестами. Бедняги напрасно мучились: прилив уже кончился, а слабое течение не могло сорвать прау с якоря и ударить ее о скалу. Впрочем, несмотря на мирную картину, переживания минувшей ночи стояли перед глазами…

Сабран хлопотал на камбузе. Он принес на ют котелок с кипящим кофе, предварительно подсолив и хлорировав воду; напиток приобрел специфический вкус, но я прихлебывал его с удовольствием. Солнце вставало на горизонте, согревая наши изможденные полуголые тела. При свете дня можно было как следует рассмотреть бухту. В центре ее находились три крохотных островка. На берегу высилась пирамидальная гора удивительно правильной формы, Береговая линия выдавалась мысом по направлению к трем островкам, за которыми открывался узкий проход — ворота в Индийский океан. Я с жадностью разглядывал остров при дневном свете. Особенно пристально я всматривался в травянистые склоны, втайне надеясь увидеть на прогалине чешуйчатую голову дракона.

Было безветренно. Мы дружно взялись за шесты и стали осторожно подталкивать прау. В центре пролива течение было сильным, так что выходить на глубину при штиле не стоило. Усердно работая шестами, мы черепашьим шагом двинулись к мысу. Судя по карте, три островка закрывали вход в бухту Комодо, во всяком случае, нас с Чарльзом не покидала эта уверенность. В миле от островков мы попали на мелководье, киль парусника заскреб по дну. Делать нечего: сняться отсюда можно только в прилив.

Да, но просидеть три часа на одном месте — на это просто не было терпения. Оставив Чарльза с капитаном и командой, мы с Сабраном спустили маленькую долбленку и погребли вперед. Мне ужасно хотелось проверить, действительно ли это остров драконов.

Лодочка плыла вдоль берега. Под нами густо росли кораллы, днище челнока едва не задевало их. Иногда коралловый выступ не доходил двух-трех сантиметров до поверхности. Наскочи мы на него, крохотная посудина наверняка бы опрокинулась, а оказаться полуголым на острых как бритва кораллах — не большое удовольствие, мне это было известно по собственному печальному опыту. Но Сабран был классным гребцом, он успевал вовремя заметить опасность и одним ударом весла менял курс, обходя препятствие. Я липший раз порадовался, что он присоединился к экспедиции.

Мы мерно гребли, как вдруг перед носом лодки стали выпрыгивать небольшие рыбки. Они были сантиметров тридцать в длину и прыгали парами или тройками, хвостом скользя по воде. Такого мне еще наблюдать не приходилось: тела рыбок были наклонены под углом сорок пять градусов к поверхности, в воде оставались только кончики хвостов, которые сильно вибрировали. Пронесясь таким образом несколько метров, рыбки плюхались в воду и исчезали.

Мы добрались до трех островков, вошли в пролив между ними — и перед нами открылась вторая бума. Большая, правильной формы, она показалась мне сказочно красивой. Ее обрамляли голые крутые коричневато-желтые скалы, отчего вид приобретал какое-то колдовское величие. На дальней стороне белела узенькая бахрома песчаного берега, особенно яркая на фоне изумрудно-лилового моря. Скалы переходили там в пологие холмы, у подножия которых просматривалось темно-зеленое пятно. Скорее всего это пальмовая рота, а значит, где-то рядом находится и деревня.

Налегая на весла, мы пошли напрямик через бухту. Вскоре уже можно было различить шлюпку у берега и несколько крытых соломой хижин, уютно расположившихся между пальмами. У меня вырвался вздох облегчения: наконец-то после стольких дней пути и стольких опасностей цель путешествия близка. Значит, мы шли верным курсом: остров действительно был Комодо, потому что только на нем жили люди. Все остальные островки этой группы значились как необитаемые.

Голые ребятишки высыпали к кромке воды, глядя, как мы вытаскиваем лодку на песок. Пройдя по берегу, усыпанному ракушками и обломками кораллов, мы подошли к свайным хижинам, выстроившимся в ряд у подножия округлого холма. Перед одной из них сидела нa корточках старуха; она вынимала из корзинки кусочки моллюсков и раскладывала их для просушки на куске грубой коричневой холстины.

— Доброе утро, — сказал я. — Где дом петингги?

Она откинула с морщинистого лица длинные седые пряди, сощурилась и, не выказывая ни малейшего удивления от встречи с двумя невесть откуда взявшимися незнакомцами, указала на крайнюю хижину. Резиденция старосты была немного больше и чуть менее ветхая, чем соседние. Мы направились к дому, провожаемые взглядами детей и старух. Песок так накалился, что по нему невозможно было ступать босыми ногами. Мы шли, пританцовывая, и от этого выглядели еще нелепей. Петингги в чистом, изящном саронге, белой рубашке и черной пичи, кокетливо сдвинутой на ухо, ожидал нас в дверях. Он широко улыбнулся совершенно беззубым ртом, крепко пожал нам руки и пригласил в дом.

Когда мы вошли внутрь, сразу стало ясно, почему деревня казалась полупустой: комната была полна парода; мужчины сидели на ротанговых циновках, устилавших пол. В помещении размером пять квадратных метров стоял «роскошный» гардероб с мутным, потрескавшимся зеркалом на дверце. Одна из стен представляла собой сплетенную из пальмовых ветвей ширму, понизу обшитую тканью. За ширмой, как я узнал позже, находилась кухня, оттуда по очереди выглядывали четыре молодые женщины; при виде нас глаза их широко раскрывались от удивления, и они тут же прятались назад.

Петингги жестом предложил нам сесть на пол в самом центре. Занавеска приподнялась, и одна из женщин, с трудом протиснувшись в комнату, начала обходить сидящих мужчин. Она шла, сильно согнувшись, стараясь, чтобы ее голова находилась ниже голов мужчин — традиционный знак уважения к ним. Женщина принесла полную тарелку кокосовых коржиков и поставила ее перед нами. За ней пришла другая — с чашками кофе. Петингги сел лицом к нам, скрестив ноги, и пригласил отведать угощение.

После долгих церемонных приветствий я, как мог, объяснил, кто мы такие и зачем приехали. Когда мне не хватало нужного малайского слова, я поворачивался к сидящему рядом Сабрану. Тот почти всегда догадывался, что я хочу сказать, и помогал мне. Иногда, правда, нам приходилось предварительно объясняться друг с другом на собственном языке, состоявшем из жестов и междометий, после чего общими усилиями добирались до сути. Время от времени из меня без всякой подсказки выскакивали удачное словцо или даже целая фраза; Сабран тогда расплывался в счастливой улыбке и шептал мне на ухо по-английски: «Это очень о’кей».

Петингги согласно кивал, с его лица не сходила улыбка. Я пустил по кругу пачку сигарет. Через полчаса я счел, что не нарушу приличий, если перейду ближе к делу. В частности, я упомянул, что наше судно село на мель недалеко от деревни.

— Туан, — сказал я, — может ли кто-нибудь поехать с нами и показать прау путь через рифы?

Петингги улыбнулся и понимающе кивнул:

— Мой сын Халинг поедет.

Однако было ясно, что никакой срочности в снятии баркаса с мели он не видит. Нам поднесли еще кофе.

Петингги сменил тему разговора.

— Моя больной, — сказал он, протягивая левую руку. Она сильно опухла и была смазана чем-то белым. — Лечусь грязью, а она не проходит.

— На судне много, очень много хороших лекарств, — заверил я, надеясь вернуть его к нашей заботе.

Он закивал и попросил показать ему часы. Я отстегнул и протянул их старику. Тот внимательно изучил хронометр, потом пустил его по кругу; все по очереди смотрели на часы и с восторгом прикладывали их к уху.

— Очень хорошие, — заключил петингги, — очень нравится.

— Туан, — ответил я. — Я не могу отдать их. Это подарок отца. Но, — добавил я, — у нас на судне есть подарки.

В комнату снова внесли кокосовые коржики.

— Делай мне фото, — попросил петингги. — Здесь был француз. Делал фото. Моя очень довольный.

— Конечно, — ответил я. — У нас на прау есть камера. Когда лодка прибудет, мы сделаем фото.

Наконец петингги решил, что время, отведенное традицией на светскую беседу, кончилось и можно закругляться. Народ потянулся из хижины на берег. Староста указал на лежащую на песке шлюпку.

— Лодка моего сына, — сказал он и с этим откланялся.

Халинг приступил к переодеванию. Процедура смены парадного саронга на рабочую одежду заняла уйму времени. Только через два часа после прибытия в деревню мы спустили шлюпку на воду. Шестеро человек вызвались ехать выручать прау. Мы установили бамбуковую мачту и натянули косой парус. Свежий попутный ветер тут же раздул его, и шлюпка помчалась по неспокойному морю к прау.

Пока нас не было, Чарльз не сидел без дела: он снимал остров с разных точек. На юте валялись камеры и объективы. Островитяне, забравшись на борт, начали с восторгом хватать эти «игрушки». Мы пытались объяснить, что, к сожалению, их нельзя трогать, но слова их не убеждали. Пришлось быстро упаковать все и унести в трюм. Разочарованные комодцы собрались на корме. Когда мы подошли к компании, они весело болтали с капитаном и Хасаном. Халинг держал нашу драгоценную банку маргарина; когда я видел ее последний раз, она была на три четверти полной.

Сейчас сын петингги выскребал пальцами дно; выудив последний кусок маргарина, он смазал им длинные черные волосы. Я посмотрел на остальных. Одни втирали маргарин в голову, другие просто облизывали пальцы. Все. Банка пуста. Мы лишились всего запаса жира, жарить было не на чем. Теперь нечего даже мечтать о разнообразной диете: в меню отныне будет один отварной рис.

Я чуть не брякнул что-то непотребное, но вовремя осекся. Маргарина ведь все равно не вернешь.

Вместо меня заговорил Халинг.

— Туан, — сказал он, почесывая голову жирными пальцами. — У тебя есть расческа?

В тот вечер наш парусник благополучно бросил якорь в бухте Комодо. Мы сидели в хижине петингги, подробно обсуждая наши планы. Петингги называл гигантских ящеров буайя дарат, что означает «сухопутный крокодил». Он сказал, что на острове их много, иногда они приходят даже в деревню и роются в отбросах. Я спросил, охотятся ли на ящеров. Он отрицательно покачал головой. Буайя совсем не такие вкусные, как дикие кабаны, какой толк убивать их? И потом, добавил он, это опасные звери. Два месяца назад один из жителей деревни шел сквозь кустарник и споткнулся о ящера, затаившегося в траве аланг-аланг (императа цилиндрическая). Тот огрел его могучим хвостом так, что человек рухнул, потеряв сознание. Монстр в ярости накинулся на жертву. Раны оказались такие жуткие, что человек умер вскоре после того, как его нашли… Не поручусь за достоверность этой истории. Вполне возможно, это одна из типичных деревенских баек, рассказываемых с целью ошеломить заезжего иностранца.

Мы спросили петингги, чем можно подманить ящера: нам хотелось заснять зверя вблизи. Не задумываясь староста сказал, что у ящеров очень острое обоняние и они придут издалека на запах гниющего мяса. Он пообещал забить вечером двух коз; завтра его сын отнесет их на другой конец бухты, где в обилии водятся буайя. Все будет в порядке.

Ночь была светлой. Южный Крест сверкал в небе над зубчатым силуэтом Комодо. Наш парусник плавно покачивался в спокойных водах бухты. Впервые за шесть дней мы поужинали без риса: Сабрану удалось раздобыть две дюжины крошечных куриных яиц, и он соорудил нам гигантский омлет. Члены экипажа запивали его холодным, чуть пенящимся кокосовым молоком. Потом мы с Чарльзом улеглись на палубе, заложив руки за голову и глядя на незнакомые созвездия. Иног-да черное небо прочерчивали падающие звезды, оставляя за собой светящийся след. Вода вокруг была чернильного цвета, и над ней плыли звуки гонгов из деревни.

Из головы не выходила завтрашняя встреча с драконом. Волнение было так велико, что я долго не мог заснуть…

Мы проснулись на заре и переправили оборудование в шлюпке на берег. Я рассчитывал отправиться в гости к ящерам как можно раньше, но Халинг страшно долго одевался, готовясь к путешествию, потом никак не мог собрать людей, чтобы тащить наш багаж. Словом, мы провозились часа два. Наконец общими усилиями спустили пятиметровую шлюпку на воду и загрузили ее кино- и фотокамерами, треногами, магнитофонами, положив напоследок две козьи туши, надетые на длинные бамбуковые жерди.

Солнце уже висело над коричневыми горами, когда мы отвалили от берега. Халинг сидел на корме, держа привязанную к парусу веревку, и, дергая за нее, лавировал на ветре. Вода пенилась вокруг выносных уключин шлюпки. Мы лихо пронеслись мимо отвесного скалистого утеса, на вершине которого замер коршун-рыболов. Его каштановая мантия переливалась на солнце, он был сказочно красив. Чарльз даже замычал от отчаяния: не заснять такой кадр! Но камера лежала где-то под спудом.

Мы пристали к берегу в месте, где к морю сбегала долина, густо поросшая кустарником; слева и справа от нее поднимались почти голые горы. Халинг повел нас вглубь. Здесь не было ни дороги, ни даже тропинки, приходилось продираться сквозь колючие заросли. Мы шли примерно час. Время от времени попадались открытые участки, где из травы торчали редкие пальмы — их тонкие голые стволы тянулись на пятнадцать метров вверх и заканчивались пышной кроной. Узкие листья удивительно напоминали птичьи перья. Нередко встречались мертвые деревья с сухими, бесцветными ветками, растрескавшимися от палящего солнца. Вокруг не чувствовалось никаких признаков жизни, если не считать пронзительного стрекотания насекомых и оглушительных воплей желтохохлых какаду, стаями круживших над головой. Мы перешли вброд засоленную лагуну, чавкая по илистой грязи, и вновь очутились в гуще кустарника. Долина казалась без конца и без края. Сколько еще идти? Неведомо. Было невыносимо душно, небо затянула низкая облачности, не дававшая зною подняться с раскаленной земли.

Впереди открылось усыпанное галькой сухое русло; оно было довольно широкое и ровное, как дорога. Над ложем реки нависал крутой, метров пять в высоту, берет, оплетенный корнями и лианами. Огромные деревья, накренившись, смыкались ветвями с деревьями на противоположном берегу, образуя высокую арку. Мы оказались как бы в просторном зеленом туннеле. Впереди виднелся крутой поворот.

Халинг остановился и опустил наземь рюкзак.

— Пришли, — сказал он.

Мы хлопотливо принялись за дело. Прежде всего надо было пристроить туши, чтобы их запах привлек ящеров. Жара оказалась нам на руку: туши уже начали разлагаться, и шкуры на них натянулись как на барабане. Сабран вспорол козам раздувшееся брюхо, и из разрезов стали с шипением вырываться газы. Разнеслось такое зловоние, что аппетит должен был проснуться даже у вымерших ящеров, не говоря уже о здравствующих. Но Сабран этим не ограничился. Обрезав куски шкуры, он подпалил их на костерке, добавив аромата. Халинг забрался на пальму и срубил несколько веток, из которых Чарльз смастерил укрытие, а мы с Сабраном оттащили туши на видное место метрах в пятнадцати от засады. Они лежали посреди высохшего русла и хорошо просматривались со всех сторон. Закончив приготовления, мы улеглись за пальмовым барьером и стали ждать.

Вскоре начал накрапывать дождь, капли забарабанили по свисающим веткам. Халинг покачал головой:

— Плохо. Буайя не любит дождь. Сидит дома.

У нас промокли рубашки, за шиворот противно затекала вода. Буайя были правы, отсиживаясь в уютном логове. Возможно, они потому и сохранились, что опасались простуды, мелькнуло у меня. Чарльз заботливо убрал свое съемочное хозяйство в водонепроницаемые мешки. Запах гниющей козьей плоти висел в воздухе.

Дождь оказался непродолжительным, мы вылезли из укрытия и уселись обсыхать на песчаном дне реки. Халинг мрачно заявил, что ни один буайя не вылезет, пока не засветит солнце, а ветер не разнесет запах козьего мяса по всей округе. В самом дурном расположении духа я улегся на мелкую гальку и закрыл глаза.

Когда я открыл их, то с удивлением понял, что какое-то время спал самым натуральным образом. Оглядевшись, я увидел, что Чарльз, Сабран, Халинг и все остальные тоже спали, положив головы на ноги друг другу или привалившись к мешкам. А вдруг ящеры, несмотря на дождь, пришли на запах и слопали приманку?

Нет, к счастью, козы лежали нетронутыми. Отцовский хронометр показывал три часа пополудни. Хотя дождь кончился, небо оставалось обложным, без малейшего просвета; скорее всего ящеры сегодня уже не придут. Тем не менее жаль было понапрасну терять время, имело смысл хотя бы соорудить ловушку. Я разбудил экспедицию.

Последние несколько недель мы с Чарльзом и Сабраном не раз обсуждали, какая ловушка лучше всего подойдет для дракона. В результате остановились на варианте, которым Сабран пользовался для поимки леопардов на Калимантане. Главным ее достоинством было то, что все материалы, за исключением мотка троса, можно было найти в лесу.

Основную часть ловушки — прямоугольный крытый загон длиной около трех метров — сделать было нетрудно. Халинг с помощниками срубили несколько тонких деревьев на берегу. Мы с Чарльзом выбрали четыре самых прочных кола и забили их в русло реки, колотя сверху большим камнем. Пока вбивались угловые столбы, Сабран залез на высокую пальму-лонтар, срезал несколько веерообразных листьев, расщепил их стебли, размял и оббил о булыжник. Полученное волокно скрутил — и получилась прочнейшая веревка. Ею мы примотали к угловым столбам длинные поперечины, укрепив раму дополнительными стойками. Полчаса спустя сооружение было готово. Оно представляло собой клетку без двери. Оставалось лишь сделать падающую решетку.

Мы связали несколько кольев. Вертикальные заострили, чтобы они глубже входили в землю при падении. Нижнюю, поперечную жердь завели за угловые столбы: дракон теперь не сможет открыть дверь изнутри ловушки, если когда-нибудь попадет в нее. Для верности примотали к двери тяжелый камень, чтобы ее нельзя было поднять, после того как капкан захлопнется.

Далее мы стали налаживать спусковое устройство — главное изобретение Сабрана, за которое ему вполне мог быть выдан патент. Возле задней стенки ловушки вбили длинный, выше крыши, кол. По обе стороны двери вогнали в землю два шеста и связали их наверху крестом. К двери примотали трос, пропустили его через крестовину и протянули над крышей к колу у задней стенки. Натянув трос, мы подняли дверь до отказа. Второй конец троса завязали петлей и надели на кол. Под петлю подсунули палочку. Под тяжестью двери трос туго натянулся, прижав палочку к колу. Наконец, к нижнему концу палочки мы прикрепили бечевку и подвесили на ней кусок козьего мяса.

Чтобы проверить, как работает ловушка, я сунул палку в клетку и надавил сверху на приманку. Бечевка тотчас натянулась и вытащила палочку из петли. Та поползла вверх, соскочила с кола, и дверь с шумом рухнула вниз. Ловушка действовала!

Оставались последние детали. Мы завалили камнями стенки клетки, чтобы дракон изнутри не просунул нос под нижнюю жердь и не вырвал с корнем все сооружение. Кроме того, заднюю стенку замаскировали пальмовыми ветками: теперь приманка была видна только через открытую дверь.

«Драконоловы» подтащили остатки козьих туш к ближайшему дереву, перебросили веревку через сук и подвесили мясо; расчет был на то, что за ночь его никто не съест, а соблазнительный запах, распространяясь по долине, привлечет драконов.

Собрав вещи, под моросящим дождем мы побрели назад, к шлюпке.

В тот вечер мы гостили у петингги. Сидя на полу в его доме, мы пили кофе и курили. Хозяин был лирически настроен.

— Почем женщины в Англии? — спросил он.

Я затруднился дать точный ответ.

— Моя жена, — грустно произнес он, — стоила мне двести рупий.

— Адух! В Англии, когда женщина выходит замуж, ее отец иногда дает мужу гораздо больше денег!

Петингги был потрясен, по быстро нашелся и с напускной серьезностью попросил:

— Не говори об этом мужчинам Комодо. Они все сядут в шлюпки и поплывут в Англию.

Потом разговор зашел о прау, на которой мы приплыли к Комодо. Мы рассказали о капитане, о том, с какими трудностями добирались до острова.

Староста хмыкнул:

— Этот капитан плохой. Не наш человек, не с этих островов.

— А откуда он? — спросил я.

— С Сулавеси. Перевозил товар, совсем плохой товар, из Сингапура, продавал в Уджунгпанданге. Таможня узнала. Теперь он поедет на Флорес. Обратно не поедет. Боится.

Эти сведения многое прояснили: отсутствие рыболовной снасти, нежелание фотографироваться и полное неведение капитана относительно местоположения Комодо.

— Ом спрашивал меня, — добавил петингги, как бы между прочим, — не хочет ли кто-нибудь из нашего кампунга поехать с ним.

— Можем взять. С удовольствием. А что, ваши люди хотят попасть на Сумбаву?

— Нет, — усмехнулся петингги. — Просто капитан говорит, у вас много денег, много ценных вещей. Ему нужны люди, чтобы отнять их у вас.

Я нервно засмеялся:

— И люди согласны?

Он задумчиво посмотрел на меня:

— Нет. У нас здесь много дел. Надо ловить рыбу.

Глава 10

Драконы

На следующий день, когда мы рано утром пересекали бухту, на небе не было ни облачка. Халинг сидел на корме, улыбаясь и показывая на раскаленный диск солнца.

— Хорошо. Много солнца, много запаха, много буайя.

Шлюпка пристала к берегу, и мы стали пробираться сквозь кустарник. Мне не терпелось добраться до ловушки: вполне возможно, ночью в нее попал дракон. Мы продрались через подлесок и вышли на открытый участок саванны. Шагавший впереди Халинг вдруг остановился.

— Буайя! — возбужденно закричал он.

Я опрометью кинулся к нему, и вовремя: метрах в пятидесяти на противоположной стороне прогалины мелькнул черный силуэт и тут же исчез в колючем кустарнике. Мы со всех ног припустили туда. Варан исчез, словно его никогда и не было. За время дождя саванна покрылась мелкими лужами, но утреннее солнце успело их осушить, оставив кое-где участки грязи; на одном из них прекрасно отпечатались следы дракона.

Лапы варана вязли в грязи, когти вырыли глубокие рытвины, хвост оставил борозду между отпечатками лап. Судя по расстоянию между следами и их глубине, дракон был крупный. Он показался всего на мгновение, но мы были в полном восторге: наконец-то удалось увидеть собственными глазами чудо природы! Столько месяцев мы только и твердили что о нем, диковинное создание занимало все наши мысли, ради него мы отправились на край света, и вот цель близка.

Медлить было бессмысленно, и мы заспешили к ловушке, не обращая внимания на заросли и колючки. Заметив засохшее дерево, стоявшее, как я помнил, рядом с руслом реки, я едва не помчался бегом, но вовремя спохватился, сообразив, что рискую спугнуть дракона, — может, как раз в этот момент он кружит возле приманки. Я подал знак. Халинг и все остальные замерли. Чарльз взял камеру на изготовку. Мы с Сабраном осторожно двинулись вперед, почти не дыша. Я внимательно смотрел на землю, тщательно выбирая, куда поставить ногу; лишь бы не наступить на сухую ветку, стучало в голове. Вокруг стрекотали насекомые, время от времени раздавались пронзительные крики какаду. Издалека им вторили хрипловатые птичьи голоса.

— Аям утан, — прошептал Сабран. («Дикая курица», — перевел я.)

Раздвинув ветки кустарника, мы осторожно выглянули из зарослей. Ловушка стояла в нескольких метрах от нас. Дверца по-прежнему была поднята кверху. Какая обида! Никаких следов дракона вокруг. Мы бесшумно спустились вниз и внимательно осмотрели свое творение. Может, не сработало спусковое устройство и дракон, съев приманку, преспокойно выбрался наружу? Нет, кусок мяса виеел нетронутый, почерневший от мух. На песке вокруг виднелись только наши следы…

Сабран вернулся за остальными, чтобы помочь донести нашу съемочную и звукозаписывающую аппаратуру. Чарльз принялся поправлять чуть покосившееся со вчерашнего дня укрытие, а я пошел к высокому дереву посмотреть, как там поживает основная часть приманки. К моему удивлению и восторгу, песок под ним был истоптан и разрыт. Несомненно, здесь кто-то побывал, пытаясь ухватить добычу. Все стало ясно. Запах от груды гниющего мяса на дереве был куда сильнее, чем от кусочка в ловушке. Бедный Сабран, зря он старался, подпаливая на костре шкуру, — «мясное» дерево было вне конкуренции. Туши были облеплены несметным количеством изумительных оранжево-желтых бабочек. Сложив крылышки, они усердно поедали мясо. Я с грустью отметил, что наши романтические представления о дикой природе частенько совсем не соответствуют прозаической реальности. Самые прекрасные бабочки тропического леса отнюдь не порхают с цветка на цветок, а выискивают навоз и падаль.

Когда я отвязал веревку и спустил туши, бабочки разлетелись, смешавшись с роем черных мух, мерзко жужжавших над головой. Вонь стояла непереносимая, но приходилось признать очевидное: большие туши, конечно же, были более сильным магнитом, чем приманка в ловушке. Наша главная задача — съемка ящеров, а для этого их надо было выманить из джунглей. Кряхтя, я потащил зловонное мясо к месту, которое хорошо просматривалось из нашего укрытия. Там я вбил поглубже в русло прочный кол и привязал к нему мясо: драконы не смогут уволочь его в кустарник, а будут вынуждены лакомиться им перед объективом. Завершив труд, я вернулся к Чарльзу и Сабрану, уселся под навесом в укрытии и стал ждать.

Солнце немилосердно палило сквозь ветви, и, хотя мы сидели в тени, дышать было нечем. Чарльз обмотал лоб носовым платком, чтобы пот не капал на видоискатель. Халинг с друзьями сидели сзади, довольно громко болтая. Кто-то чиркнул спичкой и закурил. Другой подвинулся и сел на сухую ветку — раздался такой треск, что мне показалось, над ухом выстрелили из пистолета. Я раздраженно обернулся и приложил палец к губам. Они удивились, но замолчали. Я осторожно глянул сквозь дырку в укрытии. Песчаное дно сверкало так, что было больно смотреть. В ту же секунду один из островитян снова заговорил. Я повернул голову и сказал сердитым шепотом:

— Шум — очень плохо. Идите в лодку. Мы придем, когда кончим работу.

Немного обиженные, они встали и исчезли в зарослях…

Наступила тишина. Где-то вдалеке хрипло прокукарекал дикий петух. Несколько раз со свистом, как пуля, проносились голуби[16], пурпурно-красные сверху и зеленые снизу, исчезая в туннеле над руслом реки. Мы ждали, боясь шевельнуться. Все было готово к встрече дракона: камеры, кассеты с пленкой и целая батарея сменных объективов. Не было только артиста. Как все кинозвезды, он не мог обойтись без фокусов.

Прошло минут пятнадцать. Тело у меня затекло от сидения в неудобной позе. Я совершенно бесшумно (как мне казалось) вытянул одну ногу и поджал другую. Чарльз по соседству заерзал под камерой и высунул поудобнее длинный черный объектив, оборвав пару листьев, мешавших обзору. Сабран пристроился рядом с Чарльзом. Пребывание в пятнадцати метрах от кучи гниющего мяса придавало ожиданию особую пикантность — думаю, я правильно выбрал слово…

Мы просидели в абсолютной тишине еще полчаса. Неожиданно за спиной послышался какой-то шорох. Опять наши неугомонные попутчики, с возмущением подумал я. Чего им не сидится у моря! Очень медленно, стараясь не производить шума, я повернулся, собираясь призвать ребят к терпению и отправить их обратно в лодку. Чарльз и Сабран сидели как вкопанные, глядя на приманку. Я развернулся вполоборота и понял, что ошибся: шорох производили не люди.

Прямо передо мной, меньше чем в пяти метрах, стоял, прильнув к земле, дракон. Он был огромен. От узкой головы до конца волочащегося хвоста было метра три, не меньше. Ящер стоял так близко, что на его черной морщинистой шкуре можно было различить каждую блестящую чешуйку. Казалось, шкура была ему не по росту и свисала складками по бокам и на шее. Тяжелое тело опиралось на кривые лапы. Дракон чуть приподнялся над землей, угрожающе вздернув голову. Линия его жуткой пасти загибалась кверху в сардонической ухмылке, а огромный, раздвоенный желто-розовый язык беспрерывно вылетал и скрывался между полусомкнутыми челюстями. Нас отделяли от дракона лишь несколько маленьких деревьев и пять метров покрытой листьями земли. Я толкнул Чарльза. Тот обернулся, увидел дракона и, в свою очередь, толкнул Сабрана. Теперь мы втроем уставились на чудовище. А оно уставилось на нас.

В таком положении он не сможет пустить в ход свое самое грозное оружие — хвост. Мы с Сабраном сидели под деревьями, так что, если он бросится, мы сумеем забраться наверх. Я почему-то не сомневался, что очень быстро вскочу на дерево, если понадобится. Бедняга Чарльз, сидевший между нами, находился в худшем положении.

Дракон застыл, словно бронзовое изваяние. Только язык метался взад и вперед.

С минуту мы просидели не шелохнувшись, никто не произнес ни слова. Внезапно Чарльз тихо засмеялся.

— Знаешь, — прошептал он, не отрывая взгляда от монстра, — он, наверное, стоит здесь уже минут десять. Стоит и думает: эти дуралеи надеются, что я пойду за приманкой, а я возьму и слопаю их!

Дракон тяжко вздохнул, словно мы разгадали его замыслы, медленно подогнул лапы и распластался веем телом на земле.

— Похоже, с ним молено поладить, — прошептал я в ответ. — Давай снимать прямо здесь. Выйдет неплохой портрет.

— Не могу, у меня надет телевик. С такого расстояния вместо портрета получится одна правая ноздря.

— Может, рискнем и поменяем объектив?

Чарльз дотянулся до кофра, вытащил широкоугольный объектив и, стараясь не делать резких движений, прикрутил его к камере. Потом быстро повернул аппарат, навел резкость и нажал кнопку пуска. Тихое жужжание камеры показалось нам оглушительным, но чудовище даже не дрогнуло. Оно продолжало с надменным видом разглядывать нас в упор своими черными, немигающими глазами. Дракон словно понимал, что он — самый могучий зверь на Комодо, что он — король острова и ему некого здесь бояться. Желтая бабочка покружила над головой монстра и села ему на нос.

— Глупо получается, — произнес я чуть громче. — Он что, не понимает, зачем мы соорудили укрытие?

Сабран засмеялся:

— Это очень о’кей, туан.

Козье мясо благоухало вовсю; я вдруг сообразил, что мы сидим как раз между драконом и приманкой, причем ветер дует в нашу сторону. Поэтому-то ящер и появился у нас за спиной: он не ошибся адресом.

Не успела эта мысль осенить меня, как с реки донесся подозрительный шум. Я оглянулся и увидел, что по песку к тушам ковыляет молодой дракончик. Он был не больше метра в длину и куда светлее взрослого собрата, лежавшего по соседству с нами в раздумье, с чего начать — со свежатины или дохлятины. На хвосте у юного ящера были темные кольца, а на лопатках и передних лапах — оранжевые пятна, остальная шкура была серой. Он быстро двигался характерной «крокодильей» походкой, виляя туловищем из стороны в сторону, шевеля губами и улавливая запах длинным желтым языком. Козье мясо указывало направление.

Чарльз дернул меня за рукав и молча кивнул налево. По высохшему руслу спешил к приманке еще одни монстр. Он выглядел даже крупнее первого. Теперь мы оказались в компании сразу трех драконов — об этом можно было только мечтать!

Лежавший сзади варан тяжко вздохнул снова, заставив обратить на себя внимание. Он подобрал лапы и оторвал от земли туловище, потом сделал несколько шагов в нашу сторону и начал осторожно обходить нас. Мы смотрели на него во все глаза. Ящер приблизился к берегу и сполз вниз. Чарльз, приникнув к кинокамере, не выпускал его из объектива, сопя при этом, как дракон.

Напряжение разом спало, и мы захохотали как безумные.

Вся троица принялась пожирать мясо. Было отчетливо видно, как они свирепо раздирают тушу. Самый крупный урвал козлиную ногу. Дракон был так огромен, что целая нога взрослой козы оказалась ему на одни зуб. Впечатляющее зрелище. Широко расставив лапы, он отдирал куски, с клацанием смыкая челюсти; при этом все его тело отскакивало назад. Не будь приманка крепко привязана к колу, он бы легко утащил всю тушу в лес.

Чарльз безостановочно стрекотал кинокамерой, пока не кончилась пленка. Весь запас кассет вышел.

— Может, поснимать фотоаппаратом? — прошептал он.

Эта обязанность лежала на мне. К сожалению, объектив фотокамеры был гораздо слабее киносъемочного, и, чтобы получить хорошие снимки, требовалось подойти к драконам поближе. При этом я рисковал напугать их. В то же время, пока козлиные туши лежат на виду, никто из ящеров не соблазнится приманкой в ловушке. Чтобы заманить их в капкан, надо каким-то образом перетащить остатки козлятины ближе к клетке. Выходит, при всех обстоятельствах я не испорчу дела и смело могу начать сеанс фотографирования.

Я медленно поднялся на ноги и шагнул из укрытия. Сделав два осторожных шага, щелкнул затвором. Драконы продолжали трапезу, игнорируя мое присутствие. Я сделал еще шаг и снова нажал на кнопку. Довольно быстро я отщелкал всю пленку и в замешательстве остался стоять посреди русла в двух метрах от монстров. Ждать, когда они обратят на меня внимание, не имело смысла. Надо было вернуться в убежище и зарядить пленку. Хотя драконы сосредоточенно пожирали добычу, не глядя в мою сторону, я все же не решился повернуться к ним спиной и почтительно пятился до самого укрытия.

Перезарядив аппарат, я, осмелев, подошел совсем близко и начал фотографировать их в упор — с расстояния полутора-двух метров. Опасность приятно щекотала нервы. Подходя все ближе и ближе, я в результате уперся ногами в тушу. Хорошо бы, чтобы они не перепутали мои ноги с козлиными, подумал я, доставая из кармана широкоугольный объектив. Самый крупный дракон в метре от меня вгрызался в козлиные ребра. Оторвав кусок, он приподнялся и, конвульсивно дернув челюстями, проглотил его. Несколько секунд монстр стоял, не шевелясь, глядя прямо в камеру. Я присел и сфотографировал его крупным планом. Ящер кивнул в знак того, что все в порядке, и отгрыз еще кусок.

Я вернулся к Чарльзу и Сабрану. Надо было решать, что делать дальше. Мы уже поняли, что близость людей их не пугает: подходи сколько хочешь. Может, попытаться отогнать их шумом? Вскочив, мы дружно заорали втроем. Никакой реакции. Даже ухом не повели. Только когда мы с ревом бросились из укрытия, ящеры прервали обед. Очевидно, наша троица действительно выглядела устрашающе. Два крупных дракона развернулись, забрались на противоположный берег и скрылись в кустарнике. Молодой дракончик засеменил по руслу реки. Я помчался за ним во весь опор, надеясь схватить его за хвост. Но он оказался проворнее и, вскарабкавшись по склону, исчез в подлеске.

Запыхавшись, я побрел назад. Морщась от вони, мы с Чарльзом и Сабраном подвесили остатки туш к дереву метрах в двадцати от ловушки и опять залезли в укрытие. Надо ждать. Жаль, если мы так напугали драконов, что они больше не вернутся. Но опасения оказались напрасны: минут через десять на противоположном берегу показался большой дракон. Он высунул голову из кустарника и на мгновение застыл. Убедившись, что псе спокойно, варан спустился вниз. Какое-то время он кружил возле места, где лежала приманка, высовывая длиннющий язык и наслаждаясь остатками запаха. Варан никак не мог понять, что происходит. Только что здесь лежала добыча — и вдруг исчезла! Дракон вперевалку заковылял по руслу реки к подвешенной на дереве приманке. На ловушку он, к нашему полному разочарованию, даже не покосился. А мы так старались… Это огорчение оказалось не последним: мы поняли, что повесили остатки коз слишком низко. Дракон приподнялся на задних лапах, оперся на свой огромный хвост и одним ударом передней лапы вырвал кусок козлиных внутренностей. Проглотив его, он долго тряс головой — то ли от удовольствия, то ли пытаясь оторвать торчавший изо рта конец кишки.

Затем он поплелся, все еще сердито мотая головой, к ловушке. Подойдя к большому камню, дракон остановился, потерся о него чешуйчатой щекой и наконец освободился от прилипшей пищи. Он был уже совсем рядом с ловушкой. Запах приманки бил ему прямо в нос. Неужели уйдет? Нет, решил разведать, чем это так вкусно пахнет. Двигаясь по ветру, он подполз прямо к задней стенке ловушки и стал нетерпеливо разгребать передними лапами листья, оголив перекладины. Просунув сквозь них нос, дракон попытался добраться до приманки. Рывок, еще рывок. К счастью, лианы прочно держали колья, клетка была сработана на совесть. Пришлось двигаться к двери. Мы сгорали от нетерпения. Очень осторожно зверь заглянул внутрь, помедлил и сделал три шага вперед. Снаружи остались только задние лапы и могучий хвост.

Дракон застыл на «пороге». Казалось, прошла вечность, прежде чем он скрылся в ловушке. И вот долгожданный щелчок — сработало спусковое устройство, дверь с грохотом обрушилась вниз. Заостренные колья глубоко вонзились в песок.

Мы исторгли восторженный вопль, ринулись к лопушке и начали торопливо заваливать камнями дверь. Дракон презрительно глядел на нас, высовывая из клетки раздвоенный язык. Трудно было поверить, что цель четырехмесячного путешествия достигнута, что, несмотря на все трудности, нам удалось поймать гигантского ящера. Мы сидели на песке, глядя с умилением на живое сокровище, и улыбались друг другу. У нас с Чарльзом было достаточно оснований ощущать себя победителями, Сабран тоже был счастлив. За два коротких месяца мы сумели узнать его по-настоящему; уверен, что он радовался не только поимке дракона, но и нашей удаче.

Обняв меня, он широко улыбнулся и сказал:

— Туан, это очень, очень о’кей.

Несколько слов в заключение

Остается только добавить, что экспедиция на этом закончилась и началась сложная процедура получения разрешений на вывоз из Индонезии кинопленки, камер, животных и нас самих.

В этой долгой и трудной борьбе мы были не одиноки. Многие официальные лица выступали с нами единым фронтом, пытаясь отыскать лазейку в бесчисленных ограничениях, постановлениях и указах. Выяснив, что мы не злоумышленники, к нам проникались симпатией.

С удовольствием вспоминаю в этой связи полицейскою на Сумбаве, куда мы прибыли с Комодо. Нам пришлось прожить там несколько дней, поскольку самолеты временно не летали. Свободных мест в городских лосменах не было, и мы спали на полу в здании аэропорта.

Естественно, пришлось зайти в полицейский участок, где нас встретил очень симпатичный человек, в чьи обязанности входила проверка паспортов. Он начал с Чарльза. Надпись на внутренней стороне обложки его паспорта гласила: «Министр иностранных дел Ее Величества настоящим удостоверяет…» Переварив эту информацию, он методично просмотрел каждую визу, каждую подпись, делая пометки на грязном листке бумаги, и наконец дошел до справки об обмене валюты. Изучение этого документа заняло много времени, но у нас впереди было четыре дня ожидания, так что мы не торопились. В конце концов полицейский закрыл последнюю страницу паспорта, протянул его Чарльзу и твердо сказал: «Вы — американец!»

На следующий день мы прогуливались возле полицейского участка (поскольку больше гулять было негде). Неожиданно перед нами вырос дежурный полицейский с винтовкой и примкнутым штыком: гостям предлагалось снова зайти в участок.

— Туан, — сказал наш знакомый, — простите, но я не заметил, есть ли в вашем паспорте виза на въезд в Индонезию…

На третий день он сам зашел в здание аэропорта и уверенно направился к нам.

— Доброе утро, — сказал он весело. — Извините, по я должен еще раз взглянуть на ваши паспорта.

— Надеюсь, никаких неприятностей? — спросил я.

— Пет, нет, туан. Просто я забыл ваши фамилии.

На четвертый день он не пришел. Стало быть, наши личности больше не вызывали у него сомнений.

В других местах переговоры были менее удачными. Чтобы не томить читателя, скажу, что нам отказали в разрешении на вывоз дракона. Это был тяжелый и неожиданный удар, но мы утешали себя тем, что сможем взять в Англию остальных животных: орангутана Чарли, медвежонка Бенджамина, питонов, циветт, попугаев и прочих птиц, а также пресмыкающихся.

В некотором смысле я не жалел, что дракона пришлось оставить. Конечно, в просторном, обогреваемом террариуме Лондонского зоопарка его ждали стол и кров. Но там бы он жил затворником, и никто никогда не увидел бы его таким, каким посчастливилось увидеть его нам на Комодо, — царственным властелином джунглей.

Фото

Медвежонок остался сиротой, и функции матери пришлось выполнять мне

Обезьяны-носачи отличаются уморительной внешностью

Вот он — дракон острова Комодо

Тряпочная колыбель даяков Калимантана

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Дэвид Эттенборо

ПОД ТРОПИКОМ КОЗЕРОГА

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1986

ББК лЗ

Э 93

David Attenborough

ZOO QUEST FOR A DRAGON

London 1957

ZOO QUEST ТО MADAGASCAR

London 1961

QUEST UNDER CAPRICORN

London 1963

Редакционная коллегия

К. В. Малаховский (председатель), Л. Б. Алаев, Л. М. Белоусов, А. Б. Давидсон, Н. Б. Зубква, Г. Г. Котовский, Р. Г. Ланда, Н. Л. Симония

Перевод с английского М. И. БЕЛЕНЬКОГО и И. А. РАБЕН

Ответственный редактор и автор послесловия К. П. ФИЛОНОВ

Э 1005020000-158 78-86

013(02)-86

ББК л8

© Перевод, послесловие и примечания: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

Эттенборо Д.

993 Под тропиком Козерога. Пер. с англ. М. И. Беленького и Н. А. Рабен. Послесл. К. П. Филонова. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

375 с. с ил. («Рассказы о странах Востока»).

В книге рассказывается об увлекательных и опасных путешествиях английского естествоиспытателя и этнографа по островам Индонезии, Мадагаскару и Северной территории Австралии в поисках редких животных, приводится богатый этнографический и географический материал о малоизвестных уголках земного шара.

Читатель найдет здесь не только профессиональные описания живой природы и мест обитания уникальной фауны, но и занимательную интригу, поскольку процесс поиска и отлова животных богат неожиданностями, а кроме того, меткие наблюдения обычаев и нравов коренного населения, сделанные с мягким юмором, точно и художественно.

Э 1905020000-000 78–86

013(02)-86

ББК л8

Дэвид Эттенборо

ПОД ТРОПИКОМ КОЗЕРОГА

Утверждено к печати редколлегией серии «Рассказы о странах Востока»

Редактор Л. З. Шварц

Младший редактор Н. Л. Скачко

Художник Л. С. Эрман

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор В. П. Стуковнина

Корректор Л. М. Кольцина

ИБ № 15547

Сдано в набор 05.03.86. Подписано к печати 16.07.86. Формат 84×108^1/32. Бумага типографская №,2: Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 20.16+0,84 вкладка на мелованной бумаге. Усл. кр. — отт. 21, 53. Уч. — изд. л. 22,38. Тираж 50 000 экз. Изд. № 5932. Зак. № 272. Цена 1 р. 90 к.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука» Главная редакция восточной литературы 103031, Москва K-31, ул. Жданова, 12/1

1-я типография Профиздата, 109044, Москва, Крутицкий вал, 18.

Примечания

1

Индонезийский язык вырос и развился из малайского. — Примеч. ред.

2

1 морская миля ≈ 1,8 км; 1 сухопутная миля 1,6 км.

3

Туан — господин (индонез.). — Примеч. ред,

4

Кампунг — деревня, поселок, городской квартал (малайский). — Примеч. пер.

5

На Суматре, Яве и Бали встречаются три самостоятельных подвида тигра, каждый из которых занесен с Красную книгу. Несмотря на официальный запрет, тигров продолжают незаконно добывать. — Примеч. ред.

6

Речь идет о рыбах-собаках, или иглобрюхих. Большой воздушный мешок, отходящий от желудка, позволяет им раздуваться в шар при наполнении его водой пли воздухом. Это служит средством защиты от врагов. — Примеч. ред.

7

Панголины, или ящеры, — млекопитающие, относящиеся к одноименному отряду. На островах Индонезии распространен яванский ящер. Животное напоминает еловую шишку, покрытую сверху серо-коричневой роговой чешуей. Яванский ящер ведет сумеречный образ жизни. Питается муравьями и термитами. При опасности сворачивается в клубок, как еж. — Примеч. ред.

8

Капоковое, или хлопковое, дерево имеет семена, внутри которых находятся шелковистые волокна, используемые как изоляционный материал. — Примеч. ред.

9

Этот островок находится примерно в 40 км от Явы и Суматры. После извержения вулкана на нем совершенно исчезли растительность и животный мир. Через 50 лет на острове появились густые молодые леса и свыше 1200 видов животных, преимущественно беспозвоночных. — Примеч. ред.

10

Фумаролы — отверстия и трещины, по которым поднимаются из недр земли струи горячих вулканических газов. — Примеч. пер.

11

Кальдера — котлообразная впадина с крутыми склонами и ровным дном, образовавшаяся вследствие провала вершины вулкана, а иногда и прилегающей к нему местности, — Примеч. пер.

12

Обезьяна-носач принадлежит к семейству низших узконосых обезьян. Ведет древесный образ жизни. Свое название получила за хоботообразный удлиненный нос, особенно большой у старых зверей. — Примеч. ред.

13

Фазаны-аргусы близки к павлинам. На Калимантане живет большой аргус. Ведет скрытый образ жизни. — Примеч. ред.

14

В Юго-Восточном Азин обитает несколько видов циветт — хищных зверьков, относящихся к семейству виверовых. — Примеч. ред.

15

Гекконы относятся к одноименному семейству отряда ящериц. Большинство из них ведет сумеречный образ жизни. Благодаря особому устройству пальцев хорошо передвигаются по гладким вертикальным поверхностям и даже потолку. Размер — 10–15 см. Многие издают громкий писк или чириканье. — Примеч. ред.

16

Один из представителей группы плотоядных голубей, широко распространен по островам этого района. — Примеч. ред.

Content

Дэвид Эттенборо
В поисках дракона

Глава 1 В Индонезию

Глава 2 Верный джип

Глава 3 Бали

Глава 4 Балийские животные

Глава 5 Вулканы и другие приключения

Глава 6 На Калимантане

Глава 7 Орангутан Чарли

Глава 8 Опасный рейс

Глава 9 Остров Комодо

Глава 10 Драконы

Несколько слов в заключение

Фото

Примечания