Georges Sadoul

HISTOIRE GÉNÉRALE DU CINÉMA

TOME 4

1. L’APRÈS-GUERRE EN EUROPE 1919-1929

DENOËL

PARIS

Жорж Садуль

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО

том 4

1. ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ В СТРАНАХ ЕВРОПЫ

1919–1929

ОТ РЕДАКЦИИ

Книга известного французского историка кино коммуниста Жоржа Садуля (1904–1967), перевод которой мы предлагаем вниманию читателей, представляет со-бой четвертый том его «Всеобщей истории кино». Первые тома этого основополагающего труда мировой кинематографической историографии уже выпускались издательством «Искусство»: в 1958 году вышел 1-й том — «Изобретение кино. 1832–1897», «Пионеры кино (от Мельеса до Пате). 1897–1909»; 2-й том — «Кино становится искусством. 1909–1914»; в 1961 году вышел 3-й том — «Кино становится искусством. 1914–1920»; в 1963 году вышел 6-й том — «Кино в период войны. 1939–1945».

Книга, лежащая сейчас перед читателем., — посмертное издание собранных и наработанных Садулем материалов, предпринятое спустя восемь лет после смерти историка и отредактированное известным французским киноведом Бернаром Эйзеншицем. Перевод ее на русский язык — это попытка хотя бы частично заполнить пробел, вызванный особенностями работы автора над историей [1].

Настоящая публикация преследует несколько целей. Во-первых, компенсировать недостаточную разработанность в отечественном киноведении периода 20-х годов в мировом кино, чрезвычайно важного в историческом плане, ибо именно в эти годы кинематограф окончательно утверждается как искусство. Здесь точка зрения одного из крупнейших зарубежных историков кино должна вызвать немалый интерес. Во-вторых, дать читателю возможность почувствовать атмосферу времени, духовный климат 20-х годов, в котором и развивалось искусство кино разных стран, ибо слишком часто история кино представляется только как смена направлений, тенденций, фильмов и описание творческих биографий отдельных мастеров. В-третьих, познакомить читателя с подлинными документами эпохи: малоизвестными статьями и мемуарами, рекламными объявлениями и деловыми бумагами — словом, со всем тем, что позволяет документировать события любой истории — будь то история искусства, культуры или общества.

Жорж Садуль умер, только начав работу по осмыслению, отбору и приданию историографической цельности всему накопленному материалу по кинематографу 20-х годов. Заканчивать эту работу пришлось ученикам и последователям выдающегося историка. Отсюда — неизбежные потери: утрата целостности изложения, изменения в исходной предпосылке всего исторического исследования, знакомой нам по уже опубликованным томам; в ряде случаев — некорректность в отборе публикуемых документов. Внимательный читатель отметит необязательный, случайный характер некоторых материалов, субъективность и произвольность иных оценок, причем подчас трудно определить, принадлежат ли эти оценки самому Садулю или редактору французского издания. Для прояснения спорных проблем читатель всегда вправе обратиться к точкам зрения других историков кино — например, С. В. Комарова, Е. Теплица, к четырехтомной «Истории советского кино» и к другим исследованиям.

Любая книга полезна постольку, поскольку она выполняет поставленные ее публикацией задачи. Если четвертый том труда Жоржа Садуля рассматривать в силу упомянутых обстоятельств не как систематическую историю кино 20-х годов, но именно как сборник документов эпохи, как ряд исторических очерков, посвященных киноискусству ведущих кинематографических держав мира, то польза от чтения этой книги будет несомненной, ибо обогатит наши представления о кино одного из самых интересных периодов его истории. Перевод же этих очерков на русский язык станет данью нашего уважения выдающемуся историку.

Глава XXXIX

КИНОПРОМЫШЛЕННОСТЬ ВО ФРАНЦИИ (1919–1925)

На войне мы победили —

Веришь ли, Мадлон? Хо-хо!

Лей, стаканы наполняй,

Победу праздновать давай

Жоффра, Фоша, Клемансо.

В 1919 году в Париже все распевали песню «Мадлон Победы», которая появилась после Версальского договора (28 июня), предназначенного навсегда урегулировать судьбу континентальной Европы и предоставить в ней Франции первенствующую роль. В скором времени Национальный блок [2] одержал победу на ноябрьских выборах (433 депутата против 86 радикалов, 26 республиканцев и 68 социалистов), и его министр финансов Стэг (Steeg) заявил: «Платить будут боши».

Однако обещанное процветание так и не наступило, а демобилизованные воины не обрели ни легкой жизни, ни работы.

«Безработица начинает причинять нам серьезный ущерб, — пишет 29 января 1921 года журнал «Ла Сине-матографи франсэз». — В провинции были вынуждены закрыть изрядное число кинозалов. В Париже отмечают значительное снижение выручки. В одном крупном пригородном зале сборы снизились до 800 франков в день вместо прежних трех тысяч».

Через несколько месяцев положение еще ухудшилось. Та же газета писала в апреле 1921 года:

«Чем меньше действующих кинозалов, тем больше продается метров пленки. Прокатный кризис в провинции все больше обостряется. Во многом виной тому безработица, но еще больше — налоги. Хуже того, кинематографы превращают в дансинги, так как владельцы в таком случае платят меньше налогов».

Закон, принятый 20 июня 1920 года палатой «сероголубых»[3], обложил выручку с продажи билетов налогом в 10 процентов (если ежемесячная выручка превышала 15 тысяч франков) и в 25 процентов (если она превышала 100 тысяч). И это независимо от налога в пользу неимущих в размере 9,65 процента и от муниципальных обложений, которые порой достигали больше 50 процентов государственных налогов. В некоторых случаях все эти налоги поглощали более половины стоимости билетов. Эти распоряжения соответствовали фискальной политике, которая стремилась взвалить на наиболее многочисленную и наименее обеспеченную часть населения всю тяжесть государственных расходов и нескольких военных интервенций в Рур, Венгрию, Польшу, против немцев и большевиков.

Хотя экономический кризис, сопровождаемый многочисленными забастовками и манифестациями, и закончился в 1922 году, французское кино так и не оправилось после войны и ее последствий. Оно не только утратило свою мировую гегемонию, но обладало лишь третьесортной кинопромышленностью, далеко отставшей от Соединенных Штатов и Германии. Этому положению дал прекрасный анализ Э. Шепбах в английском специальном журнале «Филм рентер» (цитируемый в «Синемато» от 28 января 1922 года):

«Фактически французская кинематография до самой войны была первой в мире. Но военные действия радикально изменили положение на кинематографическом рынке. Когда кинопромышленники во Франции смогли вернуться к своим делам, они обнаружили, что Америка заметно опередила их и с технической и с коммерческой точек зрения, а в литературной области Францию обобрали иностранные фирмы, главным образом итальянские, захватившие большую часть шедевров французской литературы.

Теперь самый острый момент кризиса, кажется, миновал. Во время его кульминации отмечали почти полную остановку французской кинопромышленности. Всемирно известная фирма («Пате фрер». — Ж. С.), обладающая крупным капиталом и основными средствами для производства и экспорта фильмов, объявила, что она утратила веру в успех французских картин и отказывается заниматься ими. К счастью, другие не последовали за ней. Мало-помалу кинопромышленность набирает силы, совершенствуясь качественно и, что еще важнее, увеличиваясь количественно…

К несчастью, этот подъем может каждую минуту вновь оказаться под вопросом. По всему миру катится волна жесткого протекционизма. Новый режим таможенных барьеров сменяет прежний, который практически можно было назвать режимом свободного обмена. Для мировой кинематографии, и, в частности, для французской, начинается период, полный неожиданностей. И ее развитие будет еще долго задерживаться недостаточным количеством кинозалов…»

Согласно статистическим данным той эпохи (приблизительным), в 1919 году на французской территории существовало 1602 кинотеатра, из них 242 — в Париже и в департаменте Сены. В 1921 году, когда причиненные войной разрушения были частично восстановлены, насчитывалось 2300 залов, из них 320 — в Париже и 180 — в пригородах. По количеству кинозалов Франция стояла на третьем или четвертом месте в Европе. Со своими 20 тысячами кинотеатров вся Европа едва догоняла Америку, имевшую 22 тысячи кинозалов.

Французские экраны, которых было и без того недостаточно, отнюдь не предназначались только для отечественной продукции. В 1920 году (в период с 26 июля по 23 декабря) на 123 тысячи метров кинопленки французских фильмов, предложенных французским кинопрокатчикам, приходилось 485 тысяч метров иностранных, из них от 80 до 85 процентов американских. В 1924 году на такой же метраж французских фильмов метраж иностранных увеличился до 556 тысяч метров. Разумеется, не все представленные фильмы были пущены в прокат, но, по подсчетам, часть французской кинопродукции в программах и полученная залами выручка составляла от 15 до 25 процентов — цифра, указанная в 1923 году министром финансов Левассером.

Задавленное иностранными фильмами, французское кино практически не имело никакого выхода на американский, английский, немецкий или русский рынок. Его экспорт ограничивался лишь малыми странами, чаще всего европейскими, и не позволял покрывать большие производственные расходы.

В 1921 году «Синэ пур тус» опубликовал финансовый баланс фильма «Человек, продавший душу дьяволу», поставленного и снятого двадцатидвухлетним Пьером Кароном, который называл себя «самым молодым режиссером на свете». Расходы его распределялись следующим образом (в тысячах франков):

Сценарий, разработка, раскадровка 15

Режиссура и монтаж 25

Технический персонал 20

Актеры (в том числе Шарль Дюллен) 50

Расходы на павильон и установку декораций 65

Расходы на прокат мебели и реквизита 40

Костюмы (современной эпохи) 5

Переезды, оплата машин 15

Пленка, тиражирование, лаборатория 35

Страховые взносы и налоги 5

Разные расходы 10

Реклама 30

Общая сумма себестоимости (амортизация за два — года) 315

Этот расход сильно превышал среднюю цену французского фильма в 1921 году (около 150 тысяч франков), но был значительно меньше стоимости американской картины (от 50 до 100 тысяч долларов, то есть от 750 тысяч до миллиона 500 тысяч франков в 1921 году). Фильм был хорошо принят и куплен фирмой «Пате консортиум», которая, по-видимому, содействовала его продаже за границу. Вот отчет об этих продажах (в тысячах франков):

Франция (25 копий, количество выше среднего) 150

Бельгия (2 копии) 20

Швейцария (1 копия) 3

Австрия, Венгрия, Польша, Чехословакия,

Югославия (4 копии) 10

Норвегия, Швеция, Дания, Финляндия (3 копии) 10

Голландия (1 копия) 4

Испания и Португалия (2 копии) 8

Греция и Турция (2 копии) 3

Египет (1 копия) 10

Южная Америка (10 копий) 25

Япония (1 копия) 5

Англия и ее колонии (дубль-негатив) 100

Общая сумма за продажу в конце 1921 года 348

Стоимость производства, таким образом, окупилась, хотя, несмотря на 10 процентов прибыли, грозили неприятности, если бы фильм не был выгодно продан Англии. Однако британский рынок был еще далеко не завоеван французскими фильмами: в 1921 году на экранах Лондона появлялось не более одной из двадцати французских картин, а между 1920 и 1925 годами эта пропорция все уменьшалась, и к 1925 году сбыт французских фильмов в Великобританию упал почти до нуля.

Если бельгийский и швейцарский рынки оставались всегда открытыми для Франции, если она по-прежнему занимала прочные позиции в Египте, Испании, Португалии, Греции, если с 1921 года она продолжала укрепляться в так называемых «государствах — наследниках Габсбургов» — Польше, Австрии, Венгрии, Чехословакии, Югославии, — то Южная Америка старалась запереть свои двери перед французскими фильмами, а доступ в Скандинавские страны открывался лишь от случая к случаю.

Среди покупателей французской кинопродукции примечательно отсутствие Италии, так же как Германии и России. Наконец блеснула очень заманчивая перспектива — покупка Соединенными Штатами за 60 тысяч долларов (то есть 220 тысяч франков по курсу 1921 года) «дубль-негатива для обработки» (вполне в американском вкусе). Эта сделка, кажется, так и не была заключена, но названная цифра, во всяком случае, показывает, что такая продажа Северной Америке вполне покрыла бы все расходы на производство обычного для того времени французского фильма (150 тысяч франков).

Вновь выйти на американский рынок — такова была цель фирмы «Франко-америкэн синематографик корпорэйшн», руководимой главным вкладчиком Рвори. Среди почетных членов ее правления фигурировали Анри де Ротшильд и Андре Ситроен, а председателем был министр народного просвещения. Членами ее сценарной комиссии состояли Тристан Бернар, Альбер Каррэ, Фир-мен Жемье, братья Изоля, Андре Антуан, основатель «Театр-либр», и другие. По случаю основания этой фирмы с капиталом в несколько миллионов состоялся банкет под председательством депутата Далимье и с участием Фернана Фабра, директора Комеди Франсэз.

Три месяца спустя участники банкета имели смущенный вид. Генеральный секретарь корпорации Андре Хим-мель за крупное мошенничество был только что посажен в тюрьму, где он теперь читал Монтескьё и Боссюэ. Об этом двадцатитрехлетнем молодце уже распевали песни на Монмартре, как о Сесиль Сорель, Ландрю или боксере Карпантье, «звездах» современного Парижа. Но Андре Антуан оправдал его сотрудничество в этом предприятии, написав в «Синэ-магазин» (21 января 1921 года):

«Когда стало известно о смелой инициативе, о реальной попытке возместить достойную сожаления скудность средств, первой реакцией было объединиться против дерзкого. А между тем этот проект мог открыть нам Эльдорадо знаменитого американского рынка, основать центр для кинопроизводства, который невозможно создать в Европе. Это было так логично, так заманчиво, что все, кто жил не личными интересами, не всевозможными интригами в мире кино, уже предвидел грандиозные перспективы. Такое плодотворное сотрудничество французского гения и американского финансового могущества тотчас заинтересовало киноэлиту, которая без колебаний доверилась Андре Химмелю. Но в мире кино думали только о возможной конкуренции, о частных интересах и сделали все возможное, чтобы провалить дело…»

Даже если бы дело, начатое Андре Химмелем, и имело прочную базу, оно, по-видимому, столкнулось бы с интересами, господствовавшими во французском кино, которое стремилось вовсе не к тому, чтобы вновь завоевать американские и даже французские экраны. Его политику Андре Антуан определяет далее так:

«Кино, пройдя через множество кризисов, не переставало обретать все большее значение… Постоянно открывались новые, роскошные кинозалы… Между тем — не загадка ли? — производство замедляется, прокатные фирмы почти прекращают работу, а доходы владельцев кинотеатров продолжают расти.

Производитель товара чуть ли не разоряется, а те, кто его продают, богатеют. Директора наших крупных фирм превращают свои предприятия в прокатные агентства или становятся представителями иностранных фирм.

Руководители, всегда склонные нападать на других, вместо того чтобы упрекать самих себя, обвиняли режиссеров, актеров, авторов, не замечая, что, несмотря на скудность средств производства, сами они продолжают процветать. Но можем ли мы в самом деле сегодня утверждать, что наша продукция не попадает в Америку только из-за своего низкого качества?»

Первый, на кого намекал Антуан, был, несомненно, Шарль Пате, для которого он поставил несколько картин, а тот еще в 1918 году нападал на создателей фильмов, требуя, чтобы они «нравились американцам, представляющим самую желанную клиентуру. Предлагайте им виски, а не бургундское, не вздумайте угощать их улитками. Если хотите их завоевать, потакайте средствами кино их вкусам и привычкам…» [4].

Прежде чем режиссеры успели — или не успели — выполнить эти директивы, Шарль Пате решил бросить кинопромышленность. Следствием этого решения (принятого, быть может, отчасти под давлением других вкладчиков) была ликвидация старой фирмы «Пате фрер», которую заменили две компании — «Пате синема» и «Пате консортиум».

«Пате консортиум», об основании которой промышленник объявил акционерам «Пате синема» 16 сентября 1920 года, согласно новой программе ставила целью своей деятельности «покупку, печатание, продажу всевозможных фильмов и съемочных и проекционных аппаратов, эксплуатацию продукции всех кинофирм, особенно «Пате», строительство, сдачу внаем, продажу и эксплуатацию студий и зрительных залов».

Таким образом, новая фирма собиралась эксплуатировать залы и распространять фильмы, но не производить их. Она намеревалась расширить круг своей деятельности благодаря системе преобладающего участия в эксплуатации существующих кинозалов и в постройке новых. И, наконец, она была тесно связана с фирмой «Пате синема» рядом соглашений, которые сам Пате точно определил в своей книге воспоминаний:

«Пате консортиум» обязалась пользоваться исключительно нашей продукцией в течение семидесяти пяти лет. Получаемая нами прибыль (50 процентов продажной цены. — Ж. С.) будет добавляться к общей сумме погашаемой задолженности в размере 10 процентов от общего оборота с условием, что за первые десять лет будет погашено не менее двух миллионов (до 1930 года. — Ж. С.) и один миллион — в течение следующих шестидесяти трех лет (до 1993 года. — Ж. С.).

Но мы уступаем этой фирме в обмен на указанные обязательства весь наш квалифицированный персонал, всю нашу организацию проката и, наконец, 15 миллионов метров пленки, находящейся в эксплуатации, и не берем за это ни гроша» [5].

Когда Шарль Пате объявил своим акционерам о рождении «Консортиума», он уточнил, что обеспечит ему «доход с проверенного на опыте дела, ценность которого может быть доказана тем весьма конкретным фактом, что он позволил нам с капитала в 13 миллионов выплатить за двадцать лет нашим акционерам дивидендов на сумму в 45 миллионов, то есть значительно больше, чем выплатили все вместе взятые кинофирмы Европы, занимающиеся подобной деятельностью…».

С 1914 года такие сверхдивиденды были обеспечены контролирующим компанию капиталистам (особенно лионским) не производством фильмов во Франции, но благодаря изъятию значительных вкладов, которые имела фирма «Пате фрер» во всем мире. Так, в 1920–1923 годах исчезли филиалы предприятий, производивших фильмы: «ССАЖЛ» (Франция), «ФАИ» (Италия), «Литерариа» (Германия), «Пате иксчейндж» (США), «Пате лтд» (Великобритания). Французская фирма только в некоторых случаях сохранила процент с доходов от проката. С другой стороны, она продолжала контролировать свои многочисленные сети кинозалов, основанные до войны: «Синема эксплуатасьон», «Синема омниа», «Синема монополь», «Синема насьональ», «Бельж синема» и т. д. Наконец, она принимала значительное участие в делах фирмы «Контенсуза», изготовлявшей для нее проекционные аппараты, камеры и т. д. Работы на военные нужды принесли компании крупные прибыли, и после войны она занялась производством пишущих машинок (фабричная марка «Контен») и в еще больших размерах — пусковым оборудованием «Делько» для автомобилей.

Уступив консорциуму права на свою старую продукцию (давно окупившую расходы), «Пате синема» оставила за собой (под наблюдением Фердинанда Зекка) то, что мы теперь называем «некоммерческие права», узкопленочные проекционные аппараты «Пате кок», предназначенные для частных киносеансов, а для провинции — «Пате бэби» [6]. Эти проекционные аппараты и камеры с 9,5 мм пленкой, предназначенные для кинолюбителей и для демонстрации фильмов в семейном кругу, были изготовлены в начале 1922 года, и заказ на 500 таких аппаратов был передан фирме «Контенсуза». В 1924 году для их производства был создан филиал, фирма «Пате бэби», в которую вошли вместе с Жаком Пате (племянником Шарля) Арман (администратор «Контенсузы»), Брюне, Серф и другие.

Основным делом «Пате консортиум» было изготовление пленки в Венсенне, начатое в 1918 году, чтобы конкурировать с Кодаком. Фабрика выпускала большую часть позитивной пленки, потребляемой во Франции, и, как мы видели, всю пленку, используемую «Пате синема». Ее американский филиал покрывал 20 процентов спроса на пленку в Соединенных Штатах, а в 1921–1922 годах — 35 процентов спроса на пленку в Англии.

В октябре 1923 года состоялась чрезвычайная генеральная ассамблея фирмы, которая, как и все ассамблеи «Пате фрер» с 1898 года, шла под председательством барона Габэ, представляющего интересы лионских промышленников. Он сказал:

«Совет по причинам, которые он считает неуместным оглашать, не хочет увеличивать производительность Венсеннской фабрики. В этих условиях ему приходится сделать выбор: либо отказаться от английского рынка, либо немедленно открыть фабрику в этой стране».

Причина этого предложения заключалась в том, что по требованию министра Уинстона Черчилля английское правительство решило обложить очень высокой таможенной пошлиной импорт пленки и что Истмэн Кодак вследствие этого приступил к постройке пленочной фабрики в Великобритании. Пате немедленно последовал его примеру. Он располагал в то время 20 миллионами, то есть половиной необходимого капитала.

Фирма участвовала также в создании фабрики «Ферраниа» в Италии, а в конце декабря 1924 года объединилась с «Пате иксчейндж» (в принципе ставшей независимой) и с грандиозным химическим трестом Дюпона де Немур, чтобы построить фабрику пленки в Парлине (Нью-Джерси), так как в Соединенных Штатах Налоговое управление республиканской администрации приняло закон о весьма высоких пошлинах на ввоз чистой пленки. Эта новая экономическая политика была очень выгодна для вкладчиков «Пате синема», о чем позже с гордостью говорил Шарль Пате в своих воспоминаниях, цитированных выше:

«Пате синема» благоденствовала, избрав линию поведения, которую я ей рекомендовал… Различные денежные поступления (главным образом благодаря продаже филиалов фирмы за границей. — Ж. С.), а еще больше — рост производства чистой пленки, превысивший 100 миллионов метров, которые я считал необходимым выпускать, как и сказал в своем докладе в 1920 году, восстановили здоровье казначейства фирмы и позволили выплачивать все увеличивающиеся дивиденды… 10 процентов в 1919 году, 15 процентов в 1920-м, 6 процентов в 1921-м, 10 процентов в 1922-м, 25 процентов в 1923-м, 40 процентов в 1924-м…

С 1921 по 1923 год мы смогли возместить 30 миллионов затраченного капитала, а это значит, что в 1923 году все затраты были покрыты до последнего гроша. Да и общий баланс показывал, что дела велись отменно. Так, в 1923 году с учетом 20 миллионов, подлежащих выплате (жалованье, материалы, оборудование и т. д. — Ж. С.), мы имели более 68 миллионов наличными. Годом раньше наличный капитал в шесть раз превосходил необходимые расходы. Результат этот тем более значителен, что он совпал с сильным застоем в продаже земельных участков и материалов» [7].

Между 1920 и 1925 годами деятельность «Пате консортиум» была значительно менее выгодна и гораздо более неустойчива. В момент основания с 20 миллионами капитала фирма объединила три группы: интересы Пате, коммерческого банка «Бауэр и Маршаль» и семьи Гунуйу — Бурража.

Президент «Пате консортиум», уроженец Бордо — Гунуйу, был также владельцем крупной областной газеты «Ла птит жиронд». Его жена, Дениз Бурража, была дочерью (или сестрой?) директора и владельца «Пти марселье», другой крупной областной газеты, и президента кинематографического общества «Фосеа» (производство и прокат). Он отправил в Совет «Пате консортиум» двух администраторов этого общества — Совера и Луи Инара. Семья Бурража имела многочисленные связи с крупными отечественными предприятиями и разными колониальными обществами, вроде «Мадагаскарского банка». Марсель Гунуйу и Гюстав Бурража, оба депутаты Национального блока, организовали под своей эгидой группу крупных провинциальных газет, объединенных вокруг их собственных двух изданий: «Пти мери-диональ» (Монпелье), «Уэст эклер» (Ренн), «Денет дю Норд-Эст» (Реймс), «Телеграф» (Реймс), «Денеш дю сентр», «Луар репюбликен» (Сент-Этьен), «Ла Монтань» (Клермон-Ферран). Эти девять ежедневных газет имели большое влияние и порой довольно крупный тираж. Объединение в группу позволило им довольно успешно конкурировать с парижской прессой.

Благодаря капиталу, разнообразным связям, а еще более — системе преобладающего участия «Пате консортиум» расширила сеть своих кинозалов. По словам Куассака, в 1920–1925 годах компания «была занята, будь то в Париже или в провинции, увеличением числа кинозалов, которые она могла держать под своим контролем. Таким образом, компания не собиралась производить или покупать фильмы, не будучи заранее уверенной в возможности их окупить. В общем, можно сказать, что количество кинозалов, контролируемых в настоящее время (1925) компанией, весьма значительно»[8].

«Пате консортиум», таким образом, с 1922 года втянула в свою орбиту группу «Лютециа Фурнье», державшую в Париже более десятка крупных залов.

Но компания не ограничила этим свою деятельность. Она не удовлетворилась распространением фильмов, но взялась и за их производство, и притом фильмов весьма дорогостоящих, что Шарль Пате решительно осудил. По этому поводу он пишет в своих воспоминаниях:

«В возмещение наших вкладов, довольно значительных, мы требовали лишь небольшого процента прибыли. Следовательно, актив этого общества ему ничего не стоил. К тому же оно имело капитал 20 миллионов — вклады, собранные его основателями.

Производить небольшое число фильмов и направить свои усилия на эксплуатацию кинозалов во Франции — такая деятельность, по моим соображениям и согласно моему опыту, должна была привести к благоприятным результатам, тем более что я намеревался помочь этой компании, давая ей возможность покупать по выгодной цене чистую пленку.

Руководители «Пате консортиум» решили действовать иначе. Я согласился принимать участие в его административном совете, чтобы осуществлять контроль и давать ему советы как доброжелательное и, скажем прямо, заинтересованное лицо».

Но большинство администраторов не захотело его слушать. Произошел крупный конфликт, и в 1921 году Шарль Пате с таким треском покинул «Консортиум», что это вызвало широкий отголосок во всем мире кино. Луи Деллюк написал в «Синэа» (11 ноября 1921 года):

«Финансовая организация кинематографа, сотрясаемая жестокими спазмами, колеблется на своем основании и, кажется, каждую минуту готова развалиться».

Затем, на следующей неделе Жан де Ровера объясняет положение дел:

«С тех пор как «Пате синема» слилась с «Пате консортиум»… все разладилось. Усилия, которых кинопромышленность вправе ожидать от людей, посвятивших себя ее процветанию, частью тратятся на бесплодную борьбу между людьми, а частью — на недостойные столкновения интересов… «Пате консортиум» не может желать захватить все в свои руки… Какой бы сильной и значительной она ни чувствовала себя, она все же обязана хоть немного подумать… и о более мелких людях… которые все вместе имеют даже большее значение, чем крунная организация, созданная финансистами вокруг предприятия Шарля Пате.

Целый отряд хороших работников (режиссеров и актеров) жестоко страдает от жалкого соперничества, возникшего в «Пате консортиум». Я повторяю — жалкого соперничества, хотя речь идет о миллионах, жалкого на фоне всеобщих интересов. Если такое предприятие, как «Пате консортиум», являет собой печальную картину подозрительности и расправ, отставок и осуждений, совещаний, называемых бесполезными, и жалоб, поданных в судебные инстанции, то подумайте, какие кредиты может получить бедный, талантливый режиссер, ищущий предпринимателя, который согласился бы финансировать производство значительного фильма? <…> Весьма прискорбно, что такой человек, как Шарль Пате, был внезапно отстранен от всякой деятельности и всякой ответственности в управлении концерна, образовавшегося вокруг него за тридцать лет работы… Но с другой стороны, бесспорно, что импульс, данный «Пате консортиум» Дени Рико, был весьма значителен… и тем более достоин похвалы, что был дан в тот момент, когда Шарль Пате в своем знаменитом выступлении заявил, что навсегда бросает эту отрасль промышленности… Мы не должны забывать: такие фильмы, как «Три мушкетера», делают честь тем, кто сумел найти средства, чтобы их реализовать».

Генеральный администратор «Пате консортиум» Дени Рико, несомненно, выполнял директивы группы Гунуйу — Бурража, когда в 1921 году начал выпускать двенадцатисерийный фильм «Три мушкетера», стоивший более трех миллионов. Знаменитый роман Александра Дюма выпустили на экран Анри Диаман-Берже и Анд-реани с блестящим составом актеров: Эме Симон-Жирар, де Макс, Арман Бернар, Анри Роллан, Валлэ, Клод Мерель, Пьеретта Мадд и другие. Огюст Маке был признан соавтором романа, прежде считавшегося всеобщим достоянием, и это обстоятельство позволило запретить ввоз во Францию голливудской версии «Трех мушкетеров», поставленной Фрэдом Нибло для Дугласа Фэрбэнкса. Французскому фильму, довольно вялому и плохо экранизированному, не хватало задора и четкого ритма. Зато в его пользу говорили красивые пейзажи, несколько исторических замков, пышные декорации, умело построенные архитектором Малле-Стевенсом, и, наконец, прежде всего обаяние очень известного романа, который крупные провинциальные газеты Гунуйу — Бурража, разумеется, снова напечатали на своих полосах.

20 декабря 1921 года, только четыре недели спустя после первого просмотра этого супербоевика, компания могла уже отпраздновать тысячный сеанс фильма, устроив большой банкет для своего «блестящего главного штаба». (Присутствовали Луи Фурель — художественный директор; Жак Мейер — генеральный секретарь; Гайотт, Рюблон, Эбер; Фаго — директор художественных мастерских; Шарль Блан — директор отдела рекламы; Андре Гунуйу — председатель административного совета; Брезийон — директор сети кинозалов Пате.) В присутствии нескольких именитых гостей, таких, как Андре де Фукьер, знаток этикета и распорядитель на приемах в Елисейском дворце Рико произнес за десертом настоящую программную речь, тем более нашумевшую, что разрыв с Шарлем Пате произошел только что.

«В Германии с 1917 года под покровительством имперского правительства и при поддержке муниципалитетов, торговых палат и банков в помощь кинематографии подготавливалась мобилизация сотен миллионов марок. В США эта мобилизация средств исчислялась миллиардами (во время военных действий)… Во Франции, где все жизненные силы нации были отданы национальной обороне и помощи союзникам, быстрое развитие кинематографии, так много обещавшее до 1914 года, казалось, остановилось и было серьезно подорвано.

Вот уже полтора года все наши усилия направлены на подъем отечественного кино. Но сегодня мы видим, что это дело лишь едва намечено… Франции нужно воспитывающее и широко распространенное искусство. Это искусство — кинематограф, он может дать то, что нужно. Руководители не имеют права пренебрегать этим несравненным средством интеллектуального и социального формирования и воспитания. <…>

Почему же в нашей стране государственные власти до сих пор не заинтересовались этим замечательным проводником социального и морального прогресса? <…> А поддержку финансистов мы можем получить благодаря совершенству наших фильмов. <…> Чтобы хорошо работать, господа, надо объединяться. Я прошу вас помочь нам создать плодотворный союз для процветания кинематического (sic!) искусства [9]. Я пью за будущее французской кинематографии и за прессу, просвещенного руководителя общественного мнения, помощь которого нам так необходима…».

Если «Три мушкетера» Андреани и Диаман-Берже встретили конкуренцию за границей, то есть американскую версию Нибло — Фэрбэнкса, то на внутреннем рынке и на периферии они имеют блестящий успех, что побудило «Пате консортиум» приступить к выпуску целой программы многосерийных супербоевиков: «Двадцать лет спустя» (те же постановщики и исполнители), «Агония орлов» Бернара Дешана (по роману Эспарбэ), обошедшийся в 2 миллиона, «Император бедняков» Лепренса (по роману Фелисьена Шансора), стоивший, несомненно, больше миллиона. Все эти фильмы должны были быть выпущены в течение 1922 года, когда «Пате консортиум» объединилась с компанией «Сосьетэ де синэроман», основанной ранее Жаном Сапеном, директором крупной парижской газеты «Матэн», выходившей миллионным тиражом и уступавшей только газете «Пти паризьен».

«Синэ-роман» и «Пате консортиум» широко использовали принцип многосерийности, введенный Херстом и Пате в Соединенных Штатах: еженедельный выпуск серий фильма, иллюстрирующих семь фельетонов, предварительно напечатанных в газете.

Эти фельетоны не всегда были лишены политической пропаганды, и вскоре после программного выступления Дени Рико эта затея вызвала протест профсоюзов, напечатанный Раймоном Фижаком в газете «Пёпль», органе ВКТ (Всеобщей конфедерации труда). Раймон Фижак писал в январе 1922 года:

«Капитализм, подчинив парламент своему влиянию и поставив себе на службу крупную прессу, теперь решил овладеть еще и новым средством пропаганды — кинематографом. Нетрудно заметить, как за последние два-три года изменяются кинокомпании. Намечается очень четкая ориентация на политическую и социальную информацию. Как в планах своих административных советов, так и в выборе сюжетов общества по кинопроизводству все время стремятся использовать фильмы как средство пропаганды в пользу капитализма и своих частных интересов.

Посмотрите программы: первое место в них занимают военные сюжеты. Ужасающие уроки, данные нам пятью годами войны, как будто забыты: поединки мушкетеров, дуэли отставных офицеров с «ультралевыми», эпизоды, прославляющие «наполеоновскую эпопею», снова возрождают культ силы и превосходства оружия. Этому обдуманному намерению возбудить любовь к показному военному блеску мы и должны прежде всего противиться».

Раймон Фижак, конечно, преувеличивал, обвиняя рапиру д’Артаньяна в том, что она служит «пропаганде капитализма» и духу военщины. Однако он был прав, когда говорил об «Агонии орлов», фильме, поставленном по очень слабому роману ультрабонапартиста и ярого реакционера Эспарбэ.

В ту же эпоху Деллюк, в «Синэа» от 31 марта 1922 года, цитировал статью Андре Антуана, писавшего в «Франс э монд»:

«Самая сильная французская кинематографическая фирма («Пате консортиум». — Ж. С.) не скрывает намерения организовать свое производство для обслуживания некоторых социальных идей и даже политических директив. Первая попытка, которой следует подражать».

В 1922 году Андре Антуан был сторонником политических идей, очень далеких от его прежних взглядов той эпохи, когда он основал «Театр-либр». Дальше в своей статье он поддерживает грандиозные намерения «Пате консортиум», явно выраженные в фильме «Император бедняков», очень дорогом боевике, некоторые эпизоды которого были раскрашены при помощи трафарета по методу «Пате-колор». Роман, по которому его поставили, был предложен профессором университета Антони Блонделем в следующих выражениях:

«Когда-нибудь будут изучать роман Шансора «Император бедняков», как в наше время изучают «Пармскую обитель» и «Красное и черное» Стендаля… Никто со времени Золя не создал такого сгустка событий вокруг драматического действия и мощной идеи. Шансор, этот д’Артаньян от литературы, обладает такой силой, как сама жизнь… Таинственным образом он воскрешает мир труда. Он управляет толпой, трудовым народом с мастерством, о котором и не подозревали поклонники великого романиста-либертена Фелисьена Шансора… Он вас захватывает… Я бы никогда не подумал, что Шансор способен на такую бальзаковскую разносторонность, наблюдательность…» («Синэ-магазин», 30 декабря 1921 года, с. 10–13).

Рассмотрим же этот роман и фильм Рене Лепренса не как произведение, достойное Стендаля, Бальзака или Золя, но как документ, свидетельствующий о «социальных идеях» «Пате консортиум», кое-где цитируя текст Фелисьена Шансора.

Его герой, Марк Анаван (это имя следует расшифровать как «marche en avant» — «иди вперед»), несомненно, сошел со страниц Эжена Сю, его «Парижских тайн». Он был неким новым герцогом Родольфом, наследником больших мельниц на Сене-и-Уазе (играл его Леон Мато). Растратив 5 или 6 миллионов, он отказался от своего роскошного особняка, распустил всех слуг и, одевшись в лохмотья, инкогнито, как «бедняк», нанялся работать в счастливую коммуну Сен-Сатюрнен в департаменте Вар, где царило благодетельное равенство; там он влюбился в красивую крестьянку Сильветту (Жина Релли), «живую статуэтку, вроде тех, что служили натурой для скульпторов из Танагра».

После шестнадцати месяцев счастья акции, которые Марк Анаван считал совсем обесцененными, неожиданно принесли ему 30 миллионов на бирже. «Бедняк» захотел осчастливить Сен-Сатюрнен, уговорил крестьян выращивать цветы и построил по подписке парфюмерную фабрику.

«Но те, кто помогли постройке, вложив в нее свои сбережения, вскоре остались без гроша, тогда как каменщики, слесари, маляры оказались владельцами небольшого капитала, и, таким образом, за короткое время социальное равенство, процветавшее до прихода «бедняка», было опрокинуто и разрушено до основания…

…Местный священник, видевший, как у входа на фабрику появились три бара, и обнаруживший, что его прежде довольно трезвые прихожане проявляют все большую склонность к невоздержанности, обратился к Марку с горячими упреками:

— Позвольте вам сказать, сударь, что вы приносите несчастье этому краю. Создавая богатство, вы порождаете бедность, нищету и порок. Пока вы не раскаетесь, я не могу быть вашим другом».

Убежденный этой проповедью, Марк Анаван попытался вернуть на путь добродетели крестьян, развращенных своим положением рабочих, подарив им поле для скачек вместе с тотализатором. Затея эта понравилась, и он скромно вернулся в Париж на дирижабле, эскортируемый двумя десятками аэропланов. Затем в своем роскошном особняке он организовал «Красный сочельник», на котором присутствовали принц Наваррский, маркиз де Нель, Саша Гитри, Шарлотта Лизэ, барон де Гунцбург, Марсель Ирвен и другие представители «всего Парижа», реально существующие или вымышленные «новым Бальзаком» — Фелисьеном Шансором. Затем Марк произносит речь на митинге в предместье Сен-Жермен, где его прерывает гневный голос: «Значит, товарищ Анаван, вы защищаете капитализм?» На что он отвечает:

«Нет, я борюсь с ним, с его абсолютизмом. Мой идеал — это справедливость и доброта, и он должен победить среди народов, которые поклоняются праву».

После того как он выступает еще на одном митинге, в Монсо-ле-Мин, куда приезжает на красном лимузине и где объявляет, что женится на крестьянке Сильветте, наступает 31 июля 1914 года, и скульптор-анархист Жан Сарриа, дядя его невесты, заявляет, что, дабы помешать войне, он убьет президента Пуанкаре. Но, побывав перед зданием газеты «Матэн» (упомянутой в романе) на патриотической народной манифестации, Сарриа целует красную полосу французского трехцветного знамени и идет в армию добровольцем; там его ранят в лоб и он слепнет. Тем временем Сильветта была изнасилована подлым тевтонским офицером, от которого у нее родился сын; стыдясь его, она отказывается от встречи с Марком Анаваном, пока случай не сталкивает их в 1920 году на ипподроме во время дерби. Подлый офицер — бош хочет жениться на своей жертве и признать своего сына, но «Император бедняков» прогоняет его, женится на Сильветте и усыновляет ее ребенка сразу после того, как умирает слепой анархист.

«Он кладет правую руку на светлую головку «своего» сына. «Сарриа уснул навеки. Он умер так же, как и жил, как живем мы все, — в погоне за мечтой. Вот тот, кто, быть может, призван ее осуществить. Будущее должно оплатить свой долг за страдания прошлых лет. И вырастет человек, который до основания разрушит старый мир и будет управлять новым. Кто станет Президентом Всемирных Штатов?»

Чудовищная глупость «Императора бедняков» не помешала ему обрести сотни тысяч читателей (благодаря его публикации как романа-фельетона) и миллионы зрителей (благодаря демонстрации в кинозалах «Пате консортиум»). После семнадцати месяцев своей деятельности эта крупная фирма в 1922 году объявила, что получила 6 миллионов 700 тысяч прибыли. Но реальные результаты были, по-видимому, менее удовлетворительны. В сентябре 1922 года ее административный совет был реорганизован. Хотя Марсель Гунуйу остался председателем, Дени Рико уже не был генеральным директором, его совместно заменили привлеченные в совет администраторы Андре Гунуйу и Анри Мэж (по-видимому, представлявшие интересы банка «Бауэр и Маршаль»). В своем отчете совет вынужден был признать ошибки прежней дирекции: «Кинопромышленность потерпит крах, если будет следовать по пути, на котором находится. Мы не хотим допускать никаких случайностей, неожиданностей, опозданий, небрежности и хищений. Ни один фильм не должен производиться без точного плана. Французские фильмы стоят дорого, потому что у нас разбазаривают время и деньги. Надо покончить с подобными пороками в «Пате консортиум».

Эта реорганизация сопровождалась увеличением доли в делах «Консортиум» фирмы «Синэ-роман» и предприимчивого Жана Сапена, что выразилось в выпуске фильма «Рультабиль у цыган» (роман-фельетон, напечатанный в газете «Матэн»), режиссуру которого доверили Анри Фекуру.

А как же эволюционировали после войны другие крупные французские общества?

«Эклер» тоже прекратило производство и, кажется, совсем отказалось от попытки вернуть свои заграничные филиалы, в частности немецкий — «Дэкла». В 1921 году лаборатории «Эклер» сосредоточились у фирмы «Сосьетэ франсэз дю синема» с капиталом в 31 миллион, располагавшей студиями в Ницце и Жуанвиле и почти шестьюдесятью кинозалами, в том числе несколькими крупными кинотеатрами в Париже. Но в апреле 1922 года, по словам «Синемато», «несмотря на дивиденды в 7 процентов, выдаваемые этим обществом, банки не захотели продолжать оказывать им необходимую поддержку, и несколько фирм стали вновь автономными».

Когда дело касалось французской финансовой верхушки, то она продолжала требовать дивиденды свыше 10 процентов, иначе она прекращала свою поддержку.

Сразу по окончании войны позиция, занятая Леоном Гомоном, сильно отличалась от той, какую занял Шарль Пате. Он продолжал производство и, опираясь на коммерческие, чаще всего многосерийные фильмы Луи Фейада, поручил художественное руководство «Сери паке» Леону Пуарье, который в лице Марселя Л’Эрбье обеспечил себе сотрудничество представителя молодого поколения. В то же время фирма заключала контракты на прокат с крупными компаниями, известными высоким качеством своей продукции, такими, как шведская «Свенска», итальянская «УЧИ», американская «Голдуин».

Но уже в 1922 году Гомон увидел, что просчитался, после чего заявил в «Синемато» (22 июля 1922 года): «У авторов слишком большие претензии. Как можем мы платить 60 или 80 тысяч франков даже самому знаменитому из наших писателей за написанный для нас сценарий, когда кинематограф и так несет такое тяжелое бремя всяких налогов? Нет, лучше уж договориться с Обществом драматургов и писателей, с Союзом авторов или с агентствами, чтобы приобрести право на экранизацию романа, который уже заслужил признание публики. Тогда писатель получает добавочный гонорар за авторские права, так как фильм повышает успех и тираж его произведения…»

В итоге Марсель Л’Эрбье оказался лишенным кредитов, необходимых для его «Дон Жуана и Фауста», а фильм Луи Деллюка «Лихорадка», поставленный им за свой счет в студиях на Бют-Шомон, не был выпущен Гомоном в прокат.

Теперь фирму реорганизовали, и ее главным хозяином стал финансист Поль Азариа. Основной фирмой, входящей в его группу, была «Компани женераль д’электриситэ», в административный совет которой входили будущий президент Французской республики Думер и банкир Леидэ. Она в свою очередь была связана с банком «Креди коммерсиаль де Франс», финансировавшим Гомона со времени основания его фирмы. Азариа, ставший президентом «Гомон», к тому же выдал свою дочь замуж за Бернара де Пейеримоф де Фонтенель — в семью, всемогущую в делах «Комитэ де форж»(синдикат металлургической промышленности).

Вместе с Римайо, Бариканом, Шасань-Гуайоном, Ж. Валло и другими Леон Гомон был лишь членом административного совета. Он уже не был «хозяином в своем доме», и его разочарование вылилось в двух интервью, данных им «Синемато».

«Сегодня мы не можем обойтись во Франции без американских фильмов. Только благодаря прибыли, которую дает нам прокат американских фильмов, наши кинопредприятия могут покрыть непомерные расходы, необходимые для выпуска французских кинокартин. Ни один фильм, имевший огромный успех, до сих пор не покрыл и половины истраченных мною денег. Однако смею вас уверить, у меня нет ни беспорядка, ни разбазаривания средств… И, если у нас отберут доходы с иностранных фильмов, я не представляю себе, как мы сможем выйти из положения…» (22 июня 1923 года).

«Итак, найдите мне сценаристов и режиссеров, которые дадут мне возможность зарабатывать деньги… Вы должны понять, что тот, кто, как я, пожертвовал четыре миллиона на производство прекрасных фильмов, имевших большой успех во Франции, но не сумевших окупиться из-за трудностей при продаже их за границу, тот имеет право немного передохнуть…» (март 1924 года).

В 1919–1924 годах Гомон, как и Пате, упрочил и расширил свою сеть кинозалов во Франции, но эта крупная фирма ликвидировала свои филиалы за границей. Он не возобновил производства в Германии, в Соединенных Штатах, в Италии. Что касается «Гомон Бритиш», то после 1920 года оно превратилось в чисто английское общество, не имевшее никаких других связей с французской фирмой, кроме своего названия. С 1923 года Гомон финансировал лишь очень ограниченное число фильмов со скромным бюджетом (100–150 тысяч франков) и серийные постановки Луи Фейада.

Французское производство, обязанное в большой степени независимым продюсерам, после 1920 года увеличилось и в 1922 году достигло 130 полнометражных фильмов (против 706 в Соединенных Штатах и 474 в Германии). Но в 1924 году эта цифра уменьшилась почти вдвое (68 фильмов), ибо многочисленные усилия защитить французское кино провалились или привели к смехотворным результатам.

После закона 1920 года, в силу которого увеличились налоги на кинопромышленность в среднем до 37 процентов, а порой и более чем до 50 процентов (тогда как на бега они равнялись 11 процентам), профессиональные кинематографисты возмутились. Их реакция побудила депутата Марселя Бокановски, будущего министра, влиятельного члена Национального блока, имевшего родственные связи с крупными парижскими коммерческими кругами и деловые связи с некоторыми финансовыми группами, подать проект нового закона. Проект этот, казалось, был написан под влиянием «Пате консортиум», и в его обосновании правильно определялось положение французской кинематографии.

«На производство среднего фильма нельзя истратить менее 100 тысяч франков, на большой фильм требуется более 500 тысяч, а иногда — даже более миллиона… Следовательно, американский фильм, постановка которого обошлась в несколько миллионов, может во Франции задавить конкурента, чей фильм обошелся, к примеру, в 100 тысяч… Владелец кинозалов и прокатчик, естественно, отдают предпочтение фильмам, сдающимся в прокат по более дешевой цене. И в результате во Франции даже в программах мы видим в среднем 85 процентов иностранных фильмов…».

Совершенно верно: чтобы завоевать иностранные рынки, американское кино могло пойти на настоящий демпинг, сдавая в прокат по низким ценам дорогостоящие фильмы, уже окупившие себя в Соединенных Штатах. После войны крупные голливудские фирмы («Парамаунт», «Юнайтед артистс», «Вайтаграф», «Фокс» и др.) открыли в Париже собственные прокатные агентства и таким образом лишили крупные французские фирмы доходов, которые они могли бы получать, покупая американские фильмы. Что касается французских фильмов, демонстрировавшихся в Соединенных Штатах, то между 1920 и 1925 годами они, наверно, не составляли и двенадцати названий в год. Их никогда не демонстрировали в широкой сети кинозалов, и, чтобы ознакомить с ними публику, их производителям приходилось чаще всего арендовать кинозалы в Нью-Йорке и в нескольких других крупных городах.

Прошло два года, пока палата «серо-голубых» нашла наконец время, чтобы обсудить проект закона Бокановски. Но перед тем министр Аристид Бриан получил у своего правительства разрешение выпустить декрет, по которому импорт отпечатанных иностранных фильмов облагался налогом в 20 процентов ad valorem [10]. Эта мера была принята после выступления делегации, в которую входили комендант Оливье, представитель «Пате консортиум», профсоюзные деятели, члены Всеобщей конфедерации труда (одного направления с Жуо). После войны число членов ВКТ достигло рекордной цифры — 2,5 миллиона. В 1919 и 1920 годах число забастовщиков превысило миллион. Правительство Мильерана бросило тогда в тюрьму за «заговор против государства» «экстремистов», которых реформисты вроде Жуо заставили исключить из ВКТ.

Исключенные члены ВКТ в 1922 году объединились и организовали Всеобщую унитарную конфедерацию труда (ВУКТ), и профсоюзам киноработников пришлось выбирать между этими двумя направлениями в тот момент, когда социалисты разделились и часть их примкнула к Коммунистической партии (основанной после Турского конгресса, в декабре 1920 года), а часть — к партии СФИО (основанной Леоном Блюмом и представителями меньшинства в Конгрессе).

Профсоюз музыкантов (значительный во время немого кино) присоединился к ВУКТ, так же как и профсоюз художников-декораторов.

Профсоюз работников ярмарочных кинотеатров, среди которых было еще много владельцев кинопавильонов, выбрал ВКТ. Стали или остались независимыми электрики (театральные и, без сомнения, студийные), профсоюз драматургов (сначала склонявшийся к ВУКТ) и Союз актеров, в который входила большая часть знаменитых артистов.

Декрет Бриана, устанавливающий налог ad valorem на импорт всех иностранных фильмов, однако, отнюдь не оказался эффективной таможенной защитой. По статистическим данным, за первые одиннадцать месяцев 1922 года было ввезено 37 400 кг пленки на сумму 9126 тысяч франков; в 1923 году — 26 тысяч кг на сумму 9775 тысяч франков. Если считать, что цена импортных фильмов, ввезенных за год, равнялась 11 млн. франков, то налог в 20 процентов достигал 2,2 млн. Деньги за право на ввоз от 800 до 1000 полнометражных иностранных фильмов составляли лишь цену производства пятнадцати французских фильмов (в среднем по 150 тысяч франков). Общая длина импортированных фильмов была менее 6 млн. метров. Это доказывало, что почти все импортеры посылали во Францию лишь одну-две позитивные копии для показа, а чаще всего посылали дубль-негативы, которые служили им для печатания французских версий, предназначенных для эксплуатации.

Как бы ни был благожелателен налог ad valorem, он вызывал сильное недовольство французских импортеров и прокатчиков иностранных фильмов. Их протесты заставили Бокановски отказаться от своего проекта, который пересмотрели и видоизменили два других парламентария — Торин и Равей. Их первые предложения — увеличить налог на кинозалы, демонстрирующие более 80 процентов иностранных фильмов, и увеличить налог ad valorem с 20 до 50 процентов — не были приняты.

Однако было принято предложение Комитета защиты французского фильма, руководимого режиссером Жераром Буржуа и актером Жаном Тулу, — оставлять 33 процента программ для французских фильмов, то есть установить то, что мы теперь называем квотой.

«Проект Торина» был далеко не благожелательно встречен крупными французскими фирмами, и Леон Гомон заявил по его поводу в «Синемато» (30 декабря 1922 года): «Проект налагает на производителей фильмов категорическое обязательство и, по-видимому, не учитывает последствий для финансовых аспектов дела. Из-за невозможности окупить на одном лишь французском рынке фильмы, стоимость которых очень велика, я вынужден во избежание крупных простоев замедлять производство. Я считал бы чрезмерным требование ускорить его и тем самым удвоить наши потери…»

2 января 1923 года Комитет защиты французского фильма в расширенном составе организовал собрание, на котором рядом с Жераром Буржуа и режиссерами Жерменой Дюлак, Ле Сонтье, Рене Эрвилем и другими присутствовали также Брэн и Ле Фестье из Союза операторов и актеры Талье, Шюц и другие. Комитет заявил, что его удовлетворит минимальная квота в 25 процентов, и просил, чтобы всегда ясно указывалась национальность иностранного фильма. Эта программа была одобрена 11 января такими влиятельными кинопрокатчиками, как Леон Обер. 21 января палата «серо-голубых», в прошлом месяце потратившая битых два часа на обсуждение и запрет немецкого фильма «Мадам Дю-барри» Любича, нашла наконец время поставить на повестку дня обсуждение проекта. Помимо квоты в 25 процентов она потребовала обложения налогом кинотеатров, а некоторые парламентарии сверх того просили увеличить налог ad valorem с 20 до 50 процентов. Речь Торина была неясной и запутанной. Он защищал не столько кинопромышленность, ее работников, престиж киноискусства, сколько его социальную роль, которую определял следующим образом: «Спасите театр для бедняков… Чтобы удержать крестьянина на его земле, нам следует распространять кинематограф в деревнях…» Депутат настаивал не столько на ограничительных мерах, сколько на снижении налогов, которые часто доходили до 52 процентов выручки из-за местных обложений.

Министр финансов Левассер сначала решительно отверг повышение налога ad valorem с тем веским аргументом, что оно было категорически отвергнуто Профсоюзной кинематографической палатой (объединение предпринимателей). Что касается ограничительных 25 процентов, то он заявил:

«Правительство не может принять этого предложения, и вот почему. Во-первых, согласие на предложение комиссии привело бы к убыткам для казны, которая потеряет приблизительно от 4 до 5 миллионов. Во-вторых, оно вызовет громадные трудности при взимании налогов… Вы представляете себе, как администрация будет каждый вечер проверять в десяти тысячах кинозалов…

Слышится голос. Их всего две с половиной тысячи!

Министр…Я и говорю, проверять в двух с половиной тысячах кинозалов, каково соотношение иностранных и французских фильмов, идущих на экранах? Что же вы, хотите заставить меня нанять еще новых чиновников?..»

На «серо-голубых» последний аргумент явно произвел впечатление. Большинство согласилось, что во Франции и так слишком много чиновников, а пресса Национального блока каждый день предлагала новые средства, чтобы уменьшить количество этих «пожирателей бюджета». Министр в заключение сказал:

«Я не думаю, что наша промышленность производит достаточно фильмов, чтобы заполнить 25 процентов программ. Если мы примем эти меры, мы неизбежно придем к своего рода монопольному праву нескольких крупных фирм, а наибольшие трудности выпадут на долю мелких кинозалов…»

После этого демагогического вмешательства министра Торин, чувствуя, что его проект наверняка не получит большинства голосов, отступился, а с ним Равей и Бокановски. Когда возобновилось заседание парламента, депутат от департамента Эро социалист Барт предложил заменить ограничительные меры (или квоту) снижением до минимума налогов с кинозалов, находящихся в самом неблагоприятном положении. А «Синемато» 27 января 1923 года поместила статью, написанную своим директором Ла Бори:

«Нас просто обманули… и тех, кто требовал принять проект Торина, от которого он сам в конце концов отказался, и тех, кто ждал от «палаты бойцов» [11] и от большинства членов Национального блока хоть какой-нибудь поддержки французского кинематографа».

Тогда Комитет защиты французского фильма выпустил манифест, подписанный членами Общества авторов, Союзом актеров, Профсоюзом операторов, Федерацией театральных представителей и многими другими профессиональными организациями. Они протестовали главным образом против утверждения министра, будто французская кинематография неспособна заполнить четверть кинопрограммы: «Эти 25 процентов уже производятся и могут быть значительно превышены… заграница сбывает во Францию фильмы, стоимость которых уже окупилась в их собственной стране. Таким образом, в момент, когда Франции необходимо сохранять свои наличные деньги, чтобы стабилизировать их курс, 20 миллионов франков уходят за границу, а именно в Германию. Вполне понятно, что, устав от слишком неравной борьбы, некоторые фирмы готовы прекратить свое производство, а те, которые его уже остановили, скоро окончательно исчезнут».

Правительство Пуанкаре, сформированное в начале 1923 года, оставалось глухим к этому протесту, и кризис французского кино еще усилился в 1923–1925 годах. Одной из первых мер нового правительства была оккупация Рура в 1923 году, чтобы «заставить бошей платить». Эта военная операция вызвала вспышку национализма по ту сторону Рейна, первую попытку Гитлера захватить власть и полный бойкот французского кино, что на целый год пресекло все покупки французских фильмов.

В 1924 году произошла ликвидация старого общества «Эклипс», и общество «Сосьетэ индюстриель синематографик» обосновалось на прежних предприятиях «Эклера». Оно выпускало еженедельный киножурнал «Эклер-журналь», арендовало киностудии в Эпиней, где, однако, не снимались фильмы, а использовались лаборатории для печатания копий и производились камеры, проекторы и кинематографические материалы. В 1925 году Куассак таким образом охарактеризовал деятельность общества: «Эклер», бывшее предприятие по печатанию и прокату фильмов, теперь ограничивается чисто производственными работами, и это достаточно широкое поле деятельности, чтобы поглощать все его силы».

Гомон прекратил свое производство, за исключением фильмов Фейада. После смерти Фейада, в марте 1925 года эту работу продолжал его зять Морис Шанпре, который поставил «Короля велосипеда» и «Биби ля Пюрэ» — единственные фильмы, выпущенные Гомоном в 1925–1926 годах.

В то время, когда кино впало в подобный маразм, в июне 1924 года, нашелся человек, заявивший: «Для осуществления своих программ «Пате консортиум» будут нужны 104 полнометражных и 10 комических фильмов».

Сказавший эти слова был новый содиректор «Консортиума» Жан Сапен. В начале года Шарль Пате, вытесненный из этой фирмы, предпринял решительную атаку на группу Гунуйу — Бурража, опираясь на Сапена, владельца и основателя общества «Синэ-роман», связанного с «Пате консортиум» с 1922 года.

Этот промышленник начал, что называется, с нуля. Рассказывали (с некоторым почтением), что Жан Сапен начал свою карьеру в тринадцать лет как посыльный в крупном отеле. Через некоторое время он стал доверенным лицом Мориса Бюно-Варильи, человека тоже очень колоритного, и хозяином «Матэн». Эта газета, основанная в 1882 году американцами, целиком перешла в его руки, после того, как при его содействии американцы завладели Панамой с ее будущим Панамским каналом.

С 1920 года, как говорит Рене Мазадье («История парижской прессы», 1945), «Бюно-Варилья, любивший разыгрывать из себя императора и якобы как-то сказавший, что его кресло стоит трех тронов, занимался верховным руководством, передав административную власть Жану Санену».

Один из редакторов «Синемато» в 1924 году следующим образом описал его: «Он принял меня в своем кабинете, где зарождалось столько важных начинаний в области прессы, таких, как создание знаменитого «Консорциума ежедневной прессы», положившего конец ребяческим и опасным соперничествам, разделявшим прежде крупные парижские газеты. Мощный торс, большая голова с крупным, решительным лицом и глазами, впивающимися прямо в глаза собеседнику, — внешность господина Сапена подтверждает, что это человек дела…»

«Консорциум ежедневной прессы» объединял пять самых крупных парижских газет — «Пти паризьен», «Матэн», «Пти журналь», «Эко де Пари» и «Журналь». Этот картель покончил с разорительной конкуренцией из-за репортажей и собственных корреспондентов, с дорогостоящим соперничеством в погоне за читателями, а со времени войны картель обеспечивал себе через «Агентство Гавас» всю важную информацию, необходимую для его существования. «Большая пятерка» газет объединилась также для борьбы с конкуренцией крупных областных газет (картель группы Бурража — Гунуйу). У «пятерки» имелось также несколько общих контор. Так, общество «Синэ-роман», основанное и возглавляемое Сапеном, поставляло всем газетам этой группы фильмы, снятые по их фельетонам согласно их запросам и потребностям.

Возвращение Шарля Пате в «Пате консортиум», который он вновь отвоевал с помощью Сапена, быть может, и было одним из эпизодов борьбы парижской прессы с прессой провинциальной, во всяком случае, принадлежащей Гунуйу. Бурража и их друзья были совершенно вытеснены из нового административного совета. Провал их суперпродукции, в частности фильма «Император бедняков», облегчил их отстранение Сапену, который заявил репортеру «Синемато»: «Я взял в этом деле на 1,4 миллиона акций и на миллион чеков. Это значит, что я не обладаю большинством акций. Я становлюсь директором совместно с мсье Анри Мэжем, который, что бы там ни говорили, хорошо поработал в этом предприятии. Мне необходимо добиться пяти миллионов экономии в год. Мсье Нальпа будет художественным руководителем нашей продукции».

Мэж, очень возможно, занимал высокий пост в «Банке Бауэра и Маршаля», ставшего союзником Сапена и Шарля Пате. После различных соглашений общество опубликовало следующее коммюнике о своей реорганизации («Синэ-магазин», 21 ноября 1924 года): «Трудности, вставшие перед «Пате консортиум» и «Пате синема» в связи с контрактом, связывающим эти две фирмы, были, к счастью, преодолены.

«Пате синема» предоставило «Пате консортиум» значительные преимущества и облегчило составление контракта, который позволит этому обществу продолжать со всеми шансами на успех осуществление новой, выработанной им программы. Настоящее положение дел еще более укрепляется полным единством взглядов представителей обоих обществ и дружескими чувствами, которые их воодушевляют.

Во время заседания административного совета 28 октября (1924 года) Шарль Пате, Мадьё и Брюне, администраторы «Пате синема», были единогласно избраны членами административного совета.

На заседании 10 ноября Шарль Пате был единогласно избран председателем совета. Жозеф Мальдан, занимавший этот пост, пожелал передать ему свое место и был избран вице-председателем одновременно с Брюне. Мсье Карманн (из «Пате синема». — Ж. С.) был единогласно избран членом административного совета.

По просьбе Шарля Пате Жан Сапен и Анри Мэж, директора общества, согласились войти в число администраторов. Все с большой радостью узнали о примирении двух крупных обществ, объединенных под именем Шарля Пате, союз и совместный труд которых могут быть столь плодотворны для будущего французского кино. В Совет «Пате консортиум» входят:

Президент: Шарль Пате.

Вице-президенты: Мальдан и Брюне.

Администраторы: Отиньи, Бауэр и Маршаль, Даллоз, Фурнье, Жусселен, Карманн, Леманн, Мадьё, Анри Мэж, Жозеф Мэж, Нибо, Сапен и де Верну».

Это коммюнике могло сколько угодно говорить о «полном единстве взглядов» и о «дружеских чувствах», однако на деле было бы гораздо правильнее назвать его перемирием, чем договором о длительном мире. «Пате консортиум» объединило три мощные группы — Пате и его лионских финансистов, «Банк Бауэра и Маршаля» и группу прессы в лице Жана Сапена; во многих пунктах у них были противоположные интересы, и скоро должны были возобновиться враждебные действия. Шарль Пате не противился тому, что «Консортиум» собирался поставить несколько престижных суперфильмов. В то время рассматривали и готовили постановку «Отверженных» Анри Фекура, «Михаила Строгова» Туржанского и прежде всего — колоссального «Наполеона» Абеля Ганса. И приступили к переговорам об их экранизации с крупными иностранными фирмами, прежде всего немецкими.

Но сразу после войны во Франции возобладало стремление бойкотировать все «фильмы бошей». В начале своей деятельности Комитет защиты французского фильма прежде всего бросился на защиту экрана от немецкого нашествия. Об этом свидетельствует поэма Люччии Фовер, прочитанная 10 мая 1921 года в Ницце, в присутствии Фейада, Фекура, Рене Наварра и Сузи Прим, на собрании, организованном с помощью Союза актеров. Этот «призыв к оружию» клеймил немецкое кино взволнованным александрийским стихом:

«Он грабит наших авторов, историю порочит,

Стараясь всюду изливать на нас свой яд.

Ах, публика! Ему нужна, увы, совсем не слава —

Он хочет продавать свой яд и деньги прикарманить.

Неужто мы позволим заманить нас в гнусную

ловушку?

…Объединим же наши силы для Войны Священной

И бросим клич: «Вперед — за фильм французский!»

С тобой, ты знаешь, будем мы сражаться без боязни.

…Спасибо за ответ на наш призыв к оружью

Против захватчика, который хочет нашей смерти».

Однако в то время в Париже предлагали публике не более пяти-шести немецких фильмов и в сто раз больше американских.

Первый немецкий фильм, имевший успех во Франции и показанный в очень маленьком кинозале «Синэ Опера», — «Кабинет доктора Калигари». Он вышел на экран под покровительством «Синэа» и Луи Деллюка в октябре 1921 года, но не был показан в провинции. Еще учась в лицее в Нанси, я собирал подписи и подавал петиции директорам кинозалов, прося их включить в программы этот фильм. Его можно было увидеть лишь в маленьком пригородном зале, так как в это время по приказу мэра города Нанси не разрешалось показывать ни одного немецкого фильма в пределах коммуны.

Как ни было ограничено распространение этого экспериментального фильма, французская кинопресса в течение нескольких месяцев вела кампанию против «калигаризма», яд которого понемногу проникает в производство французских фильмов. В конце 1922 года запрещение фильма Любича «Мадам Дюбарри» вызвало в палате депутатов бурные аплодисменты Леона Доде из «Аксьон франсэз» и депутатов Национального блока, и это обстоятельство заставило Комитет защиты французского фильма немного приглушить свою антигерманскую кампанию. Однако «Дюбарри» после некоторых купюр была разрешена в 1923 году и имела довольно значительный успех, что побудило некоторых промышленников подумать о сотрудничестве с крупными фирмами за Рейном.

Немного спустя после демонстрации «Калигари» Луи Деллюк в «Синэа» (11 ноября 1921 года) ратовал за создание «некоего объединенного кинематографического банка Средней Европы», местопребывание которого было бы в Париже; он должен был противостоять усиливающемуся влиянию Голливуда на европейских рынках» Деллюк с несколько вызывающим юмором употребил выражение «Mittel-Europa» [12] в ответ на ультрашовинистические антигерманские кампании в кино и других областях. Он отнюдь не думал ограничивать свой проект сотрудничеством с Германией, как доказывает его заключение: «Англия, Германия, Голландия, Австрия, Италия, Франция, а впоследствии и Россия только выиграют, если соединят свои усилия и средства. Я уверен, что такое грандиозное сотрудничество удовлетворит одновременно как чаяния актеров, инженеров, создателей фильмов, так и аппетиты банкиров. А этого пока еще никогда не бывало».

В дальнейшем Луи Деллюк не продолжил кампании за это утопическое интернациональное сотрудничество; может быть, он понял, что немецкая кинематография, возглавляемая крупными банками и тяжелой промышленностью, играла бы в обществе «Mittel-Europa» ведущую роль. Во всяком случае, его предложение в 1921 году было продиктовано благородным стремлением к примирению, которое в то же время побудило Ромена Роллана и Жан-Ришара Блока основать журнал «Эроп».

Первыми французскими промышленниками, заинтересовавшимися финансовым сотрудничеством с немецкой кинематографией, были Дел'ак и Вандаль. Директоры «Фильм д’ар» провели некоторое время в Берлине в ноябре 1922 года, а в январе 1924 года они встречались с руководителями гигантского картеля «УФА» и вели с ними различные переговоры.

Луи Обер в апреле 1924 года тоже отправился в Берлин. Он был значительной фигурой во французском послевоенном кинематографе, как крупный прокатчик, основатель зала «Обер палас» и создатель разветвленной сети кинозалов, где демонстрировал многие иностранные фильмы, преимущественно итальянские. В 1920 году он добился исключительного, поистине небывалого успеха с фильмом «Атлантида», купленного им на выгодных условиях для своих вкладчиков. Затем он занялся кинопроизводством, что побудило его начать в 1924 году переговоры с «УФА», и, вернувшись из Берлина, он заявил:

«Я жду в будущем появления европейского фильма, который, сохраняя и подчеркивая свою национальную индивидуальность, создаст, однако, значительную продукцию, способную противостоять мощной конкуренции Америки. Мы не против Америки, но мы хотим иметь свое место под солнцем».

Он не бросал слов на ветер. Двумя большими событиями в парижской кинематографии стали демонстрация в 1925 году прокатчиком Обером фильма «Зигфрид» Фрица Ланга, выпущенного «УФА» и имевшего значительный успех, и торжественная премьера в зале «Опера» фильма «Саламбо», снятого Обером в Вене, несомненно на совместных началах, дорогостоящей и бездарной ленты, потерпевшей полный провал.

Французская кинопресса, которая в 1921 году вела кампанию против «фильмов, снятых бошами», с энтузиазмом встретила «смелую инициативу создания европейского фильма», о чем свидетельствует убедительная статья Поля де Ля Бори («Синэ-магазин», 9 января 1925 года):

«Честь этой инициативы принадлежит Делаку, Вандалю и Оберу во Франции и Поммеру в Германии. Это начинание было отмечено банкетом после демонстрации «Парижа» (фильма Обера. — Ж. С.), когда Обер заявил, что благодаря его соглашению (он сказал даже — ассоциации) с берлинским обществом «УФА», а также благодаря содействию других европейских фирм нашим фильмам обеспечен прокат на всех экранах Европы.

— Господа, — сказал Обер, — сегодня мы празднуем в некотором роде рождение европейского кинематографа.

И всегда хорошо информированный «Синэ-магазин» сообщил в следующем номере, что такого же рода соглашение было заключено между «Пате консортиум» и «Синэ-роман», с одной стороны, и «Консортиум Вести-Синэ-Франс» — с другой, для Германии, а точнее, для всех стран (кроме Америки), где у «Вести» есть филиалы.

И вот европейский фильм получает серьезную поддержку… Если мы вспомним, что невозможно разумно и честно обеспечить производство сколько-нибудь значительного фильма без уверенности, что он будет показан на всех европейских экранах, то мы сразу поймем, как сильно этот вопрос интересует всех друзей кино.

Мы надеемся, они понимают, что такие франко-германские соглашения не должны рассматриваться с политической точки зрения. Речь идет о том, что надо знать, как именно другие организуются, чтобы действовать, расти и процветать, если мы не хотим оставаться в изоляции и в итоге беднеть, хиреть и в конце концов прийти в полный упадок, освободив место нашим соперникам».

«Вести» (Венгеров и Стиннес) был мощный концерн, известный своими связями с крупным немецким промышленником Хуго Стиннесом. Вскоре после его смерти (в апреле 1924 года) руководители фирмы в течение лета вступили в контакт с «Пате консортиум» и предложили внести несколько миллионов в его престижную продукцию. В октябре 1925 года «Вести» кончила свое существование. Но ее проекты и контракты перешли к «УФА», которая подписала соглашения о совместном производстве с Сапеном и «Синэ-роман».

Бездействие крупных французских киностудий привело к их использованию несколькими немецкими фирмами. Макс Мак в Бют-Шомон, в студиях Гомона, вел съемки фильма «Мадам Пютифар» для берлинской фирмы «Акциен гезельшафт фюр фильм», когда в апреле 1924 года туда пришло известие, что Леон Гомон подписал контракт с «Метро — Голдуин».

Сначала говорили лишь о простом договоре по прокату во Франции картин американской фирмы, но несколько месяцев спустя стали говорить, что французское предприятие было поглощено мощной американской компанией, и это вызвало сильное волнение в корпорации (кинематографистов), которых «Синемато» старалась успокоить в объяснении, данном его новым директором Пьером Арле (30 мая 1925 года):

«Когда мсье Гомон подписывает контракт с «Лоев-Метро», он облегчает ввоз во Францию иностранного товара. Это так. Но когда указанный товар обращается в стране, он тащит за собой доллары до тех пор, пока не начнет приносить только франки… Эти доллары циркулируют и дают приплод. Кто же ими пользуется? Кто на них живет? Иностранцы? Ничего подобного. Французские работники получают на эти доллары приличное жалованье. А если бы эти доллары не пересекли Атлантический океан, они остались бы без работы… Как сказал господин Шлесс, директор «Фёрст нэйшил», «это нашествие странным образом благоприятно».

Оборот, который приняли соглашения «Гомон — Метро — Голдуин», вызвал, как сообщает тот же номер «Синемато», бурную реакцию внутри Профсоюзной кинематографической палаты (основана в 1912 году продюсерами, прокатчиками и киноинженерами) и связанных с ней промышленных предприятий. На собрании под председательством Жюля Демариа «многие возмущались тем, что одно из самых старых французских предприятий перешло в руки американского промышленника». Один из редакторов «Синемато», посланный в Бют-Шомон, не застал там Леона Гомона, путешествовавшего по Испании, но получил следующее заявление от мсье Костиля — «правой руки» Гомона: «Не было и речи о продаже чего-либо «Метро — Голдуин». Мсье Леон Гомон хотел просто обеспечить своему предприятию снабжение фильмами программ, которые он не мог заполнить собственной продукцией, даже прибегая к помощи других французских предпринимателей.

Ведь ни для кого не секрет, что предприятия Гомона отказались выпускать фильмы, за исключением продукции Фейада, которую продолжает зять Гомона — Морис Щанпре. За это нас ругают, однако платит не тот, кто советует. Мы не собираемся бросать на ветер деньги наших акционеров, производя фильмы, которые, выйдя на французский и несколько мелких европейских рынков, не позволят нам справедливо возместить вложенный капитал.

К тому же наши соглашения временные, — добавил мсье Костиль, указав, что они заключены на пять лет и касаются всей сети кинозалов, имеющихся у фирмы во Франции, в Бельгии, Швейцарии, Северной Африке, Сирии, Палестине и Египте».

В ответ на вопрос, заданный ему немного позже в Барселоне, Леон Гомон подтвердил, что он подписал контракт с американцами, исходя из принципа «лучше объединиться, чем драться», и что он не намерен отказываться от производства навсегда; выгоды этой сделки позволят ему через несколько лет купить кинозалы во всей Европе, и на этой базе можно будет восстановить производство во Франции.

Заявление его отнюдь не принесло успокоения, особенно тогда французское общество приняло фирменный знак «Г. М. Г.» («Гомон — Метро — Голдуин»), а «Гомон палас», в то время самый вместительный кинозал в Европе, стал называться «Гомон — Лоев — Метро-палас».

Группа «Сапен — Пате консортиум», которая в ту пору вела переговоры с Берлином, воспользовалась этим обстоятельством и начала яростное наступление на Гомона, напечатав в октябре-1925 года в газетах «большой пятерки» парижской прессы и ряде провинциальных газет решительный протест, который был прокомментирован Жаном Виньо, директором еженедельника «Синэ-мируар», принадлежащего газете «Пти паризьен», одной из «большой пятерки».

«В мире кинематографа только и разговоров, что о наступательном союзе, заключенном несколькими американскими предприятиями, среди которых мы видим и представителей одной французской фирмы.

Этот союз ставит себе целью решительно конкурировать на французских экранах с национальным фильмом (читай — выкинуть с экрана), так как он, видите ли, занял там слишком много места, по мнению этих джентльменов, привыкших всюду чувствовать себя хозяевами, и помешать развитию французской кинопромышленности.

Эта дерзкая попытка, несомненно, вызовет у всех членов нашей корпорации решительный протест, какого эта попытка и заслуживает, и заставит нас наконец объединить наши еще разрозненные силы.

Уже давно ведутся разговоры об организации французского кинематографа, о создании «Профессионального союза французских кинематографистов», действительно и полностью французского, куда в ряде специальных секций войдет вся наша кинопромышленность, и о необходимости попросить правительство принять меры, чтобы мы остались хозяевами по крайней мере в своей стране, и не позволить задушить нас аргументами из «презренного металла». Деньги, к счастью, не являются всем во Франции и в мире, где «кое-что другое» тоже имеет цену.

Пусть эти господа знают об этом. Мы не дадим им делать во Франции грязную работу, которая убила кинопромышленность в их стране…».

Жан Виньо очень многозначительно озаглавил свою статью: «Нам следует подражать Германии», что отражало скрытые мысли Жана Сапена, его вдохновителя. Он имел в виду побудить французское правительство дать фирмам «Пате консортиум» и «Синэ-роман» такую же поддержку и дотацию, какую получала «УФА» со времени своего основания при Вильгельме II и при Ратенау. Следовательно, можно сказать, что в 1925 году главные кинопромышленники Франции делились на два лагеря, «немецкую партию» и «американскую партию»; одна рассчитывала на Берлин, другая — на Голливуд, чтобы получить финансовую поддержку и большие прибыли.

Группа «Пате консортиум» ориентировалась на политику сотрудничества, при которой ее фильмы сохраняли бы французские национальные особенности, даже если бы там преобладало немецкое влияние. Чтобы увеличить свои рынки сбыта во Франции, «Консортиум» был сторонником введения контингентирования по германскому образцу, как объяснял Жан Виньо читателям «Синэ-магазин» (в цитированной выше статье).

«Говорили об установлении контингентирования, то есть об определенном числе иностранных фильмов по отношению к метражу французской продукции. Это очень деликатная проблема, которую нельзя решить с налету, слишком много в ней сплелось противоречивых интересов. Нас уверяют, что ее тщательно и в духе справедливости изучает мсье Сапен, генеральный директор «Пате консортиум».

Если такой высокий авторитет, как мсье Сапен, пользующийся неоспоримым влиянием, берется за эту сложную задачу, весьма вероятно, что решение ее приведет к заслуженной славе французского фильма во всем мире».

Боясь, как бы немецкое контингентирование не вызвало подражателей среди многих крупных европейских фирм, Голливуд начал выпускать на свои капиталы фильмы в Англии и Германии. Фирма «Парамаунт» (только что купившая один из самых больших французских театров, «Водевиль», в самом центре Парижа, чтобы перестроить его в кинотеатр и дать ему свое название), проводя политику инвестиций капиталов во Францию, объявила через своего французского директора Адольфа Оссо о скором выходе суперфильма «Мадам Сан-Жен», который будет снят в Париже Леонсом Перрэ, а в главной роли выступит знаменитая Глория Свенсон. Оссо представил этот замысел как «свидетельство доброй воли по отношению к работникам французской кинематографии».

Этому заявлению (от 10 июля 1925 года) «Синэ-магазин» дал следующий комментарий: «Чтобы удовлетворить всех, французская компания «Парамаунт» в согласии с аналогичной американской компанией выпускает во Франции французский фильм, предназначенный для импорта в Америку. О «Мадам Сан-Жен» Леонса Перрэ говорят, что этот фильм побил все рекордные выручки, полученные в Нью-Йорке.

Вот великолепные обещания, и их реализация принесет за время длительного сотрудничества и обмена самое счастливое завершение больному вопросу франкоамериканских отношений».

Эти «великолепные обещания» были встречены без всякого энтузиазма всеми «работниками французской кинематографии», и особенно Обществом киноавторов. Оно было основано Пукталем, а после его смерти в 1922 году председателем общества стал Мишель Каррэ. Каррэ присутствовал на банкете, устроенном в «Парамаунт» по случаю начала постановки «Мадам Сан-Жен»; из-за этого он был снят с поста председателя на Генеральной ассамблее этой ассоциации 25 июля 1925 года. Ассамблея выдвинула в свое бюро совсем молодого Рене Клера и избрала нового председателя — Макса Линдера.

Знаменитый комик вернулся из Голливуда, где в течение лета 1924 года пережил горькие разочарования. В конце ноября того же года он пригласил журналистов и авторов фильмов в «Кларидж» на банкет, который закончил настоящей программной речью (переданной в «Синэ-магазин» от 28 ноября 1924 года).

«Господа, не думайте, что достаточно делать большие и хорошие фильмы, чтобы победить иностранную конкуренцию… Между нашей и иностранной продукцией будет продолжаться жестокая борьба. Больше чем когда-либо мы должны привлечь внимание правительства к судьбе французской кинопромышленности и обратиться с горячим призывом к совести руководителей французского кинематографа.

Недопустимо, что в настоящее время французский фильм не может быть показан на Бульварах, полностью захваченных американскими фильмами. Я выражаю горячий протест против такого захвата, лишающего нас равноправия с ними. Либо американцы согласятся демонстрировать наши хорошие фильмы у них, либо мы должны любым способом запретить все их фильмы у нас.

Если американцы упорно отказываются показывать наши фильмы во Франции — нет!»

Статистические данные подтвердили слова Макса Линдера. По сообщению вашингтонского Департамента коммерции, Франция, закупившая в 1923 году на 4 млн. франков отпечатанных фильмов, в 1924 году закупила их уже более чем на 8 млн. и заняла второе место среди стран-импортеров после Великобритании (22,5 млн.) и перед Германией (3,7 млн.).

Этот «захват без равноправия» был отчасти связан с эволюцией политики во Франции и во всем мире. Оккупация Рура закончилась провалом для правительства Пуанкаре. Германия стала жертвой инфляции. Падал в свою очередь и франк, и общественное мнение было в тревоге; «обменный курс — вот тема наших сводок», — писал поэт, бывший участник войны Роже Алар. Фунт стерлингов поднялся с 82,60 франков в конце 1923 года До 117 франков 9 марта 1924 года. После того как Пуанкаре увеличил все налоги на 20 процентов, он занял 4 млн. фунтов в Лондоне и 100 млн. — у нью-йоркского банка Моргана (финансировавшего несколько голливудских фирм). 23 апреля фунт снизился до 65 франков. Однако эта финансовая операция не оказала «благотворного действия» на предстоящие выборы. 11 мая 1924 года левый блок получил большинство голосов в палате депутатов и занял 276 мест (138 радикалов, 30 республиканцев, 108 социалистов из СФИО) против 263 мест Национального блока и 27 мест коммунистов.

В середине июня отставка президента республики Мильерана и сформирование кабинета Эррио породили большие надежды у защитников французского кинематографа. Палата левого блока в том же году проголосовала за введение закона о снижении вдвое налогов на провинциальные кинематографы. Но сенат, оставшийся верным Национальному блоку, отверг этот законопроект. Финансовый репортер «Синемато» 29 ноября 1924 года писал по поводу ста миллионов Моргана:

«Каждые три месяца этот заем возобновлялся, и теперь благодаря ловким переговорам между Парижем и Нью-Йорком он консолидировался. Несмотря на центральные государства, надеявшиеся взять быстрый реванш, американский кредит Французскому банку обеспечивает стабильность франка».

Стабильность эта была весьма недолговечной. После нового увеличения налогов сенат 10 апреля сбросил премьер-министра Эррио, обвинив его в том, что «он прыгнул выше потолка». Левый блок потерпел поражение, было создано правительство Пенлеве — Бриана, но Кайо, призванный как спаситель валюты, вскоре увидел, что фунт стерлингов превзошел наивысший предел курса — 100 франков.

В середине октября 1925 года Макс Линдер покинул пост председателя Общества киноавторов за две недели до своего трагического конца — самоубийства. «Плохое состояние здоровья», которым он объяснял свой уход в отставку, не было выдумкой. Но если в последнюю треть своей жизни он и предпринимал всевозможные демарши, разве его то и дело не обманывали представители государственных властей? Их старание задобрить Уоллстрит, который, как считалось, действовал против франка, не позволило им провести ограничение ввоза иностранных фильмов, против чего яростно боролись хозяева Голливуда, тесно связанные с банком Моргана. Однако франк продолжал «катиться вниз», и 21 июля 1926 года фунт стерлингов котировался в 243 франка.

Вскоре Пуанкаре снова пришел к власти — в правительстве Национального совета, а вернее, Национального блока.

* * *

Цензура была введена во Франции во время войны 1914 года (приказ министра внутренних дел от 16 июня 1916 года утвердил Комиссию по контролю за фильмами). Она должна была быть временной. Однако она продолжала свою деятельность, по приказу от 25 июля 1919 года искалечив несколько лучших французских фильмов и запретив множество иностранных. Гийом д’Анвер в 1921 году подводит итоги в следующих строках («Синэ-магазин», 28 января 1921 года): «У госпожи Цензуры бывают порой непонятные приступы целомудрия… Можно подумать, что директор — страж ее совести — грозно сказал ей в тени исповедальни: принимай строгие меры, иначе не получить отпущения грехов…

Под влиянием волны анонимных обвинений правительство спешно… отменило в самый разгар проката цензурные визы, выданные трем французским фильмам: «Жестокий Ли-Ханг», «Человек открытого моря» и «Зверь»… чтобы удовлетворить предрассудки пресвятой рутины, возрожденной во время войны, хотя она естественно отжила свой век еще несколько лет назад… Театральная цензура, восстановленная в 1874 году из-за чрезмерной порнографичности кафешантанов, была уже окончательно упразднена в 1906 году.

В то время как всякое выражение литературной или художественной мысли пользуется свободой, декрет от 25 июля 1919 года решил взять под опеку промышленное и художественное производство французского фильма… Признаюсь, я никогда не мог понять, как самые видные представители корпорации кинематографистов признали, так сказать, законом приказ министерства, согласившись участвовать в Комиссии по контролю за фильмами, которая никогда не спрашивает их мнения, смеется над их советами, заставляет их играть самую смехотворную роль, а сама по мере сил всячески притесняет целую промышленность».

В «Человеке открытого моря», например, цензура потребовала, чтобы Марсель Л’Эрбье выбросил эпизод в матросском кабаке. Этот инцидент и несколько других тем более задели друзей кино, что цензура фильмов была установлена всего несколько лет назад; введенная во время войны, она считалась лишь мерой временной. Но правительство Национального блока вписало ее в законоположения Третьей республики и учредило под эгидой Министерства народного просвещения и изящных искусств комиссию под председательством Поля Жинисти, драматурга, не обладавшего ни широкой известностью, ни талантом… Андре Антуан, ветеран борьбы с театральной цензурой, поднял кампанию против цензуры фильмов наподобие той, которую он вел во времена «Театр-либр» и которая привела в 1906 году к отмене цензуры («Синэ-магазин», 4 февраля 1921 года):

«Конечно, более неотложные проблемы требуют от нас неустанных усилий, но есть одна, для которой нам следует оставить место в списке выставляемых требований, — это цензура. Негодница все еще жива, и никогда она не была такой зловредной. Она угнетала театр еще в течение 1889 года. Как и сегодня, ее поддерживали с помощью тех же привычных доводов: забота о морали, защита социальных интересов и т. д. Нам пришлось пятнадцать лет сражаться всеми средствами, чтобы ее уничтожить.

Она была в руках трех-четырех чиновников с улицы Валуа, славных малых, истых парижан, охотно спускавших вольности кафешантанам, однако тотчас приходивших в ярость при виде талантливого и искреннего произведения; тогда добродушный, улыбающийся театральный отдел сразу стушевывался перед главным начальником, и запрещение летело с высоты министерского кабинета, а иногда и самого правительства. Только менее индустриализированная пресса сохраняла некоторую долю независимости, и дело не обходилось без борьбы.

Потом своими воплями мы в конце концов заинтересовали молодых, начинающих карьеру депутатов парламента, преемников прежних поборников Морали. Было весьма кстати найти красноречивого защитника в лице Мильерана, вышедшего на трибуну, чтобы поддержать Гонкура после запрещения «Девицы Элизы» [13].

Антуан потому подчеркивает здесь имя Мильерана, что бывший молодой депутат-социалист, ставший одним из реакционных вождей Национального блока, был несколькими месяцами ранее избран президентом республики большинством, поддерживавшим цензуру.

«Такого рода наступательные действия подготовляли почву. Некоторые неразумные меры (запрет романов «Эти мужчины» («Ces Messieurs») Жоржа Ансея и «Сифилитики» («Avaries») Брие) взбудоражили общественное мнение. Публичное чтение запрещенной книги самим Брие перед всем Парижем — артистами, учеными, известными врачами — еще сильнее разожгло страсти…

Не думайте, однако, что верные слуги «Старой мегеры» сдались… Исчезла не сама цензура, но цензоры, которым отказали в необходимых кредитах.

…Война наряду с многими другими бедствиями вернула нам цензуру. В этот грозный час никто не мог протестовать: речь шла об общем спасении… Но это был удобный случай, чтобы взять реванш… Административные власти, надев военные или полицейские мундиры, творили чудеса, пользуясь общей безропотностью. Они заставляли проверить «Сида» или «Мизантропа», прежде чем разрешать их постановку!.. Люди дальновидные уже предчувствовали, что, когда снова наступит нормальная жизнь, цензура, помолодевшая после пережитых несчастий, уже не отступит… Бедный кинематограф, попавший под надзор высшей полиции, так и остался в ее сетях.

Артисты еще очень мало интересовались кино. Издатели и прокатчики не имели в руках крепкого оружия. Никто не заметил, что во Франции, в нашей прекрасной победившей республике, все снова становилось свободным кроме экрана.

Потребовалось несколько дорогостоящих опытов, чтобы открыть всем глаза. А после первых же протестов вновь послышались старые аргументы прежних лет: борьба с безнравственностью, необходимость контроля, тем более строгого, что кино, зрелище массовое, может развратить неискушенного зрителя. Было установлено, что романы-фельетоны, показанные на экране, своим зловредным влиянием увеличивают преступность, тогда как те же романы-фельетоны, в течение пятидесяти лет печатающиеся в подвалах наших газет, остаются безвредными.

Единственной уступкой была передача контроля, проводимого до сих пор префектурой полиции, в руки администрации «Изящных искусств». Итак, цензура кинематографа была снова и окончательно узаконена.

Однако вскоре были затронуты крупные интересы. Жертвы цензуры, долго терпевшие ее безропотно, теперь, когда дело коснулось их кошелька, наконец взбунтовались. Ибо цензура, которая всегда была опасной, стала еще опаснее, когда коснулась кинематографа. Как мы недавно видели на примере двух или трех лент, она может остановить или разрушить производство, потребовавшее огромных затрат…».

Далее Андре Антуан приводит в пример два фильма, в которых он сотрудничал: «Девяносто третий год», «законченный в день объявления войны» и появившийся на экране лишь «через семь лет после того, как он был снят», ибо цензура его запретила во имя «социального спокойствия», и «Труженики моря», где цензор потребовал отрезать смерть Жиллиата, на что Антуан не согласился…

«И, кромсая наши ленты, они спокойно пропускают американские со всеми их мерзостями: курильщиками опиума, истязанием детей, женщинами, подвешенными над кипящими котлами… Потому что не надо огорчать наших друзей и опасных соперников, у которых, впрочем, есть представитель, готовый их защитить.

…А цензуру, что бы вы ни делали, — ее не обуздать. Она будет всегда тут, готовая в пору реакции отправить «Мадам Бовари» в исправительный дом… Самое надежное — задушить зверя в его берлоге.

Кино, которому угрожают со всех сторон, такое же искусство, как и другие. Оно имеет право на такое же обращение: свободу и строгие санкции в случае злоупотреблений…».

Несмотря на кампанию, начатую в 1921 году, цензура не исчезла. Поль Жинисти умел быть дипломатом. Он избегал несуразностей, которые могли возбудить общественное мнение против учреждения, находившегося на улице Валуа, в Пале-Рояль, здании Министерства народного просвещения. К тому же было проведено некое подобие реорганизации. Была создана Комиссия по контролю за фильмами, где числились имена таких уважаемых людей, как Абель Ганс и Фирмен Жемье. Но, получив их согласие, в дальнейшем их никогда не приглашали на обсуждение какого-либо фильма. Хотя цензура и перешла под руководство «Министерства изящных искусств», на деле она по-прежнему подчинялась полиции.

За молчанием последовало забвение, и в «индустриализированной» прессе послышались лишь слабые протесты, когда были предприняты санкции: запрещение прекрасных французских фильмов, таких, как «Дон Жуан и Фауст» Марселя Л’Эрбье, «Буря» Будрио и «Верное сердце» Жана Эпштейна.

Когда провал Национального блока в мае 1924 года привел к власти левый блок, можно было ожидать, что он ликвидирует это отнюдь не демократическое наследие предшествующих правительств. Однако этого не произошло, и всех удивило, когда молодой депутат Поль Вайан-Кутюрье указал на важность кинематографа и потребовал уничтожения цензуры. Он говорил от имени вошедших в парламент двадцати шести депутатов-коммунистов по поводу бюджета «Министерства изящных искусств», учреждения, чей бюджет должен был первым стоять на голосовании членов левого блока:

«Когда я читал бюджет Министерства, — сказал Кутюрье, — меня поразила одна вещь. Я заметил, что, делая обзор разных искусств, он совершенно игнорирует самое популярное искусство нашей эпохи, то есть кинематограф.

Дело в том, что искусство кино — великое искусство, с неограниченными возможностями выражения. Но я констатировал, что в бюджете «Министерства изящных искусств» кино не занимает своего места. Или его рассматривают как искусство второго сорта?.. Я считаю, что кино именно в силу присущей ему массовости должно было бы больше чем что-либо другое интересовать правительство, которое хочет быть демократическим… Но боюсь, что в правительственных кабинетах будут снова рассматривать кино как искусство второго сорта!

Когда я говорю, что вы забываете кино, я не совсем прав… Но если вы и думаете о нем, то лишь чтобы подчинить его по традиции, идущей с 1919 года, низкому надзору полиции. На кино в настоящее время смотрят как на что-то вроде балагана борцов. Это ярмарочное представление, и поэтому вы создаете для него особый режим.

На основании декрета от 25 июля 1919 года цензура сохранена только для кинематографа. Подумайте, каковы ваши обязательства, господин министр народного просвещения! Вы должны давать визу каждому фильму, за исключением кинохроники. <…> Вы несете тяжелую ответственность, господин министр, ибо самые ужасные кинороманы, самые мерзкие сцены убийств или садизма, которые каждый день показывают на экранах с визой цензуры, — вы их защищаете. Вам это приятно? Считается, что вы все их видели. А как вы могли все видеть?

Глазами какого Аргуса, господин министр? С помощью комиссии из тридцати человек…

Министр народного просвещения и изящных искусств. Вот как? В ней тридцать человек?»

Тот, кто прервал оратора, был Франсуа Альбер, профессор университета и республиканец, пришедший к власти благодаря победе левого блока. Его немного наивное восклицание доказывало, как мало интереса он проявлял к кинематографу, а также что он ни разу не слышал, чтобы тридцать человек комиссии собирались с тех пор, как он стал министром. Вайан-Кутюрье продолжал:

«Эта комиссия не всегда собирается… А знаете, что происходит, когда цензоры не считают нужным себя побеспокоить? Тогда машинистка комиссии сама делает купюры».

Критик Рене Жанн, опубликовавший основные положения из выступления Поля Вайан-Кутюрье в «Синэ-магазин» (9 января 1925 года), сделал к нему еще несколько добавлений: комиссия из тридцати членов — «настоящее злоупотребление доверием, совершаемое государственными властями по отношению к кинематографистам»— никогда не созывалась, и во многих случаях секретарша мсье Жинисти по собственному усмотрению ставила визу на один-два мельком просмотренных ролика пленки, когда имя автора, как казалось ей, служило достаточной гарантией.

Но Жинисти и полицейские чины, действовавшие от его имени, становились чрезвычайно бдительными, когда речь шла о сюжете, который может бросить тень на правительственную политику. Вайан-Кутюрье привел Франсуа Альберу пример по поводу только что выпущенного американского фильма.

«Рэкс Ингрэм в фильме «Скарамуш» поставил несколько эпизодов, связанных с французской революцией. Он даже ввел Дантона в число персонажей своего фильма. Цензура потребовала, чтобы все сцены, связанные с французской революцией, были вырезаны, и вот на каком основании: «Эти слишком реалистические сцены способны натолкнуть публику на некоторые аналогии при сопоставлении с событиями русской революции и пробудить у нее революционные настроения». Вы можете себе представить, как следует придумывать неведомо какую историю революции, очищенную специально для кино? Не думаю, что это возможно. Тогда прошу вас, упраздните цензуру кинематографа. Вы это сделаете?»

На этот запрос, обращенный ad hominen[14], министр Франсуа Альбер дал уклончивый ответ.

«Министр народного просвещения и изящных искусств. Я не говорю ни да, ни нет. Но я вынужден согласиться, что в ваших замечаниях есть доля правды, которую я почти готов поддержать».

Процитировав этот ответ министра, Рене Жанн добавляет: «После этого ответа можем ли мы надеяться, что мсье Франсуа Альбер соизволит заняться цензурой кинематографа? Будущее покажет. Но уже сейчас кинематографисты, какими бы ни были их политические убеждения… благодарны министру за то, что он по одному специальному пункту так ясно поставил вопрос о кино…».

Франсуа Альберу не пришлось ни отменить, ни реорганизовать цензуру; левый блок был вынужден уступить свое место новому правительству Пуанкаре, прежде чем он успел проявить интерес к этому вопросу…

Глава XL

ЛУИ ДЕЛЛЮК И ФРАНЦУЗСКИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ

После 1919 года появилось новое поколение французских кинематографистов, прежде всего Луи Деллюк, Абель Ганс, Марсель Л’Эрбье, Жермена Дюлак, Жан Эпштейн; они объединились и вступили в борьбу за признание кинематографа самостоятельным искусством. Таким образом, они создали то, что мы теперь называем «французским импрессионизмом» в кино. И не случайно в 1945 году Анри Ланглуа выбрал этот термин для определения того, что прежде называли «первым авангардом».

Мы находим слово «импрессионизм» применительно к кино во многих статьях этих кинематографистов 1918–1925 годов. Так, Луи Деллюк, назвавший в «Фотогении» кино импрессионизмом, способным выразить все, написал в 1918 году в «Ле фильм»:

«Импрессионизм в кино аналогично с расцветом удивительного периода в живописи… приведет к созданию живой живописи (moving picture[15] — вот программа кино), что, сознательно или нет, мы делаем своей целью».

В зависимости от темперамента режиссеров французский киноимпрессионизм находил самые разнообразные способы выражения. Разве не то же было и в импрессионизме живописном 1870–1880 годов? Мало кто знает определение Эмиля Бержера, напечатанное Литтре в дополнении к его словарю (1879):

«Кульминационный пункт в доктрине импрессионистов — это утверждение, что современный художник не имеет права изображать не современных ему людей или вещи, сцены, обстановку, потому что должен быть прежде всего этнографом и знакомить наших потомков с нравами и обычаями современного общества» («Журналь оффисьель», 17 апреля 1877 года).

Французские киноимпрессионисты тоже стремились обращаться к современности, в той мере, в какой им позволяла кинопромышленность. Было бы ошибкой считать, будто они искали только красивых картин: «Когда киноработник умирает, он становится фотографом», — говорил Деллюк.

Сразу после заключения мира, не достигнув и тридцати лет, Деллюк становится как бы духовным отцом нового движения. Он умеет осознать и выразить его инстинктивные и порой смутные стремления и потому считается теоретиком, хотя и отрицает это определение, говоря#о себе в третьем лице:

«Несколько человек утверждают, что он теоретик. Теоретик чего? У кино нет законов. Оно пока лишь часть нашей общей культуры — или блистательного отсутствия культуры, — и его постоянные изменения зависят от влияния литературы, музыки, живописи и драматического искусства. Те, кто строят на этом теории, — или счастливчики, или нахалы»[16].

Да, но чтобы доказать, что он не теоретик, Деллюк опирается на серьезные теоретические положения, в ту пору звучавшие весьма ново…

Прежде чем говорить о Деллюке-теоретике, критике, сценаристе и режиссере, посмотрим глазами современников, каким был этот человек- физически и морально.

Андре Давен, актер, журналист и будущий продюсер, описывая Деллюка в журнале «Синэа», создает своеобразный портрет-поэму:

«Сдержанный, мягкий, он никогда не удивляется и редко спорит со своими собеседниками, но улыбается и, быть может, думает о чем-то другом. За его равнодушием скрывается скромность и застенчивость.

С неохотой выполняет он спешную работу.

Врагам придает не больше значения, чем друзьям.

В заключение — вот карикатура на него Бекана.

Корриды. Игра в карты. Виски с содовой».

Актриса Ева Франсис, ставшая 16 января 1918 года его женой, рассказала в своих воспоминаниях («Героические времена»), что, встретив его в 1913 году, она прежде всего заметила, что он очень высок (1 м 85 см), выхолен, изыскан и одет по последней моде. Затем она дает его портрет:

«Деллюк терпеливо ждал меня, хотя я запоздала… Его фиолетовые глаза смотрят на меня без всякого упрека. Его недоверчивая улыбка меня интригует: за разочарованной гримасой скрыто так много.<…> Как он высок и худ и как медлительны его движения! Руки у него огромны, ресницы длинны, а гасконский нос чуть-чуть крив, — говорят, это к счастью…»

Чтобы дополнить этот портрет, как бы отразив его в трех зеркалах, мы даем слово Абелю Гансу, написавшему на другой день после смерти друга и знавшему, что он давно болен и что силы его были подточены огорчениями:

«Большой, печальный человек с глазами раненой газели, в его взгляде расцветали самые прекрасные орхидеи в мире, но как мало было тех, кто умел в них смотреть…

В его разговоре беспечность, меланхолия и живость быстро сменяли друг друга, напоминая увядшие листья, сдуваемые осенним ветром на каменные ступени. На его губах все время лежал отпечаток молчаливого и великолепного крика: «Ату его!» — посылаемого им вслед своим иллюзиям.

Он носил свою печаль, как береза — серебристую крону, отраженную в воде ручья…»

Тот, кто «с неохотой выполнял спешную работу», за двенадцать лет напечатал два десятка книг. Вот книги, посвященные им «седьмому искусству» и ставшие эпохальными: «Кино и компания» (1919, сборник критических статей), «Фотогения» (1920, очерк теории кино), «Шарло» (1921, первый анализ творчества Чарлза Чаплина в целом), «Кинодрамы» (1923, публикация его первых сценариев). Одна значительная работа, «Кинематографисты» («Les Cinéastes»), осталась ненапечатанной, но несколько отрывков из нее он опубликовал в разных журналах. По-видимому, предисловием к этой книге должна была стать серьезная статья, напечатанная в «Монд нуво» (август — сентябрь 1922 года), где Деллюк высказал свои взгляды на величие и рабство «нового импрессионистского искусства»[17].

«Кинематограф — искусство. Но и не только искусство. Канудо был не прав, когда во время возлияний и тостов настаивал на выражении «седьмое искусство», которое он уже принял. Можно было подумать, что он не понимает всего значения этого «способа выражения», который, конечно, тоже искусство, но одновременно и в большей мере многое другое.<…>

Действие этого колоссального мегафона обозначает сотрудничество стольких сил и умов, что было бы неосторожно ставить его в один ряд с чисто индивидуальными творениями человеческого разума — такими, как живопись или музыка.<…>

Кино — это кино, вот и все. Ему необходимы мыслящие головы; оно поглотит их миллионами, прежде чем вырастит само хотя бы несколько. Это чудовище, чье место так же трудно определить в области искусства, как в области механики, или математических формул, или биржевых схваток».

Человек хорошо информированный и с ясным умом, Деллюк бывал исполнен большой горечи. У нас часто цитировали в отрыве от контекста сделанное им замечание: «Говорю вам — и будущее покажет, прав ли я, — что во Франции ощущение кино так же слабо, как и музыки». Слова эти были помещены в конце длинного манифеста, напечатанного в 1917 году, и лейтмотивом его служит фраза «Французское кино будет жить». В заключение Деллюк сетует, «что лирическим идеалом нашей страны остается Гуно», но в то же время напоминает, что Франция создала таких гениев, как Дебюсси, Равель, Дюка и Форе. В следующие годы Деллюк со страстью разыскивал таких «кинематографистов» (des cinéastes) — он сам изобрел это слово, — которые не уступали бы музыкантам. Ему казалось, что он нашел их в лице Ганса, Л’Эрбье, Эпштейна, Жермены Дюлак. Он работал вместе с ними над созданием «одухотворенного импрессионизма, который, я верю, станет истинным творением французского кино в тот день, когда оно будет действительно достойно называться французским. После эпохи Пикассо, Сезанна, Вюйара эпоха кино продолжает эту потребность расцветить наше видение».

Для этой цели Деллюк хотел подготовить публику и основать киноклубы (он создал это выражение) как массовые организации, которыми они не стали при его жизни. Со своей стороны Риччотто Канудо в конце 1920 года основал «Клуб друзей седьмого искусства» (КАСА), ориентировавшийся на кинематографистов и на избранную публику. Он объяснил цели этой организации в своего рода манифесте «Искусство для седьмого искусства» («Синэа», 13 мая 1921 года):

«Незачем напоминать здесь причины, побудившие нас называть порядковым номером новое искусство, в которое мы вложили всю нашу эстетическую веру. Седьмое искусство. Это название утвердилось в нашем языке через два месяца после моего выступления в Латинском квартале. Но следует уже сейчас напомнить, что «Седьмое искусство» для всех, кто его так называет, представляет собой мощный современный синтез всех искусств: искусств пластических в ритмическом движении, искусств ритмических в световых картинах и скульптурах. Вот наше определение кинематографа; и, разумеется, речь идет о Киноискусстве так, как мы его понимаем и к которому стремимся.

Оно — седьмое потому, что Архитектура и Музыка, два высших искусства, с «дополняющими» их Живописью, Скульптурой, Поэзией и Танцем до сих пор составляли гекзаритмический хор — эстетическую мечту столетий».

Без сомнения, Канудо был прав, когда напоминал, что седьмое искусство было синтезом всех искусств, но, как только он начинал многословно излагать свое определение, бряцая прописными буквами, сразу обнаруживалось, как неточна и расплывчата его мысль. Деллюк любил беззлобно поддразнивать «создателя» седьмого искусства и написал: «Господь сказал: «Да будет свет», и почти тотчас же мсье Риччотто Канудо указал ему способ, как надо им пользоваться». Вот как Канудо определял цели своего КАСА:

а) Всеми способами утверждать художественный характер киноискусства.<…>

б) Поднимать интеллектуальный уровень французской кинопромышленности; столько же в целях эстетических, сколько и в коммерческих. Ибо не следует забывать, что французская литература покорила весь мир только своим «качеством».

в) Приложить все усилия, чтобы привлечь в кино творческие таланты писателей, поэтов, а также художников и музыкантов нового поколения.

г) Считать необходимой «иерархию» кинозалов, такую, какая существует в театрах (залы для простой публики и залы для избранной), чтобы положить преграду полному захвату экранов и пагубному влиянию кинофельетонов и чтобы привлечь в кино побольше интеллектуалов, которые от него отворачиваются, не желая поддаваться «нивелировке по низшему уровню», но требуют от спектакля художественной выразительности и поэтому отрицают такого рода искусство, какое видят в кино.

д) Организовать самую активную пропаганду, чтобы дать публике знать о неотложных нуждах кино, об ошибках в организации кинопромышленности и о директивах французских промышленников. И все это — с целью предоставить постановщикам те средства и возможности, которые необходимы сегодня больше чем когда-либо этому новому искусству.

е) Всеми средствами пропаганды воздействовать на правительство, чтобы оно издало справедливые законы и оказало необходимую поддержку киноискусству, хотя бы в той же мере, в какой оно оказывает поддержку театру.

ж) Привлечь внимание публики к зарождению и эволюции кино во Франции с помощью официальной организации первого французского кинофестиваля. Содействовать организации первого конгресса «Латинского фильма».

Первые выступления КАСА начались с 1921 года серией «кинематографических чтений» с участием Абеля Ганса, Рене Ле Сонтье, Жермены Дюлак, Луи Нальпа. Председатель осеннего Салона Франсис Журден поручил Канудо организовать рядом с выставкой живописи, скульптуры и декоративного искусства отделение кино, которое демонстрировалось в 1921 и в 1923 годах.

Но основная деятельность КАСА в начале 1921 года состояла в организации серии обедов по подписке, которые собирали самых разнообразных людей: критиков, кинематографистов, художников, музыкантов, светских женщин, меценатов, политических деятелей, литераторов, представителей «всего Парижа», финансистов и т. д. Рене Жанн, молодой критик, бывший завсегдатаем на этих обедах, пишет:

«На эти обеды… он [Канудо] очень скоро заставил ходить всех снобов Парижа. В конце обеда начинались дискуссии и все говорили… Говорили очень много, и, естественно, высказывали немало глупостей. И если даже глупости порой преобладали над интересными мыслями, что ж из того? Самое важное, что мужчины и женщины, которые, не будь этих обедов, устроенных КАСА, даже не подумали бы о кино, теперь думали о нем, делали его предметом разговоров в светских гостиных и бегали смотреть фильмы, о достоинствах которых говорил им Канудо и его друзья — киношники.

Таким образом создавалась публика для кинозалов, и она считала бы себя опозоренной, если бы вкусы ее не расходились со вкусами массового зрителя и если бы она не высказывала вслух своих претензий… Кино обрело теперь свой узкий круг, замкнутую среду, необходимую для обсуждения новых опытов»[18].

Канудо был также плодовитым кинокритиком. Его писания изобилуют неологизмами, вроде «cinergiste», «écraniste» и т. д., но они имели не больше успеха, чем его суждения, столь же спорные, как и фильмы, которыми интересуется этот горячий, но безалаберный человек, увлекавшийся футуризмом и путавший все ценности. Его мечтой было создание «латинского фильма», объединяющего двадцать шесть народов Европы и Латинской Америки. На шестьдесят шестом обеде КАСА, перед бразильским послом Сузой Дантасом, парижским журналистом Морисом де Валефом и румынской романисткой Еленой Вакареско он заявил:

«Мы хотим создать «латинский фильм». Мы хотим, чтобы пейзажи, традиции и костюмы, чувства и обычаи латинской расы, ее великая жизненная сила и современная деятельность были показаны на всех экранах мира для утверждения ее красоты и могущества…»

Эта утопия была связана с темой политической пропаганды, в то время столь же распространенной, как теперь тема объединенной Европы, и получившей новый смысл несколько месяцев спустя, после похода на Рим и прихода к власти Муссолини. Но к тому времени, в ноябре 1923 года, Канудо умер — в возрасте сорока четырех лет[19].

В заключении к своей книге «Кино и компания» Деллюк высказал некоторое разочарование по поводу того, что ожидает искусство кино во Франции, хотя начал свою статью с выражения твердой веры: «Французское кино будет жить!» В 1919–1922 годы многие значительные фильмы подкрепили его надежду, и он написал в «Монд нуво»:

«Я по-прежнему не верю в неизбежную победу французского фильма. Но я верю во множество отдельных побед, где победителями будут французы… Во всяком случае, я уверен, что французские киноработники скоро добьются, — ибо дело идет о жизни или смерти, — очищения своих ателье от безмозглых коммерсантов, безнаказанных распутников, грабителей и мародеров, которые переполняют наше кино и его убивают».

В еженедельном журнале «Синэа», основанном Деллюком в 1921 году[20], он дает мало критических разборов, но помещает (без подписи) много объявлений, вроде следующего, представляющего настоящий манифест: «КИНО — интернациональный язык, но он должен служить для выражения и передачи индивидуальности каждого.

Шведы при этом остаются шведами.

Американцы остаются американцами.

Немцы показывают себя немцами.

Мы просим русских кинематографистов быть русскими,

англичан — быть англичанами,

а французов — быть ФРАНЦУЗАМИ». (24 июня 1921 года)

При своем явном интернационализме Деллюк решительно требовал, чтобы киноискусство каждой страны находило национальное выражение. Эта мысль была обобщена в виде лозунга, помещаемого на видном месте многих номеров «Синэа» с 25 марта 1921 года до 1922 года, когда Деллюк перестал руководить этим журналом:

«Пусть французское кино будет французским.

Пусть французское кино будет кинематографом». Деллюк умел находить для своих лозунгов точные,

сильные и сжатые формулировки. В других объявлениях

он оттенял свою мысль, намечая программу действия для своих друзей режиссеров и критиков.

«Будьте милосердны к хорошим фильмам, даже иностранным.

Не расхваливайте плохие фильмы, даже французские». (Вклейка в «Синэа», ноябрь — декабрь 1921 года)

«Разумеется, те, кто вечно ищут, — надоедливы.

А что вы скажете о тех, кто думает, что уже все нашел?» (25 ноября 1921 года)

«Кино — это промышленность, никто не спорит.

Но промышленность не синоним торговли случайными товарами». (9 ноября 1921 года)

«С тех пор как доказано, что кино — промышленность, оно привлекает множество аферистов…

Каждое мгновение жизнь создает кинокартины. Необходимо, чтобы кино создавало картины жизни». (9 декабря 1921 года)

«Если презирать экран за то, что он показывает жизненное убожество, тогда следует также презирать и книги, и живопись, и даже человеческую речь». (23 декабря 1921 года)

«Чтобы определить место, занимаемое кинематографом в искусстве, достаточно подумать о всех прекрасных живописных и литературных произведениях, которые сегодня кажутся нам созданными по эстетическим канонам кинофильма.

Способ выражения обретает всю свою ценность лишь в том случае, когда ставит себе целью что-то выразить». (16 декабря 1921 года)

«Искусство заключается в умении выбирать, а художественное воспитание — в умении забывать». (Июнь 1921 года)

«Кино — это новый способ познать человека… который сам по себе ничуть не изменился». (Декабрь 1921 года).

Если сопоставить эти афоризмы, они объясняют друг друга, обретают новый смысл и определяют принципы, которые, как хотел Деллюк, применялись бы в кино.

Он начинает с того, что становится сценаристом и пишет «Испанский праздник», поставленный Жерменой Дюлак. Затем он становится режиссером. Незадолго до смерти он опубликовал «Кинодрамы» и написал в предисловии к этому сборнику:

«В настоящее время единственный способ осуществить свою идею — это иметь достаточное состояние или найти достаточно умных банкиров, готовых оплатить расходы. Нельзя сказать, что это невозможно, и писателям-сценаристам не следует отчаиваться. Пусть они подумают о композиторах, чьи ранние произведения исполняют к их пятидесятилетию…»

Деллюк умер тридцати трех лет, 22 марта 1924 года. Но он успел поставить несколько фильмов по своим сценариям. У него были кое-какие средства. В ту пору, когда еще можно было поставить фильм всего на 100 тысяч франков, ему удалось найти если не «умных банкиров», то хотя бы вкладчиков, рискнувших небольшими суммами вместе с ним. Его первый опыт, фильм «Черный дым», был поставлен в 1920 году в сотрудничестве с техником Рене Куаффаром. Деллюк подверг его жестокой самокритике:

«Если говорить о неудачном фильме — вот вам неудачный фильм. Хотя по идее он заслуживал успеха. Форма сценария сбивается с пути уже со второй его трети. Руководство, осуществляемое двумя сообщниками, показало, что один из режиссеров ничего не понимает в кино.

Недодержанный негатив смазывает некоторые тонкие подробности интерьеров, созданных благодаря неожиданному сотрудничеству Франсиса Журдена и Ван Донгена.

Этот фильм был встречен благожелательно и снисходительно людьми, обладающими вкусом, и вызвал негодование нескольких других. Подобный результат искупает наши усилия».

Деллюк, очевидно, отнюдь не считал свой сценарий превосходным. Он его не опубликовал. Мы не знаем, каким был этот несохранившийся фильм. Самый близкий друг Деллюка, Леон Муссинак, считал, что «Черный дым» был ошибкой, но в «Рождении кино» (1925, с. 112) он говорит:

«Подобные ошибки свидетельствуют, однако, об оригинальности и нераскрытых возможностях и становятся отправной точкой для новых концепций».

Фильм «Молчание», который, быть может, предшествовал «Черному дыму», был поставлен Деллюком для «Фильм д’ар», которым руководили Делак и Вандаль. Для 1920 года сюжет его отличался большой оригинальностью. Деллюк широко использовал в нем прием «возвращения назад», который мог уводить зрителя в далекие места и эпохи. Драму играл один-единственный персонаж в одной декорации, описанной сценаристом следующим образом:

«Основная декорация драмы — квартира Пьера. Важно, чтобы с первых же сцен перед нами был общий вид квартиры и всех ее комнат. Следует убрать двери, чтобы сохранить связь между отдельными частями декорации».

В этой квартире одинокий человек (Синьоре) молча ждет свою возлюбленную (Ева Франсис). Ее фотография вызывает у него в памяти их прежние встречи, их любовь. Затем мужчина и женщина возвращаются в настоящее и каждый у себя готовится к любовному свиданию. Мужчина приводит в порядок свой костюм, передвигает мебель, поправляет подушку, смотрит на кровать и вспоминает смерть своей жены (Жинет Дарни), после которой он на время сошел с ума.

Связка писем, отдельные уголки комнат, где происходили прежние сцены, оживляют в его памяти фрагменты былой трагедии. Тогда он узнал из анонимного письма, что жена ему изменяет, и выстрелом из револьвера убил ее. Но перед смертью она снимает с него вину за совершенное убийство. Теперь, положив анонимное письмо рядом с последней запиской от своей любовницы, он обнаруживает, что они написаны тем же почерком. В ту минуту, когда к нему приходит любовница, он кончает с собой. Муссинак передает нам атмосферу задуманного и осуществленного Луи Деллюком сценария:

«Стремясь противопоставить себя исключительно техническим увлечениям наших режиссеров, он нашел идею, способную получить зрительное воплощение, и максимально просто развил ее в кадрах, которые не поражают эффектами, но обладают душой и жизненной силой. Режиссер стремился создать впечатление, будто драма сосредоточена вокруг одного героя, но нашим «верховным жрецам» это показалось пустым номером или еще одним парадоксом. На самом деле все куда серьезнее. Впервые, вероятно, мы увидели в этом своеобразном киномонологе настоящую, острую, точную психологическую драму, в которой кадры фиксировали только воспоминания, обнажая трепетную душу героя»[21].

В предисловии к «Кинодрамам» Луи Деллюк настаивал на важности параллельного монтажа, основного средства выражения в «Молчании». Он писал (с. XII):

«Благодаря возможности быстрого чередования разных изображений кино позволяет нам показывать сцены, происходящие одновременно в разных местах: мы видим, например, происходящее в доме одновременно с тем, что делается на улице. Тут открываются чрезвычайно широкие возможности для противопоставлений — салона и трущобы, тюремной камеры и моря, войны и уголка у камина и т. д. Гриффит использовал однажды этот прием самым парадоксальным образом и с поразительным мастерством в «Нетерпимости»…»

Естественно, что по поводу параллельного монтажа Деллюк вспомнил Гриффита, но только как один из многих примеров. В «Молчании» совсем иной стиль, чем в «Нетерпимости». Это интимная новелла, стилистическая вариация рассказа на довольно банальную тему. Поиски шведских режиссеров тоже могли оказать влияние на Деллюка, но не «Возница» («Призрачная тележка»), которого он еще не знал, а «Поцелуй смерти» («Странное приключение инженера Лебеля»), где полицейское расследование давало возможность несколько раз вернуться назад. Воспоминания, показанные с помощью подобных приемов, всегда интересовали Деллюка, как он подчеркивает в «Кинодрамах» (с. XIII), имея в виду все свое творчество в области кино:

«Такое противопоставление настоящего и прошлого, действительности и воспоминаний посредством изображений— один из самых привлекательных приемов фотогенического искусства[22]. Им пользовались многие кинематографисты. Это вещь тонкая и порой обманчивая. Тут нужно сотрудничество не только умных, но и обладающих интуицией исполнителей, а также специальные технические средства. Этими тщательно отобранными средствами можно добиться такой психологической тонкости оттенков, какой до сих пор обладали только поэзия и музыка.

Я не знаю ничего более заманчивого, чем передать с помощью moving pictures неотвязные воспоминания и возвраты далекого прошлого: женщина, давно покончившая с легкой, иначе говоря, распущенной жизнью, снова возвращается к ней, испытав жестокое приключение и опять попав в атмосферу пьяного разгула на народном празднике («Испанский праздник». — Ж. С.)

Человек сидит дома в одиночестве и по некоторым мелким признакам догадывается об истинном смысле происшедшей здесь когда-то драмы. Прежде он считал себя справедливым судьей, но оказалось, что он исполнитель преступного замысла («Молчание». — Ж. С.).

Разлука и малодушие разбили союз двух влюбленных, они думают, что забыли друг друга, и встречаются спокойно. Но в угаре пьяного вечера вновь просыпаются старые желания, мечты, разгорается ревность их партнеров, и старая нежность вновь оживает («Лихорадка». — Ж. С.).

Старая, отжившая свой век женщина приходит взглянуть в последний раз на дом, покинутый ею роковым образом тридцать лет назад. Она застает там молодую женщину, оказавшуюся в таком же положении, как когда-то и она сама, а главное, вспоминает немногие счастливые часы, пережитые ею здесь, и не жалеет, что так дорого заплатила за минувшее счастье («Женщина ниоткуда». — Ж. С.).

Эти темы преследуют меня и волнуют. Они могут понравиться. У каждого из нас есть что-то на душе, есть своя история, которую он считает давно умершей, но призраки экрана могут ее оживить…»

Общей доминантой, которой Деллюк пользовался в своих «кинодрамах», было «противопоставление настоящего и прошлого», «действительности и воспоминаний». Он использовал при этом не «возвращение назад», а другие приемы. Возвращение не применялось в «Испанском празднике», оно играет очень незначительную роль и в «Лихорадке» и в «Женщине ниоткуда».

Если мы изучим сценарий «Молчания» (этот фильм также утерян), то увидим, что Деллюк старается не только провести с большим искусством свой кинорассказ через все глагольные времена, но постоянно дает на экране «монолог» (Деллюк), или, вернее, «внутренний монолог», который после открытия, сделанного Джеймсом Джойсом, становится все более заметным явлением в литературе начиная с 1920-го и в последующие годы.

Изложение и стиль сценария гораздо выше, чем его сюжет, сам по себе довольно банальный. Герой фильма — «человек в смокинге»[23]. Его окружает обстановка богатой квартиры. Социальное положение его довольно условно, как и вся ситуация. Быть может, Деллюк выбрал героя из мира Больших бульваров и его театра, чтобы легче найти себе продюсера, но он использовал его, чтобы создать психологическую кинокартину с помощью самых простых средств. И это было еще до Карла Дрейера, до чаплииовской «Парижанки» и немецкого Каммершпиля. В 1920 году, когда было снято «Молчание», его создатель не мог знать самые последние опыты немецких кинематографистов — Карла Майера и Лупу Пика, — но работа привела его к аналогичной концепции сценария и отказу от субтитров. Возможно, что Деллюку из коммерческих соображений пришлось ввести субтитры в уже снятые фильмы, но в его сценарии их нет. Более того, он отказывается от них, хотя они и были использованы в остальных трех «кинодрамах».

С другой стороны, декорации, хотя и не содержат символических деталей, которыми злоупотребляли в Каммершпиле, играют в действии роль персонажей, как видно из отзывов критики той эпохи (цитированные в приложении к «Кинодрамам», на с. 108–111). Жан Дакс пишет по этому поводу в «Комедиа», говоря о «Молчании»:

«Деллюк доказал, какой красоты можно добиться, изображая правду на экране. Последовательный показ комнат, в конце которого должен был появиться Синьоре, — просто чудо! По правде сказать, много деталей осталось в тени. Но тем лучше, это выделяло основную линию. И это снова была правда. А также уголок столовой и гостиная, где сочетания световых пятен и затемнений создавали ласковую атмосферу теплой интимности…»

Со своей стороны Гюстав Фрежавиль, назвав фильм «жестокой драмой, развертывающейся целиком в голове одного человека наедине с самим собой» подчеркивал в «Журналь де деба» «техническое совершенство декораций, освещения, фотографии, перспективы, создание атмосферы, ясность сценического замысла, когда подписи (субтитры. — Ж. С.), всегда надоедливые, сведены лишь к нескольким необходимым словам».

С помощью монтажа и точек съемки Деллюк старался разграничить сцены, где действие происходит в разное время, что отметил Огюст Нарди, написавший в «Бонсуар»:

«Большая часть сцен «прошлого» н «настоящего» выделялась новым способом: планы прошлого были более удалены, чем планы настоящего. Это меня восхитило. Ведь такой прием может оказаться новой нотой в уже популярной гамме выразительных средств, которая, наверно, существует наравне с гаммой акустической…»

Эту оригинальную находку не понял Жан Гальтье-Буассьер, написавший в «Крапуйо»:

«Я поздравил Деллюка, когда в «Черном дыме» он снимал в двух разных планах два вида изображений — визуальных и мысленных. Быть может, он сам не отдает себе отчета, как важно его открытие, если здесь у него все изображения даны в одном и том же плане. Из-за этого происходит некоторая путаница[24].

Мне кажется необходимым впредь очень четко разграничивать (с помощью окраски? точек съемки? специальных мизансцен?) изображения реальные и воображаемые.

Ева Франсис в очень короткой роли попробовала возродить пластику крупного первого плана. <…> Ей удалось… передать мимолетные ощущения минимальными мимическими средствами. Это почти полная неподвижность, но неподвижность впечатляющая».

В этом «маленьком жестоком фильме» (Огюст Нарди) развязка достигла наибольшего драматического напряжения с помощью не «возвращения назад», а «параллельного монтажа». Приведем отрывок из сценария после того, как Пьер обнаружил происки Сузи и готовится покончить с собой.

130. Сузи на улице у двери в дом. Она входит.

131. Пьер вынимает из ящика револьвер.

132. Сузи открывает дверь лифта на нижнем этаже.

133. Пьер, дрожа от ярости и муки, садится и

134. направляет револьвер на дверь.

135. Сузи поднимается в лифте.

136. Искаженное лицо Пьера. Его угрожающе вытянутая рука дрожит.

137. Смутно вырисовывается лицо Эме.

138. Пьер опускает револьвер, снова наводит его на дверь, затем выражение его меняется, он дрожит все сильнее, и постепенно на лице его проступает мягкая улыбка. Он отводит револьвер и опускает его в левый внутренний карман смокинга.

139. Сузи у двери в квартиру. Хочет позвонить, но дверь полуоткрыта. Она толкает ее, входит и идет…

140…в гостиную. С порога она видит…

141…Пьера, он сидит неподвижно в кресле, улыбаясь, и держит правую руки на груди под смокингом с левой стороны.

142. Сузи сначала нежно смеется, затем с удивлением замечает, что он…

143…неподвижен.

144. Лицо Сузи. Тревога, нерешительность. Наконец она приближается…

145…кладет руку на плечо Пьеру, но он не шевелится. Появляется рука. Револьвер…

146…падает на ковер.

147. Сузи распахивает смокинг Пьера. На месте сердца темнеет пятно. Она потрясена, отступает…

148. И уходит, пятясь назад, шатаясь и с ужасом глядя на

149. Пьера. Он сидит неподвижно, по-прежнему улыбаясь..

Была ли постановка фильма на той же высоте, что и сценарий? Вряд ли. Во всяком случае, фильм не имел большого успеха, несмотря на хвалебные отзывы критики. Возможно, что картина не понравилась из-за того, что опередила свое время показом «душевного состояния», определенной «атмосферы» вместо ряда жестоких или роскошных иллюстраций.

В «Эр нувель» некий Ж. Д. выразил эту мысль, написав:

«Мы настаиваем на том, что в кино, искусстве чисто зрительном, должно прежде всего стараться дать нам красивые картины. Психологическая интрига уместна в пьесе или в романе, фильм же нуждается в картинах «фотогеничных». А сюжет «Молчания» не дает им места…»

Итак, этот фильм шел против течения. Таково было основное достоинство исчезнувшего произведения, которое его автор определил как «сжатую светскую драму, имеющую своеобразный характер, потому что она представляет собой монолог и мы наблюдаем красноречивое «молчание» человека, оставшегося наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Мы видим его воспоминания как бы в некотором отдалении от драмы, в которой всего один персонаж. Мне хотелось, чтобы у зрителя создалось впечатление, будто в «Молчании» только одно действующее лицо».

«Лихорадка» была снята за несколько дней на студии «Гомон». Чтобы финансировать эту постановку, Деллюку пришлось дать одну из главных ролей (роль молодой восточной женщины) русской актрисе (уроженке Черногории и жительнице Венеции) Елене Саграри. Эта богатая дама не имела особого таланта, и Деллюк поручил ей бессловесную и довольно бесцветную роль, но и тут не добился успеха. Восточная исполнительница тем больше коробит нас в этом фильме, что она несет в себе сомнительное очарование, присущее «Сломанным побегам».

Фильм был поставлен в феврале 1922 года всего за одну неделю, в одной декорации, изображавшей кабачок «Бар-Бар», о съемках которого Деллюк оставил яркие воспоминания:

«Мы провели неделю в матросском кабачке. <…> Эта драма, как говорится, «создающая атмосферу», снималась в Париже, на студии мсье Леона Гомона, при многих градусах ниже нуля.

Февраль на Бют-Шомон. Тут есть чем помянуть Марсель весной.

Снаружи студия Гомона похожа на фабрику. Внутри она больше напоминает собор. <…> В нем могут свободно работать четыре режиссера, но их оказалось шесть или семь.

В громадной клетке Берта Дагмар[25] заставляет прыгать львов, которые издают великолепный рык. Как всякий муж-эгоист, Жан Дюран не лезет в клетку, а смотрит со стороны. Это просто садизм.

Рядом больничный коридор и палата для больных, Рене Шометт, с глазами типа Евы Лавальер, умирает в маленькой кроватке на глазах у Протазанова [26]. Этот тощий, длинный, чудаковатый и нервный режиссер непрерывно размахивает длинной палкой, как у возчика. Кажется, будто он собирается прикончить умирающего… Все это называется «Смысл смерти».

Что до смысла жизни, то он проявляется повсюду. Немного подальше Леон Пуарье считает нужным еще охладить ледяной воздух студии с помощью вентиляторов и самолетных винтов, запущенных, чтобы ветер трепал дикий терновник в ландах, где бродит Сюзанна Депрэ, переживая трагедию, выдуманную ее упрямой головкой [27].

Понадобилось всего четыре дня, чтобы построить декорацию для «Бар-Бар». Морис, руководитель работ, действует, как все маршалы империи или как Антуан в Одеоне. Он ни во что не вмешивается. Потом, когда он окончательно убедится, что «все эти парни ни черта не смыслят», он за пять минут исправит все неполадки, и декорация готова…».

В «Лихорадке» играли главным образом непрофессиональные актеры. По словам Деллюка, Ноэми Сиз (жена критика из «Синэа»), Лина Шомон, Винтиан, Боль, Муссинак (критик и друг детства Деллюка) и его жена Жанна Кадикс никогда не снимались в кино. Что касается знаменитого клоуна Фотитта, он уже давно забыл, что на заре кинематографа, в 1896 году играл у Эмиля Рейно и снимался у оператора Люмьера. Это привлечение непрофессиональных актеров было до некоторой степени вынужденным. Имея мало денег для постановки фильма, Деллюк попросил своих друзей быть для него «умными статистами», не требующими оплаты.

«Мы провели три дня в Бар-Бар, — пишет он, — и вот у нас уже нет актеров. Будь то профессионалы или любители, все они вовлечены в действие, которое их оживляет и очеловечивает. Почему? Из-за необузданности ли персонажей? Из-за забавной ли атмосферы драмы? Из-за быстроты ли и насыщенности действия, которую все мы вносим в исполнение этой пьесы, длящейся всего восемь дней, тогда как нормально ей понадобилось бы три или четыре недели? Пока я этого не знаю. И никогда не узнаю.

Лихорадка усиливается. Бал неистовствует. Пары алкоголя окутывают эти десять или пятнадцать трагедий, которые, сливаясь, создают трагический ансамбль. Только потом мы поймем, что ставить этот фильм было просто безумием.

Разумно рассуждая, невозможно подробно указать, что должен делать каждую минуту каждый из тридцати персонажей, которые должны находиться все на переднем плане, то есть быть все одинаково значительными в глазах зрителя.

Но случилось так, что тридцать молодых людей поняли или почувствовали, какого именно сотрудничества от них ожидают. Разумные, осторожные, но горячие, бескорыстные, артистичные, непосредственные, наэлектризованные собственной искренностью, они старательно и просто создают некую «симфонию энтузиазма», о которой их капельмейстер на один день сохранил чувство незабываемой радости.

Хотя фильм «снимается в хронологическом порядке», пришлось все-таки нарушить традицию. В последний день мы перешли к прологу…

Что это, фильм? Сон? Сказка? Лихорадка приходит, потом уходит… Ее нельзя делать ремеслом. Аминь».

Если, за исключением двух-трех главных исполнителей, все действующие лица состояли из личных друзей автора, это случайное обстоятельство было необходимо для успеха произведения, снятого в столь ненадежных условиях — всего за одну неделю (из соображений экономии), когда требовалось не меньше четырех. За исключением короткого «возвращения назад» для показа восточной свадьбы и нескольких документальных вставок, снятых в Марселе, фильм был снят «в нормальном порядке» и в одной декорации с начала и до конца драмы. Таким образом, случайные актеры могли участвовать в действии, развивающемся хронологически. Среди этих актеров Деллюк питал особую слабость к Фотитту. Он познакомился с ним в одном из баров, которые знаменитый клоун посещал чересчур уж часто.

«Фотитт, — пишет он, — теперь не пьет белое вино, налитое ему в стакан. Фотитт болен. Бывший король цирка стал королем коктейля в баре на улице Монтепя. Станет ли он королем экрана? Увы, ему уже под шестьдесят.

Тридцать лет опасных трюков, нервного напряжения — и джин «Гордон» в конце концов опустошает человека. И вот уже неделя, как оргии Фотитта свелись к молоку пополам с водой Виши, которое он пьет через соломинку.

Но это не мешает ему изображать тип «мсье» в баре десятого разряда. Небольшие усики, на пальце перстень, костюм спортивного покроя, серая фетровая шляпа. Это джентльмен для определенных девиц или рыцарь сомнительных похождений. Или еще Лотрек.

Когда я снова увижу человека в серой шляпе на экране, я закричу «Да здравствует Фотитт!» — даже если он уже умрет».

Самый великий клоун 1900 года и правда умер через две недели после того, как были напечатаны эти строки, и за несколько недель до премьеры «Лихорадки». Деллюк дал его «импрессионистский» портрет («Синэа», 13 мая 1921 года):

«Он единственный. Пате в былые времена предложил ему славу, а принял ее Прэнс. Ай! Он возвращается в кино. Двадцать лет славы на цирковой арене служат прекрасным введением к новой славе на экране. Этот клоун умеет правильно видеть. Подведем итог. Он все видит».

«Лихорадка», поставленная в феврале 1921 года, сохранила более чем единство времени и места: действие происходит в марсельском баре и длится один час — с точным соблюдением времени съемки. Однако тут нельзя говорить о единстве действия. С десяток параллельных драм развертываются наряду с центральной драмой. Вот ее краткое изложение:

«Корсиканец (Гастон Модо) и его жена (Ева Франсис), женщина с довольно бурным прошлым, держат в Марселе матросский кабачок. С Востока прибывает корабль, и на берег выходит кучка матросов. Один из них (Ван Даэль) приводит с собой китаяночку (Елена Саг-рари), на которой он женился во время одной из остановок по пути. В хозяйке кабачка он узнает женщину, которую когда-то очень любил. Она несчастлива. Вокруг них много пьют, много танцуют. Они решают бежать. Но муж подстерегает их и убивает соперника. Всеобщая потасовка. Появляется полиция и арестовывает женщину, лежащую возле тела своего возлюбленного».

Нам кажется несомненным, что Деллюк создал свой фильм под влиянием Томаса Инса, которым он восхищался. Как и в «Испанском празднике», он хотел создать в европейской обстановке картину, аналогичную вестернам: марсельский бар соответствует американскому салуну; в финальной потасовке матросы, подобно ковбоям, дерутся кулаками, крушат столы, бьют бутылки, стаканы. После 1921 года подобные драки столько раз повторялись в сотнях фильмов, что теперь нам трудно понять, что в ту пору они были новостью для Франции. Если видеть в этом фильме только заключительную драку, то он покажется лишенным оригинальности.

Эту киноновеллу надо видеть так, как она снималась, в «хронологическом порядке» с первого до последнего кадра, чтобы понять, как интересен ее замысел. В сохранившейся копии нет субтитров. В сценарии, однако, их было семь или восемь; эти реплики необходимы для ясности драмы и ее ритма. Пожелаем же, чтобы они были восстановлены в этом классическом фильме.

Деллюк хотел благодаря единой декорации создать особую атмосферу, а с другой стороны — окружить центральную драму психодраматическими ситуациями с «тридцатью персонажами, всегда одинаково значительными в глазах зрителя».

В «Бар-Бар» помимо хозяина-корсиканца, его жены и моряка, есть женщина, курящая трубку и погруженная в навеянные опиумом мечты (Ивонна Орель), человек в серой шляпе (Фотитт), пропойца (Л.-B. де Мальт), Пассианс, женщина, тщетно ожидающая своего мужа, уплывшего вдаль за моря (Соланж Рюжьен), мелкий чиновник, влюбленный в хозяйку (А.-Ф. Брюнель), несколько проституток — Карлица (Лили Самюэль), Зеленый Персик (Лина Шомон), Rafique (Ноэми Сиз), — Помпон (Марсель Дельвиль), Флора (Жанна Кадикс), матрос Сезар (Муссинак) и много других матросов. В каждом (или почти в каждом) кадре Деллюк связывал своих многочисленных героев с декорацией и с другими персонажами. Не то чтобы он пользовался глубинными планами, подчеркивающими каждую деталь (он уже говорил о своем отрицательном отношении к такому стилю фотографии в «Фотогении»), но следил, чтобы задние планы, слегка затуманенные, были ясно обозначены в кадре, чего он и требовал от своих двух операторов: «Жибори, «сбежавшего (на неделю) от утомительной страсти Жака де Баронселли», и Люкаса, в то время постоянного сотрудника Марселя Л’Эрбье.

Многие части «Лихорадки» пострадали от плохих условий, в которых снимался фильм. Когда наступает развязка, восточная женщина, все время как завороженная не спускавшая глаз с серебряной розы, наконец хватает ее, но тотчас понимает, что роза бумажная. Этот конец был испорчен бездарной игрой Елены Саграри. Ее муж был одним из финансистов фильма, и, по-видимому, о нем Ева Франсис пишет («Героические времена», с. 404):

«…он привлек Деллюка к суду, утверждая, что тот растратил капитал (25 тысяч франков) ради прихотей своей жены (Евы Франсис). Но было доказано, что я получила лишь три тысячи франков обусловленной оплаты».

Во время потасовки платье восточной девушки должно быть разорвано, с тем чтобы она осталась обнаженной. Деллюк отказался от такого рискованного решения, наверно, опасаясь цензуры. Однако это не помешало цензуре ополчиться на его фильм и даже запретить его первоначальное название, «Грязь», сочтя его аморальным…

Этот конфликт наделал много шума, о котором упоминает Пьер Сиз («Синэа», 12 августа 1921 года):

«Попробуйте предвосхитить будущее… Предположить, что сейчас I960 год. Зачем нам ждать того времени, когда мы с радостью скажем: я видел сам, как цензура осудила «Грязь», эту маленькую, такую благопристойную ленту, которую теперь показывают посетителям «Музея кино». Ах, блаженные времена…»

Для некоторых журналистов, напротив, санкции, принятые против фильма, казались оправданными, и они считали, что их можно было предвидеть:

«Нам кажется просто невозможным, чтобы Луи Деллюк мог питать хоть малейшую иллюзию относительно судьбы, которую готовит цензура его произведению. Ибо все знают, что существует цензура кино… А если она существует, трудно себе представить, что она может остаться равнодушной даже к простому изложению такого сценария, как «Грязь»… Только ценой перемены названия и нескольких купюр Луи Деллюку удалось частным образом и всего один раз показать свой фильм. В настоящее время (середина 1921 года. — Ж. С.) еще неизвестно, удастся ли публике, не имевшей возможности увидеть «Грязь», посмотреть хотя бы «Лихорадку»…

Все газеты не одобряли, как «Либерте», запрещение фильма, которое, казалось, было окончательным. Морис Жиллис написал в «Репюблик франсэз» (после того как было получено разрешение):

«Долгое время цензура противилась демонстрации этого фильма. Мы не можем толком понять причины, ибо это гораздо менее вредный фильм, чем большинство американских кинороманов или картин, старательно обучающих зрителей наилучшим способом грабить, потрошить и убивать».

А в парижской театральной газете «Бонсуар» Пьер Сиз возмущался:

«Киноцензура только что отказала в визе последнему фильму Луи Деллюка — «Грязь»… Их там собралось несколько арбитров по вопросам морали и защитников нравственности, которые ни с чем не считаются. Стоит только полнокровному эпизоду оживить картину, как они уже затыкают нос. Стоит только неприглядной правде просочиться наружу — они закрывают лицо.

Что за компанию собрали они там под председательством — о! — высококвалифицированного человека, прожитые годы которого равны числу погубленных им театров! Да! Мы можем спать спокойно. Наших детей, без сомнения, сделают тупицами. В них уничтожают плодотворную склонность к воображению. А умственное развитие доведут до уровня унтера, кассира или метрдотеля.

Но — слава мсье Жинисти и его ученой камарилье! — им не покажут тоскующих девиц и пылких моряков из «Грязи».

В рекламных объявлениях, по-видимому, составленных Деллюком, протесты против цензуры сопровождались оправданием нового названия, данного фильму: «ЛИХОРАДКА У цивилизованных стран есть свои язвы и свои уродства. В больших портах на Западе есть темные притоны, где смятение и буйство, вызванные алкоголем, создают некую

ЛИХОРАДКУ, нездоровую, а порой смертельную. Представьте себе, какое впечатление производит вертеп с дурной славой на чистую душу — восточную девушку, — неожиданно брошенную в гущу жестокого разгула и не имеющую возможности бежать. Во власти

ЛИХОРАДКИ

она видит лишь свою мечту и вскоре всем своим существом забывает окружающие ее безобразия и страдания. Нам кажется, что цензура не поняла намерений автора. Пусть же публика сама судит

ЛИХОРАДКУ».

Нам не кажется, что фильм «Гроза» был более удачен, чем «Черный дым». Фильм был сделан по новелле Марка Твена (с участием Марселя Валлэ, Лили Самюэль, Анны Видфорд и кота Виктора, названного Фифин). В самом «Синэа» Люсьен Валь отозвался о нем весьма сдержанно, а Лионель Ландри отнесся сурово к экранизации рассказа. Случайно ли Луи Деллюк, тогда директор журнала, поместил после этой критики следующее заявление:

«Все относительно: критик, снисходительно оценивающий слабое произведение, тем самым обеспечивает произведение значительное».

Следовало отметить, по мнению Люсьена Валя, что в фильме соблюдалось (приблизительно) правило о трех единствах. Этот принцип, еще раз совпадающий с теоретическими взглядами Каммершпиля, присущ почти всем произведениям Деллюка («Испанский праздник»). Муссинак тоже отмечает это, написав (по поводу «Лихорадки»):

«Единство времени, единство места, как говорили тогда, — старые театральные законы! Здесь, во всяком случае, они придают картине особую выразительную силу» [28].

В рецензии на «Грозу» (1921) в «Синэа» Люсьен Валь писал:

«Как и в «Лихорадке», Луи Деллюку удалось приблизительно сохранить тут три единства».

Мы ограничиваемся здесь лишь упоминанием этого фильма, теперь потерянного и, по-видимому, второстепенного. Мы не будем останавливаться и на фильме «Дорога в Эрноа» (или «Американец», 1921) по сценарию Деллюка, с участием Евы Франсис, Дюрека, Гастона Жаке и других. От него сохранилось лишь несколько фрагментов, и, по словам Марселя Тариоля, главный интерес этого второстепенного фильма представляет важная роль, которую в нем играют пиренейские пейзажи страны басков, снятые, быть может, под шведским влиянием.

Название «Женщина ниоткуда» было подсказано Деллюку французским названием американского вестерна, шедшего во Франции в 1916 году, — «Рио-Джим, человек ниоткуда». Уже во время войны Ева Франсис подписала несколько заметок в журнале «Фильм» как «Женщина ниоткуда». Однако первоначально она не должна была играть в этом фильме, ибо из отзыва в «Синеа» (быть может, написанного Деллюком) мы узнаем, что «сценарий фильма «Женщина ниоткуда» был написан по замыслу Элеоноры Дузе. Знаменитая актриса, связанная дружескими отношениями с Евой Франсис, поверяла ей свои мысли и смелые вкусы в кинематографе (больше всего ей нравятся хорошие американские фильмы) и готова была предпринять любые усилия для этого нового искусства. Но, к несчастью, ее здоровье было подорвано множеством обстоятельств, а тяжелое состояние на много месяцев приковало к постели. Проект был отложен, пока Ева Франсис не согласилась сыграть трудную двойную роль старой, обессиленной женщины и образ ее молодости».

Ева Франсис действительно знала Дузе до 1914 года в Брюсселе. После войны она вновь встретилась с ней у их общей подруги Камиллы Малларме. В исполнении Евы роли «Женщины ниоткуда» в какой-то мере чувствовалось влияние великой итальянской трагической актрисы, судя по отзыву Мари Ольбек («Ла пансэ франсэз», 1922 год):

«В этой роли все в ней напоминает острую и волевую игру Дузе: та же благородная простота движений, то же напряжение мысли, выраженное скупым жестом. Как и Дузе, она несет бремя своих страданий в тяжело опущенных руках, и все глубокие порывы страсти отражаются на ее самом выразительном и самом ясном из всех лиц… Ни криков, ни слез, ни судорожных гримас, только неподвижность, ожидание… На этом лице все время отражаются движения души… Трагизм ее игры идет от почти полной неподвижности…»

Наверно, именно думая о Дузе, Деллюк выбрал местом действия «изящный загородный дом близ Флоренции». Однако натурные съемки происходили не в Тоскане, а в окрестностях Генуи. Большая вилла, окружающий ее сад и ведущая к ней каменистая дорога в гораздо большей степени стали «персонажами драмы», чем ее герои, кроме Евы Франсис; таковы старый муж (Роже Карл), его молодая жена (Жин Авриль) и ее любовник (Андре Давен).

Как и «Молчание», «Женщина ниоткуда» была внутренним монологом, соблюдавшим правило трех единств. Женщина возвращается к дому, из которого она убежала тридцать лет назад, еще совсем молодой, с любимым человеком. Каждая дорожка в саду, каждый ракурс дома напоминают ей прошлое. Она встречает в доме женщину, готовую, как когда-то она сама, бежать отсюда. Она отговаривает ее от этого намерения и уходит одна по дороге…

Критика в 1922 году часто вспоминала Анри Батайля, особенно потому, что Ева Франсис играла в его последней пьесе, поставленной им перед смертью, — «Человек и роза». Однако между Деллюком и Батайлем было мало сходства. Фильм Деллюка был очень далек от театра; диалог был сведен к нескольким субтитрам, и все выражалось жестом, мимикой, декорацией и несколькими «возвращениями назад», снятыми в легкой дымке, в костюмах 1880 годов, навеянных картинами Огюста Ренуара.

Не только пейзажи, но и декорации и костюмы были задуманы как персонажи драмы. Плащ и даже шляпа Евы Франсис никогда не казались старомодными. Деллюк в своем фильме применял принцип, высказанный им в «Фотогении»:

«Модное платье в театре — преступление. В кино это еще хуже. Авторы большинства фильмов неспособны воссоздать стиль, и следует опасаться современных декоративных украшений. Пока не появятся Ренуары, Мане, Ван Донгены, Матиссы или Пикассо кинопортретов, избегайте современных аксессуаров. Знайте, что детали (платье, прическа, украшения) не должны вносить в фильм свое значение — это фильм должен придавать им смысл».

Если повествовательный тон фильма был почти безупречен, то относительно его развязки можно было поспорить, как и сделал Лионель Ландри в еженедельнике Деллюка «Синэа»:

«Этот сценарий, один из лучших и самых оригинальных, какие нам довелось видеть за последнее время, заслуживает только одного упрека: у него спорный финал, развязка могла бы быть и совсем иной, и неизвестно, не предпочел ли бы автор сделать ее совсем по-иному. Моральное оптимистическое заключение недостаточно подготовлено, слабо мотивировано. С другой стороны, личность мужа слишком мало освещена…»

Быть может, Деллюку был нужен именно такой «незавершенный финал», то, что называется «open end», какой бывает в жизни. Как бы то ни было, развязка, немного условная и конформистская, была менее важна, чем описанное душевное состояние. Для современного конфликта был найден контрапункт в старой драме, отпечаток которой в душе героини и все ее поведение и составляют основной сюжет фильма.

По этому поводу Муссинак написал тогда в «Крапуйо»:

«Я редко испытывал такое глубокое волнение, вызванное кинообразами, как в той части фильма, где женщина бродит по парку и на каждом шагу перед ней оживают страстные, нежные и светлые воспоминания, которым она отдается со сладостной мукой. Или еще когда она приходит, а потом уходит по широкой, как пустыня, дороге, которая сначала приводит нас в самое сердце драмы, а потом безнадежно уводит вдаль… Томное страдание или, скорее, страстная меланхолия передает свой ритм каждому кадру… Луи Деллюк не поражает нас техникой, у него совсем иная цель…»

Эту страстную меланхолию очень молодой критик Марсель Ашар описывает совсем по-другому в «Курье синематографик»:

«Мистраль, свирепый мистраль, дует во время съемок самых важных сцен «Женщины ниоткуда». И он становится душой фильма. Все персонажи содрогаются от внутренних порывов. И природа, олицетворяя смятение их душ, еще усиливает ощущение лихорадки, тревоги, боязни, которая выражается только в их взглядах… «Женщина ниоткуда» — это шедевр».

Однако ветер не был предусмотрен в сценарии, так же как и детский воздушный шарик, который в первом кадре скользит по гравию дорожки прямо на публику и, кажется, выкатится в зал.

Сценарии Деллюка, написанные в виде кратких заметок, дающих последовательность кадров, не были так точны, как современные технические монтажные листы. Они оставляли некоторое место для импровизации. К тому же ветер врывается в действие, главным образом когда «женщина ниоткуда» приходит к дому и потом покидает его. Эти два плана, где тень женщины постепенно удлиняется на гравии дороги, незабываемы. Они потрясли Муссинака, который пишет отзыв об этом фильме в «Меркюр де Франс»:

«Продуваемая ветром дорога мучительной страсти, по которой приходит и уходит драма… Головокружительный подъем на лестницу, где горячие объятия закончились когда-то безумным бегством… все это «куски» выдающейся фотогении…

Несомненно, эта кинопоэма навеяна литературным сюжетом. Но в ней больше кинематографической правды, чем во многих известных нам лучших фильмах. Ничто не могло бы принести мне большей радости».

И все же «Женщина ниоткуда» не была таким шедевром, каким считал ее Марсель Ашар. В тридцать лет Деллюк-режиссер не достиг еще зрелости Деллюка — критика и теоретика. Его старый друг Муссинак сказал ему об этом с полной откровенностью, написав в «Меркюр де Франс»:

«В первой части «Лихорадки» нас очаровала острота зрения режиссера. По поводу этого фильма я написал, что право автора — предпочесть эскиз законченной картине. Однако теперь Луи Деллюк дал нам такую картину. После набросков («Молчание», «Черный дым», «Гроза»), после картины («Женщина ниоткуда») я жду от него фрески».

Быть может, Муссинак выражал и желание Деллюка. Но для этого ему нужны были средства, каких у него никогда не было. Интимность его фильмов в большой степени зависела от необходимости ставить их при самом ограниченном бюджете.

Он сам финансировал «Женщину ниоткуда». Несмотря на прекрасные отзывы критиков, этот фильм имел не больший коммерческий успех, чем «Лихорадка». Через несколько недель после его премьеры (8 сентября 1922 года) Луи Деллюку пришлось продать свой еженедельник «Синэа» издательству «Франсуа Тедеско» (ноябрь 1922 года), а вскоре — уступить место директора Жану Тедеско, который страстно увлекался кинематографом, но придал журналу совсем иное направление.

Для Деллюка наступил период больших трудностей после «короткого, но горького опыта» режиссера. Целый год он оставался без работы и ничего не писал, кроме критических статей в «Пари-миди». Затем его друг Марсель Л’Эрбье дал ему возможность снять новый фильм, «Наводнение», который он начал в октябре 1923 года, в долине Роны, с оператором Жибори. По этому поводу он рассказал одному журналисту (Жану Эйру из «Мон синэ», 13 марта 1924 года):

«Мы отправились на съемки в места, описанные в романе мадам Андре Кортис, то есть в окрестности Роны, департамент Оранж. Мы решили изобразить наводнение. Но, к нашему великому удивлению, на другой день после приезда Рона вышла из берегов, затопила окружающие долины и превратила пейзаж в точно такую картину, какая описана в романе. Это было просто чудом, и мы поспешили им воспользоваться».

Сценарий фильма был написан по роману, сюжет которого журналист передал следующим образом:

«Бедная девушка Жермен (Ева Франсис) без памяти влюблена в молодого, богатого фермера Албана (Филипп Эриа), жениха красивой и кокетливой Марго (Жинет Мадди). Наводнение опустошает страну, и жители находят труп Марго. Обвинение падает на Албана. Его бы осудили, но настоящий убийца в порыве раскаяния сам признается во всем. Это старик (Ван Даэль), которого приводит в отчаяние, что его дочь страдает от неразделенной любви, и он убивает ее соперницу».

Этот довольно условный сюжет, по-видимому, прельстил Деллюка тем, что развертывался в деревенской обстановке и, как и в шведских фильмах, которыми он восхищался, явление природы становилось в нем тоже «действующим лицом драмы». Когда Деллюк открыл для себя шведское кино, река там оказалась «главным персонажем» в «Часах» («Карин, дочь Ингмара») Шёстрёма.

В рекламном объявлении, вероятно одобренном Деллюком, говорится («Ла синематографи франсэз», 12 января 1924 года):

«Фильм начинается с серии прекрасно удавшихся снимков маленького городка. Толчея на базарах, пересуды собравшихся кумушек, маленькие улочки служат декорацией, чтобы представить нам персонажей и приобщить нас к местной жизни. Редко ощущение жизненной правды с такой полнотой сливается с чувством красоты. Люди живут вокруг нас в своей привычной обстановке, но мы их видим по-новому, глазами, обновленными искусством, так как съемки выполнены с удивительным совершенством».

«Наводнение», которому придавал особую прелесть меланхолический лейтмотив реки, не было таким значительным фильмом, как «Лихорадка» или «Женщина ниоткуда», несмотря на восторг Абеля Ганса, написавшего Деллюку:

«Наводнение» можно назвать своего рода шедевром. У него такой самобытный стиль, такая слитность игры и действия, такая особая атмосфера, такие оттенки светло-голубого и пепельно-серого, что я не могу удержаться от удовольствия написать вам о своем впечатлении.

Этот фильм, как пунктиром, пронизан молчаниями, которые звучат, как тяжкие рыдания, и скорбь так полна, так тяжела, что наши слезы, не пролившись, возвращаются туда, откуда готовы были брызнуть, чтобы горе наше стало еще глубже, еще неизгладимее» («Синэ-магазин», 25 января 1924 года).

Возможно, что глубокая печаль омрачала этот период жизни Деллюка, который знал, что очень болен, и все же продолжал строить множество планов. В январе 1924 года он говорил, что готов начать съемки фильмов «Сумасшедшие», «Человек на море», «Нить времени» (по сценарию Лионеля Ландри), «Начало» (по сюжету Сонье и Сальмона) с Евой Франсис и Ван Даэлем, не говоря о фильме «Париж», сценарий которого он написал сам. Чтобы поставить эти фильмы, понадобились бы многие годы, а ему оставалось жить всего несколько недель.

«Глубокая меланхолия, мучительное, даже трагическое разочарование» объединили «Лихорадку» и «Наводнение», по словам Муссинака, который на другой день после смерти своего друга, в субботу 22 марта 1924 года, написал:

«Отметим несравненную ценность творчества Луи Деллюка, умершего в тридцать три года. Его искусство сделало этого кинематографиста одним из первых мастеров. И даже первым. Его мысль руководила и будет руководить нами, отметая ложные ценности текущего дня. Во Франции кинематография не хотела его признавать. Она сделала все, чтобы помешать ему широко и полно выразить себя. Мы ее обвиняем».

Более строгий критик кинофильмов Деллюка, Лионель Ландри, объяснял, однако, глубокую материальную причину его недочетов:

«Живая радость, которую он испытывал, задумывая произведение, порой улетучивалась, когда приходилось его реализовать. Надо же отдавать себе отчет, в каких ужасных условиях работает французский режиссер, вынужденный быть одновременно сценаристом, кинематографистом и дельцом, лишенным материальной поддержки, какую получают его американские соперники от широкой и мощной заатлантической организации. Такая задача превосходит моральные возможности человека. Тем более человека, обладающего обостренной чувствительностью, ранимостью, а именно эти качества позволяли ему создавать и воплощать произведения искусства. Луи Деллюка это погубило».

И то была истинная правда — жалкое положение французской кинематографии помогло сломить и убить Деллюка. Ни одна большая фирма не открыла ему кредит и не снабдила необходимыми средствами, чтобы поддержать его творчество. Он сумел добыть их сам, но и тут его независимость оставалась весьма относительной: при выборе своих сюжетов ему приходилось считаться с требованиями проката, хозяина французского рынка. По поводу «Женщины ниоткуда» Пьер Тревьер справедливо отметил в «Омм либр»:

«Я думаю, что Луи Деллюк не решился довести до конца свой замысел. Подобно художнику, пишущему фреску во дворце богача, ему пришлось прислушиваться к советам хозяина и считаться с его вкусами. Необходимость «завоевать публику» подтачивала его произведение, и оно порой делало несколько нерешительных, робких шагов, но быстро выравнивалось — так силен был одушевлявший его творческий дух».

Так же вынуждены были работать и все сгруппировавшиеся вокруг него художники в 1920–1924 годах: Л’Эрбье, Эпштейн, Жермена Дюлак, Ганс.

Лионель Ландри так характеризовал своего, друга на другой день после его смерти:

«Импрессионист[29] по своему направлению, он вынужден был искать в новом искусстве способы выражать непосредственно, прямо, конкретно те движения и жесты, которые так долго передавать словами…»

Импрессионизм Деллюка прекрасно выражался в ряде замечаний — конкретных, кратких, точных. Создавая определенную атмосферу или душевное состояние, он оставался скорее объективным, чем субъективным. Он не искажал изображения, не пользовался ускоренным монтажом и прочими эффектными приемами, которыми пользовались, а порой и злоупотребляли другие французские киноимпрессионисты, его современники и друзья.

Из-за недостатка времени и средств его кинематографическое творчество осталось незавершенным и стоит ниже того, что он, без сомнения, мог создать, если бы продолжал жить. Его смерть совпала с концом импрессионизма как кинематографического направления, которое было задушено меркантилизмом промышленников.

* * *

Марсель Л’Эрбье[30], поставив «Эльдорадо», создал один из наиболее чистых импрессионистских французских фильмов. Луи Деллюк в первой статье первого номера «Синэа» (6 мая 1921 года) следующим образом описал карьеру этого человека, своего друга, на которого он возлагал большие надежды для будущего французской киношколы:

«Марсель Л’Эрбье стал поэтом в эллинистическом смысле этого слова — он творит. По первым его поэмам можно было опасаться, что старые прерафаэлитские лилии Джона Рэскина и Оскара Уайльда… не дадут ему покоя. Некоторым почудилось, что тень Клоделя появляется под звуки мягкого ритма «Зарождения смерти» — его первого драматического произведения. Но есть и худшие кумиры для молодого поклонника литературы. <…> Не любопытно ли, что эклектическая нежность этого поэта избрала из всех его предшественников прежде всего мастеров декоративного искусства, стилистов, художников «визуального» мира. Так мир кино, пронизанный «лирикой красоты», овладел сознанием Марселя Л’Эрбье.

<…> Когда поэт достиг мастерства, появилась новая картина — «Роза-Франция», ставшая событием в нашем немом искусстве. <…> Немногие зрители согласились пренебречь довольно вызывающими погрешностями, допущенными в этом фильме. Очень мало кто понял значительность этого опыта.

…С тех пор творческая манера Л’Эрбье расцвела. Развивая свои способности художника и техника (мне хотелось бы сказать — композитора), он тщательно изучил каждую деталь своего оркестра и приблизился к симфоническому стилю ансамбля. «Карнавал истин» нас пленил, и его встретил бы такой же триумф, как все грандиозные произведения киноискусства, если бы автор не пренебрег тем ритмом или характерностью, каких требовал сценарий. Незначительная тема, исполненная в духе Стравинского, — тут получилось совершенно ненужное противоречие».

Этот фильм имел коммерческий успех. По словам Жака Катлена, он увеличил кредит, которым Л’Эрбье уже пользовался у Леона Гомона после финансового успеха фильма «Bercail» по Бернштейну (который его не подписал). Гомон сделал Л’Эрбье вместе с Леоном Пуарье постановщиками «Серии пакс» и разрешал ему некоторые вольности. Весной 1920 года Л’Эрбье начал в Бретани съемки фильма по рассказу Бальзака «Драма на берегу моря», назвав его «Человек открытого моря».

Жак Катлен, игравший почти во всех его немых фильмах, выступал тут в роли молодого моряка. Его сбивает с пути товарищ, которого играл новичок, еще ученик Консерватории Шарль Буайе. Отец моряка (Роже Карл) расправляется с сыном, ставшим преступником.

«Наступил июнь 1920 года, — рассказывает Жак Катлен[31].— Наша компания расположилась на несколько недель возле границы Морбиана и Финистера. Это пора цветения дрока, местных бретонских и религиозных праздников. Воздух чистый, пьянящий. <…> Мы живем как бы в экстазе. Л’Эрбье, кажется, излучает счастье. Он открывает потрясающие места от дикого берега Ки-берона до скал Пенмарша. <…>

По-видимому, Л’Эрбье хочет осуществить замысел, за неудачу которого он упрекал Меркантона, не сумевшего использовать его в «Потоке» [32]. Он делает море главным персонажем. Он становится «маринистом». Чтобы еще усилить впечатление, он впечатывает большинства субтитров на волны, стилизованные как на картинах».

Чтобы лучше связать героев своей драмы с окружающей их природой, Л’Эрбье для натурных съемок постоянно применял длиннофокусные объективы. Этим он добивался интересных эффектов. Океан, волны, бьющие в гранитные утесы, — вот лейтмотив его фильма.

С другой стороны, судя по заявлениям, приведенным Муссинаком в «Рождении кино», Л’Эрбье в своем фильме хотел передать «единство сонатной формы, привнося в нее различные ритмы, которые вообще характерны для нее и представляют собой усовершенствованную форму сюиты — аллегро, анданте, скерцо, ларго. Однако жаль, — пишет дальше Муссинак, — что он не усилил это зрительное письмо, оркеструя его и поднимая, если можно так сказать, до уровня симфонии. Ибо лейтмотив заслуживал того. Чтобы достичь цельности в таком поиске, надо строить фильм, постоянно согласуясь с музыкальным сопровождением. Однако в то время, когда Марсель Л’Эрбье создавал «Человека открытого моря», он не признавал музыкального сопровождения. Он не понимал, что для того, чтобы фильм был увиден и услышан одновременно как изображение и ритм, необходимо разработать схему развития зрительной темы и, в частности, особое чередование кадров, вне связи с бальзаковским сюжетом «Драмы на берегу моря»[33].

К тому же его актеры не очень хорошо вписывались в бретонский пейзаж. Пересекая ланды, где морской ветер свистел в кустах терновника, Роже Карл, Клер Прелиа и Марсель Прадо не очень походили на семью моряка. Пейзаж так же не гармонировал с их игрой, как жирный белый грим на их лицах не вязался с их подлинными бретонскими костюмами. Деллюк писал:

«Первая версия содержала много самых утонченных приемов постановки (кадры, титры наплывом и др.). Л’Эрбье с технической виртуозностью показывает свое непревзойденное мастерство и изобретательность, но лучше бы фильм очистили от этой излишней изысканности, еще недоступной для малоподготовленных зрителей».

Эта изысканность еще больше повредила фильму в 1950 году. Зрителей, отвыкших от субтитров, сбивали с толку их вычурность, декоративные украшения, принятые в 1920 году, их слишком литературный стиль. Титры пришлось убрать, чтобы зрители могли оценить красоту снимков и их ритм. Но со временем эти элементы фильма, вышедшие в 1950 году из моды, снова обретут свой стиль, и надо надеяться, что тогда этот фильм будут снова показывать в киномузеях таким, каким создал его автор в 1920 году.

Показывая в 1957 году фрагмент из «Человека открытого моря», Л’Эрбье правильно подчеркнул, что он уже не тот, каким был когда-то, и что тогда он чувствовал себя как музыкант, «играющий на рояле, лишенном диезов и бемолей».

Теперь фильму не хватало тщательно выбранных в то время виражирования и раскраски, музыки оркестра и, наконец, ритма, создаваемого прежними киномеханиками. В 1920 году в самых больших французских залах киномеханик, демонстрируя фильм, еще сам крутил ручку проекционного аппарата. Следовательно, можно было менять ритм фильма, и даже проекционные аппараты, снабженные электрическим мотором, могли быть замедлены или ускорены с помощью реостата.

Таким образом, Деллюк в «Фотогении» мог желать, чтобы были выращены «Падеревские в области проецирования», играющие на проекционном аппарате, как на рояле. Что касается Л’Эрбье, который заботился о том, чтобы его фильмы показывались наилучшим образом, то он сопровождал их «ритмической пометкой», указывавшей, что такой-то эпизод должен проецироваться со скоростью 14 кадров в секунду (замедленно), а другой — 20 кадров в секунду (ускоренно).

Лучшая сцена в «Человеке открытого моря» происходит в притоне для моряков. Эти чрезвычайно живописные и яркие эпизоды сняты в отличной декорации, написанной с участием молодого Клода Отан-Лара. Цензура была скандализована чрезмерным «реализмом» этого притона и запретила фильм, разрешенный впоследствии лишь с суровыми купюрами. Просто поразительно, что у рафинированного эстета, стоящего ближе к символизму, чем к натурализму, народная сцена оказалась лучшим эпизодом его произведения. Этот «популизм» был присущ всем французским киноимпрессионистам (Деллюку, Гансу, Эпштейну и другим). Казалось, это доказывает, что, принужденные часто показывать свои фильмы в местах, близких к бульварным театрам, они настаивают, как и художники-импрессионисты, на «фотогеничности» народа. «Человек открытого моря» был хорошо встречен публикой и фирмой «Гомон», где всегда любили красивые съемки. А Деллюк писал:

«Марсель Л’Эрбье, бесспорный мастер в области критики, проявил себя и как лучший фотограф в мире».

Он повторил и расширил этот отзыв в своей критической статье о «Вилле «Судьба» («Синэа», май 1921 года):

«Скоро ли наступит время, когда Марсель Л’Эрбье уже будет не только «первым фотографом Франции», по меткому выражению его поклонника? Пожелаем этого и ради нашего удовольствия и ради его искусства. Мы не упрекаем его за то, что он был фотографом, потому что как фотограф он делал чудеса и потому что фотография (которая отнюдь не кинематограф) — это прекрасная прелюдия к созданию кинематографического стиля».

«Вилла «Судьба» была пародией на американские многосерийные фильмы в стиле «Тайн Нью-Йорка» с участием злодеев, китайцев, детективов и преследуемой героини. Эта «юмореска» была поставлена очень быстро в декорациях Жоржа Лепапа, в костюмах и с рисованной мультипликацией Клода Отан-Лара. Роли исполняли дебютанты на киноэкране: Фернан Леду, Сен-Гранье, Полей (в ту пору стройный актер, ставший впоследствии знаменитым «толстяком»), Алиса Филд (которая писала свое имя — Hallys Feeld) и Лили Самюэль (ставшая позже матерью писателя Дрюона). Деллюк увидел в этом фильме «своего рода математическую сухость, точность движений англосаксонского жонглера, пародийный ритм, сквозь который невольно просачивается чувствительность, как будто мы насмехаемся над вещами, которые следует любить. Короче говоря, трудно сказать, что это — теорема, живая картина или фильм. Таким образом, и требовательные знатоки и невежды будут равно удовлетворены. Таков один из секретов кино».

Это произведение (если полагаться на давнишние воспоминания) звучало как «private joke»[34]. Карикатура «не выходила за пределы рампы». Л’Эрбье не обладал даром создавать буффонады — его искусству было далеко до Мака Сеннетта… или до Аристофана. В то время он был настолько близок к Оскару Уайльду, что наследники писателя подали на него в суд, обвинив в плагиате; но дело было прекращено за отсутствием состава преступления.

В его «Прометее-банкире», драматической «моментальной фотографии» экспериментального характера, античный миф перенесен в современную эпоху.

«Прометей становится банкиром, мсье Превуайаном, прикованным к своему банку, как Прометей — к своей скале, за то, что он хотел утаить не огонь, а золото. Телефоны, пишущие машинки, провода, секретарши сковывают этого современного Прометея. А кавказского орла заменяет «Caucasian Eagle»[35] — так называется спекуляция, в которой мсье Превуайан ведет опасную игру».

По отзыву Катлена, то была «веселая передышка», где и Деллюк не погнушался сыграть маленькую роль. А теперь, добавил он, «хватит смеяться, вернемся к серьезным делам», то есть к «Эльдорадо», для которого натурные съемки были сделаны в Испании. Этот фильм стал шедевром Л’Эрбье и всей киноимпрессионистской школы.

«Вот это кинематограф!» — воскликнул Деллюк после премьеры фильма. Фраза, ставшая крылатой, была серьезным комплиментом другу, которого он прежде называл «самым лучшим фотографом». «Эльдорадо», по словам его автора, был «кинематографической мелодрамой», и придуманный им сюжет должен был в какой-то мере удовлетворить требования и публики и Гомона. Вот вкратце его содержание:

«В Гренаде, неподалеку от Альгамбры находится кафешантан «Эльдорадо». Его звезда, танцовщица Сибилла (Ева Франсис), обеспокоена здоровьем ребенка, оставшегося у нее после связи с неким импресарио. Этот человек живет во дворце с дочерью (Марсель Прадо) и хочет выдать ее замуж за нувориша, но она влюблена в молодого шведского художника (Жак Катлен). В Альгамбре, где художник находит темы для своих картин, он встретился с танцовщицей и заинтересовался ею. Она доверяет ему ребенка и жертвует собой ради его благополучия. Полупомешанный шут (Филипп Эриа) пытается ее изнасиловать, и она закалывает себя кинжалом».

Сюжет, хотя и довольно банальный, был хорошо разыгран и сплетался с красивыми, превосходно скадрированными и ритмизованными планами. Не нарушая действия, в него включался отрывок, снятый документально и показывавший святую неделю в Севилье с ее процессиями, о которых Л’Эрбье писал в своем дневнике фильма («Синэа», 23 сентября 1921 года) [36]:

«Во время Страстной недели нет ничего типичнее в Севилье, чем кабачок «Новедадес», где в задымленных, как и зал, черепаховых очках озирается Стравинский… Правда, есть еще и религиозные процессии…

Долгое шествие через весь город мадонны в сказочных украшениях. <…> Дева «Макарена» проносит по улицам свои драгоценности, украшающие ее плечи и восковые пальцы и стоящие три миллиона. <…>

Кафедральный собор в Севилье со сводами такой высоты, как сама вера, иллюминирован, словно «Метрополитен».

В широких боковых аллеях… толпа — вся толпа (вместе с туристами)… собаками — всеми собаками (вместе с их весьма неуместными…).

Перед сказочным, наспех сооруженным алтарем, где вспыхивают тысячи электрических огней, должных изображать свечи, церковнослужителям в тяжелых сверкающих ризах приходится изображать веру и склоняться в светских поклонах перед галантными мадоннами с кружевами на бюстах, ожерельями на шеях и бриллиантами на пальцах.

<…> Церемония продолжается.

И будет продолжаться дальше, а человеческий поток будет течь не останавливаясь… и люди набожные не подумают осуждать болтунов… и не станут прогонять собачонок, гоняющихся друг за другом. <…>

Но вот раздается пение. Мрачная, потрясающая песнь. Это агония, мольба, отчаяние. Мертвящая палитра Эль-Греко… Лица Гойи, искаженные ужасом… Да, все это передает «Мизерере» — псалом, который запевают двести послушников. <…>

И в то же время в часовне, где толпятся всевозможные подонки, грязные нищие, искалеченные женщины, мерзкие мужчины, в темном углу за колонной какой-то тип вроде матадора опрокидывает женщину долгим поцелуем, точно снова распинает Бога.

Испания — «быстрый калейдоскоп», вечный антагонизм черного и белого. Рай, тесно прижатый ко всем ужасам ада».

Испанию в «быстром калейдоскопе», ее убожество и великолепие мы видим и в других эпизодах «Эльдорадо» — еще чаще, чем в блестящей процессии.

Импрессионизм Марселя Л’Эрбье здесь — в субъективно увиденных изображениях, их деформациях, наплывах, дымках — очень важных находках, которым после него многие подражали, а иные открывали их и сами. По этому поводу Муссинак писал в 1924 году:

«Марсель Л’Эрбье использует «flou» (туманность изображения) Гриффита (Лилиан Гиш в «Сломанных побегах», убитый в «Улице грез»), замечательно подчеркивая выразительную силу изображения, заменяя внешнюю эмоциональность внутренней»[37].

Если говорить о влиянии Гриффита в применении «flou», то следует отметить, что Марсель Л’Эрбье воспользовался этим приемом еще в фильме «Призраки», его первом кинематографическом опыте 1918 года. Мы уже говорили о нем в томе «Кино становится искусством» (т. 3, с. 494) [38]. Если об этом фильме и упоминали в профессиональных кругах кино, то не говорили в прессе, так как различные помехи остановили его производство. В «Призраках», жизненной драме, уже появились попытки вуалирования, впечатывания и наплывов…» («Синэа», 6 октября 1922 года; заметка, возможно, написанная Л’Эрбье.)

Напомним, что вуалирование широко применялось в художественной фотографии еще в 1900 году. В своих статьях Деллюк впоследствии поощрял использование этого приема в кино. Следовательно, речь шла не о влиянии Гриффита на Л’Эрбье или наоборот, а о применении б кино приема, уже известного в фотографии.

Л’Эрбье вновь использовал его в «Человеке открытого моря». Употребляя, быть может, каше с частично неполированным стеклом, он в эпизоде притона дал фигуры в верхней части кадра в некоей дымке, словно во сне, а изображение лежащей женщины внизу кадра оставалось совершенно четким.

В «Эльдорадо» Л’Эрбье применил частичное вуалирование. В одном из первых эпизодов Сибилла думает о своем ребенке и забывает об окружающем: ее застилает дымка и делает как бы «отсутствующей», тогда как фигуры ее собеседниц остаются четкими. Катлен описал первый показ фильма продюсеру:

«Леон Гомон, точный как часы, приходит минута в минуту. Фильм должен начаться, как только он сядет на место. В конце первого эпизода изображение в «Эльдорадо» внезапно деформируется… Постепенно дымка застилает экран, показывая, как героиня теряет сознание. Наш патрон резко вскакивает и приказывает киномеханику остановиться. Зажигается свет. Все смотрят друг на друга в недоумении, ошеломленные. Мсье Гомон думает, что аппарат не в порядке, и собирается выгнать виновника. Л’Эрбье приходится деликатно объяснить ему, что оптическое искажение сделано нарочно, ради психологического эффекта».

Л’Эрбье использовал вуаль, также чтобы усилить драматизм некоторых кадров. Таков прекрасный эпизод фильма, эмоциональный и пластичный, описанный Муссинаком («Меркюр де Франс», 1 ноября 1921 года):

«Некоторые кадры… вызывают в памяти картины Гойи, Веласкеса и Риберы при всем отличии их друг от друга. А какое потрясающее впечатление производит появление из тумана огромной, уходящей вдаль стены Альгамбры, вдоль которой Сибилла, как сомнамбула, идет навстречу своей судьбе».

Композиция напоминает знаменитую сцену из «Кали-гари», где Чезаре так же, точно лунатик, идет вдоль длинной стены. Однако тут надо говорить не о подражании, а лишь о совпадении: немецкий фильм был показан в Париже только через полгода после выхода «Эльдорадо». Л’Эрбье использовал и оптические деформации. Когда молодой шведский художник пишет в Гренаде Альгамбру, камера смотрит его глазами и рисует кистью картину, чем-то напоминающую Клода Моне. Эта поразительная съемка была описана в «Синэа» (6 октября 1922 года), — должно быть, самим Л’Эрбье: «Художник видит Альгамбру, и его мысли о любви деформируют видимую им картину».

Значит, автор хотел показать точку зрения художника современного и к тому же влюбленного. Далее, в сцене опьянения лица некоторых персонажей были искажены с помощью кривых зеркал.

Эти первые, по тем временам новаторские опыты теперь стали привычным кинематографическим языком, но тогда они вызывали яростные протесты некоторых критиков, например Андре де Ресса, писавшего в «Эбдо фильм» (1 октября 1921 года):

«Бесподобная Ева Франсис? Моча… В волне размытых очертаний одна только дымка остается реальной, бессмертной, такой, какой я ее вижу. Дерьмо… Все голубое… Ах, голубое в черном и белом… Ах, бесподобная Ева Франсис… Кошмар… (Аплодисменты.) Вуаль… фло-фло… все в вуали… все в фло-фло… Шарантон! Весь мир высаживается… Начинается наплывом… Заткнитесь! Набережная… Бледный снимок. В конце набережной — хулиганы. Берег, изнасилование. Фламенко! Андалузский швед все видит в дымке!.. (Аплодисменты наплывом.)

…Вы, лицемеры и бесстыдники, выходя с такого представления, какое я только что описал, кричите, что видели «шедевр»… А по правде, вы из трусости не сознаетесь, что так же, как и я, помирали со скуки за двадцать франков в час».

Андре де Ресс был рекламным журналистом, и ему платили построчно за заказные похвалы. Но поборник «седьмого искусства» Канудо был столь же несправедлив, когда написал в «Оз экут» (7 августа 1921 года):

«А какие дешевые эффекты! Например, маленький черный силуэт двигается вдоль длинной белой стены. Глядя на него, мы улыбаемся, вспоминая старого Арнольда Бёклина и весь патетический неоромантизм «островов молчания», «смертельных потоков» и других пошлостей конца романтизма и зарождения символизма в Мюнхене».

Канудо настаивал на немецком влиянии в «Эльдорадо», Л’Эрбье возражал. В конце концов Канудо согласился с ним и они помирились, так что Л’Эрбье даже собирался поставить фильм по сценарию итальянца.

А Деллюк с первой демонстрации «Эльдорадо» приветствовал его как выдающееся произведение. Объявив: «Вот это кинематограф!», он добавил: «Я считаю, что нельзя сильнее похвалить французского режиссера. И Марсель Л’Эрбье, занимавший место в первом ряду слишком маленького отряда истинных парижских кинематографистов, так ясно показал художественное мастерство и творческую независимость, что нечего удивляться такому огромному и столь же заслуженному успеху…

«Эльдорадо» — это кино. И кино французское. Такой фильм пойдет во всем мире, потому что это настоящий фильм и потому что автор его, француз, создал французское произведение… Прекрасная фреска… Большой хор… И большое сердце» («Синэа», 9 сентября 1921 года).

Несмотря на некоторое недовольство, в самых изысканных парижских кинозалах («Колизее», «Мариво», «Лютеции») «Эльдорадо» действительно имел большой успех, и читатели молодого журнала «Синэ пур тус», основанного Пьером Анри, объявили Марселя Л’Эрбье лучшим французским режиссером. Большинство независимых критиков встретили фильм восторженно, например Пьер Сиз:

«Благодаря своей новизне, красоте и величию, смелости трактовки и прекрасной режиссуре этот фильм станет знаменательным событием в истории кинематографии. Он сравнялся с лучшими иностранными кинокартинами… Сегодня мы счастливы, что можем представить «Эльдорадо» тем, кто завтра во всем мире будет ему аплодировать. Только одно слово может выразить нашу благодарность. Спасибо вам, мсье, вы наконец дали нам Фильм».

Этот парижский успех мог стать началом международной карьеры для французского киноимпрессиониста. Но ничуть не бывало. По-видимому, фильм не вывозился за границы стран, говорящих на французском языке. Гомон отнюдь не старался распространять «Эльдорадо» на международном рынке, и фильм практически остался неизвестным за пределами франкоязычных стран.

Леон Муссинак, начиная в 1925 году свою книгу «Рождение кино» со списка 1921 года, содержащего менее двадцати названий, ставит «Эльдорадо» в один ряд с «Лихорадкой», «Калигари» и «Знаком Зорро».

Особенно удачна развязка «Эльдорадо». Написав прощальное письмо, Сибилла закалывается кинжалом в углу, позади сцены «Эльдорадо», где идет спектакль. Агония окровавленной героини происходит на фоне декорации, на которой мечутся искаженные китайские тени: пляшет в акробатических прыжках изнасиловавший ее паяц. В эту минуту Е'ва Франсис показала себя великой трагической актрисой. Но к ее игре Л’Эрбье добавил еще. фантастическую игру теней, прием, который после «Эльдорадо» был интересно использован (быть может, и без влияния Л’Эрбье) немецкими экспрессионистами. Вполне понятно, что после такой удачи Муссинак писал:

«Эльдорадо» вполне оправдывает те большие надежды, которые были уже обещаны картиной «Карнавал истин». Форма его, освобожденная от некоторой манерности и слишком явной и утрированной технической виртуозности, может стать определенным «стилем». Последний проявляется благодаря простоте в построении кадров, строгости выразительных средств, необычайно четкому ритму (особенно во второй половине фильма).

Несравненное техническое мастерство Марселя Л’Эрбье остается индивидуальным и осмысленным. И режиссер не упускает случая проявить изощренность своих технических приемов. Может быть, в этом и следует искать причины холодности некоторых картин Л’Эрбье, которая исчезает лишь тогда, когда художник переживает порыв вдохновения и охвачен волнением» [39].

«Эльдорадо», особенно в своих последних эпизодах, даже тридцать лет спустя после своей экранизации остается произведением вдохновенным, проникнутым истинной человеческой теплотой [40]. После этого фильма Л’Эрбье хотел снять жизнь Мольера, проект, который он пытался осуществить всю свою жизнь, но тщетно. По словам Жака Катлена, смета на постановку этого фильма составила 750 тысяч франков, и Леон Гомон счел эту сумму чрезмерной. Он предложил Марселю Л’Эрбье поставить «Дон Жуана», так как у него в запасе было много исторических костюмов. Л’Эрбье согласился, и его фильм, как и у немецкого романтика Граббе, стал «Дон Жуаном и Фаустом».

Натурные съемки начались в 1921 году в Испании. Вместо теплой Андалузии актеры и техники попали в ледяную стужу старой Кастилии. Мороз подал Л’Эрбье идею любопытного технического новшества: он помещал перед объективом Люкаса ледяные пластинки, чтобы получить причудливые деформации изображений. Натурные съемки велись главным образом в старинной Сеговии. В одной из первых сцен Жак Катлен должен был похитить монахиню, что вызвало протест жителей [41].

Жак Катлен играл Дон Жуана — почти юношу, так как Дон Жуан д’Альмараза (а не Тенорио), по которому писал свой сценарий Л’Эрбье, становился монахом в двадцать семь лет. Фауст, игравший в фильме еще более важную роль, был представлен знаменитым оперным певцом Ванни-Марку.

Большая роль досталась и его слуге Вагнеру, ставшему, в лице Филиппа Эриа, неким язвительным и зловредным Мефистофелем. Лепорелло, слуга Дон Жуана, без особой связи с Мольером или Моцартом назывался Колошон и был персонажем комическим, его сыграл комик из мюзик-холла Лернер.

Действие фильма можно резюмировать следующим образом [42]:

«В восемнадцать лет застенчивый юноша Дон Жуан (Жак Катлен) влюбляется на всю жизнь в Донну Анну (Марсель Прадо), дочь кастильского Командора. Но у него есть соперник — доктор Фауст (Ванни-Марку), которому служит саркастический Вагнер (Филипп Эриа). Он провоцирует дуэль, и Дон Жуан убивает Командора, а Фауст тем временем похищает Анну. Дон Жуан «получает в один и тот же день жестокое двойное крещение: сначала обретает любовь, а потом сразу же теряет ее, после чего усваивает особый цинизм, свойственный тем, кто в слишком юном возрасте получил сокрушительный удар в самое сердце» (Деллюк). Затем Дон Жуан бросается от женщины к женщине, от победы к победе — «от молоденькой новобрачной к крестьянке, к жене трактирщика, цыганке, куртизанке, монашке, принцессе. <…> Устав от самого себя, он хочет покончить с жизнью или запереться в монастырь. Он собирает на последний пир всех соблазненных им женщин» (Деллюк). Фильм завершается публичным покаянием Дон Жуана: он становится монахом и в монастыре встречает Донну Анну, ставшую монашкой; она его прощает».

Натурные съемки велись в Сеговии, Авилле, Педрасе, Ла Гранхе, Эскориале. Их не могли закончить в срок. По словам Жана Катлена, это вызвало серьезные разногласия в переписке с Леоном Гомоном, и вскоре спор так обострился, что съемки в Испании пришлось прекратить, хотя несколько важных сцен еще не успели закончить. По-видимому, не были еще завершены и эпизоды, снятые в парижской студии в просторных декорациях Гарнье.

Из-за многих искажений по требованию продюсера (а позднее и цензуры) «Дон Жуан и Фауст» был показан в урезанном виде, и эта версия всех разочаровала бессвязностью сценария. Она была скорее серией хороших кадров, чем рассказом. Этот недостаток был тем заметнее, что Л’Эрбье не хотел соединять две большие темы в большом костюмном спектакле. Непоследовательность фильма не всегда была вынужденной. Л’Эрбье старался придать всему, что окружало Дон Жуана, стиль Веласкеса, в то же время подчеркивая германское происхождение Фауста и показывая его в экспрессионистском духе «Калигари». Он только что увидел этот фильм, ставший откровением для него, а еще больше — для его костюмера Клода Отан-Лара. Этот восемнадцатилетний художник изобретал для Ванни-Марку странные, кубистские костюмы и, по-видимому, был вдохновителем некоторых причудливых кадров, где тень слуги Вагнера сильно отличалась от его зримого силуэта.

Как и в «Калигари», если говорить о режиссере и декораторе, надо отметить, что неподвижные кадры были замечательны, но «движущиеся картины» разочаровывали, так как их движение разрушало композицию кадров.

Несмотря на эти авангардистские поиски, поклонники Л’Эрбье были разочарованы «неуравновешенностью» этого произведения (Муссинак). Однако искреннее творческое усилие в «Дон Жуане и Фаусте» не было тщетным: летом 1922 года молодой художник-керамист, до тех пор мало интересовавшийся кино, увидев в «Гомон-палас» этот фильм, внезапно почувствовал неудержимое влечение к киноискусству и решил взяться за него. Звали его Жан Ренуар, и на следующий год после просмотра поразившего его фильма Штрогейма «Глупые жены» он утвердился в своем призвании.

Л’Эрбье был возмущен всем, что помешало ему по-настоящему снять фильм. По словам Катлена (с. 68), «Л’Эрбье страдает из-за вреда, причиненного его фильму финансовыми ограничениями. Со своей стороны мьсе Гомон никак не может утешиться, что истратил на 100 тысяч франков больше, чем рассчитывал. Эти две точки зрения примирить невозможно. Сотрудничество, начатое под знаком свободы, закончилось колкостями и взаимными упреками. До нас доносятся отзвуки этой ссоры в кулуарах студии, обычно таких спокойных. Приходится смиряться».

После разрыва с Гомоном (который вскоре совсем оставил кинопроизводство) Л’Эрбье основал с друзьями и сотрудниками собственную производственную компанию «Синеграфик». У него были свои резоны. Во французском кино было мало кинозвезд, а фильмы Л’Эрбье выдвинули на экраны нескольких крупных актеров, и все они были его друзьями: Ева Франсис, Жак Катлен, Марсель Прадо, Филипп Эриа.

Но Ева Франсис ушла из кино после смерти Деллюка, Марсель Прадо — выйдя замуж за Л’Эрбье; Эриа довольно скоро переключился на литературу, которая привела его в Академию Гонкуров.

Остался Катлен, который весь период немого кино пользовался большой популярностью даже за пределами Франции — в Соединенных Штатах его даже прозвали «французским Валентино».

«Синеграфик» должен был стать центром, где французские киноимпрессионисты нашли бы вместе с творческой свободой финансовую поддержку, в которой они так нуждались. Действительно, в 1923–1924 годах «Синеграфик» выпустил последний фильм Деллюка — «Наводнение» — и два очень интересных, скорее экспрессионистских, чем импрессионистских, фильма Жака Катлена — «Продавец удовольствий» и «Галерея уродов». Жак Катлен так описывает «Синеграфик»:

«Лаборатория изысканий, центр опытов, место сражений по вопросам искусства группы «молодых», решивших создать самое лучшее в этой области под руководством крупного мастера. Деятельность «Синеграфик» становится очень напряженной: нижний этаж здания на улице Буасси Д’Англе превращается в гудящий улей. Филипп Эриа становится одновременно ответственным секретарем, ассистентом и сценаристом. К Клоду Отан-Лара присоединяется Альберто Альмейда де Кавальканти, оставивший дипломатическую карьеру».

У фирмы в качестве советника был адвокат Морис Бокановски, автор проекта закона по охране прав кинематографии, ставший впоследствии министром в нескольких кабинетах. «Синеграфик» сумел заключить контракт со всемогущей американской компанией «Парамаунт», которая должна была обеспечивать ее продукции распространение на мировом рынке.

В то время Л’Эрбье предполагал поставить «Федру» по Расину и Еврипиду, «Сад на Оронте» по Морису Бар-ресу, «Портрет Дориана Грея» по Оскару Уайльду, «Наездницу Эльзу» по Мак-Орлану и, наконец, «Воскресение» по Толстому.

Он смог начать производство последнего фильма зимой 1923 года и провел натурные съемки в Литве. В то время, когда Л’Эрбье начал снимать продолжение фильма в парижских студиях с Эмми Лин в главной роли, он заболел брюшным тифом, от которого едва не умер, и прервал съемки. Однако некоторые законченные эпизоды были с успехом показаны на собрании Лиги наций в Женеве в 1924 году. Леон Муссинак назвал их «замечательными отрывками».

Болезнь Л’Эрбье была тем более роковой для «Синеграфик», что «Парамаунт», найдя сюжет «Воскресения» коммерчески весьма выгодным, в течение нескольких лет не давала французскому кинематографисту закончить его фильм, а сама поручила поставить «Воскресение» в Голливуде некоему Эдвину Кэрью. Л’Эрбье не мог протестовать, так как мощная компания купила у наследников Толстого право на экранизацию, а сын писателя согласился сыграть в прологе роль своего отца.

После выздоровления Л’Эрбье мог приступить к постановке «престижного» фильма. Еще в юные годы он был хорошо знаком с семьей писателя Метерлинка и его тогдашней женой Жоржеттой Леблан (сестрой Мориса Леблана, «отца» Арсена Люпена). В 1923 году она была «звездой», знаменитой во Франции, а еще больше — в Соединенных Штатах.

«Летом 1923 года, — по словам Катлена, — Жоржетта Леблан-Метерлинк, вернувшись из Соединенных Штатов, сообщила Л’Эрбье, что Отто Кан, знаменитый нью-йоркский финансист, и другие американские дельцы заинтересованы в создании фильма с ее участием, в котором должны быть также показаны новые тенденции современного французского киноискусства.

Марсель слушает ее, раздумывает, колеблется. Жоржетта еще необычайно хороша, но кажется ему мало фотогеничной. Однако энтузиазм этой суперзвезды настолько заразителен, что она в конце концов убеждает нашего друга. Происходит несколько встреч в замке Кани. Л’Эрбье вручает ей сценарий авантюрного фильма «Ледяная женщина» («Бесчеловечная»). Жоржетте не нравится его абстрактный характер. Она просит приспособить эту женщину к ее собственной концепции кинематографа, а затем и к концепции американской».

Марсель Л’Эрбье согласился, чтобы, получив значительные средства, снять фильм, для которого он сможет привлечь весь артистический авангард. Сценарий он поручил романисту Пьеру Мак-Орлану, костюмы — Полю Пуарэ, музыкальное сопровождение — Дариусу Мийо, декорации и меблировку — архитектору Роберу Малле-Стевенсу, художнику Фернану Леже, оформителю Пьеру Шарро, молодым декораторам Отан-Лара и Кавальканти. Сценарий относился к пьесам, называемым science-fiction [43], и фильм мог быть представлен его итальянским прокатчиком как «футуристская любовная драма, происходящая в 1950 году». Ее главный герой (Жак Кат-лен) был физиком, если не атомщиком, то по меньшей мере последователем Эйнштейна, он пользовался роботами, телевидением и открыл способ воскрешать мертвых.

В студиях Левицкого (а позже в студиях «Синэ-роман»), оборудованных лучше всех других в Парижскомокруге, были построены громадные ультрасовременные декорации. А декорации лаборатории были задуманы и осуществлены крупным художником-кубистом Фернаном Леже.

Катлен рассказывает (с. 78–79): «Художник приходит с шестью акварелями, изображающими абстрактные предметы, непригодные для развития действия. Единым планом нагроможден целый механический лес: валы и фермы, усеченные конусы, коленчатые лапы подъемных кранов. Ни пола, ни стен, ни потолка. Где развернуть живую драму? Глядя на них, Марсель помрачнел.

На другое утро (вот так сюрприз!) на студии человек в одежде механика мастерит странные изделия из дерева и тщательно их отделывает — это Фернан Леже. Превратившись в рабочего, он строит с помощью пилы, гвоздей и своего сердца собственный образ лаборатории. Разумеется, такому рабочему надо дать свободу действий».

Сохранилась фотография Фернана Леже: гордый выполненной работой, он стоит, в кепочке, посреди прекрасной кубистской декорации, которую только что сделал собственными руками.

Над фильмом шла лихорадочная работа. Его хотели закончить до неминуемого отъезда Жоржетты Леблан в турне по Америке.

«Съемки идут до четырех часов утра, — пишет Катлен, — механики и электрики засыпают на ходу (к нам еще не приходили инспекторы, присылаемые профсоюзами). Операторы шатаются от усталости. У актеров отрастает щетина и под гримом проступают морщины. Вот уже две недели, как мы спим по три часа в сутки, но всегда подтянутый, свежевыбритый, Марсель Л’Эрбье неутомим».

Безукоризненные манеры этого режиссера тем более славились в студиях, что ветераны кино, в то время еще почти все продолжавшие работать, были довольно несдержанны на язык. Во времена «Эльдорадо» Андре Давен написал своего рода ироническую поэму, где давал очень похожий портрет Л’Эрбье:

«Он укрывается за своим моноклем,

Встречает, видит, судит, хотел бы вас смутить.

Он моложе своих лет.

Ходит с видом романтического героя, ведет съемки,

трудится,

Сам находит точки съемок.

Подтянутый, в перчатках, с крошечной тросточкой

Из неведомого материала,

С жестами ювелира,

Говорит «мадам» любой статистке,

Никогда не сердится,

Часто мучается,

Одевается, а вернее, облачается».

«За одиннадцать дней мы проработали сто сорок часов», — заявил Марсель Л’Эрбье после того, как съемки этой части фильма были завершены в очень изысканном «Театр де Шан-Элизе». Две с половиной тысячи светских мужчин и женщин приняли приглашение Л’Эрбье и, прибыв в вечерних туалетах, стали на один вечер добровольными статистами перед десятью кинокамерами, размещенными в зале. Для них танцевал Жан Борлен, звезда шведского балета. Дариус Мийо и американский композитор-авангардист Джордж Антей выступили с импровизациями на рояле. И наконец, была показана вымышленная демонстрация, якобы освиставшая Жоржетту Леблан.

Широкая публика увидела фильм только осенью 1924 года. Вся весна была занята досъемкой эпизодов и тщательной работой над монтажом.

Л’Эрбье так описывает сценарий и его воплощение («Синэ-магазин», 9 ноября 1923 года): «Жоржетта Леблан будет знаменитой певицей с мировым именем, некоей Сарой Бернар в певческом искусстве. С самого начала действия ее окружает множество мужчин, и у каждого из них — свой характер и четко очерченная роль. Вся драма присходит из-за того, что эта женщина, которую обвиняют в бесчеловечности, на самом деле только романтична.

Другие персонажи драмы: Эйнар Норсен (Жак Катлен), молодой изобретатель, ученик Эйнштейна; сын магараджи (Филипп Эриа); агитатор-унитарист с довольно смутной ролью (Л.-В. де Мальт); пловец-брасист (Фрэд Келлерман, брат знаменитой американской пловчихи и «звезды»). Наконец, Марсель Прадо играет не героиню, а лишь ее тень, чтобы участвовать в «банде» своих товарищей, хотя для нее там и нет роли».

Если действие в «Бесчеловечной» относилось к 1950 году, то персонажей можно, скорее, отнести к 1910 году, к безумному миру, где жили итальянские «дивы» вроде Пины Меникелли, Франчески Бертини, Италы Альмиранте Мандзини и других «беспощадных красавиц». Уже не первой молодости, Жоржетта Леблан была не очень похожа на «роковую женщину». Все боготворившие ее мужчины были не менее условны: миллиардеры, индийский принц в белом тюрбане, таскающий за собой пожирателей огня и японских жонглеров, более или менее «красный» агитатор, участник заговора против «Бесчеловечной» с какими-то темными революционерами. В этих нелепостях надо обвинять не столько Мак-Орлана, сколько требования «американского вкуса», высказанные главной героиней и вкладчиками, финансировавшими фильм.

В Париже «Бесчеловечная» была принята довольно бурно, но в Нью-Йорке, где она шла под названием «Иное очарование» («The New Enchantment»), имела большой успех и еще больший — в Мадриде и Барселоне, а затем — в Лондоне, Риме, Милане, Токио и в Москве. Иностранная культурная публика была ошеломлена модернизмом фильма, и это в то время, когда «Выставка декоративных искусств» 1925 года создавала стиль своей эпохи. Отзыв о том, как был принят этот фильм, дал в венской «Нойе фрейе прессе» Адольф Лоос, самый крупный архитектор, появившийся до 1914 года в Центральной Европе:

«Для Марселя Л’Эрбье кубизм совсем не мечта сумасшедшего (намек на Калигари. — Ж. С.), а итог вполне ясной мысли. Этот режиссер ввел в «Бесчеловечную» такие картины, что перехватывает дыхание. Это сверкающая песнь о величии современной техники. Ее зрительный ряд тяготеет к музыке, и крик Тристана: «Я слышу свет!» — становится правдой. «Бесчеловечная» превосходит всякое воображение.

Посмотрев этот фильм, выходишь с ощущением, что присутствовал при рождении нового искусства…»

Успех «Бесчеловечной» за границей позволил «Синеграфик» начать производство нового фильма, такого же престижного и с почти столь же значительными средствами, — «Покойный Матиас Паскаль».

Фильм снимался совместно с фирмой «Альбатрос», основанной в Париже русскими эмигрантами и возглавляемой Александром Каменкой. Иван Мозжухин был главным героем фильма, поставленного по роману Луиджи Пиранделло.

Великий итальянский романист и драматург (1867–1936), долго остававшийся малоизвестным автором в своей стране, получил в Париже блестящее признание благодаря Дюллену, Питоеву и своему переводчику Бенжамену Кремье. Тогда заговорили о «пиранделлизме» для определения состояния неуверенности как отзвука на смятение, наступившее в послевоенный период и уже проявившееся тогда в Германии в мифах Кафки.

Пиранделло почти никогда не разрешал ставить свои произведения в кино. Но слава Марселя Л’Эрбье заставила его дать согласие на экранизацию, высказанное в следующем лестном письме (его цитирует Жак Катлен на с. 85–86 своей книги о Л’Эрбье):

«Крупная американская фирма буквально набросилась на одну из моих книг, она предложила мне внушительную сумму долларов, если я разрешу экранизировать ее, изменив развязку. Это было основным условием сделки. Я отказался, так как у меня тоже было основное условие, которое шло вразрез с их просьбой, — мое достоинство писателя. Оно запрещало мне и будет всегда запрещать жертвовать моральными принципами, философскими идеями и совестью ради меркантильных целей.

Сегодня я с радостью отдаю моего «Покойного Матиаса Паскаля» Марселю Л’Эрбье, ибо бесконечно ценю его направление и талант. Кинематографист, создавший «Дон Жуана и Фауста», сумеет вложить в фильм то, чего нет в романе, максимально сохраняя при этом оригинальность сюжета. Первый раз я доверяю немому искусству».

Его доверие не было обмануто. «Покойный Матиас Паскаль» стал наивысшим достижением Марселя Л’Эрбье наравне с «Эльдорадо». Им отмечен также дебют на экране двадцатидевятилетнего комедийного актера Мишеля Симона. Он родился в 1895 году в Женеве, где познакомился во время войны с Сашей и Людмилой Питоевыми. Став членом их труппы, он отправился с ними в Париж, где имел шумный успех в пьесе «Шесть персонажей в поисках автора», которой заслуженно восхищался весь Париж; постановка этой пьесы Пиранделло Питоевом была одной из его самых больших удач.

Натурные съемки «Матиаса Паскаля» велись в Италии, сначала в Риме, а потом в маленьком тосканском городке Сан-Джиминиано, с его многочисленными средневековыми башнями. Декорации были созданы Альберто Кавальканти с участием молодого недавно приехавшего во Францию поляка Лазаря Меерсона, который благодаря своим работам для Л’Эрбье, Рене Клера и Жака Фейдера вскоре произвел настоящий переворот в отношении к декорациям и в их конструкции.

Вот краткое изложение сюжета этой тщательной экранизации романа Пиранделло:

«Матиас Паскаль (Иван Мозжухин), библиотекарь в маленьком итальянском городке, случайно, почти против воли, становится мужем девушки (Марсель Прадо), которую не любит, дочери на редкость сварливой мамаши (Мадлен Гитти). Не помогает даже дружба с помощником (Мишель Симон) — Матиас Паскаль тяготится такой жизнью и бежит из дому. Затем он возвращается и узнает, что его уже оплакивают и собираются похоронить.

Он счастлив, что избавился от своего жалкого существования, и скрывается. Заработав большие деньги в казино, он поселяется в Риме. Там он посещает спиритическое общество, где встречает девушку, в которую влюбляется (Лоис Моран), но, лишившись гражданских прав, не может ни жениться, ни защититься, когда на него нападают. Тогда он возвращается в родной город, где находит свою сварливую тещу и «овдовевшую» жену, вышедшую замуж за его помощника. Так он вновь обретает гражданские права, но бежит от семьи, чтобы соединиться с той, кого любит».

Сюжет этот послужил Пиранделло, чтобы создать едкую сатиру на итальянское общество. Л’Эрбье (как и Питоев) особенно выделил фантастичность фабулы, многочисленность и неопределенность персонажей, трансформацию героев в зависимости от того, в какой среде они находятся или кто на них смотрит.

Л’Эрбье использовал импрессионистские приемы — впечатывание, наплывы, деформацию изображений, — а прочная композиция романа придала фильму насыщенность, недостававшую «Бесчеловечной» и даже «Эльдорадо». Фильм украшали прелестные декорации, замечательная съемка и превосходная игра актеров.

В «Матиасе Паскале» Мозжухин достиг вершины своей карьеры во Франции, а Мишель Симон создал необыкновенно выразительный комический образ. В этом фильме впервые выступила в кино Полина Картон (уже хорошо известная театральная актриса) и неизвестный молодой человек Пьер Батчев, ставший лучшим французским актером в 1925–1929 годах.

Среди наиболее удачных эпизодов «Покойного Матиаса Паскаля» следует назвать вечер у спиритов, снятый в фантастическом стиле; приход героя в пыльную библиотеку с разбросанными книгами; декорации Кавальканти и Меерсона, часто снабженные потолком; ночной праздник в Сан-Джиминиано, снятый как бы документально. Насыщенный чувствами и переживаниями фильм был выпущен в двух сериях и демонстрировался в Париже в сентябре 1925 года в зале «Мариво». По словам Катлена, он имел «самый полный успех (и у публики и у знатоков искусства), какой когда-либо знал Марсель Л’Эрбье. Более доступный, чем его большие фильмы времен «Гомона», лучше построенный, более выразительный как в трагических, так и в комических эпизодах, он оправдал почти единодушные хвалебные отзывы критики».

Успех фильма вышел за пределы Франции, его высоко оценили лондонские и нью-йоркские критики, ибо в нем впервые на экране был правдиво передан дух Пиранделло. В Америке его прокат, по-видимому, ограничился лишь несколькими частными демонстрациями, но позже Лоис Моран (кстати, она американка) и Мозжухина пригласили в Голливуд, а также предложили заключить контракт Жаку Катлену (но он отказался).

«Синеграфик» способствовал продвижению новых режиссеров. После «Продавца удовольствий» (1923) и «Галереи уродов» (1924), двух фильмов, поставленных и снятых Жаком Катленом, интересных, но довольно претенциозных, где авангардистские находки и приемы были испорчены пустыми и мелодраматическими сценариями, «Синеграфик» дал также возможность дебютировать Клоду Отан-Лара, снявшему «Хронику текущих событий»[44], короткометражный фильм в 600 метров, стоивший всего несколько тысяч франков. Но вскоре фирма стала испытывать затруднения, о чем Катлен пишет:

«Синеграфик», несмотря на известные успехи, не достиг настоящего процветания. Более того, он постепенно разоряется. Самые добросовестные ученики считают, что им слишком мало платят. Самые предприимчивые думают о том, как бы сбежать из-под излишне жесткого руководства Марселя Л’Эрбье и начать летать на собственных крыльях.

Коммерческая необходимость, с одной стороны, жалобы некоторых случайных компаньонов и требования ростовщиков — с другой, постепенно берут верх над высокими соображениями. Режиссеру-новатору приходится смириться с необходимостью мирных переговоров с кинопромышленниками. Тут-то «Синеграфик» и взял на себя обязательство выпустить шесть фильмов, эксплуатация которых будет осуществляться «Синэ-роман» и «Пате консортиум». Для начала выбрали «Головокружение», знаменитую пьесу Шарля Мере. Это довольно примитивная драма».

В 1925 году положение французского кино, зажатого между двумя могущественными соперниками, немецким и американским, не позволяло ему выпускать независимую продукцию и заботиться только о чистом искусстве (или об искусстве для искусства). Л’Эрбье, так же как и его друзья и компаньоны, выходцы из кругов богатой буржуазии, своими фильмами, разумеется, не угрожал установленному порядку, и его авангардистские дерзания касались лишь формы произведения. Будь он директором театра, он мог бы сохранить свою независимость; но кино — это промышленность, следовательно, требует крупных вкладов. И после 1925 года Л’Эрбье был вынужден занять то же место, что и почти все его друзья-импрессионисты.

* * *

Жермена Дюлак, пришедшая в кино во время войны, имела тогда собственную киностудию «D. Н.», что позволило ей совершенно независимо поставить фильмы «Папироса» (1919, по сценарию Баронселли, оператор Шё, с участием Синьоре и Андре Брабана), «Испанский праздник» (1919, по сценарию Деллюка), «Злоключение» (1920, по роману Ги де Шантеплера, с участием Брендо, Джемиля Аника и Ж. Русселя), «Прекрасная безжалостная дама» (1921, сценарий Иллель-Эрланже, оператор Оливье, с участием Тани Делейм, Денизы Лорис и Жана Тулу)[45].

Жермена Дюлак во времена немого кино была одной из очень редких в мире женщин-режиссеров. Во Франции, кроме нее, была только мадам Брюно-Рюби, жена журналиста Жана Виньо (редактора газеты «Пти паризьен» и директора «Синэ-мируар»). Журналисты относились к Жермене Дюлак с любопытством и почтительностью, что видно из приводимого ниже импрессионистского портрета, данного ей Андре Давеном:

«Пальцы унизаны кольцами, запястья в браслетах, на лодыжке золотой обруч. Тросточка. И курит, курит.

Правая рука мнет сигарету, левая засунута в карман строгого английского костюма; движения уверенны.

На студии не считается с людьми, со временем, с перерывами на обед. И курит, курит…

В высшей степени активна, сама себя подстегивает, разжигает и командует.

Безупречно вежлива — и курит, курит. Вагнер, Ван-Донген, Вакареско, Канудо» (Синэа», 1921).

Когда Канудо основал киноклуб КАСА, его третье «кинематографическое чтение», под председательством Ж. Рони, было посвящено Жермене Дюлак. Она так описала свой фильм «Прекрасная безжалостная дама»:

«Это история, какие бывают в жизни каждого из нас, лишенная необыкновенных поступков, которые можно иначе говоря назвать приключениями, но богатая внутренними порывами и переживаниями, потрясающими душу и сердце.

Утверждение мадам Эрланже… следовало развернуть, восстановить всю атмосферу, ритм и особенности первого впечатления, а потом видоизменить. Чтобы иметь коммерческий успех во всех странах, в кинопроизведении следует избегать темы адюльтера[46]; с другой стороны, если кино может позволить себе показывать… импрессионистские нюансы… то в главном действии, где группируются разные характеры, следует соблюдать единство развития в «параллелизме и последовательности».

Моей целью было создать атмосферу элегантности и изящества с помощью декораций, а также показанных мельком, но запоминающихся деталей, предметов, какие мы постоянно видим в жизни, не придавая им большого значения. Дать почувствовать возбуждение, вызванное присутствием Лолы в маленьком городке, мелкими, быстрыми штрихами, не посвящая этому отдельной сцены; сконцентрироваться на отношениях между актрисой, символизирующей «приключение», графом, символизирующим «легкомыслие», графиней и молодым д’Амори, олицетворяющим «искренние чувства», и зримо обрисовать характер каждого из них…

Я попыталась, максимально пользуясь специфическими киноприемами, как можно лучше передать живую жизнь. Именно тот, кто лжет, чтобы понравиться так называемой широкой публике, рискует ошибиться» («Синэа», 20 мая 1921 года, с. 21).

Здесь мы видим, что даже такая независимая кинопромышленница, как Жермена Дюлак, должна была считаться с французскими и иностранными прокатчиками и делать им некоторые уступки. Фильм ее начинался приездом «прекрасной безжалостной дамы», знаменитой актрисы, в маленький городок, где она встречает своего бывшего любовника. Она толкает его сына на самоубийство, а жену — в объятия любовника. После отъезда «роковой женщины» все становится на свои места. Деллюк ценил этот фильм за его пластичность.

«Прекрасная безжалостная дама» среди многих изящных эпизодов дает одну прекрасную картину. Это видение бассейна с роковой и соблазнительной Таней Делейм. Тактичность, тонкость, умение найти ракурс, особый стиль напоминают нам Мане в его лучший период. А когда же мы увидим кинематографическое ню нового Ренуара?

Вкус, артистизм, виртуозная рельефность изображений этого «режиссера» еще более выросли со времени «Испанского праздника» и «Папиросы». Случалось, она уступала вкусам американских или латинских стран. Но в «Прекрасной безжалостной даме» она верна себе, и она создает блестящую картину».

Затем Жермена Дюлак ставит «Смерть солнца» по сценарию Андре Леграна (1921, операторы Паргель и Блеваль, с участием Андре Нокса, Денизы Лорис, Режины Дюмьен). Она говорит, что основной ее идеей было «показать внутреннее движение души в единстве с действием. И прежде всего — независимо от поступков. Я расставляю кинематографические ценности в следующем порядке: внешний факт… душа… лицо; впечатление действует на душу, прежде чем отражается на лице… Надо быть простым, правдивым, подвижным среди неподвижности вещей и внешнего спокойствия людей».

Жермена Дюлак впоследствии изложила концепции, которых придерживались в начале 20-х годов:

«Я считала, что правда кинематографа состоит в том, чтобы сделать зримыми неуловимые оттенки чувств, и даже поддерживала мысль, что движение в кино может выражаться и в своего рода неподвижности персонажа, в его движущихся и меняющихся ощущениях. В то время я уже предвидела близость музыкальной техники к технике кино.

В «Смерти солнца» я осуществила немало своих замыслов. Я начала применять то, что называла потом акробатической техникой, полагая, что некоторые приемы — наплывы, впечатывание, каше и контркаше — имеют особое выразительное значение, соответствующее нотным знакам. Публика еще не привыкла к подобным методам, и некоторые отрывки в этом фильме пришлось вырезать.

Я вспоминаю еще одну подробность. Мой главный герой, приходя в сознание после кровоизлияния в мозг, увидел, что между его глазами и окружающим опустилась завеса. Сначала это приняли за ошибку при фокусировании. Чтобы передать ужас этого полупарализованного человека, мы не показали его неподвижное лицо. Только глаза больного пристально смотрели на корабль, который вначале появился в дымке, а потом стал четким, напоминая о том, как вещи, которые попадаются нам на глаза и на которые мы сначала смотрим не видя, вдруг выступают с полной ясностью. С корабля, напоминающего больному о далеких путешествиях, отныне невозможных, парализованный переводит взгляд на молодую женщину — символ любви, отныне недоступной» [47].

Этот эпизод был также описан в «Синэа» от 13 января 1922 года критиком Лионелем Ландри. Герой (Андре Нокс), все еще парализованный, ищет и находит средство лечить больных туберкулезом:

«Мы видим доктора Фавра, лежащего на кровати: тело его недвижимо, живут только глаза. Планы укрупняются по мере того, как растет его страх, а взгляд останавливается на тени дерева, качающейся на занавеске. Эта тень — образ будущей жизни обреченного ученого, символ, отраженный в его сердце в виде реальной игры света.

Потом идут воспоминания. В дымке, при тусклом свете женщина с робкой надеждой ведет детей к выздоровлению. И вскоре, кажется, цель достигнута: свет побеждает».

Эти изысканные эксперименты авангардистов были испорчены пошлостью сценария, придуманного коммерческим режиссером Леграном, о котором Жан Эпштейн писал: «Вовсе не ради медицинского сценария, а именно против него ставила свой фильм Жермена Дюлак». Без сомнения, именно шаткое положение производства «D. Н.» заставило Дюлак согласиться снимать этот сюжет, который к тому же не обеспечил коммерческого успеха фильму, где был использован монтаж негативов. Вдвойне разочарованная Жермена Дюлак написала в «Синэа» (17 февраля 1922 года):

«В настоящее время король режиссеров — это тот, кто ловко преумножает дивиденды финансирующих компаний. Забота об Искусстве занимает минимальное место в предложениях вкладчиков. Следовательно, чтобы режиссер мог жить своим ремеслом и зарабатывать своей работой, надо дожидаться лучших времен, когда оригинальность его замыслов и концепций будет превращаться в золото, когда его талант принесет прибыль.

Вот, например, хорошая, вполне коммерческая драма «Работница Женни». Ею я теперь и занимаюсь. Кончена борьба авангарда. Бог сегодняшнего дня — деньги — приглашает нас на иные развлечения… Деньги дают силу и могущество.

Могущество + сила = самостоятельное творчество, оно наступит позже, для философа, который умеет дожидаться… и расти в ожидании…

Позже…»

Через полтора года после этого горького признания Жермена Дюлак ставила уже не «Работницу Женни», а «Госсет», фельетон в шести эпизодах, по четыре части в каждом. Фильм заказал ей Луи Нальпа, руководивший производством «Синэ-роман», мощной компании, основанной Сапеном. Поставив эту «хорошую, вполне коммерческую драму», Жермена Дюлак, увы, не добилась ни денежного успеха, ни доверия финансистов, которые могли бы дать ей возможность вновь обрести настоящую независимость и возобновить свою новаторскую борьбу.

Но до того, как производству «D. Н.» пришлось прекратить свою деятельность, и до того, как Жермена Дюлак была вынуждена согласиться поставить «Госсет» для «Синэ-роман», она успела создать свой лучший фильм, сюжет которого был словно создан для нее, — «Улыбающуюся мадам Бёдэ». Эту экранизацию ей предложила фирма «Фильм д’ар», руководимая Вандалем и Делаком. Противник оригинальных киносценариев, Делак ответил в августе 1922 года на анкету журнала «Синематографи франсэз»:

«Насколько мне известно, не существует (во всяком случае, у нас) ни одного фильма, имевшего реальный, то есть выгодный для производства, успех, если он не был экранизацией известного литературного произведения. Я знаю, нас упрекают за то, что мы считаем такими произведениями мелодрамы и романы-фельетоны. Упрек этот несправедлив. Фильм «Роже-стыд» («Roger la Honte»), который мы только что поставили, служит доказательством моего утверждения. Он был задуман в совсем ином литературном плане, чем роман»[48].

«Улыбающаяся мадам Бёдэ» была, что называется, «прославленным» произведением, но совершенно непохожим на «Roger la Honte». Эту театральную пьесу, пользовавшуюся заслуженным успехом, написали двое молодых авторов — Дени Амьель и Андре Обэй. Последний в то время выдумал теорию «театра молчания», согласно которой молчание на сцене имеет большее значение, чем диалог, а глубокие размышления актеров важнее их слов. Итак, мадам Бёдэ, с виду улыбающаяся и спокойная, на самом деле каждую минуту переживала жгучую ненависть к своему деспотичному и тупому мужу.

Быть может, мысль о «театре молчания» отчасти была внушена Андре Обэю кинематографом, он и сам хотел экранизировать свою пьесу. Впоследствии, подводя итог своей карьеры, Жермена Дюлак писала: «В «Улыбающейся мадам Бёдэ» нет или очень мало действия — тут жизнь души. Этот фильм стал для меня большим поворотом».

Во время съемки она заявила Альбине Леже («Синэ-магазин», 9 февраля 1923 года, с. 240):

«Этот сценарий целиком отвечает моей кинематографической концепции, и я снимаю его с большой радостью.

— Это ведь авангардистский фильм?

— Да, если называть «авангардистским» фильм, в котором мы постоянно обновляем и композицию сценария, и технические средства выражения, и выбор исполнителей…

Мы старались как можно правдивее передать тяжелую и тусклую атмосферу провинции и, главное, глубокую иронию, которая пронизывает всю пьесу. Вандаль подобрал прекрасных исполнителей».

Жермена Дермоз, игравшая в кино с 1912 года и учившаяся в театре у самой Режан, никогда не имела лучшей роли, чем в этом фильме, где играла сорокалетнюю женщину. Она многим обязана указаниям Жермены Дюлак, впоследствии так описавшей ее:

«Она спрашивала меня во время съемок «Мадам Бёдэ»: «Вы мне говорите, что я выражаю себя слишком активно, — почему?» И я ей отвечала: «Думайте про себя, переживайте, но чтобы ни один мускул на вашем лице не дрогнул. И вы увидите, что ваша игра, сливаясь с ритмом кадров и вашей мысли, точно передаст реальную силу ваших чувств».

Фильм, сохранившийся до наших дней, приобрел со временем такие качества, которые ставят его в один ряд с великими произведениями французского кино. Если Жермена Дюлак порой в своих высказываниях или намерениях шла дальше, чем в фильмах, то одно это исключительное произведение само по себе заслуживает того, чтобы ее имя не было забыто.

Вполне обыденная драма содержит мало событий: непонимание мужа (Аркильер) и молчаливая ненависть жены приводят жену к мысли об убийстве. Ее попытка не удается, и супруги мирятся. Надолго ли?

Андре Рансей, посетив Дюлак в феврале 1922 года, отмечает («Синэ-магазин», с. 235) «тщательность, которую она вносит в свою работу над композицией. «Все должно идти из головы» — с готовностью повторяет она. Последовательность ее в этом заходит так далеко, что в фильме нет ни одного украшения, подушки, цветка, поставленного не ее рукой, — ее чутье женщины и артистки чувствуется в малейшей детали всей обстановки».

Читая эти строки, вспоминаешь впечатляющий эпизод в «Мадам Бёдэ», своей краткостью напоминающий обыгрывание предметов и знаменитые эллипсисы в будущем фильме Чаплина «Парижанка». Женщина с нежностью ставит вазу на стол, муж входит и переставляет ее, но женщина с молчаливой яростью ставит вазу на прежнее место.

Улыбающаяся мадам Бёдэ не только молчала. Она мечтала, и Жермена Дюлак передавала в зрительных образах игру ее воображения. Муж превращался в рычащего тигра или в здоровенного атлета — быть может, для образа сорокалетней неудовлетворенной женщины это было слишком грубой метафорой, чтобы делать ее понятной для широкой публики. Поискам Жермены Дюлак больше соответствовал эпизод, где героиня, интеллектуально более развитая, чем ее супруг, садится за рояль и музыка передается красивыми пейзажами и переливами водной глади.

За год до этого фильма Жан Эпштейн («Синэа», 17 марта 1922 года) уже отмечал, что Жермена Дюлак умела довольно удачно использовать детали: «Папироса в фильме «Папироса» выглядела довольно уныло, но как хорошо в нем крутится патефонная пластинка! А еще лучше — сцена с уступленным такси или стрельбой по мишени в «Злоключении».

В квартире Бёдэ значима каждая подробность обстановки. Но этот психологический этюд мелкобуржуазной семьи не ограничивается замкнутым мирком — сатирически показана жизнь маленького города (Шартра), — например, эпизод, где священники переходят провинциальную улицу.

Жермена Дюлак оставалась феминисткой, как в пору своей работы в газете «Ла франсэз» в 1909 году. Она сохраняла свои старые убеждения, о которых в 1925 году заявила Рене Маневи («Синэ-мируар», 1 июня 1925 года, с. 128):

«Если бы я не занималась кинематографом, то занялась бы политикой. Да, я стала еще больше феминисткой со времени последних выборов, когда увидела знаменитые плакаты — вы их знаете, — где Франция, Сербия и Румыния были окрашены в черный цвет, как единственные страны, где не голосуют. Женщины должны голосовать. Скажите об этом».

«Улыбающаяся мадам Бёдэ», критикуя взгляды и жизнь мелкой буржуазии, делала упор на положении женщины, считающейся в буржуазном обществе существом презираемым и не имеющим души. Фильм потому столь темпераментен, что Жермена Дюлак вложила в него свои убеждения и, быть может, также свой жизненный опыт. Несомненно, фильм был произведением искусства, но в то же время и документальной повестью, обвиняющей нравы, все еще живучие в начале XX века (как и до сих пор). Маленькая лавка и примыкающая к ней квартира в «Мадам Бёдэ» и по обстановке и по сюжету вызывают аналогию с «Новогодней ночью» Карла Майера и Лупу Пика. Тут невольно напрашивается мысль о возможном влиянии, тем более что немецкий фильм был уже известен во Франции, во всяком случае, «Осколки» тех же авторов шли в Париже с большим успехом.

Однако, по нашему мнению, тут было скорее совпадение, чем влияние. Поиски, приведшие к удаче «Мадам Бёдэ», вытекали из теорий, высказанных Жерменой Дюлак еще до знакомства с немецким Каммершпилем. Она уже применяла эти теории в несколько менее удачных фильмах, снятых раньше, чем «Мадам Бёдэ». Если и можно говорить о влиянии, то, скорее, о влиянии Деллюка, его поисков как сценариста (а также и как режиссера) в «Молчании», «Черном дыме» и «Испанском празднике» (в постановке Жермены Дюлак). Возможно, также традиции французского романа, в особенности Бальзака, побудили режиссера отвести значительную роль деталям и предметам, не придавая им значения метафизических символов, как в немецком Каммершпиле; прямое описание реальной социальной жизни не ориентировано на философские обобщения.

На конференции, главной темой которой была роль монтажа и последовательности планов, Жермена Дюлак так комментировала свой фильм [49]:

«Другой важный технический момент — план — непосредственно вытекает из сопоставления изображений и положений съемочного аппарата. План — это единичное изображение, обладающее собственной выразительностью и подчеркнутое кадрированием в объективе. План — это одновременно и место, и действие, и мысль. Каждое изображение, непосредственно следующее за предыдущим, называется планом. План — это то, на что дробится драма, это нюансы, постепенно подводящие к итогу. Это клавиатура, на которой мы играем. Это средство, дающее нам возможность создавать в каждом движении кусочек внутренней жизни».

Показав на экране первую часть «Улыбающейся Мадам Бёдэ», Жермена Дюлак комментировала ее так: «Вначале общие виды — отдельные планы, приметы печали, пустые улицы, мелкие, бесцветные люди. Провинция.

Затем следующий план, соединяющий руки, играющие на рояле, с руками, взвешивающими деньги. Два характера. Противоположные идеалы. Разные мечты, мы уже знаем это, не видя ни одного персонажа.

А вот и персонажи. Фортепиано. За ним — голова женщины. Музыкальный отрывок. Смутные грезы. Солнце на воде в камышах. Затем лавка. Кто-то отмеривает кусок сукна. Счетные книги. Распоряжается мужчина.

До сих пор все удалено. Люди двигаются только среди вещей. Мы видим, как они себя проявляют, обособляются. Их движения. Мы предчувствуем, что поэзия столкнется с реальностью.

В комнате, обставленной вполне по-обывательски, женщина читает книгу. Значительное лицо. Книга… Интеллектуализм. Входит мужчина — мсье Бёдэ. Представителен. Держит штуку образчиков сукна. Материализм.

План: Мадам Бёдэ даже не поднимает головы.

План: Мсье Бёдэ молча садится за свой письменный стол.

План: Руки мсье Бёдэ перебирают нитки на одном из образчиков сукна.

Характеры даны планами, которые выделяют разные жесты и таким образом подчеркивают и противопоставляют их.

Внезапно этих людей объединяет общий план, и сразу обнаруживается несхожесть супругов. Это театральный эффект.

Такова приблизительно игра планов с их движением и, главное, с их психологией. Крупность плана меняет его значение. Когда изображения выделяются или объединяются, степень напряженности плана не остается одинаковой. Меняется его смысл.

Если мадам Бёдэ, пожимающая плечами, показана дальним планом, этот жест будет иметь иное значение, чем если он будет показан ближним планом. Когда мсье Бёдэ смеется скрипучим смехом, терзающим нервы его жены, надо, чтобы этот смех заполнял весь экран, весь зал и чтобы зрители почувствовали к этому вульгарному мужу такую же антипатию, как и мадам Бёдэ, чтобы простить ей возникшую у нее позже мысль об убийстве.

Емкость планов рассчитана. Значение смеха мсье Бёдэ подчеркивается, чтобы произвести впечатление на зрителя и ужаснуть его. Некоторые упрекали меня за игру Аркильера. А я утверждаю, что игра мсье Бёдэ была бы менее выпукла, если бы каждая его привычка не была подчеркнута и, я бы сказала, тщательно подобрана.

Так же как мы играем с помощью сопоставления изображений, передвижений аппарата, мы играем и с помощью планов. План психологический, или крупный план, как мы его называем, — это сама мысль персонажа, показанная на экране, это его душа, волнение, желания.

Крупный план — это и импрессионистская нота, мимолетное влияние, оказываемое на нас вещами. Так, в «Мадам Бёдэ» крупный план уха мадам Леба — это сама провинция, ее сплетни, скудность ума, падкого на всякие ссоры и пересуды…

…Внутренняя жизнь, ставшая видимой благодаря изображениям в сочетании с движением, — вот в чем состоит искусство кино. <…> Движение и внутренняя жизнь — эти два понятия вовсе не противоречат одно другому. Что может быть более подвижным, чем психологическая жизнь, с ее реакциями, многочисленными впечатлениями, взлетами, мечтами, воспоминаниями? Кинематограф великолепно приспособлен к тому, чтобы выражать все проявления нашей мысли, нашего сердца, нашей памяти».

Эти строки были написаны в 1924 году, в эпоху, когда теоретические статьи о кино были еще редкостью. Анализируя свое лучшее произведение, Жермена Дюлак доказывала интеллектуальность кинематографа, синтаксис которого не ограничивался формальным рассуждением о точках и запятых. В своих выводах она всегда объединяла форму и содержание, изображение и рассказ.

Если она согласилась снимать после «Улыбающейся мадам Бёдэ» такой роман-фельетон, как «Госсет», то потому, что собиралась познакомить широкую публику со своими авангардистскими поисками, что она и объяснила на конференции «Друзья кино», рассмотрев один эпизод из этого «киноромана».

«Следовало сделать ясными два момента: 1. Бандиты похищают девушку, усыпив ее. 2. Надо сделать видимым психическое состояние жертвы.

Движение — вот основа моей техники психологизма: деформирующиеся дороги, удлиняющиеся деревья, одно движение накладывается на другое, множатся головы, фантастические впечатления передают душевное состояние — душа девушки, ее опасения, чистота… Тема действия — ощущения. Никакой истории — и все-таки создается впечатление» («Синэ-магазин», 19 декабря 1925 года).

Но согласовывался ли психологический импрессионизм Жермены Дюлак со стереотипными ситуациями и персонажами? Если она пришла к отрицанию «историй», значит, истории, которые она была принуждена рассказывать, ей не нравились. К тому же она думала, что в «Госсете» или в «Дьяволе в городе», средневековой истории Жана-Луи Буке, найдет «социальную сатиру» (однако ее очень трудно разыскать в данном ею самой описании пьесы). Здесь ей тоже нравятся мгновения «без истории», с деформированными или туманными изображениями, с «оркестровкой темы внутренней жизни души». Этот фильм, снятый для «Фильм д’ар» за тридцать шесть дней, не имел коммерческого успеха.

Нехватка средств, вечно висевшая над Жерменой Дюлак, без сомнения, убедила ее принять предложение громадного концерна «Вести», пользующегося поддержкой немецкой группы Стиннеса, который стремился к созданию европейского кинематографа. Она получила возможность использовать балет Парижской оперы и построить колоссальные декорации для фильма «Душа артистки». Сценарий она написала вместе с русским эмигрантом Волковым по роману Кристиана Мольбека, действие которого развертывалось в среде высшей английской аристократии. Мы видели в нем Лорда и Леди, гениального поэта, «умирающего на жалком ложе в грязной трущобе», актрису — «обожаемого кумира лондонской толпы», «роскошный праздник, на котором собрались сливки высшего света в обстановке, достойной «Тысячи и одной ночи», «бесстыдный рынок» и «пример беззаветной самоотверженности и благородного самоотречения» [50].

В этой суперпродукции роли исполняли: англичанка Мэйбл Поултон, французы Анри Ури, Иветта Андрейар, Жина Манес, Беранжер и Шарль Ванель, югослав Иван Петрович, русский Николай Колин… Грандиозные, пышные декорации были построены Левашовым. «Этот фильм может соперничать с любым американским фильмом», — писала «Эко де Пари» (26 июля 1925 года), говоря о «европейской суперпродукции, которая и правда собиралась конкурировать с Голливудом в плане постановок и сценариев в духе Сесиля де Милля. По крайней мере Жермена Дюлак могла «ловко использовать тут все существующие знаки “зримой азбуки кино» (А. Гайар).

Сама она гораздо выше ценила свой следующий фильм, «Безумство храбрых», навеянный прозой Максима Горького; здесь она хотела воссоздать жизнь рыбака на берегу Черного моря. Однако она знала, что ее продюсеру требовался сюжет для «широкой публики».

Понимая свою зависимость, Жермена Дюлак приняла эти требования, чтобы продолжать поиски и создать «зрительную симфонию ритмом кадров и их звучанием». Но ей пришлось признаться, что она «не довела до конца замысел; в зрительной симфонии, которую мечтаю создать в будущем — увы! в далеком будущем, — будет меньше персонажей, больше игры света, столкновений или слияний образов и мимолетных выражений, в ней не будет никакой литературной логики, она будет воздействовать, как музыка, только на чувства.

В «Безумстве храбрых» я больше всего старалась найти способ выразить жизнь духа соразмерно с ритмом изображений, их длительностью, драматической или лирической напряженностью в зависимости от нежных или яростных чувств, рождающихся в душе моих героев. И я совершенно обескуражена, когда думаю о реальном воплощении моих попыток — так далеки они еще от моего идеала зрительной симфонии»[51].

Однако отзыв о фильме, напечатанный в «Синэ-мага-зин» (25 декабря 1925 года), охарактеризовал «Безумство храбрых» как «фильм-поэму». Там отмечалось: «Впечатыванием на скрипку музыканта появлялись темы его мелодии — «дороги, облака, леса, цветущие поля» — и добавлялось, что в этом фильме «сценарий не есть самое важное — это гимн свободе, величию и красоте убегающих дорог».

После этих двух фильмов, не имевших особенного коммерческого успеха, Жермена Дюлак согласилась поставить для «Парамаунт» «Антуанетту Сабриё». Этот фильм был экранизацией пьесы Ромена Коолю, когда-то написанной специально для Габриэль Режан. Фильм был поставлен в пышных декорациях, в холодном модернистском стиле выставки «Декоративное искусство» 1925 года.

В течение этого года, когда Жермена Дюлак знала, что она раба финансовых компаний, которые будут навязывать ей свои сюжеты и свою «эстетику», она постоянно повторяла одну программную фразу: «Наш идеал далеко превосходит наши фильмы, и надо помочь освободить кино от его пут, создать чистое кино». И добавляла: «В настоящее время вдохновение кинематографиста сковано. Всякое произведение искусства сугубо индивидуально, но кинематографисты, к несчастью, лишены права выражать себя, они вынуждены приспосабливать свои чувства к уже известным произведениям, потому что публика, увы, до сих пор принимает лишь определенный тип фильмов. Но и среди зрителей есть те, кто любит заложенные в кино грядущие возможности. Они-то нас и поймут» [52].

Жермена Дюлак возлагала надежды на кинолюбителей, которые тогда встречались в специальных кинозалах и киноклубах, считая, что они оценят «чистое» кино и симфонии изображений, о чем сама мечтала. Эти соображения и привели ее во «второй авангард». Она уже была вдохновительницей киноклубов и возглавляла «Синэ клюб де Франс», когда ее друг Муссинак в ноябре 1926 года представил Парижу фильм «Броненосец «Потемкин».

Муссинак в то время описал творчество Ж. Дюлак в «Рождении кино» со свойственной ему чуткостью и проницательностью:

«Жермена Дюлак обладает способностью проникать во внутренний мир человека, ей присуще обостренное ощущение гармонии вещей. Атмосфера в сценах, особенно в тех, где психологическая драма достигает наивысшего накала, воссоздается четко и с большой силой. Нежное очарование и любовная тоска исходят от декораций, на фоне которых бушуют страсти, происходит столкновение чувств, привычек и душ героя или героини. Если картины Жермены Дюлак не пользуются большим успехом, это, несомненно, объясняется тем, что чувствительности этого режиссера претят легкие и вульгарные приемы» [53].

* * *

Жан Эпштейн родился 26 марта 1897 года в Варшаве, отец его был француз, а мать — полька. Он был на пятнадцать лет моложе Жермены Дюлак (1882) и принадлежал также к иному поколению, чем Абель Ганс (1889), Деллюк (1889), Л’Эрбье (1890), и в теории кино имел иные взгляды, чем его старшие собратья. В отличие от них он редко произносил слово «импрессионизм» и чаще употреблял его в отрицательном смысле. Однако теперь, в исторической перспективе, его можно отнести к французским киноимпрессионистам, по крайней мере в первую половину его творчества. После 1925 года он, как и его старшая соратница Жермена Дюлак, стал активным участником «второго авангарда».

С раннего возраста Жан Эпштейн много путешествовал по Центральной Европе. В 1908 году, после смерти отца, инженера в «Эколь сентраль», его семья обосновалась в Лозанне. Он учился в Швейцарии, а с 1914 года — в Лионе. В 1916 году он стал лиценциатом естественных наук и поступил на медицинский факультет в Лионе. Там он встретился с Огюстом Люмьером и стал его сотрудником.

Но он увлекался искусством и поэзией и в двадцать три года написал книгу — «Современная поэзия, новое умонастроение». Большое место в ней занимает кино, как и исследования, посвященные Прусту, Арагону и Блезу Сандрару, написавшему предисловие к этой первой его книге. Она наделала столько шума, что в 1921 году Жан Эпштейн оставил медицину и поселился в Париже.

Поработав ассистентом Деллюка в «Грозе», он поступил на службу в издательство «Эдисьон де ла сирен», где работал в одном отделе с Муссинаком. В конце 1921 года это издательство опубликовало его книгу «Здравствуй, кино!», которая произвела большое впечатление на молодых кинолюбителей своим ультрамодер-нистским типографским оформлением, фотомонтажами (новинкой во Франции), плакатами, подражавшими рекламным объявлениям, графическими иллюстрациями автора и поэмами, в которых он давал серию кратких зарисовок Сессю Хаякавы, Чаплина, Дугласа Фэрбэнкса, Чарлза Рэя и Назимовой. Оформлением и содержанием книга чем-то напоминала дадаистскую брошюру. Эпштейн был ближе к группе «Эспри нуво» (Корбюзье, Озанфан, Фернан Леже, Сандрар), чем к дадаистам, но он принадлежал к тому поколению, которое в противоположность поколению Жермены Дюлак, Ганса, Л’Эрбье, Деллюка открыло кинематограф. Он описал свое юношеское восхищение в статье-манифесте «Мистическое кино». Мы даем ниже текст, опубликованный в «Синэа» (10 июня 1921 года), а не тот, сильно измененный, который был напечатан под тем же названием в «Здравствуй, кино!»:

«Это было во времена, когда разные Уильямы Харты приводили нас в искреннее изумление своей новизной. Воскресный утренник в кинозале. Молоденькая девушка, моя соседка, сидит доверчиво в полутьме, сжавши руки под подбородком, целиком соучаствуя в драме на экране. У нее вырываются восклицания, невольно взлетают руки. Сама по себе она уже не существует — только степь, кавалькады, бары да наивный романс в ее душе. В безумном волнении она вдруг срывает с себя шляпу и снова надевает ее.

Сила кино необыкновенна, ее исключительные свойства, мне кажется, вообще до сих пор никто не осознал… В этом чудесном, совершенно новом искусстве мы за все это время поняли только его второстепенные качества.

Действие, интрига, рассуждения идут от театра. <…>

В кино пожилой господин в который раз говорит жене: «Что за глупая история, дорогая!» Вы правы, пожилой мсье, все истории глупы на экране. Поверьте, в этом вся его прелесть. Ему остаются чувства».

Немного позже, в статье «Направление 1 (бис)» («Le sens 1 bis») Жан Эпштейн, чьи идеи случайно совпали с идеями русского режиссера Дзиги Вертова, создал гимн «разуму машины, чудодейственным творческим возможностям кинокамеры» («Бэлл-Хауэлл» или другой марки).

«Бэлл-Хауэлл» — это металлический мозг; изготовленный и распространенный в нескольких тысячах экземпляров, он превращает внешний мир в искусство, «Бэлл-Хауэлл» — художник, и лишь потом за ним идут другие художники — режиссеры и операторы. Наконец, можно купить чувство, оно тоже имеется в продаже»[54].

Этот небольшого роста, подвижный человек, с треугольным, немного вогнутым лицом, густой, вьющейся шевелюрой, с живыми глазами, одетый с вызывающей элегантностью и выступающий с блеском и большой эрудицией, которой он был обязан своему научному образованию, начал карьеру режиссера в двадцать пять лет. Не опирался ли он в своих увлекательных кинематографических теориях на Фрейда и Павлова, тогда очень малоизвестных во Франции?

Жан Эпштейн ставил свой первый фильм, «Пастер», под художественным руководством Жана Бенуа-Леви. Этот полнометражный полунаучный фильм, выпущенный к столетию до дня рождения великого ученого, был показан 27 декабря 1922 года в Сорбонне министру народного просвещения Леону Бернару и делегациям, приехавшим со всего света, — профессорам, ученым, студентам и т. д. Сценарий был написан Эдмоном Эпардо по книге «Жизнь Пастера», выпущенной его зятем Валлери-Радо и под его же общим наблюдением.

Семья Пастера внимательно следила за работой над фильмом. Когда он был им показан на частном просмотре, один из родственников Пастера возмутился (как рассказал мне Жан Эпштейн в декабре 1923 года) тем, что в какой-то сцене ученый был показан без пиджака. Неприлично, что публика увидит его столь небрежно одетым. Режиссер возразил, что съемки уже закончены и теперь ничего невозможно изменить. Потомок ученого возразил: «Да что вы! Вон его пиджак висит на стене. Вам стоит только сказать актеру, чтобы он его надел».

Актер Моннье, очень хорошо загримированный и работавший очень серьезно, был великолепен, и семья Пастера согласилась признать (за исключением сцены, где Пастер без пиджака), что их взволновало его удивительное сходство с их предком.

Этому фильму можно поставить в заслугу, что он способствовал созданию нового жанра, сочетая выдуманные сцены с чисто документальными эпизодами, например с прекрасными снимками, показанными под микроскопом. Съемки фильма шли параллельно в студии Жуанвиля и в лаборатории Пастеровского института, где были тщательно воспроизведены прежние опыты. Доктор Ру лично интересовался этой частью фильма. Он отдал в распоряжение Эпштейна те самые приборы, которые когда-то служили Пастеру.

Этот биографический фильм, предназначенный для официальной пропаганды, немного холоден и пострадал от требований заказчиков, без сомнения, получивших большую субсидию от государства. Но историческая обстановка воссоздается иногда очень удачно, а научная часть содержит прекрасные изображения: например, снимки флаконов, где происходят эксперименты, приближаются к «чистому кино», о котором уже мечтал Эпштейн. И наконец, фильм был по-настоящему биографическим, без выдуманных романтических прикрас коммерческого кино.

Жан Бенуа-Леви, сотрудницей которого долгое время была Мари Эпштейн, сестра Жана, был сыном адвоката, с 1907 года содействовавшего колоссальному развертыванию дела Пате. Он добился от этой фирмы обеспечения проката «Пастера» (осуществленного благодаря ему и Алексу Нальпа фирмой «Эдисьон франсэз синематографик»). Жан Эпштейн был принят в «Пате консортиум», для которого поставил сначала «Красную харчевню».

В интервью, данном Альберу Бонно во время этой постановки, Жан Эпштейн заявил («Синэ-магазин», 23 марта 1923 года):

«Драма развертывается около 1800 года, и я по мере сил веду действие в той эпохе. Я только внес кое-какие изменения в обстановку: поместил «Красную харчевню» во Францию, в Эльзас, а не в Рейнскую область; немецкий торговец из книги стал у меня голландцем. Вот и все небольшие изменения, продиктованные главным образом событиями того времени [55].

Характеры остались теми же, и я прежде всего хотел создать произведение не тщательной разработкой мизансцен, а с помощью глубокого психологического анализа персонажей. Моя драма не должна быть чисто «внешней» и не будет стараться радовать глаз. Она будет исключительно «внутренней». Прежде всего она ставит себе целью завоевать сердца зрителей.

Вы знаете ее сюжет. Незаслуженно обвиненный в ограблении и убийстве путешественника (Томи Бурдель), Проспер Маньян (Леон Мато) приговорен к смерти и казнен. Настоящий убийца, армейский интендант (Давид Эвремон), остается безнаказанным. Наказание приходит значительно позже, когда во время обеда один из присутствующих рассказывает печальную историю Проспера Маньяна.

…Я противник долгих съемок. У актеров появляется время забыть своих персонажей и подумать о другом.

В течение двадцати пяти дней я держал их в постоянном напряжении. Они все время оставались участниками драмы. Во время съемок, следуя американскому методу, я требовал, чтобы скрипач аккомпанировал игре актеров. По-моему, музыка — вспомогательное средство, которым кинематографист не должен пренебрегать. Она необыкновенно помогает актеру и мешает ему отвлекаться от своего дела… Для интерьеров мне хватило шести декораций. Натурные съемки я проведу в крепостной башне в Венсенне и его окрестностях».

Как видно, Жан Эпштейн хотел извлечь все что можно из поставленных ему условий; давая возможность проявить себя молодому режиссеру, Нальпа отвел ему весьма ограниченное время и скудный бюджет. Он разрешил ему поставить только две декорации: харчевни, где произошло преступление, и зала, где состоялся обед, во время которого был разоблачен преступник. Режиссер воспользовался этим ограничением, чтобы показать чередование прошлого и настоящего, роскоши и бедности. По этому поводу «Синэ-магазин» писал (3 августа 1923 года, с. 166; подписано Ж. де М. — Жан де Мирабель):

«Можно ли найти что-нибудь более живое, более волнующее, чем эта эльзасская харчевня, где толпятся самые разнообразные типы — крестьяне, собравшиеся на пирушку, еврейские разносчики, нищие? Какой контраст между этим сборищем и аристократической гостиной, куда автор переносит нас перед развязкой! Кружевные манжеты и жабо, драгоценности и жемчужные ожерелья, дорогая посуда окружает настоящего преступника, но вся эта роскошь не помогает ему забыть совершенное преступление, и угрызения совести неумолимо убивают его».

После документального воссоздания «Пастера» эта первая постановка Эпштейна не лишена недостатков. Актеры в эпизоде с роскошью слишком явно загримированы. Для полного успеха понадобилось бы гораздо больше времени и денег. Исторические костюмы не облегчали задачи режиссера и операторов (Обурдье и Юбера).

Однако «Красная харчевня» заслуживает все же самого пристального внимания. Этот фильм своими достоинствами и недостатками напоминает первый фильм другого молодого режиссера, снятый тридцать лет спустя, — «Багровый занавес» Александра Астрюка (разумеется, тут не может быть речи о влиянии).

Леон Муссинак прекрасно понял, какой вклад сделал своей первой постановкой Жан Эпштейн, и написал в «Рождении кино»:

«Прокатчики увидели в «Красной харчевне», фильме на сюжет Бальзака, лишь замедленную интригу, костюмы, уже затасканные там и сям другими режиссерами, испорченную пленку (были размытые кадры). Их совсем не взволновали две прекрасные сцены игры в карты, сделанные с простотой, переходящей в величие. И неудивительно, что они насмехались над многими находками, которыми полон фильм: над использованием панорам, над тщательно рассчитанными купюрами в сцене, когда герой под наплывом чувств выходит из трагической комнаты; над математической точностью монтажа, в патетические моменты — над фотогеническим блеском актерской игры…»[56].

Едва Жан Эпштейн закончил «Красную харчевню», где, согласно своей теории, широко использовал «возвращение назад», когда в мае 1923 года, все так же для «Пате консортиум», он открыл лучшую актрису французского кинематографа во времена немого кино — Жину Манес, дав ей главную роль в своем новом фильме. В восемнадцать лет она эпизодически появлялась в некоторых французских фильмах 1918 года, затем выступала на второстепенных ролях в «Человеке без лица» Фейада, в киноромане «Дама из Мансоро» и в «Красной харчевне».

Действие сценария, придуманного Жаном Эпштейном за одну ночь («Верное сердце»), развертывается в простонародной среде Марселя. Вот его краткое содержание:

«Юную Мари (Жина Манес) похищает хозяин марсельского портового кабачка (Бенедикт), посещаемого проститутками и бандитами. Молодой бандит (Ван Да-эль) ухаживает за Мари, но у него есть соперник — честный портовый рабочий (Леон Мато). Бандит уговаривает хозяина выдать за него девушку и дерется с рабочим, которого выгоняют из притона.

Немного спустя «жених» Мари уводит ее на праздничную ярмарку в окрестностях Марселя. Они встречают там рабочего, и тот тяжело ранит бандита, за что его присуждают к году тюрьмы.

Когда его освобождают, Мари уже замужем и у нее дети. Ее муж пьянствует и бьет жену. Молодая медсестра (Мари Эпштейн, игравшая под псевдонимом мадемуазель Марис) устраивает свидания Мари с рабочим.

Проститутка (Мадлен Эриксон) доносит об этих встречах мужу. Полупьяный, он уже готов убить рабочего, но тут медсестра выстрелом из револьвера убивает его. Теперь молодая женщина «с верным сердцем» может жить с честным рабочим, которого она не переставала любить».

Этот сюжет мог бы стать мрачной мелодрамой. Но фильм был совсем иным. Основным достоинством «Верного сердца» было то, что почти весь фильм снимался в естественных декорациях, с очень острым ощущением пластики народной жизни и правдивости в характеристике персонажей.

Когда мы видим фильм тридцать лет спустя, нас прежде всего поражает его «неореалистическая» направленность. Это не единичный случай в импрессионистской школе, так как у фильма есть общие особенности с «Лихорадкой» Деллюка и с «Кренкебилем» Фейдера. На этих фильмах сказалась натуралистическая традиция Эмиля Золя, а также Антуана, хотя представители поколения Жана Эпштейна должны были презирать основателя «Театр-либр».

Ван Даэль (он и играл главного героя «Лихорадки») придавал своему исполнению бандита особый стиль, рыть может, с долей пародийности. Мато создавал образ рабочего немного тяжеловесно, но человечно и правдоподобно. Красота Жины Манес, ее большие светлые глаза передали фильму свой свет и поэтичность.

Кульминационной сценой в финале, так сказать, «хрестоматийной» была ярмарка. Ее стремительный монтаж производил ошеломляющее впечатление и стал событием в кино. Разумеется, Абель Ганс в «Колесе» еще до «Верного сердца» применял этот же прием, но Жан Эпштейн сумел придать ему необыкновенную свежесть. Он смонтировал драку соперников с быстрым вращением карусели и тремя автоматами механического органа, образовав контрапункт индивидуальной драмы и обстановки, в которой она развивается, и применив свою теорию ритмов, музыкально соединяющих в одном месте совершенно разные события.

Быть может, психоаналитик Рене Алланди и не ошибался, когда находил символическую связь между конфликтом трех персонажей и тремя автоматами механического органа, хотя колоритность этих автоматов была одним из наиболее ярких впечатлений на тогдашних ярмарках и Эпштейн мог снять их на пленку чисто случайно.

Еще интереснее были мелькавшие кадры быстро кружившейся карусели. Во Франции в ту пору еще редко пользовались движением камеры, и зритель испытывал ощущение, будто он несется в вихре движения и шума. Таким образом, камера «от первого лица» здесь была очевиднее, чем у Ганса в ту же эпоху.

Можно подумать, что Эпштейн выбрал сюжет «Верного сердца», главным образом чтобы показать праздничную ярмарку, так как писал двумя годами раньше в «Здравствуй, кино!» (с. 97–98):

«Я хочу увидеть драму возле карусели с деревянными лошадками или более современной — у аэропланов. Ярмарка внизу — и все вокруг нее постепенно скрывается в тумане. Центрифугированный таким образом трагизм удесятерит свою фотогеничность, добавив к ней головокружение и вращение».

Новаторство «Верного сердца», его успех выдвинули двадцатишестилетнего Эпштейна в первый ряд французских кинематографистов. Знаменательно, что Муссинак в «Рождении кино» (1925) говорит об этом молодом человеке как о равном с Деллюком, Л’Эрбье, Гансом и пишет: «В «Верном сердце» Жан Эпштейн почти достиг того совершенства выразительных средств, которое искал. Это значительный этап в его творчестве. Что же происходит впоследствии? Техническая виртуозность, как бы великолепна она ни была, становится незаметной под влиянием эмоций.

В его фильме больше нет ни навязчивых идей, ни стремления чем-то поразить. Режиссер уже не поддается удовольствию продемонстрировать нам новый прием или сильный и красивый выразительный трюк, если это не продиктовано необходимостью вызвать волнение зрителя. <…> Мастерство монтажа — это умение воплотить жизнь на экране, раскрыть тему, которой вдохновлен режиссер. «Сельский праздник» останется в истории кино прекрасным образцом такого рода. Кадры его отличает реализм, тот сложный реализм, который трудно сымпровизировать или схватить на лету, но который столь необходим для истинно прямого показа современной жизни… Здесь нет никакой спонтанности, и тем не менее хотелось бы увидеть больше риска. Но зато здесь много, подчас даже излишне, ума…

Порт навязывает определенную атмосферу и создает определенные драматические условия. Жан Эпштейн выбирает и составляет свою композицию. В банальной и повседневной свежести чувств и событий больше красоты и лиризма, чем в высосанных из пальца сложных и полных страсти вымыслах писателей. Стена с обшарпанной штукатуркой выглядит куда выразительнее роскошной декорации. Эпштейн это знает. Он показывает противоборство характеров и нравственных сил, диссонансы и гармонию, жестокую борьбу соперничающих инстинктов и любовные серенады. Жизнь как бы уносится в искусственном, но одновременно насмешливом, глубоком, быстро увядающем и все же столь человечном вихре сельского праздника, и наша детская душа снова приобщается к ее законам, расцветает и воодушевляется.

Молодость Эпштейна многое оправдывает. «Кино — самое могущественное поэтическое средство поэзии, самый реальный способ выразить нереальное», — заявляет он. Жан Эпштейн делает не меньше, чем обещает»[57].

«Стена с обшарпанной штукатуркой выглядит куда выразительнее роскошной декорации» — эта фраза Муссинака, сказанная по поводу «Верного сердца», могла бы быть написана (или повторена) итальянскими критиками, которые двадцать лет спустя боролись за создание и становление неореализма. Со своей стороны молодой критик Рене Клер так отозвался о фильме в «Театр э ко-медиа иллюстре» (декабрь 1924 года):

«Верное сердце» отличается от множества других фильмов тем, что он был создан на радость «умным глазам». В первых же кадрах мы сразу замечаем чувство кино, наверное, более рациональное, чем инстинктивное, но неоспоримое. Объектив наклоняется во все стороны, кружится вокруг предметов и людей, ищет самое выразительное изображение, неожиданный угол зрения. Это обследование всех сторон мира очень увлекательно: трудно понять, почему столько режиссеров ограничиваются всякими каше и трюками, когда простым наклоном аппарата можно открыть столько любопытного».

Едва был закончен монтаж «Верного сердца», как Эпштейн был послан Пате в Сицилию, чтобы снять там документальный среднеметражный фильм о начавшемся извержении Этны, названный «Коварная гора». Вернувшись из Италии, режиссер заявил Даниэлю Бранэ («Синэ-мируар», 15 августа 1923 года, с. 250):

«Итальянские власти дали мне все, что я желал. Мне часто рассказывали о потоках лавы, но я был поражен, когда их увидел. На расстоянии текущая масса кажется черной, но, когда извержение происходит ночью, она становится ярко-красной. Двигаясь, она выбрасывает языки, которые шевелятся, словно щупальца. Она двигается с таким грохотом, как будто швыряют на землю тысячи тарелок и они разбиваются с оглушительным треском… Лава медленно обволакивает дома, кажется, она только лижет стены… затем через минуту камни рассыпаются, стены коробятся и лопаются, треща, как орехи под сильным давлением» [58].

Читая это описание, мы видим, какое большое значение в эпоху немого, черно-белого кинематографа Жан Эпштейн придавал звуку и цвету. В конце 1923 года он присутствовал на демонстрации первых опытов звукового и цветного кино, о которых долго говорил со мной перед обсуждением, устроенным им в Нанси.

Таким образом, во времена немого кино, когда его теоретики осуждали почти все грядущие усовершенствования кинематографа, Эпштейн был редким исключением. Присоединяясь (разумеется, сам того не зная) к Дзиге Вертову, он говорил в книге «Здравствуй, кино!» о кинокамере как о механическом артисте:

«Граммофон с этой точки зрения не удался или его надо попросту снова изобрести. Надо бы разобраться, что он искажает и что выделяет. Пробовали ли записать на пленку шумы улиц, моторов, вокзалов? Может быть, в один прекрасный день мы увидим, что граммофон так же создан для передачи музыки, как кино — для театра, то есть совсем не для этого, и что у него есть собственный голос».

Разумеется, не было и речи о том, чтобы сделать звукозапись извержения Этны. Но в своем фильме Эпштейн показал бегство пятнадцати тысяч жителей, процессии, молившие о смягчении гнева господня, неумолимое наступление лавы и время от времени — трагическую картину народного бедствия в Сицилии. Он подошел так близко к кратеру, что одежда на нем загорелась.

Корреспондент «Синэ-мируар» так заключил свой отзыв о потерянном ныне фильме: «Так говорил Жан Эпштейн, сумевший в своем рассказе передать все движение, весь грохот, которые он с таким мастерством перенес на экран. Другие репортеры, вернувшись с такой прогулки в преисподнюю, принесли бы лишь застывшие, мертвые картины, а он оживлял их словами, жестами, выражением лица, передающим неугасимый внутренний огонь… Нам бы хотелось, чтобы пример Эпштейна не затерялся в будущем. Показать геологическую драму, трагедию природы разве не так же интересно, как адаптировать плохой роман-фельетон?»

Этот комментарий был, по-видимому, отзывом на сообщения Жана Эпштейна, открывшего после «Пастера» и «Коварной горы» новую дорогу авангарду — документализм, который, однако, расцвел лишь в конце 20-х годов.

Своими фильмами и статьями Эпштейн вдохновил более молодых кинематографистов, чем он сам, тех, что родились одновременно с рождением кино. Молодой Луис Бунюэль в Мадриде был одним из его горячих поклонников. Приехав в 1926 году в Париж, он обратился к Эпштейну, чтобы, поступив к нему в ассистенты, научиться у него киноремеслу.

В 1923 году Жан Эпштейн кроме «Красной харчевни», «Верного сердца» и «Коварной горы» поставил еще «Прекрасную Нивернезку» по роману Альфонса Доде. Вот ее краткое содержание:

«Матрос (Пьер Хот) усыновляет брошенного ребенка; мальчик, став юношей (Морис Тузе), влюбляется в девушку, выросшую вместе с ним (Бланш Монтель). После того как выясняется, что в действительности его отец — торговец мясом (Ж. Давид Эвремон), юноша дерется со своим соперником (Макс Бонне), таким же матросом, как и он, на барже «Л’Экипаж», и в итоге женится на своей возлюбленной — оба находят свой дом на барже ее отца».

Этот сюжет дает Эпштейну возможность показать малоизвестную жизнь матросов на самоходных баржах, спускающихся и поднимающихся по Сене, и пейзажи Нормандии и Иль-де-Франс.

«Его интерпретация напомнила мне шведские постановки — с такой тщательностью и проникновением показана вся внешняя обстановка», — пишет на другой день после демонстрации фильма критик Альбер Бонно («Си-нэ-магазин», 14 декабря 1923 года). Эпштейн действительно следовал урокам шведской школы и сделал реку персонажем драмы. Показ жизни речников был в известной мере документальным. Наконец, вполне возможно, что этот сюжет, как и последняя сцена (свадьба на борту баржи), оказала отдаленное влияние на Виго в его «Аталанте» (1931). Благодаря «Прекрасной Нивернезке» Эпштейн смог практически применить одну из идей, выдвинутых им в книге «Здравствуй, кино!» (с. 27–29):

«Пейзаж может быть душевным состоянием. Он прежде всего состояние. Покой… Но «танец пейзажа» фотогеничен. Двигаясь в окне вагона или в иллюминаторе парохода, мир приобретает новую подвижность, чисто кинематографическую… Пейзаж надо не исключать, а приспособлять… Вот чем следует заменить Пате-колор, в котором я всегда ищу надпись «Поздравляю с праздником», напечатанную золотыми буквами в углу» (Эпштейн имеет в виду почтовые открытки. — Ж. С.).

Но, возможно, он чересчур досконально применил теорию, высказанную им ранее в той же книге (с. 33–34):

«Я хотел бы видеть фильмы, где не то чтобы ничего не происходило, но происходило очень мало. Не бойтесь, это никого не обманет. Самая незначительная деталь делает скрытую тональность драмы слышимой. Этот хронометр — ее судьба… Двери закрываются, как шлюзы некоей судьбы. Глаза замочных скважин безучастны. Двадцать лет жизни заканчиваются стеной, сложенной из камней… Не говорите — символика, натурализм. Термины еще не найдены, а эти слова бранные. Я желал бы, чтобы их не было: только изображения, без метафор. Экран обобщает и определяет».

По свидетельству Рене Жанна, «Прекрасная Нивернезка» не имела ни художественного, ни коммерческого yспexa. Молодой режиссер ушел из «Пате консортиум» и перешел в общество «Альбатрос», только что основанное Александром Каменкой, где среди русских эмигрантов «звездой» был знаменитый актер Мозжухин. Начало его артистической карьеры во Франции складывалось не очень легко, но он имел значительный успех в «Кине» и мечтал сам стать режиссером. Жан Эпштейн согласился поставить его картину «Лев Моголов» в больших декорациях, выстроенных Лошаковым на студии в Монтрее (бывшей студии Пате, ее не следует путать со студией Мельеса). Журналист Альбер Бонно, присутствовавший на дневном просмотре, посвятил Мозжухину три четверти своей статьи («Синэ-магазин», 25 июля 1924 года, с. 144–146), где мы находим следующий достойный внимания отрывок:

«Взгромоздившись на площадку, Жан Эпштейн продолжает управлять съемкой. <…> Порой он смотрит пустым взглядом, и, кажется, его нисколько не трогает все происходящее вокруг; в то время как перед ним двигаются актеры, он задумывается, прикидывает, строит кадры… Порой проявляет лихорадочную активность, расставляет персонажей. И перед объективом продолжается блестящий маскарад…»

Молодой режиссер чаще отсутствовал, чем присутствовал на съемках супербоевика, где прославленный главный герой подавлял его своим авторитетом. «Лев Моголов» был гораздо больше фильмом Мозжухина, чем Эпштейна. Экстравагантный сценарий, типа «Монте-Кристо», был придуман самим знаменитым актером, чтобы показать во всем блеске все свои возможности, как и поразительные костюмы Бориса Билинского, подчеркивавшие его физические достоинства. Действие фильма развивалось то на Востоке, похожем на базар из «Тысячи и одной ночи», то во Франции — с кинопромышленниками, дансингами, джаз-бандами, автомобильными гонками и т. д. За исключением одного бравурного отрывка с ускоренным монтажом в последнем эпизоде, в фильме незаметно влияние того, кто подписал его как режиссер.

Затем Эпштейн поставил фильм «Афиша» для «Альбатроса», с участием русской актрисы Наталии Лисенко. По отзыву Мари Эпштейн, написавшей сценарий для своего брата, «чересчур условная сентиментальность фильма создавала чуждую ему атмосферу». Идею фильма ему внушила рекламная афиша «Бебе Кадум», распространенная по всей Франции: голый розовый ребенок, иногда величиной с шестиэтажный дом, неотвязно преследовал вас повсюду, широко улыбаясь и сверкая белыми зубками. Мари Эпштейн придумала историю о том, как молодая работница, мать-одиночка, продала рекламному концерну портрет своей девочки за 15 тысяч франков, но ребенок умер, и несчастная женщина, всюду преследуемая афишами, стала срывать их со стен, за что попала в тюрьму. Фильм заканчивается тем, что она выходит замуж за ставшего отцу врагом сына директора рекламного концерна.

Жану и Мари Эпштейн не принес удачи и следующий фильм, выпущенный «Альбатросом», — «Двойная любовь» (1925) с участием Жана Анжело и Наталии Лисенко. Поклонники «Верного сердца» были поражены, когда узнали, что этот непримиримый теоретик 1912 года согласился в 1925 году поставить кинороман «Приключения Робера Макера». Однако следует сказать, что этот большой, многосерийный фельетон во многом заслуживает уважения.

В итоге Эпштейн остался разочарован тем, что, несмотря на многочисленные вынужденные уступки коммерсантам, он так и не добился настоящего коммерческого успеха. Он решил больше не соглашаться на подобное закрепощение и стал сам своим продюсером, что позволило ему занять важное место во французском авангарде с 1926 по 1930 год.

* * *

После поражения левого блока все крупные импрессионисты французского кино, за исключением Деллюка, которого смерть избавила от этого испытания, тяжело расшиблись о «серебряную стену», по выражению Эдуарда Эррио, — «серебряную стену, забрызганную мозгами», по убийственно точной метафоре теоретика сюрреалистов Андре Бретона.

Франция — страна, где вообще не доверяют теориям, и Деллюк в этом отношении был настоящим французом. Однако, если мы подведем итог достижениям киноимпрессионизма, то заметим (впрочем, с искренним удивлением), что движение это практически менее значительно, чем теоретически.

В Германии теории экспрессионистов и Каммершпиля тотчас же находили практическое воплощение и получали поддержку крупной промышленности, как только представляли доказательства коммерческого успеха. Во Франции теории киноимпрессионистов, хотя они никак не угрожали государственному порядку, натолкнулись на откровенную враждебность коммерсантов и потому получили крайне ограниченное применение. Кинематографистам недоставало не таланта, а средств. Их независимость часто опиралась на недостаточный капитал, и они старались увеличить его, делая уступки в сценариях. Когда они поддавались искушению заключить контракт с крупным промышленником, он ставил им условием (иногда высказанным, а иногда подразумеваемым) отказ от какого-либо «авангардизма». Им оставалось только протаскивать свои идеи контрабандой в надежде, что знатоки кино поймут их зависимость и скрытые намерения в самих фильмах. Однако эти компромиссы не нравились ни коммерции, ни «элите».

Следуя общей тенденции послевоенного периода, почти все импрессионисты с первых шагов презирали пересказы какой-либо истории или анекдота. Они смотрели на сценарий как на принуждение, потому что сюжеты были им навязаны, и мечтали о «чистом кино» в эпоху, когда аббат Бремон и внезапная слава Поля Валери вызывали повсюду хвалу «чистой поэзии» и ее достоинствам.

Эта тенденция, как и уроки прежних неудач, привели представителей следующего поколения, «авангардистов», в экспериментальные лаборатории, продукция которых предназначалась для «интеллектуальной элиты», объединению которой содействовали Деллюк, Муссинак, Жермена Дюлак и их друзья. В 1925 году на «Выставке декоративных искусств», недалеко от скромного деревянного здания, где были собраны экспонаты СССР, в павильоне возле Сены происходили пылкие собрания, где несколько десятков людей под руководством старого Шарля Леже обсуждали достоинства того или иного фильма Деллюка, Л’Эрбье или Эпштейна. Начинала создаваться материальная база, на которую мог опираться Авангард. Каким бы скромным, даже ограниченным ни казалось это начинание, вскоре оно показало себя весьма плодотворным.

Деллюка, Л’Эрбье, Дюлак, Эпштейна с их столь разными темпераментами в 1925 году — увы! — постигла одинаковая судьба, однако теперь мы рассматриваем их как четыре основные опоры французского киноимпрессионизма. Их постоянным попутчиком был человек, чей кипучий талант плохо укладывался в рамки (пусть и весьма нечеткие) импрессионистской школы, — Абель Ганс. Между 1919 и 1925 годами он довел до конца только один фильм — «Колесо», но фильм этот создал эпоху.

Предыдущий фильм Ганса, «Я обвиняю», поставил его в первый ряд французских кинематографистов[59], и не только как художника, ибо фильм был весьма выгодным делом для выпустившей его фирмы «Пате». В мае 1923 года собранные им доходы были выше, чем у любого французского фильма, показанного на экране за все эти годы, и выразились в следующих цифрах: фильм стоимостью 525 тысяч франков принес доход в сумме 3 500 тысяч франков, дав, таким образом, 666 процентов прибыли.

Этот фильм, обвиненный в антимилитаризме, сначала постигла трудная судьба, он был несколько раз перемонтирован Гансом, любившим делать «авторскую правку».

Новый, сильно измененный вариант был показан в самых высоких официальных кругах, перед многочисленными генералами и в сопровождении военного оркестра. Затем, в 1923 году французское правительство демонстрировало его участникам Вашингтонской конференции. В Центральной Европе «Я обвиняю» вызвал протесты немецких послов. Итальянское фашистское правительство немедленно запретило его, как только захватило власть, а потом разрешило выпустить с самыми суровыми купюрами.

Муссинаку гораздо меньше нравился второй вариант фильма, чем первый («Рождение кино»).

«Всякий раз, когда он прибегает к самодисциплине, ограничивается, прислушивается к голосу разума, Ганс обедняет себя. Об этом красноречиво свидетельствует второй вариант фильма «Я обвиняю». Исправленная и дополненная, картина лишилась той страстности, которую придавали ей преувеличенное возбуждение, зрительная напыщенность…» [60].

Когда второй «вариант вышел на парижские экраны, он был встречен статьей в «Юманите»; она была скорее самокритикой, чем критикой режиссера.

«Я обвиняю социалистическую партию[61] и обвиняю самого себя за то, что мы допустили разгром фильма «Я обвиняю». Мы несем ответственность за печальный конец этого прекрасного фильма АбеЛя Ганса.

В 1918 году я должен был заявить, что это большое достижение искусства и мысли, пылкое и честное произведение, потрясающее вйдение войны, обвинительный приговор ее виновникам и всем наживавшимся на ней.

Все эти качества и были причиной его неуспеха. Хозяева кинематографических предприятий, которые так охотно спешат выпускать ленты с антибольшевистской пропагандой, считали своим долгом бойкотировать это сильное и правдивое произведение, говорившее с суровой прямотой. Мы должны были поддержать этот фильм, помешать его запрещению. Но мы как будто не понимали могущества кино, так часто направляемого против нас.

Такова правда. Вчера я признал свою вину, увидев новый вариант фильма «Я обвиняю» — бледный, подслащенный, убогий».

Критик, подписавшийся Р. А., добавляет, что в новой версии не только обкорнали сцены, признанные «антивоенными», но добавили новые: марш Победы на Елисейских полях; хронику, показывающую маршала Фоша и генерального секретаря Лиги наций Буржуа, и т. д. Он заключает:

«Отныне все кинотеатры смогут показывать этот фильм. Но подлинного «Я обвиняю» нам уже не увидеть».

Второй вариант фильма в конце концов продали Соединенным Штатам. Вот отзыв Рене Жанна («Синэ-мируар», 15 марта 1923 года):

«Абель Ганс отправился в Америку, чтобы представить там «Я обвиняю» своим заокеанским коллегам и чтобы увидеть собственными глазами кучу вещей, о которых постоянно слышал хвалебные отзывы: индустриализацию кинематографа; организацию студий; достоинства исполнителей; условия съемок. Абель Ганс посмотрел почти все, что можно было увидеть на американских киностудиях.

По приезде его великолепно приняли Д.-У. Гриффит, очень скоро ставший его лучшим другом, Фицморис, известный режиссер фирмы «Индастриэл филм», Альбер Капеллани, Леонс Перре, Хуго Ризенфелд (знаменитый композитор. — Ж. С.), выдающийся скульптор Джордж Грэй Барнард, создатель статуи Линкольна в Вашингтоне, и другие. Благодаря этим дружеским связям Абель Ганс смог попасть в разные общественные группы, в частности к кинематографистам. Потом ему удалось передать свой фильм Большой четверке («Юнайтед артистс») на тех же условиях, что и Мэри Пикфорд.

После этого Абель Ганс вернулся во Францию, чтобы окончательно завершить работу над фильмом «Колесо», который он делал уже в течение двух лет».

Когда Ганс закончил «Колесо», ему было тридцать три года, но выглядел он в те годы значительно моложе своих лет, о чем свидетельствует иронический портрет Андре Давена («Синэа», 28 августа 1921 года).

«Лицо лицеиста (класса риторики), пишущего стихи и старающегося создавать «верлибры».

Философ в белом и черном.

Он ничуть не изменился за пятнадцать лет, хотя считают, что каждые полгода он молодеет на год.

Революционер, который сразу выскочит в генералы. Я не говорю — станет «Бонапартом». <…> Студия, декорации, актеры, освещение — все готово. Он тоже. Съемки начинаются. Однако сцена не ладится. Режиссер выражается туманно, отдельные моменты ускользают, детали не поддаются уточнению, старания удваиваются. Без толку.

Чувствуется необходимость внести в работу живую струю. Режиссер ее находит. При благоговейном молчании актеров… он просит: «Принесите мне виолу д’амур».

Это не шутка, и секретарь поспешно уходит и быстро приносит ему старый инструмент. А он… берет виолу, любуется ею, поглаживает, касается наугад ее струн или, быть может, наигрывает что-то из Десятой симфонии… Затем, когда вдохновение вновь слетает на его призыв, рапсод выпрямляется: «Ну вот, теперь я готов… Унесите мою виолу».

Возможно, что эпизод с привлечением музыкального инструмента выдуман Андре Давеном, но в «Колесе» действительно была виола д’амур. Вот краткое изложение сценария, написанного Абелем Гансом:

«После крушения поезда железнодорожный машинист Сизиф (Северен-Марс) берет на воспитание сироту Норму. Проходит пятнадцать лет. Норма, ставшая прелестной белокурой девушкой (Иви Клоуз), росла вместе с сыном Сизифа Эли (Габриэль де Гравон) и считала его своим братом. Эли — скрипичный мастер и старается открыть в своих инструментах (особенно в виоле д’амур) утраченный секрет Страдивари.

Инженер железнодорожной компании Эрсан (Пьер Манье) влюбляется в девушку. Он оказывает давление на Сизифа, обвиняет его в пьянстве, злобе и буйстве. Машинист признается, что он втайне влюблен в свою приемную дочь. Инженеру все же удается жениться на Норме, и он уезжает с ней на поезде. Паровоз ведет Сизиф.

С дикими глазами, почти потеряв рассудок, машинист кладет руку на регулятор, переводит его, и поезд мчится с адской скоростью к неминуемой катастрофе. Не погибнут ли вместе Роза рельсов и Мастер колеса? Но, к счастью, помощник машиниста Машфер (Тероф), как обычно, задремавший, внезапно просыпается и успевает передвинуть регулятор. Казавшаяся неминуемой катастрофа предотвращена» [62].

Когда Норма уезжает, в доме машиниста вновь воцаряется мир; это маленький домик, затерявшийся среди рельсов. Но злой рок преследует Сизифа. Вырвавшаяся струя горячего пара почти ослепляет его. Скрипач Эли находит в семейном дневнике секрет рождения Нормы. Она не была его сестрой, а он ее любил и мог бы на ней жениться. Он обрушивается с упреками на Сизифа.

Состарившегося машиниста железнодорожная компания посылает работать на фуникулере горы Монблан. Сын отправляется с ним. «Но колесо судьбы не отстает от своей жертвы — оно должно настигнуть его и раздавить». Инженер вместе с женой Нормой приезжают провести отпуск в Шамони. Там она находит своего отца и Эли. Инженер в приступе ревности увлекает молодого человека в горы, на узкую площадку над глубоким ледником. Там происходит драка. Эли падает вниз, но, зацепившись за корень, висит над пропастью.

В хижине своего отца Норма предчувствует несчастье. Сенбернар воет, как перед чьей-то смертью. Появляется Эрсан, он еле ползет по снегу. Эрсан рассказывает о происшедшей драме и умирает. Норма бежит на место драмы. В ту минуту, когда она и Сизиф готовы были его спасти, обессилевший Эли падает в пропасть.

Старый, слепой машинист уходит в хижину на высокой горе вместе с собакой, его единственным спутником. Свою дочь он прогоняет. В годовщину трагедии он хочет поставить крест на месте гибели сына. Там застает его Норма. Она поселяется в хижине слепого, чтобы ухаживать за ним, а он преследует ее своей грубостью. Наступает праздник — день Святого Жана. Хороводы горных жителей кругами кружатся повсюду в Альпах, и, пока Норма танцует, Сизиф умирает».

Начальная идея этого сценария (мы не могли привести здесь все его эпизоды) зародилась у Абеля Ганса 30 июля 1919 года в парке «Ко палас», после того как он прочитал «Рельсы» Пьера Ампа [63]. В декабре 1919 года он начал съемки фильма «Роза рельсов» (названного впоследствии «Колесо»), длившиеся шестнадцать месяцев, до февраля 1921 года. Всего он заснял 277 863 метра негативной пленки. Исполнитель главной роли в «Колесе» Северен-Марс во время съемок был уже болен, однако еще успел поставить «Великолепное сердце», где был сценаристом и исполнителем, и вскоре, 17 июля 1921 года, задолго до демонстрации «Колеса», умер. Абель Ганс закончил первый монтаж 9 апреля 1921 года, в день смерти своей второй жены, Иды Данис.

Для съемки этого значительного фильма Абель Ганс, веривший во все невероятные затеи, сумел своротить целые горы, в том числе и горы денег. Производство фильма шло на предприятии «Фильмы Абеля Ганса», но финансировал его (благодаря личному вмешательству Шарля Пате) «Пате консортиум». Фильм стоил колоссальную по тому времени сумму — 3 миллиона, — и, если исходить из средней стоимости французского фильма в 1920–1925 годы, это значит — один или два миллиарда (старыми деньгами) в 1967 году.

Ганс сумел также привлечь крупные таланты. Поэт Блез Сандрар был его добровольным ассистентом. Фернан Леже нарисовал афиши для «Колеса». Артюр Онеггер написал партитуру. В интервью, помещенном в «Синэ-магазин» (10 июля 1925 года), он говорит:

«Речь шла не об оригинальном произведении, а об отрывках, неизвестных публике и отобранных вместе с Полем Фоссом, дирижером оркестра «Гомон-палас», к которым я добавил несколько фрагментов собственной композиции».

Один из этих «Фрагментов» — «Пасифик-231», — обработанный композитором, стал одним из его самых известных произведений.

Главная идея «Колеса» была выражена автором следующим образом: «Колесо» — это «движение семи форм, которые кружатся одна в другой», как сказал Жакоб Бём. Круг, колесо поддерживают жизнь, но вечно повторяют ее… Название символично и реально. По моему мнению, оно реально, так как лейтмотив фильма — это колесо паровоза; оно — один из основных персонажей, и оно же приводит нас к роковому финалу, ибо не в состоянии сойти с рельса. Более точный символ — это колесо Судьбы, обрушившейся на Эдипа»[64].

Значит, Сизиф был для автора мифологическим человеком, толкавшим камень, но также и Эдипом, влюбленным в Антигону и ослепленным судьбой, как и своей страстью.

О подробностях постановки фильма Жан Арруа дал отзыв в «Синэа-Синэ пур тус» (15 декабря 1923 года, с. 7):

«Первая часть «Колеса» снималась в Ницце, декорации были поставлены между железнодорожными путями у вокзала Сен-Рош. Поезда проходили каждые пять минут в метре от декораций. Приходилось также снимать сцены во время хода поездов и днем и ночью, на платформе, поднятой на два метра со стороны паровоза. Электрогенераторы были размещены поблизости в фургоне. Эта работа продолжалась шесть месяцев, с декабря 1919 года по июнь 1920 года. Затем сцены на железной дороге продолжались в Шамони, чтобы использовать зубчатую железную дорогу на Монблан. Последняя декорация была построена возле ущелья Веза. Вид портили станция фуникулера и столбы электропередачи. Ганс заставил снести станцию и передвинуть столбы. Работы продолжались здесь все лето и были прерваны из-за плохой погоды. «Колесо» было закончено только в феврале 1921 года. <…> Некоторые сцены снимались больше двадцати раз. Фильм в том виде, в каком он был представлен в 1922 году, насчитывал 10 500 метров пленки и включал 4 тысячи планов» [65].

Фильм вышел в свет в начале 1923 года. Эта «современная трагедия в шести частях с прологом» показывалась в четыре сеанса, в течение четырех недель, как было в то время принято для «серийных фильмов». Первоначально демонстрация всего фильма длилась приблизительно восемь часов.

Высокому качеству этого громадного фильма сильно содействовали методы постановки. Работая среди железнодорожных путей, постановщик и исполнители постоянно общались с железнодорожниками, видели, как они живут и работают. И стали понимать их поведение. Когда же железнодорожники не понимали какие-нибудь романтические бредни, Северен-Марс и Тероф сами становились железнодорожниками, правдивыми и убедительными. Таков прекрасный эпизод в кабачке для рабочих, где Сизиф напивается и затевает перебранку с товарищами.

После премьеры в декабре 1922 года профсоюз железнодорожников заволновался: первый раз в истории французского кино появился фильм, показывающий их жизнь, и Сизиф должен представлять их в глазах публики. Этот машинист, водивший экспрессы, — не будет ли он показан как пьяница? Ведь трезвость людей, отвечающих за жизнь пассажиров, у нас общеизвестна. Секретарь Союза железнодорожников Пьер Семар попросил Абеля Ганса показать ему фильм и выслушать его мнение и мнение его товарищей. Постановщик согласился. Но до того, как был устроен специальный просмотр, Пьер Семар был посажен в тюрьму вместе с несколькими руководителями коммунистической партии. Пуанкаре обвинил их в «заговоре против безопасности государства», ибо с 7 по 9 января 1923 года несколько французских коммунистов и профсоюзных деятелей принимали участие в конференции, посвященной совместной борьбе против оккупации Рура. Один из редакторов «Синематографи франсэз» радовался этому аресту в заметке «Цензор под запретом цензуры».

Тем не менее Абель Ганс показал «Колесо» руководителям Союза железнодорожников, в который входило 70 тысяч членов. Выслушав их, он охотно изменил несколько деталей, которые они сочли неправдоподобными. Тогда пресса выступила против Ганса и железнодорожников, называя их «367 цензоров». Протестовали также Риччотто Канудо и Андре Антуан, написавший в «Комедиа» (17 февраля 1923 года):

«Несколько доброхотов усмотрели, что корпорация железнодорожников была показана слишком легковесно, и сообщили об этом профессиональному союзу. Разумеется, эти славные люди заволновались, и их делегаты попросили постановщика показать им фильм. Посмотрев его, они высказали свои соображения и указали, что именно, по их мнению, может повредить доброй репутации их сотоварищей. Их ходатайство было удовлетворено. Затем последовала перекройка фильма, насколько значительная — мне не известно.

Весьма возможно, что пылкий Ганс, увлеченный работой, кое-чего не заметил и немного перешел границы.

Но разве вы не видите тут опасного прецедента? Разве рабочие когда-либо считали, что Золя оклеветал их, описывая в «Западне» жизнь парижских предместий? [66] Таким образом, кино будет подлежать новой цензуре разных корпораций. Завтра чиновники, духовенство, портные или консьержки тоже могут вмешаться и заявить претензии? Куда мы идем?»

Основатель «Театр-либр» как будто не знал, что тайная «корпоративная цензура» промышленников и прокатчиков распоряжалась французским кино со дня его рождения. И если его возмущали даже мелкие случайные изменения, как мог он забыть, что под давлением «корпорации» генералов было изменено первоначальное значение фильма «Я обвиняю»?

С другой стороны, после демонстрации «Колеса» еженедельными выпусками в «Гомон-палас» большинство независимых критиков (к ним относился тогда и Андре Антуан) просили Абеля Ганса во имя искусства сделать в фильме значительные купюры. Что же, значит и они превратились в «цензоров»?

Критик газеты «Тан» Эмиль Вийермоз поставил перед режиссером следующую альтернативу («Синэ-магазин», 23 февраля — 2 марта 1923 года):

«Надо выбирать. «Колесо» крутится, перед ним открываются два пути. Стрелочник должен принять решение.

Направо — это успех у широкой публики, верный, математически высчитанный. Большая мелодрама в шести частях с прологом о машинисте Сизифе, влюбленном в свою приемную дочь, сопернике своего сына и своего начальника-инженера, мелодрама с ее катастрофами, предателями из Амбигю, железнодорожными крушениями, кулачной дракой, цирковыми интермедиями и мелодиями из романсов.

Налево — это завоевание элиты, завоевание ненадежное, трудное, героическое, с жестокими битвами, ибо противники кинематографа еще многочисленны и упорны. Но кто устоит против красноречия прекрасных символов, в которых заложена вся тайная красота повседневной жизни?

В первом случае придется изъять несколько сотен метров, где блещет поэзия, ныне еще недоступная зрителям кинороманов. Надо выкинуть из действия все, что лично внес Ганс и что авторитетный представитель этой публики назвал «демонстрацией разных механических предметов», назойливое повторение которых замедляет развитие увлекательной интриги…

Если же он хочет, напротив, восхищать художников, придется выбросить из ленты романтические подробности, занимающие слишком много места, отказаться от участия клоунов и сохранить лишь две основные темы этой черно-белой симфонии, начинающейся с трагической печали угольной пыли и черного дыма и завершающейся чистотой и умиротворенностью вечных снегов. Надо сохранить лишь тонкую нить, соединяющую прекрасные картины, которые открывают нам красоту сущего…

…Это произведение, обладающее исключительными качествами, сейчас тянут во все стороны, четвертуют и прокатчики, и рекламные агентства, и бестолковые друзья, и честные художники. Оно испытывает судьбу Орфея, терзаемого Менадами, но, подобно Орфею, оно выживет после всех пыток. Нам должны дать «Колесо» в новом, исправленном издании. <…> Все, кто любит кинематограф и верит в его будущее, должны требовать «художественный вариант» произведения Абеля Ганса».

Этот «Орфей», раздираемый враждующими «Менадами» — искусством и кинопромышленностью, — слушался одновременно и тех и других. Он много раз вносил изменения, стараясь то очистить искусство, то облегчить коммерцию.

В каком виде сохранилось «Колесо» в наши дни? Под ножницами коммерсантов оно переделывалось не меньше, чем современная ему «Алчность». И каждая новая версия противоречила предыдущей. В конце 1923 года шесть частей были жестоко изрезаны, и фильм был показан в начале 1924 года. Рене Жанн оценивает его следующим образом («Синэ-магазин», 29 февраля 1924 года):

«Год назад в фильме насчитывалось около 10 тысяч метров. Сегодня в нем не более 4200 метров, и мсье Абель Ганс заявляет, что он полностью соответствует сценарному замыслу, тогда как метраж первой версии был навязан ему промышленниками по коммерческим соображениям и он был вынужден подчиниться. Значительность этих сокращений доказывает лучше всяких длинных рассуждений, какому искажению может подвергнуться фильм по воле его продюсера или вкладчика капитала…

После таких сокращений фильм Абеля Ганса обретает новое значение. Естественно, более напряженная версия обрела и более четкий ритм; сближенные противопоставления становятся резче, и даже сама игра актеров как будто приближается к нам и кажется более общечеловечной.

Разумеется, Абель Ганс так решительно поработал ножницами, что в корзину попали куски, красота и мастерство исполнения которых бесспорны. Таково, например, начало эпизода, где Сизиф следует за своим разбитым паровозом, как за катафалком, или где Эли присутствует при жестокой сцене между Нормой и ее мужем.

Но наряду с этими досадными купюрами мы должны безоговорочно приветствовать, что картину избавили от ее комической части, доставшейся на долю помощника Сизифа и авантюриста — искателя минералов… или что выбросили субтитры, освободив нас от пустой литературщины, где Омар Хайам так нелепо соседствовал с Софоклом.

Но почему же Абель Ганс не изъял прощание с холостяцкой жизнью Эрсана? А также кадр безобразно выкрашенной гостиницы «Палас», который было бы так легко заменить субтитром».

Послушался ли автор критика? Во всяком случае, эти последние сцены исчезли из десяти- или двенадцатичастевого варианта, сохранившегося к 1937 году во Французской синематеке. В фильме было еще много эпизодов или деталей, заслуживающих критики, но в целом он обладал монументальной красотой. Эпическое дыхание сметало с него налет дурного вкуса и уступки, сделанные дельцам. Этот фильм был, возможно, менее полным, менее разбухшим, чем первоначально снятая лента в тридцать или тридцать пять частей, но, несмотря на некоторые наивные подробности, он был необыкновенным памятником, высоко возвышавшимся над французским кинематографом 1920–1925 годов и стоявшим на одном уровне с самыми крупными кинопроизведениями эпохи. Именно на основании этого варианта было вынесено окончательное суждение Муссинака в 1925 году: «При всех своих значительных недостатках этот фильм — средоточие удач». Далее этот выдающийся критик и теоретик добавлял:

«Постараемся забыть все невыносимое или даже отвратительное в фильме: смешение символов, злоупотребление эффектами, крайнюю нарочитость образов, неуместную для подобных зрительных приемов литературщину, чрезвычайно дурной вкус. Но все это искупается ослепительными, приводящими в восторг озарениями, и я не осмелился бы в настоящий момент требовать большего от человека, являющегося пионером в кинематографии. Для нас сейчас не так уж важно, ошибаются ли кинематографисты, — достаточно того, что Абель Ганс в «Колесе» неоднократно и с уверенной силой сумел высказать истины, которые больше объясняют, чем ошеломляют, что важнее, ибо речь идет об искусстве, находящемся в стадии формирования. Поэтому отметим в картине «Колесо» два главных достоинства: оригинальную фотогеническую основу, а в техническом мастерстве — использование многих экспозиций и ритма вместе с первыми опытами по применению кинематографического такта. Я, разумеется, не считаю, что этот богатый, подвижный и глубокий материал Абель Ганс использовал со всем возможным блеском. Но он — первый, кто овладел им, хотя и беспорядочно, его богатством, подвижностью, глубиной — словом, его оригинальной красотой. И это — отправная точка для создания в высшей степени современных фильмов, соответствующих масштабам нашего времени…»[67].

Эмиль Вийермоз критиковал недостатки «Колеса» гораздо более сурово («Синэ-магазин», 23 февраля 1923 года):

«Ганс — гениальный человек, не имеющий таланта. Сценарий «Колеса» заслуживает самой суровой критики… Абель Ганс, вдохновенный поэт, создал романтическую историю самого низкого вкуса. По-видимому, ему внушили, что этого требует широкая публика, и он ввел в нее персонажей из кафешантана с их шутовством самого дурного пошиба.

В угоду американским клиентам он счел себя обязанным завершить свою мелодраму неправдоподобным кулачным боем. Из тех же соображений, желая угодить международному прокату, он поручил роль французской девушки из народа английской актрисе, играющей фальшиво и подделывающейся под американский вкус. Таким образом, большая часть ошибок Абеля Ганса объясняется коммерческими или промышленными соображениями. <…> Искусство, у которого столько поводов скатиться к абсурду, находится в очень опасном положении».

Если сегодня «Колесо» представляется нам произведением монументальным, то именно потому, что у Абеля Ганса было гораздо больше «гениальности», чем таланта. Тем не менее он и правда думал об американской клиентуре, когда поручил роль Нормы англичанке Иви Клоуз. В начале фильма, в кепочке и синем рабочем комбинезоне, она напоминала своим костюмом Малыша, а ужимками, ребячливым кокетством, наведенными углем черными усиками, подмигиванием публике — Мэри Пикфорд и ее подражательниц. Это верно. Но скрипичный мастер, превращенный в трувера и играющий на виоле д’амур, — творение Ганса, и только его. Стремясь продать свой фильм американцам, он не мог выбрать главной пружиной драматического действия идею псевдокровосмешения — тяготения отца к собственной дочери (на самом деле приемной).

Эти детали фильма сбивали с толку не только широкую публику, но и знатоков кино. Мне помнится, что в 1923 году молодой интеллектуал хихикал над цветущими вьюнками вокруг качелей бойкой резвушки Нормы и в то же время восхищался типографским модернизмом субтитров в «Человеке открытого моря» Марселя Л’Эрбье. Тридцать лет спустя хороший вкус вышел из моды (пока не выработался новый стиль), тогда как вьюнки вокруг качелей обрели фольклорное очарование, как старые почтовые открытки или деревянные гирлянды, вырезанные в XIX веке каким-нибудь столяром. Следовательно, Муссинак был прав, когда писал в 1924 году:

«Ганса надо или принимать, или отвергать целиком.

Более всего Ганс восхищает меня своим умением заострить драму, вызвать эмоцию, не отделяя золото от песка, словно отрывая сердце от груди или бросаясь в самую гущу толпы. Наивность здесь имеет определенную ценность.

Ганс — единственный французский режиссер, который уже достиг подлинной силы и сметает все — цветы и сор — своим мощным лирическим дыханием» [68].

Этот лиризм, как отмечает Муссинак, некоторыми своими приемами обязан Д.-У. Гриффиту. Ганс встречал его в Нью-Йорке и отдал ему дань уважения, заявив Андре Лангу:

«Гриффит — наш общий учитель. Сегодня мы пользуемся его открытиями. Он уже все нашел и дал нам возможность совершенствовать технику. Он нас опередил. Этого нельзя забывать» [69].

В «Колесе» Ганс исходил из концепции Гриффита, но не использовал полностью параллельный монтаж, а систематически ускорял его, сталкивая общие планы и детали. В большой степени благодаря его фильму французские кинематографисты в 1923–1928 годах стали употреблять «ускоренный монтаж» (и злоупотреблять им), порой доводя один план до двух-трех кадров. Дойдя до этого предела, Ганс пошел дальше Гриффита, вводя монтаж в один и тот же план, применяя впечатывание и, реже, разделяя кадр с помощью каше, чтобы в нем могли одновременно развертываться разные сцены. Этот последний прием, только намеченный в «Колесе», уже широко применялся в «Наполеоне».

Движения камеры играют в «Колесе» лишь второстепенную роль и чаще всего вводятся как «субъективное восприятие от первого лица», как метафора или как независимое средство выражения. Движущаяся камера выполняет функции рассказчика, описывает ситуацию и обозначает движение поезда в эпизодах, где паровоз становится персонажем драмы наравне с Сизифом.

Ганс прежде всего направил свои усилия на то, чтобы связать посредством монтажа внутренний ритм кадров (движение внутри кадра) с внешним ритмом, который возникает от соотношения длительности планов. Эти оригинальные опыты обобщил Муссинак:

«Внутренний ритм изображения усиливается столь новой, полной оттенков и, быть может, впервые так точно использованной таинственной силой двойной экспозиции и наплывов. Отметим как великое событие попытку совершенствования внешнего ритма изображения. Хотя и не очень ровный, он с поразительной силой воздействует в моменты, когда стремится слиться с физиологическими ритмами — я имею в виду ритмы сердца и дыхания. Таким образом, в своих крайних проявлениях, вплоть до головокружения перед смертью, ритм образует возможную схему его применения: внезапно подчеркивается деталь (в прологе) — и создается зрительный такт. Абель Ганс предугадал значение размера, то есть длительности изображения» [70].

22 февраля 1926 года, чтобы проиллюстрировать доклад, сделанный в Коллеж де Франс по просьбе Главного института психологии, Ганс показал три коротких эпизода из «Колеса» и дал им следующую характеристику («Синэ-магазин», 15 марта, с. 590): «Первый эпизод — ритм вещей, второй и третий — ритм души…»

В «Колесе» ритмы вещей запомнились гораздо лучше, чем ритмы души. В его двух самых знаменитых отрывках— «песне колес» и «песне рельсов» — главным героем была машина и только потом — человек. Представляя эти отрывки публике, Жермена Дюлак их так определила («Синэ-магазин», 19 декабря 1924 года, с. 516): «Людей можно взволновать и без персонажей, а значит и без театральных приемов. Посмотрите песнь рельсов и колес. Это тема, но не драма…

Рельс, жесткий стальной путь, то перекрещивающийся с другими, то прямой, рельс длиной с целую жизнь, поэма с рифмами в виде мелькающих линий, сначала простых, потом все более сложных. По-моему, никогда кино не доходило до таких высот, как в этой короткой поэме, созданной нашим мэтром Абелем Гансом. Игра света, форм, перспектив. Сильное переживание рождается из простого видения глубоко прочувствованной вещи. Затем колеса, их ритм, скорость… шатун, чье механическое движение повторяет ритм сердца… Не забывайте… Абель Ганс прежде всего поэт. Но он поет не словами, а кадрами…»

Затем она показала аудитории другой, не менее знаменитый эпизод, где Сизиф разгоняет свой поезд и, кажется, ведет его к катастрофе. К этому отрывку она дала следующий комментарий:

«Паровоз ведет человек, охваченный ревностью… Он увозит к ненавистной ему жизни любимую женщину. Ярость и величие его любви Абель Ганс передает деталями движения — ритмом, скоростью, темнотой туннеля, ярким светом, пронзительными свистками, подрагиванием колес, короткими планами лиц, выражающих противоречивые чувства. И вдруг — покой. Величественное и привычное прибытие паровоза на вокзал.

Движения глаз, колес, пейзажей, ноты черные, восьмушки, ноты белые, шестнадцатые, приемы зрительной оркестровки — таков кинематограф. Быть может, и драма, но созданная по особой формуле, далекой от законов, царящих на сцене и в литературе. Фильм, подобно большой симфонии… поднимается высоко над мелкими пошлыми историями, которые слишком часто нравятся публике».

Читая этот комментарий, мы понимаем, что Жермена Дюлак (как и другие кинематографисты) нашла в «Колесе» подтверждение идеи «чистого кино», отрицающего сюжет-историю и сюжет-«анекдот». Таким образом, этот фильм стал «ключом», открывшим дверь Авангарду 1925 года, хотя многие в ту пору заметили только его недостатки; так, например, Луис Бунюэль обозвал Абеля Ганса «старым дураком», после чего ему пришлось прекратить работу с Жаном Эпштейном (в 1928 году), который говорил о «Колесе»:

«Какой бы тщательной ни была постановка фильма, одно обстоятельство ускользает и не может быть предугадано — убедительность, которую излучает фильм. Это чисто человеческий элемент, элемент крайне тонкий, которым никакая техника еще не сумела овладеть. Он зависит единственно от того, кто настраивает объектив. Убедительность «Колеса» разительна»[71].

Несмотря на свою убежденность, Абель Ганс тем не менее видел недостатки «Колеса», ибо сказал тогда Андре Лангу (в уже цитированной книге):

«Уверяю вас, я могу гораздо больше, чем сделал…

Я далеко не свободен. Перед началом съемок мне надо пройти сквозь финансовое колесо. После окончания съемок я должен пройти сквозь колесо коммерческое. Я все время нахожусь между этими колесами. Поймите, я не в состоянии сильно отклониться. Мои усилия будут плодотворными, а миссия — хоть как-то выполненной, только если вертятся оба колеса. И я не один такой. Я не представляю себе бедного или безвестного художника, уединившегося на чердаке.

Сегодня я не имею права — ни ради собственного удовлетворения, ни ради нескольких друзей — выпускать фильмы, которые наверняка не будут поняты и рискуют подорвать мое коммерческое положение и мой кредит. Кредит мне нужен, чтобы работать над темами, все время меня преследующими и необходимыми мне, дабы прикоснуться к всечеловеческой душе.

Видите ли, конечно, я хотел бы выбросить из «Колеса» всю эту «романсовость», ребячество, повторы — ведь главное, что меня интересует и увлекает, — это моменты технического вдохновения. <…> Но я работаю не только для себя. Те, кто смотрят мои фильмы, следуют за мной и, искушенные и неискушенные, не должны быть в эти моменты застигнуты врасплох; надо, чтобы они почувствовали сердцем все, что я передал с помощью техники. Однако этого не произойдет, если я не поведу их постепенно, если не подготовлю их понемногу, осторожно, самыми обычными приемами… Это мой долг. Я не могу от него уклониться…»

Таким образом, Ганс с полной откровенностью говорил, что необходимые уступки вынуждены условиями его ремесла. Он надеялся, что «когда зритель получит достаточное образование, можно будет перейти к поискам другого рода. А пока следует подождать. Тут нужна постепенность. В «Колесе», когда Сизиф бросает паровоз вперед на вставшую перед ним преграду, я мог чередовать кадры, как стихи. Восемь-четыре, восемь-четыре, четыре-два, четыре-два… Вот так можно достигнуть настоящего ритма.

В будущем мы научимся создавать абстрактные кинопоэмы с их особыми ритмами, и они будут сохранять равные интервалы, как падающие капли…».

Итак, он предвидел и сознательно провозглашал чистый кинематограф, восставая против натуралистической теории Золя в том виде, в каком ее применяли в «Свободном театре» (а позже некоторые итальянские неореалисты):

«Антуан считает, что прежде всего нужна правда, жизнь, схваченная на лету. Какое заблуждение!.. Я сам снимал настоящее страдание, я показывал крупным планом женщин, только что потерявших детей, а на экране они вызывали улыбки и смех. Именно смех. Я не хочу сказать, что от правды следует отказаться. В «Я обвиняю» у меня показаны настоящие солдаты, а в «Колесе» — железнодорожники (хотя нет — там были статисты на эпизодических ролях). Но одной правды и жизни в кино недостаточно».

После «Колеса» Ганс задумал поставить «Конец света» и написал сценарий, но отказался от него, считая, что «публика еще не готова». Затем ему хотелось поставить «Питера Пэна» с участием детей, но право на постановку произведения Джеймса Барри было в руках у американцев, которые выпустили по нему фильм-феерию[72].

*В июне 1923 года, вскоре после демонстрации «Колеса», Абель Ганс в булонской «Студио Эклинс» за несколько дней поставил шестисотметровый фильм «На помощь!» с Максом Линдером; фильм этот не выходил на экраны в течение двадцати пяти лет. Ганс говорит:

«Мы с Максом Линдером были большими друзьями и как-то в Париже обедали вместе… тут он рассказал мне историю дома с привидениями. Я заметил, что, по-моему, из нее можно сделать хороший маленький фильм.

— Но у нас нет денег, — ответил он.

— И все же я бы очень хотел поставить его с тобой.

— Это трудно, — сказал он. — Слишком дорого…

— Ничего не будет стоить. Мы сделаем его меньше чем за неделю. <…>

Вот так мы все провернули за шесть дней, просто ради удовольствия. И вышел не такой уж плохой фильм» [73].

В 1923 году, гуляя со знаменитым комиком уже по 5-й авеню в Нью-Йорке, Ганс сказал ему, как сообщил «Синэ-магазин» (3 октября 1925 года):

«Неужели в такой стране, как Америка, с ее предельным индивидуализмом, может не понравиться фильм, который покажет на экране жизнь одного из самых великих людей всех времен?»

В то время он уже думал над своим «Наполеоном», о чем и сказал как-то Гриффиту. Он готовился к этой теме, читал книги, писал заметки, когда в конце 1923 года живший в Германии русский коммерсант Венгеров, организовавший европейский концерн «Вести», предложил ему осуществить его план в Берлине с неограниченными финансовыми возможностями. Ганс ему ответил: «Я буду снимать «Наполеона» во Франции или не сниму никогда». Но когда Венгерову удалось создать «международный синдикат», куда он включил и «Пате консортиум», Ганс принялся за работу. В конце 1924 года, после целого года работы, сценарий был закончен. Фильм должен был состоять из восьми серий, по три тысячи метров каждая [74]. Покрыть расходы на этот суперфильм рассчитывали следующим образом: 20 процентов — во Франции, 7 процентов — в Испании, 4 процента — в Голландии, 7 процентов — в Скандинавии, 5 процентов — в Центральной Европе, 50 процентов — в Германии, Великобритании, Латинской Америке и России; продажа фильма в Соединенные Штаты должна была обеспечить прибыль всей операции.

Прежде чем начинать съемки, надо было собрать и заказать 8 тысяч костюмов, 4 тысячи ружей, 60 пушек и т. д. Первая съемка началась на студиях Бийанкура 17 января 1925 года в декорациях мансарды, где юный Бонапарт (Владимир Руденко) беседовал с орленком, «подарком его дяди Паравичини, великого охотника на орлов в Аяччо». Затем Ганс снял несколько сцен на натуре в Бриансоне, где в битве снежками у маленького Бонапарта обнаруживается военный талант.

Сняв пролог (Бонапарт в Бриенне), а затем эпизоды на Корсике, Ганс начал снимать бурю в бассейне бийанкурских студий, когда 21 июня 1925 года узнал о неожиданном крахе фирмы «Вести». В своем дневнике он записал:

«Все наши кредиты прерваны. Передо мной — огромный незаконченный фильм, снятый едва на четверть, и не сегодня завтра на нас свалится три миллиона долга».

Съемки прекратились. Он мог снова взяться за работу только спустя четыре месяца, 4 ноября 1925 года. Новым финансистом был тоже русский, Гринев, работавший во французской сталелитейной промышленности и выпускавший в то же время фильм «Чудо волков» Раймона Бернара.

В апреле 1926 года, когда Абель Ганс начал снимать в Бийанкуре армии Наполеона, осаждавшие Тулон, он написал следующее характерное для него воззвание к своим сотрудникам и велел расклеить его на стенах студии («Синэ-мируар», 1 мая 1926 года):

«Друзья мои, вдумайтесь в глубокий смысл, вложенный мною в эти слова. Фильм должен позволить нам окончательно войти в Храм Искусств через грандиозные ворота Истории. Невыразимая тревога овладевает мной при мысли, что моя воля и даже сама моя жизнь — ничто, если все вы не будете ежеминутно оказывать мне полную и самоотверженную поддержку.

Благодаря вам мы вновь переживем Революцию и Империю. Это неслыханно трудная задача. Вы должны найти в себе пламенный порыв, безумие, силу, мастерство и беззаветность солдат одиннадцатого года. Тут много значит и личная инициатива: глядя на вас, я хочу почувствовать, что передо мной вздымается волна, которая может снести все плотины критического мышления, так что издали я не смогу отличить ваши пламенные сердца от красных шапок.

Быстрыми, буйными, вихревыми, громадными, гомерическими— такими вас хочет видеть Революция, эта бешеная кобылица… и вот — человек. Он смотрит на нее в упор, он ее понимает, он хочет смирить ее на благо Франции и внезапно прыгает на нее, хватает за узду и понемногу успокаивает, чтобы превратить в чудодейственное орудие славы. Революция и ее предсмертный смех. Империя и ее гигантские тени, Великая армия и солнце ее побед, все это — вам.

Друзья мои, вас ждут все экраны мира. Всех сотрудников, всех до одного — и на первых ролях и на втором плане, операторов, художников, электриков и особенно всех вас — скромных статистов, на которых ляжет тяжелая задача обрести дух ваших предков и, объединив сердца, показать грозное лицо Франции 1792–1815 годов, — всех вас я прошу, нет, требую: забудьте все мелочи жизни. Только абсолютная самоотверженность. Только так вы сумеете свято послужить уже прославленному делу самого прекрасного Искусства будущего, показав величайший урок Истории».

Съемки «Наполеона» закончились в течение лета 1926 года, и Абель Ганс в сентябре принялся за монтаж, длившийся семь месяцев. После четырех лет напряженного труда фильм был наконец показан 7 апреля 1927 года в парижской Опере. Далее мы расскажем, какова была эта постановка и какие перевороты вызвало в искусстве и технике кино произведение, ставшее вершиной, но в то же время и концом французского импрессионизма, его поисков и теорий.

Жермена Дюлак, подводя в 1926 году итог движению, где она сама занимала выдающееся место, подчеркнула значение пройденного этапа, отмеченного картиной «Колесо», в эволюции французского фильма:

«Начался другой период, период психологического и импрессионистского фильма. Уже казалось наивным ставить (как в предыдущем периоде. — Ж. С.) персонажа в заранее данную ситуацию, не проникая в скрытую область его внутренней жизни, и потому стали пояснять игру актеров игрой его мыслей и ощущений в зрительных образах. <…>

Импрессионизм заставил смотреть на природу и предметы как на элементы, участвующие в действии. Тень, свет, цветок сначала имели смысл как отражение души или ситуации, но мало-помалу превратились в необходимое дополнение, имеющее собственную ценность. Стали придумывать способы заставить предметы двигаться и с помощью оптики пытались менять их очертания в соответствии с душевным состоянием. Затем заявили о своем праве на существование ритм, механическое движение, дотоле скованные литературной или драматургической конструкцией… Но это было непривычно, и это не поняли.

«Колесо» Абеля Ганса стало важной вехой.

Психология, игра попадали в явную зависимость от определенного ритма, который управлял произведением. Персонажи уже не были единственно важными элементами фильма, но длительность планов, их противопоставление, их сочетание играли наряду с актерами первенствующую роль. Рельсы, паровоз, котел, колеса, манометр, дым, туннели — возникала новая драма, состоящая только из последовательных движений, из сочетания линий, и наконец рационально понятое искусство движения обретало свои права и торжественно подводило нас к симфонической поэме кадров, к зрительной симфонии, стоящей вне принятых определений (слово «симфония» здесь только для аналогии). В зрительной симфонии, как и в музыке, вспыхнувшее чувство не опирается на факт или событие, а остается лишь ощущением, ибо изображение тут уподобляется звуку» [75].

Мы чувствуем, что в этом анализе «Колеса» и в собственных теориях Жермены Дюлак проявляется художественная потребность киноискусства обращаться не только к зрению, но и к слуху, стать звуко-зрительным. Автор призывает также к созданию «симфонических поэм кадров» — главной заботы французских авангардистов начиная с 1924 года.

Киноимпрессионисты, в отличие от художников, решительно противились натуралистическим методам, глубоко затронувшим французское искусство к 1914 году — в большой степени благодаря прямому или косвенному влиянию Андре Антуана. Они обратились к новой психологии. Деллюк, как и Жермена Дюлак, Ганс, Л’Эрбье или Эпштейн, использовали «тень, свет, цветок как отражение души». Американское кино — и прежде всего Инс — открыло им, что предмет «может быть элементом, участвующим в действии». Некоторые кинематографисты, особенно Л’Эрбье, стремились деформировать предметы и лица, чтобы передать «душевное состояние». Но их не всегда понимали, как подчеркнул Ганс в статье «Пришло время образов».

«Видя план, снятый в дымке, публика говорит: «Какая красивая фотография» или «Это нечетко». А на деле это не что иное, как план, затуманенный слезами».

Слезами актера, но и слезами его создателя, так как Ганс добавляет:

«Изображение существует лишь под влиянием его создателя… я хочу сказать, что если я создаю картину, а кто-то другой создает точно такую же картину, то впечатление зрителей не будет одинаковым… У обеих картин будут разные жизни в зависимости от того, кто их воплотил» [76].

Таким образом, импрессионизм в кино, как и в живописи, оказался в значительной степени субъективным, передавая предметы и сюжет с помощью света, движения, деформаций, ускоренного монтажа и т. д.

Художники-импрессионисты, будучи в своих поисках оторванными от публики и от покупателей, все же могли продолжать писать картины. Но киноимпрессионисты, если они хотели снимать фильмы, были вынуждены принимать заказы. Большинство из них презирали «сюжеты» именно потому, что они были им навязаны коммерсантами.

«Надо говорить целой толпе», — сказал Деллюк, а Ганс заявил: «Кино — это всеобщий язык, эсперанто изображений», но добавил: «Вот что требует самоотречения». Те, кто возмущался, слыша, как прокатчики говорили: «Этого хочет моя публика», под конец стали возмущаться зрителями, которые их не понимали, и тем самым невольно признали правоту коммерсантов.

На первый взгляд казалось, что условия киноимпрессионистов завели их в тупик «искусства для искусства» и лабораторных поисков, предназначенных для «избранных». Но их теоретические и практические эксперименты не пропали даром. Работая, каждый самостоятельно, «в самых разных кинематографических направлениях», они боролись за «искусство кино», как писал Муссинак в 1925 году, тогда как большинство их современников-режиссеров считало свои фильмы простым развлечением для толпы, имеющим не большую художественную ценность, чем ярмарочное представление. Надо было начать это сражение, чтобы возродить французскую школу искусства, о чем тщетно мечтал Деллюк и что произошло лишь через несколько лет после его смерти.

Глава XLI

РЯДОМ С ИМПРЕССИОНИЗМОМ

Французский кинематограф между 1920 и 1925 годами не ограничивается четырьмя именами: Деллюк, Л’Эрбье, Дюлак и Ганс. Рядом с ними существовало мощное кинопроизводство — пятьсот-шестьсот фильмов, преимущественно двух жанров, порой смешивающихся между собой: кинороманы, или многосерийные фельетоны, и экранизации литературных произведений, чаще всего фильмы иллюстративные, в виде живых картин к произведениям, которые, справедливо или нет, считались художественными. В последнем жанре особенно выделялись Леон Пуарье и Жан де Баронселли. Наконец, некоторые кинематографисты оставались за рамками импрессионизма, но в той или иной мере испытывали его влияние. Таким прежде всего был Жак Фейдер.

Он родился 21 июля 1885 года в Иксселе, недалеко от Брюсселя, в Бельгии, и был внуком Гюстава Фредерикса, которого Андре Антуан характеризовал в ту пору так: «Критик газеты «Индепанданс Бельж», который по своему таланту и авторитету занимает в Бельгии положение, аналогичное положению нашего Сарсе». Эти строки были написаны 6 марта 1891 года, в то время, когда перед Франсиском Сарсе, театральным критиком газеты «Тан», дрожали все авторы и актеры Парижа.

Семья Фредерикс принадлежала к высшей бельгийской буржуазии и участвовала в крупных финансовых делах в Брюсселе и Париже. Отец Жака, в то время бывший председателем бельгийского «Серкль артистик», встретил без всякого восторга принятое сыном в 1910 году решение «выступать на театральных подмостках». Однако тот все же стал актером и играл под псевдонимом Жак Фейдер. Он приехал во Францию и выступал в небольших ролях в парижском театре Пор Сен Мартен, затем — в петербургском Михайловском театре, потом — в Лионе, в труппе Моншармона. Там он познакомился с молоденькой актрисой, ставшей его женой; оба они находились в аналогичной ситуации.

Франсуаза Розе, урожденная Франсуаза Банди де Налеш, принадлежала к семье высшей парижской буржуазии (один из ее родственников вскоре стал директором газеты «Журналь де деба»). Она родилась в Версале, а училась в Англии и Германии, затем поступила в Парижскую консерваторию, посещала курсы для актеров комедии вместе с Полем Мунэ и получила первый приз по пению. Выступала в небольших ролях в Опере и в Одеоне, возглавляемом в то время Андре Антуаном.

Начиная с 1912 года Жак Фейдер играл небольшие роли в кино, что было для него побочным занятием, помимо его довольно скромной театральной карьеры. Он выступал в фильмах Луи Фейада, Шарля Бюрге и Гастона Равеля, на студиях «Гомон» и «Эклер»: «Третий жулик», «Гонка за смертью», «Протея» и др.

В 1915 году, через несколько месяцев после начала войны, когда на французских киностудиях возобновилась работа, он стал у Гомона главным исполнителем во многих фильмах Гастона Равеля. Равель родился в 1878 году и дебютировал как сценарист и режиссер около 1912 года. Вот что он писал спустя семь лет об этом периоде своей деятельности:

«Для предприятий Гомона я написал и поставил около шестидесяти драм и комедий, прикрываясь псевдонимом, как было принято в то время. Среди них было несколько несомненных удач: «Большое дыхание», «Босоножка», «Трофей зуава», «Святая Одилия», «Новая Нинон», «Руками и ногами» и др.».

Гастон Равель (в 1958 году он еще жил в Каннах) был описан Деллюком как человек высокой культуры, «незаурядный и несколько рафинированный». В то время он считался во Франции хорошим профессионалом. В 1916 году его мобилизовали и он предложил Гомону, чтобы актер Фейдер заменил его в качестве режиссера. По этому поводу Фейдер написал:

«Я начал работу в кино как актер. Моя дорога в этой области была незаметна и коротка.<…> Большую часть времени мы ждали. Долгие дни, длительные гримировки и короткие минуты работы. <…> У меня не было ничего — ни терпения, ни покорности, ни рвения, которых требует подобная работа. В перерывах, в часы безделья я бродил вокруг кинокамеры, сзади нее, где обычно стоит режиссер. <…> Я был любопытен, терся среди ассистентов, операторов, интересовался техникой… и при первом удобном случае перешел на другую сторону баррикады и стал работать на своем настоящем месте, как ассистент Гастона Равеля, которому я очень многим обязан: он выучил меня азбуке и начальным понятиям ремесла и вложил мне в руки рычаги управления. Прошло несколько бесцветных месяцев, и счастье мне улыбнулось… Режиссер внезапно заболел… я поставил конец фильма; лента прошла вполне прилично. Почему бы теперь не поручить мне самостоятельную постановку? К тому же режиссеров не хватало и кинопромышленники типа Леона Гомона при случае… не боялись использовать новичков»[77].

Итак, назначение Фейдера было утверждено письмом Гастона Равеля, написанным им Фейдеру 3 февраля 1916 года и оказавшимся своего рода контрактом:

«Я имею удовольствие сообщить вам, что мсье Гомон согласен, чтобы мы с вами провели опыт совместной работы над постановкой фильмов.

Вот каковы условия.

Сценарии должны быть прежде всего представлены мсье Фейаду и одобрены им.

Я четыре года проработал на предприятии Гомона и знаю его вкусы; поэтому, если между нами возникает спор, мое мнение будет решающим, о чем бы ни шла речь: о выборе сюжета, об актерах или о чем-либо другом.

Ваше сотрудничество со мной будет продолжаться все время моей мобилизации, то есть тот период, когда мои военные обязанности не позволят мне снимать фильмы.

Вы будете получать 1 франк за метр принятой негативной пленки (субтитры не в счет); что касается моей доли, то она составит всего 50 сантимов за метр. Цифры эти не будут меняться, будь то целиком ваш сценарий, целиком мой или сделанный нами вместе.

Я нисколько не сомневаюсь в успешных результатах нашего сотрудничества, так как уже успел убедиться, что у вас хороший вкус, воображение и, главное, большое желание добиться успехов на этом новом для вас поприще» [78].

Этот рабочий контракт достаточно ясно обрисовывает условия, в которых Жак Фейдер приступил к новой работе, о чем он и пишет четверть века спустя:

«Приходилось браться за все, чтобы овладеть своим ремеслом. Режиссерский сценарий, освещение, установка декораций, съемки, работа с актерами, монтаж фильма; увиливать от работы было нельзя; мы были настоящими ремесленниками, как старые маляры, растирали свои краски, естественно, только белую да черную. Мы мастерили фильм за пятнадцать дней, работая по пятнадцать часов в сутки. Мы были пионерами — грубыми, крепкими и смекалистыми»[79].

Работа Фейдера с Равелем началась еще до контракта: новый режиссер уже участвовал в создании фильма «Мсье Пенсон — полицейский», продолжении фильма «Мнимый умирающий», где он играл роль предателя, вместе с Андре Роанном. «Мсье Пенсон» был поставлен в сентябре 1915 года в студиях Гомона в Ницце.

Как самостоятельный режиссер Фейдер дебютировал фильмом «Головы женщин, женщины с головой» (июнь 1916 года) по сценарию Гастона Равеля. По словам Фейдера, этот фильм был снят под влиянием только что открытой новой американской техники и фильма «Вероломство». Для него эта работа была «техническим упражнением, вроде гаммы, помогавшим набить руку на применении крупного плана»[80].

В тот момент, когда фильм был уже закончен, Леон Гомон в служебной записке подчеркнул, что фирме не хватает режиссеров для комических картин, и указал: «В лице мсье Фейдера мы имеем режиссера, который, судя по его последним работам, мог бы заняться этим жанром».

Действительно, в течение апреля и мая Фейдер поставил пародию на полицейский фильм «Удушающая лапа» в четырех эпизодах (всего 1800 метров): «Болтающий чепуху беспроволочный микрофон», «Черный луч», «Человеческий флюгер» («La girouette humaine») и «Человек с шейным платком в горошек». Это был шарж на американские полицейские многосерийные романы вроде «Тайн Нью-Йорка» и «Подвигов Элен». В заключение очаровательная Элен (Элен) выходила замуж за детектива Кларена Жюстеля (Жюстен Кларель), и на ее свадьбе присутствовали все самые знаменитые киноперсонажи того времени, например актер, загримированный под Чарли Чаплина, и подлинная Мюзидора, в своем черном трико из «Вампиров». Главными действующими лицами в фильме были Китти Хотт, Андре Роанн и Биско, любимый комик Фейада.

Если фильм «Хозяин — инстинкт» (декабрь 1916 года) по сценарию Равеля был драмой с сюжетом, построенным на тему атавизма, то большинство фильмов, поставленных в то время Фейдером, были комедиями: «Блеф», «Дружеский совет», «Как, вы из Пуатье?», «Молочный брат», «Сломанный бильярд», «Находка Бюшю», «Демисезонное пальто» (1916–1917).

«Примерно в это время, — пишет Фейдер, — мне во второй раз улыбнулось счастье: я встретил Тристана Бернара. Этот человек интересовался всем, и даже тем, что тогда мало кого трогало, — кинематографом. Он решил, что должен познакомиться с кинотехникой, например научиться отличать позитив от негатива. Он больше не хотел, предлагая какую-нибудь сцену, слышать ответ сурового жреца кинопленки и съемочного аппарата, что сцена не киногенична и снять ее невозможно.

Он хотел быть способным защищать свои проекты сценариев, приводя неотразимые аргументы компетентного человека. <…> Он записывал прелестные идеи на билетах метро и терял их из карманов. Боюсь, что я мало чему научил его, ибо он обо всем уже догадывался сам; но зато я уверен, что очень много почерпнул из наших бесед.

Его принципы запечатлелись у меня в памяти. Я становился гибче. Посмотрев фильм с точки зрения актера, я пересматривал его уже как ремесленник, как режиссер, изучая ритм и драматургическую композицию.

С тех пор, принимаясь за новую работу, я никогда не упускаю случая подумать о полных значения словах, сказанных Тристаном Бернаром: «Драматическое искусство — это точная наука, но никто не знает ее законов».

Этот остроумец (1866–1943), прославившийся своими «mots» [81], был в то время самым известным и выдающимся из завсегдатаев театров Бульваров. Он проявил много юмора и истинную наблюдательность в своих многочисленных пьесах, из которых наиболее известными были «Англичанин, как о нем говорят», «Маленькое кафе», «Треножник» («Triplepatte»). Когда столь авторитетный человек театра заинтересовался кино, то в 1916–1917 годах для Парижа это было событием. Много говорили о фильмах Тристана Бернара, не называя, однако, имени молодого дебютанта, который сделал их фильмами.

Их сотрудничество началось с фильма «Компанейский человек» (в трех частях); затем последовали «Старухи из богадельни» (две части) и «Бездонная пропасть». Последний, драма в пяти частях, обратил на себя гораздо больше внимания, чем обе предыдущие «пиески», ибо даже в столице воюющей страны 9 ноября 1917 года его премьера собрала «толпу, обычную на больших премьерах в «Гомон палас».

Луи Деллюк, только что тогда дебютировавший в качестве критика, видел этот фильм и все его достоинства приписал сценаристу, имя же постановщика осталось неизвестным («Фильм», 19 ноября 1917 года):

«Это не та история, которая ни на чем не основана. Здесь есть сюжет, или, скорее, то, что профессиональные драматурги называют отправной точкой. Единственный упрек, что эта «точка» интереснее, чем финал.

Но зато здесь с блеском показаны детали — точные, простые, тонкие. Нет изысканного освещения, которое часто выдается за шедевр. Нет первых планов, заимствованных у Ройтлингера (модного в то время парижского фотографа. — Ж. С.). Много натуральности, изящества, привлекательности. Мсье Тревиль с помощью умного режиссера очень талантливо сыграл фантасмагорическое монте-кристство этой роли. Мадемуазель Лезе очень трогательна в сценах тревоги и раскаяния. Красиво переданы Шамоникс и Ривьера. И Тристан Бернар пользуется первым планом как исполнитель — с некоторой застенчивостью и комическим мастерством».

Сценарий был действительно навеян романом Дюма-отца «Граф Монте-Кристо»; его герой, некий граф (Тревиль), был сброшен в «бездонную пропасть» в Альпах своей племянницей и ее мужем, желавшим наследовать его состояние. Но он остался жив и вернулся через полгода, чтобы наказать преступников.

В журнале «Фильм» (15 октября 1917 года) Анри Диаман-Берже был исполнен всяческого энтузиазма:

«Фирме «Гомон» не столь уже много стоило сделать Тристана Бернара кинематографистом… А успех его меня глубоко взволновал. Это победа и честь для нашего искусства. После двух попыток, оставшихся анонимными («Компанейский человек» и «Старухи из богадельни». — Ж. С.), драматург публично выступает с прелестной комедией, романтичной и обаятельной. «Бездонная пропасть» — это больше чем фильм. Это официальный приход в кино мастера французской сцены. Это пример прославившегося в театре человека, который не посчитал для себя унизительным изучить немое искусство, работал в кино с увлечением и не захотел ограничиться экранизацией собственных пьес. Тристан Бернар рассматривает кино не как дополнение к театральным постановкам, а как самостоятельное искусство, имеющее собственное лицо и свои особые законы… Его первый опыт — это опыт мастера; я умоляю всех прокатчиков Франции и наших заграничных друзей показать этот фильм: ведь он — чисто французское произведение искусства…»

Другой критик из «Фильма», подписавшийся Э. Ж-, похвалил «прекрасные пейзажи», снятые в Шамони, Аннеси, Талуаре, Сан-Сальваду, и добавил:

«То, чем Тристан Бернар восхищается в кино, — это, несомненно, его вездесущность. Он использовал это качество очень широко и весьма удачно. <…> Фильм поставлен в превосходном темпе, умело построен, постановка выполнена со вкусом и очень удачна. Просто удовольствие чувствовать, что от титров до мельчайших деталей драматург следил за каждой подробностью столь сложной постановки и трудных съемок. Поздравим и Раймона Бернара с тем, что он сумел так глубоко проникнуть в идеи отца и осуществить их согласно его желанию…»

Раймон Бернар, родившийся в 1891 году, сначала был актером и участвовал еще в «Жанне д’Арк» вместе с Сарой Бернар. Здесь он выступил впервые как помощник режиссера в фильме отца и Жака Фейдера, но имя последнего, как видим, не упоминалось в отзывах прессы.

Фейдер был мобилизован, как и все бельгийцы его возраста, в 1917 году. Его товарищами по полку были соотечественники актеры Фернан Леду и Виктор Фран-сен. В 1918 году Фейдер был ранен, а в начале 1919 года демобилизован. Пока он служил в армии, Тристан Бернар продолжал ставить в кино шуточные пьески в постановке сына («Торговец-дворянин», «Лечение от икоты»). Когда Фейдер вернулся в Париж, Тристан Бернар поставил в сотрудничестве с ним шутку в двух частях «Орфографическая ошибка» (снятую летом 1919 года).

Чиновник (Шарль Дешан) написал прошение о принятии его на службу и, отдав его, обнаружил, что сделал в нем орфографическую ошибку; ночью он взламывает дверь в контору, чтобы исправить текст. Его обвиняют в грабеже, но в конце концов оправдывают. Эта лента сохранилась во Французской синематеке. Как и все другие короткометражки Фейдера (мы не знаем «Бездонной пропасти»), этот фильм нисколько не отличается от обычной кинопродукции того времени. До сих пор Фейдер лишь скромно учился (скромностью он отличался в течение всей своей карьеры), и «Орфографическая ошибка» представляет интерес лишь в одном отношении — в ней впервые появился на экране Фернан Леду — во второстепенной роли взломщика.

После этой, последней работы с Тристаном Бернаром Фейдер окончательно покинул Гомона в надежде самому стать своим продюсером. Сверх всяких ожиданий он преуспел, сделав блестящий ход, сразу поставивший его в первый ряд ведущих кинорежиссеров мира.

Тотчас после войны неизвестный молодой романист Пьер Бенуа (родился в 1886 году) добился потрясающего успеха на книжном рынке, выпустив роман «Атлантида», где события развертывались в центре Сахары. Книга продавалась в сотнях тысяч экземпляров и вскоре была переведена на многие языки. Затем произошел скандал, еще увеличивший ее популярность: автора обвинили в плагиате (что было неверно): героиня английского романа Райдера Хаггарда «Она» тоже была таинственной королевой, убивавшей своих любовников в замке, расположенном в глубине Африки.

Как только началось увлечение этим экстравагантным «бестселлером», Жак Фейдер понял, какой интерес он представляет для кино, и купил право на его экранизацию у Пьера Бенуа за 10 тысяч франков. Сумма была очень высока для режиссера, получившего в том же году 1000 франков за постановку «Орфографической ошибки». Но ему не пришлось жалеть о своем риске. Несколько недель спустя Голливуд, следивший за европейскими новинками, послал Леона Перре, чтобы купить права на постановку «Атлантиды». Но было поздно.

Однако экранизация романа Бенуа требовала дорогих декораций и больших средств. Тогда Фейдер обратился к своему дяде Альфонсу Фредериксу, который был одним из акционеров и директоров крупного парижского банка «Тальман и К^0». У этой финансовой группы были тесные международные связи в Швейцарии («Цюрихский банк»), в Германии (электрический трест «АЭГ»), и Англии (через франко-английское семейство Эрланже, к которому с другой стороны принадлежала г-жа Хиллель-Эрланже, финансистка фильмов Жермены Дюлак), а также с рядом могущественных компаний в сфере радиопромышленности, механических конструкций, электропромышленности, вооружений («СОМУА»), сахарной промышленности, драгоценных металлов («Кристофль»), страхования, искусственного шелка и т. д. Банк был особенно тесно связан с группой Шнейдера — Крезо, знаменитых «торговцев пушками», и с немецким картелем «АЭГ», заинтересованным в делах «УФА». С кем из них советовались правители банка Тальмана о том, представляет ли какой-либо интерес производство фильмов? Как знать. Но так или иначе банк согласился в конце 1919 года вложить 600 тысяч франков в производство «Атлантиды». Сумма была громадная. Если для сравнения взять среднюю сумму дохода с французского фильма, она соответствует аналогичной сумме, достигшей в 1957 году более полумиллиарда. Но расходы оказались в три раза больше, достигнув 1 млн. 800 тысяч франков, то есть в 1957 году по той же шкале они составили бы сумму около 2 млрд. 300 млн. по новому курсу.

Когда в 1921 году фильм был закончен, на рекламном плакате под заголовком «На это осмелился только один человек!» была помещена фотография Жака Фейдера в колониальном шлеме. Фильм был целиком снят в Африке, а многие его эпизоды поставлены в песках Сахары, которую считали в ту пору пылающим адом, недоступным для человека и где никогда еще не был снят ни один фильм…

Жак Фейдер действительно придавал большое значение подлинности съемок на натуре и в конце 1919 года специально отправился в путешествие, чтобы изучить местность. В феврале 1920 года он приехал в Алжир с двадцатью техниками и таким же числом актеров. Съемки продолжались около восьми месяцев: «С 1 марта до октября: съемки натуры в окрестностях Туггурта (два с половиной месяца), потом — в Оресе у М’Ншуэша, в Ру. ффи и в Джиджели, на берегу моря. Декорации построили близ Алжира, в карьерах Баб-Эль-Кеда» [82].

Героиню «Атлантиды», таинственную Антинею, играла танцовщица Наперковская. Кажется, Фейдер вначале думал об этой роли для Мюзидоры, бывшей тогда в зените своей слабы, — ее гибкость и красота очень подошли бы для этой роли, тогда как Наперковской, хотя ей не исполнилось и тридцати лет (она родилась в 1896 году), в этой роли мешала довольно грузная фигура, отяжелевшая от злоупотребления лукумом и кус-кусом. Она воспитывалась в Турции, в 1911 году исполняла роль Эсмеральды в «Соборе Парижской богоматери» А. Капеллани и пользовалась немалым успехом в Соединенных Штатах как танцовщица, а в Италии — как «дива» в разных фильмах, поставленных во время войны. Наверно, эта международная известность и заставила Фейдера предпочесть ее Мюзидоре, которая была не столь известна за пределами Франции. Через два года после съемок Наперковская писала:

«Мы провели пятьдесят дней в Туггурте с туарегами и их мехарами (верблюдами), и по нескольким деталям можно себе представить, какие трудности ожидали столь крупного режиссера, каким был Жак Фейдер. Например, стада мехаров должны были сталкиваться или проста перемещаться по съемочному полю точно в указанное время и появляться в тот момент, когда этого требовало действие.

Но в беспредельной пустыне видимое пространство порой охватывает много километров. Обычно в таких случаях пользуются телефонами, соединяющими разные группы с режиссером. Но это было невозможно, так как горячий песок плавил изоляцию кабеля и поглощал сигнал. Оставалось посылать конные эстафеты или пользоваться световыми сигналами, и нам часто приходилось много раз повторять одни и те же сцены в глубине Сахары, при 45 градусах жары в тени» [83].

Этот тяжелый труд не пропал даром. В объявлении «Синэа» Деллюк писал: «В «Атлантиде» есть один великий актер — это песок». Но при оценке фильма в целом Деллюк был настроен более критически («Синэа», 9 сентября 1923 года):

«Выходя с просмотра «Атлантиды», мало что можно сказать о фильме хорошего, но и плохо о нем тоже говорить не хочется. Следовательно, надо говорить только хорошее. Не упорные усилия, не затраченные миллионы, не долгое время работы восхищают меня в ней, а широта охвата. И особая непринужденность, какую мы редко встречаем во французском фильме.

Заглавие романа — козырь для кинематографиста. Но сам роман — тяжкий груз. Пьер Бенуа писал легко, увлекательно, когда создавал «Кёнигсмарк», но в «Атлантиде» он темен, педантичен, утомителен. У него слишком много идей и так же много ухищрений.

Один из моих друзей (писатель), завидуя успеху «Атлантиды», твердит каждому, кто готов его слушать: «Атлантида» — это насмешка над романом». Сегодня достаточно сказать: «Атлантида» — не кинематограф». Вы читали «Она» сэра Райдера Хаггарда? Это не очень хороший роман. Но очень хороший фильм.

«Атлантида» Жака Фейдера — почти хороший фильм. Он начинается с жары и ритма, который рождается из атмосферы и которого не хватало в «Султанше любви» (фильм Леона Пуарье. — Ж. С.); хотели бы мы этот ритм видеть и в «Стамбульской деве» (американский фильм Тода Браунинга с Уоллесом Рейдом. — Ж. С.). В фильме Фейдера жарко. Пустыня говорит с тем обнаженным красноречием, какое мы слышим на дюнах Фландрии, на плоскогорьях Кастилии, в Камарге и в алжирских деревнях. Эти видения вас оглушают.

С грустью входим мы во дворец Антинеи. Ах, какое разочарование! Дворец этот уныл. В него вложили слишком много роскоши, наивного украшательства, ненужной и невыразительной пышности. Где мы? В оперном фойе? Как жаль! Только простота планов могла придать величие персонажам, а они его лишены… И тронный зал Антинеи показался нам тоже скучным.

Лучших съемок, смею сказать, трудно пожелать. Песок в первых частях прямо-таки пламенеет.

Отчего же лица так черны? Отчего покои во дворце Антинеи серы? Почему Наперковская не похожа на себя? Где прелестные пропорции ее гибкого тела, ее тонкая птичья шея, ее живое, четкое, волевое лицо? Вместо этого — величие светской дамы, которое ей придают нелепые украшения и опасная нескромность «крупных американских планов». Можно ли считать Наперковскую настоящей Антинеей? Я вас удивлю. Я скажу — да. Называли и другие имена. Их можно было бы назвать тысячу и не ошибиться.

Антинеи не существует. У нее стиля не больше, чем у кумушки из ревю или писаной красавицы с олеографии. А значит, никто не может ее воплотить. Перед нами — Наперковская. Этого достаточно. Она вполне стоит Антинеи.

…Ганс сделал бы из «Атлантиды» произведение без недостатков и без всякой легкости. Я предпочитаю многие несуразности и ошибки Фейдера, чей фильм не имеет крыльев, но это все же фильм…»

Деллюк не ошибался. Роман Пьера Бенуа — превосходный бестселлер, что он и доказал своими необыкновенными перипетиями. Но «Атлантида не кинематограф», и «Антинеи не существует». К этому сюжету возвращались не раз. Не стоит говорить об американских постановках, не имеющих ничего общего с искусством кино. Но можно было ожидать многого от фильма, поставленного Пабстом около 1932 года: у него оказались те же недостатки — и те же достоинства, — что и у фильма Фейдера. Сцены в пустыне были восхитительны, но очарование проходило, как только вы входили во дворец Антинеи и особенно когда появлялась героиня, на этот раз воплощенная Бригиттой Хельм.

Напомним вкратце сюжет (столь же известный, как «Три мушкетера» или «Нельская башня»), чтобы назвать актеров, выбранных Фейдером.

Два французских офицера, Моранж (Жан Анжело) и Сент-Ави (Жорж Мельшиор), заблудившиеся в Сахаре, в конце концов добираются до оазиса Хоггар и попадают в сказочный дворец, где живет царица Атлантиды, загадочная Антинея (Стася Наперковская), правительница туарегов. Она заманила их, чтобы сделать своими любовниками. Как правило, она, позабавившись, убивает любовников и сохраняет их забальзамированные тела в особом зале.

Завороженный Антинеей Сент-Ави убивает своего соперника Моранжа и бежит из дворца. Благодаря счастливому случаю ему удается вернуться в Томбукту с помощью молоденькой арабской девушки Таниты Зерги (Мари-Луиза Ириб), которая в пути умирает.

Недостатки Антинеи — Наперковской только усугубились тяжелыми декорациями дворца. Создавший их итальянский художник Мануэль Ораци переусердствовал по части лепных украшений. Как видно, его преследовали воспоминания о «Кабирии»[84]; он построил этот фантастический дворец, смешав многие стили: карфагенский, негритянский, стиль президента Фальера и кайзера Вильгельма II. Подобные вкусы царили в мюзик-холлах иных парижских кафе или в больших немецких вокзалах, построенных около 1910 года. Они выглядели ужасно уже в 1921 году — истекшее время их сильно обезобразило. Не лучше выглядели и слишком пышные костюмы, выполненные мадемуазель Бернуар. Но для коммерческих целей, конечно, не стоило пренебрегать бьющими в глаза эффектами, порой шокирующими будущего постановщика «Героической кермессы», шедевра костюмного фильма. Пороки декорации усиливались плохим освещением. Шпехт, оператор фильма вместе с Виктором Мореном, был превосходным фотографом, что доказывают сцены, снятые им в пустыне, но в павильоне, построенном наспех на открытом месте, ему, по-видимому, не хватало квалифицированных электриков и нужного оборудования.

К счастью, не считая Антинеи и Таниты-Зергу (в исполнении немного манерной Мари-Луизы Ириб), остальные персонажи играли превосходно. Мельшиор был полон обаяния и огня. Анжело выделялся сразу и вправду замечательно сыграл роль Моранжа, его «прекрасную улыбку» (Деллюк). Именно об этих двух актерах думал Деллюк, когда писал: «Любопытно, что, играя столь условные роли, актеры держатся совершенно естественно».

Когда фильм был готов и банку Тальмана следовало оплатить долг в 1 миллион 800 тысяч франков, его руководители встревожились, и, по правде говоря, не без основания. Доходы с французского фильма в 1921 году очень редко достигали одного миллиона, включая продажи за границу. Банк начал переговоры. И его правление было весьма удовлетворено, продав фильм за два миллиона Луи Оберу, который пошел на определенный риск. Это признал и Луи Деллюк, писавший через два месяца после просмотра фильма:

«Возможно, что «Атлантида» будет моральным успехом, но финансовой неудачей. Но ведь у нас так много выбросили денег на всякую дрянь, что немногим (то есть немного большим) можно и пожертвовать ради интересного эксперимента. «Атлантида», однако, хороший фильм. И мсье Луи Обер все же его купил».

Этот прокатчик, ставший кинопромышленником и хозяином сети кинозалов, сыграл очень значительную роль в период немого кино во Франции и вскоре стал гораздо более активным, чем Пате и Гомон. Он часто заставлял писать о себе хвалебные отзывы, платя журналистам построчно, по принятому тарифу, как за рекламные объявления, и публиковал их во многих киногазетах. Вот как он велел изображать себя («Синэ-мируар, 1 июля 1926 года):

«Луи Обер родился в Майенне; от матери-южанки и отца родом из Анже он унаследовал одновременно живость южан и упорство обитателей Верхнего Мена, которые всегда немного бретонцы. Позже к этому добавилась чисто парижская проницательность.

В кино он пришел в 1909 году, в тот момент, когда это искусство, родившее мощную промышленность, нуждалось в деловых людях, имеющих здравый и ясный ум.

В 1911 году он выпустил на французский рынок два больших фильма — «Клеопатра» и «Последние дни Помпеи». В 1913 году Луи Обер купил «Камо грядеши?», самый замечательный фильм нашей эпохи, и представил его публике в Гомон-палас. Фильм имел большой успех[85].

Несколько лет спустя появилась «Атлантида», самое рискованное предприятие, на которое отваживался французский кинопрокатчик во время кризиса, то есть когда требовалось большое мужество, чтобы не отступить…»

Риск, конечно, был. Но, видимо, Луи Обер пошел на него не раньше чем узнал о первых реакциях на фильм. В конце июня 1921 года в рекламных объявлениях об «Атлантиде», показанной в субботу 4 июня в Гомон-палас с триумфальным успехом», еще не упоминалось имени Обера: этот «грандиозный суперфильм» был передан «Пижару и К^0», которые пользуются исключительным правом демонстрировать его во всем мире».

Как видно, Обер рискнул истратить два миллиона на «Атлантиду» лишь после того, как успех фильма был обеспечен. Но он заключил чрезвычайно выгодную сделку. После двух недель монопольного показа в Гомон-палас фильм был включен в программу только что открытого на Бульварах «Мадлен синема». Там он не сходил с афиши в течение пятидесяти двух недель — рекорд, который был побит в этом зале лишь спустя двадцать лет фильмом «Дети райка» Марселя Карне.

Теперь Обер уже мог выдавать себя за спасителя французского кино и заставил написать (рекламное объявление «Синэа», директор Тедеско, 9 февраля 1923 года):

«В 1918 году набирает силу американское кино; занимает свое место шведский фильм; пытается не отстать итальянский кинематограф, и уже появился на горизонте немецкий. Что же оставалось делать нам? <…>

Однако один человек верил в французскую продукцию. Он спас ее, обеспечив жизнь — и какую прекрасную жизнь! — шедевру, который не мог найти покупателя. Мы должны сказать во весь голос: купив «Атлантиду» и выпустив ее в свет, мсье Луи Обер сделал благородное дело. Тем лучше для него и для коммерческой морали, что одновременно он заключил и выгодную сделку».

По правде сказать, этот человек с круглым лицом и подстриженными «на американский манер» усиками, еще недавно торчащими как «велосипедный руль», объяснил напрямик, как он понимает свою роль благодетеля общества, журналисту Андре Лангу, пришедшему в 1923 году взять у него интервью:

«Нас обвиняют в том, что мы не умеем тратить деньги, когда это требуется. Но я готов истратить сколько угодно, лишь бы потом получить доход. С кинематографом все очень просто… Посмотрите, вот два ящика — один для доходов, другой для расходов; а вот маленькая, таинственная шкатулка, где расставлены карточки с указанием, во что каждый фильм мне обошелся и сколько принес дохода. И далеко не всегда лучшие из них приносят больший доход…

Нас упрекают — в чем? В глупости наших сценариев… А кто упрекает? Деятели театра? Мсье, у меня три зала, и я должен поставлять в каждый по одной картине в неделю, то есть почти полтораста картин в год. Каждую неделю — новый фильм, а неделя — короткий срок, чтобы выбрать, решить, рискнуть. Прежде всего я стараюсь разнообразить программы, чтобы не утомлять тех, кто регулярно, каждую неделю приходит в мои залы. Не могу сказать, что я всегда их удовлетворяю. Нет, это не так. Я получаю множество писем с упреками. Ох, как меня поносят! Вот вам одно письмо, в нем мне говорят: «У вас всегда одна хорошая программа из четырех». Одна из четырех. Ну что ж, я согласен с этой критикой: 80 из 350. Это не так уж плохо! Подумайте, ведь мы не свободны, нас подстерегает цензура. Нам запрещают политические сюжеты, а также картины нравов, как будто кино — это развлечение для детей.

К тому же у нас громадные финансовые затруднения, такие неустойчивые фонды, каких не знает никакая другая промышленность — «Пате консортиум» объявил о 200 миллионах за истекший год, — мы вкладываем очень значительные суммы. Скажем прямо, мы не достигли совершенства, но пусть нам дадут спокойно работать, и пусть всякие советчики, ничего не смыслящие в нашем деле, не твердят нам о чистом искусстве, утонченности и прочей белиберде» [86].

В случае с «Атлантидой» два миллиона размножились, и очень сильно. Это был один из редких французских фильмов, проданных во всем мире. Его успех продолжался вплоть до появления звукового кино, когда он был повторен Пабстом с новыми актерами. В 1932 году отпраздновали сорокатысячную демонстрацию фильма, прежде чем он окончательно сошел с афиш. Его посмотрели, наверно, десять или даже пятнадцать миллионов зрителей — поистине исключительная цифра для французского кино той эпохи.

Показанный в 1921 году, фильм и в 1932, и в 1938, и в 1945, и в 1952 годах сохраняет свои достоинства и недостатки, отмеченные еще Деллюком на другой день после премьеры. Сцены в пустыне остаются превосходными даже на контратипах, где утрачивается высокое качество фотографии. Сцены во дворце весьма посредственны, а Наперковская ужасна… И Фейдер был прав (в книге «Кино — наше ремесло»), когда определил вклад своего фильма в французское кино таким образом:

«Съемки «Атлантиды», которые мне предстояли, были необыкновенными по масштабу; их размах и смета ужасали предпринимателей; но самому себе я доказал, что они осуществимы, а промышленникам — что фильм может быть доходным и что кино в дальнейшем способно справиться с произведениями подобного масштаба. «Атлантида» была первым крупным французским фильмом, порвавшим с прежними традиционными ограничениями павильонных постановок и успешно использовавшим подлинные пейзажи Сахары, снятые на натуре во время восьмимесячного караванного пути…»

Но огромный коммерческий успех «Атлантиды» вызвал несколько пренебрежительное отношение к ее автору, которого незаслуженно причисляли к мастерам на все руки, пекущим для Обера, как блины, романы-фельетоны. Фейдера недооценивали еще и потому, что его коммерческий успех не стал и истинно художественным событием. Люди забывали о его достоинствах, но помнили недостатки. К тому же Фейдер держался в стороне от всяких школ. Его имя не было упомянуто Деллюком, подводившим накануне своей смерти итоги развития французского кино. Еще в 1925 году Муссинак, впоследствии глубоко восхищавшийся Фейдером, посвятил ему в «Рождении кино» всего три наспех написанные строчки, уделив куда больше места и внимания Жаку Катлену и Леону Пуарье.

После на редкость успешной (и утомительной) «Атлантиды» Жак Фейдер снимает «Кренкебиль» по Анатолю Франсу. В эпоху, когда друзья кино сражались против бесчисленных экранизаций, этот фильм не вызвал особого интереса. Для «современных» умов слава Ана-толя Франса была явлением «довоенным», и сюжет его новеллы (и пьесы) «Кренкебиль» до ужаса напоминал им времена «Свободного театра».

Уличный зеленщик (Де Фероди), несправедливо обвиненный полицейским № 64 (Феликс Удар) в том, что он якобы кричал: «Смерть фараонам!», приговорен к тюремному заключению. Выйдя на свободу, он становится нищим и заводит дружбу с маленьким мальчиком (Жан Форэ).

Хуже всего было то, что Фейдер выбрал для исполнения главной роли Мориса де Фероди, старого «сосьетэра» «Комеди Франсэз». Французский комедийный актер, да к тому же «академист»… Неужто мы все еще живем во времена «Убийства герцога Гиза» и продукции «Фильм д’ар»?

Марсель Дефос (позже — Дени Марион) писал через несколько лет после выхода «Кренкебиля» («Синэа-Синэ пур тус», 15 марта 1925 года):

«Если когда-нибудь существовало произведение, казалось бы, совершенно непереводимое на язык оживающих изображений, то именно этот рассказ, занимающий не более пятидесяти страниц, весь состоящий из разговоров, тонких намеков, остроумных софизмов. Если фильм превосходен, даже если он счастливая находка в кино, то лишь потому, что Фейдер отдался долгой и многотрудной работе, изменив, расширив, особым образом истолковав и адаптировав рассказ, в чем и необыкновенно преуспел».

Этот фильм снимался в течение осени 1922 года в бедных кварталах Парижа и в павильонах с декорациями, написанными самим Жаком Фейдером. Он был показан в начале 1923 года, принят учтиво, но без всякого энтузиазма и занял лишь восемнадцатое место в списке «лучших фильмов года», опубликованном в «Синэ-мируар», где стоял далеко позади «Кенигсмарка», «Императорских фиалок», «Битвы» и др. Если кинофилы его и заметили, то только благодаря искусной «психологической» деформации изображений в сцене суда. В этой сцене Фейдер ввел с «импрессионистской» задачей несколько остроумных трюков, навеянных ему одновременно и Мельесом и немецкими экспрессионистами. По поводу этих трюков и проблем, поставленных адаптацией литературных произведений, он заявил во время съемок «Грибиша» («Синэ-мируар», 1 сентября 1925 года):

«Письменность — одно средство выражения; фильм — другое, совсем на него не похожее. Разумеется, проще всего было бы ставить оригинальные сценарии, написанные для экрана писателями — специалистами этого жанра. Но никто не пишет для кинематографа. И потому мы вынуждены брать литературное произведение и адаптировать его, то есть переводить его идею с одного — письменного — способа выражения на другой, то есть на изображение. Можно совершенно изменить даже действие романа, а сценарист при этом правильнее передаст мысль автора, чем если бы оставил все неизменным.

Вот вам пример из «Кренкебиля». При монтаже эту сцену вырезали, но она была снята. В романе есть одна небольшая фраза, смысл ее таков: если бы Кренкебиль сам был судьей, он был бы столь же суров, как и те, кто его осудил.

Я передал эту фразу в виде сна. Кренкебилю снится, что он ведет на приступ Елисейского дворца толпу зеленщиц. Под клики толпы он свергает правительство. Он становится диктатором Кренкебилем I. В запряженной цугом карете он едет по Елисейским полям, а ему рукоплещут и кричат: «Да здравствует Кренкебиль!» Он счастлив, но вдруг в толпе слышится мятежный крик: «Долой диктатора!» Нарушителя хватают. Кренкебиль выходит из кареты и велит привести к нему несчастного. Он удивительно похож на Кренкебиля, бедняга, но на прежнего старого Кренкебиля, когда он не был диктатором. А новый, тот, что стал монархом, очень сурово судит старика и выносит приговор — месяц тюрьмы и сто франков штрафа. Точно такое же наказание Кренкебиль получил в реальной жизни. Вот идея, воплощенная в действии.

Еще один пример: я хотел отметить на суде значительность свидетеля обвинения, полицейского, и незаметность свидетеля защиты, которого суд почти не слушает. Так, полицейский, стоящий перед судьями, показан громадным, ростом чуть не до потолка; это настоящий великан, тогда как свидетель защиты совсем маленький, едва заметный и явно не имеет никакого влияния».

Но разве этого достаточно, чтобы создать фильм? Эту сцену постоянно вспоминали, но ничего не говорили о прекрасном описании парижских предместий. Сюжет и главный актер заставляли предполагать, будто Фейдер продолжает традиции «Фильм д’ар», в то время как он искал психологический и социальный облик героя, описывал и воплощал определенную среду. Если «Кренкебиль» стал одним из ключевых произведений французского кино, то это потому, что фильм Фейдера подготовил переход от наивного реализма Зекка, Жассе и Фейада (эпоха до 1914 года) к «поэтическому реализму» 1935–1945 годов, в котором Карне, воспитанный Фейдером, станет одной из самых выдающихся фигур. Гриффит не ошибался, когда заявил одному журналисту по поводу «Кренкебиля»:

«Я видел фильм, который, по-моему, символизирует Париж. Человек, толкающий ручную тележку с овощами, — какой сильный, волнующий образ! А де Фероди — великий, мощный актер. Это прекрасное, сильное и смелое произведение!»

Де Фероди, бывший исполнителем или режиссером многих художественных фильмов, действительно создал очень сильный образ Кренкебиля. На пригородной торговой улице, перед своим лотком с овощами он кажется истинным детищем парижской мостовой. Картины жизни мелкого люда сохраняют такую подлинность и силу, что порой приближаются к некоторым советским фильмам. «Кренкебиль», как и фильмы Ренуара, предвещает итальянскую неореалистическую школу. Литературный натурализм в духе Золя находит у Фейдера вдумчивое и полноценное выражение. Порой благодаря сильной прозе Анатоля Франса искренность картины достигает истинного реализма, что важнее живописного описания или импрессионизма сцены суда. «Я, право, не припомню, чтобы в моей новелле было так много сказано», — заметил Франс, посмотрев фильм; он похвалил также сцену в суде.

Фейдер не всегда соблюдал меру в мелодраматизме и чувствительности. Не избежали этого «Детские лица» (1924), один из лучших его фильмов, снятый в Швейцарии среди живописных пейзажей и местных костюмов кантона Вале. Вот краткое изложение написанного Фейдером сценария, который он назвал «маленькой историей, трогательной и задушевной» [87].

«В деревне кантона Вале староста Амслер (Виктор Вина), отец Жана (Жан Форэ) и Пьеретты (Пьеретта Уйэ), лишился жены (Сюзи Вернон). Когда он женится на вдове (Рашель Девири), матери Арлетты (Арлетта Пейран), Жан принимает свою мачеху и сводную сестру в штыки. Желая им отомстить, он забрасывает куклу Арлетты в сугроб. Девочка идет искать ее, но теряет дорогу и попадает в лавину. Ее спасают, но Жана мучают угрызения совести, он думает, что все его ненавидят, и бросается в горный поток. Мачеха Жана, узнав об этом от Арлетты, спасает мальчика, который наконец признает ее своей второй мамой» **.

Этот «простой, интимный фильм, без потрясений, без кинозвезд и без сложных конструкций» (Фейдер) имел большой успех у знатоков. Эдмон Эпардо написал в «Синэа-Синэ пур тус» (1 февраля 1925 года):

«Для постановки «Детских лиц» Жак Фейдер, до сих пор приводивший нас чаще всего в царство фантазии, нашел новую нужную ему технику. Эта техника суть умышленный отказ от всякого влияния литературы или театра, а также от фальшивой утонченности и сухого педантизма.

Немалое место в этой психологической и моральной картине страданий занимает пейзаж. Овеянное грустью высокогорье Вале, бедные деревянные хижины, разбросанные кучками в горах, снежные склоны, на которых зимой грохочут грозные лавины, бурные завораживающие потоки — все вместе усиливает драматическую атмосферу и доводит страдание до отчаяния».

Фильм не выходил на экраны до января 1925 года. «Мон синэ» писал 25 января 1924 года:

«Жак Фейдер основал новую фирму, «Сосьетэ де гран фильм индепандан», для проката своих фильмов. Но между директором фирмы Алоем де Кристеном и Жаком Фейдером возникли осложнения, и компания теперь на грани распада. Мсье Кристен подал в суд, чтобы наложить запрет на производство «Детских лиц».

Этот инцидент сильно затруднил работу над фильмом, и Фейдер был вынужден дважды прекращать съемки; один раз его заменяла Франсуаза Розе, другой — оператор Л.-A. Бюрель. В апреле 1924 года было заключено соглашение между кредиторами и фирмой и запрет был снят. Но, по словам Виктора Баши, «наспех отснятая пленка еще долго дожидалась монтажа… Тем временем в Вене открыла свои прекрасно оборудованные павильоны новая производственная компания «Вита-фильм», и Фейдеру был предложен пост художественного руководителя, а также контракт на съемку трех фильмов» [88].

Естественно, что, воплощая реальную жизнь, Фейдер умел быть и поэтичным, но удавалось это ему куда реже, когда он снимал по рафинированным и порой слишком литературным сценариям. Из них он предпочитал всем «Портрет», вероятно, потому, что предметом изображения в нем была страсть. Тут он впервые взялся за тему, к которой потом возвращался во многих фильмах и которую сценарист Жюль Ромен заимствовал у Пиранделло: «Мы любим вымышленную, а не реальную женщину», или, обобщая: «Люди, сами того не подозревая, деформируют свое видение».

«Трое мужчин влюбились в незнакомку, увиденную ими на фотографии в витрине. Они встретились в Венгрии близ замка, где эта идеальная женщина жила, точно затворница. Когда же они убедились, что каждый из них создал свой особый образ незнакомки, непохожий на другие и очень далекий от реальности, они отказались от встречи с ней».

Сценарий вопреки этому остроумному рассуждению на тему о субъективности восприятия был надуманным, чересчур литературным и претенциозным; сегодня он скорее мешает, чем помогает судить об искренности и красоте съемок. Анри Фекур написал в 1959 году:

«С тридцатилетнего расстояния в моей памяти всплывает воспоминание об этом фильме, снятом на равнинах Центральной Европы; я вижу тонкую молодую женщину в темном платье, она медленно скользит в уединенном уголке парка, меж спокойных деревьев с черными стволами, резко очерченными на светлом фоне холодного неба. От этой сцены веяло дыханием тишины. Казалось, что в «Портрете» с его сумеречным горизонтом, печальной атмосферой, возвращающимися домой стадами, вспархивающими птицами, болотами, блеклыми тонами нам предлагаются фотоснимки душевного состояния.

Но в этих психологических ландшафтах мне мешало присутствие актеров. Они казались неуместными, эти обычные живые люди, двигавшиеся тут, словно во сне.

Было какое-то несоответствие между возвышеннореальной природой с ее неподвижными лесами и водами и обликом людей сегодняшнего дня. Душа пейзажей доминировала над человеческими душами»[89].

Портрет женщины из большого феодального владения был волнующим. Немного примитивный пиранделлизм исходного постулата воплощался схоластически прямолинейно, потому сегодня этот сценарий, заслуживший в свое время похвалы за изощренность, кажется немного наивным. Он нравился Фейдеру, по-видимому, потому, что содержал постоянные в его творчестве темы — безумная любовь к таинственной или незнакомой женщине («Атлантида», «Крупная игра», «Закон севера») или разрыв между реальностью и вйдением индивидуума («Кренкебиль», «Грибиш», «Новые господа», «Героическая кермесса», «Крупная игра»).

Еще одна тема, излюбленная Фейдером, но не затронутая в «Портрете», тема материнской любви, развивалась прежде всего в «Детских лицах» и вновь появилась в «Пансионе «Мимоза». Она была затронута и в «Грибише», «быть может, под влиянием «Детских лиц» и необычного участия в этом фильме Жана Форэ» (Баши). Фильм был выпущен Александром Каменкой для фирмы русских эмигрантов «Альбатрос». В первый раз Фейдер работал в ней с декоратором Лазарем Меерсоном. Во время съемок Фейдер заявил («Синэ-мируар», 1 сентября 1925 года):

«Мне кажется, сюжет привлечет «широкую публику», ибо дает мне возможность показать одновременно простой люд Парижа во время праздника 14 июля — дешевые рестораны, бистро, танцы на открытом воздухе, народное гулянье — и изысканную публику, среди которой развлекается американская миллиардерша.

Вы знаете эту историю (экранизация новеллы Фредерика Буте, написанной специально для кино. — Ж. С.): американка (Франсуаза Розе) желает заняться благотворительностью, но не официальной, не организованной и не анонимной. Она хочет быть благодетельницей. И вот она усыновляет маленького нищего Грибиша (Жан Форэ), воспитывает его в своем особняке как сына, хочет дать ему серьезное образование. Все время у него расписано, разнообразные уроки следуют без передышки один за другим. Бедный мальчик чувствует себя очень несчастным. Привыкший к свободе и независимости, он не может привыкнуть к своему высокому положению, которое становится для него непосильным… Грибиш убегает из дому. Приемная мать сначала обвиняет его в неблагодарности, испорченности, но вскоре понимает, что она не права, что она ошибалась, и впредь занимается благотворительностью анонимной, от которой вначале отказалась».

За этим переполненным сентиментальностью фильмом последовала «Кармен» (1926). Навязанная Фейдеру актриса Ракель Меллер придала картине пышность и холодность.

«Очень набожная и исполненная строгих принципов, — рассказывает Фейдер, — она хотела воплощать на экране только чистых, благородных и целомудренных героинь.

Немудрено, что между нами вскоре начались конфликты по поводу Кармен, созданной Мериме… Своевольная и страстная цыганка превратилась в вялую и скромную девицу, чье платоническое чувство к тореадору по роковому стечению обстоятельств вызвало преступление ее жениха дона Хозе».

Фейдера, напротив, заинтересовал реализм новеллы Мериме. Он заявил («Синэ-магазин», 15 октября 1926 года):

«Именно реализм, пленивший меня в Мериме, возможно, сначала смутит зрителей, слишком привязанных к музыкальному произведению (Бизе. — Ж. С.). «Кармен» — это роман девок и карабинеров. Роман грубый, живой, колоритный и очень земной. Если где-нибудь теперь еще и существует младшая сестра Кармен, то только в книгах Франсиса Карко».

Стараясь избежать финансовых обязательств и перебираясь из страны в страну, Фейдер снимал «Кармен» в Испании для фирмы «Альбатрос». Он сказал в том же интервью:

«Нам оказали в Испании самый горячий прием. Жители относились к нам очень приветливо и с величайшей охотой служили нам на редкость понятливыми статистами. Мы написали специальное обращение к диктатору Примо де Ривере. Речь шла не о том, чтобы заниматься политикой, но в некоторых случаях и диктатор может быть полезен! По моей простой просьбе, мне прислали в качестве статистов целый кордон пограничников, группу карабинеров и отряд конной полиции. Подумайте, каких хлопот нам стоило бы в другом месте добраться до инстанций недоступных и заинтересованных…»

Фейдер сам описал секреты своего производства: выбор среды и атмосферы, тонкое исполнение и сюжет, способный растрогать самую широкую публику. Жертва, которую приносят мелодраме, не всегда шла на пользу произведению, отвечающему традициям Золя и Мопассана.

«В ту эпоху, — пишет Рене Клер, — когда для меня сценарий был еще только предлогом, чтобы показать, как я виртуозен, для него техника уже отошла на второй план». На это указывала и критика «Кармен» в «Синэ-магазин» (3 декабря 1926 года):

«Прошло время, когда восхищались чрезмерно крупными планами, дымкой, ускоренным монтажом, впечатыванием, искусными затемнениями и т. п. Эту съемочную науку превзошли (или должны были превзойти) уже все режиссеры, и теперь ею приходится пользоваться лишь тогда, когда она действительно нужна, что доступно далеко не всем. <…>

В «Кармен», как и в «Детских лицах» и в «Портрете», Жак Фейдер сумел избавиться от ненужной технической виртуозности. И все время, пока мы смотрели фильм — в сценах драки папиросниц, бегства Кармен, ее танца, ее идиллии с доном Хозе, дуэли и в сотне других сцен, — у нас сохранялось впечатление, что камера случайно оказалась тут, ее спрятали поблизости и засняли сцены из жизни обыкновенных людей».

Фейдер так говорил о себе:

«Я рабочий, я из тех, кто начал это дело, кого занимали проблемы техники, выработки зрительного языка, настоятельная необходимость совершенствовать свое орудие производства… Зато ремесленник крепко стоит на ногах».

Жак Фейдер любил точность и тщательность. «Холодный, терпеливый, упорный, — как писала «Синэ-мируар» (1 августа 1927 года), — он не отступится от сцены, даже если ее исполняют дети, пока не добьется точно того, чего хочет; он всегда вежлив, даже вспышки гнева у него быстро проходят и не влекут за собой потока непристойной брани, как у многих».

Качества хорошего ремесленника сочетаются у него с некоторой холодностью. Но она не исключает истинной любви к жизни и людям, в которых он всматривается пристально, а порой и с горечью. Фейдер быстро понял, какие препятствия ставит производство в его профессии. Он почувствовал себя связанным по рукам и ногам. После «Кармен», когда он оказался под жестокой и глупой опекой навязанной ему кинозвезды, он ответил своему другу Муссинаку на вопрос для анкеты «Юманите» (5 ноября 1926 года), что он не верит, «будто кино может достигнуть настоящего художественного развития в условиях современной экономики…». Под эпиграфом «французское кино — предмет торговли» Муссинак писал по этому поводу в «Панораме кино»:

«Фильмы «Портрет»… «Кренкебиль»… — очевидная реакция против меркантильных тенденций в кинематографии Франции. Это уже немалое достоинство. Старательный, размышляющий, тонкий и знающий свое дело художник, Жак Фейдер опасается нерасчетливых эффектов и пытается искать полутона, яркие психологические детали, характеры. Он обладает острым чувством экспрессии, но пластическая гармония его фильмов часто достигается в ущерб равновесию произведения в целом.

Я не стану искать в условиях творчества Жака Фейдера причины его многочисленных слабостей. С торгашами приходится хитрить, и раз художник умеет творить, то в девяти случаях из десяти результат достигается вопреки духу торгашества» [90].

В феврале 1927 года Фейдер поехал с Франсуазой Розе, оператором Форстером и своим ассистентом Анри Шометтом в Камбоджу, чтобы подготовить съемки экранизации романа Пьера Бенуа «Прокаженный король». Но этот проект не был осуществлен, и Фейдер смог привезти из своего путешествия только короткометражную ленту «В стране прокаженного короля».

Затем он еще раз «схитрил с торгашами»: «Портрет» был снят в Венгрии, «Детские лица» — в Швейцарии. Теперь он сделал «Терезу Ракен» в Берлине. Заканчивая работу над этим фильмом в 3 тысячи метров, снятым всего за два месяца в начале 1928 года, Фейдер с похвалой отозвался о берлинских студиях («Синэ-мируар», 23 марта 1928 года):

«Я считаю своим долгом подчеркнуть, какую действенную помощь может оказать режиссеру рациональный метод работы. Экономию времени может дать только техническая организованность. <…>

Исключительная подвижность (осветительной аппаратуры) может действительно облегчить работу режиссера. Но качества аппаратов, будь они лучшими в мире, недостаточно, если они не находятся в руках у хорошо обученных электриков, наших самых ценных сотрудников. Я не говорю об их профессиональных способностях, которые, конечно, сравнимы с данными наших, французских электриков, но об умении, приобретенном долгой практикой. То же можно сказать о механиках. Но вот результаты функционирования обеих систем. Во Франции электриков и механиков нанимают для производства одного фильма. Закончив съемки, их увольняют. Им приходится ждать месяца два, а часто и больше, чтобы их наняли снова. В Германии, наоборот, образцовая регулярность производства позволяет техническому персоналу никогда не покидать студии, из чего естественно вытекает более глубокая подготовка».

Снимая «Терезу Ракен» (1928), Фейдер вернулся к одному из источников своего искусства (да и к традиции французского кино) — к натурализму Золя.

«Этот роман — история преступления, совершенного в порыве страсти. Неудачно выйдя замуж за болезненного мелкого торговца, чувственная Тереза заставляет своего любовника утопить его. Она поселяет любовника в квартирке позади лавки, где живет парализованная и онемевшая мать их жертвы. Этот живой упрек в конце концов убивает обоих любовников».

Фильм был поставлен в Берлине, с немецкими декораторами, операторами и несколькими немецкими актерами (декоратор Андреев был русским, но много лет работал в Германии). По этой причине кое-кто пытался связать фильм с немецкой, а не с французской традицией. Декорации господствовали в фильме: застекленное перекрытие в парижском проулке, квартирка позади лавки, где преступные любовники живут под укоряющим взором парализованной матери. Если аналогичные приемы и использовались в немецком Каммершпиле, то Золя опередил их, включив навязчивый лейтмотив окружающей обстановки. Песок в «Атлантиде» или улица в «Кренкебиле», где Фейдер воспользовался опытом шведов или американцев, предшествовали попыткам немцев обыграть символические подробности, а не декорации, передающие социальную ситуацию, как в «Терезе Ракен». Немцам Фейдер был более всего обязан превосходно оборудованными студиями, где он смог построить декорацию, ранее возможную только на натуре.

Роман Золя, который уже вдохновил Нино Мартольо, создавшего шедевр [91], легко поддавался немой экранизации, где драма особенно сильно выражалась именно в молчании — молчании неудовлетворенной жены, мстительной матери, сообщников, ставших врагами… Фейдер нашел в этом сюжете два первых элемента своей формулы, которой он подытожил позднее свой опыт и творческий метод: «Прежде всего — атмосфера и среда; потом — грубоватый сюжет, по возможности приближающийся к роману-фельетону. Наконец, точное и тонкое воплощение».

«Жак Фейдер, — писал Муссинак, — выбрал вариант, позволяющий ему в первой части воссоздать атмосферу, показать на экране и осудить среду, в которой росла героиня, повседневную жизнь, где наиболее полно проявился тот мелкобуржуазный дух, с которым постоянно борется Тереза. Убожество, подлость раскрываются в деталях постановки с помощью декораций, аксессуаров, актеров (превосходных, кроме разве того, который играет Лорана и которому явно не хватает силы и правдивости) и особенно — талантливой работы со светом.

Во второй части Жак Фейдер, не прибегая к хитроумным приемам, препарирует гнусную и жестокую человеческую сущность героев. Тут царит тяжелый, пронизывающий душу ужас. Режиссер не делает никаких уступок зрителю, за исключением последних кадров»[92].

После убийства обоих любовников ужасает неподвижный взгляд безмолвной и парализованной матери, мадам Ракен, что дает возможность Жанне-Мари Лоран создать потрясающую композицию роли. Но в драме доминирует чувственная и ущемленная натура Жины Манес, а также давящие декорации Андреева (работавшего у Станиславского): грязное застекленное перекрытие над проулком, нечто вроде стеклянного колпака, под которым прозябают и разлагаются трое мелких буржуа. Но оба немецких исполнителя (В. Зильцер и Х.-А. фон Шлет-тов) чересчур утяжелили своих персонажей — мужа и любовника.

Глубоко французский фильм Фейдера верен духу Золя, как и «Кренкебиль» был верен духу Анатоля Франса. Хотя мотив любовных отношений занимал в картине еще больше места, чем в романе, основанном, по выражению Золя, «на фатализме плоти», самый сильный акцент все же поставлен на социальной критике. Этот фильм немного напоминал «ужасную плесень в глубине стенного шкафа» — определение, данное когда-то Гюставом Флобером своей «Мадам Бовари».

По словам Пола Роты, «в течение всего фильма публика воспринимала содержание рассказа по мелким косвенным намекам. Тереза приходит на свидание к Лорану в его ателье. Она бросается на диван; он задумчиво садится у ее ног; сцена полна напряжения. Позади них, на стене, небрежно приколото несколько эскизов; это рисунки, какие часто валяются в мастерских художников. В том, что они здесь, нет ничего необычного. Но их содержание — хотя непосредственное воздействие на зрителя, быть может, и оставалось неосознанным — ясно указывало на сексуальный смысл встречи обоих персонажей» [93].

К 1965 году «Терезу Ракен» все еще не нашли (хотя считали, что одна копия сохранилась в Бразилии). По-видимому, этот фильм был одним из высших достижений уходившего немого кино, насколько можно судить по смутным, очень далеким воспоминаниям и отзывам критиков той эпохи.

Чтобы «переменить обстановку», Фейдер после «Терезы Ракен» выпустил в Париже «Новые господа», фильм по комедии Флера и Круассе, создателей пьес, имевших шумный успех в первые три десятилетия нынешнего столетия. Вот сюжет этого бульварного водевиля:

«Бывший рабочий-электрик (Альбер Прежан), ставший профсоюзным вождем, а затем депутатом и министром, старается завоевать сердце танцовщицы Сюзанны (Габи Морлей) и становится соперником графа-роялиста, парламентского депутата, который добивается поражения министра».

После 1900 года многие политики из социалистов-реформистов сделали карьеру, подобную той, какая выведена в этой сатире. Как справедливо говорил Фейдер в своих воспоминаниях, в этой комедии «добродушно смеялись над нашими политическими нравами, показанными, по правде сказать, без всякой злобы и язвительности… Кстати, пьеса и не вызвала ни полемики, ни столкновений. И что же! Стоило только напечатать ее на немой пленке, как разразилась буря… Добродушные насмешки, заснятые кинокамерой, уже казались зажигательными бомбами, едкими сарказмами, оскорблениями парламентским институтам… ставящими под угрозу самый режим… Эта лента… внезапно раскрыла передо мной трудности, о которых я и не подозревал… а также неведомые мне горизонты социального кинематографа».

Левые радикалы видели в этом беззлобном фильме сатиру на предателей, которых клеймили и сами; они приняли фильм «Новые господа» благожелательно. Но цензура усмотрела опасные нападки на парламентаризм в эпизоде, где заснувшему депутату привиделось, будто «Пале-Бурбон» наполняется балеринами в пачках. Левые вместе с Муссинаком взяли фильм под свою защиту.

«В данном случае правительство, или, точнее, министр внутренних дел (Андре Тардье. — Ж. С.), наложил на фильм свое диктаторское вето… Правительство или цензура — какая разница? <…>

Против кино выступает не одна цензура, а две, даже три. Не много ли? И в таких условиях мы еще спрашиваем, способно ли кино разорвать путы, которыми его связывают по рукам и ногам».

Вот так Жан Виньо («Синэ-мируар», 25 января 1929 года), не будучи человеком левых взглядов, извлек для себя урок из истории с фильмом «Новые господа».

Оставив этот «подрывной» фильм сражаться с министерствами, Фейдер в ноябре 1928 года отправился в Соединенные Штаты, возлагая самые большие надежды на Голливуд. Наконец, после пяти месяцев борьбы фильм был пропущен в прокат со многими купюрами. Марсель Карне, тогда еще «человек неизвестный», которого Фейдер сделал своим ассистентом, так отзывается о фильме «Новые господа»:

«Его основные эпизоды — балетный класс в Опере, митинг в Сан-Дени, заседание в Палате депутатов, торжественное открытие рабочих городков — обнаруживают потрясающее чувство ритма и меры».

Лучшее место в «Новых господах» — это, конечно, торжественное открытие рабочего городка официальными лицами, надевшими рабочие куртки; зная, что в Париже министерство в опасности, они все время ускоряют свои движения, как в хронике при замедленном показе. Сцены в парламенте, поставленные в прекрасных декорациях Лазаря Меерсона, выглядели величественно и правдоподобно.

Пролог фильма, сатира на Оперу с ее париками и тучными певицами, предвещает «Миллион» Рене Клера, а впоследствии — «Детей райка», где уже в серьезном тоне противопоставляются театр и кино. Видеть в этих отрывках влияние Клера значило бы забывать, что «Новые господа» предшествовали «Миллиону» и «Свободе — нам!», хотя и появились после «Соломенной шляпки». Их сходство объясняется не столько взаимным влиянием, сколько происхождением из общего источника — бульварного водевиля, который позволил Клеру, используя Лабиша, осуществить первые из своих фильмов, имевших большой успех, — «Соломенную шляпку» и «Двое робких».

Подводя итог вкладу Фейдера во французское кино, Рене Клер пишет:

«Между 1920 и 1928 годами французское кино разделилось на две тенденции: с одной стороны, эстетизм, авангард, поиски новых средств выражения; с другой — так называемый «коммерческий» фильм, которым, как и в сегодняшнем Голливуде, стремились лишь делать сборы, придерживаясь общепринятых формул.

Заслуга Жака Фейдера состояла в ту пору в том, что он, не поддаваясь влиянию ни той, ни другой тенденции, снимал фильмы, обращенные к публике из всех классов общества, и притом фильмы высокого качества.

Кроме того, Жак Фейдер один из тех профессионалов, кто особенно упорно настаивал на правах творческих работников кино в их отношениях с промышленниками. Он беззаветно отдавался своей работе, тщательно отделывал каждую деталь своего произведения, но не допускал ничьего вмешательства и до конца работы желал оставаться, как капитан на своем судне, «единственным повелителем после господа бога».

Фейдер говорил Шарлю Спааку: «Быть режиссером — значит защищать от всех, кто суетится вокруг нас… смысл фильма, переносить в интеллектуальный план все, что пытается от тебя ускользнуть». Он также знал, что кино требует настоящей жизни и живой плоти, а его чаще всего питают бледными эрзацами, и потому все порой кончается тем, что кино пожирает своих создателей. Так кончилась карьера человека, которого Абель Ганс назвал одной из жертв кино и о котором он писал в 1925 году:

«Все может быть передано на экране, все может быть выражено изображением. Можно создать увлекательный и человечный фильм даже по десятой главе «Духа законов» Монтескьё, как и по странице из «Физиологии брака», по абзацу из «Заратустры» Ницше или по роману Поля де Кока. Но для этого необходимо овладеть духом кино» [94].

* * *

Для коммерческого кино экранизация литературных произведений остается золотым правилом. Прошлый и настоящий успех французской литературы сделал ее постоянным источником, откуда черпали все кинематографисты. Пуарье и Баронселли, например, не выходили из этого жанра.

Жак де Баронселли показал лучшее, на что был способен, именно в экранизациях. Хотя в своем «Отце Горио» (1921) с участием Синьоре он и не передал на экране мощного бальзаковского бурления, но сумел добросовестно воспроизвести все убожество пансиона Вокье. Лучшими его удачами были затем «Нэн» (1923) по роману Перошона, получившему гонкуровскую премию, и «Исландский рыбак» (1924) по Лоти. В своих фильмах ему порой удавалось успешно передать красочную жизнь крестьян или моряков, и он нравился благодаря своему чувству пейзажа. В годы его расцвета Муссинак признавал у него «силу, понимание изобразительной стороны кино, то есть те особенности, которые могли бы быть и определенно выражены». Баронселли — честный мастер, но без особого блеска; он в 1922 году взял молодого Рене Клера ассистентом при постановке «Полночного перезвона» и «Легенды о сестре Беатрисе» и подготовил его для работы в кино. Он говорил о своем ремесле:

«Прежде всего надо знать, сколько стоит фильм, ибо денежный вопрос в кинематографе господствует над всем. <…> Экранизация романов пользуется прекрасной рекламой, которой нельзя пренебрегать. Что вы хотите? Писатель, написав неудачный роман, теряет всего лишь три-четыре месяца работы, а расходы у него — бумага да чернила. Тогда как неудачный или непроданный фильм — это потеря порядочного состояния. Тут поневоле призадумаешься. Нельзя опрометчиво отказываться от экранизаций. Через двадцать лет они отомрут. Сегодня же они необходимы. Пока еще нечего и думать каждый раз обращаться к поэтам и свободным художникам» [95].

Леон Пуарье, отвечая на анкету, организованную Андре Лангом, был того же мнения. После нескольких фильмов, созданных по «Тысяче и одной ночи», он обратился к экранизации литературных произведений, где проявил некоторое чувство атмосферы и природы, главным образом под влиянием шведского кино. Он экранизировал «Жослена» Ламартина (1922), затем — по книге, получившей Гонкуровскую премию, — выпустил свой лучший фильм «Бриер» (1924), сумев в безыскусственной простоте болот у границы Бретани открыть поэзию и величие. Как говорит в своих воспоминаниях Анри Фекур, «Пуарье понял, как следует снимать большие пространства мокрой травы, прозрачные или мутные от ила волны, плоский горизонт, тропинки среди густой листвы, переплетение водных рукавов, по которым скользят одинокие лодки. С начала до конца этот фильм живет водной жизнью, медленной, скрытной. Этот пейзаж из тех, которые не раскрыть, и режиссер понял, что должен хранить его секрет, и, подобно своим шведским вдохновителям, открыл в нем особую мечтательность, присущую мнимо спокойным водным пространствам» [96].

Успех этого фильма ориентировал Пуарье на документальный материал. В «Женевьеве» (1923), также экранизации Ламартина, он уже включил действующих лиц, «взятых из жизни», и заявил: «Искусства недостаточно. Нужна жизнь. В «Женевьеве» совсем не актеры, умеющие ловко гримироваться, изображают кружевницу, соседей, деревенских старейшин. Это и вправду кружевница, деревенские жители. Они не играют ролей. Они остаются самими собой — это гораздо лучше».

Пуарье сопровождал в Африку экспедицию, рекламу которой финансировал автопромышленник Ситроен, и привез оттуда хороший материал для своего «Черного плавания» («Croisiere noire», 1925) — путевых заметок туриста, пораженного живописностью, экзотикой, красотой лесов, архитектурой или «туземцами». Немного позже и с меньшими затратами молодой Марк Аллегре привез путевые заметки с прелестными африканскими набросками для «Путешествия в Конго», где он был спутником Андре Жида.

После успеха «Черного плавания» Пуарье в начале звукового кино решил снять на Мадагаскаре (с участием туземцев и одного профессионального актера-француза) фильм «Каин» (1930), который в прокате провалился. Документальный стиль оказал также влияние на его фильм «Верден — историческое видение» (1928), где Пуарье в монтаже очень широко использовал архивы, собранные во время войны Кинематографической службой армии. Это историческое воспроизведение знаменитой битвы 1916 года проповедует пацифизм в духе Бриана и франко-германское сближение, характерное тогда для французской внешней политики.

* * *

Анри Руссель, с которым связывал некоторые надежды Деллюк, ограничился одним фильмом, имевшим коммерческий успех, — «Императорские фиалки» (1923) — и затем посвятил себя историческим картинам, как, впрочем, и Раймон Бернар. Последний, экранизировав несколько хороших современных комедий — «Секрет Розетты Ламбер» (1920), «Треножник» (1922) и др., — специализировался на больших постановочных фильмах, которые оказались наибольшими удачами этого образованного и умелого режиссера. В 1924 году для постановки его фильма «Чудо волков», хроники царствования Людовика XI, пришлось собрать целую армию статистов под феодальными стенами Каркассона. Эта тщательно отделанная и эффектная постановка, самая значительная историческая картина 20-х годов (не считая «Наполеона»), где Дюллен играл Людовика XI, имела большой успех во Франции и за границей. Затем Раймон Бернар поставил «Игрока в шахматы» (1927), успех которого был менее значителен, «Тараканову» (1930), «Деревянные кресты» (1932) и, наконец, «Отверженных» (1934), добросовестную экранизацию романа. Его исторические картины шли успешно во многих странах в тот период, когда экспорт французских фильмов, как правило, не выходил за пределы Бельгии и Швейцарии.

Одним из лучших экранизаторов в то время считался Анри Фекур, современник Пуарье и Баронселли, дебютировавший перед войной как режиссер у Гомона, под началом Луи Фейада. Он был умным, тонким, культурным и бескорыстным режиссером. Его первые работы отметил Франсис Руанэ в «Синэ-мируар» (1 августа 1926 года):

«Анри Фекур музыкант, он был драматургом и журналистом… за год до начала войны решил попробовать свои силы в кино, но произошло это случайно, он не предвидел, что его обкидает. В то время кино поглощало большое количество сценариев; их писало множество литераторов и журналистов… Анри Фекур тоже написал несколько штук и отнес их Луи Фейаду, сразу оценившему их высокое качество; Фейад не только принял их, но однажды сказал автору: «Почему бы вам не попробовать поставить их самому?» Благодаря поддержке, помощи, советам Луи Фейада Анри Фекур становится режиссером и преуспевает. Его произведения с той поры отличаются своего рода гармоничной чувствительностью, характерной для всего его творчества. <…> После войны… Анри Фекур познакомился с Луи Нальпа. То была с первых шагов счастливая встреча, а шесть или семь лет спустя ей суждено было оказать значительное влияние на будущее французской кинематографии. С тех пор режиссер понемногу все больше вытесняет музыканта».

Таким образом, после войны он ставит свои самые крупные фильмы, придерживаясь правил многосерийного киноромана, — «Отверженные» (1925) и новую версию «Графа Монте-Кристо» (1929).

«Большие идеи, большие чувства, большие сюжеты в античном духе, но проникнутые романтическим жаром. В декорациях, построенных рукой мастера, действуют типажи, обрисованные с такой четкостью, что сразу как бы выходят из реальной жизни».

Обобщая таким образом творчество одного «крупного экранизатора литературы», Анри Фекур прекрасно выполняет намеченную себе программу. Его фильм стал одной из лучших экранизаций романа Виктора Гюго, а их с момента изобретения кино было десять. Для постановки этого фильма он обладал довольно значительным бюджетом (4,5 миллиона) и проявил немалый вкус и чувствительность, живое чутье красоты изображений и большую скромность (для утверждения своего имени, возможно, даже излишнюю). «Монте-Кристо» был хуже «Отверженных». Однако в нем Фекур широко и остроумно использовал приемы Шюфтана — его комбинированные съемки и макеты, в то время еще мало известные и редко применявшиеся, — они придавали роскошным декорациям русского художника Бориса Билинского поистине грандиозные размеры.

Истинное понимание декораций, желание усовершенствовать сюжет, а не отказываться от него — таковы сильные стороны этого очень добросовестного мастера немого кино, писавшего в 1926 году:

«Разница, существующая… между кино и живописью (искусством, застывшим во времени), состоит в том, что для художника изображение само по себе служит конечной целью, а для кинематографиста, напротив, изображения в их последовательности суть только способ проявить во времени дух людей или вещей. Следовательно, для него прежде всего душа — дух.

Но именно потому, что изображение — это материал, с помощью которого мы себя выражаем, а также передаем мысль, мы должны тем более отделывать его. Иначе это будет предательством.

Итак, на мой взгляд, в изображение следует вдохнуть жизнь (не стремясь, впрочем, поглотить все внимание, или ласкать взор, или завладеть умом с помощью живописных зрительных аналогий) и заставить его служить лишь выражению идей или чувств. Изображение должно обладать особой лаконичностью и быть порой незаметным… Парадокс, скажут мне. Нет! Концепция идеалиста» [97].

* * *

Во времена Деллюка французское кино, хотя и принимало некоторые указания из-за границы, отставая при этом от других кинематографий на всех иностранных рынках, все же оставалось национальным. После 1918 года во Франции организовалась особая иностранная колония из русских эмигрантов, с актерами Мозжухиным, Натальей Лисенко (его жена), Натальей Ковань-ко (жена Туржанского), Николаем Колиным, с режиссерами Александром Волковым, Вячеславом Туржанским, Яковом Протазановым (который вернулся в СССР в 1923 году), Владимиром Стрижевским, Владиславом Старевичем (специализировавшимся на кукольной мультипликации), промышленниками Ермольевым и Александром Каменкой, ставшим во главе фирмы «Альбатрос», когда Ермольев в 1922 году уехал работать в Берлин.

Эти эмигранты, арендуя студии и работая на собственные капиталы, начали производить на французской земле почти такие же фильмы, какие они выпускали в Москве или в Крыму. Русская группа принесла во Францию последние достижения российского предреволюционного кинематографа. С 1913 по 1917 год в замкнутой атмосфере разлагавшейся царской империи русская школа кино обратилась к поискам новой, изысканной формы, предвещавшей немецкий экспрессионизм и совпавшей с французским импрессионизмом. На последний она оказывает некоторое влияние благодаря постановкам Волкова («Таинственный дом» и «Кин»), Протазанова («Смысл смерти», 1921; «Тень греха», 1922, и, наконец, «Пылающий костер»), в которых Мозжухин был продюсером, сценаристом, режиссером и главным исполнителем.

Мозжухин, доминировавший в этом кино своей экстравагантностью, специализировался на фантастических фильмах с резким романтическим уклоном и продолжал причудливые эксперименты русского кино 1914–1916 годов, кино декадентского, отчаявшегося, запертого в душную теплицу войной и царской цензурой. «Пылающий костер» — наиболее личный фильм Мозжухина, но выстроенный по той же схеме, что и «Сатана ликующий» Протазанова (1917).

«Женщина (Наталья Лисенко) видит во сне человека: сначала его пытают на пылающем костре, потом он появляется в образе элегантного Дон Жуана, офицера, епископа, нищего и т. д. Это оказывается детектив «Z», чью книгу «Человек в сотне лиц» она только что прочла. Выполняя поручение ее мужа (Николай Колин), «Z» в конце концов женится на ней».

Мозжухин заявил в «Синэа», посвятившем специальный номер «Пылающему костру» (15 июня 1923 года):

«Кино не может довольствоваться ясным и простым рассказом, даже если он прекрасно изложен. Интерес любой публики — бедной или богатой, безграмотной или интеллигентной — необходимо как можно чаще возбуждать, подогревать… Вот почему я решил погрузить свой фильм в фантастическую атмосферу, вести его действие в предельно переменчивой обстановке. Показав душевное состояние моей героини в виде сильного и цельного сна, я вошел в реальный мир уже с тем особым настроением, с каким мы и должны встречать нормальную жизнь, — ведь она сама так фантастична и изменчива. <…>

Первоначально в «Пылающем костре» меня увлекли интересные формальные возможности сюжета, но потом меня захватила его суть. Однако эту суть я постарался выразить как можно проще и естественнее, оставив фантастичность и усложненность только в форме. Я утверждаю, что драматический сюжет должен по-прежнему быть простым, понятным для всех, подобным серьезному и глубокому лейтмотиву большой симфонии или вагнеровской оперы. Арабески допустимы только в деталях».

Во Франции считали, что постановка сделана под сильным влиянием «Калигари». Но она была гораздо сильнее связана с романтизмом, с бешеной экстравагантностью и безумной утонченностью, присущими определенным слоям интеллектуалов в последние годы царского режима. Этот фильм, вершина русского эмигрантского кино, восхитил молодого Жана Ренуара, который писал в 1938 году (в «Воспоминаниях» для журнала «Ле пуэн»):

«Однажды в кинотеатре «Колизей» я увидел «Пылающий костер». <…> Публика вопила и свистела, шокированная этим зрелищем, столь отличным от ее привычного корма.

Я был в восторге. Наконец-то я увидел своими глазами хороший фильм, выпущенный во Франции. Конечно, он был снят русскими, но в Монтрейе, во французской атмосфере, под нашим солнцем; этот фильм шел в хорошем зале, пусть без успеха, но все же шел.

Я решил бросить свое ремесло, то есть керамику, и заняться кино».

Мозжухин до этого времени играл во Франции в фильмах «Опасное приключение» (1919) Протазанова, «Сначала правосудие» (1920) Протазанова — переделка, или, вернее, исправленный вариант, русского фильма, шедшего с успехом в 1917 году; «Дитя карнавала» (1921, в собственной постановке), «Бури» (1921) Будрио, «Таинственный дом» (1922) Волкова, «Пылающий костер», за которым последовал «Кин, или Гений и беспутство» (1923–1924) — еще одна удача русских эмигрантов. Фильм был отчасти автопортретом Мозжухина, так как он был основным автором и исполнителем этого исступленно романтического произведения с красивыми кадрами и хорошим ритмом.

«Три мушкетера» А. Диаман-Берже

Андре Антуан (ок. 1912 года)

«Женщина ниоткуда» Л. Деллюка

Съемки фильма Л. Деллюка «Наводнение»

Филип Эриа и Жинетта Мадди в фильме «Наводнение»

Филип Эриа в фильме М. Л’Эрбье «Эльдорадо»

Иван Мозжухин в фильме М. Л’Эрбье «Покойный Матиас Паскаль»

«Прекрасная безжалостная дама» Ж. Дюлак

«Улыбающаяся мадам Бёде» Ж. Дюлак

«Пастер» Ж. Эпштейна

Жина Манес в фильме Ж. Эпштейна «Верное сердце»

«Верное сердце»

Съемка «Терезы Ракен». На переднем плане — Жина Манес и Жак Фейдер

«Атлантида» Ж. Фейдера в декорациях Мануэля Ораци. В ролях: Жан Анжело и Наперковская

«Портрет» Ж. Фейдера

«Портрет» Ж. Фейдера

Ракель Меллер (Кармен) и Луи Лерш (Хозе) в фильме Ж. Фейдера «Кармен»

«Новые господа» Ж. Фейдера. На сцене — Альберт Прежан

На съемках фильма «Новые господа». Второй слева (стоит) — Ж. Фейдер; первый справа — М. Карне.

«Рыбаки» Ж. де Баронселли

Иван Мозжухин в своем фильме «Пылающий костер»

«Казанова» А. Волкова. В главной роли — Иван Мозжухин

Прошло несколько лет, и группа русских эмигрантов распалась. Ее актеры, режиссеры, продюсеры включились в немецкое или французское кино, и их фильмы утратили свой особый национальный колорит. Мозжухин сотрудничал с Эпштейном в романтическом и жестоком фильме «Лев Моголов» (1924), был выдающимся исполнителем в «Покойном Матиасе Паскале» Л’Эрбье, потом затерялся среди слишком разорительных совместных международных постановок. Он достиг вершины своей славы, если и не своего искусства, в роскошном фильме «Казанова» (1927, в постановке Волкова), финансируемом совместно франко-германским капиталом. В Голливуде злополучная пластическая операция изменила тип его своеобразного лица. К тому же кино стало звуковым, а так как он не владел в совершенстве ни одним языком, кроме русского, он был всеми забыт и вскоре безвременно умер, отчаявшийся и одинокий.

Глава XLII

УПАДОК ШВЕДСКОГО КИНО

Шедевры шведского кино, созданные с 1917 по 1920 год, прославили во всем мире киноискусство страны, уступавшей по населению Нью-Йорку, а по количеству кинозалов — Питсбургу и Цинциннати. Однако по плотности кинозалов Швеция занимала первое место в мире — 600 на 6 миллионов зрителей. В Стокгольме (400 тысяч зрителей, 80 кинозалов) 92 тысячи посмотрели в 1920 году «Возницу». Однако эта цифра значительно ниже количества зрителей (196 тысяч), которые посмотрели первую часть «Голоса предков» в 1918 году[98].

Банкротство датской компании «Нордиск» в 1920 году позволило Чарлзу Магнуссону из фирмы «Свенска» занять завидное положение и благодаря средствам, поступившим от финансового магната Ивара Крёйгера, поглотить конкурирующую компанию, в первую очередь «Скандию», созданную два года назад шведскими филиалами «Виктории», «Хассельблада» и «Пате».

Созданная (27 декабря 1919 года) благодаря этому слиянию компания «Свенск фильминдустри»[99] располагала капиталом 35 миллионов шведских крон, что в то время составляло весьма значительную сумму. Для сравнения приведем аналогичные цифры по другим компаниям: «Нордиск» — не больше 9 миллионов крон, «Пате» — 30 миллионов франков в 1912 году, «УФА» — 25 миллионов марок в момент создания. Административный совет состоял из генерального директора, четырех директоров банков, представителя концерна Крёйгера (Жоэль Листандер) и директоров «Свенски» и «Скандии» (Магнуссон и Нильс Бувенг). Новая компания контролировала в Швеции 70 кинозалов и две крупные студии: в Лангэнгене (около Стокгольма) и в Расунде, первом киногороде в стране [100]. Расундой занимался Магнуссон. «Синэа» в специальном номере, посвященном шведскому кино (от 15 июля 1921 года, № 11), писал:

«На территории киногородка… есть и равнины, и леса, и горы.<…> Сооружение в совокупности может рассматриваться как, пожалуй, единственное в своем роде в Европе.

Съемочных павильонов два. Большой занимает площадку размером 340 на 204 фута. Высота каждого павильона 8 метров. Они построены из железобетона и металла в соответствии с новыми принципами строительства и, конечно же, оборудованы всеми современными техническими новшествами: вращающимися сценами и площадками, вертикальными и горизонтальными штангами для осветительных приборов. В маленьком павильоне расположены помещения для статистов и склад декораций. <…>

Лаборатория находится в отдельном четырехэтажном кирпичном здании, построенном по последним американским образцам. В ней можно печатать около 50 тысяч метров пленки в день.

Чертежи и планы киногородка были выполнены архитектором М. Кроном, специально для этого приглашенным «Свенска биографтеатерн».

Первыми фильмами, снятыми в Расунде, были «Возница» и «Эротикон» [101]. Кроме того, «Свенск» приобрела киностудию Хьеллерупа в Дании.

В 1920 году яркий блеск шведского кино привлек двух датских режиссеров — Беньямина Кристенсена и Карла Теодора Дрейера. Последний снял в Швеции «Вдову пастора» (1920), в то время как Кристенсен на датской студии «Свенска» работал над своим зловещим шедевром «Ведьма» (1921).

Этим «историческим эссе в живых картинках»[102] Кристенсен хотел создать настоящий «документальный» фильм о колдовстве, каким его описывали протоколы бесчисленных судов с XV по XVII век. В основных эпизодах Сатана (Беньямин Кристенсен) обманывает мужа с его женой-колдуньей; жена больного (Карин Винтер) обвиняет в колдовстве нищенку (Эмми Шонфельд), которая, попав в лапы инквизиторов, «сознается». Кристенсен не гнушался ничем: в его фильме новорожденных кидают в котлы с кипящей водой, инквизиторы раздирают клещами увядшие груди старух, похоть преследует монахов, а молодые колдуньи совокупляются с отвратительными исчадиями ада; он показал даже задницу Вельзевула, которую целовали как священный сосуд на шабаше… Концовка фильма, документальное исследование о том, как люди представляют суеверия в 1920 году, была «…посвящена их современному влиянию на нервные заболевания женщин. Автор хотел провести параллель между отрицательным воздействием колдовства в прошлом и истерией в настоящее время» [103].

В этой части фильма, по словам Жана Беранже, «камера Кристенсена проникает… в приют для престарелых женщин и снимает по ходу нескольких калек: горбунью, слепую, невропатичку, бьющуюся в конвульсиях. Кадры сопровождаются комментарием: «В средние века безоговорочно сочли бы, что во всех этих несчастных вселился дьявол». Одна из них заявляет перед объективом: «Дьявол существует. Я его видела у моей кровати». Эти слова появляются, конечно, в титрах, но примененный прием, новаторский для 1920 года, уже требует звука [104].

Выбрав подобную тему, нетрудно скатиться к комизму и порнографии, особенно в сценах шабаша. Садизм и грубость некоторых эпизодов ограничивали круг распространения этого единственного в своем роде фильма пределами особых аудиторий, со строгим запрещением входа «детям, не достигшим 16 лет». По данным «Синэа-Синэ пур тус», он был разрешен к показу только в скандинавских странах, Франции, Бельгии и Швейцарии. «Сразу же после выхода фильма, — пишет Беранже, — стало ясно, что этот шедевр провалился. Он обошелся дороже чем в миллион крон, а прибыль едва ли составила одну десятую этой суммы».

Но искусство преобразует то, что на первый взгляд кажется вульгарным и отвратительным; Кристенсен смог воззвать к теням Босха, Брейгеля, Калло и Гойи. Искусное освещение заставляло верить в реальность фантастического грима и картонных масок. В дискуссии инквизиторов, где фантазию сменяет прямой реализм, кадры, снятые Йоханом Анкарстьерном, предвосхищают «Страсти Жанны д’Арк» Дрейера не только костюмами, но и монтажом. Как констатировал критик в «Синэа-Синэ пур тус», «фильм, как и следовало ожидать, вызвал многочисленные споры. <…> Но никто не обсуждал монтаж, работу режиссера или мастерство актеров, большинство из которых — любопытная деталь — никогда не работали ни в театре, ни в кино; старухи, исполнявшие роли колдуний, были приглашены из приюта для престарелых в Копенгагене».

Годы не притупили ядовитую заразительность этого удивительного шедевра, «чудеса» которого вдохновляли сюрреалистов и заставили Адо Киру написать: «Самое жестокое обвинение преступлений церкви, инквизиции и ее орудий пыток. Этот документальный фильм следует показывать во всех школах мира».

Идеи фильма не получили дальнейшего развития в творчестве режиссера. Кристенсен работал затем на берлинских киностудиях («Его жена — незнакомка» и «Подходящая женщина» — «The Woman Who Did») и снял несколько посредственных фильмов в Голливуде (за исключением «комедии ужасов» «Семь следов сатаны», поставленной вслед за «Котом и канарейкой» Пауля Лени); он также сыграл главную роль в фильме Дрейера «Михаэль» (1924).

Но и процветающее шведское кино не могло соперничать с Голливудом или Берлином. И если во Франции и в Англии критики объявили «Горного Эйвинда и его жену» [105] и «Деньги г-на Арне» шедеврами, все же этого было недостаточно, чтобы шведские фильмы могли завоевать широкую аудиторию кинозрителей. Во Франции их показ ограничивался неделей в специализированных столичных залах, и затем «они исчезли навсегда» («Синэа», 20 мая 1921 года, с. 2). Публика, увлеченная Фэрбэнксом и Хайакавой, даже не знала о существовании Шёстрёма.

После войны Швеция переживала период экономического спада. Будучи нейтральной страной, она имела во время войны неограниченные рынки сбыта для своего экспорта, и это позволило развить национальную промышленность. По словам Б. Идестам-Альмквиста, «когда вновь наступил мир, конкуренция стала ощутимой, что вызвало закрытие заводов, безработицу и безденежье.

Люди не могли ходить в кино, как прежде, и, если уж ходили, требовали легких, «веселых» фильмов, которые отвлекали бы их от тяжелых каждодневных забот»[106].

В Швеции популяризацией американских фильмов занималась компания «Свенска» (впоследствии «Свенск»), распространявшая с 1916 года продукцию фирмы «Трайэнгл». В начале 20-х годов ее представители закупили в Лондоне американские фильмы на огромную сумму — 1,5 миллиона крон.

«Производство должно было продолжаться, но с несколько иной ориентацией: американцев надо было победить их собственным оружием, и поэтому кинематографисты создавали несложные произведения для широкой публики. Нильс Бувенг, став одним из директоров «Свенска», отправился в Соединенные Штаты и, вернувшись, показал целую кипу дешевых еженедельных изданий, откуда, по его мнению, Шёстрём и Штиллер могли бы черпать темы для своих фильмов. Он с убежденностью говорил: «Почему вы не ставите «дешевые» фильмы, но на свой лад, в своей манере и технике?» Он понимал, что возвращение к старой повествовательной манере невозможно, это означало бы потерю большой части просвещенной публики. Но публику можно обмануть, подсунув ей чисто внешнюю, «шведскую» форму, скрывающую довольно банальное содержание»[107].

Наступление американского кино и изменения во вкусах публики перевернули планы Магнуссона относительно мирового господства. В 1929 году Муссинак уже мог писать («Панорама кинематографа»): «На экранах больше не увидишь шведских картин… Нет шведских фильмов и в Швеции. Система проката международной кинематографии убила имевшее такое большое влияние на кинематографистов всех стран кино Швеции, ибо его характер и оригинальность весьма отличали его от других национальных продукций.

Произведения Шёстрёма, Штиллера, Брюниуса обладали слишком большими достоинствами в глазах наших торгашей. Начиная с «Изгнанников» и до «Карла XII» фильмы Швеции саботировались на всех рынках, ибо считались опасными конкурентами, хотя кинопроизводство в стране и не имело достаточно практической организации. «Огненная мельница», «Призрачная тележка», «Деньги господина Арне», «Кто судит?» были сокращены, искромсаны до такой степени, что эти фильмы часто было трудно понять»[108].

Начиная с 1919 года Магнуссон стал опасаться, что глубоко национальный характер фильмов фирмы «Свенск» неблагоприятно скажется на их популярности в других странах, и взял курс на создание «космополитических» постановок. В условиях новой ориентации лишь «Эротикон» Штиллера можно рассматривать как удачу.

После 1920 года курс на «космополитизацию» укрепился. Однако новые картины, разочаровав критиков и интеллигенцию, не смогли завоевать сердца и широкой публики. Все это способствовало быстрому банкротству шведской кинематографии, еще недавно конкурентоспособной на мировом рынке. «За последний год появилось лишь четыре значительных шведских фильма, — отмечалось в «Синэа» (26 мая 1922 года), — год 1922-й обещает быть более урожайным». Пятнадцать фильмов были поставлены в 1919 году, 20 — в 1920 и только 7 — в 1921; в 1922 году было снято 11 картин, в 1923 — 23 и 16 — в 1924 году[109]. В 1921 году резко усилилась американская и немецкая конкуренция, и жестокий кризис почти остановил шведское кинопроизводство. Из пяти фильмов, анонсированных фирмой «Свенск», автором двух лент был Шёстрём, еще двух — Брюниус и одной — Штиллер. Именно тогда Кристенсен и Дрейер уехали в Берлин.

После «Возницы» Шёстрём снял на натуре очень хороший фильм «Мастер» («Mâstermann»)[110]. Ясный, четкий, нацеленный на решение главной проблемы, фильм показывает жизнь рыбаков в. маленьком портовом городе. Ростовщик Самюэль (Шёстрём), по прозвищу Мастер, влюблен в молоденькую девушку (Грета Альмрот), мать которой, хозяйка кабачка, у него в долгу. Развязка фильма, скорее, комична. Преклоннолетний воздыхатель появляется во фраке, а объединившиеся рыбаки строят ему всяческие козни. Перед свадьбой, поняв нелепость своей затеи, он уступает место молодому человеку (Тор Вейден), влюбленному в дочь хозяйки.

В фильме «Кто судит?» (1921, по сценарию Ялмара Бергмана) еще ярче сказалась склонность Шёстрёма к мистицизму. Он широко разработал в этом фильме тему колдовства — тему, близкую фильму «День гнева», поставленному двадцать лет спустя Карлом Дрейером.

«Флоренция в эпоху Возрождения. Урсула (Дженни Хассельквист) хочет избавиться от своего старого мужа. Она покупает у монаха (Кнут Линдрот) яд, вместо которого тот дает ей безопасную для жизни жидкость. Муж умирает от сердечного приступа. Урсулу обвиняют в убийстве. Она должна пройти испытание огнем. Ее воздыхатель (Йеста Экман) хочет сам подняться на костер вместо своей возлюбленной. Вдохновленная его любовью, она проходит невредимой через огонь».

Во Франции фильм распространялся фирмой «Гомон» под названием «Испытание огнем». Лионель Ландри так писал о нем в «Синэа» (№ 81):

«После слегка замедленного, но богатого тонкими деталями начала фильма вторая часть, описывающая страшное испытание, наверное, одна из лучших сцен, появлявшихся когда-либо на экране…»

Спокойный, размеренный ритм фильма рождает, по мнению Жана Беранже, несколько «высочайших» по мастерству эпизодов.

«Когда было принято решение разложить костер, собрать хворост поручили заключенным. Их силуэты, продвигающиеся гуськом на фоне огромного неба, предвещают некоторые композиции… Эйзенштейна и Пудовкина. В последующих эпизодах камера приближает эти персонажи, но мы лишь догадываемся об их присутствии за густым переплетением ветвей, и создается впечатление, что лес движется сам по себе».

Судя по эпизодам суда и испытания огнем, фильм «Кто судит?», пожалуй, один из лучших фильмов Шёстрёма. Замечательная, контрастная (в черно-белом ключе) композиция сцены суда, где лишь обвиняемая одета во все белое, а монахи, выносящие приговор, — в черное, напоминает развязку фильма «Деньги господина Арне». Но кроме этой ассоциации оба фильма объединены одним источником — скандинавским театром независимо от того, прослеживается ли в нем влияние Макса Рейнхардта или нет. Стихия беснующегося огня доминирует в последнем кадре. Прекрасно выполнены декорации и костюмы. Тем не менее Б. Идестам-Альмквист считает, что «сравнивая «Кто судит?» с фильмами Любича, Буховецкого и в определенной степени Гриффита, можно считать шведский фильм прекрасным, может быть, лучшим шведским фильмом, но не гениальным».

Неудачей была постановка следующего фильма Шёстрёма — «Осажденный дом» («Det Omringade Huset», 1922), по роману Пьера Фрондэ, — где режиссер поддался влиянию низкопробной иностранной литературы. По мнению Беранже (с. 57), фильм «прославляет гарнизон английских солдат, осажденный в африканской пустыне». Лучше был оценен фильм «Бортовой огонь» («Eld Ombord», 1923) [111]. Робер Тревизе пишет в «Синэа-Сииэ пур туе» (15 декабря 1923 года), что этот фильм по сценарию Ялмара Бергмана и с участием самого Шёстрёма и английского актера Мэтисона Лэнга «возвращает нам Шёстрёма и его несравненное искусство. Фильм о морских приключениях ценен в первую очередь игрой самого Шёстрёма и его трогательной партнерши Дженни Хас-сельквист, незабываемой исполнительницы главной роли в картине «Кто судит?» <…> Столько величия в этих трагических судьбах».

Со своей стороны Жан Беранже считает, что оба последних фильма лишь «злая карикатура на то, что раньше воздвигало истинное величие Шёстрёма».

Вскоре после этих двух полупровалов Шёстрём покинул Швецию. «Сэмюэл Голдуин пикчерз» отказалась купить фильм «Кто судит?», но заинтересовалась его создателем. В то же время и в «Свенске» хотели, чтобы он изучил методы работы и стиль американского кино. Расплачиваясь за пребывание Шёстрёма в Америке, Голдуин передал «Свенску» исключительное право демонстрации своих фильмов в Швеции. Сам режиссер писал по этому поводу:

«Настал момент проститься со всеми моими друзьями, коллегами и помощниками, с Расундой, где мы жили одной большой семьей, и теперь отправляться в Голливуд. В принципе я рассчитывал оставаться там лишь несколько месяцев, а задержался на семь лет. Приехав, я вопреки ожиданиям не был поражен их знанием кинематографической техники. Дома, в Швеции, мы во многом их догнали, а кое в чем и обогнали. Но шел 1923 год…» [112].

Штиллер поставил в 1921 году фильм «Эмигранты» [113], копия которого сегодня утеряна. Лионель Ландри так резюмировал его содержание после парижской премьеры («Синэа», 1 декабря 1922 года):

«Это рассказ о русской эмиграции. В начале фильма царь еще не свергнут, и многие не видят приближения бурных событий. Режиссер показывает нам страсть лесоторговца к богатой девушке, смотрящей на него свысока. Однажды она помогает незнакомому ей молодому адвокату — революционеру — избавиться от преследования жандармов. Приходит революция. Девушка бежит вместе с родителями за границу и встречает в поезде лесоторговца, который стал (или скоро станет) банкиром. Он помогает им и одалживает значительную сумму, так как все их состояние осталось в Петрограде. Они надеются на быструю победу белой армии, но вскоре вынуждены смириться с очевидными фактами. Банкир груб и упрям, и девушка его убивает, когда он отказывается предоставить отсрочку платежа. Ее судят — и оправдывают. Затем она выходит замуж за адвоката, также бежавшего из России. Вот обнаженная интрига этого первоклассного фильма, отличающегося тонкой постановкой и прекрасной актерской игрой Дженни Хассельквист, Ларса Хансона и Ивана Хедквиста».

Этот фильм «остается в памяти как увлекательная детективная драма с впечатляющими эффектами»[114]. Затем Штиллер с полным на то основанием вернулся к национальной теме в фильме «Сага о Гуннаре Хеде» (1922) по Сельме Лагерлёф.

«Молодой владелец замка (Эйнар Хансон), последний отпрыск разорившегося рода, тиранизируемый матерью (Паулин Брюниус), влюблен в дочь (Мэри Джонсон) четы бродячих актеров. Он хочет спасти семью от разорения и разбогатеть, пригнав с Севера оленье стадо. Он сходит с ума, но рассудок возвращается к нему, когда он видит выступление бродячих актеров».

Посмотрев однажды документальный фильм о северных оленях, Штиллер перекроил весь сценарий (заменив в нем овец оленями, чем вызвал возмущение Сельмы Лагерлёф), но создал, возможно, свой лучший фильм. Пусть это чересчур надуманная история, однако Штиллер сумел придать ей, хотя и не всегда ровно, глубокую правдивость.

«Не надо, — заявлял он в ту пору, — рассматривать этот фильм как культурное или литературное событие, — ведь родился он вне времени данной культуры, он — событие современной жизни. Лишь потомки смогут судить, имел ли я право осуществить такую трансформацию».

В «Саге о Гуннаре Хеде» Штиллер сумел слить воедино бурлеск, документ и мистику. Приезд бродячих актеров во двор замка, жалкий комизм дряхлого клоуна и престарелой танцовщицы на проволоке, должно быть, оказали влияние на Ингмара Бергмана в «Вечере шутов». Сцена несет в себе наивное очарование воспоминаний детства, несмотря на слишком шаржированные образы старых актеров, а подлинно эпическую силу фильм обретает в сцене с оленями. Здесь, в эпизоде на Севере, Штиллер комбинирует документальные и игровые планы. Вначале действие развертывается с документальной простотой и точностью, затем драма усложняется, нарастает напряжение, что хорошо достигается монтажом и ускорением действия. Чтобы усмирить, поведя за собой, взбунтовавшееся стадо, герой привязывает себя за пояс к вожаку. Но олень сильнее, он тащит за собой по снегу молодого человека, тот ударяется головой о дерево и теряет сознание и рассудок. С редким мастерством Штиллер чередует сцены реалистические с теми, что полны мистической поэзии. Таковы два полюса шведского киноискусства. Герой, которого сочли мертвым, лежит в снегу, в нем бушует безумие, и медленное движение головы лежащего оленя производит на нас впечатление какого-то волшебства. Затем титр возвращает нас в комнату замка, где спит молодая акробатка. Стена раздвигается, и на фоне придавленных снегом елей девушка видит направляющуюся к ней повозку, запряженную двумя бурыми медведями. В повозке сидит «Мать грусти» — ухмыляющаяся старуха, причудливо задрапированная в черные покрывала с тяжелыми, как бы намокшими складками. Со злорадством объявляет она о несчастье и, приподняв покрывало, показывает девушке связанного безумца. Затем, проскользнув мимо ее постели, исчезает в мире ночи и снов.

Позднее, в несколько затянутой и вялой «Саге о Йесте Берлинге» (1923–1924), также по роману Сельмы Лагерлёф, Штиллер не поднимался до таких высот.

В 1800 году Йеста Берлинг (Ларс Хансон), пастор-расстрига, становится в доме старой графини (Элен Хартман-Сёдерстрём) воспитателем ее падчерицы (Мона Мартенсон), которую он соблазняет. Потом он попадает в замок, где майор (Отто Эльг-Лундберг) приютил нескольких солдат. Его неверная супруга (Герда Лундквист) поджигает замок. В конце концов Йеста женится на Элизабет (Грета Гарбо), наследнице графини.

Фильм состоял из двух серий: первая — длиной 2345 метров и вторая, показанная восемнадцатью днями спустя, — длиной 2189 метров. Б. Идестам-Альмквист писал:

«Сегодня трудно представить подлинный монтаж фильма. В 1933 году, когда в Швеции был дефицит звуковых фильмов, сценарист Рагнар Хилтен-Каваллиус разрезал оригинал, сократив фильм с 4534 до 2275 метров; в эту версию был введен текст, звуковые эффекты и синхронизированное музыкальное сопровождение. Об этом акте вандализма стало известно лишь в 1954 году. Главный оператор Юлиус Янсон разыскал вырезанные эпизоды и отреставрировал фильм по сохранившемуся сценарию и собственным воспоминаниям. Он почти полностью (4015 метров) восстановил начальный метраж картины, но многое было потеряно, и стиль монтажа Штиллера исчез».

Продолжительность варианта, выпущенного во Франции фирмой «Ле фильм Альбер Лозен» в 1927 году, не превышала девяноста минут. Те, кто видел полный вариант фильма, считали его красивым, но очень скучным и запутанным, как, впрочем, и известный дайджест во Франции. В последнем остались в основном сцены в замке. В этих эпизодах, наполненных почти шекспировским духом, на фоне точных и живых декораций драма переплеталась с комедией, театральность — с жизненностью, алчность — с безумной любовью. Когда смотришь такие сцены, разделяешь мнение Жана Беранже, который знает этот фильм в оригинале:

«Взяв за основу роман Сельмы Лагерлёф, режиссер опустил второстепенные сцены, перевернул хронологический порядок действия и, сохранив пропорции, создал восхитительную, гигантскую фреску. Его фильм, воссоздающий сверкающую атмосферу аристократического общества Вермланда [115], стал, как и роман, настоящим шедевром».

«Сага о Йесте Берлинге» прозвучала лебединой песней шведского киноискусства, песней тем более волнующей, что рядом с большим мастером Ларсом Хансоном здесь дебютировала очень молодая и неискушенная Грета Гарбо, чью славу Штиллер начал этой картиной. Б. Идестам-Альмквист писал:

«Штиллер был задет сдержанным приемом, который шведская критика оказала «Саге о Йесте Берлинге». Он продал право распространения фильма в Центральной Европе новой немецкой компании… «Трианон» за 32 500 долларов и согласился за солидный куш в 150 тысяч марок поставить фильм для этой же компании, по сценарию, написанному им самим совместно с Хилтен-Каваллиусом, о жизни русских эмигрантов. Фильм должен был называться «Одалиска из Смольного», а съемки предполагалось провести в Константинополе. Исполнителями главных ролей были намечены Эйнар Хансон и Грета Гарбо, связанные отдельным контрактом со Штиллером. Дабы не потерять окончательно талантливого режиссера, «Свенск фильминдустри» выступила в качестве сопродюсера, предоставив съемочный материал, назначив Юлиуса Янсона главным оператором и выделив некоторые средства. «Трианон» брал на себя расходы на съемки».

Фирма «Трианон-фильм» финансировалась советником Венцелем, впоследствии рейхсминистром и советником Прусского банка. В 1924 году было обнаружено, что «Трианон» запустила лапу в государственные фонды на недвижимость, и фирма с капиталом 4,5 миллиона марок объявила о банкротстве. Процесс по этому делу завершился в июле 1925 года, и все подсудимые были оправданы.

«Эти события стали катастрофой для Штиллера. Не получив ожидаемого от фильма дохода, он оказался должником «Свенска», отказался вернуться в Стокгольм и остался жить в Берлине вместе с Гретой Гарбо. Избежать полного разорения ему помогла Гарбо [и Эйнар Хансон], которую он «ссудил» режиссеру Пабсту, готовившемуся к съемкам «Безрадостного переулка».

Сам Штиллер был вынужден согласиться на предложение Луиса Б. Майера и отправиться в Америку с контрактом на 1500 долларов в неделю. Он также уговорил «МГМ» заключить контракт с Гретой Гарбо на 400 долларов в неделю.

Шёстрём и Штиллер — это вершины шведского кино. Но не они одни создавали славу шведской школы.

Актер Руне Карлстен (род. в 1893 году), работавший режиссером в «Драматен» («Королевский драматический театр»), достиг апогея уже своим первым фильмом — «Опасное сватовство»[116] (1919) по пьесе норвежского драматурга Бьернстьерна Бьернсона, с участием Ларса Хансона, где действие развертывается на фоне фьордов; но это был мимолетный успех. В «Синэа» (26 мая 1922 года) появляется хвалебная рецензия Лионеля Ландри на фильм «Семейные традиции» («Familjens traditionnel*», 1920). Критик отмечал «естественное и очаровательное обрамление действия; сцену лесного пожара, посреди которого прогуливается дама в декольтированном платье; озеро в Швеции в тихом свете летней ночи; девственную грациозность Мэри Джонсон, чарующую молодость Йесты Экмана, хорошую игру Торы Тейе…».

Иван Хедквист (1880–1935), тоже актер, сотрудничал, как и Карлстен и Брюниус, с труппой «Драматен». Он начал сниматься в 1910 году в фильмах Мука Линдена, Штиллера и Шёстрёма. Особую известность Хедквист приобрел в очаровательных комедиях нравов, какой и была его первая постановка — «Птенец» («Dunungen», 1919) [117] по пьесе Сельмы Лагерлёф. Действие фильма развертывается в деревне в начале XIX века. Девушка (Рене Бьёрлинг) вдруг понимает, что ее жених — эгоист, и попадает в «сети» к своему пожилому дядюшке (Хедквист). Напоенный поэзией окружающей природы, фильм замечателен описанием замка, слуг, выпаса скота и прочего. В фильме «Каролина Редивива» (1920) [118] хроникер из «Синэа» (№ 60/70) отмечал прежде всего «виды Упса-лы, сцены студенческой жизни и живую, но сдержанную исполнительскую манеру Ивана Хедквиста». Режиссер поднялся до высокой поэзии в «Паломничестве в Кевлаар» («Vallfarden till Kevlaar», 1921). В этом фильме Хедквист, вдохновленный мистическим стихотворением Гейне, «связывает видимое движение каждой сцены с ритмом стиха, появляющегося в титрах» (Беранже). Он продолжал играть в фильмах Штиллера («Эмигранты»), Шёстрёма («Кто судит?», «Осажденный дом») и Брюниуса («Глас народный»). После 1924 года он перестает снимать и выступает лишь как актер.

Йон В. Брюниус (1884–1937) завоевал еще более громкую славу, чем Хедквист. После Шёстрёма и Штиллера его можно считать лучшим режиссером шведского немого кино. Он родился в Стокгольме и снял свои первые значительные ленты в фирме «Скандия». После «Синнёвы из Сольбакена» (1919) по Бьерстьерну Бьерн-сону и «Кота в сапогах» (1918) Брюниус поставил свой самый известный фильм — «Мельница» («Kvarnen»,

1920) по роману Карла Хьеллерупа. Картина была новой разработкой сюжета, уже хорошо известного европейскому зрителю по многим версиям, в частности по датской. Эта крестьянская драма «с верными и захватывающими деталями», «прекрасно разыгранная труппой «Свенска» (Люсьен Валь, «Синэа», № 26), была высоко отмечена во Франции и вызвала чрезмерные комплименты Брюниусу, уважаемому (но не более того) режиссеру, «умеющему руководить актерами со строгостью и сдержанностью, присущими Шёстрёму и Штиллеру, но лишенному порыва и увлеченности в ритме кинорассказа» (Беранже). Лионель Ландри делал те же оговорки, оценивая «Мельницу» («Синэа», № 35):

«В этом фильме есть два прекрасных момента: постоянное вращение мельницы, мелькание крыльев, деревьев, зубчатых передач, которое задает ритм действию… как и движения прядильщицы или кузнеца, и пожар на мельнице, окончательно ее разрушающий. Эти эпизоды даны нам в утешение за образчики посредственности, которые мы видим в других картинах.

В фильме есть также множество привычных, типичных и забавных сцен, которые — может быть, потому что мы видели за последнее время не один шведский фильм, — создают впечатление уже виденного».

Брюниус с успехом занимался постановками больших исторических фильмов. По поводу «Авантюриста» («En lyckoriddare», 1921) [119] «Синэа» (№ 53) отмечал «отчетливое превосходство скандинавских кинематографистов в создании исторических реконструкций». «Йохан Ульфстьерна» («Johan Ulfstjerna», 1923)[120] показывает, по мнению «Синэа-Синэ пур тус» (1 мая 1924 года), «борьбу финских патриотов против русского вторжения» в 1917 году — время падения дома Романовых.

Добровольных статистов Брюниус набирал среди населения Хельсингфорса (Хельсинки). Шесть камер одновременно снимали «более 12 тысяч человек», занятых в эпизодах восстания и залпа казаков по демонстрантам перед папертью в церкви Св. Николая. «Можно без всякого преувеличения сказать, что ни один европейский кинематографист не смог бы так поставить подобные массовые сцены», — заключал «Синэа-Синэ пур тус».

Затем Брюниус снял двухсерийный фильм «Карл XII» (1924–1925), вторая часть которого демонстрировалась во Франции под названием «Крест героя». По мнению Беранже, «почти все съемки «Карла XII» прошли в Швеции, и лишь несколько дополнительных эпизодов потребовали выезда в Норвегию и Турцию. Вся постановка обошлась не менее чем в 1 миллион 50 тысяч крон [121]… но размах исторической фрески полностью оправдал такие расходы. Обе серии фильма, единые по замыслу, и участие большого количества статистов воскрешали в памяти основные победы ловкого стратега, которого восхвалял Вольтер».

«Рассказ о прапорщике Штале» (1925) и «Густав Ваза» (1927) были посвящены, как и «Карл XII», событиям истории Швеции. Оператором всех исторических фильмов Брюниуса был Хуго Эглунд.

Густав Муландер, финн по национальности, родился в 1888 году. Он работал в «Театр интим», затем в «Драматическом театре», помогал Шёстрёму в работе над сценарием фильма «Терье Виген» и принимал участие в разработке сценариев Штиллера «Лучший фильм Томаса Грааля», «Песнь о багрово-красном цветке» и «Деньги господина Арне». Он дебютировал вскоре после Брюниуса фильмом «Король лавочников» («Bodakungen», 1920), затем снял на натуре детский фильм «Пираты озера Мэлар» (1923), полный порыва и свежести. Известность пришла к режиссеру после экранизации романа Сельмы Лагерлёф «Иерусалим»; деньги немецких продюсеров позволили закончить съемки этого фильма, начатого и брошенного Шёстрёмом в 1918 году[122]. По мнению Жана Беранже, две следующие ленты Муландера — «Наследство Ингмара» («Ingmarsarvet», 1925) и «На восток» (1926)— «несмотря на некоторую разбросанность и запутанность… свидетельствуют, что даже в разгар декаданса и космополитических компромиссов крепла верность шведских кинематографистов заветам Шёстрёма. Во Франции обе ленты были смонтированы в один полнометражный фильм, вышедший на экраны под названием «Проклятые» («Les Maudits»). Позже Муландер увлекся комедиями из жизни света и снял в 1926 году «Она, единственная» («Hon, den enda») по пьесе Луи Вернея[123] (некоторые натурные эпизоды этого фильма снимались в Девилле), а в 1927 году — картину «Сжатые губы» («Fôrseglade lâppar»). Лучшие свои произведения он создал в эпоху звукового кино. Не достигнув высот Шёстрёма и Штиллера, Муландер тем не менее продолжил их дело в тяжелый для шведского кино период (1925–1940) и тем самым способствовал его возрождению.

К 1923 году Голливуд перестал быть безвестным пригородом Лос-Анжелеса, став затем столицей мировой киноимперии. Его монополии уже не угрожали ни кинофирмы сильно ослабленной Франции, ни исчезающие киностудии Англии и Дании, ни кинокомпании Италии, которой был нанесен последний удар. Оставались только два опасных и сильных противника — Швеция и Германия.

В 1923 году «Свенск» вновь попыталась «космополитизировать» свое производство. Шёстрём отправился в Калифорнию, Буховецкий поставил в Берлине «шведский» фильм «Карусель жизни», а Брюниус снимал в Финляндии «Глас народный». Но такой курс привел лишь к роковой утечке талантливых кинематографистов.

В Голливуде не замедлили воспользоваться крушением «Свенска». Новых заказов на съемки в Берлине не последовало, и Буховецкий уехал в Америку; за Шёстрёмом вскоре последовали Штиллер, Грета Гарбо, Ларс Хансон и Кристенсен. Шведское кино лишилось своих постановщиков и «звезд» мирового класса; его финансовые трудности увеличились. Талантливые Брюниус, Хедквист, Карлстен и Муландер все же были далеко не гении. Финансовые махинации Ивара Крёйгера также сыграли роль в упадке шведской кинематографии. «Король спичек», привыкший играть на понижение, «присоединился к плану Венгерова и Стиннеса, по которому предполагалось присоединить фирму русского эмигранта, а также «Пате», «УФА» и «Свенск фильминдустри» к компании «Вести», которую финансировали Стиннес и Крюгер». Когда лопнул трест Стиннеса, Крюгер возглавил и взял на себя финансирование проекта по созданию европейского консорциума.

«Он поставил условие, что самолично будет заниматься всеми делами. Его правой рукой был Олаф Андерссон, финансовый директор «Свенска»; по плану Крюгера он должен был находиться в Париже. Андерссон выставил собственные условия: он хотел иметь в своем непосредственном подчинении Морица Штиллера, назначив его художественным директором консорциума» [124].

Когда Штиллеру стало известно о плане Крёйгера, у него уже был в руках контракт с Л.-Б. Майером, и «МГМ» отказалась его расторгнуть. Тем временем «УФА» под руководством Поммера стала достаточно мощной фирмой, чтобы самостоятельно заняться концентрацией европейской кинематографии с целью противостоять Соединенным Штатам. И в то время как четыре великих шведа продолжали свою карьеру за океаном, в мире уже почти не вспоминали о «Свенске». Одним взмахом руки Голливуд уничтожил могущественного соперника и приобрел благодаря этой операции один из своих старших козырей — Грету Гарбо. Шведское кино вступило в период упадка, который длился почти пятнадцать лет. И даже сейчас оно еще не оправилось от того страшного удара, который нанесли ему после 1920 года американские финансисты [125].

Глава XLIII

ПЕРВЫЕ ШАГИ СОВЕТСКОГО КИНО

Советское кино родилось в период, когда страна выкарабкивалась из немыслимых бедствий и лишений 1918–1921 годов, когда с окончанием гражданской войны и иностранной интервенции вспыхнул голод, унесший миллионы жизней. По сравнению с предвоенными годами объем промышленного производства, как и перевозки грузов, сократился в 1920 году в три с половиной раза. Больше чем вдвое уменьшился и объем сельскохозяйственного производства. Кризис достиг апогея зимой 1921/22 года, когда от голода страдали 25 миллионов людей. Положение обострилось еще и невиданной засухой лета 1921 года. С 1917 по 1922 год 22 миллиона человек заболели тифом, из них 2 миллиона умерли. 4 миллиона погибли на территории России во время первой мировой войны (1914–1917), 1 миллион — на фронтах гражданской войны, и по крайней мере 8 миллионов умерли от голода и эпидемий.

В те времена кинопленка была большей редкостью, нежели мука. В 1919 году в РСФСР было создано 60 фильмов, в 1920 году — 30, в том числе только 10 насчитывали свыше 800 метров каждый. В следующем — 1921, а также в 1922 году насчитывалось около десятка фильмов, а в 1923 году — менее двадцати.

Чтобы полностью понять характер событий, происходивших в стране, следует посмотреть первую часть фильма Дзиги Вертова «Шагай, Совет!», показанного летом 1926 года. В то время завершался процесс восстановления народного хозяйства, и Вертов своим фильмом как бы подводил итог. В кинематографическом монологе каждое слово в каждой надписи было по-своему важным и строго соответствовало монтажу каждого кадра. Мы даем ниже запись отрывка из фильма, сделанную во время его демонстрации. Она передает общий смысл эпизода и его монтажное построение, не претендуя, однако, на точный фильмографический анализ. (Курсивом мы даем приблизительный текст надписей, а в скобках описываем изображение в каждом плане, заменяя его отточием, когда оно почти полностью соответствует тексту.)

«Сегодня (митинг в Доме Союзов в Москве… у нас есть (работающие ткацкие станки) машины (…), электричество (электролампы), проточная вода (кран, текущая вода); но в прошлые времена… (босоногие дети в лохмотьях, нищие крестьяне). В те времена, когда был голод (подыхающая от голода лошадь), когда животные (…) и люди (изголодавшиеся, похожие на скелеты)… И тогда рабочие (…), крестьяне (…), красноармейцы, невзирая на разруху (…), на холод (…), на тиф (вши, кишащие в лохмотьях одежды), на голод (очередь на снегу у дверей булочной), без хлеба (…) без воды (кран, из которого не льется вода), без тепла (погасшая печь), без света (гаснущая электролампочка)… Мы боремся до конца (Красная Армия в бою).

Нужно было добиться победы (бои на фронтах гражданской войны). Несмотря на взорванные мосты (…), на сброшенные под откос паровозы (…), разорванные рельсы (…), Красная Армия (…) сражалась (раненые — людские толпы — обгорелые трупы — пожары). Ленин говорил (хроникальные кадры): "Огонь!» (пушки, пулеметы в действии)… Сегодня старое кажется кошмаром (снег, поезда, стоящие из-за заносов, трамваи, замершие на улицах, и т. д.). Шагай, Совет! За Восстановление!»

После этого вступления в фильме показывались итоги работ по восстановлению к началу 1926 года. По хроникальным кадрам, смонтированным в пропагандистском стиле, видно, чего именно Советскому Союзу удалось добиться только к 1926 году, то есть когда «Броненосец «Потемкин» Эйзенштейна еще только вышел на экраны. Как пример достигнутых успехов Вертов смонтировал поливочную машину на улицах города, электролампочку, загорающуюся и в рабочих предместьях и в сельской избе; вновь пробуренный или перестроенный колодец на деревенской площади; полкилометра трамвайных рельсов, уложенных в одном из районов Москвы; рабочие поселки, насчитывающие всего лишь несколько одноэтажных домов; громкоговорители, установленные на одной из московских площадей; реконструированный мост и сельскохозяйственные машины, изготовленные в СССР и напоминающие огромные железные грабли.

В фильме «Шагай, Совет!» были также эпизоды, посвященные различным социальным бедствиям — бандитизму, проституции, безработице, спекуляции, — всплывшим на поверхность в годы нэпа. Кадры, показывающие, как нэпманы прожигают жизнь в ресторанах и танцевальных заведениях, монтировались с кадрами вечерних школ, библиотек, детских садов, спортивных площадок… и ночлежек для безработных. Миллионами насчитывались беспризорники, и мальчики и девочки, — трагический итог гражданской войны и иностранной интервенции; они бродили по всей стране, объединяясь в банды малолетних преступников или попрошаек.

В «Интернационале» есть такая строка: «Весь мир насилья мы разрушим…» И в самом деле, в 1920 и 1921 годах разрушено было все — не было ни хлеба, ни фильмов. Гражданская война, разрушительные бои, голод, нехватка сырья, горючего, электроэнергии, «белый» саботаж и «черный рынок» — все это привело к прекращению кинематографического производства. В Москве — в центре кинопромышленности — в 1920 году, по свидетельству Р. Маршана и П. Вейнштейна, «были закрыты все кинотеатры, кроме одного — на Арбатской площади. В сходной ситуации находилось производство фильмов. Все крупные фирмы — «Нептун», «Ханжонков», «Харитонов» и другие — не сняли ни одного метра пленки, и часто владельцы фирм становились свидетелями того, как из закрытых кинотеатров вывозилось, расхищалось, приходило в негодность оборудование. Сохранились только киностудии Ермольева и фирмы «Русь»…».

Лишь по окончании этого трудного периода в жизни страны из почти полного небытия внезапно возникло советское кино, поднявшееся на самую вершину искусства.

В творческом отношении пустота была частично восполнена эмигрантами. В 1920 году Яков Протазанов, лучший из режиссеров, и Иван Мозжухин, самый знаменитый из дореволюционных актеров кино, находились в Париже. Самая известная из актрис — Вера Холодная — умерла в Одессе от «испанского гриппа». Что же до кинематографистов, оставшихся в РСФСР, то, сформировавшись профессионально на студиях в годы царизма, они, искренне преданные революции, в своих взглядах на кино оставались тем не менее пленниками прошлого. Они смотрели на кино более как на коммерческое предприятие, чем как на искусство, и их взгляды на режиссуру и сценарий принадлежали скорее 10-м, чем 20-м годам.

Потому странное впечатление оставляет сегодня фильм «Мать», снятый Александром Разумным и впервые торжественно представленный 1 мая 1920 года как одно из первых выдающихся произведений советского кино.

Сценарий М. Ступиной заслуживает высокой оценки своей верностью литературному первоисточнику. Он тщательно воспроизводит роман Горького и поэтому ближе к экранизации, сделанной в 1954 году М. Донским, нежели к фильму В. Пудовкина, в котором сценарист Н. Зархи гораздо вольнее обошелся с текстом романа. Съемки А. Левицкого содержали несколько замечательных кадров, например в натурном эпизоде, где мать раздает суп рабочим. Но заснеженных пейзажей недостаточно для того, чтобы придать хотя бы относительную достоверность эпизоду побега сына, решенному с удручающей наивностью. Актерское исполнение катастрофично. Грубо загримированная актриса Д. Сычева превращала Мать в мегеру. Вокруг нее, на фоне декораций из раскрашенной ткани, суетились бездушные силуэты. Вдохновенный горьковский сюжет оказывался сведен к перипетиям романа-фельетона, к «живым картинкам», выдержанным в стиле французских фильмов времен ССАЖЛ, то есть 1908–1910 годов.

Если бы мы не знали точного времени создания фильмов, то можно было бы подумать, что не шесть лет, а четверть столетия отделяет «Мать» А. Разумного (1920) от одноименного фильма В. Пудовкина (1926), как и «Станционного смотрителя» (1918, по повести А. С. Пушкина) А. Ивановского от «Коллежского регистратора» (1925) Ю. Желябужского. А ведь Ивановский был одним из лучших режиссеров среди ветеранов, тогда как Желябужский остался в истории советского кино одним из самых посредственных представителей нового поколения. И тем не менее (вероятно, благодаря участию актера И. Москвина) фильм Желябужского воспринимается так, словно он создан через двадцать лет после картины Ивановского. Между тем в первой экранизации материал снят четко и ясно, хорошо скадрирован, умело применено панорамирование, приемлемы декорации, удачен выбор «натуры». Но актеры ужасающи, и работа режиссера с ними прямо-таки убийственна. Что же до монтажа, то его просто нет. Едва ли даже можно говорить о делении на эпизоды, так как метраж отдельных планов бессмысленно затянут и чаще всего одним заменяется целая сцена.

Итак, советское кино оказалось бы перед необходимостью воплощения новых сюжетов в стилистике, к тому времени совершенно устаревшей, не появись в 1923–1926 годах группа режиссеров «моложе тридцати», то есть Дзига Вертов, Лев Кулешов, Эйзенштейн, Пудовкин, Козинцев, Трауберг и другие, внезапно заявившие о себе по-юношески дерзкими фильмами. Однако прежде чем говорить об их вкладе в киноискусство и их произведениях, завоевавших советской кинематографической школе международное признание, нам необходимо наметить этапы перестройки кино и поговорить о фильмах, созданных ветеранами.

В августе 1919 года Ленин подписал декрет о национализации кино [126]. Еще бушевала гражданская война, и к национализации фактически приступили в следующем, 1920 году. Осуществление ее было поручено Всероссийскому фотокиноотделу (ВФКО), возникшему вместо Кинокомитета (который был создан в 1918 году) и подчиненному наркому просвещения Луначарскому.

Все существовавшие кинофирмы, занимавшиеся производством фильмов, прекратили свое существование. Исключение составляла фабрика «Русь», реорганизованная в кооперативное предприятие. Приступая к созданию фильмов, ВФКО стремился закупить за рубежом оборудование, съемочные камеры, негативную и позитивную пленку, объявил конкурсы на написание сценариев и содействовал созданию киношкол в Москве и Петрограде.

Когда в 1921 году окончилась гражданская война, Ленин объявил об окончании так называемого периода «военного коммунизма», и Страна Советов вступила в новый этап своего существования, получивший название «новой экономической политики» (нэп).

Возвращение к свободной торговле и в меньшей степени к свободе в промышленности должно было повести к возникновению новой и мнимой буржуазии — нэпманов, спекулянтов, разбогатевших на торговле с деревней и заграницей. Им не дали возможности заняться прямым производством фильмов, а попытка, предпринятая в ноябре 1921 года фирмой «Факел», не получила какого-либо развития.

Вот что написали об этом времени Р. Маршан и П. Вейнштейн:

«Влияние нэпа начало мало-помалу давать себя знать.

Мирный договор, подписанный в Рапалло, открытие советского торгового представительства в Берлине оказывали прямое воздействие на кино, и на русских экранах вскоре снова появились иностранные фильмы. Само собой разумеется, они были очень далеки от удовлетворения нужд советского кино и его запросов. Но оно должно было прибегать к показу зарубежных фильмов в широких масштабах по причине значительной нехватки собственных игровых картин.

Именно в это время выпускаются в прокат такие фильмы, как «Дитя карнавала», «Леди Гамильтон», «Авантюристка из Монте-Карло», «Доктор Мабузе». Эти картины имели особо значительный успех у русских кинозрителей. Вскоре в кино возникла самая настоящая «коммерческая лихорадка». С головокружительной быстротой возникали новые прокатные конторы, и мы стали свидетелями появления со всех сторон старых русских и зарубежных фильмов, припрятанных их владельцами в момент национализации.

<…> Эти старые, потрепанные фильмы с поврежденными перфорацией и изображением, содержание которых чаще всего не представляло никакого интереса, заполняли кинорынок, и он за короткое время стал весьма деятельным.

Среди наиболее крупных организаций, порожденных этими обстоятельствами, упомянем «Кино-Москву», принадлежавшую Московскому Совету, частную фирму «Факел», фирму «Елин, Задорожный и К^0», «Кино-Труд», старую «Русь»… «Госпрокат»…» [127].

19 декабря 1922 года московская государственная организация ВФКО декретом Совета Народных Комиссаров РСФСР была реорганизована в Госкино. К нему перешли функции производства фильмов. Одному из управлений Госкино, названному Госпрокатом, были переданы функции проката фильмов на всей территории РСФСР, а затем, после 30 декабря 1922 года, — и СССР. Однако организации, уже существовавшие в РСФСР, получили право эксплуатировать те фильмы, которые они создали. В феврале 1923 года промышленное производство и коммерческая деятельность Госкино были подчинены Высшему Совету Народного Хозяйства (ВСНХ). За Народным комиссариатом просвещения сохранился контроль над деятельностью Госкино в области культуры.

В канун революции в Москве, где было сосредоточено кинопроизводство России, насчитывалось лишь 85 кинотеатров. В 1919 году работал лишь кинотеатр «Художественный» на Арбатской площади. Все другие кинотеатры были закрыты, и этим воспользовались преступники, разграбившие оборудование. В 1920 году открылись 10 кинотеатров, в 1923 году — около 50-ти. До 1917 года Петроград располагал 300 кинотеатрами, из них сохранилась примерно половина, и, даже когда городу угрожали белые армии Юденича, а позже ощущалась острая нехватка электроэнергии, кинотеатры демонстрировали фильмы по два часа в день. Петроградский Кинокомитет, сохранивший таким образом сеть работающих кинотеатров, смог создать «Севзапкино», которому были подчинены восемнадцать крупных кинотеатров и которое вскоре начало производство фильмов и одновременно открыло прокатные конторы в Москве, Витебске, Тифлисе. Свою прокатную деятельность «Севзапкино» начало в 1921 году выпуском на экраны фильма Д.-У. Гриффита «Нетерпимость», а позже купило несколько фильмов с участием Мэри Пикфорд, Дугласа Фэрбэнкса, Рудольфо Валентино, а также «Нибелунги» Ф. Ланга и ряд других немецких фильмов. В свою очередь Совет Центрального петроградского района создает в 1922 году собственную прокатную контору «Кино-Север», закупившую, в частности, «Глупых жен»[128] Э. Штрогейма и «Принцессу устриц» Э. Любича. Успех деятельности «Кино-Север» привел к тому, что американские фирмы «Парамаунт» и «Юни-вэрсл» приняли решение поручить этой прокатной конторе выпуск на экраны в СССР некоторых их фильмов. В 1923 году «Кино-Север» начала производство отечественных фильмов.

В Москве городской Совет создает прокатную контору «Кино-Москва», начавшую свою деятельность с эксплуатации кинотеатров. Позже она приступает к прокату и, наконец, к производству фильмов, как и «Пролеткино», созданное в 1923 году профсоюзами и опиравшееся на рабочие клубы. «Пролеткино» открыло свои иностранные филиалы в Швеции, Норвегии и Чехословакии. Впрочем, эта попытка не имела успеха, поскольку она совпала по времени с поглощением кооперативной фабрики «Русь» организацией, известной в СССР под названием «Межрабпом», руководящий центр которой находился в Берлине.

Ужасающий голод 1921 года вызвал во Франции движение солидарности, в котором принимали участие Луи Деллюк и Анатоль Франс. В Германии, где коммунистическая партия была сильной, ее активист Вилли Мюнценберг создал влиятельную организацию, которая, после того как последствия голода были преодолены, не прекратила своего существования. Во многих странах возникли ее филиалы. Эта-то организация и получила наименование «Международная рабочая помощь». Она ставила перед собой задачу помощи пролетариату не только после различных стихийных бедствий, но и в его революционной борьбе. Для финансирования своей деятельности «Межрабпом» занялся прокатом фильмов. В 1921 году он купил у «Севзапкино» ряд картин, в том числе «Поли-кушку». Этот фильм, созданный на фабрике «Русь», стал первым советским кинопроизведением, прошедшим с успехом за рубежом. Иностранная валюта, полученная за прокат фильма, позволила Советскому государству закупить пленку и техническое оборудование, которые были ему столь необходимы.

Киноорганизации возникли не только в РСФСР, но и в других союзных республиках. Первая из них возникла на Украине — она получила сокращенное название ВУФКУ— и объединила 500 кинотеатров, а также киностудии в Киеве, Одессе и Ялте. В ее руках оказались также все старые фильмы, находившиеся в различных украинских городах. К производству фильмов ВУФКУ приступила в 1921 году и вскоре развернула широкую деятельность.

В Грузии, тотчас после установления Советской власти в 1920 году, Народный комиссариат просвещения создал организацию под названием «Госкинпром Грузии», немедленно приступившую к производству фильмов. Подобная же организация появилась в 1922 году и в Баку (Азербайджан). В Татарской Автономной Республике в 1924 году появилось «Таткино», а «Севзапкино» образовало даже свой филиал в одном из городов Средней Азии — Бухаре. Мы еще вернемся к деятельности всех этих организаций, когда будем рассматривать развитие различных национальных кинематографий в СССР с самого начала его создания.

В принципе все кинематографические организации контролировались государством, республиканскими и городскими властями. И тем не менее некоторыми кинематографическими организациями руководили люди с психологией настоящих нэпманов. Они стремились вести дело так, чтобы в кратчайший срок получить доход либо для самих себя, либо для руководимых ими организаций. Впрочем, правительство на некоторое время разрешило деятельность частновладельческих импортных и прокатных фирм, например «Елин, Задорожный и К^0», «Экран».

Спекуляция на импортных фильмах была одной из характерных черт начального периода нэпа. Немало фильмов было закуплено в Берлине, поскольку Германия после заключения мирного договора в Рапалло (1922) стала первой крупной капиталистической страной, признавшей СССР и заключившей с ним ряд торговых соглашений. Были, однако, и фильмы, поступавшие по другим каналам. Так, по словам Р. Маршана и П. Вейнштейна, «Баку был наводнен самыми отвратительными произведениями мелкобуржуазного экрана. В городе возникли бесчисленные прокатные конторы, торговавшие плохими фильмами, импортированными из Турции, среди которых первое место занимали экранизации американских полицейских романов и наиболее примечательные по своему ничтожеству фильмы, снятые на Западе в довоенные годы».

Не всегда удачными оказывались и приобретения, сделанные государственными служащими, думающими главным образом об обеспечении доходов представляемых ими организаций, и вскоре наводнение экранов кинотеатров сомнительными фильмами превратилось в подлинный потоп. Доля произведений советского кино в программах кинотеатров все время сокращалась. По свидетельству Муссинака, советские фильмы занимали в кинотеатрах лишь 15 процентов экранного времени.

Вскоре все эти последствия нэпа, затронувшие и культуру и самые умонастроения в стране, всерьез обеспокоили правительство. Озабоченный этой проблемой, Ленин продиктовал 17 января 1922 года текст памятной записки, адресованной заместителю А. Луначарского Е. Литкенсу в Народный комиссариат просвещения:

«Наркомпрос должен организовать наблюдение за всеми представлениями и систематизировать это дело. Все ленты, которые демонстрируются в РСФСР, должны быть зарегистрированы и занумерованы в Наркомпросе. Для каждой программы кинопредставления должна быть установлена определенная пропорция:

а) увеселительные картины специально для рекламы и для дохода (конечно, без похабщины и контрреволюции) и

б) под фирмой «из жизни народов всех стран» — картины специально пропагандистского содержания, как-то: колониальная политика Англии в Индии, работа Лиги наций, голодающие Берлина и т. д. и т. д. Нужно показывать не только кино, но и интересные для пропаганды фотографии с соответствующими надписями. Добиться, чтобы кинотеатры, находящиеся в частных руках, давали бы достаточно дохода государству в виде аренды, предоставить право предпринимателям увеличивать число номеров и вводить новые, но с непременной цензурой Наркомпроса и при условии сохранения пропорции между увеселительными картинами и картинами пропагандистского характера под названием «Из жизни народов всех стран», с тем чтобы промышленники были заинтересованы в создании и производстве новых картин. Им должна быть в этих рамках дана широкая инициатива. Картины пропагандистского и воспитательного характера нужно давать на проверку старым марксистам и литераторам, чтобы у нас не повторялись не раз происходившие печальные казусы, когда пропаганда достигает обратных целей. Специально обратить внимание на организацию кинотеатров в деревнях и на Востоке, где они являются новинками и где поэтому наша пропаганда будет особенно успешна» [129].

В феврале 1922 года Ленин встретился с А. Луначарским для обсуждения вопроса, затронутого в памятной записке. А. Луначарский изложил содержание этой беседы, посвященной кино, в письме, адресованном Г. Болтянскому, от 9 января 1925 года:

«…Я в особенности указывал на отсутствие средств у Наркомпроса для широкой постановки кинопроизводства, а также на отсутствие руководителей этого дела, или, вернее сказать, руководителей-коммунистов, на которых можно было бы вполне положиться. В ответ на это Владимир Ильич сказал мне, что постарается сделать что-нибудь для увеличения средств Фотокиноотдела, что у него есть внутреннее убеждение в большой доходности этого дела, если оно будет только правильно поставлено. Он еще раз подчеркнул необходимость установления определенной пропорции между увлекательными картинами и научными. К несчастью, это и до сих пор еще очень слабо поставлено. Владимир Ильич сказал мне, что производство новых фильм, проникнутых коммунистическими идеями, отражающих советскую действительность, надо начинать с хроники, что, по его мнению, время производства таких фильмов, может быть, еще не пришло.

«Если вы будете иметь хорошую хронику, серьезные и просветительные картины, то не важно, что для привлечения публики пойдет при этом какая-нибудь бесполезная лента, более или менее обычного типа. Конечно, цензура все-таки нужна. Ленты контрреволюционные и безнравственные не должны иметь место».

К этому Владимир Ильич прибавил:

«По мере того, как вы станете на ноги, благодаря правильному хозяйству, а может быть, и получите при общем улучшении положения страны известную ссуду на это дело, вы должны будете развернуть производство шире, а в особенности продвинуть здоровое кино в массы в городе, а еще более того в деревне».

Затем, улыбаясь, Владимир Ильич прибавил:

«Вы у нас слывете покровителем искусства, так вы должны твердо помнить, что из всех искусств для нас важнейшим является кино»[130].

Срочные вопросы, требовавшие разрешения, а затем и болезнь в конце 1922 года помешали Ленину уделить большее внимание важнейшему из искусств. Можно думать, что именно после беседы Ленина с Луначарским была запрещена деятельность тех прокатчиков, которые не производили новых фильмов, и тем самым за Госкино установилась принципиальная монополия на прокат. Эта мера имела, однако, не только положительные последствия. Госкино и ВУФКУ (на Украине) оказались принужденными закрыть некоторые свои кинотеатры, признанные нерентабельными. Между тем по сравнению с довоенным периодом в стране вдвое уменьшилось число кинотеатров. В результате в ряде районов возникла катастрофическая ситуация — по выражению группы кинематографистов — членов партии, представивших доклад об этом в период подготовки съезда ВКП(б), который состоялся весной 1924 года, вскоре после кончины Ленина. Р. Маршан и П. Вейнштейн указывают в своей книге, что авторы этого доклада считают дефицит эксплуатации кинотеатров в Советском Союзе обусловленным двумя основными причинами:

«Речь идет о налоге на кинотеатры и дороговизне проката фильмов. Введение монополии проката привело к повышению цен на билеты в кинотеатры в четыре-пять раз. Госкино и ВУФКУ отчисляют в свою пользу до 70 процентов валового сбора за прокат фильмов, сделанных на киностудиях, им не принадлежащих. Отсюда ясно, что выжить могут только крупные городские кинотеатры. Для полноты картины установлена монополия на цены. Ведь именно введение монополии на прокат вызвало значительное сокращение числа кинотеатров. Если до 1922 года основной причиной этого сокращения была передача проекционной аппаратуры, а иногда и зданий кинотеатров в распоряжение воинских частей, рабочих клубов и т. д., то после 1922 года несомненной причиной стала монополия на прокат»..

Увеличение денежных поступлений от повышения цен было направлено частично в государственный бюджет, а частично покрывало расходы на содержание слишком раздутого управленческого аппарата. Что же касается некоторых зарубежных фильмов, купленных Госкино, то они оказались столь же непригодными, как и фильмы, предлагаемые нэпманскими конторами (на прокатную деятельность которых был наложен запрет), ибо многие из них были запрещены как враждебные СССР. В докладе также говорилось, что «монополия кинопроката, введенная в союзных и автономных республиках, еще больше усложняла и окончательно запутывала положение, создавая целую серию внутренних таможенных барьеров в пределах Советского Союза».

В заключительной части своего доклада кинематографисты, члены Коммунистической партии, требовали отказа от монополии проката, что привело бы снова к предоставлению полной свободы действий для частных предпринимателей. Но монополия проката не была единственной причиной упадка кинематографии. Безработица, которой оказались затронутыми миллионы трудящихся, оказала влияние на сокращение посещаемости кинотеатров.

В резолюции, принятой на XIII съезде ВКП(б) 31 мая 1924 года, не учтены выводы, содержавшиеся в подготовительном докладе. В резолюции говорится следующее:

«1. Кино должно явиться в руках партии могущественным средством коммунистического просвещения и агитации. Необходимо привлечь к этому делу внимание широких пролетарских масс, партийных и профессиональных организаций. До сих пор партии не удалось подойти вплотную к надлежащему использованию кино.

2. Съезд считает необходимым объединение существующих киноорганизаций в пределах союзных республик на основе сохранения монополии проката в каждой республике. <…>

3. Неокрепшее кинодело нуждается в материальном содействии, которое должно выразиться в понижении налогов и пошлин.

4. <…>…необходимо шире… снабжать рабочие районы и красноармейские клубы агитационной, научной и художественной фильмой и поставить реально задачу обслуживания деревни кинопередвижками.

5. Для направления производственной деятельности… признать необходимым создание… специального органа…» [131].

Во исполнение этой принятой съездом резолюции налоги на билеты в кинотеатры были снижены с 39 до 15 процентов, а решением Совета Народных Комиссаров РСФСР от 13 июня 1924 года создано акционерное общество «Совкино», в задачу которого входило «объединение на территории РСФСР как капиталов, принадлежащих кинематографическим организациям, так и производство проката, импорта и экспорта фильмов».

Организацию «Совкино» поручили специальной комиссии, возглавляемой Л. Красиным. Членом комиссии был также А. Луначарский. «Совкино» приступило к работе 10 декабря 1924 года под руководством К. Шведчикова. Оно получило монопольное право покупки зарубежных фильмов и оборудования для всего Советского Союза, а также экспорта советских фильмов. «Совкино» приложило немалые усилия для развития сети кинотеатров, и вскоре их стало больше, чем было до войны.

Основателями «Совкино» были Совет Народных Комиссаров, Народный комиссариат внешней торговли, Моссовет, Ленсовет и, наконец, Народный комиссариат просвещения. Похоже на то, что к мнениям Народного комиссариата просвещения по ряду вопросов прислушивались далеко не всегда. Доминирующим было влияние Совета Народных Комиссаров, поскольку кино часто рассматривалось, скорее, как отрасль промышленности, нежели как одна из областей искусства и культуры.

Создание «Совкино» и реформа, последовавшая за XIII съездом ВКП(б), оказали в целом (несмотря на некоторые отрицательные моменты) положительное влияние, поскольку именно после 1925 года началось развитие советского кино и как искусства и как промышленности. В Москве к Госкино перешло руководство бывшими студиями Ханжонкова, Ермольева и товарищества «Русь», ставших соответственно Первой, Третьей и Четвертой фабриками Госкино. В Петрограде, переименованном в Ленинград, «Севзапкино» присвоили новое название — «Ленинградкино», и она занялась исключительно производством фильмов. В других республиках существовавшие там организации продолжали свою деятельность. Организации, действовавшие на территории РСФСР, должны были помочь (к этому мы еще вернемся) формированию национальных кинематографий в республиках Закавказья и Средней Азии.

Первые шаги советского кино оказались тем более трудными, что при его организации не было какой-либо уже существующей модели социалистической кинематографии. Поэтому оказались необходимыми эмпирические поиски. Помимо разрушений, причиненных гражданской войной, анархия периода нэпа и организационные помехи привели к тому, что создание нового кино оказалось затрудненным. Это было время, когда следовало прежде всего обеспечить каждому кусок хлеба, одежду, транспорт, отопление, реконструировать те отрасли промышленности, которые были жизненно важнее, чем кинопромышленность.

В докладе, подготовленном кинематографистами для XIII съезда ВКП(б), так излагались недостатки молодого советского кино:

«Число их [первых советских фильмов] еще очень незначительно. Качество их весьма низко как с точки зрения технической, так и особенно с точки зрения идеологической. За исключением двух-трех фильмов, которые можно считать удовлетворительными — «Дворец и крепость», «Красные дьяволята», «Комбриг Иванов», — большинство созданных фильмов может быть отнесено к категории «коммерческих», «художественных». Они адресуются к мелкобуржуазной публике, заполняющей залы кинотеатров, расположенных в центральных кварталах больших городов; в них чувствуется влияние западноевропейской продукции (трюковых фильмов, любовных драм и т. д.). Ни одна из советских кинофабрик не имеет более или менее точного с точки зрения идеологической плана производства фильмов. Кинохроника все еще остается очень слабой и примитивной.

Фильмы, импортированные из-за рубежа, еще в меньшей степени отвечают требованиям, которые следует предъявлять к произведениям советского кино. Однако в странах Западной Европы есть, безусловно, значительные произведения, они могли бы быть с успехом использованы или в худшем случае без ущерба показаны на русских киноэкранах».

Затем излагаются мероприятия, предложенные и проведенные на протяжении последующих нескольких лет:

«При выборе сюжетов, сценариев и их авторов советская кинематография должна отказаться от бессистемности и беспринужденности, ей сейчас присущих. Было бы грубой ошибкой встать на путь выпуска «агитационных» фильмов, скверных «воспитательных» поделок и т. д. Перед советской кинематографией следует поставить задачу использования тех русских и зарубежных литературных первоисточников (вышедших в свет как до Октябрьской революции, так и после нее), что получили положительную оценку советской критики и не вызывают споров в идеологическом отношении. Следует постараться заинтересовать авторов таких произведений, с тем чтобы они подготовили по ним сценарии и этими сценариями вдохновили режиссуру.

Следует дать серию эпизодов из истории революционного движения и Российской коммунистической партии, использовать многочисленные мемуары, которыми располагает наша литература. Необходимо создать серию научных фильмов, в частности посвященных сельскохозяйственной пропаганде, улучшить качество и расширить тематику кинематографической продукции, развить интересное начинание Госкино, предпринятое им в области снижения себестоимости фильмов.

Нужно также начать решительную борьбу против так называемой «коммерческой» продукции, иными словами, против буржуазных картин, создаваемых на советских киностудиях.

Необходимо тщательно просеять прокатный фонд фильмов, усилить работу цензуры, не позволяя себе принимать решения под впечатлением возможных убытков, которые понесут кинематографические предприятия. Убытки — один из наиболее действенных способов заставить кинематографические предприятия более внимательно выбирать фильмы для их проката, особенно зарубежные».

Для того чтобы увязывать и планировать производство фильмов и их тематику, в составе Госкино был создан Художественный совет. В контакте с Главным репертуарным комитетом, осуществляющим цензуру произведений для кино, театра, цирков и т. д., он выбирал сюжеты будущих фильмов. С другой стороны, в течение восьми месяцев Госкино затратило два миллиона рублей на закупку в Германии, Франции, США съемочной аппаратуры, различной техники, кинопленки. Это позволило в 1926 году снять 95 полнометражных фильмов, то есть больше, чем в том же году было снято во Франции или Англии. В 1920–1922 годах страна испытывала острый недостаток фильмов; в 1923–1924 годах появились первые удачные кинопроизведения, правда, пока еще немногочисленные; 1925–1926 годы стали эпохой большого подъема, главным образом благодаря молодежи, — впрочем, не следует недооценивать и усилия кинематографистов старшего поколения.

Лучшие из ветеранов в той или иной мере испытали на себе влияние Станиславского. Первый удачный советский фильм — «Поликушка» — обязан своим успехом прежде всего одному из лучших актеров МХТ — И. Москвину и режиссеру Александру Санину [132], основателю Художественного театра вместе с Константином Станиславским, первым ассистентом которого был Санин, вместе с другим основателем МХТ, Владимиром Немировичем-Данченко, и художником по декорациям Сеймовым [133]. Сведения о Санине дал нам М. Алейников, организатор постановки «Поликушки» на киностудии товарищества «Русь».

Вот что рассказал М. Алейников:

«Я помогал привлечь Санина к работе в кино. С его помощью я хотел создать своеобразный мост, который соединил бы экран с Художественным театром и перенес на киностудию метод Станиславского. Санин поставил в 1918 году фильм «Девьи горы», за которым последовала «Сорока-воровка» по Герцену. После «Поликушки», фильма, ставшего его шедевром, Санин намеревался экранизировать «Войну и мир» Л. Н. Толстого.

В 1920 году Санина пригласили в Милан для постановки в театре «Ла Скала» оперы «Борис Годунов». Он поехал в Италию с советским паспортом, который сохранил до конца жизни. В Италии Санин потерял рассудок и был помещен в психиатрическую больницу, в которой провел многие годы. Выписанный оттуда, он остался в Италии навсегда и умер в 1945 году. В качестве члена товарищества «Русь» Санин был одним из основателей нашего творческого коллектива вместе с И. Москвиным и Н. Эфросом, который до прихода в товарищество «Русь», где он был заведующим литературной частью, занимал ту же должность в Художественном театре».

После отъезда Санина самым заметным режиссером советского кино в те годы был Владимир Гардин (1877–1965). Он стал актером еще до наступления XX столетия, а после 1904 года завоевал себе у Комиссаржевской (ее театр вместе с Художественным Станиславского был лучшим в России) такое имя, что получил приглашение Андре Антуана приехать в Париж. В Театре Антуана Гардин играл в сезоне 1907/08 года. Позже он проехал по многим странам Западной Европы, играл в спектаклях «Живой труп», «Анна Каренина», «На дне» и других.

Кинематографистом Гардин стал благодаря Протазанову. В период между 1904 и 1916 годами он поставил около сорока фильмов, большинство которых вошло в «Золотую серию» Ханжонкова. Наиболее известными стали экранизации произведений Л. Н. Толстого — «Анна Каренина» и «Война и мир» (сорежиссером по этому фильму у Гардина был Протазанов). Но Гардин перенес на экран и произведения Леонида Андреева, Тургенева, Пушкина, Карен Михаэлис, написал многочисленные оригинальные сценарии, зачастую салонные и мелодраматические.

Октябрьскую революцию Гардин принял всем сердцем. Он стал основателем в 1919 году Госкиношколы в Москве. Вместе со Школой экранного искусства, возникшей в Петрограде в 1918–1919 годах, школа Гардина стала первой кинематографической школой в истории кино. Открытая 1 сентября 1919 года, школа подвергалась неоднократным реорганизациям, прежде чем превратилась в 1925 году в Государственный кинотехникум, а позже — во Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК).

Школа, основанная Гардиным, выпускала и актеров и режиссеров. К первой годовщине Октябрьской революции она подготовила экранизацию «Железной пяты» Джека Лондона, поставленную Гардиным при участии его учеников и актеров Художественного театра Станиславского.

Позже Гардин поставил фильм «Голод… Голод… Голод…» (1921) [134], о голоде в Поволжье, причем не документальный, а художественный фильм, в котором играли многие актеры. Этот «агитфильм» в двух частях не сохранился. Но Госфильмофонд СССР смог спасти четыре из пяти частей другого фильма Гардина — «Серп и молот». Режиссер выбрал себе ассистентом и актером Всеволода Пудовкина, учившегося в школе Гардина. Снимал фильм оператор Эдуард Тиссэ. Сценарий написали А. Горчилин и Ф. Шипулинский. Сюжет строился на взаимоотношениях рабочих в городе (молот) и крестьян (серп). Сюжет сценария, по еще сохранившимся фрагментам, сводится к следующему:

«1920 год. Город переживает трудные времена. Нескончаемые очереди у дверей продовольственных магазинов. В деревню, где местные Советы только что раздали крестьянам скот, рабочие посылают отряды, которые должны добыть продовольствие. Кулак (А. Голованов), предупрежденный своим сыном (Н. Вишняк), прячет принадлежащие ему зерно, птицу, скот, мебель. Так же поступает и бедный крестьянин Горбов (А. Громов). Транспорт работает с перебоями. Кулак сбывает свой товар на «черном рынке».

Объявлена мобилизация, предстоят бои с польскими вооруженными силами. По селам отправляются группы бойцов на розыски дезертиров. В городе сыновья кулаков покупают фальшивые документы, освобождающие их от призыва в армию. Они попадают в облаву милиции, но избегают ареста. Бедняк крестьянин отправляется в город, отыскивает там своих детей, умирающих с голоду. В городе голод косит людей, умирают дети и рабочие…

Батрак Андрей (В. Пудовкин), поначалу кажущийся единомышленником своего хозяина — кулака, вступает в ряды Красной Армии. Он сражается на польском франте. Его награждают орденом. Бедняк крестьянин возвращается из города вместе с агитатором. Они призывают односельчан сдавать принадлежащее им зерно. В сходах принимают участие и женщины.

Демобилизованный, батрак возвращается домой. Он застает сына кулака в тот самый момент, когда тот пытается изнасиловать его невесту. Схватка. Падает керосиновая лампа, загорается дом батрака. Молодая девушка спасена, а ее жених обнаруживает зерно, припрятанное кулаком. Оно будет использовано на севе, а зерно будущего урожая поможет прокормить рабочих…»

Привлекают съемки Тиссэ, особенно натурные, сделанные большей частью во время снегопада. Все же оператору больше удавались документальные съемки для кинохроники и для его первых фильмов с Эйзенштейном. Монтаж, хотя и более тщательный, чем в фильме «Мать» А. Разумного, остается примитивным. Актеры и образы схематичны. Искусство Гардина никогда не достигает уровня его убежденности. Фильм ценен главным образом как документальное свидетельство тех трудностей, которые переживала революционная Россия в 1920 году.

Пудовкин после фильма «Голод… Голод… Голод…» прекратил работать с Гардиным и не участвовал в его следующем фильме — «Призрак бродит по Европе». Название это воспроизводит первые слова Коммунистического манифеста Маркса и Энгельса. Фильм был снят в Крыму в конце 1922 года и показан в Москве в начале 1923 года. Сценарист Г. Тасин вывел в нем императора утопического государства (О. Фрелих). Опасаясь роста коммунистических настроений, он покидает столицу своего государства и находит приют в уединенном дворце. В императрицу влюбился премьер-министр, а дочь бедного рыбака стала возлюбленной императора. Преследуемый «призраком» коммунизма, император убивает выстрелом из револьвера летчика, прибывшего к нему с сообщением о победе революции.

Режиссура Гардина была выдержана на том же уровне, что и эта глупейшая история, ничем не отличающаяся от худших датских фильмов периода 1910 года. Актеры играют настолько удручающе, что нет даже желания высмеять их, как это бывает при просмотре безнадежно плохой картины.

Несмотря на этот явный провал (фильм так и был оценен в то время), Гардин продолжал ставить один фильм за другим. Так, в 1923 году он выпустил «Последнюю ставку мистера Энниока» [135], «Помещика», «Атамана Хмеля»; в 1924 году — «Особняк Голубиных», «Остапа Бандуру», «Четыре и пять»; в 1925 году — «Золотой запас», «Крест и маузер».

Подлинная удача последнего из этих фильмов может заставить забыть низкое качество всех других картин Гардина, очень близких к фильмам «золотых серий» (итальянской и русской), вышедших в 1910-м и последующие годы. «Крест и маузер» — фильм антирелигиозный. Его сюжет строится на контрреволюционных заговорах католических церковников. Здесь умело выстроено действие, обыграны пейзажи и натура. Поразителен эпизод со священником: его соучастники, заподозрив в предательстве, обливают его бензином и поджигают.

Правда, великолепный театральный режиссер, Гардин не создал после революции особо значительных фильмов — его вклад в развитие нового советского кино состоит в учреждении им киношколы, в содействии появлению в кино Пудовкина и Тиссэ, а также Ольги Преображенской. Ей Гардин поручил роль Наташи в фильме «Война и мир» (1914). Ольгу Преображенскую Гардин привлек к созданию двух своих фильмов, поставленных до и после революции. Позже Преображенская поставила значительный фильм «Бабы рязанские»[136].

Ветераном был также Борис Чайковский. До революции он поставил несколько дюжин великосветских драм, комедий, всевозможных бульварных историй. Некоторые из его фильмов созданы в содружестве с Евгением Бауэром. После революции Чайковский организовал товарищество «Творчество», связанное с Киношколой, основанной Гардиным. Чайковский экранизировал, впрочем, без особого успеха, ряд сюжетов, отображавших революционные события. В 1920 году появился его фильм «На мужицкой земле», в 1921 году — «Все в наших руках», затем — «В голодный год»[137]. Чайковский умер во время съемок фильма «В тылу у белых» (1925), завершенного О. Рахмановой.

К молодому поколению кинематографистов принадлежал Юрий Желябужский. В 1916 году он был ассистентом Волкова и оператором Санина по фильму «Поликушка». Поставив несколько «агитфильмов» — «Паны-налетчики» (1920), «Война войне», «Народ — сам кузнец своего счастья» (1920) и др., — Желябужский снял в 1924 году «Папиросницу от Моссельпрома», прошедшую с большим кассовым успехом.

Желябужский был и оператором этого фильма, который благодаря многочисленным уличным сценкам, снятым в районе Большого театра и Лубянской площади, около гостиницы «Метрополь» и кирпичной стены Китай-города (позже, к сожалению, разрушенной), стал документом московской жизни начала нэпа. В самом центре столицы уличное движение ограничивалось старыми извозчиками и несколькими небольшими трамвайными вагонами. Когда действие фильма переносилось в переулки, создавалось впечатление, что оно происходит в деревне: повсюду деревянные дома, окруженные деревьями и кустарником, пыль. А когда показывалось, как под стенами Кремля три женщины на заросшем травой берегу Москвы-реки стирают белье, можно было подумать, что перед нами — Москва времен Ивана Грозного.

А потом были улицы в годы нэпа, запруженные шумной людской толпой, мелкие уличные торговцы, безработные, пытавшиеся кое-как зарабатывать себе на жизнь. Героиня фильма была уличной продавщицей, работавшей, однако, для Моссельпрома — государственной коммерческой организации, конкурировавшей с нэпманами, для которой именно в те годы Маяковский писал рекламные стихотворные лозунги. Уже своим названием фильм «Папиросница от Моссельпрома» участвовал в популяризации государственной торговли.

Этот посредственный фильм представляет ценность лишь документальными моментами. Сценарий Федора Оцепа и Алексея Файко копирует американские комедии того времени. Яркая красота папиросницы (Ю. Солнцева, позже ставшая женой А. Довженко) привлекла к ней гротескной внешности бюрократа (И. Ильинский), кинорежиссера (Л. Баратов), кинооператора и американца, приехавшего в Москву для продажи модных платьев. Тем она казалась кинозвездой, но американец-миллионер предложил ей работать манекенщицей и щедро вознаградил ее. После нескольких комедийных эпизодов девушка снова становится продавщицей папирос и выходит замуж по любви за кинооператора.

В эпизодах, где показаны павильоны московской киностудии, заметно, насколько отсталым было их техническое оснащение: в лаборатории кинопленку проявляли еще на деревянных барабанах, прокручиваемых вручную, как во времена Мельеса.

Юрий Желябужский превзошел самого себя в поставленном им фильме «Коллежский регистратор», хотя, по-видимому, секрет успеха заключался в игре Ивана Москвина, замечательного актера — соратника Станиславского. Сюжет повести Пушкина [138] известен: в 1820 году на почтовой станции для смены лошадей останавливается офицер (Б. Тамарин). Обнаружив, что у станционного смотрителя есть красивая дочь (В. Малиновская), он прикидывается больным. Он ухаживает за ней и увозит ее. Старый отец (И. Москвин), потеряв надежду вернуть дочь, отправляется на поиски ее в Санкт-Петербург. Возлюбленный девушки окружил ее богатством. Старика прогоняют из роскошного особняка, в котором жизнь дочери напоминает жизнь пленницы, и он умирает в полном одиночестве.

Москвин создает образ доброжелательного и доверчивого старика, сначала счастливого даже в бедности, потом — сломанного несчастьем, ставшего на роскошном празднестве посмешищем аристократов. Это была отличная характерная роль, близкая к тем, которые тогда же играл в Германии Эмиль Яннингс. В ней нашли свое отражение лучшие традиции Художественного театра, хотя, стремясь к простоте, Москвин не обошелся и без некоторого нажима.

Первая часть (в деревне) — лучшая в фильме. Декорации в их созвучии с заснеженными пейзажами просты и достоверны. Желябужский (он же и оператор вместе с Е. Алексеевым) удачно, с подлинным лиризмом показывает картины русской природы. Прекрасен также эпизод, где станционный смотритель, ставший чем-то вроде бездомного бродяги, отправляется в путь. В эпизодах в Санкт-Петербурге замечательные декорации Симова и Степанова свидетельствуют о технических успехах, достигнутых в 1925 году на советских киностудиях.

И все же этот фильм воспринимается как завершение эпохи старого русского кино, как развитие тенденций, содержащихся в «Поликушке» и в фильмах 1912–1917 годов — он не превосходит их, не открывает новых путей [139].

Если уроки Станиславского и были использованы в кино, то их проводником следует считать скорее Пудовкина, чем произведения, сделанные старательно, но без кинематографического дара.

Производство фильмов в Москве получило новый импульс после возвращения Я. Протазанова. В 1919 году кинопромышленник Ермольев уговорил его эмигрировать из России вместе с Мозжухиным, Волковым, Натальей Лисенко, Туржанским и другими. В Париже Протазанов снял четыре или пять фильмов, в одном из которых снимался молодой Рене Клер [140]. В Берлине, куда Протазанов приехал для съемок фильма «Паломничество любви» («Liebes Pilgerfahrt»), он встретился с руководителями товарищества «Русь», которые предложили ему контракт. Протазанову надоела работа за границей, и он с радостью принял приглашение.

В то время число эмигрантов достигло миллиона. Были в их числе белогвардейцы, активно готовившие террористические акты, интервенцию против СССР, саботаж, но было и немало честных людей. В Советском Союзе людей, возвращающихся из эмиграции, и, в частности, кинематографистов, даровитых актеров, встречали с радостью. К ним отнеслись снисходительно. Чардынин, находившийся некоторое время в Риге, выступал на протяжении 1921–1923 юдов с многочисленными заявлениями о «зверствах красных», тем не менее он вернулся после 1923 года в Москву и снял там несколько постановочных картин.

Протазанов, лучший режиссер дореволюционной России, достиг вершины своей славы в 1914–1917 годах постановкой фильмов «Война и мир», «Пиковая дама», «Отец Сергий».

«Межрабпом — Русь» предоставила в распоряжение Протазанова огромные средства для постановки фильма «Аэлита», сценарий которого написан Федором Оцепом и Алексеем Файко по мотивам романа Алексея Толстого. В фильме были показаны и повседневная жизнь в России в 1919–1920 годах и планета Марс, на которой — во сне — устраивает революцию боец Красной Армии.

В павильонах киностудии были выстроены огромные декорации по макетам художников-конструктивистов Рабиновича и Симова, художника-декоратора Козловского и художницы по костюмам Экстер. Лестницы, спиральные пандусы, колонны и прочие детали изображали дворец Аэлиты, марсианской правительницы. Марсианские эпизоды фильма невольно напоминали произведения Фрица Ланга и Мельеса. В конструктивистских декорациях действовали многочисленные участники массовок, как бы сливающиеся с причудливой архитектурой в странное многогранное единство. Это оказалось особенно впечатляющим в статуарных планах. Но все же в «Аэлите» (как и в «Кабинете доктора Калигари») реальность движений людей, пусть даже стилизованных, нарушала впечатление целостности.

Сегодня марсианские эпизоды наглядно представляют стиль, который в те годы считался новаторским, но нас больше интересует облик Москвы в начале 20-х годов. Возвратившись на родину, Протазанов был потрясен трудностями, которые переживала страна. Он показал их как бы фоном, и это послужило основанием для обвинений в намеренно мрачных тонах. А ведь именно этот «неореализм» привлекает наше внимание в фильме, оператором которого были Ю. Желябужский и Э. Шюнеман (павильонные съемки).

Этот боевик прошел с большим кассовым успехом в СССР, но не за рубежом. Успеху внутри страны способствовали актеры — красавица Юлия Солнцева (Аэлита), И. Ильинский, в гротескном плане сыгравший роль сыщика, а также (в роли молодого солдата Красной Армии) Н. Баталов, впоследствии создавший образ сына в фильме «Мать» В. Пудовкина.

После «Аэлиты» Протазанов приступил на киностудии «Межрабпом — Русь» к съемкам фильма «Его призыв». Картину приурочивали к первой годовщине смерти Ленина, отмечавшейся в январе 1925 года. Работа была трудной. Хотя Ленин в кадре не появляется, но об основателе Советского государства предстояло напомнить спустя всего несколько месяцев после его смерти. Сценарий написал сам Протазанов [141]. Он пошел по тому же пути, который через десять лет избрали американцы для фильма «Кавалькада»[142], то есть показал, как создавалась страна, на примере жизни одной русской рабочей семьи в период 1917–1925 годов. Действие происходит в небольшом провинциальном городке. Г ерои — старая женщина (М. Блюменталь-Тамарина), молодая девушка (В. Попова), рабочий (И. Коваль-Самборский). Он сражался за революцию на баррикадах, затем — на своем заводе. Был в фильме также сын богача, белогвардеец, бежавший в Париж и позже возвратившийся в СССР для подрывной деятельности. Образ этого персонажа, равно элегантного и неприятного, был создан А. Кторовым, любимым актером Протазанова, специализировавшимся на ролях негодяев. Алейников, руководивший постановкой фильма, писал: «…сценарий, написанный Верой Эри, был вначале отвергнут, и мы приступили в «Межрабпоме» к постановке, не получив разрешения Комиссии по надзору за репертуаром. Когда съемочный период был завершен, комиссия утвердила фильм, потребовав, однако, исключить одну из сцен. Герой фильма, рабочий, находился на небольшой железнодорожной станции, когда по телеграфу поступило известие о смерти Ленина. Он не мог этому поверить и отправился в село, для того чтобы там получить подтверждение печального известия. Снежная буря, застигшая его в пути, заставила рабочего искать убежище в одном доме. Узнав о смерти Ленина, крестьянка подошла к иконе и перекрестилась.

Комиссия по репертуару хотела убрать сцену перед иконой, сославшись на то, что эта купюра незначительна. Мы возразили комиссии, что произведение искусства не измеряется метрами пленки и что Протазанов придает большое значение этому короткому эпизоду. Поведением крестьянки режиссер хотел показать не только то, что за Лениным шли рабочие, люди передовые, но и что Ленина любил весь народ.

Комиссия отказалась пойти на уступку, и наш конфликт был перенесен в Центральный Комитет партии. Через два дня мне позвонил из Центрального Комитета работник, ведавший там вопросами, связанными с кинематографией… Он сказал: «Я прочитал сценарий и был против его постановки. Теперь, когда я увидел фильм, то понял, что мы недостаточно знаем кино, чтобы угадать заранее, как будет выглядеть фильм. Я целиком одобряю эпизод, который хотели убрать из фильма. Он отображает реальную действительность нашей страны. Правда заключается в том, что во время болезни Ленина не в одной, а во многих деревнях крестьяне отслужили молебны за его выздоровление. Некоторые товарищи, желавшие запретить подобные обряды, были не правы…»

В финальном эпизоде фильма происходит митинг, во время которого рабочие и крестьяне клялись продолжать дело Ленина. Были там гигантские молот и серп, были белые буквы лозунгов. Они господствовали над толпой людей с руками, поднятыми вверх по указаниям режиссера, что напоминало конструктивистские поиски пластичности изображения в «Аэлите» — очевидный пример влияния советского театра того времени, но также и жизненной реальности: композиция некоторых сцен возникала подчас сама собой, из кинохроники.

Финал был разработан первоначально в эскизах художника по декорациям В. Егорова. Уже в «Пиковой даме» (1916) Протазанов заставил декоратора В. Баллюзека сделать предварительные эскизы к основным эпизодам. Подобная практика, внедренная, видимо, еще во времена немого кино, получила более широкое развитие в Советском Союзе, нежели в других странах, благодаря инициативе крупнейших мастеров дореволюционного кино.

После фильма «Его призыв» Протазанов обратился к комедийному жанру, который стал его специальностью после фильма «Закройщик из Торжка». Сценарий В. Тур-кина был своего рода рекламой лотереи, точнее, выигрышного займа, выпущенного Советским правительством с тем, чтобы финансировать восстановление промышленности. Содержание фильма сводится к следующему:

«В провинциальном городке Торжке закройщика из ателье (И. Ильинский) хочет женить на себе его хозяйка, но сам он влюблен в прехорошенькую горничную (В. Марецкая). Отправившись покупать подарок невесте, закройщик помогает отставшей от поезда жене нэпмана (О. Жизнева) купить билет. В благодарность она дарит закройщику облигацию, на которую позднее выпадает крупный выигрыш. Жулик (А. Кторов), решив, что выигрышная облигация принадлежит хозяйке ателье, женится на ней, но та уже расплатилась облигацией с лавочником, который, в свою очередь, расплачивается этой же облигацией с горничной. Закройщик же по возвращении в Торжок становится мужем горничной».

Эта незамысловатая водевильная интрига была хорошо разыграна, но сегодня она интересует нас куда меньше, нежели характерные особенности нравов 1925 года. Так, мы видим владельца провинциальной булочной, опасающегося успешной конкуренции кооперативной торговли. Он поселяет у себя собственную племянницу, эксплуатирует ее, заставляя работать горничной, и не платит ей зарплату. Если хозяйка ателье хочет женить на себе закройщика, то потому, что ей, как его жене, не придется в будущем платить налог за использование наемного работника. Лучшие в фильме — ленинградские сцены, в которых кутежи нэпманов противопоставляются нищете безработных и мелких уличных торговцев. Кстати, этот прием сценариста подтверждают документальные кадры, снятые в то же время Дзигой Вертовым для его фильма «Шагай, Совет!».

Еще более удачную комедию, «Процесс о трех миллионах», Протазанов снял в 1926 году. В основу сценария положен роман итальянского писателя Умберто Нотари «Три вора». В фильме снимались отличный комик Игорь Ильинский; а также А. Кторов, М. Климов, В. Фогель (ученик Льва Кулешова). Захватывающая интрига, развивающаяся в выдуманной Италии и показывающая жульничество банкира, проходимца и аристократа-шантажиста, была поставлена изобретательно и с размахом.

Этот отличный дивертисмент имел успех и за пределами Советского Союза; еще большим успехом пользовался «Сорок первый» (1927) — экранизация рассказа Лавренева. Действие происходит в районе Каспийского моря в годы гражданской войны. Девушка — боец Красной Армии оказалась на уединенном острове вместе с белым офицером, в которого она влюбилась и которому суждено стать ее сорок первой жертвой. Роль офицера играл Иван Коваль-Самборский. Роль героини должна была исполнять Вера Марецкая, однако она заболела и ее заменила Ада Войцик, студентка ГТК (Государственного техникума кинематографии), которую отыскал молодой ассистент Протазанова — Юлий Райзман.

«Яков Александрович [Протазанов] объяснял нам заранее все, вплоть до самых незначительных подробностей, — рассказывала Ада Войцик[143],— он говорил не только о плане, который предстояло снимать, и не только о его длине, но и о содержании предыдущего и последующего планов в фильме. <…> Протазанов объяснял нам технику кино и процесс творчества, он посвящал нас даже в тайны операторской съемки — например, зачем мы ждем, пока тень ляжет определенным образом или почему оператор Ермолов использовал тот или иной объектив».

Фильм «Сорок первый» был снят «на натуре» (попросту — в пустыне) за два месяца. Успех этой по-революционному романтичной истории обязан женственности и темпераменту молодой Ады Войцик, которой прекрасно руководил Протазанов. Важной была также роль комиссара — ее мастерски создал популярный тогда Иван Штраух. Менее значительным этот персонаж оказался в новом варианте «Сорок первого», принесшем славу молодому Чухраю в 1956 году. Фильм Чухрая в какой-то степени обязан старой и безусловно удачной картине ветерана Протазанова, у которого, впрочем, не очень получились несколько мелодраматичный «Человек из ресторана» (1927), а также «Белый орел» (1928), хотя в последнем и снимался Мейерхольд.

В 1923–1925 годах «Пролеткино» выпустило в Москве несколько фильмов, из которых следует отметить только «Борьбу за «Ультиматум» Д. Бассалыго, где в стиле американских сериалов показана борьба рабочих против шпионов-саботажников, и «Комбрига Иванова» А. Разумного (поставившего в 1919 году «Мать») — темпераментную комедию нравов об обуржуазившемся герое, который попал в среду церковников и нэпманов [144].

В это же время расширилось производство фильмов в Ленинграде. Местный Совет передал в распоряжение киностудий часть ценной мебели, брошенной эмигрировавшими владельцами. По свидетельству Р. Маршана и П. Вейнштейна, «после переезда правительства в Москву Петроград оставался в течение примерно шести месяцев официальным центром советской кинематографии. Существовавший в то время Кинокомитет, расширяя свою деятельность, разрабатывал и осуществлял целую серию мероприятий…».

Когда в Москве был создан Кинокомитет, вскоре реорганизованный в общереспубликанский, между Кинокомитетами обоих городов возникло острое соперничество.

В течение 1920–1921 годов производство было сведено к выпуску хроники и короткометражных документальных фильмов, но снимались также и «массовые зрелища», вроде «Гимна освобожденному труду» и «Взятия Зимнего дворца». Хотя они скорее имеют отношение к истории театра, нежели кино, эти произведения заслуживают упоминания, поскольку именно они предвосхищают «Октябрь» С. М. Эйзенштейна.

«Массовые зрелища» представляют собой своеобразный эквивалент средневековых мистерий, в которых эпизоды Священного писания естественно заменены революционными темами. Первый такой спектакль состоялся в Петрограде на площади перед зданием Биржи. Сценическая площадка возникла на Стрелке, омываемой двумя рукавами Невы. «Гимн освобожденному труду» поставили 1 мая 1920 года при участии нескольких тысяч актеров и статистов Александр Кугель и Юрий Анненков. По словам Николая Евреинова в его «Истории русского театра», «исполнители были разбиты на группы по десять человек, каждый из которых руководил десяткой. <…> В каждой группе исполнителям поручались одинаковые роли — «важных особ», жандармов, предателей дела социального освобождения и т. д. У каждой группы был свой руководитель; также и за каждый эпизод и сектор сценической площадки отвечал специальный человек. Действие было тщательно разделено по времени — заранее установлены выходы, повороты при движении, приветствиях и т. д. Все эти «номера» были сведены в один документ, получивший название «партитуры» спектакля, где указывалось количество исполнителей, исходная и конечная точка их движения, аксессуары и костюмы, звуковые эффекты и освещение.

Режиссерский сценарий постановки предусматривал 170 эпизодов[145]. Управление таким спектаклем можно легко сравнить с самыми сложными войсковыми маневрами. Руководители находились на командном пункте. Связь с отдельными объектами и исполнителями, разбросанными на большой территории, где происходило действие, осуществлялась по полевому телефону и через сигнальщиков. Темп каждого эпизода, продолжительность пауз, звуковые и оптические эффекты регулировались и задавались исключительно режиссером-командующим».

Масштабы этой постановки оказались превзойденными при подготовке следующего спектакля, посвященного штурму Зимнего дворца. Премьера его состоялась 7 ноября 1920 года, по случаю празднования третьей годовщины этого исторического события. Вот что писал о спектакле «режиссер-командующий» Николай Евреинов (умерший во Франции в 1953 году):

«Этот спектакль, сценическое решение которого принадлежало художнику Юрию Анненкову, шел на трех «сценических площадках», расположенных на площади Урицкого (в прошлом— Дворцовая площадь). На одной из «площадок» режиссером был Александр Кугель, театральный деятель и известный критик. На второй «площадке» работал бывший директор Драматического театра Н. В. Петров. На третьей «площадке», представлявшей собой Зимний дворец с его шестьюдесятью двумя гигантскими окнами второго этажа, которые служили малыми сценами и на которых предстояло показать боевые действия, режиссировал я сам.

В этом грандиозном спектакле участвовали примерно восемь тысяч человек, армейские части и крейсер «Аврора». Следует добавить, что участники группы, написавшей сценарий, избрали меня «председателем авторского коллектива».

Для этой «исторической» (во всех смыслах этого слова) постановки по обеим сторонам арки Генерального штаба были возведены огромные сценические площадки с гигантскими декорациями, поднявшимися до третьего этажа окружающих зданий и соединившимися между собой арочным переходом. Одну из площадок мы называли «Площадкой белых», другую — «Площадкой красных». Между ними располагался сводный оркестр в составе пятисот музыкантов под руководством знаменитого дирижера Хуго Варлиха».

Героем этого коллективно поставленного спектакля были массы (по теории, оказавшей влияние на Эйзенштейна в его немых фильмах), что и следует из описания гигантской пантомимы, сделанного Евреиновым в его статье, опубликованной в 1921 году: «Раздался орудийный выстрел. На «Площадке белых» вспыхнул свет. Временное правительство во главе с Керенским под звуки фальшиво исполненной «Марсельезы» принимает уверения в преданности бывших высокопоставленных чиновников, генералов и банкиров. На «Площадке красных», на фоне заводской кирпичной стены, в происходящее напряженно вслушивается еще не организованный пролетариат. Возникают и ширятся звуки «Интернационала». И под эту музыку слышится гул толпы. Сначала можно различить отдельные выкрики, потом они уступают место многим сотням голосов: «Ленин! Ленин!»

В то время как на «Площадке белых» время проходит в различных спорах и разглагольствованиях, на «Площадке красных» пролетариат собирается вокруг своих руководителей. Следует реконструкция июльских дней и Корниловского мятежа. Затем Временное правительство, охраняемое только юнкерами и армейским батальоном, на автомашинах ищет спасения в Зимнем дворце». По схемам, подготовленным для этой постановки, можно понять, что зрители размещались в центре Дворцовой площади и что действие происходило поочередно во всех секторах пространства, открывающегося перед их глазами. Сначала зрители смотрели в сторону арки здания Генерального штаба (против Зимнего дворца). В момент бегства Временного правительства автомашины двигались по центральной магистрали сквозь толпу зрителей, взгляд которых, следуя за вереницей автомобилей, естественно, перемещался в сторону Зимнего дворца. Затем внимание дробилось между обеими сторонами огромной площади.

«И вот внезапно загорелся свет в окнах этого последнего прибежища сторонников Керенского. Красные, выстроенные в боевые порядки и одушевленные сознанием превосходства своих сил, указывают друг другу направление движения к Зимнему дворцу. Тогда из-под арки Генерального штаба вырываются бронемашины и все красногвардейцы Петрограда.

Со стороны Мойки (на востоке. — Ж. С.) выступают юнкера. Со стороны Адмиралтейства (на западе. — Ж. С.) — вооруженные матросы. Их цель, единственная цель, — Зимний дворец. Из-под портала этой осажденной крепости слышен глухой гул подтягиваемых артиллерийских орудий. Юнкера их замаскировали огромными тавровыми балками. Теперь-то и начинается исторический бой, в котором принимает участие крейсер «Аврора», — бой, переворачивающий решающую страницу в истории России.

В освещенных окнах Зимнего дворца — силуэты бойцов. Это — красные, проникшие во дворец в результате ожесточенной и быстрой атаки. Продолжая бой, они разоружают защитников Временного правительства, власть которого призрачна. Отрывистый стрекот пулеметов, ружейная перестрелка, грохот орудийных выстрелов — все слилось в оглушающую симфонию решающего сражения.

Какие-нибудь две-три минуты непрекращающегося гула так напрягают нервы, что воспринимаются как вечность. Но внезапно высоко в небо взвивается ракета — и тотчас все замолкает. Снова слышатся звуки «Интернационала». Его исполняет хор из многих тысяч голосов. Над темными теперь окнами Зимнего дворца загораются красные звезды, озаряющие здание ярким светом. А на самом дворце внезапно возникает огромное красное знамя. Оно символизирует победу пролетариата.

Так завершается торжественный спектакль. И тогда начинается прохождение воинских частей Красной Армии».

Читая это сжатое изложение спектакля, мы понимаем, что диалог не играл никакой роли в действии. В те времена громкоговорители еще не были изобретены и потому даже короткие комментарии едва ли были бы услышаны огромными толпами людей, собравшихся на площади, по размерам сравнимой с площадью Согласия в Париже. Крики, выстрелы, самые разнообразные шумы слились в единый монтаж звуков, который как бы комментировал песни, хоры (вероятно, подхваченные зрителями), звуки гигантского оркестра… Представление происходило в ночные часы, что позволило отделить пространство от зрителей поочередным освещением определенных его секторов прожекторами. Такое использование звуков, дробление пространства в меньшей степени оказывали воздействие на развитие театра, нежели на развитие кино, и сегодня вполне можно представить себе подобный спектакль, показанный в круговой кинопанораме и созданный на основе того сценария.

Вот что говорят историки советского театра Гвоздев и Пиотровский:

«Одной из интересных находок «Взятия Зимнего дворца» было, несомненно, включение в спектакль подлинного дворца. Мы имеем здесь дело с отражением основных сценических идей Евреинова о факторе доэстетических влияний. Режиссер поставил перед собой задачу напомнить всему народу о важном событии. Теории «театра воспоминаний», превращавшей прошлое в настоящее, «то, чего уже нет» в «то, что существует», долгое время следовал Евреинов, ссылавшийся на ее связь с идеалистической теорией Бергсона и усматривавший в ней элемент более или менее общей концепции «театрализации жизни»… Но для того чтобы сделать из этого бессловесного представления действительно современный спектакль, необходим театр, так сказать, абсолютное — до иллюзии — воссоздание прошлого. И такая постановка должна воспроизводить все обстоятельства, приведшие к свершению памятного события. <…>

Режиссер именно так и понял задачу воспроизведения событий Октябрьской революции, что доказывается его опубликованной режиссерской, разработкой: он собирался сформировать толпу, штурмующую дворец, из числа людей, действительно участвовавших в Октябрьских боях, и использовать на «Площадке белых» подлинных ветеранов, инвалидов империалистической войны. Именно так он стремился создать творческое «лицо» первой в мировой истории театральной армии, численностью восемь тысяч человек».

Но чтобы создать фильм, где были бы эффективно применены эти способы организации масс, нужно было появиться новому поколению кинематографистов и молодому Эйзенштейну. Петроград, ставший театром решающих революционных боев, в первых снятых в нем фильмах обратился к былым историческим сюжетам.

Производство фильмов возобновилось в период нэпа. Его финансирование шло за счет поступлений от эксплуатации восемнадцати крупнейших кинотеатров, а также от проката зарубежных фильмов. Решающий сдвиг в деятельности студии «Кино-Север» последовал в 1923 году в результате деятельности Михаила Ефремова, обладавшего выдающимися деловыми качествами. Григорий Козинцев, хорошо знавший этого боевого выходца из рабочей семьи, сказал нам об этом:

«Мы воспользовались его биографией, когда вместе с Траубергом задумывали образ Максима для нашей трилогии. В кино он пришел почти случайно, но делами и производством руководил с редкостной компетенцией. Единственный упрек, который я мог бы ему сделать, заключается в излишнем увлечении постановочными, зрелищными фильмами, действие в которых происходило во времена царей, в роскошных декорациях, с балами…»

До 1917 года в Петрограде работали лишь две незначительные фирмы (Бахарева и «Продалент»), и их студии были непригодны для производства крупных картин. Одна студия, с павильоном в двести или триста квадратных метров, была оборудована в оранжерее бывшей гостиницы Демидова на улице Чайковского. Только после 1924 года были построены просторные павильоны киностудии на участке, принадлежащем «кафе-концертам» и зимнему саду «Аквариум» и несколько лет использовавшемся как мебельный склад.

В 1922 году единственным режиссером, оставшимся в Петрограде, оказался Пантелеев, бывший в прошлом актером Александринского театра. Он поставил для «Севзапкино» четыре фильма: антирелигиозную сатиру «Отец Серафим»[146], «Скорбь бесконечная» (о голоде в Поволжье), «Нет счастья на земле» и «Чудотворец». Сценарий А. Зарина был основан на подлинном случае, происшедшем в 1836 году. Вот вкратце его содержание:

«Крепостной (актер П. Кириллов), виновный в злостной шутке, избит его хозяевами и отдан против воли на службу в армию. Поставленный на пост у святой иконы, солдат крадет из оклада иконы драгоценный камень, уверяя, что камень ему подарила богородица. В Санкт-Петербурге распространяется слух о «чуде», и царь, веря в достоверность слуха, дарует крепостному свободу и разрешает ему жениться на любимой им служанке».

Фильм был примитивным, но события в нем развивались стремительно, в основном благодаря хорошо выписанному образу солдата — мистификатора и весельчака. Этот бесхитростный фарс понравился Ленину, посмотревшему фильм во время последней болезни и по заслугам оценившему пропаганду против суеверий, чрезвычайно полезную в эпоху, когда большинство населения Советской страны испытывало на себе воздействие мракобесов.

Через два года после «Чудотворца» в Петрограде добились еще одного успеха — в фильме «Дворец и крепость» (1923), поставленном Александром Ивановским, в прошлом режиссером-постановщиком оперных спектаклей (родился в 1881 году), обратившим на себя внимание фильмом «Комедиантка», историей крепостной актрисы начала XIX столетия. Его следующий фильм начинался вполне традиционно — пейзажами на почтовых открытках и озером, по которому плавают лебеди, — но затем возникали иные акценты: Дворец (Зимний) и крепость (Петропавловская) — своеобразный двойной символ царизма. Фильм снимался в подлинных тюремных камерах и царских апартаментах. Эти «декорации» придавали ощущение подлинности на редкость схематически излагаемому действию. В фильме заслуживал внимания кинематографический стиль, включающий несколько очень крупных планов (взгляд тюремщика через «глазок»), своеобразное освещение и особенно монтажные переходы ужасных сцен в тюремной камере на бальные залы, снятые сверху, — на танцующих дам в белых кринолинах, на золото и хрусталь… Но Ивановский злоупотребил этими довольно монотонными эффектами.

Фильм, имевший в Советском Союзе огромный коммерческий успех, был благожелательно встречен в Берлине и послужил Эйзенштейну поводом для размышлений.

«Интересно, что даже на промежуточной стадии между старым кино и нашим кинематографом идут поиски именно по линии сопоставления. И еще интереснее то, что на этом этапе они, по существу, идут под знаком… противопоставлений. Поэтому на них прежде всего лежит отпечаток «созерцательного расчленения» вместо эмоционального сплава в некое «новое качество», чем характеризуются уже первые искания в области собственного языка советского кинематографа. Такой умозрительной игрой противопоставлений полна, например, картина «Дворец и крепость», как бы вносящая принцип противопоставления из заглавия в самый стиль вещи. Здесь это все еще построения нескрещивающегося параллелизма типа: «здесь и там», «прежде и теперь». Оно совершенно в духе плакатов того времени, показывающих на разделенном надвое листе слева — помещичий дом прежде (барин, крепостное право, порка) и справа — теперь (школа в том доме, ясли).

Совершенно такого же типа столкновение кадров находим мы и в фильме: ножки балерины на пуантах («дворец») и ноги Бейдемана, закованные в кандалы («крепость»). Так же умозрительно в порядке параллелизма подано и сочетание кадров — Бейдеман за решеткой и… канарейка в клетке в комнате надзирателя»[147].

Эта картина была наибольшей удачей Ивановского. Ему не удалось повторить ее ни в добросовестном «Степане Халтурине» (1925), ни в «Декабристах» (1926), в которых слишком очевидно влияние немецких постановочных фильмов стиля «УФА». В дальнейшем он стал банальным специалистом по музыкальным фильмам [148].

Вячеслав Висковский (1881–1933) появился на киностудиях Ленинграда в 1924 году. В годы царизма он снял три десятка посредственных фильмов. Некоторое время был в эмиграции в Голливуде, где, впрочем, совершенствовался профессионально. После «Красных партизан» (1924), состоявших из цепочки эпизодов и снятых в стиле американских сериалов, Висковскому поручили постановку юбилейного фильма к двадцатилетию революции 1905 года — «Девятое января» («Черное воскресенье»). В тот день мирная демонстрация, организованная провокатором попом Гапоном, была жестоко разогнана войсками Николая II, в итоге было убито и ранено две тысячи человек.

Несомненно, что «массовые представления», организуемые в Петрограде начиная с 1920 года, помогли Висковскому снять последнюю часть своего фильма за одни сутки. Она получилась отличной и содержит незабываемый план: наездом сверху вниз мы видим сотню демонстрантов — черными силуэтами на белом снегу; сначала они продвигаются вперед, затем отступают под ударами атакующих казаков; кадры уличных боев перемежаются планами Николая II, играющего на бильярде, — параллельный монтаж, предложенный Гриффитом, здесь использован с поразительной силой. В остальном картина оказалась довольно посредственной, как и «Минарет смерти», весьма мрачный кинороман-фельетон, павильонные эпизоды которого сняты Висковским в Ленинграде, а натурные — в Средней Азии. Единственная заслуга этого фильма в том, что он стал первой игровой постановкой в районе Бухары.

* * *

После 1921 года производство фильмов начало развиваться и в некоторых Советских республиках, в частности в Грузии и на Украине.

Украина особенно пострадала в 1918–1920 годах (как и позже — в 1941–1945 годах). Чувствительный ущерб нанесла гражданская война, последовавшая за оккупацией немцами и предшествовавшая страшному голоду. Были разрушены железные дороги, заводы, а шахты Донбасса, например, начали возвращаться в строй действующих только в 1923 году. По свидетельству Р. Маршана и П. Вейнштейна (с. 81), «кинопромышленность не избежала общей участи. Она была полностью разрушена. Ничто не сохранилось из тех коммерческих организаций, которые при прежнем строе обслуживали на территории Украины кинематографические учреждения. Советская власть вынуждена была все создавать заново в особо трудных условиях».

Всеукраинское Фотокиноуправление (ВУФКУ), учрежденное в 1920 году, с момента своего создания располагало сетью, насчитывавшей пятьсот кинотеатров, в большинстве своем лишенных кинотехнического оборудования и потому непригодных к эксплуатации. В 1921 году были восстановлены старые киностудии Ермольева и Харитонова в Ялте, а также киностудия Гроссмана в Одессе, к восстановлению и расширению которой приступили в том же году.

В 1922–1923 годах непомерные налоги повлекли за собой закрытие многих кинотеатров, но после перехода по окончании XII съезда ВКБ(б) к новой налоговой политике появились благоприятные возможности для значительного роста киносети республики. Число кинотеатров, составлявшее 100 в 1922–1923 годах, достигло 714 к 1924–1925 годам. Возникли ателье, специализировавшиеся на выпуске проекционной аппаратуры, предназначенной для сельской киносети, расширение которой стало предметом особой заботы ВУФКУ. В 1923–1924 годах ВУФКУ насчитывало в деревнях 49 кинопроекторов, а в 1924–1925 годах—120. Эти цифры, которые нам сегодня кажутся ничтожными, воспринимались в то время как свидетельство большой победы.

Два украинских фильма в 1922 году, пять — в 1923, двенадцать — в 1924, пятнадцать — в 1925 году — таковы цифры роста [149]. Увеличение поступлений от продажи билетов и числа кинотеатров сопровождалось расширением производства. Вначале режиссура была представлена одним Гардиным, работавшим на Ялтинской киностудии. До неудачи Гардина в фильме «Призрак бродит по Европе» с успехом (по крайней мере с точки зрения коммерческой) прошла экранизация пьесы Луначарского «Слесарь и канцлер» (1922), действие которой происходит в Германии в 1917–1918 годах.

Гардин обратился к украинским темам в 1924 году в фильме «Остап Бандура», где он показал борьбу крестьян-бедняков против помещиков во времена царизма и довольно удачно снял типично украинские пейзажи во всем их природном очаровании.

Несмотря на притеснения, которым царизм подвергал украинский народ, национальная кинематография обладала давними традициями: согласно Г. Журову[150], первые киносъемки были сделаны в Харькове в 1896 году фотографом Федецким. До революции в иные годы создавалось более двадцати фильмов.

После того как Украина стала советской республикой, первые фильмы, завершенные на киностудии ВУФКУ, были не столько национальными, сколько космополитическими. Украинский характер художественных фильмов отчетливее проявился в 1924–1925 годах, в основном благодаря Петру Чардынину, в прошлом актеру, позднее, в канун революции, — весьма плодовитому режиссеру. Мы уже говорили[151], что он сначала примкнул к революции, потом эмигрировал, но позже возвратился в Советский Союз. На некоторое время он поселился на Украине и дебютировал фильмом «Кандидат в президенты» (1923), сатирической комедией о западных нравах[152]. Позднее он переключился на украинскую тематику, сняв в 1925 году фильм «Укразия», действие которого происходит в Крыму в годы гражданской войны. Но настоящий расцвет украинского киноискусства произошел после 1925 года — благодаря А. Довженко.

Есть своего рода парадокс в том, что подлинный успех советскому кино принес фильм «Красные дьяволята», действие которого происходит на Украине в годы гражданской войны, но который снимался в Грузии.

Грузинское кино также начало развиваться еще в дооктябрьский период. Грузинская культура чрезвычайно древняя, а национальные традиции весьма жизнеспособны. Уже в 1912 году появился первый документальный полнометражный фильм (1200 метров), снятый оператором Василием Амашукели и запечатлевший путешествие по деревням выдающегося грузинского поэта Акакия Церетели; фильм сохранился — в нем есть ряд превосходных кадров.

В 1918 году Грузия стала независимой республикой, управляемой меньшевиками. В начале 1921 года вспыхнуло восстание, в результате которого Грузия была провозглашена Советской республикой и меньшевистские правители покинули страну на борту французского линкора. Тотчас после их бегства, как пишут в своей книге Р. Маршан и П. Вейнштейн, «в составе Народного комиссариата просвещения новой Советской республики возникло Управление кинопромышленности. <…> Несмотря на исключительную нехватку ресурсов (наследие прошлого), центральный орган грузинской кинематографии сумел быстро завоевать достойнейшее место среди кинематографий союзных республик. <…> Беря за непременную основу хроническую скудость средств, которыми страна располагала в области кино, этот центральный орган сумел, не растрачивая попусту имеющиеся средства, выгодно эксплуатировать многочисленные прокатные конторы, в том числе частновладельческие, которые еще продолжали работать…».

Госкинпром Грузии вскоре после его организации завоевал большой успех своим фильмом «Красные дьяволята» (1923). Режиссером этого фильма был Иван Перестиани, родившийся в 1870 году. Как актер он начал выступать с 1886 года, а после 1906 года дебютировал как театральный режиссер. К кино он обратился в 1916 году и поставил тогда около двух десятков фильмов. Поставив несколько агитфильмов, способствовал зарождению советского кино в Москве и созданию Института кинематографии. Затем переселился на родину, в Грузию, как только она стала Советской республикой, и уже в 1921 году поставил фильм «Арсен Джорджиашвили» («Убийство генерала Грязнова») — эпизод борьбы грузинских революционеров против царизма. Это был первый подлинно национальный грузинский фильм, созданный в Тбилиси. В 1922 году И. Перестиани снимает свой следующий фильм — «Сурамская крепость». Он сам написал сценарий по роману грузинского писателя Д. Чонкадзе, обратившегося к древней легенде эпохи феодализма. Все эти фильмы снимались целиком на натуре, так как в Тбилиси в то время киностудии еще не было. По мнению Р. Маршана и П. Вейнштейна, «Красные дьяволята» были сняты «без павильонов и электроосвещения; 90 процентов отснятого материала — таков итог натурных съемок, а когда без электроосветительных приборов обойтись было совсем нельзя, Перестиани заменял их оцинкованными рефлекторами, позволявшими ему пользоваться палящими лучами грузинского солнца»[153].

Превосходный сценарий П. Бляхина основан на чрезвычайно изобретательном изложении событий, связанных с борьбой красных партизан против Махно. Этот украинский учитель, анархист, сформировал в 1918 году партизанские отряды для борьбы против немецких оккупантов, захвативших его страну. Но позднее его вооруженные отряды сыграли не последнюю роль, действуя в ходе гражданской войны против Красной Армии, непрерывно занимаясь грабежами, репрессиями и убийствами евреев. Банды этого убийцы и авантюриста были окончательно разгромлены в 1921 году, а сам он бежал в Румынию.

На этом историческом фоне П. Бляхин придумал в стиле «Тайн Нью-Йорка» сценарий фильма из эпизодов, стремительного, быстрого, веселого, подчас полного революционным энтузиазмом. Необыкновенно любопытно смотреть сегодня этот старый фильм. Внимание не ослабевает ни на секунду, и, отдаваясь потоку неправдоподобных приключений, не раз ощущаешь подлинное дыхание первых боев Красной Армии. Вот пересказ этих увлекательных приключений:

«На Украине, в маленьком поселке, подросток Миша (П. Есиковский) читает книгу Фенимора Купера и воображает себя Кожаным Чулком, а дочь железнодорожника Дуняша (С. Жозеффи), увлеченная романом «Овод», переживает романтические приключения итальянской революционерки. Внезапно на поселок нападает банда Махно, рабочие обороняются, но в перестрелке смертельно ранен отец Дуняши. Умирая, он завещает детям бороться с врагами. Миша и Дуняша уходят из разграбленного махновцами поселка.

В тех селениях, через которые они проходят, молодые люди встречаются с белыми и спекулянтами, промышляющими на черном рынке. Герои опрокидывают им на голову ведра со сметаной и спасаются бегством, загримировавшись стариками нищими. Решив вступить в ряды Красной Армии, они оказываются в расположении войск Буденного, который зачисляет их в одну из своих частей разведчиками. Миша и Дуняша знакомятся с молодым темнокожим парнем, раньше выступавшим в цирке (Кадор Бен-Салим), и они становятся друзьями и соратниками. Во время одной из операций им удается захватить в плен сразу двадцать белогвардейцев.

Затем, переодевшись в форму белых, все трое проникают в штаб-квартиру Махно. Они выкрадывают его портфель и доставляют захваченные документы Буденному. Но молодые люди попадают в руки врагов. Дуняшу пытают, привязывают ее веревкой к коню, которого пускают вскачь. Потом ее собираются повесить. В последнюю минуту девушка спасена.

Миша также попадает в плен, но ему удается одолеть огромного верзилу, и он пробирается в дом священника, где пирует Махно, которого привлекла дочка мельника. Юноша связывает Махно и в мешке привозит к Буденному.

Во время большого парада войск Красной Армии маленьким героям и их темнокожему другу вручают награды».

Успех «Красных дьяволят» оказался огромным и вполне заслуженным. Причем не только насыщенностью комедийными эпизодами — на зрителей воздействовали и фабульные перипетии и многие колоритные и правдивые детали, характерные для романтического времени гражданской войны. У Перестиани было чутье на подобные характерные детали: банковские билеты, которые Махно печатал резиновыми штампами, старый «Форд», который тянули на двух лошадях из-за отсутствия горючего, «глава» анархистов, восседающий в огромном кресле в открытом поле, — ему, как сюзерену, подданные приносят и почтительно передают трофеи. Хорошо сняты и сцены боев с атаками кавалерии. И повсюду царит специфически южная и такая подкупающая непринужденность.

Успех «Красных дьяволят» был столь велик, что фильм оставался в прокате до самого начала второй мировой войны. В 1925 году Перестиани продолжил в новом фильме приключения своих героев и злодея Махно. Некоторые режиссеры впоследствии попытались вдохнуть в свои фильмы тот же дух революционных приключений, но им не хватило непосредственности и некоторой наивности.

После «Красных дьяволят» Перестиани сделал интересный «психологический этюд» — «Человек человеку волк» (1923) — и экранизировал (фильм «Три жизни», 1924) роман грузинского писателя Георгия Церетели «Первый шаг». Затем наступили долгие месяцы работы над съемками эпизода революционной борьбы в Грузии для фильма «Дело Тариэла Мклавадзе» (1925), но, несмотря на все усилия, фильм не имел успеха.

Рядом с Перестиани одним из пионеров грузинского кино был и Владимир Барский. Первый успех принес ему приключенческий фильм 1923 года «Разбойник Арсен», посвященный национальному герою — «честному бандиту», защитнику угнетенных. Еще раз Барский обратился к приключенческому жанру в фильме «Тайна маяка» (1925), а затем приступил к исторической эпопее «Ценою тысяч» [154], в которой одним из основных актеров был Михаил Чиаурели, в прошлом скульптор (в качестве актера он уже снимался в «Арсене Джорджиашвили» и «Сурамской крепости»), который немного позднее начинает работать как режиссер.

Амо Бек-Назаров (1892–1965), по происхождению армянин, работал актером в Москве и до революции успел сняться примерно в пятидесяти фильмах. В 1922 году он переехал в Тбилиси, снялся в «Сурамской крепости» и поставил (в 1924 году) приключенческий фильм «Пропавшие сокровища», прошедший с несравненно меньшим успехом, нежели «Красные дьяволята». Гораздо удачнее был его предыдущий фильм, «У позорного столба» (1923) [155],— о судьбе грузинских крестьян, боровшихся против тирании высокопоставленных царских чиновников. Безусловный талант Бек-Назарова должен был полностью раскрыться только после его переезда в 1924 году на родину, в Армению, где и возникла национальная кинематография. Об этом Бек-Назаров писал следующее:

«Советская Армения, столь сильно пострадавшая в результате империалистической и гражданской войн, сумела организовать производство фильмов позднее, чем другие республики, входящие в состав Советского Союза.

Республиканская кинематографическая организация была создана только в 1923 году. В следующем году она приступила к выпуску хроникальных фильмов, а в 1925 году мы сумели начать подготовку к созданию первого художественного фильма из жизни армянского народа — «Намус» («Честь»).

Наши первые шаги были трудными. На долю создателей этого произведения — директора «Арменкино» Дзнуни и меня как режиссера — выпала задача вспахать настоящую целину, не имея при этом ни технической базы, ни квалифицированных работников»[156].

В основу фильма «Намус» положен роман А. Ширванзаде, уже экранизированный режиссером Перестиани в 1918 году[157]. События, о которых рассказано в фильме, происходили около 1830 года. Сейран, жених Сусанны, нарушил обычай, строго запрещавший ему увидеть свою будущую жену, и потерял ее. Девушка вышла замуж за богатого торговца Рустама. Стремясь отомстить Рустаму, Сейран сказал, что Сюзанна была его возлюбленной. Ревнивый муж убивает ее, а Сейран, отчаявшись, кончает жизнь самоубийством.

По словам Н. Лебедева, «этот сюжет дал возможность Бек-Назарову нарисовать яркую сатирическую картину быта и нравов дореволюционной Армении. В отличие от романа Ширванзаде режиссер переносит акцент с мелодраматической фабулы (месть за поруганную честь и связанные с этим личные трагедии героев) на социальную характеристику отсталых морально-бытовых отношений, душащих все живое, превращающих людей в рабов отживших свой век адатов. <…> В «Намусе» Бек-Назаров еще не свободен от традиционного представления о специфической кинематографичности… Наряду с впечатляющими своей правдивостью подлинно реалистическими сценами (например, свадьбы) в картине немало грубых, натуралистически подчеркнутых деталей, «театральщины», мелодраматизма. Но в сравнении с ранними грузинскими и азербайджанскими «восточными» лентами «Намус» был ощутимым движением вперед к овладению реалистическим методом изображения жизни кавказских народов»[158].

Свой талант Бек-Назаров развил в «Зарэ» (1926), где рассказывалось о жизни кавказских курдов, и особенно в «Хас-Пуш» (1927), где показывалось, как боролись против иностранных колонизаторов в Тегеране доведенные до нищеты ремесленники и крестьяне.

Царская Россия была тюрьмой народов. Октябрьская революция провозгласила как принцип право на самоопределение многочисленных народов, живших на территории бывшей Российской империи. Как только угасло пламя гражданской войны и различные народности страны оказались объединены в Союз Советских Социалистических Республик, были предприняты большие усилия для развития национальных языков и культур во всей азиатской части Советского Союза.

Так, начало развиваться кино в Азербайджане, где, в отличие от Украины и Грузии, до революции не было создано ни одного фильма. Баку, уже в то время центр нефтяной промышленности и потому объект всевозможных притязаний, находился в руках и турок, и англичан, и местных националистов — муссаватистов. Весной 1920 года они были изгнаны в результате восстания бакинских рабочих, наследников великих революционных традиций. В Азербайджане, ставшем Советской республикой, было создано Фотокиноуправление (АФКУ) при Народном комиссариате просвещения. При нем была организована в Баку Лаборатория для тиражирования фильмов, а затем, с помощью режиссеров и технических специалистов, приехавших из Петрограда, — и киностудия под открытым небом. Первый фильм дебютанта A. Литвинова назывался «Горняк-нефтяник на отдыхе и лечении» (1924) и представлял собой начиненный комическими эпизодами репортаж о созданных для трудящихся домах отдыха. Его же фильм «Око за око, газ за газ» (1924), видимо, столь же упрощенный, как и предыдущий, пропагандировал развитие химической промышленности. Фильм «Легенда о девичьей башне», экранизация старинного предания, снятый художником B. Баллюзеком (1924), был, по словам Р. Маршана и П. Вейнштейна, пронизан восточной поэзией.

Объем кинопроизводства в республике оставался весьма скромным, поскольку разрушения, причиненные гражданской войной и царской колониальной политикой, привели к тому, что в Азербайджане в 1925 году насчитывалось всего пять кинотеатров (в Баку) и несколько летних киноустановок, работавших в парках, двенадцать кинопередвижек и около сорока киноустановок в клубах, профсоюзных домах культуры, в воинских частях и школах.

В Татарской Автономной Республике в 1924 году возникла организация, известная под названием «Таткино». В первый год существования ее деятельность ограничивалась несколькими короткометражными хроникальными фильмами и развитием киносети. Зато показ этих первых фильмов в поселках, населенных чувашами и марийцами, среди которых было много неграмотных, стал подлинной сенсацией. В копиях фильмов «Таткино» делало субтитры на татарском языке, с тем чтобы кино могло выполнить свою задачу в кампании по ликвидации неграмотности.

В 1924 году ленинградское «Севзапкино» образовало смешанную русско-бухарскую фирму (позже реорганизованную в «Узбеккино»), правление которой находилось в Средней Азии. Она взяла в свои руки эксплуатацию четырех кинотеатров, существовавших в то время в Чарджоу и Бухаре, в прошлом — столице владений Тамерлана.

Стремясь распространить свою деятельность на Туркестан, Афганистан и Персию, Русско-бухарское общество не удовлетворилось выпуском нескольких номеров местного киножурнала и документальных короткометражек. Мы уже говорили о том, что по его заказу Висковский поставил «Минарет смерти» (фильм этот имел второе название — «Пленница гарема»). Какой бы примитивной ни была эта первая попытка производства художественного фильма, она все же открыла дорогу для развития кино в Средней Азии, население которой, в большинстве своем мусульманское, было носителем многовековой культуры, но, угнетаемое царизмом, местными феодалами, задавленное религиозными суевериями, оно оставалось в средневековой косности.

«Города возникают там, где есть потребность в новых центрах, столицах, из которых тотчас же на доселе заброшенные территории начинает распространяться деятельность! — писали Маршан и Вейнштейн. — Так, началось строительство десяти кинотеатров в Туркменистане, двух — в Таджикистане, семи — в Узбекистане, четырех — в Киргизии и т. д…а недавно образованное акционерное узбекско-русское общество («Узбеккино») сразу получило крупные заказы на фильмы, аппаратуру, передвижные киноустановки из всех молодых республик Средней Азии».

Этот энтузиазм 1925 года способен вызвать улыбку у тех, кто знает, что Эйзенштейн создал в 1943–1944 годах большую часть своего «Ивана Грозного» в Алма-Ате, в самом центре Средней Азии, и что Советские республики этого региона насчитывают сегодня сотни и даже тысячи кинотеатров. Для определения систематического развития сети кинотеатров советские специалисты создали неологизм «кинофикация», который следует здесь употребить с большим основанием, чем термин «киносеть». Поэтому скажем, что «кинофикация» Советского Союза охватывала в начале 20-х годов не только республиканскую структуру, но и классовую — рабочих, крестьян, солдат. В содружестве с профсоюзами и рабочими клубами сеть киноустановок начала быстро развиваться после 1923 года, а в 1925 году в районе Ленинграда уже насчитывалось около сотни установок, 320 — в районе Москвы, 34 — в Азербайджане, где они получили название «Кино-Горняк». Приведем свидетельство Р. Маршана и П. Вейнштейна о том, что подобная работа велась и в сельских местностях:

«На 1 декабря 1925 года общее число специальных киноустановок для сельских местностей достигало 1200, из которых на долю автономных республик приходилось 99, на Сибирь — 55, на долю Дальнего Востока — 20, на Монголию — одна. <…> Самое широкое развитие сельские установки получили в настоящее время в районе Москвы»[159].

Вначале Советское правительство склонялось к использованию проекционной аппаратуры «Пате Бэби», которая была в то время единственной узкопленочной, но от нее отказались, так как в прокате не было фильмов, снятых на узкой пленке. Начало этому проникновению в сельские местности, отмечают Маршан и Вейнштейн, было положено «вагонами с киноустановками, которые предназначались для обслуживания населенных пунктов, расположенных вблизи от железнодорожных магистралей, кинопередвижками на автомашинах, отлично функционировавшими, несмотря на плохое состояние, а также на то, что установки для выработки электроэнергии приходилось перевозить на лошадях…»

Ввод в эксплуатацию первых кинопередвижек был отмечен как большая победа в августе 1922 года в одном из номеров «Киноправды» Дзиги Вертова. А между тем примитивный кинопроектор и жалкий керосиновый двигатель, перевозимый в комически выглядевшем фургоне с запряженными в него лошадьми, кажутся теперь предметами доисторическими. Но в 1925 году действовали уже 600 передвижных киноустановок. Некоторое их число обслуживало части Красной Армии, где еще во время гражданской войны была создана своя прокатная сеть, выпускавшая один раз в месяц киножурнал «Красная звезда».

В 1927 году в Советском Союзе насчитывалось 2579 кинотеатров (из них 2115 — в городах и 464 — в сельских местностях), то есть в два с лишним раза больше, чем в 1914 году, когда было 1045 кинотеатров на 363 тысячи мест. К началу первого пятилетнего плана кинопромышленность опережает многие отрасли народного хозяйства, в том числе и легкую промышленность, которым было еще далеко до уровня 1914 года.

Качественный итог на конец 1925 года был, однако, куда менее блестящим, так как очень немногие удачные фильмы, созданные ветеранами, могли выйти на уровень международного класса и особенно — соответствовать новым течениям «седьмого искусства».

В начале 20-х годов горстка тех, кому было менее тридцати (а иногда и менее двадцати), казалось, замкнулась в авангарде для посвященных, поскольку «формализм» делал работы молодежи недоступными для широкой публики. Между тем благодаря теоретическим и экспериментальным поискам Льва Кулешова, Дзиги Вертова, С. М. Эйзенштейна, Козинцева, Трауберга, Пудовкина и других советское кино решительно выдвинулось в передовую шеренгу искусства, заявив о себе «Броненосцем «Потемкин», чей выстрел потряс мир. Конечно, эти молодые люди были несправедливы к ветеранам, которые многим помогли в процессе реконструкции кинопромышленности в Советском Союзе, так как без них молодые не имели бы возможности воспользоваться материальной базой, необходимой для их авангардных замыслов.

Но справедливо также и то, что без этих дерзких молодых людей кино молодой Советской страны рисковало быть закутанным в саван отживших традиций. Нам предстоит, таким образом, заняться подробным изучением всего того, подчас необычного, что внесло молодое поколение кинематографистов в основанное ими советское кино как современное искусство высшего международного класса, возникшее посреди многочисленных авангардистских теорий — футуризма, конструктивизма, эксцентризма и т. д…

Глава XLIV

МОЛОДЫЕ СОВЕТСКИЕ КИНЕМАТОГРАФИСТЫ

На фоне малозначительной традиционной кинопродукции понятны решительные заявления молодежи о «полном разрушении», о войне старому кино, старшему поколению. Об этом свидетельствует поэма Дзиги Вертова, написанная в футуристическом стиле в 1922 году и ставшая одним из первых документов новаторской группы Киноков.

«…Вы — кинематографисты: режиссеры без дела и художники без дела, растерянные кинооператоры и рассеянные по миру авторы сценариев,

Вы — терпеливая публика кинотеатров с выносливостью мулов под грузом преподносимых переживаний, Вы — нетерпеливые владельцы еще не прогоревших кинематографов, жадно подхватывающие объедки немецкого, реже американского стола —

Вы ждете, обессиленные воспоминаниями, вы мечтательно вздыхаете на луну новой шестиактной постановки… (нервных просят закрывать глаза).

Вы ждете того, чего не будет и чего ждать не следует.

Приятельски предупреждаю:

Не прячьте страусами головы.

Подымите глаза.

Осмотритесь —

Вот!

Видно мне

и каждым детским глазенкам видно:

вываливаются внутренности,

кишки переживаний

из живота кинематографии,

вспоротого

рифом революции.

Вот они волочатся,

оставляя кровавый след на земле,

вздрагивающей от ужаса и отвращения.

Все кончено» [160].

Этот футуристический манифест обретает свой смысл в условиях Советской страны, какой она была в 1923 году. Когда Дзига Вертов говорит о «нетерпеливых владельцах еще не прогоревших кинематографов, жадно подхватывающих объедки немецкого, реже американского стола», то целится он в нэпманов, наводняющих советские экраны посредственными американскими или немецкими фильмами, закупленными, как правило, в Берлине. И Вертов видит в художественном и идеологическом ничтожестве выпускаемых фильмов подтверждение «смертного приговора, вынесенного в 1919 году Киноками всем без исключения фильмам, идущим на экранах, — приговора, все еще действительного сегодня» (то есть в 1922 году.—Ж. С.).

Итак, Дзига Вертов и его Киноки осуждали всякую постановку, то есть обращение к сценарию, к актерам, к декорациям, к павильону киностудии с его съемочной площадкой и т. д. Прежде чем перейти к изучению выводов, которые он сделал на основе этих теоретических положений, нам следует знать режиссерскую судьбу Дзиги Вертова, приведшую его к подобной концепции.

Дзига Вертов едва достиг совершеннолетия, когда в России произошла революция. Он родился 2 января 1896 года в Белостоке. Фамилия его родителей, библиотекарей, — Кауфман. У них было три сына. Второй сын, Михаил Кауфман (родился 5 сентября 1897 года), впоследствии стал кинематографистом и ближайшим сотрудником своего старшего брата. Младший, Борис Кауфман (гораздо моложе братьев), стал в 1930 году оператором французского кинорежиссера Жана Виго, затем во время второй мировой войны уехал в США и стал там известнейшим кинооператором.

В 1915 году, спасаясь от наступающих по территории Польши немецких армий, супруги Кауфман вместе с тремя сыновьями покинули Белосток и поселились в Москве. Старший сын в десятилетнем возрасте начал писать стихи. Приступив в Москве к занятиям медициной, он завязал знакомства в кругах футуристов, наиболее ярким представителем которых был Владимир Маяковский. Тогда-то он и придумал себе псевдоним Дзига Вертов.

Слово «дзига», производное от украинского слова, обозначающего куклу, истолковывалось и как непрерывно вращающееся колесо. Оно напоминало также слово «цыган». Фамилия Вертов происходила от русского глагола «вертеть» — кружиться вихрем, вертеться, вращаться вокруг оси, делать поворот. Мысль о вечном движении и определила выбор этого псевдонима, звучного и блестящего. Именно в это время молодой Вертов — Кауфман начал интересоваться кино, и к киноискусству его привела футуристическая литература.

Октябрьскую революцию Вертов принял с энтузиазмом, попросив советские правительственные органы дать ему работу в области кино. Так началось его сотрудничество в «Кинонеделе». В принципе этот киножурнал и был еженедельным (его первый номер вышел 1 июня 1918 года), и до конца года журнал появлялся на экранах более или менее регулярно, но в 1919 году острый недостаток кинопленки привел к тому, что своевременный выход «Кинонедели» нарушился. За год удалось выпустить только четырнадцать номеров.

Вначале работа у Вертова в «Кинонеделе» была административной. В московском Кинокомитете он познакомился с Л. Кулешовым, частые встречи и беседы с которым, возможно, и помогли ему осознать важность монтажа. В дальнейшем монтажеру «Кинонедели» пришлось стать руководителем киносекции Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета.

Первые номера «Кинонедели» мало чем отличались по технике съемок хроники от киножурналов «Пате» или «Гомон», выходивших в 1918 году. И тем не менее содержание номеров «Кинонедели» было захватывающим, так как в них день за днем прослеживались события гражданской войны. Вот, например, содержание одного из номеров за август 1918 года:

«Отъезд моряков на фронт. Бои с чехословацкими воинскими частями в районе Казани. Страшная железнодорожная катастрофа около Москвы. Похороны видного большевика Урицкого. Взрыв на складе боеприпасов в Киеве. После одной из побед над белогвардейцами Красная Армия входит в наполовину разрушенный и сожженный Ярославль».

В один из июньских номеров 1919 года вошли следующие сюжеты:

«Празднование 1 мая на Красной площади Дня всевобуча. Отъезд добровольцев на фронт. Культурная жизнь: выставка в газетных киосках картин и афиш, воспроизводящих анатомическое строение человека. Реквизиция различных предметов домашнего обихода, оставленных буржуазией на хранение на складах, и раздача реквизированного имущества народу».

Передавая самый дух истории, эти документы с точки зрения качества операторской работы довольно посредственны, хотя иногда мы и находим среди них удивительные съемки. Таковы, например, кадры демонтажа в сентябре 1918 года колоссальной и уродливой статуи императора Александра II в Кремле. Кинохроника сохранила живыми образы выдающихся революционеров, прежде всего — Ленина, которого довольно много снимали Г. Гибер, П. Новицкий, Эдуард Тиссэ, А. Левицкий и А. Лемберг. Все они были постоянными операторами «Кинонедели».

Эдуард Тиссэ родился 1 апреля 1897 года в Либаве (ныне Лиепая), в русской Курляндии (ныне Латвийская ССР), в рабочей семье. Учился в коммерческом училище и в Академии живописи. Восемнадцатилетним юношей, во время первой мировой войны он стал кинооператором, специалистом по пейзажным документальным фильмам. После Октябрьской революции работал в «Кинонеделе», участвуя время от времени в постановке художественных фильмов.

Вертов был одержим съемками хроникальных сюжетов и их монтажом — в этой работе он видел возможность запечатлеть живую историю. В конце 1918 года он снял полнометражный фильм (двенадцать частей, три часа проекционного времени) «Годовщина революции»[161], где были смонтированы кинодокументы, снятые в период между ноябрем 1917 года и ноябрем 1918 года. Вскоре вместе с некоторыми друзьями он создал новаторскую группу, членов которой назвал Киноками. Название это возникло из слияния слов «кино и око». В группу кроме самого Дзиги Вертова входили монтажер Елизавета Свилова (его жена), художник И. Беляков, оператор Александр Лемберг, документалист Илья Копалин… Несколько позже к ним присоединился Михаил Кауфман, демобилизованный в 1922 году из рядов Красной Армии. Что же касается младшего брата Вертова, Бориса Кауфмана, то он еще ребенком уехал вместе с родителями в Белосток, отошедший к Польше, и прожил там до 1925 года, пока не эмигрировал во Францию.

Дзига Вертов создал ряд документальных монтажных фильмов: «Бой под Царицыном», «Вскрытие мощей Сергия Радонежского» (оба— 1920), «Агитпоезд ВЦИК» (оператор Э. Тиссэ, 1921), а также полнометражную «Историю гражданской войны» (13 частей, 1922). Позднее ему удалось создать киножурнал, названный им «Киноправда». Слово «правда» в названии журнала возникло как напоминание о газете «Правда», которую основал Ленин. Первый номер «Киноправды» вышел 5 июня 1922 года; всего до 1925 года вышло двадцать три номера журнала. В каждый номер входили не более двух-трех сюжетов. Одновременно Вертов приступил к выпуску серии фильмов под общим названием «Киноглаз» («Жизнь врасплох»). Каждый выпуск был посвящен одному сюжету. Впрочем, выпуски «Киноглаза» были самостоятельными, и название «Киноглаз», придуманное Вертовым, помещалось на заглавном титре нескольких короткометражных фильмов.

Девятый номер «Киноправды», вышедший 25 августа 1922 года, содержит помимо малозначительного репортажа со съезда церковников блистательный сюжет, снятий в Москве на автомобильных гонках. Вначале идут кадры зрителей, приезжающих в автобусах, — множество крупных планов деталей автомашин и их двигателей. Затем в кадре — те, кто, делает ставки: фиксируется их поведение, показываются крупным планом руки, нервно перебирающие билеты тотализатора, лица зрителей, напряженно следящих за происходящим, и особенно тревога людей во время гонок — весь этот документальный эпизод поистине новаторский, оригинальный.

Во второй части фильма показывалась кинопередвижка, демонстрирующая хроникальный фильм в селе. Аппаратура была предельно примитивной. Ее перевозили в полуразбитой коляске. Однако благодаря крупным планам кинопроекторов и лиц зрителей Вертов сумел превратить примитивное изображение в демонстрацию некоего современного волшебства.

«Киноглаз» у пионеров», появившийся примерно в то же время (лето 1922 года), был репортажным фильмом, снятым во вновь созданном пионерском лагере. Показаны игры, прогулки, спортивные соревнования, торжественная линейка с подъемом флага. Позже подобные эпизоды снимались очень часто, и их содержание за последующие сорок лет не претерпело существенных изменений. Оригинальность этого фильма меньше бросается в глаза, чем гонки в выпуске «Киноправды». Но в то время его монтаж представлялся умным и дерзновенным — с многочисленными деталями и крупными планами, ускорением ритма, которое чрезвычайно редко применялось даже западными киноавангардистами. В блестящей полемической статье, написанной в ответ на нападки Вертова на фильм «Стачка», Эйзенштейн следующими словами описывал и комментировал этот эпизод:

«Здесь разительный пример разрешения не в сторону эмоциональной динамичности самого факта взвивающегося флага, а статики обследования этого процесса. Помимо непосредственно ощущаемой этой характеризации симптоматично здесь в самой технике монтажа использование в большинстве короткометражными кусками статических (да еще созерцающих) первых планов, конечно, своей трех-четырехклеточностью и малоспособных быть внутрикад-рово динамичными. Но здесь, в этом частном примере (а нужно отметить, что вообще этот прием очень распространен в «манере» Вертова), мы имеем как бы сведенными в фокус («символ») взаимоотношения Вертова с обследуемым им внешним миром. Налицо именно монтажное «гримирование» в динамику статичных кусков.

Принять еще во внимание, что здесь случай лично же и заснятого монтажного материала, то есть до конца подлежащая ответственности монтажная комбинация»[162].

Монтаж хроники или даже документальных фильмов на материале хроники — работа достаточно неблагодарная, но «Киноправда» дала Вертову возможность создать произведения, соответствовавшие его творческим замыслам, и содействовала его стремлению утвердить себя художником. Одновременно, создав внутри группы Киноков «Совет Троих», в который вошли И. Беляков, М. Кауфман и Е. Свилова, он проявил себя и как теоретик. Им Вертов и направил стенограмму, отрывок из которой мы приводим ниже:

«…Картина психологическая, детективная, сатирическая, видовая, безразлично какая, — если у нее вырезать все сюжеты и оставить одни подписи — получим литературный скелет картины. К этому литературному скелету мы можем доснять другие киносюжеты — реалистические, символические, экспрессионистические — какие угодно. Положение вещей этим не меняется. Соотношение то же: литературный скелет плюс киноиллюстрации — таковы почти без исключения все картины наши и заграничные…»

Предупрежденный таким образом, «Совет Троих» обратился 20 января 1923 года с призывом к кинематографистам:

«…Пять полнокровных лет мировых дерзаний вошли в вас и вышли, не оставив никакого следа. Дореволюционные «художественные» образы висят в вас иконами, и к ним одним устремились ваши богомольные внутренности. Заграница поддерживает вас в вашем заблуждении, присылая в обновленную Россию нетленные мощи кинодрам под великолепным техническим соусом.

Наступает весна. Ожидается возобновление работ кинофабрик. Совет Троих с нескрываемым сожалением наблюдает, как кинопроизводственники перелистывают страницы литературных произведений в поисках подходящей инсценировки. Уже в воздухе носятся названия предполагаемых к постановке театральных драм и поэм. На Украине и здесь, в Москве, уже ставят несколько картин со всеми данными на импотенцию.

Сильная техническая отсталость, потерянная за время безделия способность к активному мышлению, ориентация на психодраму в 6 частях, то есть ориентация на свой собственный зад, — обрекают заранее каждую подобную попытку. Организм кинематографии отравлен страшным ядом привычки. Мы требуем предоставления нам возможности проэкспериментировать умирающий организм на предмет испытания найденного противоядия. Мы предлагаем неверующим убедиться: мы согласны предварительно испробовать наше лекарство на «кроликах» — киноэтюдах…»

Это предупреждение не было услышано руководителями Госкино, продолжавшими готовить киностудии к запуску и увеличивать количество планируемых художественных фильмов. Тремя месяцами позже Совет Троих торжественно принял свое постановление от 10 апреля 1923 года:

«…положение на кинофронте считать неблагоприятным.

Первые показанные нам новые русские постановки, как и следовало ожидать, напоминают старые «художественные» образцы в той же мере, в какой нэпманы напоминают старую буржуазию.

Намечаемый постановочный репертуар на лето и у нас и на Украине не внушает никакого доверия.

Перспективы широкой экспериментальной работы — на заднем плане.

Все усилия, вздохи, слезы и чаяния, все молитвы — ей, шестиактной кинодраме.

А потому Совет Троих, не дожидаясь допущения Ки-ноков к работе и не считаясь с желанием последних самим осуществить свои замыслы, пренебрегает в настоящий момент правом авторства и решает: немедленно опубликовать для всеобщего пользования общие основы и лозунги грядущего переворота через кинохронику, для чего в первую голову предписывается Киноку Дзиге Вертову в порядке партийной дисциплины опубликовать некоторые отрывки из книги «Киноки. Переворот», достаточно выясняющие сущность переворота».

Дзига Вертов, выступая на совещаниях, уже не раз знакомил их участников с некоторыми теоретическими разработками. Так, по свидетельству Михаила Кауфмана, во время гражданской войны (вероятно, в 1919 году) Вертов посвятил одну из бесед необходимости в фильме «интервалов» в наборе планов, считая, что это представляется ему более существенным, нежели каждый план, взятый в отдельности. В этом — отличие кино от живописи, где изображение является самодовлеющим.

Значительные по величине и важные по существу отрывки из книги Дзиги Вертова «Киноки. Переворот», равно как и другие цитируемые нами материалы, были опубликованы в журнале «ЛЕФ» («Левый фронт искусств»), главным редактором которого был Владимир Маяковский. В том же третьем номере (июнь/июль 1923 года) помещена статья-манифест молодого С. М. Эйзенштейна (в то время еще театрального режиссера), посвященная «Монтажу аттракционов». Первая глава из книги Вертова посвящена «Киноглазу»:

«…1. Наблюдая над картинами, прибывшими к нам с Запада и из Америки, учитывая те сведения, которые мы имеем о работе и исканиях за границей и у нас, я прихожу к заключению:

Смертельный приговор, вынесенный киноками в 1919 году всем без исключения кинокартинам, действителен и по сей день. Самое тщательное наблюдение не обнаруживает ни одной картины, ни одного искания, правильно устремленного к раскрепощению киноаппарата, пребывающего в жалком рабстве, в подчинении у несовершенного, недалекого человеческого глаза.

Мы не возражаем против подкопа кинематографии под литературу, под театр, мы вполне сочувствуем использованию кино для всех отраслей науки, но мы определяем эти функции кино как побочные, как отходящие от него ответвления.

Основное и самое главное:

Киноощущение мира.

Исходным пунктом является:

использование киноаппарата как киноглаза, более совершенного, чем глаз человеческий, для исследования хаоса зрительных явлений, наполняющих пространство.

Киноглаз живет и движется во времени и в пространстве, воспринимает и фиксирует впечатления совсем не как человеческий, а по-другому. Положение нашего тела во время наблюдения, количество воспринимаемых нами моментов того или другого зрительного явления в секунду времени вовсе не обязательны для киноаппарата, который тем больше и тем лучше воспринимает, чем он совершеннее.

Мы не можем наши глаза сделать лучше, чем они сделаны, но киноаппарат мы можем совершенствовать без конца.

До сегодняшнего дня не раз киносъемщик получал замечания за бегущую лошадь, которая на экране неестественно медленно двигалась (быстрое вращение ручки съемочного аппарата), или, наоборот, за трактор, который чересчур быстро распахивал поле (медленное вращение ручки аппарата), и т. д.

Это, конечно, случайности, но мы готовим систему, обдуманную систему таких случаев, систему кажущихся незакономерностей, исследующих и организующих явления.

До сегодняшнего дня мы насиловали киноаппарат и заставляли его копировать работу нашего глаза. И чем лучше было скопировано, тем лучше считалась съемка. Мы с сегодня раскрепощаем аппарат и заставляем его работать в противоположном направлении, дальше от копированного.

Все слабости человеческого глаза наружу. Мы утверждаем киноглаз, нащупывающий в хаосе движения равнодействующую для собственного движения, мы утверждаем киноглаз со своим измерением времени и пространства, возрастающий в своей силе и своих возможностях до самоутверждения».

Если бы Дзига Вертов ограничился этой, первой главой, его манифест не представлял бы особого теоретического интереса. Он начинает с «открытия Америки», провозглашая лозунг «Долой 16 кадров в секунду!». Он рассматривает замедление и ускорение съемки как случайно возникший и оказавшийся удачным эффект. Бывший студент-медик, естественно, забывает о том, что до появления кинематографа Люмьера физиолог Марэй говорил, правда на другом языке, те же слова — «Долой шестнадцать кадров в секунду!» — и не видел необходимости воспроизведения с помощью фильма движения в его нормальном ритме. Для Марэя замедление и ускорение не были «случайным разложением», а представляли собой средство научного поиска, сознательно примененного исследователем.

И если механический материалист Марэй и способен рассматривать животное (или человека) как машину, то он не в состоянии воспринять, как это явно делает Вертов, машину как животное — и даже как человека, даже как сверхчеловека, — независимую от него, обладающую «самоактивностью».

Вертов был великим почитателем машины. Начиная с 1921 года в его документальные фильмы, идет ли речь о «Киноправде» или «Киноглазе», часто включаются эпизоды, посвященные машинам, с крупными планами их деталей. Этот настойчивый интерес связан, с одной стороны, с перспективой строительства социализма, при котором машина и механизация раскрепостят человека. В СССР пока еще нет возможности построить трактор, но трактор рассматривается как орудие, способное совершить революционное преобразование деревни. Страна имеет электроэнергии на душу населения меньше, чем большинство европейских государств, но Ленин провозгласил слова, ставшие знаменитыми: «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны». Он также разработал план электрификации, известный под названием ГОЭЛРО, кажущийся нам теперь очень скромным, но именно этот план дал основание Герберту Уэллсу, специалисту по предвидениям, назвать Ленина «кремлевским мечтателем». И первая гидростанция, сооруженная в стране, скромный Волховстрой, была с энтузиазмом прославлена на весь Союз. Вертов посвятил ей свой документальный фильм.

С другой стороны, Вертов безоговорочно восхищается машиной как таковой, рассматриваемой им как самое совершенное выражение современной жизни, а также как посланца будущих времен, когда разум машин окажется независимым от человеческого разума. Сегодня эти теории развиваются некоторыми учеными, специалистами в области кибернетики. Они содержались в некоторых манифестах или высказываниях футурологов. Поклонение машине у Вертова возникло, несомненно, под влиянием футуризма. Пластика его «механических балетов» роднит их с новаторским искусством того времени в Советском Союзе и во всех европейских странах. Она обнаружится в новаторском кино Запада в 1925 году, и притом не только в произведениях Фернана Леже.

В вертовском «Киноглазе» абсурдная идея независимости машины от человека содержит в себе и рациональное зерно. Справедливо, например, как это предвидит Вертов, что в фильме, задуманном для показа «восприятия мира», время и пространство будут организованы по-иному, нежели посредством человеческих органов чувств.

Вертов возвратится к этому важному положению в других частях своего манифеста, особенно во второй части, где «Киноглаз» ошибочно рассматривается в качестве формы, независимой от человека:

«…Заставляю зрителя видеть так, как выгоднее всего мне показать, то или иное зрительное явление. Глаз подчиняется воле киноаппарата и направляется им на те последовательные моменты действия, какие кратчайшим и наиболее ярким путем приводят кинофразу на вершину или на дно разрешения.

Пример: съемка бокса не с точки зрения присутствующего на состязании зрителя, а съемка последовательных движений (приемов) борющихся.

Пример: съемка группы танцующих — не съемка с точки зрения зрителя, сидящего в зале и имеющего перед собой на сцене балет.

Ведь зритель в балете растерянно следит то за общей группой танцующих, то за отдельными случайными лицами, то за какими-нибудь ножками — ряд разбросанных восприятий, разных для каждого зрителя.

Кинозрителю этого подносить нельзя. Система последовательных движений требует съемки танцующих или боксеров в порядке изложения следующих друг за другом поставленных приемов с насильственной переброской глаз зрителя на те последовательные детали, которые видеть необходимо.

Киноаппарат «таскает» глаза кинозрителя от ручек к ножкам, от ножек к глазам и прочему в наивыгоднейшем порядке и организует частности в закономерный монтажный этюд».

Здесь Вертов покинул эмпиреи всевозможных домыслов насчет «Киноглаза», независимого от человека и машины, наделенной собственным разумом. Как никто до него, он анализирует основное различие, существующее между театральным спектаклем и фильмом.

Справедливо, что каждый зритель, присутствующий на балетном представлении, в котором заняты дюжины танцовщиков, видит спектакль по-своему, и его видение отличается от видения спектакля каждым из остальных зрителей, устремляющих свои бинокли на крупный план совсем не в одном и том же направлении и не в один и тот же момент. Когда камера не просто прибор, фиксирующий театральный спектакль «с точки зрения господина из оркестра» (как это было у Мельеса), то есть запечатлевающий простую живую картину, то фильм действительно становится «системой последовательных движений», каждое движение которой рассматривается с разных точек зрения, предлагаемых кинозрителю режиссером (но не съемочной камерой и ее киноглазом).

Этот теоретический принцип фундаментален. Он одновременно доказывает и важность монтажа, задуманного в качестве вариации точек зрения, навязываемых зрителю. Для Вертова в конце 1922 года монтаж создает и организует время и пространство, присущие кинематографу. В этой области Вертов не ограничился теоретическими соображениями. Он показал их истинность на своих фильмах. Об этом Вертов говорит в третьей части своего манифеста:

«3… Ты идешь по улице Чикаго сегодня, в 1923 году, но я заставляю тебя поклониться т. Володарскому, который в 1918 году идет по улице Петрограда, и он отвечает тебе на поклон.

Еще пример: опускают в могилу гробы народных героев (снято в Астрахани в 1918 г.), засыпают могилу (Кронштадт, 1921 г.), салют пушек (Петроград, 1920 г.), вечная память, снимают шапки (Москва, 1922 г.) — такие вещи сочетаются друг с другом даже при неблагодарном, не специально заснятом материале (см. «Киноправду» № 13). Сюда же следует отнести монтаж приветствий толп и монтаж приветствий машин т. Ленину («Киноправда» № 14), снятых в разных местах, в разное время».

«Киноправда» № 13 была выпущена в ноябре 1922 года, к пятой годовщине Октябрьской революции. Таким образом, Вертов уже осенью 1922 года применил и на практике и в теории принцип монтажа, независимого от времени и пространства, создавая связный эпизод из элементов, различающихся по происхождению, но родственных сюжетно.

Четкая формулировка этого теоретического положения, видимо, была сделана раньше аналогичных опытов Льва Кулешова, проведенных в январе 1923 года. Их результат был опубликован в «Киногазете» в сентябре того же года. Ниже мы попытаемся внести ясность в этот вопрос. Практическое применение теоретических разработок Вертова, во всяком случае, предшествует теории «монтажа аттракционов», сформулированной молодым С. М. Эйзенштейном в том же номере журнала «ЛЕФ», в котором опубликована статья-манифест Вертова.

Можно предположить, что «монтаж во времени и пространстве» суть теория, навеянная Д.-У. Гриффитом. Р. Маршан и П. Вейнштейн пишут, что «используя в революционном творческом духе исходные директивы новой экономической политики, первые признаки которой уже давали о себе знать, петроградское Фотокиноуправление решило [в начале 1921 года. — Ж. С.] в целях… помощи жертвам голода выпустить на экран американский фильм «Нетерпимость», купленный еще в 1918 году. Фильм этот числился в списках национализированных материальных ценностей, перешедших в собственность Фотокиноуправления. В течение двух недель четырнадцать частей «Нетерпимости» демонстрировались на экране специально оборудованного Большого зала Филармонии (в прошлом — Зала дворянского собрания). Билеты продавались по повышенным ценам, а весь сбор поступал в Фонд помощи голодающим. Значительный успех, с которым проходили просмотры фильма, дал возможность отчислить в Фонд 600 миллионов рублей».

В это же время и с той же целью в Москве был показан фильм, в котором его авторы систематически пользовались монтажом во времени, располагая рядом эпизоды, события в которых происходили в различных исторических эпохах. Гриффит, следовательно, мог оказать влияние на теоретические работы Вертова, Эйзенштейна или Кулешова.

После успеха «Нетерпимости» у советских кинематографистов значительно возрос интерес к Гриффиту, которому позже предложили снять фильм в Советском Союзе. Если бы они имели в 1921 году информацию о съемках фильма «Путь на Восток» (во Франции этот фильм вышел под названием «Сквозь бурю»), то узнали бы о том, что для наиболее ударного эпизода фильма — ледохода — Гриффит смонтировал кадры, снятые на реке, где происходили события, с павильонными съемками, а также с хроникальными и со специальными съемками на Ниагаре в момент ледохода. Это и был примененный на практике (хотя зрителей об этом не предупредили) «монтаж во времени и пространстве».

Правда, не Гриффит изобрел этот метод, широко применяемый в кино с первых шагов его. Подобный метод использовался во всех киножурналах — с момента их возникновения в 1908 году и создания архивов съемочных материалов («stock-shots»), в которых можно было отыскать кадры, необходимые для усиления того или иного сюжета. Когда Вертов говорит, что в четырнадцатом номере «Киноправды» он систематически пользовался монтажом планов толпы, приветствующей Ленина, снятых в различных местах и в разное время, — был ли он безусловно уверен в том, что он первым применил такой монтаж на практике? Его широко использовали до Вертова, дабы усилить впечатление от официальной кинохроники при освещении поездок Пуанкаре, Вильгельма II, Георга V и Вудро Вильсона. Разве некоторые монтажеры кинохроники не показывали аплодирующие людские толпы, на самом деле не имевшие никакого отношения к главам государств, прославляемых официальной кинохроникой? Во всяком случае, в 1960 году такая практика распространена очень широко как для монтажа изображения, так и особенно для монтажа звука. Каждая фирма, выпускающая киножурналы, имеет в своих хранилищах аплодисменты, вводимые ею по мере надобности в речи тех или иных глав государств.

Не приходится сомневаться, что практика опередила теорию «монтажа во времени и пространстве». Так было и у самого Вертова. Его заслуга заключается в том, что он первый сформулировал этот принцип и красиво применил его на практике, прославляя, например, в едином порыве героев, павших за дело революции в различных местах и в разные эпохи.

Но Вертов считает, что киноглаз может не только придать реальности новую форму, но и создать вымысел. Об этом он и пишет во второй части своей третьей главы:

«…Я — киноглаз. Я строитель. Я посадил тебя, сегодня созданного мной, в не существовавшую до сего момента удивительнейшую комнату, тоже созданную мной. В этой комнате 12 стен, заснятых мной в разных частях света. Сочетая снимки стен и деталей друг с другом, мне удалось их расположить в порядке, который тебе нравится, и правильно построить на интервалах кинофразу, которая и есть комната.

Я — киноглаз, я создаю человека более совершенного, чем созданный Адам, я создаю тысячи разных людей по разным предварительным чертежам и схемам.

Я — киноглаз.

Я у одного беру руки, самые сильные и самые ловкие, у другого беру ноги, самые стройные и самые быстрые, у третьего — голову, самую красивую и самую выразительную, и монтажом создаю нового, совершенного человека».

Здесь теоретик мнит себя демиургом и переходит на мессианский тон, отдающий сумасбродством. Из киноглаза, дела рук человеческих, он превращается в создателя, порождающего нового Адама и пространство, которое обладает не тремя, а множеством измерений. Сохраним из этой зауми использование монтажа для создания не нового Адама — воображаемого человека. Здесь также практика предшествовала теории. В одном игровом фильме руки, выписывающие буквы во вставном плане, не обязательно были руками исполнительницы главной роли, особенно если они к тому же были не очень красивы. Для перехода от рук к ногам, к телу и т. д., для создания из отдельных фрагментов, показываемых крупным планом, воображаемого тела нужно было сделать только один шаг. Вертов и Кулешов сделали этот шаг. В то же время теоретик, обосновавший «творческую роль монтажа», ратовал также за создание вымышленного существа. Он создал идеальную женщину, наделив ее волосами, глазами, губами, руками, ногами и всем прочим, принадлежащими разным женщинам, снятым каждая в отдельности.

Опыты Кулешова в области формообразующей функции монтажа смыкаются с экспериментами Дзиги Вертова. Маленький фильм «Белый дом»[163], вероятно, предшествует революционным похоронам из тринадцатого номера «Киноправды» (январь 1923 года). Но природа обоих произведений различна. Кулешов применил свой метод только к пространству, Вертов же — и к пространству и к времени, объединяя эпизоды, охватывающие многие годы. Предшествовала ли «воображаемая женщина» сверхчеловеку, которого Вертов мечтал создать в 1922 году с помощью киноглаза? Полагаю, что оба экспериментировали независимо друг от друга, причем пользовались разным материалом и исходили из разных точек зрения. Приоритет, однако, принадлежит Кулешову — самый знаменитый свой эксперимент, известный под названием «Мозжухин», Кулешов поставил в 1918–1919 годах, в те времена, когда, стремясь выйти из прокатного кризиса, Кулешов брал старые картины и перемонтировал их самыми разнообразными способами.

Футурист Вертов, отказывавшийся от любых постановочных решений, противостоял конструктивисту Кулешову, который, напротив, предельно широко пользовался постановочными возможностями: освещением, контрастами, искажающим гримом, эксцентрическими костюмами, чрезмерной мимикой, гримасничанием и т. п. Он утверждал конструктивную силу монтажа, преобразуя им каждый план. Вертов же умел создать воображаемые время и пространство, пользуясь для этой цели и своими и чужими кадрами, снятыми ранее. «Кино— это постановка по случаю». Так должны были провозгласить в 1927 году сюрреалисты. Для Вертова кино было конструированием с помощью монтажа кадров, случайно оказавшихся под рукой (stock-shots) либо случайно снятых в гуще захваченной врасплох жизни в рамках расписанного заранее плана — но не сценария (это слово было у Киноков под запретом) — съемок.

Гимн киноглазу продолжал звучать в четвертой части манифеста, но уже не столь причудливо:

«4…Я — киноглаз. Я — глаз механический. Я, машина, показываю вам мир таким, каким только я его смогу увидеть.

Я освобождаю себя с сегодня навсегда от неподвижности человеческой, я в непрерывном движении, я приближаюсь и удаляюсь от предметов, я подлезаю под них, я влезаю на них, я двигаюсь рядом с мордой бегущей лошади, я врезаюсь на полном ходу в толпу, я бегу перед бегущими солдатами, я опрокидываюсь на спину, я поднимаюсь вместе с аэропланами, я падаю и взлетаю вместе с падающими и взлетающими телами. Вот я, аппарат, бросился по равнодействующей, лавируя среди хаоса движений, фиксируя движение с движения от самых сложных комбинаций.

Освобожденный от обязательства 16–17 снимков в секунду, освобожденный от временных и пространственных рамок, я сопоставляю любые точки вселенной, где бы я их ни зафиксировал.

Мой путь — к созданию свежего восприятия мира. Вот я и расшифровываю по-новому неизвестный вам мир».

Продолжая высоко ценить монтаж во времени и пространстве, Дзига Вертов утверждает не только вездесущность кинокамеры, но и ее мобильность. Он описывает ее способность проникать в мир и в толпу, как это станет возможным всего через несколько лет для приспособленных к сложным перемещениям портативных камер.

От операторов «Киноправды» Вертов требовал непременных панорам, хотя и непохоже, что сам он широко пользовался в 1922–1923 годах настоящими трэвеллингами. В октябре 1927 года Муссинак, посетивший все советские киностудии, установил, что ни на одной из них не было тележек для панорамных съемок и имелась лишь камера для замедленной съемки. Передвижение тяжелых, потрепанных камер, не приспособленных для панорамных съемок, осуществлялось до 1925 года при помощи импровизированных тележек либо другими средствами. Эти обстоятельства и ориентировали советских кинематографистов, Вертова в том числе, на дробление планов, а не на движение камеры, которая, следуя сюжету, «скользила» бы по предметам. Все же примечательно, что Вертов уже в 1922–1923 годах теоретически обосновал применение трэвеллингов, ракурсов («сверху вниз» и «снизу вверх») и даже «субъективную» камеру. Теоретик, однако, лишь коснулся этой проблемы, чтобы затем повести речь о художественной роли монтажа и ее важности:

«5…Еще раз условимся: глаз и ухо. Ухо не подсматривает, глаз не подслушивает.

Разделение функций.

Радиоухо — монтажное «слышу»!

Киноглаз — монтажное «вижу»!

Вот вам, граждане, на первое время вместо музыки, живописи, театра, кинематографии и прочих кастрированных излияний.

…..

В хаосе движений мимо бегущих, убегающих, набегающих и сталкивающихся — в жизнь входит просто глаз.

Прошел день зрительных впечатлений. Как сконструировать впечатления дня в действенное целое, в зрительный этюд? Если все, что увидел глаз, сфотографировать на киноленту, естественно, будет сумбур. Если искусно смонтировать, сфотографировать, будет яснее. Если выкинуть мешающий мусор, будет еще лучше. Получим организованную памятку впечатлений обыкновенного глаза.

Глаз механический — киноаппарат, — отказавшись от пользования человеческим глазом, как шпаргалкой, отталкиваясь и притягиваясь движениями, нащупывает в хаосе зрительных событий путь для собственного движения или колебания и экспериментирует, растягивая время, расчленяя движения или, наоборот, вбирая время в себя, проглатывая годы и этим схематизируя недоступные нормальному глазу длительные процессы…

…В помощь машине-глазу — кинок-пилот, не только управляющий движениями аппарата, но и доверяющий ему при экспериментах в пространстве; в дальнейшем — кинок-инженер, управляющий аппаратами на расстоянии.

Результатом подобного совместного действия раскрепощенного и совершенствуемого аппарата и стратегического мозга человека, направляющего и наблюдающего, учитывающего, явится необычайно свежее, а потому интересное представление даже о самых обыденных вещах…

…Сколько их — жадных к зрелищам, протершим штаны в театрах.

Бегут от будней, бегут от «прозы» жизни. А между тем театр почти всегда — только паршивая подделка под эту самую жизнь плюс дурацкий конгломерат из балетных кривляний, музыкальных поисков, световых ухищрений, декораций (от намалеванных до конструктивных) и иногда хорошей работы мастера слова, извращенной всей этой белибердой. Некоторые театральные мастера разрушают театр изнутри, ломая старые формы и объявляя новые лозунги работы на театре; на помощь привлечены и биомеханика (хорошее само по себе занятие), и кино (честь ему и слава), и литераторы (сами по себе недурные), и конструкции (бывают хорошие), и автомобили (как же не уважать автомобиля?), и ружейная стрельба (опасная и впечатляющая на фронте штука), а в общем и целом ни черта не выходит.

Театр и не больше.

Не только не синтез, но даже не закономерная смесь.

И иначе быть не может».

Иногда ошибочно утверждается, что С. М. Эйзенштейн в начале 1923 года заказал фильм Дзиге Вертову, которым он восхищался, и что фильм этот предполагал включить в очень свободный сценический вариант пьесу Островского «На всякого мудреца довольно простоты»[164]. Будь это так, он, весьма возможно, натолкнулся бы на отказ, ибо в своем манифесте Вертов восстает именно против подобных попыток, которые даже рассматривает как разрушение театра изнутри, имея в виду Мейерхольда (и его систему биомеханики), а также происходившие тогда в Москве эксперименты Эйзенштейна.

Менее всего в этой пятой части манифеста важны споры вокруг всевозможных разновидностей театра; существеннее— мысль о монтаже как об организации зафиксированных на пленку восприятий, призванной заменить все без исключения искусства. Но говоря об автономии съемочной камеры с дистанционным управлением — техника сделает возможным появление такой камеры во второй половине XX столетия, — Вертов признает здесь необходимость контроля над человеческим мозгом в целях организации материала и создания произведения искусства.

Наконец, в эпоху, когда радиотелефонная связь и ее передачи оставались в СССР практически неизвестными, на редкость примечательно звучит мысль о том, что настанет день, когда радиоухо сможет стать дополнением киноглаза. В последней части манифеста Вертов развивает эту концепцию:

«Мы, киноки, решительные противники преждевременного синтеза («К синтезу в зените достижений!»), понимаем, что бесцельно смешивать крохи достижений: малютки сразу же погибают от тесноты и беспорядка. И вообще —

Арена мала. Пожалуйте в жизнь.

Здесь работаем мы — мастера зрения, организаторы видимой жизни, вооруженные всюду поспевающим киноглазом. Здесь работают мастера слов и звуков, искуснейшие монтажеры слышимой жизни. И им осмеливаюсь я также подсунуть механическое вездесущее ухо и рупор — радиотелефон.

Это:

кинохроника,

радиотехника.

Я обещаю исхлопотать парад киноков на Красной площади в случае выпуска футуристами 1-го номера смонтированной радиохроники.

Не кинохроника «Пате» или «Гомон» (газетная хроника) и даже не «Киноправда» (политическая хроника), а настоящая киноческая хроника — стремительный обзор расшифровываемых киноаппаратом зрительных событий, куски действительной энергии (отличаю от театральной), сведенные на интервалах в аккумуляторное целое великим мастерством монтажа.

Такая структура киновещи позволяет развить любую тему, будь то комическая, трагическая, трюковая или другая.

Все дело в том или ином сопоставлении зрительных моментов, все дело в интервалах.

Необыкновенная гибкость монтажного построения позволяет ввести в киноэтюд любые политические, экономические и прочие мотивы. А потому:

С сегодня в кино не нужны ни психологические, ни детективные драмы,

С сегодня не нужны театральные постановки, снятые на киноленту,

С сегодня не инсценируется ни Достоевский, ни Нат Пинкертон.

Все включается в новое понимание кинохроники.

В путаницу жизни решительно входят:

1) киноглаз, оспаривающий зрительное представление о мире у человеческого глаза и предлагающий своё «вижу», и

2) киномонтажер, организующий впервые так увиденные минуты жизнестроения».

Вполне возможно, что Дзига Вертов, написавший текст манифеста в конце 1922 года, был первым кинематографистом мира, предсказавшим, что кино будущего окажется искусством, основанным на монтаже в сочетании со звуком и речью. Он предвещает звуковое кино и порожденное им знаменитое выступление

С. М. Эйзенштейна, В. Пудовкина и Г. Александрова. И все же это пророчество должно было остаться в определенной мере лишь умозаключением.

Мы говорим — «в определенной мере», — ибо начиная с его номеров «Киноправды» и «Киноглаза» Вертов использует надписи не как скучную необходимость дать пояснительный текст или как «литературный скелет», но как элемент монтажа, аналогичный речи, дикторскому тексту. Больше того, благодаря фейерверку типографских шрифтов, трюкам (слово, выписываемое на экране буква за буквой и т. д.) Вертову удается наделить эти немые диалоги «голосовой тональностью». Этим надписям, их типографскому исполнению, их точной функции он придает огромное значение — можно предположить, что в сформированной им в то время творческой группе он сделал равноправными всех участников «Совета Троих» — монтажера Свилову, оператора Михаила Кауфмана и Белякова, которому поручил написание, композицию и предельно точное типографское исполнение титров. Утверждение Вертова, что звуковой монтаж должен дополнять завтра монтаж изобразительного ряда, сопровождается страстным отрицанием игрового кинематографа. Кинок Вертов наотрез отрицает право на существование театра, музыки, живописи… Не подозревая о том, Вертов вычеркивает из истории кино все сделанное Жоржем Мельесом и возвращается к Люмьеру, утверждая универсальные достоинства «природы, захваченной врасплох».

Однако есть и существенное отличие: Луи Люмьер не имел даже самого примитивного представления о монтаже, тогда как Вертов отводит ему принципиальную роль. Он основывает искусство кино на отборе документов, исходя из того, что эти документы будут всегда выхвачены из жизни. Основы искусства кино для него состоят, кажется, в новой организации пространства и времени, причем даже без намека на постановочность.

Искусство Вертова — это прежде всего монтаж. Оно покоится на отборе документов (они могут быть сняты кем угодно, без какого-либо его контроля или вмешательства) и на их организации, на том ритме, который Вертов задает этим документам ради создания из них некоей зрительной симфонии — пока еще не наступила пора симфонии звуко-зрительной.

Это обращение к грубой реальности, в дальнейшем организуемой художником, берет, конечно же, свое начало в повседневной практике монтажа хроники, в процессе которого выстраивается материал, поступивший со всех концов страны, а подчас и из-за рубежа. Но монтаж также связан, и притом в первую очередь, с авангардистскими теориями, проявившимися равно и в коллажах Пикассо и Брака (1910), и в «очаровательных трупах» сюрреалистов (1928), и в фотомонтажах дадаистов или конструктивистов (около 1920). Интеллектуальный авангард на Западе, как и в первые послереволюционные годы в России, отвергал роман ради месива фактов, заменял изобразительное искусство промышленными предметами, особым образом отобранными и скомбинированными, вместо поэзии предлагал чтение вывесок или взятых наугад слов. Подобные концепции близки монтажу постольку, поскольку обусловливают отбор фактов, предметов или слов и их сочетаний.

По мнению Вертова, неизбежно наступит день, когда все искусства окажутся заменены кинохроникой, или, точнее, хрониками — поскольку русское слово «хроники» означает одновременно газетную хронику (отклик) и новости дня и кинохронику. Так, кинохроника, решенная в стиле газеты, документа, но представляющая собой полнометражный фильм, посвященный определенной теме или сюжету, могла выразить все — драму, трагедию, поэзию, лирику, комедию, шутовство и т. п., — и все это посредством отобранных, выхваченных из жизни фактов… Таким образом, выражение «Киноправда» обретало до очевидности ясный и поистине необыкновенный смысл. Все другие искусства теперь стало можно рассматривать как различные формы лжи.

Мысль о жизни, «захваченной врасплох», предполагающая, что кадр не подвергается никаким украшательствам, а объект съемки — никаким ракурсным искажениям, и предстояло разработать Вертову вместе с братом, Михаилом Кауфманом.

Однако реализовали ее Кауфман и Вертов только в 1924 году, сняв «Киноглаз» в своей первой разведке — «Жизнь врасплох». Для создания этого фильма в «Культкино» была создана съемочная группа, в которую вошли Дзига Вертов, Михаил Кауфман, Свилова, Беляков, Копалин, Зотов и другие. В первую серию «Киноглаза», видимо, вошли документальные съемки прежних лет, в частности репортаж 1922 года о пионерском лагере. В фильме было шесть частей. «Киноглаз» предполагалось сделать во многих сериях, посвященных «жизни, схваченной врасплох», но эти серии так и не были созданы. В 1925 году Вертов сделал четыре специальных номера «Киноправды», отражавшие картину жизни в Советском Союзе «через год после смерти Ленина» — под таким названием эти выпуски позже были, видимо, объединены в полнометражный фильм.

Номер двадцать третий, получивший название «Ленинской киноправды», был выпущен к первой годовщине со дня смерти основателя Советского государства, в январе 1925 года. Похоже на то, что фильм получился очень удачным. Номер двадцать четвертый посвящался жизни первых колхозов — в то время они были в Советском Союзе еще немногочисленными [165]. За пределами СССР фильм, возможно, появился под названием «История куска хлеба».

Благодаря этим фильмам Вертов стал первым режиссером-документалистом, однако совершенно иного плана, нежели Роберт Флаэрти, чей фильм «Нанук» вышел на советские экраны приблизительно в 1925 году. Американец никогда не намеревался захватить жизнь врасплох, ограничиваясь воссозданием жизни тех, кто ее проживает, и управляя своими героями как непрофессиональными актерами, то есть осуществляя и «документальную постановку».

Наоборот, Вертов и его брат Михаил Кауфман стремились именно схватить «жизнь врасплох». Они не отказывались совсем снимать людей, предупрежденных о съемках (свидетельством чему — некоторые планы в фильме «Шестая часть мира»), но предпочитали то, что можно было бы назвать «сырым» документом, найденным в архивах или снятым специально для репортажа. Они справедливо полагали, что подобные документальные съемки могут оказаться сюжетной основой полнометражных фильмов. Вертов уже отбирал кинохронику для фильмов «Годовщина революции» (1919), «История гражданской войны» (1922), «История борьбы и побед» (1923)[166], но то были простые монтажные картины без специально отснятых документальных эпизодов. Первым полнометражным фильмом, полностью соответствовавшим разработанной Вертовым теории, был «Шагай, Совет!», появившийся в августе 1926 года, хотя производство его началось еще в 1925 году, когда Вертов заканчивал работу над последними выпусками «Киноправды» и «Госкинокалендаря» (1923–1925).

По фильму «Шагай, Совет!» ассистентом режиссера была Свилова, оператором — Беляков, а Илья Копалин — «киноразведчиком», что на языке Киноков означало «кинодозорный», или, если угодно, «киноисследователь».

Это был большой монолог, произнесенный на языке кино и посвященный итогам периода реконструкции в СССР и перспективе перехода в будущем к социализму. Анализ пятой части дает представление о том ораторском тоне, в котором сделано это произведение. В фильме показана Москва в день выборов, и фрагмент одного из эпизодов снят перед зданием Моссовета, столичного муниципалитета, расположенного на Тверской улице (ныне улица Горького). В записи, сделанной нами во время демонстрации фильма, наверняка обнаружатся неточности:

«Вместо оратора (эбонитовый рупор громкоговорителя), вместо аплодисментов (рука, сжимающая резиновую грушу автомобильного гудка, — на площади стоит группа автомашин фирмы «Рено») я говорю с вами от имени Совета (громкоговоритель). Мы ведем борьбу за нашу экономику (на площади — автомашины, принадлежащие зрителям). Вместо винтовок… молоты… топоры… лопаты… Вместо пуль… болты… гвозди… кирпичи… и железные дороги… Вместо развалин (дымятся заводские трубы) — паровоз, сошедший с рельсов (план паровоза, превращенного в железный лом, — план, подобный тому, который был показан в первой части) и отремонтированный (симфония рычагов, струй пара, вращающихся колес, рельсов и т. д.). Там, где было невозможно пройти (автомашина, увязнувшая в грязи и вытягиваемая из рытвины парой лошадей), — шоссе (дорога, которую мостят щебнем, паровой каток). Вместо пушек (молотилка), вместо пулеметов… (теодолит, которым меряют уровень грунта), вместо снарядов… (современный плуг с вращающимися лемехами), вместо танков… мирные средства (гусеничный трактор; затем снова рупор громкоговорителя). На площади все спокойно (площадь, заполненная одними лишь автомашинами). Бьются только сердца машин» (блистательный «механический балет» завершает пятую часть фильма, в которой мы чаще всего видим во фрагментах и на крупных планах прядильные фабрики и металлургические заводы, автомобили «АМО», клапаны паровых машин и т. д.).

Эта часть, как и весь фильм в целом, сделана, безусловно, первоклассно. Никто до Дзиги Вертова не создавал документальное кинопроизведение подобного типа. Этот киномонолог чем-то напоминает азбуку, деление на слоги, предназначенное для детей. Каждое слово в надписи может быть проиллюстрировано соответствующим изображением («Вместо винтовок… молоты… топоры… лопаты…» и т. д.); изображение становится иероглифом, идеограммой, которые, сочетаясь со словами, превращаются в фразу монолога («Там, где было невозможно пройти (автомашина, увязнувшая в грязи…), — шоссе…» Вместо пушек — молотилка, вместо пулеметов — теодолит; вместо снарядов — плуг, вместо танков — трактор и т. д.

А в других эпизодах (подобно «механическому балету», финалу пятой части) слова надписей исчезают и остается только изображение, нарастающее, подобно музыкальному крещендо (однако вполне понятное всем), в котором детали машины становятся музыкальными нотами или, лучше, идеограммами, выстроенными, точно звуки вдохновенной оратории. Поразительная голосовая тональность громкоговорителя в кадре в этом немом фильме явно напоминает о Владимире Маяковском, влияние которого на Вертова несомненно. Чудо заключается в том, что Вертов воссоздает тональность поэмы в ритмизованном, поэтическом, политическом киномонологе, формируемом словами и изображением, которые звучат то как удары, то как лейтмотивы.

Эта визуальная поэма получит яркое продолжение. Шестая часть фильма «Шагай, Совет!», в которой противопоставляются церковь и вечерняя школа, пивная и рабочий клуб, ночлежка и ночной санаторий, с тем чтобы в дальнейшем перейти к картинам жизни ночной Москвы с развлечениями и джаз-оркестрами нэпманов, напоминает как по своему сюжету, так и по режиссерскому решению один из эпизодов фильма «Симфония большого города» Руттманна, который он снимет годом позже под влиянием документального фильма Михаила Кауфмана «Москва» [167]. В своей картине Кауфман показал один день столицы — с рассвета до вечера.

Сначала оператор кинохроники Михаил Кауфман принимал участие в создании фильмов, поставленных его братом, в том числе и фильма «Киноглаз» («Жизнь врасплох»), позже он снял два короткометражных фильма, за которыми последовала «Москва». В интервью 1959 года он так изложил мне принципы своей работы документалиста и оператора:

«Для меня «Киноправда» была нравственной правдой жизни, правдой понимания жизни такой, какая она есть в действительности, правдой сердца, правдой, проникающей до самого сердца… правда есть одно из самых великих чаяний человека, человечества…

После демобилизации в 1922 году я начал работать оператором и тотчас понял, что кадры кинохроники «Гомон», «Пате» и даже «Кинонедели» были очень поверхностными. Тогда же не раз спрашивал себя, как могло случиться, что в годы, когда работали такие выдающиеся мастера кино, как, например, Гриффит, кино могло оставаться столь поверхностным.

Еще ребенком я стал фотолюбителем. В те времена, вооруженный фотоаппаратом, я стремился видеть с его помощью и понять то, чего другие не видели. Например, в школе я сфотографировал товарища в тот момент, когда тот подсказывал ответ соседу. Когда в мои руки попала камера, я был очень взволнован, ибо чувствовал, что отныне обладаю необыкновенными возможностями. Дело заключалось не только в выборе сюжетов, но и, по мысли Дзиги Вертова, в их единстве и воздействии, которое, подобно техническим средствам, способно удесятерить человеческую силу.

Я непрерывно возвращался к мысли об изобретателе телескопа, который использовал этот прибор для расширения познаний и открытия, таким образом, далеких миров. Точно так же микроскоп оправдан необходимостью раскрыть тайны микромира. Что же до съемочной камеры, то она нам дает возможность не только видеть разнообразные вещи, но и запечатлеть их и показать миллионам людей. И не только показать, но и организовать изображение, как мысль, говорить этими изображениями на языке кинематографа, понятном всем и обладающим немалой выразительной силой.

К 1925 году наша страна была еще очень отсталой. Миллионы людей оставались неграмотными. Инструменты— элементарными и примитивными. Но нам следовало привлечь эти миллионы трудящихся — рабочих и крестьян — к строительству новой жизни, вырывая их из состояния отсталости. Даже неграмотных, даже лишенных культуры следовало увлечь навстречу будущему. Для этой цели кино оказалось средством, не имеющим себе равных — так думали мы, мой брат и я. Мы считали, что съемочная камера дана человеку для того, чтобы с ее помощью добыть все необходимое.

Мы показали, что самые разнообразные эмоции можно выразить в документальном фильме принципиально иными приемами, чем в фильмах с участием актеров. Сегодня я думаю, что оба эти средства по-своему несовершенны.

Все мы любим повторять фразу, звучащую как поговорка: «Если в игровом фильме нужно уметь играть, то в документальном самое важное состоит в том, чтобы не играть». К сожалению, трудно не играть перед съемочной камерой. Человек, чувствующий, что его снимают, начинает инстинктивно играть. Чтобы получить желаемый результат, следует найти новые средства, как технические, так и иные, руководствуясь фразой Горького: «Чтобы знать жизнь, нужно наблюдать, самому оставаясь незамеченным». Конечно, когда человек увлечен беседой и не видит, что его снимают, можно работать не вмешиваясь. Но поведение человека изменится, как только он заметит съемочную камеру. В этом случае я предпочитаю не снимать.

Для первой серии «Киноглаза» («Жизнь врасплох») мы оборудовали на одном из московских бульваров небольшое строение, напоминающее будку телефона-автомата. Я спрятался внутри. Прохожие не замечали, что их снимают, однако результаты оказались ничтожными. После долгих наблюдений я сумел-таки запечатлеть несколько интересных сцен, но их было слишком мало и, что важнее, они оказались малозначительными.

Другой путь заключался в применении объективов, еще не использовавшихся в советском кино, — они позволяли снимать с большого расстояния. Я разработал усовершенствованный объектив, ставший впоследствии эмблемой нашего «Киноглаза». Но и этот путь не дал кардинального решения проблемы.

Во время работы над фильмом «Жизнь врасплох» [168] нам удалось снять поразительный материал, целиком подтверждающий наши взгляды. Я сопровождал машину «скорой помощи», выезжающую по телефонным вызовам: рабочий, оказавшийся под землей, отравился ядовитым газом. Сидя в автомашине, я включил камеру и снимал с хода улицы, по которым мы мчались на большой скорости. Когда мы приехали на место происшествия, никто не обратил внимания на съемочную камеру. Все были поглощены бездыханным человеком, которого пытались спасти с помощью искусственного дыхания. Приехали близкие пострадавшего, их заботило лишь одно — смогут ли его спасти. Они смотрели на него, иногда закрывали лица руками. Вот прекращают искусственное дыхание. Вот его возобновляют. Выражение лиц окружающих становится все драматичнее. В конце концов становится очевидным, что человек умер. И тогда вспыхивает отчаяние. Разумеется, все это я снял, но и сейчас, через тридцать шесть лет, я не могу забыть то, что наблюдал через объектив камеры, — особенно лица людей, увидевших наступившую смерть…

Этот случай помог нам открыть новый способ захватить «жизнь врасплох», заключающийся в использовании специально организованной группы, способной вызывать у людей переживания, интерес, реакцию, которые мы могли бы запечатлеть на пленке, не привлекая внимания к камере. Этот метод был, в частности, использован мной в 1924 году при работе над одним из эпизодов фильма «Человек с киноаппаратом», где выступление китайского фокусника настолько загипнотизировало толпу детей, что я смог уловить на их лицах выражение, какое никогда раньше не передавалось на пленке. В фильме этот эпизод производит большое впечатление».

Итак, Вертов и Кауфман, отказывавшиеся от постановочных приемов ради «жизни врасплох», пришли-таки к организации съемок, правда, совершенно иным путем, нежели Флаэрти, — к постановке документальных эпизодов. Не отказывались они также от разнообразных специальных эффектов: ускоренной и замедленной съемки, каширования, впечатывания и т. д.

Эти методы и эти теории не могли не вызвать бурную реакцию — в основном у «бывших» из кругов традиционного (и всеядного) кинематографа. «Киноглаз» упрекали в эмпиризме, в пассивности, в «мелкобуржуазном духе». В одной из карикатур, появившейся в 1924 году и сохранившейся в архиве Вертова, показано, как в претенциозно обставленной лачуге «Киноглаз» подглядывает через замочную скважину за пьяницей, мегерой и несколькими маленькими оборвышами.

Методы работы Вертова давали повод для критики постольку, поскольку они представлялись доктриной, согласно которой показ «жизни врасплох» оказывался единственно возможным выразительным средством кино. Еще большие основания для критики возникали тогда, когда машина наделялась разумом, непохожим на человеческий и превосходящим его. Отголосок этого обожествления машины мы находим в пятой части фильма «Шагай, Совет!», которую мы анализировали выше.

Справедливости ради следует сказать, что казавшаяся в те времена утопической машина, способная производить сложные промышленные изделия при минимальном вмешательстве человека, стала благодаря автоматизации реальностью — к 1960 году. Автоматическая межпланетная станция с подключенной к ней съемочной камерой может обследовать скрытую сторону Луны и передать свое «видение» на Землю.

Также и идея «Киноглаза» могла показаться в 1923 году утопической — особенно при виде Михаила Кауфмана, со скрипом накручивающего рукоятку старой съемочной камеры «Гомон» или «Пате», укрепленной на громоздком штативе… В 1960 году уже можно себе представить камеру размером с ее же объектив, столь же незаметный и компактный, как и человеческий глаз, и передающий по проводам (или без них) изображение на приемник, который расположен далеко от места съемки, в передвижной лаборатории. Благодаря телевидению записать изображение стало не труднее, чем звук, особенно когда с совершенствованием техники размеры микрофона уменьшаются и его легко скрыть. Уже давно можно записывать захваченную врасплох речь. Скоро это станет возможным и для изображения.

Отметим, наконец, что уже в 1922 году Вертов выдвигал идею создания радиоуха, предназначенного для той же цели, что и киноглаз. Это также было утопией в те времена, когда радио лишь бормотало, а В. И. Ленин, записываясь в фоностудии, принужден был выкрикивать слова. Чтобы осознать всю новизну подобных предположений, сделанных в 1923 году, следует помнить, что в Советском Союзе в то время еще не было регулярных радиопередач, что во Франции передачи по радио шли на уровне, близком к экспериментальному. Лишь годом раньше, в феврале 1922 года, с Эйфелевой башни начались передачи прогноза погоды и бюллетеней курса акций на Парижской бирже. Вертов говорил о радиотелефоне потому, что только начали входить в практику микрофоны. Увлекаясь научной фантастикой, он предсказывал некоторые элементы звукового кино, к тому времени еще едва разработанного. Микрофон, а затем и запись звука на пленку изменили уровень технического развития и превратили утопию в реальность. Около 1930 года Вальтер Руттманн начал выпускать свои фильмы без изображения, первые радиофонические монтажи, к которым он, как внимательный и верный ученик, применил принципы радиоуха, гениально угаданные восемью годами раньше его учителем Вертовым.

Международное влияние Дзиги Вертова было огромным. Оно ориентировало после 1927 года на совершенно иные пути «Авангард», который во Франции, Голландии, Соединенных Штатах, Великобритании все глубже увязал в формальных поисках и абстракциях. Сегодня мы можем — справедливо или нет — упрекать в «формализме» некоторые эпизоды «Киноглаза», но это не зачеркивает того факта, что Вертов в огромной мере содействовал вызволению крупнейших мастеров западного кино из болота формализма, заставив их обратиться к социальной тематике.

Разумеется, подобная ориентация на документализм не может быть заслугой одного человека. За любым советским кинематографистом, сколь бы он ни был велик, стояла революционная действительность Страны Советов. Заслуга Вертова, по сравнению с которой его очевидные ошибки кажутся незначительными, состоит в том, что ему удалось человечно и искренне показать революционный порыв, сформировавший его как художника и выдвинувший на передний план. Ценность фильма «Шагай, Совет!», например, выходит за рамки формальных достоинств, ибо в нем создан реалистический и исполненный любви образ великой страны, завершающей свое восстановление. Неподдельный и искренний, этот образ становится величавым в ораторском пафосе титров и кадров финала:

«Мы строим новый мир. <…> Придя из тьмы… мы создаем Совет (машины, толпы людей, свет автомобильных фар). Шагай… Совет… от нэпа… к социалистическому обществу!»

Утопист Вертов и здесь показал себя человеком, подлинно предвосхищающим будущее.

Вспомним сделанный выше анализ первой части фильма «Шагай, Совет!»: монолог, произнесенный на языке кино, великолепная звуко-зрительная поэма, выступление, полное лиризма, напоминающее и об Уолте Уитмене и о Владимире Маяковском — двух кумирах Дзиги Вертова.

* * *

Лев Кулешов сформировался как мастер зрелищного искусства только кинематографом, не пройдя через опыт театра. О среде, в которой он вырос, о том, как формировались его взгляды художника, он рассказал автору 2 сентября 1958 года:

«Я родился 1 января 1899 года в Тамбове. Мой отец был сыном небогатого помещика и женился на учительнице, чем навлек на себя проклятия своей семьи за неравный брак. Отец остался жить в Тамбове, зарабатывая на жизнь ретушью увеличиваемых фотографий. Был он также хорошим пианистом, и потому ему доверили клавиши пишущей машинки, как только это изобретение появилось в нашем городе…

В 1914 году я уехал в Москву, где поселился у брата, инженера-электрика. Поступил учиться в Академию изобразительных искусств на факультет художников-декораторов, а в 1916 году — к тому времени мне было семнадцать лет — пошел работать на киностудию Ханжонкова. Там стал декоратором у подлинного художника Евгения Бауэра и подготовил эскизы отдельных планов для нескольких его фильмов.

После смерти Бауэра в результате несчастного случая в Крыму я завершил работу над его неоконченным фильмом «За счастье», где снимался и играл роль неудачного влюбленного, плача на крупных планах настоящими слезами. Увидев себя на экране, понял, что играю очень плохо. С той поры я навсегда возненавидел натурализм, ибо слезы мои были всегда настоящими слезами: в жизни я неизменно оставался поклонником, которому отказывают.

На киностудии Ханжонкова место Бауэра занял Чайковский, режиссер бесталанный. Я же продолжал работать художником. Вспоминаю один фильм, название которого заимствовано из романсов Вертинского[169], исполнителя эстрадных песен, по кому сходила с ума вся Россия. Одну из главных ролей в нем играла будущая жена Пудовкина [170]. Она носила очень элегантное платье, названное «Бульварной грязью».

Я не любил работать для Чайковского и потому покинул киностудию Ханжонкова, перейдя к другим предпринимателям — Козловским, у которых я оказался сам себе хозяином. У них на главных ролях снимался актер Полонский, с которым я в качестве режиссера сделал фильм «Песнь любви недопетая», прошедший по экранам с большим успехом [171].

Тотчас после Октябрьской революции я поставил у Ханжонкова фильм «Проект инженера Прайта» (1918). То была моя первая настоящая режиссерская работа, и фильм этот поныне вспоминаю с интересом. К несчастью, из него сохранилось всего лишь несколько фрагментов. Там я широко пользовался крупными планами и, кроме того, показывал много промышленных пейзажей, снятых в различных районах Москвы.

Мне было девятнадцать лет, когда я начал работать в Кинокомитете, подчиненном Наркомпросу, и руководил там некоторое время выпуском кинохроники, затем занимался подготовкой кинооператоров, учил их монтажу и некоторым принципам киносъемок. Раньше оператор, снимая похороны, кричал: «Поднесите гроб!» Я же советовал им, наоборот, самим подходить к гробу.

В качестве оператора я был послан на Урал для съемок на фронте, где Красная Армия сражалась против белогвардейцев адмирала Колчака. Вместе с Эдуардом Тиссэ я снимал военную хронику и познакомился с красноармейцем Оболенским, позже ставшим моим учеником в киноинституте и верным другом Сергея Эйзенштейна».

Московский институт кино, как уже говорилось, был создан по инициативе Владимира Гардина, поддержанного Луначарским 25 августа 1918 года. А 1 сентября 1919 года под эгидой Московского кинокомитета открыла свои двери Государственная киношкола. Это был самый разгар гражданской войны.

В своей книге Р. Маршан и П. Вейнштейн пишут главным образом о другой школе, открытой в Петрограде 5 марта 1919 года:

«…Те, кто пережил эти суровые годы молодой русской революции… помнят, как проходили занятия ритмической гимнастикой… в нетопленных залах, где температура иногда опускалась до трех-четырех градусов ниже нуля… при полном отсутствии городского транспорта, утомительных и нескончаемых переходах пешком, голодными, через весь город. К этому прибавлялась необходимость волочить по снегу сани с дровами для топки плохих чугунных печей, которые едва нагревали помещения и на которых готовилась еда… продуктов, которые удавалось тогда добыть, было мало».

В сентябре 1919 года Лев Кулешов приступил к работе в московской Госкиношколе. Вначале его обязанности были определены очень неясно: видимо, Гардин не принимал всерьез этого беспечного юношу, которому едва исполнилось двадцать лет. Тем не менее он дал Кулешову возможность собрать в одном из школьных помещений его самых плохих учеников, а точнее, тех, кто отказывался заниматься по устарелым программам. Чтобы подготовить из них актеров, а также режиссеров и технических специалистов (Кулешов считал, что кинематографист должен уметь делать все), он практически применил теорию «людей-натурщиков» (живых моделей). Ученики Кулешова были представлены Луначарскому 1 Мая 1920 года, и показанный ему спектакль произвел хорошее впечатление на «покровителя искусств»; Луначарский тотчас решил поручить Кулешову, который только что достиг своего совершеннолетия, мастерскую, имевшую внутри школы полную автономию.

Познакомившись с результатами, достигнутыми мастерской, Гардин сам в дальнейшем применил метод «натурщиков». Позже, однако, этот метод подвергся основательной критике.

Кулешов так охарактеризовал этот метод:

«Суть идеи заключалась в следующем. Когда мы снимаем, например, стол, то на экране видим его таким, какой он есть. Если я прошу художника нарисовать мне стол и затем снимаю этот стол на пленку, то это уже не стол, а лист бумаги, на котором нарисовано нечто.

Материалом для кино всегда служит реальная жизнь. Но не другое произведение искусства, не другая форма искусства. Вот почему актер театра не может по-настоящему хорошо играть в кино. Законы кинематографического зрелища иные. На сцене актер, которому предстоит играть полного мужчину, подкладывает себе живот, и публика принимает его за толстяка. В кино такую роль следует поручить настоящему толстяку. В театре допустимы Ромео и Джульетта, которым под пятьдесят. В кино такого быть не может.

Вот почему я считаю, что для кино нужны особые актеры, которых я называю «людьми-натурщиками». По-моему, они должны обладать всеми качествами театральных актеров, но, кроме того, владеть актерской техникой, специфической для кино. После меня Пудовкин и Эйзенштейн снимали непрофессиональных актеров, которых называли и «типажами» и «натурщиками». Я тут ни при чем, и их взгляды в этом вопросе расходятся с моими. Быть может, выражение «натурщик» и неточно, но тренаж, который я задал своим ученикам, уберег их от примитивизма, чистой механики, невежества и позволил им приобрести куда больше профессиональных навыков, чем обычно это удается театральным актерам» [172].

Как бы то ни было, но «натурщики» в фильмах Кулешова будут совсем непохожи на безжизненные и бездушные манекены. Скорее, наоборот, их можно будет упрекнуть в излишнем актерстве, в чрезмерной экспрессии— чуть ли не в «экспрессионизме». Их типажность, как и поведение и игра, чересчур подчеркнуты. И если режиссер не подкладывает животы своим толстякам, он широко пользуется фальшивыми носами и бородами, гримом, экстравагантными костюмами, а также акробатикой, которой его ученики владели в той же мере, что и боксом и верховой ездой.

Едва была организована мастерская Кулешова, как он сам был мобилизован. Польские армии напали на Россию. Первые эшелоны с бойцами Красной Армии отправились 5 мая 1920 года. Их провожал В. И. Ленин.

В первые же дни боев газета «Правда» объявила конкурс на лучший сценарий на военную тему. Маяковский написал сценарий «На фронт!», который был очень быстро поставлен и тотчас показан в красноармейских частях. Все советские кинематографисты чувствовали себя мобилизованными. Желябужский снял фильм «Паны-налетчики» и «Народ — сам кузнец своего счастья», Разумный — фильм «Два поляка», Салтыков — фильм «Польская шляхта», Сабинский — фильм «Да здравствует рабоче-крестьянская Польша!» и т. д. Так множились (в 1920 году — более, чем в 1919-м) агитационные и пропагандистские картины, называвшиеся, по существовавшей в то время терминологии, «агитфильмами», то есть короткометражные ленты, снимаемые очень быстро, в условиях нехватки средств. Вместе с киножурналами на «агитфильмы» приходится большая часть полезного метража, выпущенного на экраны России на протяжении 1920 года.

22 мая Кулешов выехал на фронт для съемок фильма вместе с оператором Ермоловым и основными актерами своей мастерской — Хохловой, Оболенским и Райх. Но у этих самоуверенных молодых людей в Москве остались не только друзья. В результате случилась неприятность, о которой Кулешов рассказал так[173]:

«Выяснилось, что на фронт была отправлена телеграмма, в которой сообщалось, что группа шпионов, пробирающихся в Польшу, выкрала деньги, принадлежащие московскому Кинофотокомитету. Денег у нас не было ни копейки. Да и пленки мы получили очень ограниченное количество. Только позже мы узнали, что телеграмма была отправлена одним очень взволнованным кинематографистом, которому пришлась не по вкусу наша инициатива и наша экспедиция. Он придумал эту историю для того, чтобы киногруппу немедленно отправили домой».

Это происшествие, которое могло иметь трагические последствия, к счастью, закончилось благополучно, и Ермолов смог снять на позитивной пленке (негатива тогда не хватало) семьсот метров для будущего фильма «На Красном фронте». Смонтировали его в Москве, несмотря на нежелание московского Кинофотокомитета. Копия этого фильма не сохранилась. Вот что говорит о нем Николай Лебедев:

«Это была полуигровая-полухроникальная агитка, построенная по принципам приключенческих картин. Бело-польский шпион прерывает телефонную связь между частями Красной Армии. Командир части посылает в штаб донесение со связным солдатом; шпион из засады стреляет в красноармейца, ранит его и, выхватив пакет с донесением, вскакивает на проходящий мимо поезд. Очнувшись, раненый останавливает первую встречную автомашину и мчится за поездом. Догнав его, красноармеец прыгает на подножку вагона и разыскивает шпиона. Шпион вылезает на крышу вагона, красноармеец — за ним. Происходит рукопашная схватка. В конце концов красноармейцу удается сбросить шпиона с мчащегося поезда. Пакет снова в руках связного и вовремя доставлен в штаб…

В финале зритель видел большое сражение с участием танков и кавалерии. Красная Армия побеждала, население восторженно встречало освободителей [174].

Авторы фильма не довольствовались той режиссерской разработкой сценария, которую делали в американских приключенческих картинах, а использовали режиссерские и операторские приемы, не применявшиеся в русской художественной кинематографии дореволюционного периода. Кулешов широко применял крупные планы, монтаж коротких кусков, частую смену точек съемки. С этим фильмом начиналась борьба за совершенствование технического уровня советского кино, с тем чтобы довести его до уровня лучших зарубежных фильмов, — борьба, которой Кулешов должен был посвятить последующие годы своей жизни»[175].

В марте 1921 года Государственная киношкола была реорганизована на основе резолюции X съезда РКП (б) и Гардин был заменен на посту ее руководителя сценаристом Валентином Туркиным (1887–1958). Тогда-то Лев Кулешов и приступил к организации кинолаборатории, которая 1 января 1923 года разместилась в студии, ранее занимаемой Опытно-героическим театром Фердинандова. Учениками Кулешова к этому времени были люди зачастую старше своего учителя: А. Хохлова (ставшая его женой), Л. Оболенский, 3. Райх, химик В. Пудовкин, преподаватель гимнастики С. Комаров, бухгалтер А. Чистяков, балерина Е. Ильюшенко, спортсмен

В. Фогель, боксер Борис Барнет, П. Подобед, В. Инкижинов и другие. Они учились всему, что было необходимо для работы в кино, и, в частности, весьма интересным опытам в области монтажа. Об этом рассказал Пудовкин в своей книге:

«Л. В. Кулешов в 1920 году в виде эксперимента снял такую сцену: 1. Молодой человек идет слева направо. 2. Женщина идет справа налево. 3. Они встречаются и пожимают друг другу руки. Молодой человек указывает рукой. 4. Показано белое большое здание с широкой лестницей. 5. Молодой человек и дама поднимаются по широкой лестнице.

Отдельно снятые куски были склеены в указанном порядке и показаны на экране. Зритель совершенно ясно воспринимал таким образом соединенные куски как неразрывное действие: встреча двух молодых людей, приглашение войти в близ расположенный дом и вход в этот дом.

Куски же снимались таким образом: молодой человек снят около здания ГУМа, дама — около памятника Гоголя, пожимание рук у Большого театра, белый дом был взят из американской картины (дом президента в Вашингтоне), а вход по лестнице был снят у храма Христа Спасителя. Что же здесь получилось? Зритель воспринял все как целое, вместе с тем съемка производилась в разных местах. Куски пространства, которые были выхвачены съемкой, оказались как бы сконцентрированными на экране. Появилось то, что Кулешов назвал «творимой земной поверхностью». В процессе склейки кусков создалось новое кинематографическое пространство, которое не имело места в действительности. Здания, разделенные тысячами верст, оказались сближенными в пространстве, измеряемом десятками шагов играющих актеров» [176].

Кулешов, обозначающий также свой эксперимент термином «несуществующий пейзаж», в беседе с нами указал, что «в этом [очень] коротком экспериментальном фильме молодую женщину играла Хохлова, молодого человека — Оболенский. Их сняли крупным планом для двух первых фрагментов, а также для пятого, заключительного. В нем молодые люди поднимались по ступеням Белого дома (в действительности это были ступени московского храма), причем зрители видели только их ноги и ступени»[177].

И уже за монтажным столом Кулешов должен был создать «несуществующую женщину».

«В своих экспериментальных лентах Лев Кулешов пробовал снимать движущуюся женщину, причем снимал руки, ноги, глаза и голову от разных женщин, в результате же монтажа получалось впечатление работы одного и того же человека. Конечно, этот пример не указывает на особый прием возможного создания в действительности несуществующего человека, но он чрезвычайно ярко подчеркивает утверждение, что образ актера даже и в пределах его короткой индивидуальной работы вне связи с другими актерами все же рождается не в отдельном моменте работы, не в съемке отдельного куска, а только в том монтажном соединении, которое эти куски сольют в экранное целое» [178].

Нетрудно заметить, что эксперименты Кулешова, имеющие целью подчеркнуть творческие функции монтажа, смыкаются с опытами Дзиги Вертова. Маленький фильм «Белый дом», бесспорно, предшествует революционным похоронам в «Киноправде» 1923 года. Но природа этих двух кинопроизведений различна. Кулешов подвергал монтажу только изображение пространства.

Вертов — и пространство и время, объединяя эпизоды, действие которых охватывает многие годы. Предшествовала ли «воображаемая женщина» сверхчеловеку, о создании которого Вертов мечтал в 1922 году с помощью «Киноглаза»? Я думаю, совершенно прав советский киновед Н. Лебедев, считающий, что и Кулешов и Вертов проводили свои эксперименты независимо друг от друга, оперируя при этом разными исходными материалами и придерживаясь различных точек зрения. Тем не менее в одном у Кулешова было очевидное преимущество.

Суть самого знаменитого эксперимента Кулешова, названного «Мозжухин», была вкратце изложена им самим в 1918–1919 годах, то есть в те времена, когда, стремясь преодолеть нехватку фильмов в прокате, он брал старые картины и, как мог, перемонтировал их[179]. Но разве теперь, в 1922–1923 годах, не вернулся он к тем же занятиям, только уже на научной основе? Кроме того, теперь в них участвовал В. Пудовкин на правах активного сотрудника кинолаборатории[180].

«Нами совместно с Кулешовым, — пишет Пудовкин, — был проделан интересный эксперимент. Мы взяли из какой-то картины снятое крупным планом лицо известного русского актера Мозжухина. Мы нарочно выбрали спокойное, ничего не выражающее лицо.

Мы склеили это лицо с другими кусками в трех различных комбинациях. В первой комбинации сейчас же за лицом Мозжухина следовала тарелка супа, стоящая на столе. Выходило, конечно, так, что Мозжухин смотрит на этот суп.

Во второй комбинации лицо Мозжухина было склеено с гробом, в котором лежит умершая женщина.

В третьей, наконец, за лицом следовала маленькая девочка, играющая очень смешным игрушечным медведем. Когда мы показали все три комбинации неподготовленной публике, результат оказался потрясающим. Зрители восхищались тонкой игрой артиста. Они отмечали его тяжелую задумчивость над забытым супом. Трогались глубокой печалью глаз, смотрящих на покойницу, и восторгались легкой улыбкой, с которой он любовался играющей девочкой. Мы же знали, что во всех трех случаях лицо было одно и то же…

Но мало одного сочетания кусков в различном порядке. Кроме того, нужно уметь управлять относительной длиной этих кусков. Соединение кусков различной длины так же, как в музыке сочетание звуков разной длительности, создает ритм картины и различно воздействует на зрителя. Быстрые короткие куски волнуют, длинные успокаивают» [181].

Эти три эксперимента Кулешова, ставшие общеизвестными благодаря книге Пудовкина (которому их ошибочно приписывали и который восстановил истину), убедительно показали творческую роль монтажа. Эксперименты стали классическими, и киноведы, ссылаясь на них в трудах по экспериментальной психологии, дали им название «эффекта Кулешова».

К несчастью, все три фильма были уничтожены. Не сохранилось ни одного плана. Но нам известны многие фотоснимки из этих «фильмов без пленки», получивших такое название вследствие того, что в отсутствие негативной пленки Кинолаборатория Кулешова принуждена была пользоваться сериями фотокадров, представлявших собой, однако, не фотороманы, а подлинные этюды по выразительности и характерам [182]; в их постановке актеры извлекали все возможное из костюмов, декораций, грима, освещения, зачастую резкого и контрастного, равно как и из кадрирования, глубоко продуманного и дифференцирующего различные планы. Ни на одной из фотографий не позируют, иные снимки сделаны моментально, во время боксирования или борьбы на крышах между Барнетом и Фогелем. Они кажутся выхваченными из старых фильмов, причем самый большой успех выпал на долю «Венецианского чулка». Здесь чувствовалось определенное влияние американских фильмов, и Кулешов по этому поводу сказал нам следующее: «Меня часто упрекали в том, что я «влюбился» в американские фильмы. Но давайте вспомним, каким было кино в России в 1923 году, какой была сама Россия в канун революции: мужики, жандармы, грязь, бороды, нищета… Я был уверен, что Советская власть переделает этот старый мир, создаст новую цивилизацию, дав народу тракторы, самолеты, заводы.

И именно поэтому я был «влюблен» во все то, что могло содействовать молодому советскому кино подняться до высот, вскоре получивших названия «Броненосец «Потемкин» и «Мать». В то время говорили, продолжают говорить и поныне: «Необходимо, чтобы Советский Союз нагнал Америку». В кино необходимо было удобрить почву. Для того чтобы вырастить розы, следовало удобрить почву. Всю жизнь я старался удобрить землю, на которой другие вырастили бы розы. Возможно, мне это удалось. Но никто этого не понял».

Первый фильм Кулешова был сатирой на американцев — «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков»; в нем снимались актеры, прошедшие школу «фильмов без пленки». Сценарий написал замечательный поэт Николай Асеев, друг Маяковского, а позже и Эйзенштейна. Вот вкратце пародийная интрига этой картины:

«Американский обыватель мистер Вест (П. Подобед) едет в СССР. Его пугают всевозможными «ужасами», и для безопасности он берет с собой телохранителя — ковбоя Джедди (Б. Барнет). По приезде с Вестом тотчас же происходят всяческие приключения: у него пропадает портфель с документами; исчезает его телохранитель Джедди; наконец, сам он попадает в руки шайки мошенников и воров, возглавляемой авантюристом Жбаном (В. Пудовкин). Банда Жбана ловко использует нелепые представления наивного американца о советских людях: его запугивают и вымогают деньги. Однако Джедди, случайно встретивший в Москве знакомую девушку, разыскивает с помощью милиции мистера Веста. Шайка арестована, а Вест знакомится с подлинной Советской страной».

Если говорить об иностранном влиянии, то вспоминаются не столько головокружительные подвиги какого-нибудь Дугласа Фэрбэнкса, сколько акробатические гонки из некоторых немецких приключенческих фильмов, снятых в датских традициях, с участием Гарри Пиля, в те годы очень популярного в Советском Союзе. В этой увлекательной пародии находкам нет числа: экстравагантные костюмы, «красные бандиты» с огромными усами, головокружительные акробатические номера, погоня по улицам Москвы, ловля извозчичьих лошадей при помощи лассо, рукопашные схватки на крышах, необыкновенные сцены соблазнения в исполнении эксцентричной Хохловой. Фильм впечатляюще смонтирован, снят Левицким в контрастном стиле, в строгих декорациях, выполненных по эскизам Пудовкина.

Кулешов сказал нам: «С нэпом из могилы вылезло старое кино». Возможно, оно даже победило бы, не будь тех, кому не исполнилось еще и тридцати и кого открыл «Мистер Вест», ибо эти традиционные фильмы, где пережевывались старые, дореволюционные рецепты, все более приближались к подражанию коммерческим поделкам Запада.

Важнейшее достоинство «Мистера Веста» состояло в том, что это был первый советский полнометражный постановочный фильм, в котором выразились веяния новой эры. Он открыл путь к возрождению, вернее, к рождению нового искусства. Если фильм чем-то и грешил, то это от избытка новизны — ведь члены «коллектива Кулешова» стремились вложить в фильм все, чему они научились в период 1921–1923 годов, в том числе и чисто внутренние остроты.

Благодаря задору и новизне «Мистер Вест» прошел по экранам с очень большим успехом и позволил мастерской Кулешова приступить к созданию своей второй полнометражной картины — «Луч смерти», — показанной в апреле 1925 года. Вот содержание написанного Пудовкиным сценария:

«В одной капиталистической стране диктатор Фог (В. Фогель) подавил поднятое против него восстание и арестовал руководителя восставших Томаса Ланна (С. Комаров). Но Эдит (А. Хохлова), тайный советский агент, сумела организовать побег Ланна, который пробирается в Россию, чтобы связаться с русским изобретателем (П. Подобед) мощного прибора «Луч смерти», которым хочет завладеть шпион Фога — священник Рево (В. Пудовкин), с тем чтобы усмирить взбунтовавшихся рабочих. После ряда приключений, кровавых схваток с врагами Ланн овладевает прибором и возвращается на родину, где «Луч смерти» уничтожает эксплуататоров».

В былые времена об этом фильме сказали бы, что он сделан в стиле «Тайн Нью-Йорка». Сегодня его вымышленные подвиги и смертоносные «игрушки», скорее, заставляют вспомнить о Джеймсе Бонде. Лучшие моменты этого основательно перегруженного подробностями фильма связаны с эксцентрическими перевоплощениями Пудовкина и Хохловой, забастовкой на металлургическом заводе — эпизод под мостовыми кранами, сражением в рабочих кварталах, с непонятным знаком на листе бумаги, который, если лист сложить, напоминал (уже тогда!) фашистскую свастику, и, наконец, с финалом — преследование и рукопашная схватка в болоте фашистского Джеймса Бонда и вожака рабочих. Однако перенасыщенность сценария событиями затрудняла восприятие, а потому «Луч смерти» прошел куда с меньшим успехом, нежели «Мистер Вест», и Кулешов решил отказаться от постановочных приключенческих картин и занялся поисками более экономичного сюжета. Он остановился на сценарии, написанном другом Маяковского Виктором Шкловским по мотивам новеллы Джека Лондона «Неожиданное». Фильм, получивший название «По закону» (его называли также «Dura lех»[183]), вышел в 1926 году. Производство его обошлось почти в 15 тысяч рублей. Вот коротко сюжет — он развивается на Клондайке во время «золотой лихорадки» (а действие происходит главным образом в хижине):

«Группа золотоискателей находит богатое месторождение. Разработка его продолжается всю зиму, но внезапно размеренное течение клондайкского быта нарушено: во время драки Майкл Дейнин (В. Фогель) застрелил, двух своих товарищей, желая стать единственным владельцем месторождения. Нильсен (С. Комаров) и его жена (А. Хохлова) связывают убийцу. Наступает весна, но супруги Нильсен не могут передать преступника в руки правосудия из-за наводнения на реке Юкон, изолировавшего хижину от всего остального мира. Ночи без сна, жизнь бок о бок с убийцей доводят Нильсенов до умоисступления, но просто убить Дейнина им не позволяет уважение к закону. И тогда супруги сами устраивают «официальный суд». Майкл приговаривается к повешению, и Нильсены сами приводят приговор в исполнение. Но когда, измученные, почти обезумевшие, они возвращаются домой, то на пороге хижины видят живого Майкла с оборванной веревкой на шее. Оцепенев от ужаса, они смотрят, как он уходит в дождливую и ветреную даль».

В этом психологическом фильме, созданном под влиянием произведений Томаса Инса, можно заметить и признаки немецкого Каммершпиля, поскольку его трагические события почти всегда замкнуты четырьмя стенами. Но экспозиция и развязка вынесены под открытое небо. По словам Н. Лебедева, «режиссерски фильм был сделан блестяще и справедливо считается лучшим произведением Кулешова.

Снятая на Москве-реке (оператор К. Кузнецов), картина великолепно передавала атмосферу Клондайка. По отзывам американцев, Юкон в «По закону» больше похож на настоящий, чем Юкон, снятый с натуры. Превосходно были переданы дикие, лесистые берега, приход весны и ледоход на Юконе, разлив реки и т. д.

Ограниченный в интерьерной части фильма четырьмя стенами тесной избушки золотоискателей, Кулешов мастерски обыграл детали комнаты, изобретательно использовал световые эффекты (пример: знаменитые солнечные «зайчики» на потолке, отраженные от воды, проникшей в избушку во время половодья), нашел десятки разнообразных мизансцен, раскрывающих психологическое состояние действующих лиц»[184].

Так, внезапный приступ злобы у одного из героев находил соответствие в кипении воды, выплескивающейся из стоявшего на огне чайника. Игра Фогеля и Комарова была достаточно сдержанной, в отличие от Хохловой, выразительная манера которой приближалась к немецкому экспрессионизму: без какой бы то ни было подготовки гнев уступал место страху, ненависть — гневу. Декорация американской обстановки, костюмы в своей простоте были достоверными и чрезвычайно характерными. Постижение характеров и конфликтов углублялось монтажом с частым использованием крупных планов. Время оказалось не властно над этим фильмом, оставшимся самым совершенным творением Кулешова.

Но мастерская его начала распадаться. Следом за Пудовкиным перешел на режиссуру и Борис Барнет. Кулешов поставил фильм «Ваша знакомая» («Журналистка», 1927), современную драматическую комедию, о которой трудно что-либо сказать, так как из фильма сохранилась только одна часть, где стоит отметить ставшую более строгой игру Хохловой и замечательные декорации Родченко, художника, иллюстрировавшего прекрасными в своей дерзости фотомонтажами журнал Маяковского «ЛЕФ». По мнению Кулешова, позже сам он стал жертвой нэпманов, заставивших его поставить приключенческую драму «Веселая канарейка» и «Два-Бульди-Два» — фильм о двух клоунах и цирке в годы гражданской войны.

* * *

Эксперименты «Киноглаза» и мастерской Кулешова происходили в Москве. В это же время в Ленинграде возникло новаторское движение, получившее название ФЭКС («Фабрика эксцентрического актера»). Начавшись в театре, оно вскоре ориентировалось на кино. Его основателям — Козинцеву и Траубергу — не было еще и двадцати.

Григорий Козинцев родился в 1905 году. Ему было всего двенадцать лет, когда произошла Октябрьская революция. Затем он учился в Высших художественных мастерских Академии художеств в Ленинграде у художника И. Рабиновича, работавшего в одном из киевских театров, куда он пристроил своего ученика. Вот что рассказал нам Козинцев об этих годах своего формирования:

«Нужно вспомнить, каким был Киев в гражданскую войну. В 1918–1920 годах город переходил из рук в руки более десяти раз. Мы жили под германской оккупацией, под Национальной украинской радой, под всевозможными белыми генералами и т. д. В школе не действовало ни освещение, ни отопление. На улицах лежали трупы людей. Мы рисовали во время бомбардировок и под стрекот пулеметов. Один шведский критик мне недавно сказал: «Как вы, пятнадцатилетний, могли думать о пропагандистском искусстве? Ведь вы были слишком молоды даже для того, чтобы прочитать хотя бы строчку, написанную Марксом или Лениным». Это правда. Но мы изучали марксизм на страшной практике гражданской войны, на себе испытывая одно за другим самые разные правительственные режимы. Мы видели террор белых. И мы выбрали красных.

Совсем молодой человек, решившийся сделать свои первые шаги в искусстве в атмосфере революции, естественно, хотел, чтобы все было новым. У нас существовал лозунг: «Долой академизм и пожарных! Да здравствуют футуристы и Маяковский!» Он действительно был моим первым учителем. Нам не удавалось добывать его книги, но из Петрограда нам присылали его стихи, переписанные от руки. В свою очередь мы их размножали и распространяли.

Все молодые интеллектуалы моего поколения, кому в 1918 году было к двадцати, испытали на себе глубочайшее влияние Маяковского.

Мне не было и пятнадцати, когда я дебютировал в качестве помощника художника-декоратора в Киевском театре, где Марджанов ставил пьесу Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна». Ночью я писал декорации. Утром на репетициях Марджанова постигал искусство режиссуры. Это происходило в Киеве, окруженном белыми и охваченном голодом. Вся жизнь остановилась. И заводы тоже. Но театр ставил пьесу, написанную в XVI столетии, действие которой происходило в испанском селении.

Премьера состоялась в день, когда среди зрителей в зале оказалось много вооруженных красноармейцев. Спектакль был решен совершенно по-новому, в ярких, авангардистских декорациях. До нас доносился гул недальней артиллерийской канонады, пулеметная и ружейная перестрелка… Пьеса прошла с триумфальным успехом. В зале пели «Интернационал». Все были точно наэлектризованы. Потом красноармейцы покинули зрительный зал, чтобы пешком добраться до совсем близкой линии фронта и вступить в бой. Но истины ради я должен сказать, что следующий спектакль Марджанова оказался совсем иным. Это была пьеса символистская, манерная и утонченная — «Саломея» Оскара Уайльда.

На мое формирование сильно повлияли, с одной стороны, крайне новаторские эксперименты в области поэзии и театра, а с другой — гражданская война и первые шаги Советской власти. Мне, несмотря на мою молодость, поручили украшение городских улиц 1 мая и 7 ноября 1919 года. Но празднование этой первой для Киева годовщины Октябрьской революции так и не состоялось. Город был снова взят белыми. Все же 1 мая я с гордостью любовался зданием городской гостиницы, совершенно скрывшейся за придуманными мною ультрасовременными декорациями».

В Киеве у Козинцева было двое друзей, как и он, рано ставшие самостоятельными, — Алексей Каплер и Сергей Юткевич. Первый впоследствии стал актером и кинодраматургом, второй — художником, а затем и режиссером.

* * *

Сергей Юткевич родился 28 декабря 1904 года в Петербурге, в семье, жившей в Вильно (ныне — Вильнюс).

Отец его был инженером. Единственный сын в семье, Юткевич учился в различных учебных заведениях. Февральская революция застала его в Петрограде, и он воочию видел некоторые события, ибо как скауту ему приходилось выполнять некоторые поручения в здании городского Совета.

Летом он вместе с матерью находился на Украине, откуда они не смогли уехать — началась Октябрьская революция. Сергей Юткевич рассказывал:

«Мне исполнилось тринадцать лет, когда я безумно увлекся театром. В то время я находился в курортном городе Славянске, где был суфлером и художником-декоратором в детском театре. В Харькове, куда мы позже переехали, я начал заниматься живописью под руководством Эдуарда Штейнберга, страстно влюбленного в французских импрессионистов и постимпрессионистов. Еще позже мы переехали в Киев.

Я немедленно стал почитателем Марджанова — по национальности он был грузин, обучался режиссуре у Станиславского. В Киеве жил и Таиров, руководивший ТЕО (Организацией, ведавшей театрами в первое время после Октябрьской революции).

И тогда с Каплером и Козинцевым мы составили маленькую группу, стремившуюся к постановкам пьес. Нас опекал Илья Эренбург, который должен был вскоре жениться на старшей сестре Козинцева. Он занимал административный пост в органах просвещения и доверил нам кукольный театр, в котором мы поставили пушкинскую «Сказку о попе и о работнике его Балде». Мы очень гордились возможностью играть в дни революционных праздников на площадях, но были еще детьми и мечтали о настоящей постановке на сцене настоящего театра.

Нам отвели подвал, которому мы дали название «Арлекин», как дань почитания «commedia dell’arte», большим поклонником которой был наш учитель Марджанов. Мы собирались ставить пьесы Маяковского и Блока, но, к стыду своему, поняли, что эта задача нам не по силам. Тогда Козинцев написал текст балаганного представления, в котором участвовали три белых клоуна, один клоун Огюст и Коломбина. Коломбиной была Елена Кривинская, молодая балерина, учившаяся в школе, которую основала сестра Нижинского, где вместе с ней работал Серж Лифарь.

Нам повезло: мы сумели получить заимообразно костюмы настоящих клоунов — братьев Фернандес и Фри-ко — и таким образом показали наше первое представление. Успеха оно, однако, не имело. Затем мы собрались поставить очень вольную инсценировку «Амулета», но в 1919 году белые, Петлюра и Деникин захватили Киев. Не могло быть и речи о продолжении нашей деятельности. Наша маленькая труппа распалась».

До ухода Красной Армии из Киева Козинцеву, однако, удалось поставить на одной из площадей города пьесу «Царь Максимилиан», в которой главную роль играл Каплер. В их кукольном театре они распределили обязанности следующим образом: Козинцев взял на себя резкие голоса, Каплер — басы, а Юткевич вел представление, вращая ручку шарманки, или ходил, удерживая трость на носу.

Юткевич перебрался в Крым, где прожил до разгрома белых, удерживавших весь полуостров. Каплер уходил с отступавшими красными. Он стал режиссером, поставил вольную инсценировку пьесы Мольера, в которой господин де Пурсоньяк выезжал на сцену на велосипеде. Что же касается Козинцева, то после освобождения Киева от белых он переехал в Петроград, где тяжело заболел тифом. Выздоровев, он поступил в Академию художеств.

«Мне понадобились двенадцать дней для того, чтобы проехать тысячу километров, отделявших Киев от Петрограда. Двигался я пешком, поездом, в экипаже, запряженном лошадью, и даже на дрезине. Столицу я застал под снегом, без света, без отопления, почти без воды. У нас не было одежды, и мне пришлось переделать себе брюки из старых зеленых занавесок. И тем не менее Петроград жил напряженной культурной жизнью. Все более многочисленными становились выставки. Кандинский, Татлин, Малевич… Что же касается меня самого, то я стал заниматься у молодого художника Натана Альтмана. Многие тянулись к новаторскому театру и мечтали сделать на сцене то, что Маяковский делал в поэзии. Мейерхольд, долгое время находившийся в плену у белых, только что возвратился из Крыма, и приезд его стал крупным событием.

Наше поколение было убеждено в том, что классические, традиционные формы были неспособны отобразить новую жизнь. Все мы знали, что Советское правительство было нашим правительством, и эта убежденность укоренилась в нас в большей мере практикой, нежели теорией. Мы писали обо всем, как это можно делать только тогда, когда вам еще нет и двадцати. Мы — восемнадцатилетние — не боялись публиковать с вполне серьезными намерениями исследования по градостроительству, хотя вокруг нас были одни развалины. Вполне возможно, что мы говорили всякие глупости. Что же касается театральной режиссуры, то среди нас многие безудержно восхищались мюзик-холлом. А надо сказать, что этот жанр театрального представления практически прекратил свое существование в результате войны и революции. Мы никогда не видели спектаклей мюзик-холла. Впрочем, никто не придавал этому значения — мы были на сто процентов за мюзик-холл… Мой учитель Марджанов в то время жил в Петрограде. В его доме я встретил Леонида Трауберга…».

Леонид Трауберг родился в Одессе 17 января 1902 года в семье журналиста. Учился он в Одессе, позже— в Петрограде. Театром и литературой начал увлекаться в 1920 году в Одессе, откуда очень скоро уехал в Петроград. Ему исполнилось восемнадцать лет, и в день своего рождения Трауберг подал одновременно заявление в Военное училище, в Университет, в Институт истории искусств и, наконец, на режиссерский факультет Театрального училища. Но после книги К. Миклашевского [185] театр вытеснил все остальное.

Козинцев и Трауберг, а вскоре к ним присоединился и Каплер, связались с режиссером Георгием Крыжицким, сыном известного русского художника. 5 декабря 1921 года их небольшая группа организовала дискуссионный вечер, посвященный «эксцентрическому театру» и «свободному театру». Спустя несколько недель группа пополнилась приехавшим в Петроград Сергеем Юткевичем, которого сопровождал его новый друг Сергей Эйзенштейн.

В конце 1920 года комиссаром по вопросам искусств в войсковом соединении Красной Армии, освободившим Севастополь, был конструктивист Руднев (в 1952 году по его проекту в Москве было построено новое здание университета). Он организовал конкурс афиш на революционные темы, и первую премию на этом конкурсе завоевал Юткевич.

Юткевич рассказывает;

«Я переехал в Москву в октябре 1921 года и тогда же поступил на режиссерское отделение Театрального училища, только что открытое Мейерхольдом на Новинском бульваре, в доме, где когда-то помещался лицей. Вместе со мной занимались Николай Экк, Николай Охлопков, Федоров, актер Ильинский. Я сразу познакомился с С. М. Эйзенштейном (мы вместе ожидали у входа начала приема заявлений). Разговорились и тотчас стали друзьями.

В качестве художников мы работали вместе над постановкой спектакля, название которого было заимствовано у Маяковского, — «Хорошее отношение к лошадям». Премьера состоялась 31 декабря 1921 года в Доме печати. Ставил спектакль Фореггер, который открывал этой пьесой новый театр. Пьесу написал поэт Владимир Масс. Оба они собирались использовать в современном театре методы, на которых основана «commedia dell’arte».

Спектакль состоял из двух частей. Первая представляла собой нечто вроде обозрения, в котором молодой коммунист, цитируя высказывания Коллонтай, нападал на нэпманов, старого интеллигента мистика (типа Андрея Белого или Бердяева) и поэта-имажиниста (типа Есенина) в одежде, сшитой по эскизу Эйзенштейна, то есть наполовину вечерний костюм, наполовину мужицкая рубаха. Показывались также клоунские антре, всевозможные уличные персонажи, например торговцы папиросами. Я подготовил эскиз движущейся декорации с вращающимися элементами — город с его рекламой и освещенными окнами.

Вторая половина представления была пародией на мюзик-холл. Исполнялась песенка Мистингэтт «Мой парень»; жена Фореггера Людмила танцевала французский канкан. И, наконец, впервые в Москве, на сцену выходил джаз-оркестр, «ragtime-band». Успех был значительный, но спектакль вызвал и многочисленные споры, Маяковский, в частности, нападал на Фореггера. Сам же Фореггер весной уехал вместе с С. М. Эйзенштейном в Петроград. Я также переехал туда несколькими неделями раньше».

Весной 1922 года эта маленькая группа молодежи придумала для себя название — «Фабрика эксцентрического актера» (сокращенно ФЭКС) и выпустила под этим названием единственный номер своего журнала [186].

В нем утверждалось, что к «факсам» следовало отнести ряд людей, которые вовсе не были с ними согласны, по которыми восхищались сами «фэксы»: конструктивиста Татлина, предполагавшего воздвигнуть в честь Третьего интернационала монументальную спираль из стекла и стали высотой двести метров (в стиле, который получил широкое распространение спустя полвека); музыканта-модерниста Лурье, художника Анненкова, мюзик-холльного актера Орлова, театрального режиссера Николая Евреинова и т. д.

Кроме Г. Козинцева, Л. Трауберга, С. Юткевича, А. Каплера и Г. Крыжицкого в группу входили также профессиональный акробат А. Серж и японский жонглер Такасима. Что же касается Сергея Эйзенштейна, то хотя его имя не значилось в официальном списке членов этой группы, было известно, что он собирался участвовать вместе с Козинцевым и Юткевичем в выставке эксцентрических афиш (выставка эта так и не состоялась).

Три статьи Козинцева, Юткевича и Трауберга были основными в номере журнала, где были напечатаны также (бесплатно) рекламные материалы, посвященные Чарлзу Чаплину, фильму «Тайны Нью-Йорка» и детективным романам из серии «Нат Пинкертон». Анонсировались творческие планы «фэксов»:

Крыжицкий — «Цирк».

Трауберг — «Гениальное, как Жильбер».

Козинцев — «Прэнс — Пинкертон — Перуин — Пето.

Юткевич — «Эксцентризм — Живопись — Реклама».

Подготовленные спектакли — «Женитьба» и «Внешторг на Эйфелевой башне». Публиковалась также программа «Фабрики эксцентрического актера», которая должна была открыться 12 июня 1922 года: «Акробатика, танцы, бокс, жонглирование, эквилибристика, песни, слова и др. Цирк, мюзик-холл, оперетта, гиньоль».

Эта «консерватория», преподавателям которой не было еще двадцати лет, открылась с некоторым опозданием, 9 июля 1922 года, в большой пустовавшей квартире, отданной молодым людям решением Петроградского Совета.

«Это была бывшая квартира, — рассказывает Каплер, — крупного торговца гастрономическими товарами Елисеева, владевшего до революции роскошными магазинами в Петрограде, Москве и в других крупных городах России. Елисеев эмигрировал. В его огромной квартире не оставалось никакой мебели. Сохранился лишь очень большой бильярд, столь тяжелый, что не возникала даже мысль о возможности его вывезти. Я не знал, где можно было бы устроиться на ночлег, и пока спал на бильярде. Спал на нем вместе с молодым учеником ФЭКС Костричкиным. Позже он станет исполнителем главной роли в фильме «Шинель». Мы использовали бильярд и для нескончаемых партий. Киями служили ручки половых щеток, а вместо шаров катали бронзовые шары, свинченные с одной из люстр…».

Летние месяцы С. М. Эйзенштейн и Сергей Юткевич использовали для подготовки большой пантомимы «Подвязка Коломбины», предназначенной для Фореггера. Они делали эскизы декораций и костюмов, в то время как Козинцев и Трауберг готовили постановку «Женитьбы» по Гоголю… Молодые люди собирались около миниатюрной железной дороги, названной «Аттракционом» и построенной как аттракцион в одном из петроградских парков. Сергей Юткевич высказал мысль о том, что у С. М. Эйзенштейна, возможно, именно здесь впервые возникла идея о «монтаже аттракционов», разработанная им позднее в Москве.

Премьера «Женитьбы» состоялась 22 сентября 1922 года в петроградском зале Пролеткульта. Козинцев и Трауберг были механиками (или «машинистами») спектакля.

«В связи с этим первым и единственным спектаклем произошел громкий скандал, — вспоминал Алексей Каплер. — Надо сказать, что при сравнении нетрудно заметить разницу между петроградскими и московскими театрами. В Петрограде не было театров, подобных Театру Таирова, Театру Мейерхольда, Фореггера… «Авангардизм» спектаклей выглядел довольно традиционно по сравнению с московскими представлениями. Имя Гоголя на театральной афише привлекло в зрительный зал немало старых преподавателей и людей с университетским образованием. Когда они увидели, что мы сделали с «Женитьбой», в зале послышались крики.

Из текста пьесы мы сохранили только отрывки, перебиваемые песенками и эстрадными выходами. Мы занялись подлинным разрушением традиционного театра. Так, например, появлялся клоун, представлявший профессора Альберта Эйнштейна, и начинал объяснять теорию относительности. Чтобы зрители лучше его поняли, клоун поворачивался к ним спиной, где были нарисованы большие часы. Что касается меня, то я играл роль (естественно, не предусмотренную Гоголем) детектива Ната Пинкертона».

Вот что рассказывал об этом же представлении Козинцев:

«Совершенно очевидно, что этот спектакль был в достаточной степени ребяческим. Нам не было еще двадцати лет, кроме того, у нас оставалось слишком мало времени на его подготовку. Мы продолжали еще репетировать, когда в зал уже входили зрители, среди которых находились и официальные лица. И, разумеется, С. М. Эйзенштейн крикнул нам:

— Скорее! Скорее! Ритм должен быть более быстрым!

Мы выбросили в публику красные шары, как это делается в кабаре. В спектакль вошел также монтаж коротких отрывков из фильмов Чаплина.

Недавно мне сказали:

— В ФЭКСе вы стремились только к одному — ошеломить буржуазного зрителя.

Я ответил:

— Какого «буржуазного зрителя»? После революции у нас нет буржуазного зрителя, и мы не можем думать о том, чтобы его ошеломить. Мы лишь искали новые формы — со всей убежденностью и порывами, свойственными юности. Мы искали новые ритмы. Нас вдохновляли зрелища, считавшиеся «нехудожественными», например цирк или мюзик-холл. Разве это не было плодотворнее, чем если бы мы отталкивались от книг? Если бы С. М. Эйзенштейн, поставивший «Мудреца» Островского в стиле аналогичном «Женитьбе», избрал для постановки спектакля традиционно академический стиль, смог бы он через два года сделать «Потемкина»?»

Скандал с «Женитьбой» оказался столь громким, что второй спектакль так и не состоялся. Но представители государственных учреждений, присутствовавшие в зрительном зале, и не подумали о том, чтобы наложить взыскания на режиссеров. Совсем наоборот, ФЭКС продолжала существовать и пользоваться их поддержкой, особенно — Луначарского. Хотя он и писал вполне классические по форме сценарии и пьесы, это не мешало ему в принципе поощрять предложения, выдвигаемые молодежью, даже самые экстравагантные.

Аналогичную позицию занимали Ленин. Если он противился Луначарскому, когда тот был готов согласиться с монополизацией Пролеткультом культурной деятельности, то в воспоминаниях Крупской мы находим свидетельства о его позиции по отношению к молодежи. Крупская рассказывает о том, как однажды Ленин приехал в гости к студентам-коммунистам, обучающимся в Высших художественно-технических мастерских.

«Что вы читаете? Пушкина читаете?» — «О нет, — выпалил кто-то, — он был ведь буржуй. Мы — Маяковского». Ильич улыбнулся. «По-моему, — Пушкин лучше».

После этого Ильич немного подобрел к Маяковскому» [187].

«Покровителю искусств» Луначарскому Ленин давал возможность поощрять все новаторские течения и ту важную роль, которую они играли в культурной жизни Советского Союза. Однако это не означало, что молодым позволено было уничтожать культурное достояние, унаследованное от предыдущих поколений[188].

После постановки второй пьесы — «Внешторг на Эйфелевой башне» (июнь 1923 года) — Козинцев и Трауберг обратились к кино, которое их уже давно привлекало.

«Театр не был «нашей» формой искусства. Мы это поняли в конце 1923 года, так же как это понял С. М. Эйзенштейн, возвратившийся в Москву вместе с Сергеем Юткевичем в конце 1922 года. Мы мечтали объединить ряд коротких сцен, изображения, надписи в стиле афиш, выходы, придуманные вставные номера в определенном ритмическом монтаже. Все эти поиски должны были привести нас к мысли о том, что только кино могло дать возможность реализовать то, о чем мы мечтали.

Мы были против психологических фильмов, но за комедийные картины, американские ленты в традициях Мака Сеннетта и первых фильмов Чаплина периода его работы в студии «Кистоун». Нам также безумно нравились детективы: «Тайны Нью-Йорка», «Дом ненависти» и два французских многосерийных фильма, которые тогда только что появились на экранах или были выпущены в прокат вторично, — «Фантомас» и «Вампиры».

Трауберг дополняет этот рассказ Козинцева:

«Нам нравились «Сломанная лилия» и «Путь на Восток» Гриффита, «Кроткий Дэвид» Генри Кинга, фильмы Сесиля Б. де Милля, Томаса Инса, фильмы, в которых снимались актеры Томас Мейхан, Присцилла Дин и Леатрис Джой. Особенно сильно мы любили комические картины. Это были второстепенные картины (других мы и не могли видеть) с участием Фатти, Честера Конклина, Ларри Симона. Перед нами, с нашими безумствами двадцатилетних, открывался безумный мир, в котором львы гуляли по квартирам, а поезда сталкивались с самолетами и внезапно начинали двигаться в обратном направлении. Чернокожие становились белыми от страха, а циновки китайцев вытягивались стоймя на головах их обладателей. Нас бесконечно покоряли эти нелогичности, тогда как монтаж в комических фильмах и погони учили нас языку кино».

В начале 1924 года Козинцев и Трауберг завершили работу над сценарием под названием «Похождения Октябрины».

«Мы отправились, — говорит Козинцев, — в секретариат петроградского Кинокомитета. Нас принял там секретарь, который был старше нас, — ему совсем недавно исполнилось двадцать пять лет. Одеты мы были в странные блузы, а волосы непомерно отросли. Но секретарь выслушал нас с большим вниманием и в конце беседы сказал, что очень доволен тем «агитскетчем», который мы ему предложили. Он пообещал оказать необходимую помощь. Позже мы подружились с ним, а еще позже он стал кинематографистом. Звали его Фридрих Эрмлер.

Эрмлер сдержал слово. Поскольку у нас не было никакого опыта в кино, дирекция «Севзапкино» предложила дать своих лучших режиссеров — Ивановского, Висковского, Чайковского. Мы выбрали последнего, и он согласился поставить «Октябрину». Но когда мы вместе изучили сценарий, он заметил, что выбранные нами места для съемок — шпиль Адмиралтейства, купол Исаакиевского собора, оконечности стрел больших кранов моста и т. д. — обязывают участников съемок быть самыми настоящими акробатами. Мы отказались заменить выбранные объекты. Тогда Чайковский отказался от постановки и нам пришлось самим снять этот фильм».

Картина «Похождения Октябрины» получилась в трех частях. Съемки велись в течение лета, а премьера состоялась в декабре 1924 года. Фильм не сохранился. Остались лишь многочисленные фотографии. Вот как Трауберг излагает содержание сценария:

«Комсомолка-управдом Октябрина (3. Тараховская) механизировала домовое хозяйство: дворник разъезжает на мотоцикле, а хозяйственные распоряжения отдаются по радио. В одной из квартир жил бывший домовладелец, злостный неплательщик, нэпман (Е. Кумейко). Хотя он и прикидывается безработным, Октябрина выселяет его на крышу. Здесь, объятый тоской, он откупоривает бутылку пива. Из бутылки вылезает Кулидж Керзонович Пуанкаре (С. Мартинсон), приехавший в Советский Союз, чтобы подготовить контрреволюционный переворот. Нэпман становится помощником Пуанкаре. Для переворота им нужны деньги, и они решают украсть в Госбанке десять миллионов рублей. Октябрина бросается за ними в погоню по улицам Ленинграда. Все же они ухитряются похитить несгораемый шкаф и вынести его на купол Исаакиевского собора. Но когда им наконец удается отомкнуть шкаф, из него выходит Октябрина и, угрожая револьвером, арестовывает похитителей».

На этой сюжетной канве в стиле «commedia dell'arte» размещалось множество экстравагантных эпизодов: с попом, с человеком-рекламой, привратником, активистом Межрабпома, летчиком и его пассажиром. Все это было снято на натуре — на улицах и крышах домов — вместе с сенсационными «аттракционами», в том числе верблюдом в цилиндре. Видимо, в фильме были некоторые аналогии с «Антрактом», который одновременно снимал Рене Клер, хотя возможность взаимного влияния исключается. Оба молодых режиссера применили в своей картине стремительный монтаж, предусматривавший продолжительность некоторых сцен в пределах одной шестнадцатой доли секунды. Поэтому своим оператором И. Фролову и Ф. Вериго-Даровскому они поручили снять некоторые сцены по одному кадрику. Однако смонтировать такие крошечные монтажные куски они не смогли.

«Наш фильм, конечно же, был очень неумелым, — говорит Козинцев. — У нас не было никаких профессиональных знаний. Наш Пуанкаре был совершенно непохож на французского политического деятеля, носившего это имя. У нас он воплощал главным образом капитализм и как таковой появлялся в цилиндре.

При создании этого образа мы вдохновлялись знаменитыми пропагандистскими афишами, которые Маяковский рисовал в 1919 году для витрин телеграфного агентства РОСТА. И в еще большей степени — тем, что можно назвать революционным фольклором. В послеоктябрьские годы на площадях непрерывно устраивались театрализованные представления. Участвовавшие в них обычно были непрофессиональными, самодеятельными актерами из рабочих театров. Программы составлялись из «агитскетчей». Сценой иногда служили площадки грузовиков, стоящих у заводских ворот. На празднованиях годовщин великих событий (Октябрьской революции, Первого мая и т. д.), на демонстрациях всегда бывали так называемые «Красные карнавалы». Выходили рабочие, наряженные друзьями или врагами советского народа, с гротесковыми масками, шли попы, капиталисты в цилиндрах, белые генералы и т. д. На грузовых автомашинах ехали «живые картины», символизировавшие, например, победу красных над белыми».

Справедливости ради следует сказать, что в первые послереволюционные годы пропагандисты, стремясь добиться более действенных результатов при контакте с массами, использовали «эксцентрические» формы агитации, заимствованные у цирка, мюзик-холла, карнавала и т. д. Хорошим кинематографическим примером может служить фильм Ольги Преображенской «Последний аттракцион» (1929). В основу фильма положен сценарий Виктора Шкловского по мотивам рассказа Мариэтты Шагинян об одном эпизоде гражданской войны на Кавказе. Картина получилась достаточно слабой, но в ее сюжете использована действительно достоверная ситуация: «По фронтовым дорогам кочует цирковой балаган. Его артисты дают представления и для белых и для красных: директор цирка считает его «нейтральным коллективом». Случай сталкивает цирк с агитатором политотдела одной из красноармейских частей Кураповым, который решает приспособить цирковой балаган для агитации и пропаганды. Он объявляет цирк реквизированным, а артистов передает в подчинение политотделу воинской части. На бортах фургонов появляются пропагандистские плакаты, на которых красные рубят белых и капиталистов. Цирк показывает наивную пантомиму, где клоун, с животом, превращенным в денежный мешок, с цилиндром на голове, стоит, окруженный со всех сторон паутиной. Его убивает крестьянин (акробат), вооруженный огромным серпом, и рабочий (силач) с таким же огромным молотом в руке. На одном из участков фронта балаган, превратившийся в агитфургон, попадает к белым, которые расстреливают Курапова, а артистов заставляют дать представление. Канатоходцу удается бежать. Разыскав отряд красноармейцев, он участвует в разгроме белогвардейских банд».

В октябре 1924 года, когда Козинцев и Трауберг заканчивали монтаж «Октябрины», Ленинград пережил наводнение. Около тысячи людей нашли приют в студийном павильоне. Чтобы развлечь их, молодые кинематографисты устроили для них концерт самодеятельности, который сами и поставили. Некоторые из непрофессиональных актеров — участников концерта позже учились на «Фабрике эксцентрического актера». Среди них были Петр Соболевский и Сергей Герасимов. Они обратили на себя внимание своим незаурядным дарованием, а Герасимов получил большую роль в короткометражном фильме «Мишки против Юденича» (1925). Об этом фильме, не сохранившемся до наших дней, историк кино Н. Лебедев пишет:

«Это был непрерывный ряд эксцентрических трюков и цирковых номеров. Но действие происходило не на крыше трамвайного вагона или куполе собора, а в штабе Юденича, чьи войска угрожали Петрограду в 1919 году».

И Соболевский и Герасимов были исполнителями главных ролей в фильме «Чертово колесо» («Моряк с «Авроры»), завершенном в 1926 году.

Этот первый полнометражный фильм Козинцева и Трауберга был поставлен по повести В. Каверина «Конец хазы» (хазами в эпоху нэпа назывались дома в Ленинграде, где скрывались уголовники). Снятый как приключенческий, этот фильм был ближе к «Тайнам Нью-Йорка», нежели к «Лучу смерти». Вот коротко содержание фильма:

«Молодой моряк с «Авроры» Ваня Шорин (П. Соболевский) отправляется в увольнительную и знакомится в парке с девушкой Валей (Л. Семенова). Увлекшись друг другом, они забывают о времени, о том, что истекает срок возвращения Шорина на корабль. Случайно они встречают главаря одной из банд (С. Герасимов), выступающего на эстраде парка как «человек-вопрос». Он приводит влюбленных в воровскую хазу, где вся шайка, угрожая расправой, заставляет молодую пару принять участие в бандитском налете. Но моряк находит в себе мужество порвать с бандой и возвращается на корабль. Милиция устраивает облаву у воровского притона, и в завязавшейся перестрелке гибнет «человек-вопрос».

В этот традиционный и почти коммерческий по сравнению с «Октябриной» фильм молодые режиссеры вводят многочисленные элементы эксцентрики, и прежде всего — дорогой их сердцу парк аттракционов, с его железной дорогой, туннелем любви и чертовым колесом, сбрасывающим с себя своих пассажиров благодаря центробежной силе (такое колесо существует и во Франции, где его называют «тарелкой с маслом»). На одном из планов мы видим моряка с «Авроры», безуспешно пытающегося удержать стрелку гигантских часов. Сцена опьянения показывалась «от первого лица», а партия в бильярд была решена на крупных планах. Хозяин логова преступников — верзила; вокруг него — человек с большим животом, больной водянкой; живой скелет; карлик с колоссальной головой; хромые, слепые — словом, всевозможные монстры. Декорации Е. Енея и операторская работа А. Москвина были поистине замечательными. Но персонажам этого фильма не хватало искренности.

«Шинель» (1926) значительно превосходила «Чертово колесо». Юрий Тынянов написал сценарий по рассказам Н. В. Гоголя «Шинель» и «Невский проспект». Названием первого из них и назван фильм. Несколько эпизодов Тынянов придумал. Сегодня этот фильм кажется снятым под сильным влиянием немецкого экспрессионистского кино. Однако Козинцев утверждает, что он не видел в то время ни «Кабинета доктора Калигари», ни других фильмов, добавляя при этом:

«В «Невском проспекте» у Гоголя есть образы кубистические: например, фраза «Мост растягивался и ломался на своей арке, дом стоял крышею вниз» близка к кинематографически-монтажному образу. В то же время у Гоголя острое ощущение своей эпохи, когда, например, он описывает в «Шинели» Акакия Акакиевича, маленького чиновника, угнетенного пустотой широких улиц, гигантскими монументами и колоссальной бюрократической машинерией. В нашем фильме нам требовалось слить оба этих элемента, показывая, например, маленьких персонажей на фоне больших пространств».

Именно Гоголь и подсказывал им, как использовать эту разницу в масштабах. Шинель, принадлежавшую маленькому Акакию Акакиевичу, крадут четверо гигантов. Огромный чайник, выставленный на видном месте, многократно включается в действие, выпуская струи пара. Одетый в роскошную шинель, герой воображает, что приглашен механическим лакеем занять место в золоченой карете, почти по Мельесу, но появляющейся из царских конюшен. Карета запряжена восьмеркой лошадей, движущихся рысью по заснеженным улицам, освещенным фонарями, которые то и дело передвигаются с одного места на другое. Сидя на диване, его приветствуют министры в мундирах, расшитых золотом. А на столе, как на диване, лежит женщина. Портновская мастерская с ее подмастерьями, орудующими иголками в такт, могла бы вдохновить пантомиму Марсо «Шинель», у которой немало общего с фильмом. Декорации Е. Енея очень просты, но сразу запоминаются, не противореча уличным сценам. А. Москвин и второй оператор, Е. Михайлов, сняли фильм в стиле офортов, напоминающих романтическую фантастику иллюстраций к сказкам Гофмана.

Перед тем как началась работа над фильмом «С.В.Д.», Козинцев и Трауберг сняли по собственному сценарию фильм «Братишка» (1926). Картина эта не сохранилась. Н. Лебедев пишет о ней так:

«Они ставят по собственному сценарию «комедию-фильм о грузовике»… В комедии рассказывалось о борьбе шофера за восстановление разбитой грузовой машины, параллельно развертывался роман героя с кондукторшей трамвая. В фильме всесторонне обыгрывался грузовик: самыми невероятными ракурсами снимались кузов, радиатор, колеса, гайки, оси, покрышки и прочие детали машин. Лирические сцены происходили на фоне автомобильного кладбища»[189].

Видимо, этот фильм рассматривался его создателями как незначительный. Оба в беседе с нами о нем не упомянули.

Приступая к постановке «С. В. Д.» (1927, «Союз великого дела» во Франции — «Кровавые снега»), Козинцев и Трауберг располагали значительными возможностями. Выпуск фильма планировался к столетию со дня восстания декабристов в 1825 году, но немного задержался. Это была «романтическая мелодрама на фоне исторических событий». Так охарактеризовали фильм его создатели. Сценарий был написан писателем Юрием Тыняновым, автором сценария «Шинели». В сюжет вклинивался цирк, как это бывало в старых датских картинах. Можно предполагать, что это делалось по желанию директора ленинградской киностудии Михаила Ефремова, известного своим «чрезмерным вкусом к впечатляющим декорациям и балам». Видимо, он навязал режиссерам и роскошную сцену бала на льду. Настоящий каток был окружен балюстрадой явно в стиле боевика «УФА». Зато Еней блеснул и декорациями и костюмами. Финал — с побегом, подземельями, сражением в церкви с ее готикой «трубадуров», смерть героя на берегу по-весеннему разлившейся реки — составлял все лучшее в фильме, интересном не столько экспрессионизмом, сколько (за семь лет до «Кровавой императрицы» Д. Штернберга) поисками пластичности и барочной утонченности костюмов, декораций и освещения.

Трауберг рассказывал, что «фильм имел громадный успех, так как он был очень красивым, а нам помог утвердиться как режиссерам. Однако мы не захотели оставаться на борту этого старого, мертвого корабля», то есть «исторических фильмов», какие так любили в Ленинграде.

В «Новом Вавилоне» (1929) Козинцев и Трауберг были близки к созданию шедевра. В нем поиски подлинной пластичности соединились с подлинной взволнованностью. В фильме, воскрешавшем Парижскую коммуну — ее истоки, победы, сражения — через жизнь и смерть женщины, продавщицы в большом парижском магазине, чувствовалось влияние Эйзенштейна: в интенсивности монтажа, в его ритме, в замечательной красоте съемок.

«Работая над «Новым Вавилоном», мы опирались прежде всего на Золя. Мы прочитали все его книги», — говорила актриса Елена Кузьмина. Вот как выглядят все восемь частей этого фильма:

«I. Война 1870 года. В Париже открывают большой магазин «Новый Вавилон», торгующий японскими сувенирами, кружевами.

II. Кабаре. Канкан. Чересчур учтивый продавец галантереи. Журналист (С. Герасимов), певица, очень напоминающая Нана (Софья Магарилл). Известие о поражении.

III. Уланы движутся по заснеженной дороге к Парижу. Народ отдает деньги на пушки, братается с солдатами. Капитуляция.

IV. Женщины отбивают у врага пушки Монмартра.

V. Жизнь в дни Коммуны, пушки версальцев, нацеленные на Париж.

VI. Строят баррикады. Первые убитые и пожары.

VII. Буржуа издеваются над пленными коммунарами.

VIII. Расстрелы» [190].

Темнота и некоторая неправдоподобность повествования, увлечение эстетическими поисками мешают оценить этот фильм как произведение поистине выдающееся. Конечно, каждый план в нем слишком точно расчислен, но чувствуется и огромное волнение, а некоторые неточности в сугубо французских подробностях в начале фильма искупаются их забавной иронией. Лучшие эпизоды этого фильма, отличающегося утонченной режиссурой и роскошью постановки, — эпизоды кабаре, марша немцев на Париж, пушки Монмартра и Версаля, первые убитые, оплакиваемые близкими, сцены расстрелов.

* * *

В 1923 году Фридрих Эрмлер основал в Петрограде «Киноэкспериментальную мастерскую» (КЭМ). Эрмлер пришел в кино совершенно иными путями, нежели Козинцев и Трауберг. Вот как сложилась его жизнь (беседа с ним состоялась в Комарове, близ Ленинграда, 23 августа 1959 года):

«Я родился 13 мая 1898 года в Резекне, небольшом городке на территории нынешней Латвийской ССР, не имевшем в то время ни театра, ни музея, ни концертов. Зато был единственный кинотеатр «Диана», и так как денег у меня не было, то фильмы я смотрел через отверстие в стене. Когда я немного подрос, пошел работать к владельцу аптеки, торговавшему и кремнями для зажигалок. Я приносил их контролеру кинотеатра, и он пускал меня в зал без билета.

В то время я был почти неграмотен. Умел читать, но не умел писать. Научившись писать, стал сочинять сценарии и в 1912–1913 годах разыгрывал их на кладбище в Резекне вместе с моими ровесниками.

В 1916 году в районе Резекне шли крупные бои. Меня мобилизовали, но после революции я дезертировал и приехал в Петроград, чтобы попытаться (безуспешно) стать киноактером. В 1919 году стал коммунистом, участвовал в гражданской войне, некоторое время работал в органах ЧК.

После демобилизации в 1923 году обосновался в Петрограде. У меня все еще не было диплома, и потому я выдавал себя за окончившего среднюю школу. Затем обзавелся поддельными документами и поступил в Ленинградский институт экранного искусства, директором которого был в то время Носков. Я проучился там два года, но уже в самом начале понял, что многому мне в институте не научиться. Пусть я не кончил университет, зато приобрел немалый жизненный и политический опыт. Тогда-то вместе с моими товарищами Э. Иогансоном, Сергеем Васильевым и другими основал КЭМ. Некоторое время с нами была и актриса Тамара Макарова. Мы даже сняли маленький экспериментальный фильм «Скарлатина» (1924), но я понял, что мне предстоит многому научиться, и яростно окунулся в чтение.

Большое впечатление произвели на меня «фэксы» — Козинцев и Трауберг, — хотя они и были моложе меня. Но я так робел, что свой первый полнометражный фильм, «Дети бури» (1926), не захотел снимать в Ленинграде и уехал поэтому в Псков, где в годы гражданской войны работал в органах ЧК и где у меня остались друзья. Вместе с Э. Иогансоном мы сняли в Пскове наш фильм, в точности не зная, что у нас получится, почему мы делали какие-то вещи так, а не иначе».

Фильм «Дети бури» посвящен участию комсомольцев в защите Петрограда во время гражданской войны. Один из комсомольцев попал в плен к белым, но был спасен товарищами, пережив, пожалуй, слишком романтичные приключения. Завершенный в 1926 году, фильм был показан лишь в 1927 году, через месяц после второго полнометражного фильма Ф. Эрмлера и Э. Иогансона, «Катька — Бумажный ранет».

Этот фильм, сценарий которого они сами написали [191], был необыкновенной удачей. Со времени значительность его становилась все очевиднее, главным образом потому, что его авторы поставили картину в «неореалистическом» стиле — задолго до появления самого термина. Эрмлер и Иогансон снимали свой фильм на улицах Ленинграда в 1926 году, когда в городе было немало нищих, безработных, мелких торговцев, тайно сбывавших свой товар. К ним принадлежала и Катька (В. Бужинская). Эрмлер рассказывал: «Начали мы со сбора материала для сценария, с встреч с «дном». Если в некоторых эпизодах много нищих, то это потому, что ими кишели улицы Ленинграда. Немало было и наркоманов и проституток. Для некоторых сцен мы брали актеров прямо с тротуаров — безработных, уличных торговцев.

На роль бродяги-полуинтеллигента я выбрал молодого актера Ф. Никитина, который хотел играть Яго, но не чувствовал себя готовым для шекспировских ролей. Я попросил его самого выбрать себе костюм, и лишь чисто случайно его одежда оказалась похожей на костюм Джекки Кугана в «Малыше». Ни Никитин, ни я не видели фильма Чаплина, так как на наших экранах шли только очень старые его картины периода Мака Сеннетта.

Вот содержание фильма:

«Крестьянская девушка Катька, приехав в Ленинград и не найдя работы в городе, становится торговкой яблоками. Ее соблазняет профессиональный вор Семка Жгут (В. Соловцов), и у нее рождается ребенок. Катька порывает с вором и знакомится с бродягой Вадькой Завражи-ным (Ф. Никитин), который влюбляется в нее. Семка, преследуемый милицей за ограбление, укрывается в комнате Катьки и хочет отобрать у нее своего ребенка, но в драке с Вадькой терпит поражение, и его арестовывает милиция. Катька порывает с улицей, бросает торговлю и вместе с Вадькой поступает работать на завод».

Эта история не воспринималась как мелодрама. В ней была истинно «неореалистическая» достоверность. Снимал картину А. Москвин [192]. Художником был Е. Еней. Выйдя почти одновременно с «Чертовым колесом», фильм «Катька — Бумажный ранет» сегодня кажется гораздо совершеннее потому, что, если в нем и нет блистательных новаторских поисков, он с редкостной силой показывает повседневную жизнь страны в эпоху нэпа, в разгар экономического кризиса. Герои фильма не сводятся к простым силуэтам, а, напротив, наделены плотью и кровью, человеческой теплотой. Сложная психология безработного, роль которого отлично сыграл Ф. Никитин, раскрыта с необычной для немого кино достоверностью. Фильм имел большой зрительский успех и утвердил Эрмлера как режиссера.

Следующий свой фильм, «Дом в сугробах» (1927), Эрмлер снимал один по сценарию Б. Леонидова. Режиссер определил его как психологическую драму, как конфликт, в который вовлечены обитатели трехэтажного жилого дома. Внизу жили рабочие, выше — спекулянты, а на третьем этаже — музыкант (Ф. Никитин). Вначале он выступал против революции, потом увлекся новыми веяниями, особенно после того, как рабочие помогли его больной жене, а сам он выступил на концерте для красноармейцев. От этого фильма сохранились только три из шести частей, и сегодня очень трудно судить о психологической перестройке героев произведения, изобилующего специфическими подробностями: например, женские батальоны роют траншеи в промерзлой земле; музыкант сжигает свою мебель, чтобы согреть комнату, где лежит его больная жена.

Свой следующий фильм, «Парижский сапожник» (1927), Эрмлер определил как «фильм о борьбе, о морали и любви комсомольцев, вызвавший среди них широкую дискуссию». Это было в какой-то степени возвращение к теме, затронутой в «Катьке — Бумажный ранет», притом, однако, что действие перенесено в совершенно иную среду, так как события в этой драматической комедии развиваются в маленьком, по-провинциальному сонном поселке. Сюжет, придуманный Ф. Никитиным [193] (в «Парижском сапожнике» он играет роль глухонемого), сводится к следующему:

«Девушка-комсомолка Катя (В. Бужинская) забеременела от молодого парня, тоже комсомольца, Андрея (В. Соловцов), уверяющего ее, что «любовь есть простое соитие двоих, что бы там ни говорили мелкие буржуа». Дружок Андрея, проходимец Мотька (Я. Гудкин), распространяет по его наущению слух, что у Кати было одновременно четверо возлюбленных. Сплетня разнеслась по поселку, и отец выгнал Катю из дому. За нее, однако, свидетельствует влюбленный в Катю глухонемой «парижский сапожник» Кирик, преодолевающий сопротивление бюрократа Колобова, секретаря ячейки (С. Антонов).

Катя возвращается в коллектив, а окончательно разложившегося Андрея исключают из комсомола».

После появления титра «Кто виноват?», мы видим бюрократа, протирающего стекла своих очков. И этот «незаконченный» финал вызвал оживленные споры среди зрителей, во многом содействуя успеху фильма. «Неореалистические» жизненные подробности были столь же уместны, что и в «Катьке — Бумажный ранет», но психология персонажей здесь гораздо богаче нюансами. Замечательно исполнение Ф. Никитиным роли глухонемого, тайно влюбленного в героиню.

Последним немым фильмом Эрмлера стало произведение исключительное, в котором не вполне определенные эстетические поиски сочетались с очень живым вкусом к социальной психологии.

«Я снимал свои первые фильмы, — рассказывает Эрмлер, — почти инстинктивно. Следовало ли непременно видеть в них экспрессионизм или импрессионизм? Этого я не знал. А потом я помешался на Фрейде, книги которого произвели на меня большое впечатление. Влияние психоанализа особенно сказалось на «Обломке империи». Я пересмотрел его спустя четверть века, в Брюсселе, в 1956 году. Я был настолько далек от него, что воспринял фильм так, словно он сделан не мной, а кем-то другим. Начало мне очень понравилось. Но финал показался ужасным. Я готов был отхлестать себя по щекам… Ведь я хотел подчинить ритм движения рук рабочих припеву «Интернационала»! И что оказалось в итоге… Полная неудача!»

Верно, конечно, что последняя часть «Обломка империи» (1929; во Франции — под названием «Человек, который потерял память») оказалась довольно слабой, хотя в ней прозвучала сатира на некоторые явления эпохи (начало первой пятилетки). Но остальные части картины Эрмлера, безусловно, первоклассные. Они — итог психологического кинематографа (немого), который всегда интересовал Эрмлера.

«Бывший рабочий, унтер-офицер и георгиевский кавалер Филимонов (Ф. Никитин), тяжело контужен в конце империалистической войны и полностью теряет память. Проходит много лет. Однажды в вагоне поезда Филимонов видит свою жену. Это пробуждает его память, и он решает поехать в Петербург разыскать жену и хозяина, чтобы устроиться на работу. Но вместо Петербурга перед ним Ленинград; завод принадлежит рабочим, а жена (Л. Семенова) вышла замуж за культработника (В. Соловцов). Долгое время Филимонов не может понять происшедших изменений, и рабочие помогают ему осознать, что при Советской власти он, как и они, — хозяин завода».

В фильме, сценарий которого написан Ф. Эрмлером совместно с К. Виноградской, важнее всего глубокое проникновение в психологию героя. Замечательна операторская работа Е. Шнейдера. Запоминается прожектор, прощупывающий широкое заснеженное пространство, ночь воспоминаний, быстрый монтаж в эпизодах современной жизни, новый Советский Союз. Великолепно оформление Е. Енея, а образ, созданный Ф. Никитиным, богат нюан-сировками.

«Я не думаю, что фильмы С. М. Эйзенштейна оказали на меня прямое влияние, — говорит Эрмлер, — но до «Великого гражданина» (1937) я не посмел показать ни один из своих фильмов без предварительного его одобрения и благословения. Так, я показал ему первый вариант «Обломка империи». И как же он меня разругал! Мне было так горько, как если бы меня приговорили, например, к пятнадцати годам тюрьмы. Я отложил фильм и снова начал съемки, обновив материал на три четверти, а снятое раньше уничтожил…».

Эрмлер больше чем кто-либо другой ориентировал кинематограф в Ленинграде (раньше там увлекались масштабными историческими постановками) на социально-психологическую тематику, присущую ему на протяжении всего блистательного периода 30-х годов и отличающую его от эпического стиля московских кинематографистов. Так в 1939 году полагал Эйзенштейн.

К анализу творчества этого гениального кинорежиссера, завоевавшего своим «Потемкиным» для молодого советского кино всемирное признание, мы сейчас и приступим.

Глава XLV

С. М. ЭЙЗЕНШТЕЙН

Сергей Михайлович Эйзенштейн родился 23 января 1898 года в Риге, в роскошном доме, расположенном в красивом районе города, выросшего на перекрестке двух цивилизаций — славянской и германской. Его отец, по происхождению немец, православный, был городским архитектором. Он женился на русской девушке из купеческой семьи и, принадлежа к богатой буржуазии крупнейшего латвийского города, пожелал, чтобы гувернантки из Германии, Франции и Англии научили сына соответственно немецкому, французскому и английскому языкам.

Сергею было шесть лет, когда на взморье, близ Риги, он встретил Максима Штрауха и подружился с этим маленьким москвичом, который был моложе его на два с половиной года.

«Моя семья, — рассказывал мне Штраух, — приезжала каждый год летом на взморье, расположенное недалеко от Риги. Там мы проводили каникулы. Останавливались неизменно в одном и том же пансионе, где жили Эйзенштейн и его мать. Мы познакомились, когда ему было шесть лет, сразу подружились и до 1914 года встречались ежегодно. Я рассказывал ему о последних московских новостях, до которых мой друг был большой охотник, особенно когда разговор заходил о театре.

А потом мы попытались вдвоем сыграть «Синюю птицу» Метерлинка, которую Станиславский поставил в Художественном театре. Мы были поочередно и режиссерами и актерами. Эйзенштейн выбрал для себя роль Огня. Кроме того, он страстно любил рисовать. Еще шестилетним он заполнял целые тетради самыми разными набросками. Позже я понял, что театр и рисунки составляли ту смесь, что являла собой основу его индивидуальности: он был художником и режиссером одновременно и всю свою жизнь».

В 1915 году Сергей Эйзенштейн поступил в петроградский Институт гражданских инженеров. Отец хотел, чтобы сын, как и он сам, стал архитектором. Однако молодого человека гораздо больше, чем занятия в институте, увлекали театр, литература и особенно живопись. Он читал все, на все темы, и читал запоем. Ему еще не было двадцати лет, когда произошли революции — сначала Февральская, позже — Октябрьская. Сергей встал на сторону большевиков, добровольцем пошел в Красную Армию, а отец его оказался в лагере контрреволюции и вскоре эмигрировал.

В Красной Армии Эйзенштейн, видимо, недолго использовал свои познания инженера при рытье окопов и строительстве укреплений. Он сотрудничал с агитпроп-группами — рисовал афиши, эскизы костюмов для агитационных действ, расписывал грузовые автомашины лозунгами и революционными эмблемами. Когда в частях Красной Армии появились театральные коллективы, Эйзенштейн стал художником-декоратором, так как сценическое искусство никогда не переставало его увлекать. Вот что он писал об этом:

«Два непосредственных впечатления, как два удара грома, решили мою судьбу в этом направлении.

Первым был спектакль «Турандот» в постановке Ф. Ф. Комиссаржевского (гастроли театра Незлобина в Риге, году в тринадцатом).

С этого момента театр стал предметом моего пристального внимания и яростного увлечения.

На этом этапе, пока без всяких видов на соучастие в театральной деятельности, я честно собирался идти путем инженера-архитектора «по стопам отца» и готовился к этому с малых лет.

Вторым ударом, сокрушительным и окончательным, уже определившим невысказанное мое намерение бросить инженерию и «отдаться» искусству — был «Маскарад» в бывшем Александринском театре.

Как я в дальнейшем был благодарен судьбе за то, что шок этот произошел к тому моменту, когда я уже успел сдать зачеты по высшей математике в полном объеме высшего учебного заведения, вплоть до интегрированных дифференциальных уравнений, о которых (как, впрочем, и об остальных разделах) я сейчас, конечно, уже ничего не помню.

Однако склонность к дисциплинированности мышления и любовь к «математической» точности и отчетливости воспитались во мне именно здесь.

Достаточно мне было попасть в вихрь гражданской войны и на время расстаться со стенами Института гражданских инженеров, чтобы мгновенно сжечь за собой корабли прошлого.

С гражданской войны я вернулся уже не в институт, а очертя голову «нырнул» в работу на театре» [194].

Эйзенштейн со страстью отдавался этой работе. Его эскизы декораций и костюмов хранятся в Архиве литературы и искусства, и можно только поражаться той массе знаний, которыми овладел этот молодой человек, двадцати одного году от роду. Он знаком с мировой литературой всех эпох, обнаруживает громадную эрудицию, неустанную способность к выдумке и страсть к рисункам, вдохновляемым классическими образцами — английскими, французскими, испанскими или немецкими.

В 1920 году, во время войны с Польшей, на Минском фронте, Эйзенштейн знакомится среди своих товарищей по агитпропколлективу с преподавателем японского языка. Он начинает заниматься японским, вкладывая в эти занятия все ту же страсть, с какой приступал к любому делу, связанному с культурой.

«Сколько бессонных ночей пошло на зубрежку слов неведомого языка, лишенного всяких ассоциаций с известными нам европейскими!..

Сколько изощренных средств мнемоники приходилось применять!

Язык необычайно труден.

И не только потому, что лишен звуковых ассоциаций с языками, нам известными. Но главным образом потому, что строй мышления, выстраивающий фразу, совсем иной, чем ход мысли наших европейских языков.

Труднейшее — не запомнить слова, труднейшее — это постигнуть тот необычайный для нас ход мышления, которым выстраиваются восточные обороты речи, построения предложений, словосочетания, словоначертания и т. д.

Как я был в дальнейшем благодарен судьбе, что она провела меня через искус и приобщила к этому необычайному ходу мышления древних восточных языков и словесной пиктографии! Именно этот «необычайный» ход мышления помог мне в дальнейшем разобраться в природе монтажа» [195].

После подписания мирного договора с Польшей Эйзенштейн поехал не в Петроград, а в Москву, с тем чтобы поступить там в Академию генерального штаба и в ее стенах продолжать занятия японским языком. Он не смог найти себе комнату и бродил по городу в той одежде, которую носил в армии.

«В тот вечер, — рассказал Максим Штраух, — я пошел в Камерный театр, где Таиров с огромным успехом показывал свой новый спектакль. Часть билетов попадала на «черный рынок», и их тайно перепродавали мелкие спекулянты, так называемые «барышники», за которыми следила милиция. Я только что купил себе билет у одного из этих перекупщиков, слонявшихся около театра, когда заметил человека в военной форме, который не спускал с меня глаз. Я был уверен, что это один из милиционеров, и эта уверенность стала еще большей, когда я увидел, что он идет следом за мной. Окликнув меня, он спросил:

— Вы не Максим Штраух?

Тут я узнал скрипучий, такой знакомый голос Эйзенштейна. Ну и изменились же мы оба за прошедшие пять лет!.. Мы бросились друг другу в объятия, и, так как у него не было крыши над головой, я привел его к себе, в дом на Чистых прудах. У моих родителей была большая квартира, но, так как жилья в Москве не хватало, правительство вселило в эту квартиру несколько посторонних семей. У меня осталась только одна комната, в которой Эйзенштейну предстояло прожить много лет».

Вскоре Эйзенштейн отказался от дальнейших занятий японским языком, вернувшись к первому своему призванию — режиссуре.

«Перед нами, — продолжал Штраух, — не стоял вопрос о том, чтобы идти учиться у классического театра, у Большого или Малого. Не собирались мы учиться и у Художественного театра, основанного Станиславским. Для нас все это было прошлым, сметенным порывами ветра революции. Мы нуждались в новом. Мы стали искать это новое в рабочих театрах, которые возникали повсюду. В принципе они принимали к себе рабочих. Мы же были интеллигентами, сыновьями архитектора и врача, и нас не приняли в тех организациях, где для таких, как мы, был установлен лимит, не превышавший 10 процентов от общего числа работающих».

Эйзенштейну удалось устроиться художником-декоратором в труппе Первого рабочего театра Пролеткульта, занимавшего роскошный особняк, построенный в начале века богатейшим промышленником Морозовым. Именно в это время, по словам Эйзенштейна, он пережил глубокое потрясение, позволившее ему полностью переосмыслить природу театра, — нечто вроде «ньютоновского яблока».

«Мне всегда нравилась черта Исаака Ньютона: задумываться по поводу падающих яблок и делать из них бог весть какие выводы, обобщения и заключения. <…> Однако на заре моей творческой деятельности подобное яблочко удружило мне самому достаточно лукавым образом… это было не яблоко, а круглое, румяное личико семилетнего сынишки капельдинерши Первого рабочего театра Пролеткульта… Меня поразило, до какой степени на лице мальчика, как в зеркале, мимически отражается все, что происходит на сцене. Причем не только мимика или поступки отдельного или отдельных персонажей, подвизающихся на подмостках, но всех и вся в одновременности.

…Я постепенно начал крепко задумываться уже не столько над поразившей меня «одновременностью» репродукции того, что видел мальчик, но о самой природе этой репродукции. <…>

Взрослый зритель мимирует исполнителей более сдержанно, но именно поэтому, вероятно, еще более интенсивно, фиктивно, то есть без фактического повода и без реального поступка действия, переживает всю ту великую гамму благородства и геройства, которые ему демонстрирует драма. <…> В результате такого «фиктивного» поступка зритель переживает совершенно реальное, конкретное удовлетворение. <…>

Какая же механика лежит в основе этого «святого» искусства, к которому я поступил в услужение?!

Это не только ложь,

это не только обман,

это вред,

ужасный, страшный вред. <…>

Убить!

Уничтожить! <…>

И выползает мысль.

Сперва — овладеть, потом — уничтожить.

Познать тайны искусства.

Сорвать с него покров тайны.

Овладеть им.

Стать мастером.

Потом сорвать с него маску, изобличить, разбить!

И вот начинается новая фаза взаимоотношений: убийца начинает заигрывать с жертвой, втираться в доверие,

пристально всматриваться и изучать ее. <…>

Итак, мы ходим с искусством друг вокруг друга… Оно — окружая и опутывая меня богатством своего очарования, я — втихомолку поглаживая стилет…»[196].

Молодой Эйзенштейн был не первым, кто высказал мысль о том, что нужно разрушить искусство, заменив его атрибут — образность — «сырым документом» либо «конкретным воссозданием реальности жизни». Эту мысль выдвигал весь русский «Авангард». Эйзенштейн, однако, отмечал, что эта мысль основополагающая для группы Маяковского «ЛЕФ», которая в то время объединяла «в общей программе войны с искусством самые различные темпераменты, культуры, самые непохожие друг на друга, людей, побуждаемых к действию в силу самых различных причин…».

Некоторые, как Дзига Вертов, предпочитали вообще отрицать театр во имя «сырого документа». Другие, к ним относился и театральный режиссер Всеволод Мейерхольд, стремились революционизировать театр «изнутри». Разделяя вторую точку зрения, молодой Эйзенштейн оказался одним из первых, подавших вместе с Юткевичем в августе 1921 года заявление с просьбой о приеме в Государственные высшие режиссерские мастерские, которыми руководил Мейерхольд. Этот великий режиссер поручил обоим молодым людям подготовку декораций к «спектаклю по пьесе Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца».

Вскоре Эйзенштейн создал декорации в Первом рабочем театре Пролеткульта для постановки «Мексиканца» (по новелле Джека Лондона). Официально режиссером спектакля был Валентин Смышляев, но, по словам Штрауха, «Эйзенштейн очень быстро оттеснил Смышляева в сторону и фактически стал режиссером, работающим с актерами. Так, Юдифь Глизер, позднее ставшая моей женой, должна была играть роль женщины начала века — роль, попросту придуманную для нее Эйзенштейном.

Идея о театре как «фикции» привела Эйзенштейна к переосмыслению позиции, занятой им при постановке «Мексиканца». Эйзенштейн расценивал постановку «Мексиканца» как важный этап творческого пути и как первый шаг на подступах к кино, осознавая и уточняя свой взгляд на условность театра. По этому поводу он пишет в статье «Средняя из трех»: «…начало моих кинотенденций надо отодвинуть еще на три года вспять к постановке «Мексиканца» (Москва, сезон 1919/20 года), которая делалась мною совместно с В. С. Смышляевым.

И одна из черт фактического моего участия и результат его выразились как раз в элементе этой ставки на непосредственность явления — элементе кинематографизма, в отличие от «игры реакции на явление», элемента сугубо театрального. <…>

Сюжет таков. Некоей революционной мексиканской группе нужны деньги на революционную работу. Денег нет. И молодой парень — мексиканец — вызывается участвовать в чемпионате бокса, чтобы раздобыть эти деньги. По уговору с администраторами он должен дать себя побить за определенную сумму. Вместо этого он побивает чемпиона и берет громадный куш приза и проценты с выручки от продажи входных билетов» [197].

Эйзенштейн настаивал на том, чтобы поединок происходил не за кулисами (как это делается в эпизоде боя быков в «Кармен») и даже не на сцене, а среди зрителей, и чтобы боксеры действительно вели бой. Одним из боксеров был Иван Пырьев (позже он стал кинорежиссером), а его противником вскоре оказался Григорий Александров. По свидетельству Александрова, поединок был настолько реальным, что даже финал пьесы менялся от спектакля к спектаклю, так как нокаут получал иногда чемпион, а иногда и революционер. Во всяком случае, Эйзенштейн применил здесь свою идею замены искусства «реальным деланием», ставшую затем его кинематографическим лозунгом.

Летом 1922 года Эйзенштейн работал над двумя проектами, ни один из которых не осуществился. Первым из них была «Подвязка Коломбины» — пантомима, написанная им совместно с Сергеем Юткевичем. Другой замысел представлял собой подвижные декорации в стиле кубистов (или, скорее, Марка Шагала), с которыми сливались персонажи спектакля, задуманного Смышляевым по пьесе Плетнева «Над обрывом». В октябре 1922 года Эйзенштейн был ассистентом Мейерхольда при конструктивистской постановке «Смерти Тарелкина».

Позже Эйзенштейн поставил в Первом рабочем театре Пролеткульта свободную инсценировку пьесы А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты». Вот как он изложил содержание инсценировки: «Мамаев подсылает своего племянника Глумова к собственной жене, чтобы быть спокойнее. Глумов идет дальше указаний дядюшки. Мамаева принимает ухаживания за чистую монету. В то же время Глумов, пользуя ее протекцию по одной линии, затевает с Мамаевым сватовство к племяннице Турусиной, скрывая это дело от Мамаевой. Диапазоном ухаживания за тетушкой надувает дядюшку. Льстя дядюшке, устраивает с ним обман тетушки» [198].

Эту классическую комедию, герой которой — «российский Растиньяк — Глумов», Эйзенштейн превратил в «монтаж аттракционов», где Мамаев становится генералом Милюковым, шефом русских эмигрантов-террористов, а Глумов — одним из этих террористов; другой персонаж становится маршалом Жоффром; в пьесу были также введены нэпманы и различные персонажи-современники, в том числе Муссолини. Премьера «Мудреца» состоялась 26 апреля 1923 года. Немецкий литератор Фюлёп-Мюллер, присутствовавший на одном из спектаклей, в своей книге «Душа и лицо большевизма» помещает отчет о нем, полный возмущения:

«Никогда нет предела радикализму, и самый радикальный радикал другим радикалом воспринимается как отсталый. Это-то и случилось при встрече господина Фореггера с господином Эйзенштейном[199]… Он также видит в кабаре и мюзик-холле обломки старого революционного театра. Но постановка Эйзенштейном спектакля «На всякого мудреца довольно простоты» идет еще дальше в своем радикализме по сравнению со всеми его товарищами по борьбе.

От классического текста Островского остались только имена автора и его героев. Актеры танцуют на проволоке, натянутой над головами зрителей. Одна из актрис поднята с помощью пенькового каната к потолку театра.

Все это — лишь маленькие вставные номера, при помощи которых режиссер предполагал осовременить пьесу и дать публике возможность подготовиться к последующему. В середине действия сцена внезапно погружается в темноту. Развертывается экран, и начинается демонстрация фильма».

Роль Глумова исполнял Мормоненко, выступавший под фамилией Александров. Ему суждено было стать на протяжении последующих десяти лет верным соратником Эйзенштейна. Это он шествовал по натянутой проволоке над головами зрителей, чтобы таким образом, по замыслу Эйзенштейна, показать, сколь непрочно положение, в котором оказался племянник, ухаживающий за своей теткой и обручившийся с ее дочерью, своей двоюродной сестрой— а заодно и русские эмигранты за границей, о чем свидетельствовала их акробатика на сцене.

Мормоненко-Александров появлялся также и на экране— в небольшом фильме «Дневник Глумова». С накидкой на плечах, в цилиндре и черной маске, он был как бы новым воплощением Фантомаса, которым юный Эйзенштейн восхищался. И сам Эйзенштейн, с кепкой на голове, принимал участие в этом кинематографическом «аттракционе».

В качестве инструктора по кинорежиссуре к Эйзенштейну подключили Дзигу Вертова. Он, впрочем, утратил интерес к фильму после двух или трех планов, но потом все же включил «Дневник Глумова» в шестнадцатый номер своей «Киноправды» под названием «Весенние улыбки Пролеткульта». Это выглядело как пародия на американские фильмы. Здесь можно было увидеть Александрова, прыгающего с самолета в движущуюся автомашину, взбирающегося по стене дома, бегущего по крыше и т. д.

Александров пришел в театр, подобно своему другу Эйзенштейну, из самодеятельных коллективов Красной Армии. Некоторое время был директором цирка в своем родном Екатеринбурге (ныне Свердловск), а позже начал работать в Москве, в Пролеткульте.

О том времени, когда был поставлен «Мудрец», он рассказывал так:

«Мы были против всего традиционного театра.

И я помню день, когда Луначарский без какой-либо иронии умолял Эйзенштейна прекратить требования закрыть Малый театр, на сцене которого играли Островского в самой классической манере».

«Мудрец» стал для Эйзенштейна поводом для опубликования в третьем номере журнала «ЛЕФ» (июнь-июль 1923 года) известной статьи «Монтаж аттракционов». Под аттракционом подразумевался любой элемент зрелища, способный подвергнуть зрителя сильному «чувственному воздействию». «Монтаж аттракционов» должен был состоять из элементов, выбранных свободно и произвольно, подчиняемых только развитию темы спектакля.

Для постановки «Мудреца» Эйзенштейн превратил театральную сцену в цирковой манеж. Он пошел еще дальше в постановке пьесы Сергея Третьякова «Противогазы», решив поставить и выпустить спектакль в цеху Московского газового завода. Максим Штраух, принимавший участие в этом и двух других спектаклях своего друга, рассказывал нам о них: «Сюжет пьесы Третьякова строился на показе жизни рабочих на заводе, где их убивал смертоносный газ. Если Эйзенштейн репетировал и выпускал спектакль на заводе, то делал он это по причинам, имевшим прямое отношение к теории. Он считал, что театр должен войти в жизнь, стать ее неотъемлемым элементом.

Для рекламы спектакля нужны были фотоснимки, предназначенные для прессы. Я всегда буду помнить тот день, когда происходила фотосъемка. Это был первый день, положивший начало работе Эйзенштейна в кино. Он искал точки, с которых должна была происходить съемка, и так погружался в работу, что забывал о сущности происходящего. Ведь он управлял всего лишь фотокамерой, а не кинооператором. Уже тогда, готовя свой спектакль на натуре, он искал, сознательно или интуитивно, наилучшее построение кадра и место каждого кадра в монтажном построении.

Эта эволюция была тем более естественной, что в течение года занятий театральной режиссурой мы, подобно многим другим, открыли кино как новую ветвь искусства. На наши экраны выходили многие зарубежные фильмы: старые короткометражные картины Чаплина, Бестера Китона, «Сломанные побеги» [200] с участием Лилиан Гиш, немецкие фильмы «Индийская гробница» и «Доктор Мабузе».

Первая настоящая работа для кино в жизни Эйзенштейна началась, когда он взялся за перемонтаж для советского экрана фильма Фрица Ланга «Доктор Мабузе — игрок». Перед этим он провел у Кулешова две недели, занимаясь практическим монтажом. Затем он работал с Эсфирь Шуб, считавшейся лучшим советским монтажером. Как и Эйзенштейн, Эсфирь Шуб входила в группу «ЛЕФ».

В эпоху немого кино каждый фильм, созданный в той или иной стране и проданный для проката за рубеж, претерпевал изменения. Эти изменения не ограничивались переводом надписей. Когда сравниваешь в синематеке французскую и датскую копии одного и того же фильма (например, «Ню» («Nju») Пауля Циннера), с удивлением обнаруживаешь, что эпизоды переставлены, в них внесены изменения, перестроено драматическое действие, даже исчезли некоторые персонажи.

В Советском Союзе буржуазные фильмы, немецкие или американские, претерпевали особенно глубокие изменения. Такова была практика тех лет. Эйзенштейн в своей статье «Средняя из трех» приводит пример такого превращения. Он восхищается изобретательностью одного из лучших советских монтажеров, В. Бойтлера, перестроившего один из эпизодов немецкого фильма «Дантон», поставленный русским эмигрантом Буховецким.

«Пришла из-за границы картина с Яннингсом «Дантон». У нас она стала «Гильотиной». (Сейчас вообще вряд ли кто этот фильм помнит.) В советском варианте была сцена: Камилл Демулен отправлен на гильотину. К Робеспьеру вбегает взволнованный Дантон. Робеспьер отворачивается и медленно утирает слезу. Надпись гласила что-то вроде: «Во имя свободы я должен был пожертвовать другом…»

— Все благополучно.

Но кто догадывался о том, что в немецком оригинале Дантон, гуляка и бабник, чудный парень и единственная положительная фигура среди стаи злодеев, что этот Дантон вбегал к злодею Робеспьеру и… плевал ему в лицо? Что Робеспьер платком стирал с лица плевок? И что титром сквозь зубы звучала угроза Робеспьера, угроза, становившаяся реальностью, когда в конце фильма на гильотину восходил Яннингс — Дантон?!

Два маленьких надреза в пленке извлекли кусочек фильма — от момента посыла плевка до попадания. И оскорбительность плевка стала слезой сожаления по павшему другу…» [201].

Сделал ли Эйзенштейн что-либо подобное с «Доктором Мабузе», пуская в ход ножницы? К этому его могли подтолкнуть теории Кулешова и Дзиги Вертова, утверждавших, что с помощью монтажа и новых надписей можно полностью изменить фильм… Подобные теории высоко ценились в «ЛЕФе». В 1927 году Лиля Брик, подруга Маяковского, должна была показать во второй части своего «Стеклянного глаза», как с помощью титров и изменений в последовательности планов получаются совершенно разные варианты одного и того же фильма. Во всяком случае, было бы интересно сравнить оригинал «Доктора Мабузе» Фрица Ланга и его «эйзенштейновскую версию», шедшую в Советском Союзе под названием «Позолоченная гниль».

Кинематографическая деятельность Эйзенштейна была связана с Пролеткультом, готовившимся к производству фильмов.

Эта организация «пролетарской культуры» обладала большими средствами. Основанная еще во времена Керенского, она провела свой первый съезд в октябре 1920 года, когда ее руководители, пытаясь утвердить пролетарскую культуру на обломках прошлого, стремились навязать свои директивы учебным заведениям и добиться независимости от Народного комиссариата просвещения.

Луначарский, присутствовавший на этом съезде, видимо, склонялся к тому, чтобы признать правоту Пролеткульта. Ленин в специальной записке — проекте резолюции съезда — дал резкую отповедь пролеткультовским воззрениям:

«…Марксизм завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеологии революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетием развитии человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа на этой основе и в этом же направлении, одухотворяемая практическим опытом диктатуры пролетариата, как последней борьбы его против всякой эксплуатации, может быть признана развитием действительно пролетарской культуры.

Неуклонно стоя на этой принципиальной точке зрения, Всероссийский съезд Пролеткульта самым решительным образом отвергает, как теоретически неверные и практически вредные, всякие попытки выдумывать свою особую культуру, замыкаться в свои обособленные организации, разграничивать области работы Нарком-проса и Пролеткульта или устанавливать «автономию» Пролеткульта внутри учреждений Наркомпроса и т. п.» [202].

Если действия Ленина на время и пресекли домогательства Пролеткульта, то со своими теориями эта организация, по-прежнему влиятельная, к 1923 году не рассталась. Она отвергала как буржуазные плоды «более чем двухтысячелетнего развития человеческой мысли и культуры». Но, с другой стороны, Пролеткульт собирался создать историю борьбы пролетариата. Как говорит Александров, «в 1923–1924 годах Пролеткульт повернулся лицом к кино и готовился выпустить серию фильмов, посвященных развитию рабочего движения в России. Валериану Плетневу, происходившему из рабочей семьи, старому и активному революционеру, было поручено организовать кинопроизводство. Тогда-то С. М. Эйзенштейн и получил предложение поставить фильм, посвященный борьбе рабочего класса при царизме. Плетнев лично принял участие в создании сценария».

Этот фильм вскоре стал первым в задуманном цикле из нескольких полнометражных картин под общим названием «К диктатуре» (пролетариата). Постановка всех фильмов мыслилась как совместная с Госкино. По директиве, исходившей от Плетнева, Эйзенштейн поделил эту историю рабочего движения в России на восемь периодов (сценарий он наметил сам на ученических тетрадях, сейчас хранящихся в ЦГАЛИ): «1. Перевозка через границы революционной литературы. 2. Подпольная типография. 3. Работа в массах. 4. Первомайская манифестация. 5. Стачка. 6. Обыски и аресты. 7. Тюрьмы и ссылки. 8. Побеги».

Каждый сценарий был разделен на пункты, обозначенные порядковыми номерами, в принципе соответствовавшими снятым планам. Так, в сценарии «Стачки» было всего 146 номеров, тогда как в сценарии «Работа в массах», «Борьба» и «Борьба продолжается» — 235–236 номеров.

Позднее Эйзенштейн расширил разработку «Стачки» до 235 номеров. На одной из страниц сценария он написал по-французски: «Menager les effets» («Осторожнее с эффектами!»).

Фильм был поставлен с участием актеров Первого рабочего театра Пролеткульта, а также с непрофессиональными актерами, взятыми из реальной жизни. За исключением нескольких коротких эпизодов, фильм целиком снят на натуре — в Москве и ее пригородах. На протяжении периода немого кино С. М. Эйзенштейн оставался верным этим методам работы, логическому итогу его «разрушения театра». Если он использует в некоторых ролях в «Стачке» и «Потемкине» своих товарищей из Пролеткульта, то только потому, что считает их полностью непохожими на классических театральных актеров. Их появления на экране кажутся иногда настоящими клоунскими антре. Стиль изображения, выбранный Эйзенштейном для Тиссэ, иногда кажется близким к кинохронике, на которой Тиссэ как оператор и сформировался. Это будет особенно заметно на некоторых массовых сценах, — например, эпизод митинга на заводе.

Иногда, несмотря на свой же девиз «Menager les effets», Эйзенштейн пользуется чрезвычайно сильными постановочными эффектами. Документальная строгость соседствует у него с предельной театрализацией в «аттракционах». Очень характерен для стиля последних, например, натуральный план, снятый на пустыре, где закопаны бочки, внезапно, по команде, из бочек выскакивают сидевшие в них люмпены, готовые к услугам полиции… Это интересный, производящий сильное впечатление эксцентрический «аттракцион», обнаруживающий тяготение к мистификации и футуризму.

С другой стороны, Эйзенштейн требовал от Тиссэ съемок под непривычными углами зрения, в частности съемки сверху. Эффекты таких съемок он мог видеть в зарубежных фильмах, но также и в работах новой школы советских фотографов. Например, у Родченко, метранпажа в «ЛЕФе», автора афиш для фильмов Дзиги Вертова, декоратора у Льва Кулешова, автора замечательных фотомонтажей, систематически пользовавшегося в своих фотографиях съемками и сверху и снизу. Съемка сверху нужна была Эйзенштейну, в частности, для того, чтобы показать рабочего, ползущего по земле и окруженного десятком жандармов, у которых мы видим, что почти символично, только сапоги.

Реклама к фильму «Стачка» гласила: «Кинопьеса в шести актах, представляющая собой одну из частей цикла фильмов, посвященных развитию рабочего движения в России. Постановка режиссера Эйзенштейна при участии артистов Первого рабочего театра Пролеткульта.

1. На заводе все спокойно. Но… 2. Возникновение стачки. 3. Завод больше не работает. 4. Стачка затягивается.

5. Провокаторы за работой. 6. Ликвидация. «Стачка» приносит решение вековой проблемы создания драмы, так как ее героем и ее главным персонажем является МАССА».

Деление фильма на акты характерно для русской кинематографической терминологии 20-х годов, обусловленной состоянием кинопромышленности того времени. Из-за отсутствия в кинотеатрах двух проекционных аппаратов после каждой части приходилось через каждые десять минут делать перерыв, необходимый для смены бобин. Этот несколькоминутный антракт и вынудил разделять фильм на акты (части), каждый из которых обладал внутренней завершенностью.

Рассмотрим содержание фильма «Стачка», но сначала подчеркнем одну важную фразу в рекламном тексте:

«Долой сюжеты и их перипетии», — заявлял тогда Эйзенштейн, осуждая театр и роман. Он восставал также против «коварного яда кроткой Мэри Пикфорд» и вообще против индивидуального героя в фильме. Он ратовал за подмену драматургии непосредственно воспроизведенной реальностью вкупе с сильно действующими аттракционами, а также предлагал заменить индивидуальные персонажи массой.

Эта последняя теория разделялась в Пролеткульте всеми и, по словам историка кино Н. Лебедева, была прямым производным высказываний философа Богданова, вдохновителя Пролеткульта, которого Ленин подверг резкой критике в своем труде «Материализм и эмпириокритицизм» (1908). Богданов говорил, что «новое искусство выдвинет в качестве героя не личность, а коллектив или человека в коллективе». Если Пролеткульт и был не прав, отказываясь от индивидуального героя вообще, тем не менее ни в Советском Союзе, ни в одной другой стране не было фильма, в котором в качестве героя выступала бы масса. В 1934 году, спустя годы после ликвидации Пролеткульта, когда его теории были уже преданы безоговорочному осуждению, Эйзенштейн в одной из своих статей возвратился к опыту «Стачки» (и других своих немых фильмов). Он писал:

«Рывок от театра был вместе с тем так принципиально резок, что в своем «восстании против театра» отмахнул и существеннейший элемент театра — сюжет.

На тех порах это звучало естественно. На экран выступал коллективизм и действия массы как противопоставление индивидуализму и «треугольнику» буржуазного кино.

Сбрасывая индивидуалистическую концепцию буржуазного героя, наше кино — того периода, конечно, — делало резкий перегиб, оставаясь лишь на самом общем понимании массы как героя.

Образа коллективного действия, образа коллектива никакой экран до этого не видел вообще. Массу как протагониста действия экран еще не знал. <….>

Но, повторяю, для своего времени этот перегиб был законен и уместен. На экран надо было впервые водворять образ и понятие коллективности, социального коллектива, коллектива, объединенного одним порывом» [203]. Вот содержание шести актов «Стачки»:

«На большом металлургическом заводе один из рабочих повесился из-за того, что дирекция завода несправедливо обвинила его в краже дорогостоящего микрометра. Все его товарищи прекращают работу после того, как кому-то из них удалось включить заводской гудок. В вывешенном объявлении дирекция отказывается приступить к переговорам с представителями рабочих. Рабочие отвечают продолжением стачки. Один из забастовщиков срывает объявление дирекции, и в этот момент шпик фотографирует его, а толстый начальник полиции завербовывает его и делает провокатором. Другой полицейский приказывает «королю шпаны» мобилизовать его подручных, которые после окончания рабочего митинга поджигают и грабят винную лавку. Кто-то из работниц вызывает пожарных, которые, прибыв на место, обращают свои шланги против забастовщиков. Потом конные казаки разгоняют демонстрантов, преследуют их не только на земле, но и на этажах рабочих казарм. Фильм завершается страшной резней, во время которой гибнут многие бастующие рабочие».

В «Стачке» не воссоздавалось (как позднее в «Броненосце «Потемкин») реально происходившее историческое событие — фильм был собирательным образом забастовок и массовых полицейских репрессий, которые произошли в период между 1911 и 1914 годами на Лене, в Ярославле и других городах, обозначенных в последней надписи, заключающей фильм.

Самые примечательные «аттракционы» фильма превращали полицейских и шпиков в зловредных животных либо демонстрировали парочку карликов, в вечерних туалетах танцующих на столе. «Отрицательные» персонажи подавались в карикатурном, иногда клоунском виде, но «положительный» персонаж, масса забастовщиков, был безликим.

Массовые сцены, однако, доминировали над «аттракционами». Таковы эпизоды борьбы за заводской гудок, остановки станков, митинга в большом цехе, манифестации, прерванной пожаром, который устроили провокаторы, или та сцена, где струи воды из пожарных шлангов валят с ног демонстрантов; конная атака казаков сначала на территории завода, затем в гигантском здании рабочих казарм и наконец ужасающее побоище в финале, перебиваемое кадрами забоя быков на бойне.

Из этой массы людей выделялись дети, особенно ребенок, который перед самой атакой казаков пробирается между ногами их лошадей, или тот, кого во время побоища схватил полицейский, чтобы швырнуть с третьего этажа на мостовую. Эти эпизоды с детьми занимают особое место в общей картине кровавого подавления стачки. Они перекликаются с эпизодом на Одесской лестнице из «Потемкина», созданного годом позже, — фильма, для которого «Стачка» стала первым эскизом. В кровавом финале «Стачки» самая удивительная, самая захватывающая сцена — штурм казаками рабочих казарм, архитектура которых напоминает творения Пиранези, всегда восхищавшие Эйзенштейна. Это здание похоже также на московский ГУМ с его внутренними лестницами, проходами на разных этажах, балконами и т. п. Хотя и неправдоподобно, но чрезвычайно эффектно жандармы на конях взбираются по лестницам, врываются на переходные мостики, преследуют и убивают мужчин, женщин, детей, сбрасывают их с высоты в несколько этажей, что позволило Тиссэ сделать захватывающие панорамные съемки сверху вниз и снизу вверх.

Как и лестница в Одессе, это монтажное построение придает эпизоду исключительно яркое звучание, а в последней сцене массовое избиение полицией сотен мужчин и женщин прозвучало бы куда слабее, не примени Эйзенштейн здесь типичного «монтажа аттракционов». Ниже мы приводим как пример монтажное построение отрывка фильма:

«1. Голова быка. Кинжал бойца нацеливается, уходит за кадр вверх.

2. Крупно. Рука [с кинжалом] ударяет за кадр вниз.

3. Общий план. Тысяча пятьсот человек валятся с откоса (профиль).

4. Пятьдесят человек встают с земли, простирают руки.

5. Лицо солдата — [он] прицеливается.

6. Средне. Залп.

7. Вздрагивает тело быка (голова за кадром). Валится.

8. Крупно. Ноги быка в конвульсии. Копыто бьет в лужу крови.

9. Крупно. Затворы винтовок.

10. Веревкой прикручивают голову быка к станку.

11. Тысяча человек пробегает.

12. Из-за кустарника вырастает с земли цепь солдат.

13. Крупно. Умирает под невидимым ударом голова быка (мертвеют глаза),

14. Залп — мельче, со спины.

15. Средне. Стягивают ноги быка «по-еврейски» (способ резания скота в лежачем положении).

16. Крупнее. Люди валятся с обрыва.

17. Режут горло корове, льет[ся] кровь.

18. Полукрупно. В кадр поднимаются люди с протянутыми руками.

19. На аппарат (в движении) идет боец с окровавленной веревкой.

20. Толпа бежит к забору, ломает. За забором засада (в два-три кадра).

21. В кадр падают руки.

22. Отделяют голову коровы от туловища.

23. Залп.

24. Толпа вкатывается с откоса в воду.

25. Залп.

26. Крупно. Выстрелом выбивают зубы.

27. Ноги пехоты уходят.

28. В воду втекает, окрашивая ее, кровь.

29. Крупно. Из горла быка хлещет кровь.

30. Из тазика руки выливают кровь в ведро.

31. Наплывом — платформа с ведрами крови в движении к утилизационному заводу.

32. У мертвой головы протаскивают язык сквозь взрезанное горло (один из приемов бойни, вероятно, для того, чтобы в конвульсиях на повредить его зубами).

33. Уходят ноги пехоты (мельче).

34. Сдирают кожу с головы.

35. Тысяча пятьсот убитых у подножья обрыва.

36. Две мертвые ободранные головы быков.

37. Человеческие руки в луже крови.

38. Крупно. Во весь экран. Мертвый бычий глаз. Финальная надпись» [204].

В «Стачке» много «аттракционов». Но этот эпизод единственный в фильме, где «монтаж аттракционов» применен в полной мере кинематографически и одновременно — в точном соответствии определению, которое Эйзенштейн дал годом раньше: «…свободный монтаж произвольно выбранных, самостоятельных (также и вне данной композиции и сюжетной сцепки действующих) воздействий (аттракционов), но с точной установкой на определенный конечный тематический эффект — монтаж аттракционов» [205].

В «Стачке» этот «монтаж аттракционов» следовал непосредственно после надписи «Бойня», и, следовательно, речь шла о визуальной метафоре, переводящей в жестокие кадры банальную фразу «эта резня была настоящей бойней». Об этом Эйзенштейн сказал в 1944 году, когда определял свой «монтаж аттракционов» в «Стачке» как «попытку сопоставления»:

«Сопоставления, стремящегося к тому, чтобы сказать о расстреле рабочих не только изображением, но еще и через обобщающий «пластический оборот речи», приближающийся к словесному образу «кровавой бойни»[206].

«Монтаж аттракционов» был для Эйзенштейна этапом в развитии его стиля и творческого мышления. Было бы ошибкой считать этот метод ключом к рассмотрению всего его творчества.

Среди других экспериментов «Стачки» Эйзенштейн выделил в 1944 году сопоставление иного рода для получения звукового эффекта в немом фильме.

Для эксперимента была взята, как пишет Эйзенштейн, «маленькая сценка сговора стачечников под видом безобидной гулянки под гармошку. Она заканчивалась куском, где чисто зрительными средствами мы старались передать ощущение его звучания.

Две пленки будущего — изображение и фонограмму — здесь подменяла двойная экспозиция. На одной было уходящее в далекую глубину белое пятно пруда у подножия холма. От него из глубины, вверх на аппарат, шла группа гуляющих с гармошкой. Во второй экспозиции, ритмически окаймляя пейзаж, двигались блестящие полоски — освещенные ребра мехов громадной гармошки, снятой во весь экран. Своим движением и игрою взаимного расположения под разными углами они давали полное ощущение движения мелодии, вторящей самой сцене. Это был своеобразный немой дедушка «киногармошки», которая порою сейчас набивает оскомину в звуковых картинах» [207].

В «Стачке» Эйзенштейн неоднократно пользовался двойной экспозицией, панорамированием либо дробил экран на несколько частей (например, когда показывал шпиков). В дальнейшем он почти отказался от этих приемов. В отличие от экспериментов Ганса его поиски не должны были привести к полиэкранному противопоставлению различных монтажных кусков. Он ориентировался на последовательность планов и монтажный ритм, который в первом фильме был чрезвычайно быстрым.

Успех «Стачки» оказался значительным. В афишах говорилось, что это «шедевр», «блистательная удача советской кинематографии». Созданный и смонтированный Эйзенштейном в 1924 году, фильм «Стачка» вышел на экраны только в конце апреля 1925 года. Несмотря на некоторую трудность восприятия, фильм резко выделялся среди всех советских кинокартин того времени. «Стачка» поражала прежде всего своим сюжетом. Впервые советское кино приступало к теме борьбы рабочего класса. Конечно, речь шла о событиях, ставших достоянием истории, происходивших десять и более лет тому назад. Но прошло уже семь лет со времени установления Советской власти, а не было еще ни одного полнометражного фильма, в котором подобные события показывались бы с такой достоверностью, мощью, с такой убежденностью, более того, — столь талантливо.

После разрыва в силу ряда причин с Пролеткультом и завершения 17 декабря 1924 года монтажа «Стачки» Эйзенштейн был приглашен ленинградским «Севзапкино» на экранизацию цикла романтических новелл И. Бабеля «Конармия». Фильм по этому сценарию так и не был осуществлен. Но Эйзенштейн еще больше стремился реализовать другой замысел — широкой революционной эпопеи, некогда задуманной вместе с Плетневым. Этот замысел, получивший новое название — «От подполья к диктатуре», — мыслился теперь в семи частях, охватывающих те или иные исторические периоды:

«1 серия — ЖЕНЕВА — РОССИЯ (техника работы охранки, черный кабинет, шпики, революционная контрабанда, агитационная литература).

2 серия — ПОДПОЛЬЕ (техника работы подпольных организаций, подпольные типографии).

3 серия— 1 МАЯ (техника организации маевок).

4 серия— 1905 ГОД (выявление его характерных черт как завершения первого этапа русской революции).

5 серия «СТАЧКА (техника и методика революционных ответов пролетариата на реакцию).

6 серия — ТЮРЬМЫ, БУНТЫ, ПОБЕГИ (техника организации побегов, тюремных бунтов и т. п.).

7 серия — ОКТЯБРЬ (техника овладения властью и утверждение диктатуры пролетариата)».

Обстоятельства благоприятствовали реализации этого замысла: Советское правительство готовилось к торжественному празднованию двадцатилетия первой русской революции 1905 года. Была образована юбилейная комиссия Президиума ЦИК СССР. В высоких инстанциях «Стачка» была принята благожелательно, и Эйзенштейну было поручено создание фильма «1905 год». Он тотчас приступил к работе вместе с Ниной Агаджановой-Шутко — участницей первой русской революции. Сделав первый набросок, Эйзенштейн приступил к написанию сценария. Либретто было представлено в Юбилейную комиссию, которая и утвердила его 4 июня 1925 года вместе с либретто других фильмов, в частности «Девятое января» В. Висковского.

Выпуск фильма был поручен Первой кинофабрике Госкино в Москве.

Глава XLVI

«БРОНЕНОСЕЦ «ПОТЕМКИН»

Премьере фильма «Броненосец «Потемкин» 24 декабря 1925 года в Большом театре в Москве суждено было стать событием мирового значения. До него советское кино не выходило за пределы страны и его успехи были ограниченными. «Потемкин» оказался подлинным орудийным залпом, открывшим перед ним все границы и сломавшим все преграды еще до результатов международных опросов, организованных в 1949 и 1958 годах в Бельгии и провозгласивших «Броненосец «Потемкин» «лучшим фильмом всех времен». Этот мощный залп меньше всего был результатом редкостных формальных совершенств — о структуре, об оригинальности монтажа стали говорить гораздо позднее. Кинематографический мир был потрясен с самого начала новизной и глубиной сюжета. Впервые в истории кино революционные массы стали коллективным героем. Конечно, сначала была «Стачка», но, премированная в 1925 году на Международной выставке декоративных искусств в Париже, в специальном киноразделе, организованном Леоном Муссинаком, картина эта так и не смогла прорваться через границы.

Воздействие «Потемкина» было таково, что цензура оказалась бессильной. Хотя фильм и запретили во многих странах, он тронул сердца зрителей. Благодаря ему советское кино после всех лет, затраченных на реконструкцию и творческие поиски, поднялось к самым вершинам искусства. В Советском Союзе кино действительно стало «самым важным» из всех искусств, потому что появился фильм, с необыкновенной яркостью продемонстрировавший миру реальность социалистического мышления.

Существует термин «синекдоха», обозначающий стилистический оборот, который позволяет употреблять часть вместо целого. Эйзенштейн нередко применял этот термин при анализе некоторых своих монтажных построений. Но и весь фильм «Броненосец «Потемкин» сам по себе был синекдохой, потому что, воссоздавая исторические события двух или трех дней 1905 года, он синтезировал в себе весь революционный дух того года. Эйзенштейн писал:

«И вот один частный эпизод становится эмоциональным воплощением эпопеи девятьсот пятого года в целом.

Часть стала на место целого.

И ей удалось вобрать в себя эмоциональный образ целого»[208].

К такому синтезу Эйзенштейн шел уже в «Стачке», где в едином эпизоде была обобщена борьба русских рабочих периода 1910–1914 годов. Универсальный и энциклопедический ум Эйзенштейна, человека, страстно интересующегося всем, что его окружает, стремился охватить этот период целиком, чтобы выразить затем «эмоциональный образ» в характерном эпизоде. Та же идея синекдохи (в широком смысле этого понятия) проявилась в его методе «типажа», позже систематизированном в «Октябре». Таким путем Эйзенштейн стремился точно выбранным обликом исполнителя выразить представление о целой категории людей или социальном классе данного исторического момента.

«Потемкин» был всего лишь маленьким эпизодом фильма «1905 год», не больше сорока или пятидесяти планов в режиссерском сценарии. Из этого небольшого материала вышел очень большой фильм. Нужно быть влюбленным в то дело, которое делаешь, чтобы найти элементы для такого большого увлечения. Агаджанова-Шутко сумела вложить поразительную страсть во все, что она принесла. Это была старая большевичка. Она очень активно работала в партии, когда та была в подполье. Принимала участие во множестве событий, о которых и рассказала в своем сценарии».

«Старой большевичке» Нине Агаджановой-Шутко было тогда всего тридцать шесть лет. Эйзенштейн изобразил ее как синеглазую, робкую и скромную женщину. Он называл ее Нунэ, ее армянским именем.

Эйзенштейн и Нунэ разрабатывали сюжет фильма «1905 год» в течение весны и начала лета 1925 года[209].

Вот что он вспоминал об этом времени (в статье «Двенадцать Апостолов», написанной в 1945 году):

«Иногда в закромах «творческого архива» натыкаешься на этого гиганта трудолюбия, с какой-то атавистической жадностью всосавшего в свои неисчислимые страницы весь необъятный разлив событий пятого года.

Чего тут только нет — хотя бы мимоходом, хотя бы в порядке упоминания, хотя бы в две строки!

Глядишь и диву даешься: как два человека, не лишенные сообразительности и известного профессионального навыка, могли хоть на мгновение предположить, что все это можно поставить и снять! Да еще в одном фильме!

А потом начинаешь смотреть под другим углом зрения.

И вдруг становится ясно, что «это» совсем не сценарий.

Это — объемистая рабочая тетрадь, гигантский конспект пристальной и кропотливой работы над эпохой, работы по освоению характера и духа времени.

Это не только набор характерных фактов или эпизодов, но также и попытка ухватить динамический облик эпохи, ее ритмы, внутреннюю связь между разнообразными событиями.

Одним словом — пространный конспект той предварительной работы, без которой в частный эпизод «Потемкина» не могло бы влиться ощущение пятого года в целом.

Лишь впитав в себя все это, лишь дыша всем этим, лишь живя этим, режиссура могла, например, смело брать номенклатурное обозначение: «Броненосец без единого выстрела проходит сквозь эскадру» или «Брезент отделяет осужденных на расстрел»* — и, на удивление историкам кино, из короткой строчки сценария сделать на месте вовсе неожиданные волнующие сцены фильма.

Так строчка за строчкой сценария распускались в сцену за сценой, потому что истинную эмоциональную полноту несли отнюдь не беглые записи либретто, но весь тот комплекс чувств, которые вихрем подымались серией живых образов от мимолетного упоминания событий, с которыми заранее накрепко сжился» [210].

Мятеж на «Потемкине» занимал всего одну страницу в этом огромном сценарии. Фильм «1905 год» должен был сниматься на всей территории Советского Союза. Например, эпизоды Русско-японской войны предстояло снимать на границе с Маньчжурией, и Эйзенштейн вместе с Тиссэ ездил в Баку для изучения возможностей некоторых съемок. Эти поездки и разработка сценария, вероятно, заняли у Эйзенштейна период до июля 1925 года. Н. Лебедев указывает, что в течение лета на основе сценария шли съемки эпизодов в Ленинграде (и в Москве). Видимо, в конце июля Эйзенштейн начал снимать многие эпизоды в бывшем Санкт-Петербурге. С ним работали три оператора — Александр Левицкий, Евгений Славинский и Эдуард Тиссэ. То были эпизоды массовых забастовок 1905 года.

В Ленинграде осенние дожди и туманы часто начинаются в середине августа. Так было и в 1925 году, и вскоре снимать стало невозможно, хотя фильм следовало непременно закончить к декабрю. И тогда Эйзенштейн решил переехать в край, где погода окажется более благоприятной. Максим Штраух рассказывает:

«Директор Ленинградской киностудии Капчинский родился в Одессе. Видя, как расстроен Эйзенштейн из-за скверной погоды, которая мешает ему вовремя закончить съемки начатых нами эпизодов забастовок, он посоветовал нам переехать в его родной город. Капчинский утверждал, что мы будем обеспечены хорошей погодой по меньшей мере до конца октября».

Они последовали его совету, тем более что в это время года Одесса была одним из главных центров кинопроизводства. В городе работали киностудия и лаборатория, которые могли помочь созданию фильма. Режиссер, ему в то время было двадцать семь лет, выехал к Черному морю с одним Тиссэ, но с пятью ассистентами. В «железную пятерку» входили Александров, Штраух, Александр Антонов, Михаил Гоморов и Александр Левшин.

Некоторые называли Одессу советским Марселем. Город, основанный в конце XVIII века французским эмигрантом Ришелье, находившимся на службе у царя, был типично южным, с широкими бульварами, засаженными акациями. Жители города славились своим остроумием, смешливостью и сентиментальными песнями. Эйзенштейн и его войско устроились в гостинице «Лондонская», на бульваре, идущем вдоль порта и вечерами служащем излюбленным местом отдыха. В сотне метрах от гостиницы, от статуи Ришелье, выполненной в неогреческом стиле (1826), открывался вид на великолепную лестницу, спускавшуюся к порту. Лестницу построили в 1839–1841 годах по проекту итальянского архитектора Боффо.

Возможно, Эйзенштейн и собирался продолжать в Одессе съемки четвертой части фильма «1905 год», прерванные в Ленинграде из-за плохой погоды. Эта часть носила название «Всеобщие забастовки и их ликвидация». Но, переехав в другой город, следовало все начинать сначала. Впереди у него было всего два месяца солнечной погоды, и сможет ли он за двадцать пять недель, отделяющих его от сакраментальной даты 31 декабря 1925 года, снять, пусть эскизно, войну с японцами, резню армян, события января 1905 года в Санкт-Петербурге и последние бои, происходившие в декабре того же года в Москве? В то время поездка из Одессы в Ленинград занимала четыре или пять дней, примерно двадцать дней требовалось, чтобы поездом добраться до Дальнего Востока. Ясно, что обстоятельства принуждали его отказаться от смелого проекта «1905 год» и ограничиться одним только из его самых драматических событий, мятежом на «Потемкине», который происходил в Одессе в июне 1905 года. Руководители Госкино были поставлены в известность об изменениях, внесенных в первоначальный замысел. Согласие на изменение было дано.

Эйзенштейн приступил к превращению в сценарий пятидесяти строк своей рукописи-потока. В этом ему помогал Александров. Расспросив свидетелей событий (их в то время было еще много), он написал, подгоняемый сроками, «эскиз», занимавший несколько машинописных страниц и разделенный на пять «актов»; в 1938 году он в следующих словах характеризовал свой будущий фильм:

«События, взятые почти как голые факты, разбиты на пять трагедийных актов, и факты эти выбраны и подобраны в своей последовательности так, что отвечают требованиям, которые ставит классическая трагедия к третьему акту в отличие от второго, к пятому — в отличие от первого и т. д. и т. д.

Этот веками проверенный строй трагедии подчеркнут в нашей драме даже тем, что каждый «акт» самостоятельно озаглавлен. Напомним вкратце эти пять актов:

ЧАСТЬ I. «Люди и черви».

Экспозиция действия. Обстановка на борту броненосца. Червивое мясо. Брожение среди матросов.

ЧАСТЬ II. «Драма на тендре».

«Все наверх!» Отказ матросов есть червивый суп. Сцена с брезентом. «Братья!» Отказ стрелять. Восстание. Расправа с офицерами.

ЧАСТЬ III. «Мертвый взывает».

Туманы. Труп Вакулинчука в Одесском порту. Плач над трупом. Митинг. Подъем красного флага.

ЧАСТЬ IV. «Одесская лестница».

Братание берега с броненосцем. Ялики с провизией. Расстрел на Одесской лестнице.

ЧАСТЬ V. «Встреча с эскадрой».

Ночь ожидания. Встреча с эскадрой. Машины. «Братья!» Отказ эскадры стрелять» [211].

«Чтобы сделать фильм о броненосце, нужен прежде всего броненосец», — писал Эйзенштейн. «Князь Потемкин Таврический» (таково полное название броненосца) после списания был уничтожен. Но один из ассистентов, Алексей Крюков, отыскал его «младшего брата». Это был броненосец «Двенадцать Апостолов». Полностью проржавевший, этот корабль был превращен в склад подводных мин, которым за отсутствием времени не смогли ни подыскать другого места, ни вывести это старое корыто в открытое море. Таким образом, сцены восстания на «Потемкине» были сняты на Одесском рейде, при этом крейсер развернули кормой в сторону открытого моря. Пришлось также восстановить часть его надстроек с помощью металлических конструкций и листов фанеры, окрашенной под цвет корпуса корабля. Сцены, происходившие во внутренних помещениях «Потемкина», и эпизод с червивым мясом снимались на борту крейсера «Коминтерн». По словам Эйзенштейна, «почти все участники фильма безвестны и безыменны, не считая Вакулинчука — актера Антонова, Гиляровского — режиссера Григория Александрова, Голикова — покойного режиссера Барского да боцмана Левченко, чей свисток так помогал нам в работе» [212].

Возможно, Эйзенштейн пригласил на роль старой учительницы в пенсне в эпизоде расстрела на лестнице актрису Театра Пролеткульта Н. Полтавцеву, а на роль матери, идущей навстречу шеренгам стреляющих солдат с маленьким мертвым сыном па руках, — актрису Прокопенко. Но все остальные исполнители были либо советскими военными моряками, либо жителями Одессы и Севастополя. Многих нашел и отобрал Максим Штраух. Роль маленького врача с бородкой, заявившего, что мясо с кишащими на нем червями пригодно для приготовления борща, сыграл водитель, работавший в гостинице «Лондонская», а седобородого попа играл садовник из фруктового сада, расположенного в пригороде Севастополя. Однако в сцене, где поп скатывался по ступенькам металлического трапа, садовника дублировал загримированный Эйзенштейн. Многие сцены импровизировались уже в ходе съемок. Их не было в первоначальном, эскизном наброске. Эйзенштейн говорит об этом так:

«Не сбиваясь с чувства правды, мы могли бы витать в любых причудах замысла, вбирая в него любое встречное явление, любую, ни в какое либретто не вошедшую сцену (Одесская лестница), любую, не предусмотренную никем деталь (туманы в сцене траура)» [213].

В наброске третьей части («Мертвый взывает») предполагалось показывать не похороны, а то, как гроб с телом Вакулинчука устанавливался на молу в Одессе. Первый эпизод этой части насчитывал тридцать пять номеров; потом, при окончательном монтаже, их число было доведено де шестидесяти трех. Первые четыре номера расширились в сцену, насчитывавшую примерно двадцать планов, из которых в двенадцати показывался Одесский порт, затянутый туманом. Эйзенштейн по этому поводу записал следующее:

«…туманы над заливом — это «простой», черная пятница в списке календарных дней съемок.<…> Так или иначе — съемок нет. Простой.

Прокат лодки стоит 3 руб. 50 коп.

В обществе Тиссэ и Александрова я катаюсь по водам туманного порта. <…>

Наша кинокамера, как верный пес, неотлучно при нас. Она рассчитывала (как и мы) отдохнуть сегодня.

Но неугомонный азарт трех катающихся заставляет ее вгрызаться в туманы.

Туман вязнет в глазу объектива, как вата на зубах. «Такие вещи вообще не принято снимать», — кажется, шепчут шестерни аппарата.

Его точку зрения поддерживает иронический смех, несущийся со встречной лодки: «Чудаки!»

Это над нами смеется оператор Л[евицкий], работающий тут же в Одессе по другой картине» [214].

Похоже на то, что планы, в которых показан Одесский порт в тумане, были сняты по инициативе Тиссэ. Родился Тиссэ (1897–1961) в Латвии. Его настоящая фамилия — Николаитис. Свой псевдоним он сделал из видоизмененного последнего слога подлинной фамилии. Позже шутки ради Эйзенштейн, его товарищ по работе, пустил слух о том, что Тиссэ был швед по национальности, или, вернее, даже швейцарец. Еще до революции Тиссэ начал снимать документальные видовые фильмы. От этой работы он сохранил вкус к съемкам пейзажей. Видимо, проверяя, можно ли снимать при тумане, Тиссэ снял несколько планов, катаясь на лодке по акватории порта. Эти планы были проявлены, и впоследствии, уже в Москве, Эйзенштейн нашел им место в фильме, заменив ими то, что было обозначено словами «об ожидании» в первоначальном наброске сценария.

«Броненосец «Потемкин» мыслился как воспроизведение на экране исторического факта, как хроникальное воссоздание исторического события в его подлинном виде. Чтобы придать фильму характер документа, первоначальный вариант начинался с того, что руки раскрывали папку, перелистывали содержащиеся в ней протоколы допросов, показаний свидетелей, листовки, соответствующие архивные документы. Из окончательного монтажа фильма эта вводная сцена исчезла.

Второй акт фильма — «Драма на тендре» — тщательно воспроизводит исторические факты в том виде, как они были изложены в рассказе Матюшенко (вместе с Вакулинчуком он был организатором мятежа), с той разницей, что второй помощник капитана Гиляровский убил Вакулинчука на полуюте, а не на рее. Было и серьезное отклонение от факта, связанное с брезентом, которым накрыли матросов, приговоренных к расстрелу. Об этой сцене Эйзенштейн писал в 1945 году:

«Сцена с матросами, покрытыми брезентом, была… чистой выдумкой режиссуры!

Я отчетливо помню, как в отчаянии хватался за голову мой консультант и эксперт по флотским делам, бывший морской офицер (игравший, кстати сказать, в картине Матюшенко), когда мне взбрело на ум покрыть матросов брезентом при угрозе расстрелом!

«Нас засмеют!.. — вопил он. — Так никогда не делали!»

И потом подробно объяснил, что при расстреле на палубу действительно выносили брезент. Но совсем с другой целью: он расстилался под ногами обреченных с тем, чтобы кровь их не запятнала палубы…

«А вы хотите матросов накрыть брезентом! Нас засмеют!»

Помню, как я огрызнулся:

«Если засмеют — так нам и надо: значит, не сумели сделать».

И велел вести сцену в том именно виде, в каком она и посейчас в картине.

В дальнейшем именно эта деталь, как бы отрезающая изолированную группу восставших от жизни, оказалась одной из наиболее сильных в картине.

Образ гигантски развернутой повязки, надетой на глаза осужденных, образ гигантского савана, накинутого на группу живых, оказался достаточно эмоционально убедительным, чтобы в нем утонула техническая «неточность», к тому же известная очень небольшому кругу знатоков и специалистов…

Так оправдались слова Гете: «Противоположность правде во имя правдоподобия» [215].

Брезент и действительно произвел такое впечатление, что перекочевал из фильма в исторические исследования мятежа на «Потемкине». Больше того, в 1926 году, как об этом рассказывает Эйзенштейн, когда фильм шел с огромным успехом по всему Советскому Союзу, нашелся человек, украинец, обвинивший Эйзенштейна в плагиате. Этот «автор» добавлял, что он был участником мятежа на «Потемкине» и что он мог бы доказать это, так как был одним из тех, кого «поставили под брезент» для расстрела. Дело слушалось в суде. Но истец не получил требуемую им часть авторского гонорара, так как в ходе расследования было установлено, что матросы «Потемкина» не могли быть «поставлены под брезент». Напомнив об этом судебном процессе и рассказав, как Тиссэ снимал Одесский порт в тумане, Эйзенштейн добавил в 1945 году:

«Третьей находкой на месте была сама Одесская лестница.

Я считаю, что и природа, и обстановка, и декорация к моменту съемки, и сам заснятый материал к моменту монтажа часто бывают умнее автора и режиссера. <…>

Анекдот о том, что якобы мысль об этой сцене [на лестнице] зародилась от прыгающих по ее ступеням вишневых косточек, которые режиссер сплевывал, стоя наверху под памятником Дюку, конечно, миф — очень колоритный, но явная легенда. Самый «бег» ступеней помог породить замысел сцены и своим «взлетом» вдохновил фантазию режиссуры. И кажется, что панический «бег» толпы, «летящей» вниз по ступеням, — материальное воплощение этих первых ощущений от встречи с самой лестницей.

Кроме того, помогла маячившая в недрах памяти иллюстрация из журнала 1905 года, где какой-то конник на лестнице, задернутой дымом, кого-то рубит шашкой…» (эта иллюстрация, видимо, была напечатана в французском журнале «Иллюстрасьон». — Ж. С.) [216].

Эйзенштейн отрицает, что вишневые косточки сыграли в его жизни ту же роль, что яблоко для Ньютона, и настаивает на шоке, пережитом им при виде изумительной итальянской лестницы, сравнимой лишь с лестницей в версальской Оранжерее. Величественный ритм ее ступеней, спускающихся к морю, не мог не поразить Эйзенштейна, этого великолепного мастера пластики, бывшего студента Архитектурного факультета, а кроме того, бывшего театрального режиссера. Его учитель Мейерхольд никогда не располагал подобной естественной декорацией.

«Совершенно так же сбегается набор мелких эпизодов казацкой расправы, ступенчато возрастающих по степени жестокости (на улице, на типографском дворе, на окраинах города, перед булочной) в одну монументальную лестницу, ступени которой как бы служат ритмическим и драматическим отстуком членений трагедии, разворачивающейся на ее уступах» [217].

Соответствует действительности и то, что после торжественных похорон Вакулинчука, в которых участвовали многие жители Одессы, немало людей отправились на всевозможных лодках с дружеским визитом к месту стоянки «Потемкина» в знак солидарности города с матросами броненосца. Но «порядок» был восстановлен не стрельбой на ступенях лестницы. В Одессе насчитывалось немало негодяев и настоящих бандитов, из которых многие были связаны с царской полицией. Охранка использовала бездеятельность матросов «Потемкина», отказывавшихся сойти на берег и принять участие в восстании. Полицейские провокаторы призвали пьянчуг, еще державшихся па ногах, к штурму магазинов и винных лавок (аналогично эпизоду в «Стачке»). В порту возник пожар. Тогда начали действовать карательные отряды, а погромщики под руководством полиции обрушились в одном из пригородов на дома, населенные евреями. В течение ночи казаки и жандармерия уничтожили более двух тысяч человек.

Эпизод «Лестница», драматическая вершина трагедии, настолько потрясает, что он был включен как истинное историческое событие в путеводитель по СССР з 1928 году и в одно американское исследование, посвященное этому мятежу. И тем не менее резня происходила не среди бела дня (как в этом волнующем кадре), а ночью, на улицах и в пригородах, расположенных далеко от этого места. Эйзенштейн рассматривает эпизод «Лестница» как синтез одесских событий, происходивших в июне 1905 года, но также и как синтез всех событий 1905 года, ознаменовавшихся жестокими репрессиями, которым в первоначальном варианте уделялось большое место. Об этом, даже не упоминая Одессу, Эйзенштейн писал в 1939 году:

«Сцена на лестнице вобрала в себя и бакинскую бойню и Девятое января, когда так же, «доверчивой толпой» народ радуется весеннему воздуху свободы пятого года и когда эти порывы так же беспощадно давит сапогами реакция, как зверски подожгла Томский театр во время митинга разнузданная черная сотня погромщиков» [218].

После жестокой расправы на лестнице последний «акт» трагедии рассматривается ее автором как «самая верхняя нота в мажорном аккорде органа». В эпизоде ожидания драматическое развитие ослабевает, но на смену боевой тревоге на «Потемкине», готовящемся обороняться в бою с царской эскадрой, приходит — как апофеоз — момент, когда вместо орудийного огня с болта других кораблей, все нарастая, доносятся до слуха матросов

«Потемкина» крики: «Братья! Братья!» Но история на этом не поставила точку. Вот что писал Эйзенштейн в 1945 году:

«Мы знаем дальнейшую судьбу исторического броненосца. Он был интернирован в Констанце… Затем возвращен царскому правительству… Матросы частью спаслись… Но Матюшенко, попавший в руки царских палачей, был казнен…

Однако правильно решается именно победой финал судьбы экранного потомка исторического броненосца.

Ибо совершенно так же сама революция пятого года, потопленная в крови, входит в анналы истории революции прежде всего как явление объективно и исторически победоносное, как великий предтеча окончательных побед Октября.

И сквозь этот победно решенный образ поражения проступает во всем пафосе роль великих событий пятого года, среди которых исторические события на «Потемкине» — не более чем частный эпизод, но именно такой, в котором отражается величие целого» [219].

Чтобы воспроизвести эпизод, в котором экипажи трех броненосцев (в том числе и броненосец «Двенадцать Апостолов») так внушительно солидаризировались с матросами «Потемкина», что адмирал Кригер приказал повернуть и взять курс на Севастополь, и чтобы придать этому эпизоду наибольшую мощь, Эйзенштейн хотел показать не три корабля, а всю эскадру. Ему удалось получить согласие на это у Фрунзе, который был тогда председателем Реввоенсовета СССР и наркомвоенмором.

Вот что рассказывает Александров, участвовавший в этом смелом мероприятии:

«В конце ноября, в ясный день весь Черноморский флот направился к кораблю, «игравшему роль» «Потемкина». Выйдя на параллельный с нами курс, он должен был дать залп в честь мятежного экипажа. Эйзенштейн повел многочисленных гостей, приехавших на съемку, на командную вышку. Эскадра приближалась. Подошли офицеры. Они спросили у Эйзенштейна, как он собирается дать команду о залпе. «О, самым обыкновенным способом, — ответил Эйзенштейн. — Вот таким!..» Он вытащил из кармана носовой платок и помахал им в воздухе. Он полагал, что находится слишком далеко от кораблей эскадры и его платок там никто не увидит, но рассчитывал на бинокли, через которые за ними велось наблюдение. Едва он опустил руку с платком, как со всех кораблей раздался залп… но это было все-таки чересчур далеко, чтобы Тиссэ смог спять залп достаточно впечатляюще. О повторении залпа не могло быть и речи. Впрочем, у Тиссэ не было времени соответствующим образом подготовить свою аппаратуру, и эпизод залпа в финале отсутствовал».

После этой неудачной съемки Эйзенштейну пришлось удовлетвориться планами, взятыми из старой хроники, где запечатлены маневры иностранной эскадры. Когда в 1926 году «Потемкин» был показан с огромным успехом в Берлине, этот флот, значительный по числу кораблей, вызвал беспокойство официальных лиц, так как, по словам Эйзенштейна, кораблей адмиральской эскадры, надвигавшихся в конце фильма на «Потемкина», было «много и они грозные.

Вид их и количество во много раз превосходило численность того флота, которым располагала молодая Советская держава в 1925 году.

Значит, агентурные и шпионские данные о военной мощи Советской России — ложны и преуменьшены?

В результате — запрос в рейхстаге о подлинной численности нашего флота. <…>

…глаза проморгали на экране то обстоятельство, что куски общих планов надвигающейся эскадры — не более и не менее как куски старой хроники маневров… старого флота одной из иностранных держав» [220].

Этот занятный анекдотический случай подтвердил (непревиденно для Эйзенштейна) теорию Кулешова о творческой природе монтажа. Ведь немецкие военные эксперты не смогли догадаться, что хроникальные планы, вмонтированные в эпизод для характеристики русского военно-морского флота, представляли собой попросту фондовые кадры [221].

Не следует также видеть влияние Кулешова в эпизоде, следующем за эпизодом «Одесская лестница», — он смонтирован из планов архитектурных деталей, снятых в разных местах: у здания одесского Оперного театра, три льва — из дворца в Алупке (Крым), решетка — одного из московских парков. Александров говорит, что эта решетка была найдена специально для киносъемки.

Сюжет этого короткого эпизода соответствует истории: «Потемкин» действительно дал пять орудийных залпов (из них три холостых) по зданию одесской Оперы, в котором заседал военный трибунал, созданный для того, чтобы судить лиц, арестованных во время демонстрации в ночь перед торжественными похоронами Вакулинчука. Демонстрация была, скорее, мирной, но происходила она в городе, где еще дымились непогашенные пожары, вспыхнувшие в кровью обагренной ночи. Синтезируя эту ночную резню в трагическом акте — эпизоде на лестнице, — Эйзенштейн дал тотчас вслед за ним драматическую перебивку — орудийный залп по зданию Оперного театра. Вот как строится по монтажному листу озвученного фильма эта короткая перебивка, завершающая акт:

«173. НДП И ТОГДА НА ЗВЕРСТВА ВОЕННЫХ ВЛАСТЕЙ ОТВЕТИЛИ СНАРЯДЫ БРОНЕНОСЦА.

174. КР. (0.18) Часть броненосца. Дула орудий.

175. КР. (0.035) Скульптурная группа на крыше здания [Оперного театра].

176. НДП (1.07) ПО ГНЕЗДУ ПАЛАЧЕЙ.

177. КР. (0.12) Часть броненосца. Выстрел из орудия.

178. КР. (0.12) На крыше скульптура ангела.

179. КР. (0.10) На крыше [другая] скульптура ангела.

180. КР. (0.06) На крыше [еще другая] скульптура ангела.

181. КР. (0.32) Взрываются ворота.

182. КР. (0.09) Дым заволакивает ворота.

183. СР. (0.41) Рухнула башня ворот.

184. КР. (0.15) Спящий лев.

185. КР. (0.20) Лев с открытой пастью [поднимающийся на своих передних лапах].

186. СР. (0.21) [Рычащий] лев на передних лапах.

187. КР. (0.11) Дым.

188. СР. (0.22) Здание заволокло [огнем и] дымом.

189. СР. (0.32) Падает башня ворот.

190. СР. (0.40) Здание в дыму» [222].

Интересно сравнить этот эпизод в том виде, в каком он был фактически сделан, с его эскизом в режиссерском рабочем сценарии, написанном Эйзенштейном — текст его мы приводим ниже. Текст, набранный курсивом добавлен режиссером в подлиннике от руки.

«93. Выстрел с броненосца. <…>

93а. Амуры.

93Ь. Колесница (пантеры).

94. Удар снаряда мелко (дача).

94а. Пантеры (пантеры кр.).

95. Рассыпка (подъезд).

95а. Фигура на колеснице.

96. КР. Выстрел.

96а. Амуры с маской.

97. [КР]. Разрыв (решетка).

97а.)

) Т[о] ж[е].

97b.)

98. Мчатся казаки.

99. [Мчится] войско.

100. Выстрел.

101. Разрыв.

102. Падение трубы.

103. [Падение трубы.]

104. КР. Выстрел.

105. Грозный ответ «Потемкина».

106. Митингующий броненосец.

107. На зверства Одессы.

108. Митинг.

109. Фельдман.

110. О необходимости высадить десант.

111. Недовольные [зачеркнуто].

112. Матрос [зачеркнуто]» [223].

В эскизе говорилось о пантерах, тянущих колесницу. Они превратились в львов. Произошло это после экскурсии Эйзенштейна и Тиссэ во дворец, расположенный в Алупке (Крым). Возможно, мысль о замене появилась у Эйзенштейна не случайно. Эти статуи были созданы итальянским скульптором на тему «пробуждение льва». Они довольно широко известны и значатся в путеводителях. Тиссэ с большим трудом снял три плана львов, так как смотритель дворца запрещал вести любую съемку.

Поднимающийся и рычащий лев — наиболее знаменитый из образов «Потемкина», олицетворение народа, вставшего на зов революции.

Тем не менее в этих трех планах «оживление» скульптуры происходит только благодаря простой последовательности, разлагающей движения, как в волшебных фонарях XIX столетия — перед изобретением кинематографа и даже перед появлением фенакистископа. «Пробуждение льва» достигнуто визуальным «эллипсисом», нарушением непрерывности времени и движения. Прием был уже использован несколькими минутами раньше в финальных планах эпизода «Одесская лестница»:

«1. Казак, делающий движение, словно наносит удар, 2. Старая женщина (Полтавцева), с выбитым пенсне и окровавленным лицом, кричит от боли».

Между этими двумя планами, практически статичными, так как оба они очень коротки, нет никакого перехода. У казака нет времени применить свою нагайку, пенсне не успевает разбиться, а кровь растечься по лицу старой женщины. Перед нами эллипсис, аналогичный тому, что в планах со львами из Алупкн.

Разбитое пенсне — типичный «аттракцион» (вроде удара кулаком), как и в эпизоде мятежа — распятие, воткнутое, подобно топору, в пол и все еще вибрирующее; офицер, в панике лезущий на рояль и топчущий белыми башмаками свечи; брезент, закрывающий осужденных на смерть матросов; наконец, ужасная мясная туша с копошащимися в ней червями и т. п. Но появление этих «аттракционов» в повествовании логически оправдано. Ведь все это происходит на борту броненосца, без вмешательства каких-либо посторонних элементов. Да и хронология событий на «Потемкине» строго соблюдена, за исключением одного очень короткого flashback [224]. Когда врач сброшен за борт, мы на мгновение видим не только его пенсне, но и протухшее мясо. Впечатляющий эффект этой сцены не нов. Подобные напоминания считались в эпоху немого кино классическими. Это не мешает Эйзенштейну использовать каждый план как идеограмму в японском письме, которое он совсем недавно с такой страстью изучал. В начале эпизода пенсне было самой запоминающейся приметой приземистого врача, ибо он им пользовался как увеличительным стеклом, через которое разглядывал червей, копошащихся в мясе. Возврат к этим следующим друг за другом планам позволял зрителю слить в единый образ человека в очках и тухлое мясо. В обоих планах силуэт упавшего в воду столь же четок, как и его лицо. С другой стороны, копошащиеся черви пластически напоминают офицеров, отплывающих подальше от броненосца, с борта которого их сбросили в море взбунтовавшиеся матросы.

Нельзя говорить здесь о «монтаже аттракционов» вне связи с временем и местом действия, как это можно было сделать при разборе эпизода бойни в финале «Стачки». В августе 1925 года, в тот момент, когда он начинал в Ленинграде съемки фильма «1905 год», Эйзенштейн опубликовал в журнале «Кино» (№ 21 (101) от 11 августа 1925 года) статью иод названием «Метод постановки рабочей фильмы», которая начиналась следующим утверждением: «Метод постановки всякой фильмы — один. Монтаж аттракционов»[225].

Однако во второй части статьи Эйзенштейн подвергал достаточно серьезной критике финальный эпизод «Стачки», в котором метафора боен была понята и прочувствована всеми зрителями неодинаково, как мы об этом сказали выше. Следовательно, можно думать, что Эйзенштейн отказался от «монтажа аттракционов» в прямом смысле слова, вместо этого вводя «аттракционы» в монтаж там, где повествование это допускало, то есть внутри эпизода при сохранении единства места и времени.

В «Потемкине» его сюжет отчетливо выкристаллизовался из «сцепления потрясений», продиктованного логикой исторических фактов (она обусловила, по выражению Жана Кокто, «имитацию документа»), а также спешкой, вынудившей Эйзенштейна за четыре месяца написать сценарий, снять и смонтировать весь фильм. Он писал об этом в 1945 году:

«Оковы пространства и якоря сроков держат в узде излишки жадной выдумки. Может быть, именно это и придает строгость и стройность письму самого фильма».

Следует учесть, что съемки «Потемкина» начались в Одессе в конце августа или начале сентября (Эйзенштейн приехал в Одессу 24 августа) и не были еще завершены в ноябре, когда, по словам Александрова, Эйзенштейн был вызван в Москву.

«Мы все трепетали при мысли, что фильм не будет окончен вовремя, к юбилейным дням. И в самом деле, он не был еще полностью завершен, когда Эйзенштейн был отозван в Москву для беседы с Председателем ВЦИК Михаилом Ивановичем Калининым. Он взял с собой уже завершенные части фильма. Одну из них он показал. Мы же с Тиссэ остались в Одессе и сняли там несколько сцен».

Этот первый материал, по-видимому, очень понравился Калинину, поскольку он лично попросил Фрунзе, чтобы тот предоставил в распоряжение молодого режиссера весь Черноморский флот (как мы видели, съемка оказалась неудачной). Эйзенштейн приехал в Москву в конце ноября или, скорее, в начале декабря. «Киногазета» от 1 декабря 1925 года указывает, что он приехал 23 ноября.

Премьера «Потемкина» в Большом театре была назначена на 24 декабря. Александров упоминает о том, что монтаж фильма был завершен за двенадцать дней.

В день торжественной премьеры в Большом театре монтаж последних частей не был еще завершен. По словам Александрова, «Эйзенштейн все еще продолжал работать в монтажной. Я раздобыл себе мотоцикл и подвозил в Большой театр коробку за коробкой. К счастью, после каждой части начинался антракт. Но когда я вез последний ролик, мотоцикл заглох. Это произошло на Красной площади. О том, чтобы завести его, нечего было и думать… К счастью, до театра оставалось всего метров пятьсот. Мы оказались на месте перед началом последнего антракта. Часть попала в проекционную еще до того, как зажгли свет.

Эйзенштейн не отважился войти в зрительный зал. Он боялся за склейки, тем более что у него не хватило клея и некоторые ракорды он кое-как подклеил слюной. Успокоился он, только когда из зала донеслись громовые аплодисменты. Успех был огромный. Помню, как долго стучали смычками по декам скрипок музыканты из оркестра Файера.

Одним из эпизодов, имевших на премьере наибольший успех, был подъем экипажем красного флага. На выпускавшихся тогда пленках нельзя было воспроизвести красный цвет. Он получался черным. Нам пришлось снимать белый флаг. Но, поколебавшись, Эйзенштейн решился на копии, которая предназначалась для демонстрации в Большом, покрасить флаг в красный цвет, и мы сами сделали это кисточками. Сто восемь кадриков. Это была трудная работа, но эффект получился необыкновенный, каким бы элементарным ни казался способ окраски».

После огромного успеха этой премьеры в Большом театре «Потемкин» был выпущен 19 января 1926 года на экраны двенадцати московских кинотеатров. Фасад кинотеатра «Художественный» был украшен большим макетом броненосца, и Эйзенштейн настоял на том, чтобы контролеров кинотеатров одели в форму матросов царского флота.

«Потемкин» имел огромный успех на всей территории Советского Союза и затмил все другие фильмы, созданные к двадцатилетнему юбилею. Согласно одной из распространенных легенд о «Потемкине», в Советском Союзе фильм якобы был полностью отвергнут зрителями и понадобился успех его в Берлине и Нью-Йорке, чтобы его наконец признали крупным кинопроизведением. Истина, однако, в том, что успех «Потемкина» за рубежом, о котором говорила вся печать, привел к повсеместному возобновлению демонстрации фильма, вызвавшему новую волну успеха.

Прежде чем описать исключительный прием, оказанный «Броненосцу «Потемкин» за границей, следует подробно познакомиться с эпизодом «Одесская лестница», собственно, обеспечившим триумф фильма. Эйзенштейн писал, что этот эпизод был полностью сымпровизирован. Это не точно. Он подготовил раскадровку эпизода и изложил ее на трех машинописных страницах, сохраняемых в архивах ЦГАЛИ и цитируемых ниже. На этих трех страницах Эйзенштейн вписал от руки дополнительные указания, которые мы выделяем курсивом.

“1. ОБ. Из ДФР[226]. Лестница, смотрят.

2. СР. Смотрят.

3. ПК. Со спины смотрят.

4. 2 рабочих смотрят.

5. Дама.

6. Калека.

7. Детям показывают.

8. Старик утирается. Старушка.

9. Курсистки машут.

10. Две бабы.

11. Детей подымают в кадр.

12. Старик смотрит.

13. КР. Ребенок кричит.

14. Калека мчится между ног.

15. Поясно — шарахаются.

15а. Калека, крупнее.

16. Подгибаются ноги.

17. Пробег.

18. Ноги становятся на колени.

19. Подбег к барьеру (снаружи).

20. Человек падает в кадр.

21. Ноги солдат.

22. Залп со спины сверху.

23. Со спины бегут по лестнице.

24. ОБ. Лестница в панике.

25. СР. Цветы. Лестница в панике (сквозь корзины).

26. Группа прибивается к стене.

27. Люди бегут сквозь цветы (сквозь лиру).

28. Шаги.

29. На колени.

30. Падают цветы. (Корзины.)

31. Выстрел.

32. Падают люди в цветы. (Корзина падает…)

32а. Ломается палка зонта. Зонт плетеный на аппарат кашем [227].

33. Заскок в виноградные листы.

33а. Т [о]ж[е].

34. Падение в цветы.

35. Шаги.

36. Залп.

37. КР. Падение с виноградными листьями.

37а. Т [о]дас[е] средне.

38. Ноги вбок бегут. Мать и дети — на аппарат.

39. В движении по спуску. Мать с двумя ребятами.

40. Выстрел.

41. Мальчик падает.

42. КР. Мальчик кричит.

43. Мать повернулась, закричала.

44. Ноги пробегают по мальчику.

44а. Мать (крупнее, [чем е] 43).

45. Прибиваются к стене. В ногах путаются ребята.

46. Головы стариков в панике.

46а. КР. Варгач.

466. «Победоносцев» [228].

46с. КР. Старый еврей.

47. Шаги.

48. Залп.

49. Группа у стены падает.

50. Мать подымается в кадр.

51. Катятся люди.

52. Мать идет вверх. Вдали сходят, стреляя.

53. СР. Мать тащит раздавленного ребенка (на аппарат).

54. Исступленный призыв матери.

55. Из группы полузастреленных поднимается Полтавцева.

56. КР. Полтавцева.

57. Мать идет на аппарат.

58. Группа Полтавцевой движется.

59. Шаги.

60. Залп.

61. Падение матери.

62. [Падение матери.]

63. Группа вокруг Полтавцевой падает.

63а. Пробегающие люди (мазанно).

Видна мать молодая с коляской.

63b. Мать ограждает коляску, кругом бегут.

63с. Ребенок в коляске, спина матери.

64. Бегут дети к силомеру.

65. За высокого у силомера прячутся.

66. Ноги и дети.

67. Залп.

68. Полтавцева растрепалась, кричит.

68а. Мать «вздохнула».

68b. Руки хватаются за живот.

68с. По кадру опускается тело.

68d. Передние колеса на краю ступеньки.

68с. Зад матери и колеса, конец падения (сидячего), толчок колес.

68f. Передние колеса сходят с края.

68g. Падает [на спину], колеса уходят из кадра.

68h. КР. Коляска начинает ехать.

68i. Снизу — лестница, начинает катиться коляска.

68k. Толстяк, голову мимо циферблата, кричит, глядя вверх.

68l. Мать на земле переворачивается.

68m. КР. Лицо.

68n. Сверху — коляска скачет.

68о. Высокий.

69. Высокий хочет двинуться, ранен, падает в кучу [детей] у силомера.

70. Залп.

71. Дети кричат у кресла.

71а. Коляска медленно едет.

71b. Мать «роняет голову» (приподымалась).

72. С земли старается подняться.

73. [229]

74. Рука схватывает ручку [силомера].

75. Усилие телом.

76. Стрелка.

76а. Несется коляска (в движении) (вверх).

76b. КР. план: ребенок плачет (в движении]).

77. Залп.

77а. Бьется зеркало.

77b. Осколки падают на встающего толстяка.

78. Высокий встает [у][230] силомера. (Со спины, с отражением в битом зеркале.)

79. Залп.

80. Стрел[к]а сдает.

81. Рука [от]пускает [ручку].

81а. Несется коляска (в движ[ении]).

(Колеса.)

82. Приход стрелки на место.

83. Тело падает (из-за силомера).

84. Дети падают.

84а. Передние колеса въехали в труп.

84b. Поворот вокруг колеса.

84с. Коляска останавливается вздыбленно (проход по кадру).

84d. СР. Коляска стоит.

85. Стрелка дрожит.

89d. Коляска, вдали ноги.

89е. Шаги (сзади трупы).

90. Тела катятся к низу лестницы.

90а. Коляска.

91. [Тела катятся к низу лестницы.]

91а. Ноги кр. в аппарат.

91b. Залп.

92. Голова Полтавцевой в крови.

92а. Коляска.

92b. Полтавцева с выбитым pince-nez [231].

Вертикальная] завеса»[232].

Здесь Эйзенштейн проводит большую черту, рассекающую надвое всю страницу его рукописи. Эпизод «Одесская лестница», по сути дела, для Эйзенштейна завершен, о чем и гласит указание «Вертикальная завеса».

В первом, отпечатанном на пишущей машинке варианте не упоминалась детская коляска, спускающаяся по ступеням лестницы. Мысль о ней пришла Эйзенштейну в голову позже и была разработана им в двадцати пяти планах, создающих предельное драматическое напряжение. Таким образом, действие на лестнице сложилось из следующих фаз, предусмотренных уже в наброске, написанном от руки и отпечатанном на машинке: радостная неизвестность в начале — паника при первых выстрелах — спуск по лестнице сапог карателей — восхождение по лестнице матери, несущей своего мертвого ребенка, — спуск по лестнице коляски и сапог — финал, с окровавленным лицом и выбитым стеклом пенсне.

Первая фаза — счастье и отдых, выражающие общность населения города с экипажем, поднявшим восстание, — видимо, действительно была сымпровизирована, развита из единственного пункта сценария, обобщенно намеченного в конце третьего акта (последние почести Вакулинчуку):

199—202 (вычеркнуто). Подъем красного флага. Подъезжает бесчисленное множество шлюпок. Везут провизию, подарки и пр. — Шлюпку с водкой опрокидывают матросы в воду [233].

Монтажный ход этого короткого эпизода свободен и спокоен, в нем преобладают элементы, содержащие белый цвет (паруса шлюпок, гуси, машущие крыльями). Среди исполнителей этого эпизода находим мать Эйзенштейна, введенную самим режиссером. Она играет женщину в широкополой белой шляпе, принесшую матросам «Потемкина» крошечного поросенка. Этот эпизод содержит двадцать три плана, внезапно прерываемых в окончательно смонтированном виде надписью, набранной прописными буквами: «И ВНЕЗАПНО…», сообщающей, что казаки только что открыли огонь по толпе, радостной, мирной, празднично настроенной в этот погожий июньский день. С этой надписью наступает подлинное начало эпизода «Лестница».

После публикации наброска режиссерской разработки, приведенного выше, мы даем подробный анализ отснятого эпизода «Лестница» план за планом [234].

«1. СР. (1.15) На Одесской лестнице народ [весело] приветствует [броненосец. Солнце. Приподнятое настроение].

2. СР. (1.46) В яликах [под парусами] люди.

3. СР. (2.76) Передают поросенка.

4. СР. (2.16) [Деревянная] клетка с живностью.

5. СР. (0.31) Мужчина передает гуся.

6. СР. (1.28) Мужчина обнимает моряков.

7. СР. (1.10) [Мужчина] проносит корзину с яйцами.

8. СР. (1.01) Женщина [мать Эйзенштейна] передает [матросам] поросенка.

9. ОБЩ. (1.24) Народ на лестнице.

10. СР. (0.41) Народ на лестнице приветствует.

11. КР. (0.47) Старуха [с пенсне (Полтавцева)] и девочка, [которой она показывает, улыбаясь, броненосец].

12. КР. (1.24) Дама смотрит в лорнет.

13. СР. (1.03) Руки раскрывают зонтик.

14. КР. (0.48) Женщина с зонтиком машет рукой.

15. СР. (1.16) Безногий машет рукой.

16. КР. (0.43) Женщина с лорнетом машет.

17. СР. (1.17) Безногий машет фуражкой.

18. КР. (1.08) [Маленький] мальчик держит корзину, [его] мать наклоняется к нему.

19. КР. (0.31) [Красный] флаг.

20. КР. (2.30) Мать и [маленький] мальчик приветствуют.

21. КР. (0.47) [Маленькая] девочка и [маленький] мальчик приветствуют.

22. КР. (0.26) [Красный] флаг.

23. НДП (0.33) И ВДРУГ…

24. КР. (2.00) По ступеням лестницы сходят ноги солдат [в сапогах].

25. КР. (0.29) Из винтовок дан залп.

26. КР. (0.39) Голова женщины [запрокидывается и падает вперед].

27. СР. (2.10) Безногий и народ сбегают по лестнице. Женщина зонтиком закрывает кадр.

28. СР. (2.19) Безногий прыгает по ступеням.

Пробегают люди.

29. СР. (1.38) Памятник [Ришелье, вид со спины].

Проходят солдаты.

30. СР. (1.07) Лестница. Сбегают люди.

31. ОБЩ. (2.41) По лестнице бежит народ в панике.

32. КР. (1-10) Ноги мужчины [в сапогах] (сгибаются колени).

33. СР. (0.10) Мужчина. [Движение к падению.]

34. КР. (0.23) Мужчина падает.

35. КР. (0.09) Ноги опрокидываются.

36. СР. (1.00) Мужчина падает [вперед. Маленький] мальчик сел.

37. ОБЩ. (3.15) Часть лестницы. Народ в панике бежит.

38. СР. (0.10) [Маленький] мальчик [плачет] возле убитых, держится ручками за голову.

39. ОБЩ. (1.11) Часть лестницы. Народ в панике бежит.

40. СР. (1.13) Солдаты проходят.

41. СР. (1.13) Часть лестницы. Народ в панике бежит.

42. СР. (1.24) Солдаты проходят. На лестнице лежит убитый.

43. ОБЩ. (1.42) Через дерево видны пробегающие.

44. КР. (0.30) Женщина и мужчина за камнем.

45. СР. (1.04) Старик, гимназист, женщина.

46. СР. (1.01) Солдаты стоят.

47. КР. (0.51) Мужчина и старуха возле камня, падают.

48. ОБЩ. (0.36) Часть лестницы. В панике бежит народ.

49. КР. (0.36) Ноги [в сапогах] шагают через [труп] старика.

50. ОБЩ. (1.14) Часть лестницы, лежат убитые, народ в панике бежит.

51. ОБЩ. (2.09) Часть лестницы. Мать с [маленьким] мальчиком сбегает с лестницы. Народ в панике.

52. СР. (0.35) Солдаты стреляют из винтовок.

53. СР. (0.27) [Маленький] мальчик упал.

54. ОБЩ. (0.45) Мать мальчика и народ продолжают бежать.

55. ОБЩ. (1.10) Мать мальчика и народ бегут.

Мать поворачивается.

56. КР. (0.28) Мать вскрикнула.

57. СР. (0.31) Народ в панике бежит по лестнице.

58. КР. (0.12) Мать хватается руками за голову.

59. СР. (0.12) Через убитого мальчика шагают женские ноги.

60. КР. (0.20) Лицо обезумевшей матери.

61. СР. (1.09) [Маленькие] мальчики в панике бегут по лестнице.

62. КР. (0.36) Через ноги мальчика шагают ноги мужчины в белых брюках.

63. ОБЩ. (0.27) Часть лестницы. Народ в панике бежит.

64. КР. (0.29) Лицо матери.

65. КР. (0.35) Мать держится за голову.

66. СР. (1.33) Народ в панике бежит.

67. СР. (2.20) Группа сопровождает мать. Группа разбегается, мать остается одна.

68. КР. (0.23) Лицо матери.

69. СР. (0.24) Мать наклоняется.

70. ОБЩ. (1.36) Народ бежит в панике.

71. СР. (1.47) На фоне пробегающих, мальчик на руках матери.

72. ОБЩ. (1.23) Народ бежит в панике.

73. СР. (0.43) Три старухи спрятались.

74. СР. (0.29) Старуха [с пенсне (Полтавцева)] встает во весь рост.

75. КР. (0.38) Старуха говорит.

76. СР. (1.44) На руках матери убитый мальчик.

77. СР. (1.02) Старуха говорит.

78. НДП. (0.47) ИДЕМТЕ, УПРОСИМ ИХ!

79. СР. (0.16) Старуха продолжает говорить.

80. СР. (1.12) На лестнице лежат убитые. Проходят солдаты.

81. СР. (0.40) Бежит группа.

82. КР. (1-24) Несколько человек окружают старуху.

83. КР. (1.01) Группа испуганных.

84. КР. (1.00) Старуха.

85. КР. (0.36) Группа испуганных поворачивает головы.

86. СР. (1.40) Солдаты спускаются по лестнице.

87. КР. (0.41) На руках матери убитый мальчик.

88. КР. (1.36) Старуха и женщина.

89. КР. (0.35) Старуха говорит.

90. КР. (0.49) Испуганная женщина.

91. КР. (0.50) Группа поднимает согнутые спины.

92. КР. (0.18) Мужчины поднимают спины.

93. ОБЩ. (1.18) Группа людей.

94. СР. (0.36) Солдаты стреляют.

95. ОБЩ. (1.09) Часть лестницы. Народ бежит.

96. КР. (1.06) На руках матери убитый мальчик.

97. СР. (1.26) Группа с протянутыми руками.

98. КР. (0.49) На руках матери убитый мальчик.

99. СР. (1.25) Солдаты.

100. СР. (2.09) Часть лестницы. Мать с мальчиком идет навстречу солдатам.

101. НДП. (1.00) СЛЫШИТЕ — НЕ СТРЕЛЯЙТЕ!

102. КР. (0.30) Солдаты, идущие вниз. Мы не видим ни их ног, ни их лиц.

103. СР. (1.01) Солдаты. Лежат убитые.

104. ОБЩ. (3.48) Часть лестницы. Лежат убитые.

Мать с мальчиком поднимается по лестнице. [Трэвеллинг в сторону, противоположную ее движению.]

105. НДП. (1.23) МОЕМУ МАЛЬЧИКУ ОЧЕНЬ ПЛОХО.

[Купюра немецкой цензуры (1.89). Мать поднимается по ступеням лестницы с окровавленным телом мальчика на руках.]

106. ОБЩ. (0.46) Мать с мальчиком идет по теням солдат.

107. КР. (0.42) Мать с [мертвым] мальчиком.

108. КР. (0.26) Группа умоляющих с протянутыми руками.

КР. (1.03) Мать с мальчиком.

КР. (0.42) Группа умоляющих с протянутыми руками.

[Два предыдущих плана отсутствуют в монтажной записи Ж. Садуля [235].]

109. СР. (0.13) Солдаты нацелились на мать с мальчиком.

[Купюра немецкой цензуры (2.55). Убитая мать падает на тело своего ребенка.]

110. СР. (3.00) У подножия лестницы бежит народ.

111. ОБЩ. (2.30) У подножия лестницы. Паника в народе. Полиция. [Атакующие конные] казаки.

112. СР. (3.15) Солдаты проходят мимо убитой матери с ребенком.

ОБЩ. (1.07) Боковая часть лестницы. В панике бежит народ.

113. СР. (1.40) В панике бежит по лестнице народ.

114. СР. (1.16) Ограда. Старик возле убитого.

Через ограду переваливаются люди.

115. СР. (0.24) Группа возле столба. Падают убитые. В центре — старуха.

116. КР. (0.21) Залп из винтовок.

117. СР. (0.47) Группа возле столба, где падают убитые.

118. СР. (0.42) Строй солдат (ноги) в сапогах.

119. СР. (2.32) [Молодая] женщина с коляской [на верхних ступенях лестницы].

120. СР. (1.15) Строй солдат на лестнице.

121. КР. (1.06) [Лицо молодой] женщины в черном шарфе.

122. КР. (1-13) Ребенок в коляске.

123. СР. (0.35) Женщина возле коляски (на фоне пробегающих).

124. СР. (0.21) Строй солдат.

125. СР. (0.24) Голова женщины в черном шарфе.

126. КР. (1.09) По лестнице сходят ноги солдат в сапогах.

127. СР. (0.30) Солдаты стреляют.

128. КР. (0.24) Женщина запрокидывают голову.

129. КР. (0.43) Колеса коляски.

[Купюра немецкой цензуры (1.57). Руки матери судорожно держатся за живот. Она ранена и истекает кровью.]

130. КР. (1-27) Запрокинутая голова раненой [молодой] женщины.

131. КР. (0.29) Руки [в перчатках] опускаются к поясу платья. Конные казаки атакуют.

132. ОБЩ. (1-45) У подножия лестницы в панике бежит народ. Кавалеристы атакуют.]

133. КР. (1-31) Руки берутся за пояс.

134. КР. (0.31) Раненая [молодая] женщина.

1.35. КР. (2.22) Голова [молодой] женщины.

136. СР. (2.25) Женщина возле коляски.

137. КР. (0.21) Колеса коляски.

138. СР. (0.38) Строй солдат идет по лестнице (ноги).

139. СР. (0.44) Строй солдат.

140. СР. (1.24) [Убитая] женщина падает к колесам коляски.

141. КР. (1-24) Колеса коляски.

142. ОБЩ. (0.17) Паника на лестнице (сверху спускаются солдаты).

143. ОБЩ. (0.46) У подножия лестницы. В панике бегут люди.

144. СР. (0.30) Старик возле убитого. За оградой паника.

145. СР. (0.17) Женщина падает, головой толкнув коляску.

146. КР. (0.25) Ребенок в коляске (коляска в движении).

147. КР. (0.19) Колеса коляски в движении. Женщина упала. [Она мертва.]

148. КР. (0.10) Колеса коляски в движении [спускаются на одну ступеньку].

149. КР. (0.14) Обезумевшая старуха [с пенсне, растрепанная].

150. СР. (1.13) Ребенок в коляске катится по лестнице.

151. ОБЩ. (1.54) Часть лестницы. Мимо убитых катится коляска.

152. ОБЩ. (1.48) Катится коляска.

153. ОБЩ. (1.04) У подножия лестницы паника.

154. КР. (0.27) Убитая женщина.

155. СР. (0.23) Коляска с ребенком катится по лестнице.

156. КР. (0.30) Старуха в пенсне смотрит.

157. СР. (1.19) Катится коляска.

158. КР. (0.20) Мужчина в очках.

159. СР. (0.36) Ребенок в коляске.

160. СР. (0.44) У ограды. Старик возле убитого.

161. КР. (0.32) Мужчина [светловолосый студент] в очках [смотрит].

162. СР. (0.39) Катится коляска.

163. КР. (0.37) Ребенок в коляске [плачет].

164. СР. (0.32) Катится коляска.

165. КР. (0.15) Ребенок в коляске.

166. КР. (0.31) Двое солдат расстреливают из винтовок лежащих.

167. КР. (0.08) Мужчина [студент] в очках [смотрит в ужасе].

168. СР. (0.14) Катится коляска с ребенком.

Купюра немецкой цензуры (9.50). Казак, наносящий удары. Кричащая старуха с выбитым глазом за поврежденным стеклом пенсне.

169. КР. (0.40) Часть борта броненосца.

170. НДП. (2.42) И ТОГДА НА ЗВЕРСТВА ВОЕННЫХ ВЛАСТЕЙ ОТВЕТИЛИ СНАРЯДЫ БРОНЕНОСЦА».

В «Стачке» «отрицательные» персонажи (бандиты, полицейские, владельцы завода) запоминались больше, нежели персонажи «положительные», сознательно растворяемые в «массе». Для «Потемкина» это верно в эпизодах на борту броненосца, где лица вожаков (Вакулинчука, Матюшенко) запоминаются меньше, чем физиономии командира корабля, его помощника, священника и врача. Но это соотношение не распространяется на эпизод «Лестница», где силы подавления безлики. Вместо казаков чаще всего показываются их ноги в сапогах — в движении размеренном и механическом, сравнимым с шатунами некоей чудовищной машины. И наоборот, в «Лестнице» лица женщин, даже если они появляются на считанные секунды, запечатлеваются в памяти.

Три страницы с режиссерской разработкой эпизода дают возможность познакомиться с творческим процессом Эйзенштейна не в теории, а на практике. Когда он думал о старой женщине в пенсне, то писал «Полтавцева» и думал об актрисе (возможно, в прошлом занятой у него в спектакле Первого рабочего театра Пролеткульта). Она появляется в эпизоде четыре или пять раз, а в общем мы видим ее меньше минуты, но своим присутствием в кадре она оставляет у нас неизгладимое впечатление. И не только планом с окровавленным лицом и выбитым пенсне. Не меньше она запоминается и по немецкому варианту фильма, хотя цензура и приказала изъять этот план.

Когда Эйзенштейн, импровизируя в ходе режиссерской разработки, написал в сцене с детской коляской «видна мать молодая с коляской», он, конечно же, не думал о какой-то актрисе, которую знал. Вероятно, Штраух получил задание найти и пригласить молодую женщину. Другую мать (восточного типа, с большими серьгами), поднимающуюся по лестнице с мертвым мальчиком на руках (позже незабываем ее крик на очень крупном плане), напротив, играла, видимо, актриса того же Театра Пролеткульта Прокопенко. Эйзенштейн подумал о ней, как только ему в голову пришла мысль об эпизоде с лестницей.

Доминирующие характеристики этого эпизода, который мы только что рассмотрели подробно, план за планом, Эйзенштейн так определил в статье, написанной им в 1939 году, то есть четырнадцать лет спустя:

«…отметив исступленное состояние изображаемых людей, массы, проследим нужное нам, по признакам структурным и композиционным.

Сделаем это, хотя бы по линии движения.

Это прежде всего хаотически крупно мчащиеся фигуры. Затем хаотически же мчащиеся фигуры общего плана.

Затем хаос движения переходит в чеканку ритмически спускающихся ног солдат.

Темп ускоряется. Ритм нарастает.

И вот, с нарастанием устремления движения вниз, оно внезапно опрокидывается в обратное движение — вверх, головокружительное движение массовки вниз, перескакивает в медленно-торжественное движение вверх одинокой фигуры матери с убитым сыном.

Масса. Головокружительность. Вниз.

И внезапно:

Одинокая фигура. Торжественная медлительность. Вверх.

Но это только мгновение. И снова обратный скачок в движении вниз.

Ритм нарастает. Темп ускоряется.

И вдруг темп бега толпы перескакивает в следующий разряд быстроты — в мчащуюся детскую коляску. Она мчит идею скатывания вниз, в следующее измерение — из скатывания, понимаемого «фигурально», в физически и фактически катящееся. Это не только разница стадий темпа. Это еще и скачок метода показа от фигурального к физическому, что происходит внутри представления о скатывании.

Крупные планы перескакивают в общий.

Хаотическое движение (массы) в ритмическое движение (солдат).

Один вид быстроты движения (катящиеся люди) — в следующую стадию той же темы быстроты движения (катящаяся колясочка).

Движение вниз — в движение вверх.

Много залпов многих ружей в один выстрел из одного жерла броненосца.

Шаг за шагом — скок из измерения в измерение. Скок из качества в качество. С тем чтобы в конечном счете уже не отдельный эпизод (коляска), а весь метод изложения события в целом также совершил свой скок: из повествовательного типа изложения, вместе с взревевшими, вскочившими львами перебрасывается в образный склад построения.

<…> Как видим, ступенькам лестницы, по которым вскачь несется действие вниз, строго вторит ступенчатый скок из качества в качество, по линии интенсивности и измерений, идущей вверх» [236].

В своих немых фильмах одним из основных средств выразительности Эйзенштейн сделал синекдоху, предполагающую в планах, снятых Тиссэ, характерные детали — будь то части каких-то предметов или человеческого тела, — монтируемые вперебивку с общими планами. Метод сопоставления деталей применялся еще Гриффитом, но Эйзенштейн трансформировал его, пользуясь не только последовательным, но и параллельным монтажом.

Особое внимание он уделял их кадрированию. Конечно, в этих планах могло быть и движение (например, казацкие сапоги в эпизоде «Лестница», их устрашающая поступь), но Эйзенштейн часто пользовался и неподвижными деталями и деталями, только колеблющимися, не меняющими общую композицию кадра, — например, очки корабельного врача, качающиеся на шнурке.

Для Эйзенштейна, как и для всех советских режиссеров того времени, монтаж в кино служил главной движущей силой, в результате чего впоследствии и возник афоризм: «…сопоставление двух монтажных кусков больше похоже не на сумму их, а на произведение» [237].

Стремясь к монтажному умножению, а не сложению, Эйзенштейн сосредоточил поиски на трансформации кадров как итоге их воздействия. Львы из Алупки находились далеко от «Потемкина» и, снятые под другим углом зрения, могли бы послужить иллюстрацией в туристическом фильме. Оживали они только благодаря свойствам монтажа, сливающего три идентичных кадра в движение — от пробуждения до рычания.

Предельная детализация предметов и фрагментирование ролей массовки преображались в то, что называется «ролью». Впрочем, можно ли ее так называть? Ведь в период страстного отрицания театра Эйзенштейн отвергал и «роли» как «героев».

Нет другого героя, кроме «Массы», — этот тезис уже в «Стачке» обнаружил некоторую ограниченность. Но в «Потемкине» Эйзенштейн создал двух коллективных героев — Одессу и мятежников с броненосца.

Между городом и «Потемкиным» во время похорон в третьем акте образовалось что-то вроде диалога. Четвертый акт (эпизод «Лестница») представляет собой их тесный союз, хотя моряки (в действительности) вмешиваются в ход событий только орудийными залпами. Но если рассматривать оба акта взаимосвязанно, то обнаружится основополагающий замысел, который можно выразить так: на «Потемкине» и в Одессе бьется единое сердце.

Следует сказать несколько слов и о той технике, которая была использована на съемках «Броненосца «Потемкин». Материальные возможности советского кино были еще довольно ограниченными, несмотря на закупку техники — главным образом в Берлине, в течение 1924–1925 годов. Но Эйзенштейн внимательно следил за всеми новшествами в технике, в науке, философии или искусстве. Говоря с нами о постановке «Стачки», Штраух упомянул о следующем:

«На Первой фабрике Госкино, которая помещалась в здании студии Ханжонкова, дореволюционное оборудование было столь же устаревшим, как и методы работы. Фильм снимался в течение одной недели. В эпизодах почти никогда не выделяли детали. Снимали обычно кусками на не разрезанной на части пленки. Монтаж был элементарный. После появления Эйзенштейна методы работы полностью изменились. Это касалось и монтажа и съемочного процесса».

Эдуарда Тиссэ Эйзенштейну порекомендовал Борис Михин, директор Первой фабрики. Оператор пришел в Театр Пролеткульта, где продолжались спектакли «Мудреца». В тот день железная проволока, на которой танцевал Александров (Мормоненко), оборвалась, и тяжелая металлическая стойка упала в нескольких сантиметрах от Тиссэ. При этом она разбила стул.

«И здесь мы впервые оценили абсолютную невозмутимость Эдуарда, — пишет Эйзенштейн, — он, кажется, даже не вздрогнул… Невозмутимая флегма и дьявольская быстрота. Молниеносный темперамент и кропотливость педанта. Быстрота хватки и безропотная долготерпеливость в поисках и достижении нужного эффекта… Феноменальная выносливость. <…> И тончайшее ощущение еле уловимого нюанса, того «чуть-чуть» в материале, откуда (как принято говорить) начинается искусство, — ощущение, которое роднит Тиссэ с изысканнейшими мастерами пластических искусств, неразрывно в этом человеке с громадными тяжелыми костистыми ладонями и небесно-голубыми сверхдальнозоркими глазами. <…> Кажется, ни с кем в жизни мы не говорили о кинематографе так мало, как с Эдуардом.

Со времени нашего первого односложного разговора это так и осталось в традиции наших отношений.

Разве с глазом своим дискутируешь и разглагольствуешь? — Смотришь и видишь.

Разве сердцу своему говоришь: «Бейся в таком-то ритме?» Оно бьется само.

Разве с грудью своей обсуждаешь диапазон дыхания, когда охватывает волнение?

Подобная «синхронность» видения, ощущения и переживания, какая связывает нас с Тиссэ, вряд ли где-либо и когда-либо встречалась еще» [238].

В Одессе импровизировать приходилось многое. Тиссэ работал (как несколько позже начал работать и Борис Кауфман) не с одним объективом, а с целым набором. В те времена такая практика была редкостью, особенно в Советском Союзе. Благодаря телеобъективу можно было снимать на лестнице общие планы, при этом камера не отвлекала участников массовок.

Эйзенштейн и Тиссэ одними из первых в Советском Союзе применили на натурных съемках зеркальные отражатели для моделирования изображения. Эффект отражения особенно ярко был использован в эпизоде, где мать поднимается по лестнице, неся на руках убитого ребенка. Она идет в тени, но прямоугольный свет (отражение солнца в большом зеркале) сопровождает ее шаги…

В эпизоде «Лестница» Эйзенштейн использовал трэ-веллинг. Движения камеры в его фильмах столь же редки, как и у Гриффита. Скорее из принципа, нежели по необходимости, он стремится сделать кадр неподвижным. Он и камеру свою делает неподвижной либо двигает ее только для того, чтобы ограничить сюжет съемки жестким кадрированием.

В эпизоде с матерью и детской коляской Эйзенштейн специально предусмотрел трэвеллинг, необходимый для того, чтобы подчеркнуть эффект подъема или спуска, двигаясь по движению или против него. Одесская студия не имела специальной операторской тележки, и приходилось импровизировать с небольшой вагонеткой, передвигая ее по деревянным рельсам. Применение трэвеллинга, собственно, и исчерпывалось этим эпизодом. Кадры с движением камеры коротки, но необыкновенно впечатляющи.

За рубежом «Потемкин» имел головокружительный успех. Во всех странах, где демонстрировался фильм, о нем говорили как о шедевре. В 1925 году положение Советского Союза было совершенно иным, чем в 1920-м. Страна поддерживала дипломатические отношения с ведущими европейскими государствами. США отказались признать Советскую страну, но вступили с Москвой в деловые отношения.

Особенно блистательным и бурным был успех фильма в Германии, где его премьера состоялась в апреле 1926 года, всего лишь через три месяца после премьеры в Москве.

В самом начале года «Потемкин» был представлен для получения разрешения на прокат в немецкую цензуру, которая 24 марта его запретила. Однако 10 апреля высшая цензурная инстанция (Film-Oberprüfstelle) дала свое разрешение при условии многочисленных купюр. Фашистские организации (гитлеровцы, члены организации Гинденбурга «Стальной шлем») прибегли к уличным демонстрациям и добились нового запрета с 12-го по 28 июля. И хотя 2 октября было получено окончательное разрешение на показ, на протяжении всего 1926 года «Потемкин» за «антимилитаризм» подвергался запретам местных цензурных органов в Баварии и Вюртемберге, где фашистские организации были особенно активны и влиятельны. Фильм был запрещен также для солдат рейхсвера.

В подготовке премьеры «Потемкина» в Берлине принял участие и Эйзенштейн. Он был удовлетворен тем, что самый выдающийся немецкий театральный режиссер, видимо, разделял его тезис о «разрушении театра». Действительно, Макс Рейнхардт (так утверждала Мэри Ситон), посмотрев «Потемкина», заявил, что отныне «сцена должна уступить место экрану». Наиболее влиятельная немецкая газета, «Берлинер тагеблатт», выразила «ощущение, что перед нами фильм, воздействие которого не мимолетно, а постоянно». Позже Лион Фейхтвангер в своей книге «Успех» показал глубокое воздействие «Броненосца «Потемкин» на немецкую молодежь и мелкую буржуазию и подробно изложил его содержание.

Находясь в Берлине, Эйзенштейн несколько дней работал с композитором Эдмундом Майзелем, который заканчивал специальную партитуру для музыкального сопровождения фильма во время его демонстрации. Майзель был автором подобных партитур для многих немых картин.

«…Мое пребывание в Берлине (в 1926 г.), когда заказывалась музыка, было слишком кратковременным. Но все же не настолько, чтобы я не мог успеть договориться с композитором Майзелем о решающем «эффекте» в музыке к «Потемкину».

А именно о «музыке машин» во встрече с эскадрой.

Для этого места я у композитора категорически потребовал отказа не только от привычной мелодичности и ставки на обнаженный ритмический стук ударных, но, по существу, этим требованием заставил и музыку в этом решающем месте «переброситься» в «новое качество»: в шумовое построение.

<…> Интересно то, что внутри той области, которая сама в общем строе «Потемкина» тоже есть скачок в новое качество, — в самом обращении с самой музыкой соблюдено все то же сквозное условие патетической конструкции — условие качественного скачка…» [239].

Когда летом 1926 года в Москву приехали Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбэнкс и посмотрели фильм «Потемкин», они были так восхищены, что пригласили Эйзенштейна приехать когда-нибудь в Голливуд поработать в «Юнайтед артистс», но впоследствии это приглашение не было подтверждено.

В Париже Дуглас Фэрбэнкс еще горел энтузиазмом по поводу увиденного в Москве и сказал молодому Жану Ренуару (см. статью Пьера Лестрэнгэ в «Синэ-мируар», 15 июля 1926 года):

«Я недавно посмотрел фильм, в котором с удивительной силой утвердилась творческая воля и который оставил позади все, что сделано французами, американцами и немцами. Это «Потемкин». Это замечательно! Вся первая часть словно придавлена страшным роком, и выразительность возникает из движения сверху вниз, как бы наискось, по направлению к земле. В самом деле, это графический стиль, выражающий безнадежность с помощью простого движения… огромного… И завершается фильм торжеством рук, воздетых к небу. Какая же это красота!»

Вернувшись в Соединенные Штаты, Фэрбэнкс и Мэри Пикфорд говорили только о «Потемкине», который был показан нью-йоркским зрителям 5 декабря 1926 года в кинотеатре «Балтимор», где он шел много недель подряд, и вся пресса назвала его шедевром. В том же 1926 году фильм с очень большим успехом демонстрировался на экранах Чехословакии, Голландии, Бельгии, Австрии. В Англии, где принимают близко к сердцу любые спорные произведения на тему военно-морского флота, демонстрация «Потемкина» была разрешена только в 1929 году, но еще раньше он с успехом был показан в киноклубах и восторженно освещен во всевозможных журналах.

Во Франции фильм был разрешен лишь в… 1952 году, то есть через двадцать семь лет после его создания и за шесть лет до референдума в Бельгии, где из фильмов наиболее выдающихся кинорежиссеров мира «Броненосец «Потемкин» был признан «лучшим фильмом всех времен». Но впервые «Потемкин» был показан в Париже в ноябре 1926 года, на закрытом просмотре, устроенном «Киноклубом Франции» в кинотеатре «Артистик» на улице Дуэ. «Киноклуб Франции» основала Жермена Дюлак, а его председателем был Леон Пуарье. На просмотре присутствовали фактически только кинематографисты, привлеченные рассказом Фэрбэнкса и отзывами берлинской прессы. Организовал просмотр Леон Муссинак. Восторг был необыкновенный. По окончании просмотра большинство зрителей аплодировали стоя, и аплодисментам не было конца.

Среди самых больших энтузиастов, смотревших фильм со слезами на глазах, оказались многие лучшие французские режиссеры. Однако, отдавая должное этому «могучему произведению», некий Жан Бертен в статье, опубликованной в еженедельнике «Синэ-магазин» (26 ноября 1926 года), выразил сожаление «в связи с тем, что некоторые молодые люди сочли возможным принять этот просмотр за политический митинг».

Речь шла о группе сюрреалистов, возглавляемых Андре Бретоном, Луи Арагоном и Полем Элюаром, которые несколько раз выкрикивали во время просмотра: «Да здравствуют Советы!» Через некоторое время вышел номер журнала («Ла революсьон сюрреалист»), в котором и был помещен отчет об этом просмотре. Фильм произвел на членов группы ошеломляющее впечатление. В течение последующих недель все они вступили в Французскую компартию. Сближение с компартией у членов группы началось еще в 1924 году, но вступили они только после просмотра «Потемкина».

Я позволю себе вспомнить здесь о том впечатлении, которое «Потемкин» произвел на меня. Я приехал в Париж незадолго до просмотра, и в ноябре 1926 года меня еще не приняли по-настоящему в группу сюрреалистов. Дважды в день группа собиралась в «Кафе Сирано», где я услышал разговоры об огромной важности, которую придавали предстоящему просмотру фильма в кинотеатре «Артистик», расположенном в двух шагах от кафе. Мне не удалось достать приглашение на просмотр, и на следующий день Элюар и Арагон с глубоким волнением рассказали мне о незабываемом впечатлении, произведенном на них фильмом.

В кругах сюрреалистов часто заходила речь о «Потемкине». Мои тогдашние друзья воздавали должное главным образом сюжету фильма и его жестоким сценам. Ничего не говорилось о форме, монтаже, о поэтике, метафорах и тому подобном. Никто не задумывался над тем, что создатель «Потемкина» мог находиться под влиянием новаторских течений и теорий, подчас очень близких к идеям сюрреалистов. Не будем забывать, что в 1926 году во Франции очень мало знали о Советском Союзе, с которым только совсем недавно были установлены дипломатические отношения. Имя Маяковского, например, оставалось практически неизвестным, и ни одна из его поэм еще не была переведена.

Муссинак начал и возглавил мощную кампанию против злобного запрета фильма цензурой. Этой кампании суждено было продолжаться долгие годы. В ней принимали участие выдающиеся режиссеры и писатели — Кавальканти, Марсель Эмэ, Жан Кокто, Жермена Дюлак, Марсель Л’Эрбье, Абель Ганс, Филипп Эриа и другие. Кампания окончилась ничем для «Потемкина», возмутившего военных, но она содействовала позже получению разрешения на демонстрацию фильмов Эйзенштейна, Довженко, Пудовкина.

Успех фильма вышел за пределы кинематографической общественности и «всего Парижа» и привел к реорганизации киноклубов, поскольку до появления «Потемкина» они представляли собой место встреч кинематографистов и интеллектуалов. В 1927 году Муссинак и Жан Лодс основали первый киноклуб для широких масс. Они назвали его «Друзья Спартака». Этот киноклуб устраивал свои вечера в «Казино де Гренель», в зале, насчитывавшем более тысячи мест. Туда приходили рабочие в кепках, подъезжали автомашины, из которых выходили дамы в собольих шубках. На протяжении многих вечеров «Потемкин» собирал переполненный зал и тем вызвал подлинный интерес к советскому кино, в частности к «Матери» Пудовкина, которая появилась у нас в конце 1927 года и также была запрещена цензурой.

«Броненосец «Потемкин» должен был оказать свое влияние даже в тех странах, где у власти стояли диктаторские режимы. В Италию прибыла одна копия фильма, но просмотры устраивались только для строго избранной публики и кинематографистов. И именно на «Потемкине» формировалось мировоззрение зачинателей неореализма.

Необыкновенно успешно фильм прошел в Мексике. Его привез в своем багаже Альварес дель Вайо, испанец, живший тогда в изгнании. Впоследствии он содействовал дружественному приему, который был оказан в этой стране Эйзенштейну.

В Японии, несмотря на запрет фильма цензурой, «Броненосец «Потемкин» оказал настолько большое влияние на молодых кинематографистов, что вызвал к жизни новое течение в кино (в некоторой степени это верно и для Франции). За короткий срок Эйзенштейн стал знаменит во всем мире. Ему не было еще тридцати лет, а имя его стояло повсюду рядом с именами известнейших кинематографистов старшего поколения.

Ведь, несмотря на относительный успех «Поликушки» в ряде зарубежных стран, советское кино в то время практически было неизвестно в мире. После громового удара, каким стало появление «Броненосца «Потемкин», советскому кино стали уделять максимум внимания и оно вошло в число наиболее известных национальных киношкол.

Немногие фильмы приобрели такую значимость и получили такое широкое распространение в мире. «Потемкин» открывал новую эру в кино. С этой поры произведение киноискусства перестало быть творением «интеллигенции» для элиты, принадлежащей к наиболее обеспеченным классам. После «Потемкина» люди начали понимать, что кино — это новое искусство, развивающееся благодаря массам, и что оно могло стать искусством для масс. Подобное превращение стало, конечно, следствием основания первого пролетарского государства и ленинской национализации кино. Но без этого фильма очевидность подобного превращения, возможно, и не дошла бы до сознания творческих деятелей — и широких масс — за столь короткое время. Ведь всего шесть лет отделяли декрет Ленина о кино от создания «Потемкина».

Проходя сквозь огромную эскадру — мир, — которая, возможно, была и враждебной ему, фильм «Броненосец «Потемкин» был всюду встречен толпами восторженных и благодарных зрителей, приветствовавших возгласом «Братья!» не только фильм и его создателя, но и государство нового типа, в то время еще плохо известное в западном мире.

Глава XLVll

КИНОПРОМЫШЛЕННОСТЬ В ГЕРМАНИИ (1920–1926)

Немецкий продюсер Эрих Поммер, работавший в период между двумя мировыми войнами, рассказывал в 1964 году:

«Я возвращался в Берлин в конце декабря 1918 года. Передо мной предстал Берлин незнакомый. На улицах царил хаос, гражданская война. Человеку постороннему могло показаться удивительным, что, несмотря на это, кинопромышленность развивалась сумасшедшими темпами, лишь в самой малой степени реагируя на перемены в области экономики, политики и повседневной жизни. И все это в столице страны, проигравшей войну» [240].

После разгрома революций в Берлине и Баварии перед Германской республикой возникла проблема мира. 22 июня 1919 года Веймарская ассамблея оказалась вынужденной принять Версальский мирный договор, определявший новые границы Германии. Она теряла Эльзас и Лотарингию; часть территории Шлезвига, Данциг, Мемель, Познань и Западная Пруссия отходили к Польше. Часть Нижней Силезии получала только что образованная Чехословакия. Район Эйпена и Мальмеди отходил к Бельгии, тогда как Саарская область передавалась под контроль Лиги наций на пятнадцать лет. Таким образом, Германия теряла восьмую часть своей территории и десятую — своего населения (по статистическим данным на 1914 год). Кроме того, на нее были наложены тяжелые репарации: Германия выплачивала огромные денежные суммы, утрачивала большую часть торгового флота, значительное количество железнодорожного оборудования. Раздел Версальского мирного договора, излагающий обязательства Германии по репарациям, открывался следующей статьей:

«Статья 231. Союзные и присоединившиеся державы объявляют, а Германия признает, что Германия и ее союзники являются ответственными в качестве виновников всех потерь и ущерба, причиненных Союзным и присоединившимся державам и их гражданам в результате войны, навязанной им агрессией Германии и ее союзников».

Вопросу о репарациях суждено было занять главенствующее место в иностранной политике Веймарской республики. Этот диктат возбудил негодование в Германии и привел к возрождению национализма и милитаризма.

«Генерал фон дем Борн пишет: «… у нас нет больше доверия к правительству, которое нанесло такое оскорбление армии и народу». Но никто, видимо, не думал о той ответственности, которая за это поражение возлагается именно на армию.

Мысль о государственном военном перевороте обретала все новых сторонников среди тех самых генералов, которые угрожали отказом выполнять любые задания правительства, подписывающего «постыдный диктат».

Одновременно в Германии получает широкое распространение легенда об ударе ножом в спину («die Dolchstosslegende»). Армия, говорят нам, не была побеждена на поле боя. Она была предана с тыла» [241].

Война была причиной перестройки кино, производства, перешедшего в руки германской тяжелой промышленности. И кино не осталось в стороне от этой националистической пропаганды. Так, например, 4 августа 1922 года журнал «Синэа» опубликовал следующее:

«Берлинская фирма «Дойлиг» подготавливает… к выпуску большой фильм в пяти частях, посвященный Версальскому мирному договору. Говорят, что этот фильм станет своего рода протестом против политических, военных, экономических и финансовых последствий Версальского мира».

Основанная Гугенбергом в 1916 году, фирма «Дойлиг» ставила перед собой единственную задачу — создание пропагандистских фильмов в области немецкой культуры, экономики и торговли. Она выпускала также кинохронику. В фильм о несчастьях, которые несет в себе Версальский договор для Германии, вмонтировалась, по свидетельству М. Лапьера, графическая мультипликация; метраж его составлял 1500 метров, и его широко прокатывала фирма «УФА», изготовившая пятьсот копий. Из дальнейшего мы увидим, что этот фильм не был единственным.

Возрождение милитаризма и рост недовольства в армии, рейхсвере, были теми причинами, которые привели в марте 1920 года к «Капповскому путчу», во главе которого стоял высокопоставленный государственный чиновник, прусский националист Капп, а также генералы фон Люттвиц и Людендорф. Правительство социалиста Носке бежало в Дрезден, затем в Штутгарт. Потребовалась всеобщая забастовка, возникшая по призыву коммунистической партии, независимых социалистов (УСПД), социал-демократов и профсоюзов, чтобы ликвидировать путч. Но правительство поспешило разоружить рабочих и объявить всеобщую амнистию.

На парламентских выборах в июне 1920 года победу одержали правые партии. Самое крупное поражение потерпели социал-демократы. Они вышли из правительства и были заменены коалицией центристов, в которую входили и представители народной партии — партии тяжелой и средней промышленности, лидером которой был Штреземанн. Крестьяне-католики Южной Германии, мелкая буржуазия Рейнской области, представляющие собой фундамент партий Центра, мало-помалу начали обвинять левые партии в ошибках, приведших к поражению революции 1919 года.

Успехи реакции в области внутренней политики, облегченные двусмысленной позицией социал-демократии по внешнеполитическим вопросам, давали себя чувствовать наряду с усилением политического терроризма в стране. Тайные организации фашистского толка организовали убийство министра иностранных дел Вальтера Ратенау, незадолго до этого подписавшего в Рапалло документы о признании СССР.

Подавление коммунистических выступлений в провинции в марте 1921 года привело к разгрому рабочего движения. В письме, адресованном немецким коммунистам, от 14 августа 1921 года Ленин писал:

«…ненависть [немецких рабочих] к оппортунизму старой германской социал-демократии… толкала на преждевременные восстания» [242].

«С другой стороны, в данную минуту тяжелое положение Коммунистической партии Германии еще более затруднено отколом плохеньких коммунистов слева («Коммунистическая рабочая партия Германии», К. А. Р. Д.) и справа…» [243].

«Во что бы то ни стало немецкие коммунисты должны кончить внутреннюю драку, отсечь драчливые элементы с обеих сторон… заняться настоящим делом» *.

«Завоевание на нашу сторону большинства пролетариата — вот «главнейшая задача»…» *.

Коммунистическая партия Германии (КПГ), объединившаяся в декабре 1920 года с независимыми социалистами, провела организационную перестройку и к 1923 году насчитывала от 180 до 220 тысяч членов. Она выпускает 34 ежедневные газеты, многочисленные журналы, имеет организацию взаимопомощи «Красная помощь» («Die Rote Hilfe»), организацию крупную и действенную, издает два молодежных журнала, из которых один, «Молодой товарищ» («Der junge Genosse»), выходит тиражом тридцать тысяч экземпляров.

Согласно Жильберу Бадиа, «если основатели Веймарской республики стремятся дать Германии режим парламентской демократии, подобный режимам стран-победительниц, то им не хватает и аналогичной внешней политики. Общественное мнение решительно отвергает последствия поражения. Но эта единая позиция расщепляется: левые и левоцентристские организации покоряются (не без некоторых оговорок) и принимают условия мирного договора в надежде на то, что удастся в скором времени смягчить жесткие условия; правые партии нападают на парламентскую систему, которую они обвиняют в капитулянтстве.

Если германская буржуазия оставляла управление государством до 1923 года в руках центристской коалиции, пользовавшейся поддержкой социал-демократии, то происходило это, несомненно, потому, что Германии приходилось в это время решать во внешней политике деликатные проблемы, которые возникли в результате войны и могли принести правительству лишь непопулярность».

Экономический кризис 1920 года привел к ухудшению условий жизни рабочего класса. Безработица сократилась, так как германская промышленность снова заняла свое место на международных рынках. Но повышение цен, опережавшее повышение заработной платы, оставалось причиной нищеты и инфляции, которой суждено было принять невиданные размеры в 1922–1923 годах. Основным продуктом питания в эти послевоенные годы был картофель, как это показал Гриффит в своем фильме «Разве жизнь не прекрасна?», съемки которого происходили в 1924 году в районе Берлина.

Развитие немецкого кино тем не менее началось тотчас по окончании военных действий. В Германии, где веял ветер поражения, были выстроены киностудии с замечательным техническим оснащением, не имевшие себе равных в Европе. Количество кинотеатров возросло с 2836 в 1918 году до 3076 в 1920 году и 3731 — в 1921 году. В том же году во Франции насчитывалось 2400 кинотеатров, в Италии — 2200, в Англии — 3000, в Австрии — 800, в России — 3500 кинотеатров. Таким образом, в Европе насчитывалось 18 393 кинотеатра, а в США — 18 000. Информация о состоянии кинопромышленности Германии вышла за пределы ее границ.

Проведя в Германии несколько дней, Луи Деллюк писал («Синэа», 24 июня 1921 года):

«Большинство немецких фильмов, демонстрирующихся в Германии, истинно немецкие.

Я хотел бы, чтобы о большинстве французских фильмов, идущих во Франции, можно было сказать: какие же они французские!

Имя Лотты Нойман значится в афишах, расклеенных на всех углах. Идет фильм «Бедняжка Теа» («Arme Thea»).

Идет и «Группа белых аистов» («Klapperstorchverband») [244]. Демонстрируются десятки gemütlich[245] фильмов с Лоттой Нойман в главных ролях. За Рейном она занимает то же положение, что Мэри Пикфорд — по ту сторону Атлантики. Ее обожают.

Думаю, мы бы ее никогда не стали обожать.

Идут очаровательные рекламные фильмы. Они столь же глупы, как и в других странах, но сделаны настолько тщательно, искусно, ловко, что нет никакой возможности их не смотреть.

Это касается и пропагандистских картин.

Когда пропагандистские службы рейха начинают какую-то кампанию, они не считают нужным прикалывать этикетку с надписью «Немецкая пропаганда».

Это ясно и так.

В большинстве кинотеатров удобные места стоят одну-две марки, служащие кинотеатров вам не хамят, девушки, провожающие вас на ваши места, ничего не требуют, администратор подходит (с улыбкой на лице) и протягивает вам программу; в зрительном зале чистый воздух, а оркестр не играет неделями одну и ту же мелодию.

Все это пустяки. Но одно поразительно: в Германии кинематографист может попытаться сделать то, что ему хочется. При этом его не отстранят от работы ни банкиры, ни прокатчики, ни цензура, ни его собственные коллеги».

Если справедливо, что в неспокойное время, последовавшее за капитуляцией, немецкое кино «все более открывается для молодежи» и полно решимости «целиком изменить слишком глубоко укоренившиеся правила и привычки», то развивалось это кино в рамках мощной, «третьей по величине отрасли национальной промышленности», как говорит тот же Иван Голль[246]. Рудольф Куртц, будущий автор книги «Экспрессионизм и кино», так описывает эволюцию немецкого кино в книге «Фильм завтрашнего дня»:

«Такая промышленность должна быть на начальном этапе своего существования пристанищем для неудачников, ареной действия промышленников и биржевых спекулянтов. Она избавится от них лишь постепенно, по мере того как будут упрочиваться деловые связи и увеличиваться наличный капитал. Чем активнее промышленность будет превращаться в мощную отрасль, тем чище будет становиться ее человеческий материал, тем сильнее будут отдельные фирмы. Поэтому решающий шаг был сделан в тот момент, когда финансовый капитал заинтересовался кинопромышленностью. К несчастью (сегодня это уже ясно), финансовый капитал оказался недостаточным. Отсутствовали крупнейшие и компетентные представители, знакомые с особенностями кинопромышленности. Вот почему неизбежными оказались и разочарования.

Мало-помалу оказывалось, что индустрия, поле деятельности которой — весь мир, нуждается в финансовой базе, значительно более мощной, чем это предполагалось вначале. И с неуклонным расширением мирового рынка, все еще остававшегося под угрозой и заторможенного близорукой кинематографической политикой Германии, все же открылась возможность вернуть доверие кинематографического капитала» [247].

И действительно, немецкому кино удалось начать взлом той блокады, которой его подвергли союзные державы после окончания первой мировой войны. Это произошло благодаря коммерческим достоинствам фильмов вроде «Мадам Дюбарри». В статье под красноречивым названием «Кино как проводник германского духа», опубликованной в журнале «Фильм-эхо» (12 декабря 1921 года), Пауль Рено, позднее автор сценария фильма Э.-А. Дюпона «Барух», писал:

«Когда после заключения Версальского мира создатели фильмов и крупные кинопромышленники попытались выйти со своими фильмами на зарубежные рынки, они повсюду натолкнулись на тесные ряды американцев. Не было страны, на кинорынке которой не обосновались бы американцы. Однако смелость и предприимчивость, неизменно характерные для немецких коммерсантов, стали наиболее отличительными качествами и руководителей немецкой кинопромышленности, которые, несмотря ни на бури, ни на пиратов, решительно отправились на новое завоевание зарубежных рынков. Сегодня, после почти трехлетних неравных боев, мы можем с гордостью утверждать, что немецкий фильм начинает завоевывать себе место почти всюду за рубежом. Это касается не только небольшой сферы деятельности кинопромышленности — это дело, в котором заинтересован весь немецкий народ».

Возвратившись из поездки по Европе, американский кинорежиссер Герберт Брэнон мог заявить («Синэа», 10 июня 1921 года):

«Похоже, что немцы — единственно серьезные наши конкуренты. У них есть все необходимое для развития кинопромышленности. Они природные мастера кинотехники. Они достаточно мудры, чтобы заглянуть за пределы собственных границ. Они начнут делать, и уже делают, фильмы, пригодные для демонстрации во всем мире».

Подъем кинематографической индустрии был главным образом делом рук людей, возглавлявших «УФА», которая уже в 1920 году восстановила свои связи с Италией и странами, возникшими на территории, некогда занятой центральноевропейскими государствами, а также с Великобританией, Азией и Америкой. Во время переговоров с Адольфом Цукором, директор «УФА», Карл Братц договорился в июле 1920 года с «Парамаунт» о прокате американских фильмов в Германии, Австрии, Польше, Турции и Болгарии.

Импорт зарубежных фильмов в Германию строго запрещался начиная с 1916 года. Этот запрет был сорван с помощью «окна на Запад», пробитого оккупацией Рейнской области в 1919 году. Двести пятьдесят зарубежных фильмов были контрабандой завезены и выпущены на немецкий кинорынок в течение 1919–1920 годов. Чересчур дорогие французские фильмы оказались вытеснены старыми американскими картинами, продававшимися по демпинговым ценам. Имперское министерство экономики приняло решение ввести систему квот на импорт зарубежных фильмов. Новая система вводилась в действие с 1 января 1921 года и основывалась на 15 процентах от всей немецкой кинопродукции. В первый год квота составила 180 тысяч метров позитива.

Кинематографическая и театральная цензура были отменены 12 ноября 1918 года. Историк гитлеровского кино позже счел решение об отмене цензуры причиной последовавшего падения нравов [248]. И действительно, под прикрытием дидактических задач появилось множество эротических фильмов. Одним из специалистов по подобным «просветительским» произведениям был режиссер Рихард Освальд: «Да будет свет» (1917–1918), «Проституция» (1919), «Иначе, чем другие» (1919), «Дневник падшей девушки» (1918). Зигфрид Кракауэр писал по поводу этих фильмов:

«Эротические фильмы отвечали примитивным нуждам, возникающим во всех странах после войны. Сама природа требовала того, чтобы народ, столкнувшийся лицом к лицу со смертью и разрушением, утвердился в своих попранных жизненных инстинктах, дав им прорваться с необузданной силой. <…> Хотя некоторые из [режиссеров] притворялись, будто их возмущала суровость Уголовного кодекса, они не имели ничего общего с довоенным бунтом против обветшалых сексуальных условностей. Не отражали эти картины и революционных чувств, бурливших в тогдашней литературе. Они представляли собой заурядные поделки на потребу невзыскательной публике» [249].

Подобные фильмы вызывали бурную реакцию: разорванные экраны в кинотеатрах, арест, наложенный на копии фильмов, молодежные демонстрации протеста. Начиная с октября 1919 года крупные кинематографические фирмы, возглавляемые «УФА», ввели добровольную цензуру. В январе 1920 года правительство внесло законопроект о восстановлении цензуры. Рудольф Куртц, работавший в одном из правительственных учреждений, писал в журнале «Лихт-бильд-бюне» (10 января 1920 года):

«Если правительственный проект будет одобрен Национальной ассамблеей, старый цензурный феодализм, сметенный революцией, будет восстановлен. <…> Пользуясь официальным положением, я до сих пор испробовал все, чтобы, с одной стороны, убедить кинопромышленность согласиться с введением добровольной цензуры, а с другой — приучить официальные инстанции к мысли о самоцензуре в кинопромышленности.

Самоцензура в кинопромышленности стала реальностью уже на протяжении нескольких месяцев. Известно, что она действует ко всеобщему удовлетворению».

И тем не менее законопроект о восстановлении цензуры был принят. Цензуру восстанавливали в два этапа. Первый этап был пробный, сроком на один год. Второй, окончательный, вступал в силу 29 мая 1921 года. Начиная с этого дня ни один фильм не мог выйти на экраны без разрешительного удостоверения. Многие фильмы, созданные в 1918–1919 годы, были запрещены.

Кинематографисты обратились тогда к менее опасным сюжетам, решая их «беспристрастно». Рихард Освальд сообщал, например, в журнале «Лихт-бильдбюне» (апрель 1920 года) о выходе фильма «Антисемиты», «в котором беспристрастно показана животрепещущая проблема. В фильме участвуют известные деятели, представляющие все существующие точки зрения».

В той же рекламной публикации рядом с этим проектом, который, конечно же, осуществлен не был, находим извещение о выпуске чисто коммерческих фильмов: «Леди Гамильтон», кинобиографии «короля воров» Манолеску и т. д.

Послевоенная кинематографическая Германия была во власти картелей (или концернов), поощряемая в их деятельности правительством и напрямую связанная с промышленными кругами и банками. Французский прокатчик Делак, возвратившись из Берлина, писал в журнале «Синематографи» (22 декабря 1922 года):

«Ничто из того, что интересует кинематографистов, не остается безразличным для государственных организаций. Новый канцлер Куно — член Административного совета «УФА» и крупной экспортной фирмы. Хуго Стин-нес контролирует и владеет многими фирмами. Само собой разумеется, что кино нашло у самых могущественных банков предельно доброжелательную поддержку.

«Дойче банк» руководит и фактически управляет фирмой «УФА», а «Дэкла» предоставляет все необходимые кредиты. Крупнейший немецкий банк либо участвует в деятельности кинематографической фирмы, либо полностью финансирует ее. Кинопромышленность, почти не существовавшая в 1913 году, в 1922 году стала за Рейном одной из наиболее важных отраслей экономики».

В начале 20-х годов основными кинематографическими концернами были «Националь» (с капиталом 5 миллионов марок), «Тэрра» (4 миллиона марок) и «УФА», с которой почти все прочие фирмы оказались связанными тем или иным способом на протяжении последующих лет. Акционерный капитал кинопромышленных фирм составлял 98,4 миллиона марок и распределялся следующим образом (к началу 1921 года, по данным журнала «Лихт-бильд-бюне», 5 февраля 1921 года):

«УФА» была основана в 1917 году государством и германским крупным капиталом[250]. Часть основного капитала, исчисляемого в 8,5 миллиона марок, принадлежала немецким банкам, во главе которых стояли два самых крупных — «Дойче банк», возглавляемый фон Штауссом, и «Дрезденер банк», — а также «Националь банк фюр Дойчланд», «Миттель дойче кредит банк» и компании «Норддойчес Ллойд» и «Гамбург-Америка линие». Еще 8,5 миллиона марок принадлежали фирме «Нордиск» Оле Ольсена, которая к началу войны приходила во все больший упадок. Наконец, крупные вклады имело в «УФА» и правительство.

С момента ее основания «УФА» мало-помалу поглощала всех своих конкурентов, сначала — «ПАГУ» Мэсстера, «Унион», производственный филиал «Нордиск». Начиная с 1919–1920 годов «Унион» занималась прокатом фильмов, созданных киностудией «Емелька» — единственной крупной кинематографической фирмой, расположенной не в Берлине. Эту фирму финансировали все банки Южной Германии, а главным образом — «Байерише Хандельсбанк». «Емелька» обладала недавно построенной киностудией с павильоном площадью 680 квадратных метров в Гайзельгастайге, близ Мюнхена.

Фирму «Дэкла-биоскоп» создал в июле 1920 года Эрих Поммер на базе предприятия «Дэкла» («Дойче-эклер»). Ее финансировали голландские банкиры, бременские банки и фирма «Биоскоп», в свою очередь финансируемая бременским «Дойче национальбанк» и банками Шрёдера и Вайхаузена. «Дэкла-биоскоп» влилась в «УФА» в ноябре 1921 года, сохранив за собой автономию фильмопроизводства. В этой фирме работали многие виднейшие творческие деятели немецкого кино: Фриц Ланг, Карл Фрёйлих, Людвиг Бергер, Фридрих Мурнау, актеры Лиль Даговер, Вернер Краусс, сценаристка Теа фон Гарбоу, операторы Карл Фрёйнд, Фриц Арно-Вагнер. Фирма располагала филиалами во многих странах Восточной Европы. Она была связана соглашением с издательством «Улльштайн», имела около шестидесяти кинотеатров в различных городах Германии и несколько киностудий, в том числе киностудию в Нойбабельсберге.

«УФА» была также связана с «ДЛГ» («Дойлиг»), основанной Гугенбергом во время войны для производства пропагандистских фильмов. После войны эта фирма была реорганизована в концерн, связанный с другими предприятиями Гугенберга — издательством «Шерль», агентством «АЛА» (мелкие объявления). Генеральный директор «Дойлиг» Кобёкен был членом Административного совета «УФА», прокатывавшей игровые фильмы и кинохроникальные журналы фирмы «Дойлиг».

«УФА» поглотила также прокатную фирму «Мартин Дентлер» (владевшую шестью крупными кинотеатрами и прокатывавшую многочисленные фильмы французского режиссера Фейада в Германии), лаборатории Мэсстера и «Унион», а позже, с помощью «Дэкла-биоскоп» и фирм «Националь», «УФА» приобрела также контроль над второстепенными фирмами, вроде «Глориа-фильм», создававшей фильмы с участием Хенни Портен, «Франкфуртер-фильм» и т. д. «Свободный рынок все более сужается, — говорилось в журнале «Лихт-бильд-бюне» в июле 1920 года, — концерны господствуют повсеместно, принуждая старые фирмы к слиянию с ними».

«Без нас дела не пойдут», — с цинизмом заявляла реклама «УФА», помещенная на страницах все того же «Лихт-бильд-бюне» 14 августа 1920 года. Методы немецких концернов ничем не отличались от тех, которыми пользовались американские тресты. И те и другие в конечном счете стремились монополизировать рынок. Но в то время как в США всевозможные финансовые комбинации были в принципе запрещены «антитрестовским» законом Шермана, в Германии их поддерживало и поощряло правительство. Начиная с 1921 года акции кинематографических фирм продавались на Берлинской фондовой бирже по свободному курсу, и добиться твердого курса руководству «УФА» не удалось.

В конце сентября 1920 года официальная делегация во главе с имперским президентом Эбертом, состоявшая из сотни парламентариев, финансистов и деятелей искусств, прибыла в киностудию «Темпельгоф», чтобы присутствовать на съемке сцены коронации в фильме «Анна Болейн», суперпродукции «УФА» с участием 5 тысяч статистов. Советник американской комиссии Уильям Коффин заявил, что размах этих съемок вполне выдерживает сравнение с голливудскими постановками. Вот что писал по этому поводу журнал «Лихт-бильд-бюне» 2 ноября 1920 года: «Имперский президент, будучи под впечатлением увиденного им на съемочной площадке, заявил, что ему «трудно представить себе возможность социализации кинопромышленности», поскольку подобные съемки могут быть с успехом выполнены не иначе, как только на основе индивидуальной инициативы. К тому же создание фильмов сегодня требует таких финансовых возможностей, которыми государство не располагает».

«Социализация кино» была предложена еще в 1919 году. Ее противопоставляли узаконенной государственной монополии, против которой возражали левые партии. Они разоблачили ее сущность в связи с внесенным правительством в марте 1918 года законопроектом о передаче концессии на производство фильмов недавно созданной «УФА».

В конце 1920 года немецкие банки воспользовались тяжелым финансовым положением фирмы «Нордиск» и личной непопулярностью Оле Ольсена в Германии и откупили принадлежащие ему акции под предлогом изоляции иностранного влияния внутри «УФА». Но одновременно велись переговоры с американцами и итальянцами. Так компания «Фэймэс плейерс» получила возможность участвовать в прокате за рубежом фильмов «УФА». Связи с римским «Унионе чинематографика итальяна» (УЧИ) открыли для Германии кинорынки Балканских стран, Кавказа и Судет.

Но у государства еще оставались акции. Трауб утверждает, что в марте 1921 года имперский министр финансов фон Раумер «самым настоятельным образом просил фон Штаусса откупить акции, принадлежащие государству».

«Руководителям «Дойче банк» — продолжает он, — пришлось принять в течение нескольких часов решение о покупке всех акций, принадлежавших государству. Князь Доннерсмарк и доктор Бош, для которых «УФА» отныне обрела другое лицо, выбросили свои акции на рынок. Для дирекции «Дойче банк», равно как и для руководства «УФА», стало ясно, что им следовало в будущем дуть в ту же дуду. Банк и фон Штаусс… считали себя верными хранителями национального достояния» [251].

В действительности же месяцем раньше «Дойче банк» увеличил основной капитал «УФА» с 25 до 100 миллионов марок — рост, который банку удалось покрыть только с помощью его отделений, например «Дойче петролеум гезельшафт». Концентрация капитала в руках частных банков, и прежде всего «Дойче банк», рассматривалась как необходимое средство, способное помочь выжить, как мера, содействующая развитию деятельности «УФА». Эрих Поммер следующими словами изложил эту точку зрения:

«Первое, чего достигла «УФА» после войны, — освободилась от опеки государства. Для этого были возвращены государству те суммы, которые она была ему должна, с тем чтобы в дальнейшем действовать как частное предприятие. Руководство было убеждено, что кинофирма независимая от государства, финансируемая так, как это предусмотрено ее уставом, может благодаря совершенствованию ее технического оснащения и повышению художественного уровня фильмов привлечь новых зрителей внутри страны.

Была также надежда на то, что подобные немецкие фильмы будут наиболее приемлемы для зарубежных кинорынков и помогут немецкому кино проникнуть на рынки, утраченные им во время войны, что было бы весьма кстати для немецкой кинопромышленности. Именно так прокладывалась дорога в золотой век немецкого немого кино, достигшего апогея в 1924–1925 годах, после того как «Дэкла», вернее, «Дэкла-биоскоп», слилась с трестом «УФА».

В феврале 1921 года банки принудили провести реорганизацию фирмы, заменив Карла Братца Феликсом Кальманном — «сильным человеком» из «Ауэргезель-шафт» («Немецкий газовый концерн»). Фон Штаусс наделил его всеми полномочиями и полнотой власти, поставив во главе «УФА». С приходом Кальманна Пауль Давидсон не вошел в Совет директоров. Между тем «УФА» именно ему была обязана созданием наиболее успешных фильмов Любича, особенно «Мадам Дюбарри» и «Анна Болейн». Соглашение, подписанное дирекцией «УФА» с Цукором, завершилось провалом, и необходимость децентрализации заставила американскую «Фэймэс плейерс» выступить в апреле 1921 года с предложением создать фирму, получившую название «Европейского киносоюза» («Europaische Film — Allianz (EFa-GmbH»). Руководство этой фирмой (с основным капиталом 25 миллионов марок) осуществляли два американца — Блю-ментол и Рахманн. Они отобрали у «УФА» ее основные таланты — Карла Братца и Пауля Давидсона, Полу Негри и Гарри Лидтке, Эмиля Яннингса, Джо Мая, Буховецкого, Пауля Лени, Георга Якоби и даже Макса Рейнхардта. Новая фирма объявила в 1921 году о фильмах

«Жена фараона» и «Пламя» Любича, «Петр Великий» Буховецкого, «Конец герцога Ферранте» Пауля Вегенера, а также о первом немецком фильме из серии о Мацисте. Но скоро «Европейский киносоюз» оказался изолированным от всех остальных немецких производственных фирм. Более того, Любич и Пола Негри подписали контракты на участие в фильмах, создаваемых в Соединенных Штатах. В октябре 1922 года «Фэймэс плейерс» приняла решение о ликвидации фирмы, которая уже на протяжении нескольких месяцев не выпустила ни одного фильма из-за конфликта между ее директорами — Рахманном и Блюментолом. Любич и Пола Негри уехали в Голливуд, Буховецкого пригласила «Свенск», Яннингс связался с Давидсоном. Остальные создали те из многочисленных фирм, которые возникли в период инфляции и существование которых исчислялось считанными месяцами.

«УФА» оставалась самой крупной немецкой производственной и прокатной фирмой. Она контролировала сто сорок кинотеатров, из которых сто находились на территории Германии. Фирмы «Унион» и «Дэкла-биоскоп» слились с «УФА» в июне 1922 года. Ее основной капитал был увеличен со 100 до 200 миллионов марок, а затем, после инфляции, стабилизирован на уровне 45 миллионов уже рейхсмарок. Руководство производством фильмов было доверено театральным деятелям: сначала — Артуру фон Герлаху, позже — Карлу Хагеманну. Если верить киножурналам того времени, результаты оказались катастрофическими. В феврале 1923 года руководство перешло в руки Эриха Поммера. Именно с момента, когда производство фильмов было поручено ему, «УФА» сумела обеспечить немецкому кино ведущее положение на международных рынках.

С самого начала существования «УФА» ее руководители осознавали необходимость добиться ведущего положения немецкого кино за рубежом. В интервью, данном 4 сентября 1920 года журналу «Ла синематографи франсэз», Карл Братц, один из главных основателей фирмы в декабре 1917 года, заявил:

«Когда в разгар войны была создана «УФА», нашлись люди, которые хотели назвать фирму «Патриа фильм» [252]. Я высказался против такого названия и отстаивал (в то время это было нелегко) необходимость интернационализации кинопродукции, ее универсальности. Наименование

«Патриа фильм» было в конце концов отвергнуто. Предпочтение отдали другому названию — «Универсум фильм акциенгезельшафт», или, сокращенно, «УФА». Я был действительно уверен, что кинопромышленность прежде всего интернациональна и что от ее максимальной интернациональности, собственно, и зависит ее процветание».

В этих условиях общий запрет на показ немецких фильмов властями союзников, последовавший после капитуляции, был главной преградой на пути развития кинопромышленности. В августе 1920 года один из сотрудников французской газеты «Фигаро» писал: «Французские кинозрители разорвали бы экран, оскверненный немецким фильмом. И если в кинотеатре не найдется никого, кто бы это сделал, тогда я это сделаю сам».

Первые немецкие фильмы были показаны в кинотеатрах без указания страны, где эти фильмы создавались. Так было с «Принцессой устриц», показанной в Марселе в течение недели января 1921 года. Первые фильмы, сделанные бошами и показанные во Франции, вызвали бурные кампании протеста. В Великобритании запрет на немецкие фильмы сняли в начале 1922 года. В Соединенных Штатах ветераны войны вышли на демонстрации, требуя запретить «Калигари». Фильм вышел в прокат годом позже и прошел с огромным успехом. Между тем «Фэймэс плейерс» выпустила фильм «Мадам Дюбарри», триумфально прошедший в Америке и содействовавший отмене запрета на прокат немецких фильмов за пределами Германии. Возвращаясь из Соединенных Штатов, французский режиссер и актер Анри Руссель опубликовал в журнале «Синэ-магазин» (12 августа 1921 года) статью под заголовком «Немецкий фильм в Америке». Он писал:

«Немцы, которых в Соединенных Штатах не очень-то любят, быстро заняли на экранах весьма заметное место— настолько заметное, что во всех американских кинотеатрах организуются кампании протеста против вторжения фильмов, сделанных бошами. Крупные ежедневные газеты публикуют манифесты и призывы как организаций кинематографистов, так и прочих, цель которых — открыть глаза властям на угрозу немецкой пропаганды в одной из стран союзников!

Германия не упорствует. Дабы не давать повод к повсеместной обструкции, она покорно изменит свою систему пропаганды; во всяком случае, она продолжит демонстрацию сенсационных фильмов, на создание которых потратит много денег (и, добавим, труда и умения), чтобы наводнить этими фильмами вселенную. Понимают ли это?!

Каков же масштаб опасности? В Соединенных Штатах действует специальный комитет, которому поручено отбирать те кинематографические произведения, которые этот комитет сочтет достойными к показу учащейся молодежи для подлинно научной пропаганды морали. Два месяца тому назад комитет рекомендовал купить фильм «Страсть», который мог бы помочь при изучении истории французской революции в американских школах. Подумать только! Причем рекомендация эта совершенно достоверна. Представим только себе школьников, изучающих историю Франции с помощью фильма, сделанного бошами! Фильма гротескного, безвкусного, с отчетливой антифранцузской тенденциозностью. Он кишит анахронизмами, столь же смехотворными, сколь и отвратительными».

К шовинизму примешивалось беспокойство при виде редкого в французском кино успеха, которым пользовались «Мадам Дюбарри» (сценарий под названием «Страсть») и «Кабинет доктора Калигари», также отрицательно оцененный Анри Русселем.

До середины 1921 года в США были широко показаны только четыре из ста пятидесяти шести фильмов, проданных Германией для демонстрации в Соединенных Штатах. Однако успех фильма Любича, проданного за тридцать пять тысяч долларов и принесшего доход, эквивалентный 30 миллионам немецких марок того времени, повысил престиж немецких фильмов за океаном. В номере журнала «Синэа» от 20 января 1922 года писалось:

«В Соединенных Штатах немецкие фильмы идут со все возрастающим успехом. Известный критик Герберт Хоу [253] заявил, что единственное, к чему он питает хоть какой-то интерес, — это немецкие фильмы и фильмы Гриффита».

В том же журнале сообщалось, что после переговоров, продолжавшихся целый год, Любич переезжает в Голливуд, где «он будет снимать на американские деньги фильмы в немецком стиле».

В феврале 1922 года фильм «Леди Гамильтон» Рихарда Освальда был продан в США за рекордную сумму 177 500 долларов. Став специалистом по историческим фильмам, Освальд приступил к съемкам «Лукреции Борджа» (главный оператор Карл Фрёйнд). На короткое время Любича, казалось, затмил своим фильмом «Смерть Дантона» (1921) с участием Эмиля Яннингса польский эмигрант Дмитрий Буховецкий. В этом фильме судьба знаменитого трибуна определялась его любовными похождениями. При выходе фильма на экраны Швейцарии женевский корреспондент журнала «Синэа» писал (6 января 1922 года):

«Нет ничего уродливее, глупее, ничтожнее в этом жанре, нет ничего мерзопакостнее, чем эта смерть Дантона. <…>

Какого Дантона? Нежного и любящего мужа? Нет! Чувственного болтуна, который залезает к девицам под юбки, который погряз в распутстве, который прожигает жизнь в гнусных кутежах, — раба своих страстей, дегенерата, коего общественное благо заботит не больше, чем давно заношенная сорочка. <…>

Нужна была холодная наглость бошей, чтобы осмелиться замарать такой прелестный образ, как Люсиль Демулэн, предварительно обесчестив выдающегося жреца правды, каким был Дантон».

Другого мнения придерживается Лотта Эйснер, считающая, что этот фильм «строго следует» режиссерским «моделям» Рейнхардта при постановке им двух пьес о Дантоне. Она замечает, что в те времена «Германию больше всего интересовала иностранная валюта и [что] консервативные руководители тяжелой промышленности, контролировавшие и производство фильмов, рассматривали эти псевдоисторические картины не столько как «средство отомстить», сколько как средство получить прибыль. Впрочем, иные, совсем уж заигранные персонажи французской революции — злодей с ножом в зубах и косматая мегера — встречаются и в «Сиротках бури» Гриффита (1922) и в «Страницах из книги Сатаны» К.-Т. Дрейера (1920)».

В Берлине Буховецкий снял «Сафо» (1921), «Отелло» (1922) с Эмилем Яннингсом и Вернером Крауссом, «Петра Великого» (1923). После этого он уехал в Голливуд.

Немецкие киножурналы много писали об «интернационализации кино», но она была не единственной темой. Большим успехом в 1921 году пользовался «Человек без имени» Г. Якоби. По свидетельству Альбрехта Иозэфа, сценариста звукового варианта, «фильм был очаровательной приключенческой картиной… сделанной как сериал. Похититель миллионов бежит из одной страны в другую, из Европы в Африку, из Африки в Азию. Это первый фильм, для которого немецкая фирма получила после войны право натурных съемок за рубежом. Одной обстановки было достаточно, чтобы оправдать поездки съемочных групп после многих лет полной изоляции» [254].

Начиная с 1922 года Германия проводила политику, целью которой, во-первых, было освобождение от бремени военных репараций, во-вторых, улучшение экономического и финансового положения страны. Для решения этих проблем нужна была помощь из-за рубежа. Но для нового процветания, для возвращения к статусу великой державы Германии следовало пройти через кризис и инфляцию.

Инфляция не была чем-то новым. После войны разрыв между ценами и заработной платой непрестанно увеличивался. По данным журнала «Лихт-бильд-бюне» от 1 апреля 1922 года, например, себестоимость газет возросла в 1922 году по сравнению с 1914 годом по бумаге — в 40 раз, печати — 20, зарплате— 12, транспорту — 20, по прочим расходам — в 14 раз.

Начиная с 1922 года обесценивание марки происходило куда более быстрыми темпами. Это особенно заметно по цифрам, характеризующим кинопромышленность (данные «Лихт-бильд-бюне», 1922 год). В январе 1921 года общий акционерный капитал немецких кинофирм составил 98,4 миллиона марок, в июле 1922 года он вырос до полумиллиарда. В августе 1922 года доллар стоил 1158 марок против 192 марок в начале того же года. Капитал «УФА», составлявший в начале 1922 года 320 миллионов марок, в октябре достиг 830 миллионов (доллар в это время уже стоил 3560 марок); в начале декабря акционерный капитал достиг 2,5 миллиарда, а один доллар — 7855 марок.

Обнищание масс шло параллельно с обогащением крупных промышленников. «Инфляция была для монополистического капитала важным средством упрочения и усиления своих позиций, перекладывания бремени военных репараций на трудящихся и получения дополнительных прибылей за счет рабочих и служащих, среднего класса и частично мелкой и средней буржуазии. Уплачивая с запозданием налоги обесцененными бумажными деньгами, разворовывая ценности и переводя валюту за границу, крупные капиталисты обогащались и подстегивали развитие инфляции» [255].

Наглядный пример тому — Хуго Стиннес, заявивший в 1919 году: «Придет день, когда крупные промышленники вновь обретут влияние и силу. Их призовет отрезвленный народ, полумертвый от голода, которому нужен будет хлеб, а не слова» [256].

9 ноября 1922 года Хуго Стиннес заявил протест против правительственных усилий затормозить инфляцию стабилизацией марки. Он потребовал, чтобы репарации, уплачиваемые по Версальскому мирному договору, вносились из сумм, поступающих за ежедневную сверхурочную работу в течение двух часов. Крупп, более осторожный, чем Стиннес, отказался примкнуть к сторонникам систематической инфляционистской политики. Однако часть промышленников — Фриц Тиссен, Отто Вольф — вели игру на понижение стоимости марки. Инфляция породила новую прослойку разбогатевших людей, так называемых нуворишей. Немалое число этих людей вложат затем свои капиталы в кино по примеру Стиннеса, который, завладев контролем над фирмой «Дойлиг», попытался, правда безуспешно, приобрести контрольный пакет акций «УФА».

19 апреля 1923 года киножурнал «Лихт-бильд-бюне» набрал крупным шрифтом заголовок: «Доллар — 30 000, а 9 августа — «Конец марки».

Развитие инфляции можно проследить по удорожанию кинопленки, монопольным изготовителем которой со времени окончания войны стала в Германии «АГФА». Эта акционерная компания с капиталом 88 миллионов марок в конце 1922 года делила мировой рынок пленки только с «КОДАК».

В 1920 году метр позитивной пленки продавался за 3,2 марки, 1 января 1922 года — 9, 29 августа — 28, 1 декабря— 360, 17 февраля 1923 года— 1450, 16 июня — 3600, 21 июля — за 12 000 марок[257].

Обесцененную немецкую марку часто заменял американский доллар, так как стоимость пленки не только не повысилась, но даже снизилась по сравнению с 1919 годом. Вернер Краусс записал в своих мемуарах:

«В те времена мы работали только за доллары. Конни Фейдт, Яннингс и я договорились о ежедневном гонораре от ста до ста пятидесяти долларов. Гонорар нам должны были выплачивать утром, как только мы придем на киностудию» [258].

11 августа метр пленки стоил 130 тысяч марок. 23 августа «АГФА» перешла на оплату пленки золотой валютой: метр пленки стоил 19 золотых пфеннигов. Это решение вызвало вначале негодование деловых кругов.

«Полностью исключена, — писал журнал «Лихт-бильд-бюне», — возможность оплаты кинопромышленностью самого необходимого ей сырья, пленки, в золотых марках, в то время как поступления за прокат фильмов производятся в бумажных марках, равно как и все остальные платежи».

Между тем примеру «АГФА» вскоре последовали и другие. Входная плата в кинотеатрах колебалась в пределах между восемью и сорока миллионами бумажных марок; затем билеты стали продаваться на золотые марки.

В начале года прошли забастовки, сопровождаемые жестокими столкновениями, на киностудиях «Унион» и «Мэсстер». В Темпельгофе забастовки парализовали производство на протяжении многих недель. Следует вспомнить, что 1923 год был годом волнений не только экономических, но и политических и социальных. Новый кризис националистического характера возник в связи с оккупацией Рурской области французскими и бельгийскими войсками. В то же время появилось сообщение, что актриса Хенни Портен должна сниматься в фильме, запускаемом в производство фирмой «Аустро-Америка-на фильм» (ширма, за которой скрывалась французская компания «Гомон»). Актриса стала объектом бойкота, продолжавшегося много недель и организованного владельцами кинотеатров Большого Берлина и Бранденбурга.

Правительство Куно было свергнуто в августе. По словам руководителя Компартии Германии Эрнста Тельмана, «теперь становится все более и более очевидным, что мирное решение невозможно. Неизбежной становилась ожесточенная борьба класса против класса. Забастовки выливались в ожесточенные столкновения, во время которых рабочие противостояли полиции в десятках немецких городов. Создалась настоящая революционная ситуация.

Существовали все условия, необходимые для победы рабочего класса. Не хватало лишь большевистской партии».

Но коммунисты в те годы представляли собой лишь меньшинство. Не только социал-демократия не обанкротилась, но и буржуазия сумела упрочить свои позиции по сравнению с 1918 годом. Кризис привел к созданию правительства «большой коалиции», от социал-демокра-тов до Народной партии, под руководством лидера Народной партии Густава Штреземана. 26 августа Штреземан заявил: «Марка умерла!» 27 сентября одна золотая марка стоила 30 миллионов бумажных марок, 13 октября— 952 миллиона, 25 октября— 15 миллиардов, 10 ноября — 150 миллиардов, 22 ноября — биллион. Через пять дней правительство Штреземана прекратило свое существование.

Поскольку все сделки совершались с оплатой золотом, министр финансов социалист Гильфердинг принял решение о возврате к золотому паритету. Новая, промежуточная «рентная марка» (Rentenmark), выпущенная 15 октября, обеспечивалась всеми активами сельского хозяйства и промышленности, но это обеспечение было «фиктивным, ибо их нельзя было мобилизовать» (Кастеллан). «Рентная марка» стала векселем под гигантский потенциал немецкой экономики. Государственный банк (Reichsbank), управляемый Хиальмаром Шахтом (правительственным комиссаром по денежному обращению), следил за общим балансом операции. Строгое соблюдение бюджетной дисциплины и жесткий контроль кредита позволил вернуться к финансовой стабильности уже к апрелю 1924 года. Новая денежная единица, рейхсмарка (эквивалентная 0,2382 доллара), постепенно заменила все денежные знаки, находившиеся в обращении. «Рентная марка» исчезла 30 августа.

Инфляция в меньшей степени нанесла ущерб рабочему классу, страдавшему главным образом от безработицы, и в большей степени отразилась на мелкой буржуазии, на тех, кто получал доход в виде процентов по вкладам, на владельцах мелких предприятий, пенсионерах. Обнищание этих категорий населения (пауперизация) должна была сделать их легкой добычей нацизма. Что же касается крупных промышленников, то для них инфляция оказалась благом. Ускорился процесс концентрации. Так называемые «горизонтальные» концерны (например, концерны Стиннеса и Гугенберга) проявляли все растущий интерес к кино, нанося тем самым ущерб мелким продюсерам. В период между 1922 и 1923 годами прекратили свое существование 218 кинофирм, в большинстве своем появившихся во время инфляции, 23 фирмы обанкротились. Производство фильмов в 1923 году сократилось, по данным «Лихт-бильд-бюне», опубликованным в номере от 11 сентября 1923 года, на 65 процентов по сравнению с предыдущим годом. С самого начала 1923 года все чаще пустовали гигантские павильоны берлинских киностудий. Но крупных фирм это мало касалось. Их капитал в золотом исчислении стабилизировался, по данным журнала от 16 февраля 1924 года: «УФА» — 26 миллионов марок, «Емелька» — 3 миллиона марок и «Тэрра»— 1,2 миллиона марок.

Приводим список наиболее крупных прокатных фирм в том порядке, который определялся размахом их операций. В год инфляции «УФА» объявила о «блестящем» результате своей деятельности. За «УФА» следует «Байерише фильм» (с фильмами Роберта Вине и его брата — Конрада: «INRI», «Раскольников», «Власть тьмы», а также «Елена» Манфреда Ноа); «Зюдфильм», выпускавшая многосерийные фильмы Пауля Людвига Штайна и Рихарда Эйхберга; «Брюкманн», закупавшая американские и многосерийные фильмы. Молодой венгр Александр Корда переехал в Берлин в январе и основал фирму «Корда фильм», разработав принесшую ему состояние серию фильмов «Частная жизнь».

В конце 1923 года Компартия Германии была запрещена. Новое правительство, пришедшее к власти, представляло собой коалицию буржуазных партий во главе с лидером центра («Центрум») Вильгельмом Марксом. Инфляция породила победителей. Ими стали крупный капитал и рейхсвер.

Этот период ознаменовался возрождением националистского фильма. Первой и наиболее известной стала лента «Фредерикус Рекс», состоявшая из четырех полнометражных картин. Продюсером и режиссером был Арцен фон Черепи. В прокат эти фильмы выпускала «УФА». Первые две серии, они назывались «Буря и натиск» и «Отец и сын», вышли на экраны в феврале 1922 года, третья и четвертая, «Сансуси» и «Зов судьбы», — в марте 1923 года. Показ этих фильмов в Берлине вызвал пангерманские и антифранцузские демонстрации. По мнению Марселя Лапьера, «в Брюсселе фильм был показан под знаком «яркого и блистательного свидетельства пропаганды, которую немцы ведут с помощью экрана для поддержания реваншистского духа и подготовки новой войны». Но, сочинив едкие надписи, их авторы превратили Фридриха Великого в гротескного монарха. И пропагандистский эффект полностью оборачивался против его создателей. К тому же сбор от демонстрации фильма шел в пользу бельгийских солдат, оккупирующих Рурскую область» [259].

Но в Германии эти четыре фильма побили все рекорды сборов. Фирма, принадлежавшая Черепи, привлекла к судебной ответственности редакцию газеты «Форвертс» за то, что газета сообщила, что картины инспирированы немецкими политическими деятелями, стремившимися прославить германскую империю и подорвать республиканские настроения в массах. В этом органе социал-демократической партии в статье о фильме «Фредерикус Рекс» (2 февраля 1922 года) говорилось: «Каждый номер программы этого императорско-прусского постановочного зрелищного кабаре встречается аплодисментами, нескрываемым ликованием. Но аплодисменты адресуются не режиссеру, а героическому блеску былых времен. В поединке призрачной роскоши с содержанием победительницей оказывается роскошь, военный парад берет верх над жизнью».

Профессиональный союз работников кино, Всеобщая лига работников свободных профессий, Свободный профессиональный союз учителей, Лига прав человека и ряд других организаций направили в редакции газет манифест, в котором говорилось:

«Борьба капитала и реакции против пролетариата принимает нетерпимый характер. Враги народа используют кинематограф как новое пропагандистское оружие. До настоящего времени в кино использовались идиотские романы и эротические сенсации. Реакция, поддержанная капитализмом, с невиданной наглостью организует открытые выступления против республики и примирения народов. «Исторические» одеяния, прикрывающие показываемый нам фильм, вытканы из сознательной лжи, так как история фальсифицирована Гогенцоллернами и это та же История, которую преподают в наших школах.

С помощью этих фильмов реакция полна решимости во всех областях нашей жизни — экономической и культурной — подвести народ к новой волне военного психоза. А правительство тут не только остается пассивным, но делает все, чтобы поддержать реакцию в глазах народа.

Разоблачая огромную опасность… организации активных республиканцев-пацифистов, подписавшие этот манифест, приняли решение о создании Народного кинотеатра («Volks-Film-Bühne»).

Этого нельзя откладывать! Дело идет о борьбе с реакцией и милитаризмом, за республику и примирение народов!»

Журнал «Лихт-бильд-бюне» от 27 мая 1922 года, публикуя текст манифеста, дает следующий ответ в передовой статье, озаглавленной «Руки прочь!»:

«Этому циркуляру нужно дать самую решительную отповедь. Кино не должно быть вовлечено в политику ни справа, ни слева. Война достаточно убедительно показала, сколь пагубной может быть политическая пропаганда, проводимая средствами кино. А теперь еще эта поджигательская пропаганда — не послужит ли она партизанской борьбе? <…> В интересах немецкого киноискусства мы говорим этим людям: «Руки прочь!»

Несмотря на происшедшее совсем недавно убийство Ратенау и заметные в фильме монархические настроения, Комиссия по цензуре отказалась пересмотреть свое решение о допуске фильма к демонстрации. Отказ последовал в ходе заседания комиссии, на котором присутствовал Штреземанн, бывший в то время еще депутатом и так мотивировавший решение:

«Препятствовать нарушениям порядка и общественной безопасности, которые имеют место в настоящее время, должна не Комиссия по цензуре, а полиция.

Комиссия не позволила оказать на себя давление ожесточенными нападками в крайне левой печати. Она приняла свое решение на основании полностью объективного рассмотрения фактов».

Даже автор литературной трилогии «Фредерикус Рекс» Вальтер фон Моло в конце концов выступил с протестом против того, как националисты используют прусского принца[260]. Тем не менее подобные фильмы, видимо, были «вне симпатий или антипатий политических партий, достаточно далеко от ежечасных склок»[261].

Вот какие тексты можно было прочесть в многочисленных рекламных проспектах:

«Никакой политики! Никаких тенденций! Большой исторический сенсационный фильм, представляющий интерес для всего мира! Трагедия России и три ее эпохи в шести больших актах с прологом!»[262]

Но «Натан Мудрый», поставленный Манфредом Ноа по классической пьесе Лессинга, с Вернером Крауссом в главной роли, разумеется, спровоцировал одного из цензоров на такое высказывание: «Содержание фильма в нескольких словах сводится к следующему: еврей — это все. Остальные, христиане или турки, — ничто. Представление, построенное на этом сюжете, ведется в типично еврейском стиле. Оно травмирует всякого, кто думает и чувствует иначе, а в нынешнюю эпоху политического отчаяния оскорбит массу людей, считающих евреев ответственными за принесенные ими несчастья».

Фильм тем не менее был разрешен к выпуску на экраны, но гитлеровцы помешали устройству премьеры в Мюнхене. Статья, опубликованная 16 февраля 1922 года в органе национал-социалистской партии Гитлера, — газете «Фёлькишер беобахтер», — гласила:

«Недавно высшее еврейское руководство, видимо, решилось на то, чтобы использовать кино как оружие манипуляции массами в борьбе за политическую власть, в борьбе, которая все явственнее угрожает завершиться в пользу еврейства по причине быстрого роста радикальнонародного движения. <…> Это преступление, совершаемое в эпоху самого жестокого ущемления элементарнейших прав человека… заключается в намерении уничтожить… у немецкого народа последние остатки его стремления расшатать рабство, ликвидировать мерзость, которую прикрывают типично еврейской, лживой и лицемерной гуманностью».

В течение последующих лет вопрос о так называемых «тенденциозных» фильмах отошел на задний план. Правда, в 1925 году под патронажем Гинденбурга происходил сбор 500 тысяч марок на постановку фильма о Бисмарке, но политика крупных кинофирм была направлена к тому, чтобы не связываться с производством такого рода товара. В связи с этим Герберт Луфт писал:

«Поммер меня заверил… в том, что если бы он возглавил раньше руководство производством фильмов в «УФА», то не разрешил бы такую шовинистическую пропаганду, как «Фредерикус Рекс». В то время, когда Поммер возглавлял производство, крупнейшие фильмы «УФА» были значительно менее националистическими и более интернациональными» [263].

И тем не менее Поммер руководил постановкой «Ни-белунгов», торжественного гимна во славу легендарных подвигов немцев — залога их реванша и грядущих побед. Но политика Германии во времена «Плана Дауэса» развивалась в прямо противоположном направлении. Что касается «УФА», то она оценила все значение «культур-фильмов», прославлявших «вечные ценности». Так, например, «УФА» выпустила «Путь к силе и красоте» (1925) Вильгельма Прагера и Николаса Кауфмана, большой фильм, посвященный физической культуре и пропаганде культа обнаженного человеческого тела, с игровыми эпизодами, переносившими зрителей в древние времена. Этот документальный фильм, несколько выспренний, но действительно содержательный, имел многочисленные продолжения. Газета «Форвертс» (22 марта 1925 года) отмечала: «Каждая социалистическая организация, занимающаяся вопросами культуры или воспитания, должна показать этот фильм своим членам».

Газета протестовала лишь против финала, в котором монтировались планы Муссолини, военного парада и писателя Герхарда Гауптмана. Когда же фильм вышел вторично, через год после первого показа, эти планы были заменены эпизодом спортивного праздника рабочих, более соответствовавшего духу классового сотрудничества, которое пропагандировали в то время.

Кризис первых послевоенных лет окончился, и весь капиталистический мир вступил в период частичной экономической стабильности. Социал-демократия проповедовала врастание капитализма в социализм. Для Германии пятилетие 1924–1929 годов отмечено беспрецедентным восстановлением хозяйства. Широко распространенные в 1918 году «мечты о социализации завершились расцветом администрирования в экономике» (Кастеллан). Это был период консервативной республики, самым характерным персонажем которой стал Штреземанн. Модернизация, происходившая в стране, характеризовалась внедрением американских методов рационализации и участием государства в делах главных банков страны — «Коммерцбанк», «Дрезденер банк», «Дармштэдтер банк»). План Дауэса, введенный в действие в апреле 1924 года, облегчил репарационные платежи. Он предусматривал освобождение Германии от платежей в течение одного года, а затем вводил ежегодные взносы, увязанные с предоставлением Германии помощи зарубежными странами. В Германию начали поступать иностранные капиталы, причем доля американских капиталов составляла от 50 до 70 процентов. «Дженерал моторс» внедрился в автопромышленный концерн «Опель»; «Форд» основал свой немецкий филиал; «Дженерал электрик» начал вкладывать капиталы в концерн «Сименс»,

Эрнст Тельман смог заявить: «Американский дядюшка появился здесь не для того, чтобы помочь немецкому народу, а чтобы ограбить его, получить прибыли, ибо он больше не в состоянии получить в собственной стране такие же высокие доходы, как когда-то».

Наиболее яркой попыткой «интернационализации» была фирма «Вести», основанная Стиннесом в содружестве с Владимиром Венгеровым, русским по происхождению. Во главе фирмы стояли доверенные люди Стиннеса — Рудольф Беккер и Лео Багров. Через четыре месяца, едва успев заключить трехстороннее соглашение между «Вести», «Дойлиг» и издательством Шерль (что означало сближение с концерном Гугенберга), умирает от камней в желчном пузыре на пятьдесят четвертом году жизни Стиннес. И тогда «Лихт-бильд-бюне» следующими словами подытоживает вклад, сделанный им в развитие немецкого кино:

«Для немецкой кинопромышленности Хуго Стиннес, «торговец из Мюльхайма», сыграл значительную роль, которую не следует недооценивать. Он не принимал участия в создании «УФА». Его внимание привлекла «Дойлиг», хотя его участие в делах этой фирмы и было поверхностным. Мы слышали лично им сказанные слова о том, что ему неизменно рекомендовали кинопромышленность как ценнейшее орудие пропаганды тяжелой индустрии. Заинтересованные лица стремились пробудить в нем внимание к капиталовложениям в эту отрасль, подчеркивая, что фильм обладал способностью рекламировать все остальные принадлежащие ему предприятия.

Виктор Шёстрём (слева) на съемках

«Мастер» В. Шёстрёма

«Кто судит?» В. Шёстрёма

В. Шёстрём (в центре, в военной форме) в своем фильме «Осажденный дом»

«Бортовой огонь» В. Шёстрёма. В ролях Мэтсон Лэнг и Виктор Шёстрём

«Сага о Гуянаре Хеде» М. Штиллера

Дебют Греты Гарбо: «Сага о Йесте Берлинге» М. Штиллера

Шведские комедии. «Опасное сватовство» Р. Карлстона. В ролях: Ларс Хансон и Гун Кронвал

«Птенец» И. Хедквиста. В ролях: Рене Бьорлинг и Иван Хедквист

«Каролина Редивива» И. Хедквиста. Второй слева — И. Хедквист

«Мельница» Й-В. Брюниуса

«Проклятые» Г. Муландера. В центре — К. Фейдт

«Коллежский регистратор» Ю. Желябужского и И. Москвина. Б главной роли — Иван Москвин

«Поликушка» А. Санина. В главной роли — И. Москвин

«Папиросница от Моссельпрома» Ю. Желябужского. В главной роли — И. Ильинский

Фильмы Якова Протазанова. «Его призыв»

«Аэлита». В ролях Ю. Солнцева и К. Эггерт

«Сорок первый». В ролях И. Коваль-Самборский и Ада Войцик

«Три жизни» И. Перестиани

«Намус» А. Бек-Назарова

Киноки

Дзига Вертов. 20-е годы

Реклама фильма «Шагай, Совет!»

Фильмы без пленки Льва Кулешова. Этюды Мастерской

«Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» Л. Кулешова. В ролях Л Оболенский, В. Пудовкин, С. Комаров

В. Пудовкин в роли Жбана

А. Хохлова в фильме «Луч смерти»

«По закону». В ролях: А. Хохлова, С. Комаров, В. Фогель

«Похождения Октябрины» Г. Козинцева и Л. Трауберга

«Шинель»

«Дом в сугробах»

Фильмы Ф. Эрмлера. «Катька — Бумажный ранет»

С. М. Эйзенштейн

Фильмы С. М. Эйзенштейна. «Стачка»

«Броненосец «Потемкин»

«Броненосец «Потемкин»

«Броненосец «Потемкин»

«Броненосец «Потемкин»

«Человек без имени» Г. Якоби. В ролях Георг Александер (Германия) и Мади Кристиане (в мужском костюме)

«Кабинет доктора Калигари» Р. Вине

«Раскольников» Р. Вине

«Генуине» Р. Вине

На съемках «Генунне». Слева направо: Ферн Андра, декоратор Цезарь Кляйн, Курт Херманн Розенберг

«С утра до полуночи» К.-Х. Мартина. Декорация Роберта Неппаха

«Голем» П. Вегенера. В ролях: Пауль Вегенер, Альберт Штайнрюк, Эрнст Дойч

«Ночная галлюцинация» А. Робисона. В ролях: Карл Платен и тени (Фриц Расп и Рут Вайер)

«Кабинет восковых фигур» П. Лени. Эпизод с Ринальдо Ринальдини, выпавший из окончательного варианта

Конрад Фейдт в роли Ивана Грозного в фильме «Кабинет восковых фигур»

Поездка Пауля Лени в Голливуд. Фильм «Кот и канарейка»

Аста Нильсен в фильме А. фон Герлаха «Ванина»

«Осколки» Л. Пика. Вернер Краусс в главной роли «Осколки».

Вернер Краусс и Эдит Поска

Хеняи Портен в фильме Л. Йесснера «Черный ход»

Контраст актерских манер: Хенни Портен, Вильгельм Дитерле (стоит) и Фриц Кортнер в фильме «Черный ход»

«Лулу» Л. Йесснера. Декорации Р. Неппаха. В главной роли — Аста Нильсен

«Последний фиакр до Берлина» К. Бёзе. Лупу Пик — актер

На съемках фильма Л. Пика «Бронированный каземат». В центре (в белом халате) — Л. Пик; за камерой — Густав Прайс; слева — Эрнст Райхер в роли Стюарта Уэббса

«Улица» К. Грюне. В ролях: Ойген Клопфер и Ауд Эгеде Ниссен

«Улица»

«Банда в ночи» Ф. Мурнау. В роли — Эрна Морена

«Носферату— симфония ужаса» Ф. Мурнау

Сельские драмы Ф. Мурнау. «Высылка»

«Пылающая пашня»

Эмиль Янниигс в фильме Ф. Мурнау «Последний человек»

«Тартюф» Ф. Мурнау. В ролях Лиль Даговер и Эмиль Яннингс

Фриц Ланг во время работы в «УФА»

«Усталая смерть» Ф. Ланга. Мотив лестницы в венецианском эпизоде

«Усталая смерть». Смерть и девушка

«Доктор Мабузе — игрок» Ф. Ланга. В ролях: Гертруда Велькер и Рудольф Кляйн-Рогге

«Доктор Мабузе»

«Нибелунги» Ф. Ланга. Барочный финал «Мести Кримгильды»

Архитектура будущего в «Метрополисе» Ф. Ланга

Операция с «Дойлиг»… показывает, что Стиннес увидел в кинопромышленности способность к самостоятельному существованию. Вся эта операция дает впечатляющее представление о характерных чертах деятельности Стиннеса, вертикальной концентрации его предприятий. Не приходится сомневаться в том, что Стиннес пошел бы и на налаживание собственного производства кинопленки» [264].

Стиннес оставил во главе фирмы «Вести» Венгерова, мечтавшего о создании европейского объединения крупнейших фирм Германии, Франции, Скандинавских стран и так далее. Вот что говорил об этом сам Венгеров: «Повсеместно, несмотря на все прилагаемые усилия, кинопромышленность в этой старой Европе влачит жалкое существование. <…> Что следует сделать? Нужно, чтобы в каждой европейской стране появились один или два фильма, созданные истинными мастерами режиссуры. Тематика их должна строиться на выдающихся литературных произведениях или на оригинальных сценариях, написанных крупнейшими писателями страны. Нужно, чтобы лучшие художники вложили в эти фильмы всю силу своего таланта, чтобы вообще созданию каждого фильма отдавался максимум художественных сил. И вот какова моя концепция «Европейского объединения». Я предлагаю, чтобы четыре самые крупные кинематографические страны Европы — Франция, Германия, Великобритания и Швеция — создавали ежегодно по два фильма, а Италия, Австрия, Испания и Россия[265] — по одному, что даст нам в итоге ежегодно двенадцать фильмов. Эти картины должны быть созданы при участии знаменитых актеров и самых крупных режиссеров Соединенных Штатов и Европы. Расходы по постановке каждого из этих фильмов должны составить от 150 до 200 тысяч долларов» [266].

Защищая эту идею, Жан Тедеско, главный редактор журнала «Синэа-Синэ пур тус», писал в номере от 1 января 1925 года:

«Не следует подразумевать при этом, что такие фильмы будут лишены национального своеобразия. Венгеров сказал об этом теперь, еще до того, как будет создано «Европейское объединение». Он закупил через фирму «Вести» фильм «Чудо волков» для проката в Германии, Польше, Чехословакии, Австрии и Венгрии, уплатив при этом неслыханно высокую в истории кинопроката цену. Между тем ни в одном другом французском фильме не было более четкого намерения прославить нашу историю».

Венгеров создал во всем мире целую сеть агентств и филиалов еще до того, как появилась продукция, могущая стать предметом их деловой деятельности.

Появился филиал «Вести» в Лондоне («Вести филмз лимитед»), в Париже («Синэа-Франс фильм»), руководимый тремя русскими — Блохом, Кирилловым и Лунцем. Филиалы возникли также в Риме, Вене, Варшаве, Цюрихе, Риге, Шанхае и Каире. В самом Берлине Венгеров контролировал три фирмы: «Вести», ставшую акционерным обществом, «Девести», — прокатную организацию, располагающую сорока фильмами для сорока немецких кинотеатров, и «Венгеров-филмз», осуществлявшую прокат «Наполеона» Абеля Ганса.

В мае 1925 года старший сын Хуго Стиннеса, — Эдмунд, вышел из состава дирекции концерна, которую он делил со своим братом Хуго. Это было нечто «более серьезное, чем результат семейной ссоры, — это было начало конца». Все объединение предприятий Стиннеса было обескровлено долгами. «Руководители крупных банков собрались в дирекции Рейхсбанка на заседание, происходившее под председательством доктора Шахта, с тем чтобы решить судьбу концерна Стиннеса»[267]. Банки были готовы выделить 90 миллионов марок. Однако дефицит концерна был гораздо большим. Только в Гамбурге он составлял 60 миллионов, в Берлине — 30 миллионов марок.

На заседании было принято решение приступить к ликвидации предприятий. Фирма «Вести», которую доктор Беккер покинул еще несколько месяцев тому назад, была ликвидирована в августе 1925 года. «Дойлиг» попыталась как-то выйти из затруднительного положения и приняла на себя ответственность по контрактам, связанным с производством фильмов «Михаил Строгов» и «Отверженные». Съемки «Наполеона» были приостановлены на несколько месяцев и возобновлены только после того, как финансирование производства перешло к французской фирме.

То, что не удалось совершить Стиннесу и Венгерову вследствие непрочности экономического положения, сделал в «УФА» Эрих Поммер. В согласии с политикой германского правительства Поммер был проводником определенной линии в международных связях немецкой кинематографии. В 1924 году он заключил соглашение с парижской фирмой «Обер». Поммеру в это время было тридцать пять лет. Тогда он готовил к выпуску фильмы «Доктор Фауст» Людвига Бергера, которого должен был заменить Мурнау, «Хроника серого дома» фон Герлаха, «Михаэль» Дрейера и «Пьетро Корсар» Робисона. Вот что сказал Поммер в интервью французскому журналисту:

«Я думаю, что европейские продюсеры должны наконец подумать о том, чтобы выработать совместно какую-то форму сотрудничества. Нужно суметь установить систему обмена, позволяющую ускорить амортизацию созданных фильмов. Нужно научиться создавать «европейские фильмы», которые, не будучи ни французскими, ни английскими, ни итальянскими, ни немецкими, были бы фильмами «континентальными». Перед ними откроется возможность широкого показа по всей Европе, облегчится компенсация затрат, которые велики во всех странах. У нас имеется договоренность с четырьмя английскими фирмами и с итальянцами. Взгляните на американцев. Продюсеры, работающие по ту сторону Атлантики, способны окупить сделанные ими картины в результате их проката на одной лишь территории США. Потом они могут продать права по прокату этих фильмов странам Европы и Латинской Америки по сравнительно низким ценам.

Наше соглашение с фирмой «Обер» исключительно ценное. Прокат фильмов не ограничивается территорией той или иной страны. Их поле деятельности становится неограниченным. Трудности обмена фильмами, существовавшие до сих пор, я думаю, теперь устраняются. Вам часто говорили, что существующая в Германии система лимитирования представляет собой серьезное препятствие для обмена наших фильмов на зарубежные. Это обман. Германское правительство исключает все трудности, связанные с импортом зарубежных фильмов, рассчитывая на встречный экспорт наших картин. Мы располагаем примерно 40 тысячами метров фильмов, предлагаемых на обмен. Мы предполагаем выпустить у нас в прокат целую серию французских картин и надеемся, что их демонстрация пройдет с таким же успехом, как «Нибелунги» в Лондоне».

Тех же взглядов придерживался и Фриц Ланг в статье под заголовком «Конкуренция или сотрудничество?», опубликованной в журнале «Синэа-Синэ пур тус» 15 марта 1926 года:

«Если бы слова «Европейская продукция» стали знаком единства, то многие тенденции и движения, до сих пор лишь едва обозначенные, получили бы возможность полностью себя проявить. <…> Принципом международной торговли всегда была и остается поныне следующая формула: «Дайте мне то, чего нам не хватает, и я дам то, чего не хватает вам». Было бы нелогично, если бы этот принцип утратил свое значение применительно к тому, что происходит в кино.

В противовес политике все касающееся торговли и промышленности гарантировано от любого нарушения логики глубоким пониманием заинтересованными сторонами природы торгового обмена. Это положение остается в силе так долго, как эти стороны будут иметь возможность соблюдать соглашение с учетом существующих благоприятных условий.

Мне кажется, что наступило такое время, какого не было никогда в прошлом, чтобы пойти на такое сближение».

В 1924 и 1925 годах число новых фильмов, созданных в Германии, продолжало сокращаться, как это было на протяжении всех послевоенных лет; 1921 год — 646 полнометражных игровых фильмов; 1922 — 474; 1923 — 347; 1924—271; 1925 год— 228 фильмов.

В течение двух последних лет «УФА» заметнее стремилась к улучшению качества фильмов, нежели к увеличению их количества. Фильмы становились более длинными, и производство дорожало. Журнал «Ла синематографи франсэз» от 19 января 1924 года опубликовал следующие данные о себестоимости одного немецкого фильма, приведенные на страницах издаваемого в Германии журнала «Фильм курир»:

«Аренда (плюс электропитание) в день 642 марки павильона киностудии

Зарплата электрика» 7»

Видный актер» 60»

Актриса-«звезда» в месяц 2000 марок».

В 1923–1924 годах на киностудиях «УФА» было занято 4 тысячи рабочих и служащих, в конце 1925 года — 6 тысяч человек. «УФА» в эти годы обладала двумя самыми большими в Германии киностудиями, — в Темпельгофе и Нойбабельсберге, с павильонами общей площадью 8300 квадратных метров и 390 тысячами квадратных метров земельных участков. Прокатных контор было три — «УФА», «Ханза» и «Дэкла». Они имели отделения во всех немецких городах, а за границей — агентства и филиалы в десятках городов мира. «УФА» имела также кинотеатры общей вместимостью 118 тысяч мест. Президентом «УФА» был фон Штаусс из «Дойче банк».

Описывая «кинематографическую Германию» в многочисленных репортажах, Морис Росетт указывал в то время на страницах «Синэ-магазин» [268]:

«Американцы открыли в Берлине специальное представительство для продажи или проката своих фильмов не только в центральноевропейских странах, но и на Балканах, в Голландии. Дании, во всех странах Северной Европы, в том числе и в Советском Союзе, который, что бы там ни говорили, тоже покупает фильмы.

Известно, что вплоть до первых послевоенных лет Лондон обладал правом продажи американских фильмов по всей Европе. Теперь Берлин заменяет британскую столицу… поскольку немцы доказали, что они умеют лучше вести дела в странах, которые я перечислил. Лучшие свидетельства тому — факты и цифры. Все вместе взятое способно убедить самых недоверчивых.

Продажа фильмов в Германию представляет собой нелегкое дело, поскольку возникает вопрос о лимитах. <…>

Все, кто выпускает фильмы, не получает права на эту льготу [импорт зарубежных фильмов в прямой зависимости от количества отснятого в Германии полезного метража]. Но импортеры покупают для себя право ввоза в страну кинокартин, уплачивая предпринимателям, пользующимся льготными условиями, определенную сумму, составляющую обычно пять долларов за погонный метр кинопленки. Понятно, что таким образом продюсеры получают льготы, содействующие быстрейшей амортизации большей части стоимости фильмов.

Само собой разумеется, что в Германию ввозят главным образом американские фильмы. Отбирают их с большой осмотрительностью, и отобранные, как правило, приносят хорошие доходы.

Что же касается французских картин, то я их в Германии не видел. Зрители, как мне было сказано, ничего не знают о французском кино с той поры, когда демонстрировали «Атлантиду». Насколько я понимаю, нынешние события [оккупация Рурской области и прочее] служат той главной причиной, которая препятствует импорту наших фильмов.

Соответствует действительности то, что Обер, Делак и Вандаль только что в противовес «Нибелунгам» выпустили фильм «Битва»… и что несколько прокатных фирм, видимо, доброжелательно рассматривают вопрос о таком методе обмена картинами».

Помимо этого журналист отмечал, что стоимость жизни в Германии более высокая, чем в Англии, и что аренда студийных павильонов, как и заработная плата, соответственно выше. Трудно найти деньги, необходимые для производства фильма, по той причине, что выпуск «рентных марок» чрезвычайно ограничен (речь идет о конце 1924 года). Автор заключает статью следующими словами:

«В настоящее время не приходится опасаться [кинематографической Германии], поскольку она не имеет ни красивых актрис, ни достаточно разнообразной литературы для экранизации. Да и ее финансовое положение не из самых блистательных».

Многочисленным фирмам пришлось — одним раньше, другим позже — связаться с американскими кинематографическими компаниями, как правило, на основе контрактов для проката фильмов. Так, «Националь фильм» оказалась связанной с «Парамаунт», а затем — с «Уорнер бразерс», «Трианон фильм» — с Сэлзником, «Брюкманн и К^0», «Тэрра» — с «Юнивэрсл» и т. д.

Мюнхенская «Емелька» после инфляции стабилизировала свой основной капитал на 2,5 миллиона марок, сумев сохранить относительную независимость, несмотря на выход из объединения с «Баварией», одной из главных участниц концерна «Емелька». В 1925 году «Емелька» выпустила 16 полнометражных фильмов против 3-х — в предыдущем году[269]. В своей борьбе с американским влиянием «Емелька» вступила в договорные отношения с английской фирмой «Гэйнсборо» Майкла Бэлкона, сделавшей Мюнхен одной из своих съемочных баз. Так, в Мюнхене дебютировал своими первыми двумя фильмами режиссер Алфред Хичкок, снимавший их на территории киностудии «Емелька» в Гайзельгастайге. Это были «Сад наслаждений» (1925) и «Горный орел» (1926, с участием Бернхарда Гётцке).

«Организация кинопромышленности» (известная под своим сокращенным названием «SPIO»), основанная в 1922–1923 годах, под руководством Лупу Пика и Эриха Поммера добилась в 1925 году замены действовавшей квотной системы (основанной на метраже пленки) компенсационной системой, сущность которой сводилась к учету числа фильмов, выпущенных каждой прокатной фирмой в предыдущем году. Компенсационная система просуществовала всего лишь несколько лет, и в 1928 году немецкое кино вернулось к прежней квотной системе.

Что же касается импорта американских фильмов в Германию, то он возрастал с каждым годом.

Обратимся теперь к «УФА». Оценка ее акционерного капитала в 45 миллионов марок в момент стабилизации оказалась слишком оптимистичной. В конце 1925 года

«УФА» имела убыток в 36 миллионов марок, а наличность не превышала полумиллиона марок. Начались поиски виновников причиненных убытков. Сначала обвинили Поммера, причем обвинение было выдвинуто в тот момент, когда Поммер находился в Соединенных Штатах (осень 1924 года). Потом обвинили Зигмунда Якоба (впоследствии он погиб в гитлеровском концлагере «Освенцим»). Был выпущен заем в размере 15 миллионов марок, с помощью которого, однако, не удалось выправить положение. Банки, управлявшие фирмой «УФА» («Дойче банк», «Дармштэдтер» и «Националь банк» и главным образом — «Дрезденер банк»), выдали неограниченные полномочия Фердинанду Баусбаку, члену Административного совета и директору «Вюртембергише ферайнсбанк», который приступил к реорганизации коммерческих отделов «УФА» и централизации управления эксплуатации кинотеатров. Поммер был подчинен Баусбаку и, не желая этого, отказался продлить свой контракт с «УФА», а в марте 1926 года уехал в США. Годовой отчет «УФА» за 1925 год содержал указание о первых мерах, проведенных новой дирекцией:

«Учитывая то обстоятельство, что стоимость производства фильмов в США может, как правило, быть покрытой поступлениями от их демонстрации на внутреннем рынке, возникает опасность тяжелой конкуренции, угрожающей нашей фирме на территории Германии»[270].

Соединенные Штаты располагали на своей территории 17 тысячами кинотеатров, в большинстве своем расположенных в капитальных зданиях, в то время как многие из 3700 немецких кинотеатров ограничивались одним сеансом в день. Следовательно, американские кинофирмы могли получать доходы от демонстрации своих фильмов в Европе даже при том условии, что они взимали за прокат очень дешевую плату.

«Для того чтобы избежать этой борьбы, чтобы открыть для наших фильмов американский рынок, мы подписали в декабре 1925 года два дополнительных контракта с фирмами «Фэймэс плейерс» и «Метро — Голдуин пикчерс»…».

По этим соглашениям предусматривались три этапа: «1. 19 декабря 1925 года подписывался договор на предоставление совместного займа «УФА» в сумме 16,8 миллионов марок (4 миллиона долларов), предоставляемого «Парамаунт» и «Метро».

2. 31 декабря того же года теми же фирмами подписывался договор на производство фильмов и прокат.

3. 6 февраля 1926 года вступало в силу соглашение об основании совместной фирмы, «Паруфамет» («Парамаунт— УФА — Метро»), по прокату фильмов на территории Германии.

Условия этого последнего соглашения сводились к следующему:

«Фирма «Паруфамет» будет прокатывать в Германии ежегодно 60 фильмов: 20 — принадлежащих «УФА», 20 — «Парамаунт», 20 — «Метро — Голдуин — Майер». Все три фирмы берут на себя обязательство передавать фирме «Паруфамет» для проката 20 лучших фильмов своего производства. «УФА» принимает на себя обязательство получать разрешение на ежегодный импорт в Германию 40 американских картин, а кроме того, обязуется сохранять ежегодно 75 процентов недель показа во всех принадлежащих ей кинотеатрах за «Парамаунт» и «Метро — Голдуин — Майер» [271].

Система «контингента» строилась на принципе «один зарубежный фильм на один немецкий». Таким образом, соглашение означало, что «УФА» должна была дополнительно прокатывать своими собственными средствами 20 немецких фильмов в год. Выполнение договора налагало на «УФА» обязательство снимать большее число фильмов и, следовательно, снизить стоимость производимых картин.

Кроме того, «УФА» подписала контракт с американской фирмой «Юнивэрсл» на прокат 50 фильмов этой фирмы в обмен на заем в размере 275 тысяч долларов. Этот контракт не соответствовал интересам «Паруфамет», которая его откупила у «Юнивэрсл» в следующем году.

В тот период, когда она находилась под управлением Баусбака, «УФА» попыталась договориться с фирмой «Ферайнигтен Гланцштофф-фабрикен АГ» и принадлежащей ей фабрикой в Берлин-Кёпеник. После провала этих переговоров, происходивших в момент выпуска на экраны фильма «Метрополией, у «УФА» образовался дефицит 50–70 миллионов марок. О дефиците 50 миллионов упоминает Людвиг Бернхард в книге «Концерн Гугенберга» (Берлин, 1928). Цифру 70 миллионов приводит Л. С. в статье «Крушение «УФА» в журнале «Дас тагебух» (2 апреля 1927 года). Вместо того чтобы заняться прокатом немецких фильмов, американские кинофирмы предпочли приглашать на работу тех, чьи имена были известными в Германии. Начало 1926 года ознаменовалось подлинным бегством. Буквально за несколько месяцев в Голливуд уехали Эмиль Яннингс, Лотар Мендес[272], Мурнау, Пауль Лени, Пауль Людвиг Штайн, Эрих Поммер, Лиа де Путти, Э.-А. Дюпон, а затем Александр Корда, Людвиг Бергер, Конрад Фейдт. В Голливуд ранее уехали Эрнст Любич, Буховецкий, Пола Негри и сценарист Ганс Крели.

Фридрих Эберт, социал-демократ, занимавший начиная с 1918 года пост президента, умер в начале 1925 года, став жертвой клеветнической кампании крайне правых. На президентских выборах правые мобилизовали всех своих сторонников и добились во втором туре избрания престарелого фельдмаршала Гинденбурга, которому к этому времени было уже семьдесят восемь лет. Он набрал 14 655 000 голосов (48,5 процента) против 13 751 000 голосов (45,2 процента), поданных за кандидата социалистов и партии Центра Вильгельма Маркса. 1 931 000 голосов (6,3 процента) были поданы за коммуниста Эрнста Тельмана. Убежденный монархист, бывший командующий имперской армией стал вторым президентом Веймарской республики. Его главной опорой были магнаты тяжелой промышленности и концерна Альфреда Гугенберга, председателя Национальной немецкой партии, поставившего себе целью установить полный контроль над общественным мнением. Его влиянию на немецкое кино суждено было стать определяющим в последующие несколько лет — с 1927 по 1930 год.

Глава XLVIII

ОТКРЫТИЯ НЕМЕЦКОГО КИНО[273]

Направлению, породившему Любича[274], противостоял экспрессионизм, течение более оригинальное и в большей степени национальное.

Тем не менее не следует все шедевры немецкого кино 20-х годов метить клеймом экспрессионизма — не называем же мы импрессионистской всю французскую живопись периода 1870–1900 годов. Кросс, Сёра или Сезанн не более «импрессионисты», чем Любич, Ланг и Мурнау — истинные «экспрессионисты».

Во введении к книге «Немецкое реалистйческое кино» (Лион, 1965) Ф. Бюаша, Р. Борда и Ф. Куртада, анализирующих около тридцати фильмов, утверждается:

«Легковесность историков (по крайней мере французских), отсутствие у них интереса ко всему, что выходит за пределы проторенных троп… а возможно, и подсознательное желание избежать политики — все это замкнуло немецкое кино в жесткую убогую схему, [которая] свелась к двум тенденциям: экспрессионизму — ему приписывают львиную долю заслуг — и Каммершпилю».

С самого начала работы над историей немецкого кино мы с Лоттой Эйснер решительно восстали против подобного схематизма. На протяжении 20-х годов такие крупные мастера, как Ланг, Мурнау, Карл Майер, не укладывались в рамки какой-то школы, а направлений в те годы существовало немало: «постановочные фильмы», возникшие из театра Макса Рейнхардта (Любич, Буховецкий и т. д.), Каммершпиль (Лупу Пик), экспрессионизм («Калигари» и т. д.), «новая объективность» (Пабст), куда в те времена (и ошибочно) причисляли Бертольта Брехта, «документалисты», которых в наши дни называли бы «синема-веритэ» (фильмы Руттманна «Люди в воскресенье»[275]) и которые целиком находились под влиянием Вертова. Были и другие направления. Если в начале 20-х годов немецкое кино занимало ведущее место в мире, то именно благодаря множеству творческих направлений, зачастую противоречивых, подобно тому как это было в советском кино в конце десятилетия.

Авангардистское течение экспрессионизм, зародившись в Мюнхене около 1910 года, захватило музыку, литературу, архитектуру и главным образом изобразительное искусство. Современный немецкий историк (Янке, в журнале «Фильм-блэттер», Берлин, ГДР, 1966 год) характеризует его так:

«Экспрессионизм… сначала появился как альтернатива импрессионизму, который все больше и больше скатывался к целостной картине «пассивного впечатления». Реакцией на это стала попытка некоторых художников исследовать окружающий мир, произведший на них впечатление враждебности. Сторонники нового направления в искусстве группировались прежде всего в дрезденском объединении молодых художников «Мост» («Die Brucke») и мюнхенском объединении «Голубой всадник» («Blauer Reiter»). Основной упор они делали на содержании искусства, на его воспитательных функциях, искали в нем новую гуманистическую истину и своими произведениями выражали протест против буржуазного порядка, стерильного и со времен кайзера Вильгельма безнадежно устаревшего. Позже они восставали против войны: экспрессионизм стал составной частью пацифистского движения. Он был устремлен только против. Против войны, против жестокости, против буржуазии. Человек виделся экспрессионистами только как «буржуа» (так сказать, конформист) или «не буржуа». Но сами они всегда представляли буржуазию, пусть и с «кризисным сознанием». Они понимали, как нестабильно общество, в котором жили, и искали лазейку, которая им виделась то в самоизоляции, то в бунте против нее.

В книге «Демонический экран» (лучшем исследовании немецкого кино 20-х годов) Лотта X. Эйснер пишет (с. 16):

«На первый взгляд экспрессионизм с его телеграфным стилем, взрывающимися короткими фразами, восклицаниями определенно кажется упрощением выразительных средств, усложненных немцами. Но эта видимая определенность обманчива. Здесь — потребность усилить «метафорическое» значение слов, доминирующее в экспрессионистской фразеологии. Жонглирование неопределенными выражениями. Случайные комбинации слов, складывающиеся в цепочки. Надуманные мистические аллегории, лишенные какой бы то ни было логики, полные намеков. Они сводятся к пустякам, стоит только нам попытаться их понять. Этот язык, перегруженный символами и метафорами, сознательно затуманивается, дабы только посвященные могли уяснить себе его подлинный смысл. Это земляк усеянная ловушками: чтобы пройти по ней, оставаясь целым и невредимым, нужно знать пароль».

В трудные дни, последовавшие за военным поражением, экспрессионизм завладел берлинскими улицами, афишами, театральными спектаклями, кафе, магазинами и витринами, подобно кубизму, который спустя несколько лет заполонил Париж.

По поводу одного из первых экспрессионистских фильмов — «С утра до полуночи», — эльзасский писатель-экспрессионист Иван Голль писал в статье, опубликованной в журнале «Синэа» (6 мая 1921 года):

«Всему современному немецкому искусству, которое на протяжении последних десяти лет называют экспрессионистским, было предначертано идти в ногу с кинематографом, поскольку само его существо заключалось в развитии действия, в отказе от фразы (насколько это возможно). Так, в театральных пьесах поэты-экспрессионисты сокращают диалог персонажей до минимума… и, напротив, сосредоточивают весь драматический интерес на поступках действующих лиц. Отсюда до фильма только шаг. И он неизбежен».

По словам Лотты Эйснер, идеи экспрессионистов касались постижения смысла, скрытого за фактами и вещами, потаенного облика, выражаемого максимально ярко, высвобождения динамизма, метафизической игры творческих сил, «интенсивной кристаллизации формы».

Кинематографический экспрессионизм в его чистом виде меньше опирался на театр, и его можно отличить от «калигаризма» в первозданном виде.

Вслед за театром, живописью, поэзией и романом киноэкспрессионизм после заключения перемирия завоевал себе место в повседневной жизни немцев. Начиная с 1919–1920 годов мы находим множество экспрессионистских афиш, воспроизводимых в специализированных киножурналах. Некоторые из этих афиш сделаны такими прославленными художниками, как Пауль Лени или Роберт Неппах. Фриц Ланг рассказывает:

«Вспоминаю тот день, когда утром мы увидели на берлинских стенах плакат, на котором была изображена женщина в объятиях ее партнера — скелета! Текст на плакате гласил: «Берлин, взгляни! Осознай! Твой партнер — это смерть!» Именно в ту пору возникло, родилось экспрессионистское кино»[276].

Калигари, столь же широко прославившийся, как Гарпагон или Дон Жуан, стал первым трагическим кинематографическим персонажем. Менее всего человек был душой экспрессионизма, но — смесь жестокости и тревоги, фантастики и исступления. Этот знаменитый фильм стал сегодня одним из ключей к пониманию души немцев.

Австриец Карл Майер, написавший вместе с чехом Хансом Яновицем сценарий фильма «Кабинет доктора Калигари», по-видимому, наиболее яркая личность немецкого немого кино. Он родился в 1894 году в Граце (Австрия). Его родители — венские евреи. Отец был разбогатевшим коммерсантом, позже разорившимся в результате всевозможных финансовых спекуляций. Вот что рассказывает о Карле Майере его школьный товарищ, поделившийся воспоминаниями о нем с Рольфом Хемпелем: «У меня создалось впечатление, что он — сама непокорность и что у него минимальное чувство власти. Он всегда был готов защищаться от первого встречного, даже когда не было повода. Преподаватели в школе, естественно, не восхищались его вечно понурой и отталкивающей физиономией. Тем не менее они обращались с ним корректно и скорее с юмором, нежели с антипатией. Но даже к преподавателю немецкого языка — он чаще других отзывался с похвалой о сочинениях Майера, полагал их отличными и читал вслух — Майер относился без уважения. Уже в то время его классные работы были настолько зрелыми, что позволяли предсказать юноше литературную карьеру.

Характеристики, которыми он награждал преподавателей, поэтов, писателей и просто классных товарищей, были всегда оскорбительными, уничтожающими и циничными, а юмор — саркастичным. С товарищами, которых он явно превосходил способностями и знаниями, Карл Майер держался на расстоянии, хотя его и нельзя было упрекнуть в каких-либо каверзах» [277].

Пока его отец разорялся на биржевой игре, Майер мечтал стать художником, писателем или журналистом. Он пробовал себя в разных профессиях. В Инсбруке работал в театре, не зная толком, кто такой актер, рисовал, переезжал из города в город.

Война сделала его солдатом австрийской армии. Но эксцентрическое поведение привело Майера в кабинет к военным психиатрам. Вот свидетельство Ханса Яновица: «Долгими ночами Карл Майер рассказывал мне о том, как он выдержал трудные годы мировой войны, годы, в течение которых ему пришлось вести отчаянное сражение с военным психиатром. Он оказался перед неизбежной необходимостью симулировать нарушение психики, ибо не мог и не хотел служить в армии. Он вел беспощадную духовную войну с этим высокопоставленным психиатром, пытавшимся доказать, что безумие Майера — симуляция. Майер был заведующим литературной частью. На его иждивении жили мать, младший брат и вдова другого брата с ребенком.

Майер ясно видел, как развиваются события, и не хотел учиться убивать во имя родины, которая сама обезумела, превысив данную ей власть» [278].

Пражский писатель Яновиц (по. данным Вилли Хааса, он родился в Подебраде, — Западная Чехия) опубликовал свой первый рассказ, когда ему было семнадцать-лет. Через год он стал театральным критиком в Мюнхене. Его первые из известных нам рассказов появились* в 1913 году. В них отражался его страх перед эпохой, в которой он жил, перед возможностью возникновения войны. В годы войны его ненависть к милитаризму стала еще сильнее. Воевал он в офицерском чине. «После поражения революции, — писал Яновиц (в уже цитированной книге Хемпеля, с. 26), — политические пьесы в театрах предназначались только для воспитательных целей, как «демократическая» мера, но очень скоро театры оказались в руках всевозможных дельцов, стремившихся исключительно к тому, чтобы удовлетворять желания мелких буржуа, жаждавших развлечений. Наступило время «бегства от действительности». Именно поэтому задуманный нами антивоенный фильм (к тому же он был, видимо, первым в своем роде) казался очень важным. Сценарий написал я, ставить этот фильм собирался Ф.-В. Мурнау с великолепным коллективом немецких актеров. Но за восемь дней до начала съемочного периода работа над фильмом была прекращена и весь подготовительный материал выкинули на помойку.

После демобилизации Майер устроился на работу в берлинский «Резиденц театер» и встретил там Яновица. Он-то и рассказал позже, в «Трех гамбургских главах», о том, как возникла идея сценария фильма «Кабинет доктора Калигари». Яновиц натолкнулся на нее, узнав об одном преступлении на сексуальной почве, совершенном еще в 1913 году. Однажды вечером, прогуливаясь в Гамбурге по Репербану, он увидел вполне респектабельного мужчину, появившегося из-за зарослей кустарника. На следующий день все газеты сообщили, что именно в этом месте была изнасилована и убита молодая девушка. У Яновица сложилось убеждение, что убийцей девушки был именно этот хорошо одетый господин. Он отправился на похороны убитой и там снова заметил подозреваемого им мужчину. Убийца так и не был пойман, а у Яновица возникла навязчивая мысль о том, что все мужчины, свободно гуляющие по улицам городов, — преступники.

Майер и Яновиц использовали в своем сценарии личные воспоминания: среди них были рассказы о психиатрических больницах, о преступлениях, совершенных на сексуальной почве, истории про цыган. В основе всех рассказов была, по словам Зигфрида Кракауэра, мысль о возмущении против жестокостей войны и протий властей, олицетворяемых доктором Калигари. Сценаристы написали сатиру на прусский авторитаризм, превращавший людей в автоматы, подобно тому как это произошло с Калигари, превратившим сомнамбулу Чезаре в убийцу. Имя Калигари возникло в процессе работы над сценарием случайно, при чтении Майером сборника писем Стендаля[279].

Сценарий был принят продюсером Эрихом Поммером, с именем которого связан большой успех многих немецких фильмов. Поммер так рассказал о своих первых шагах в кино:

«В кино я пришел случайно в 1908 году. Мне повезло: в лице Жоржа Грассена, директора берлинского отделения фирмы «Леон Гомон», я нашел отличного наставника, который помог мне быстро освоить секреты кинопроизводства. В 1914 году я открыл в Вене филиал фирмы «Эклер», обслуживавший всю территорию Центральной Европы. У меня были и другие планы, в частности план постройки вместе с хорошо известным нам пионером австрийского кино графом Сашей Коловратом киностудии в Вена-Северинг. К несчастью, мне пришлось расстаться с моими замыслами. Германия и Австрия вели войну против Франции. На третий день мобилизации я принужден был начать работу в берлинской фирме «Александерн», в стенах которой я отбывал воинскую службу. Деятельность всех французских фирм в Германии и Австро-Венгрии была приостановлена.

В начале 1915 года, уже находясь во Франции, на Северном фронте, я получил отпуск на несколько дней и приехал в Кёльн. Там я договорился с женой и несколькими друзьями о создании в Берлине фирмы «Дэкла» («Дойче эклер»). Осенью того же года я был ранен на русском фронте, и медицинская комиссия признала меня «годным к несению службы в гарнизонных условиях». Летом 1916 года, когда я занимался военной подготовкой призывников в Берлинском «Казерненхоф», пришло предписание, по которому я должен был явиться в Генеральный штаб, размещавшийся в Купферграбен. Там мне сообщили о переводе на работу в отдел фотографии и кино при Генштабе (БУФА)[280].

Под руководством Курта Вашнека я принимал участие в выпуске информационной кинохроники и короткометражных документальных фильмов. Весной 1917 года меня назначили на пост директора бухарестской фирмы «Сосьетэ де синема де Балькан э д’Ориан». Эта полу-частная фирма, созданная «БУФА» и «ДФГ»[281], поддерживала контакт с организацией, занимавшейся кинопропагандой на Балканах, а также на территории стран Ближнего Востока…

Я вернулся в Берлин в конце декабря 1918 года… В январе 1919 года вновь приступил к руководству фирмой «Дэкла» [282].

В 1924 году французский журналист следующими словами описывал Поммера («Синэ-магазин», 4 июля 1924 года):

«Этот человек — очень молодой, поразительно деятельный и энергичный — переделывает все, проверяет все и ко всему подходит по-своему».

Вот что говорит о нем Рохус Глизе, художник и режиссер, повседневно сталкивавшийся с Поммером по работе («Кинематек», ноябрь 1968 года):

«Поммер был очень образованным человеком, большим энтузиастом своего дела. Когда он начинал какую-то работу, оторвать его не было никакой возможности. Но во всех других случаях он оставался очень сдержанным, очень спокойным».

Для его характеристики уместно вспомнить здесь слова самого Поммера, приведенные в книге «Памяти Карла Майера» (Лондон, 1944 год):

«Властителем умов пражских прогрессивных художников был Альфред Кубин. Все стремились работать в стиле, характерном для этого мастера.

Пока Майер и Яновиц говорили об искусстве, я думал о другом. Там, где их интересовал «эксперимент», мне виделось другое — сравнительно недорогостоящее производство.

Молодые люди стремились заинтересовать Кубина своими планами. Я же в это время нацеливал их на работу, связанную с идеей фантастичной и таинственной. Я вручил «Калигари» трем кадровым художникам «Дэклы» — Варму, Херлцу (то есть Райманну. — Ж. С.) и Рёригу, — с которыми я познакомился во время службы в армии.<…>

У киностудии был жесткий лимит электроэнергии. В тот день, когда нам сказали, что мы израсходовали весь месячный лимит (а до конца месяца было еще очень далеко), трое моих художников пришли с предложением, показавшимся мне абсурдным и даже совершенно непригодным: «Почему бы не нарисовать для фильма «Калигари» свет и тени на декорациях?»

Поскольку я возражал против этого возвращения к примитивному кинематографу, Райманн, самый молчаливый из всех, пояснил: «Не забудьте, господин Поммер, что мы живем в эпоху экспрессионизма, и если мы разрисуем декорации в этом стиле, то сможем сделать основные элементы максимально выразительными».

«Послушайте, дети мои, да вы все свихнулись. Сделать фантастические, заумные, плоские декорации фоном для действующих лиц из плоти и крови… Об этом не может быть и речи».

На следующий день художники принесли мне серию эскизов, которые, видимо, приготовили уже давно, но напугать меня ими сразу не решились. Однако, поскольку и теперь им не удалось меня убедить, они все же уговорили снять в Вене пробный эпизод. Майер и Яновиц присутствовали на просмотре проб, которые всех нас убедили, а авторы отказались от дальнейших усилий пригласить художником на этот фильм Кубина».

Среди режиссеров, работавших в «Дэкле», был и молодой венец — Фриц Ланг[283]. Поммер предложил ему поставить «Калигари».

«Эрих Поммер доверил мне постановку фильма «Кабинет доктора Калигари». Однако прокатчики получили столь значительные доходы от первой серии «Пауков» [284], что потребовали немедленно сделать ее продолжение. В этих условиях Поммер принужден был снять меня с «Калигари», с тем чтобы я смог завершить вторую серию «Пауков» [285].

После вынужденного отказа от Ланга Поммер обратился к еще одному из своих режиссеров — Роберту Вине, мастеру плодовитому и специалисту по коммерческим фильмам.

Роберт Вине родился в 1881 году. Его отец был придворным актером, а брат, — Конрад Вине, впоследствии также стал кинорежиссером. Защитив диссертацию по философии, Роберт Вине начал работать актером, сперва в Дрездене, затем в Берлине, где был и «драматургом» и постановщиком в «Лессинг театер». В кино Вине пришел по приглашению графа Саши Коловрата. Дебютировал он в 1913 году постановкой комедий в жанре Любича и фильмов с Хенни Портен, а также поставил один из первых фильмов с Яннингсом — «Фромон-младший и Рислер-старший» (1917). В 1919 году Вине участвовал в постановке «Сатаны» Мурнау.

По словам Ханса Фельда (в уже цитированном письме), «Вине был странным персонажем, очень образованным и прекрасно воспитанным. Его несколько пренебрежительное отношение к работе в кино было сознательным, ибо работу эту он рассматривал только как средство к существованию. Его страстью было коллекционирование скульптур из Бенина. Коллекция восхищала каждого, кто имел возможность с ней познакомиться. Вине собрал ее в те времена, когда почти никто еще не знал цивилизации этого народа Африки».

Подлинным постановщиком этого принципиального фильма был не столько Вине, сколько троица живописцев-экспрессионистов из берлинской группы «Штурм» («Der Sturm»): архитектор Герман Варм, художники Вальтер Райманн и Вальтер Рёриг. Как говорит Герман Варм (единственный оставшийся в живых член группы) [286], не Эрих Поммер, а Рудольф Майнерт, то есть «режиссер, о котором мы знаем очень немногое» (Лотта Эйснер), был продюсером «Калигари», и именно он приказал, чтобы декорации были выполнены «как можно безумнее». Впрочем, в истории создания фильма от этого мало что меняется. В самом деле, вот что отмечает Лотта Эйснер (с. 26):

«Мы отчетливо видим [в свете конфликтов, возникших во время подготовительного периода к съемкам «Калигари»], что одним из принципов немецкого кино является главенствующая роль автора сценария, художника и технического персонала. <…> В Германии промышленность немедленно завладела контролем над всеми творческими кадрами, рассчитывая, что в будущем эти люди неизбежно принесут ей доход».

Свидетельство Германа Варма:

«Стиль, в котором впервые был написан сценарий [Майером и Яновицем], оказался столь неожиданным для меня, столь увлекательным, что мне пришлось признать необходимость найти для подобного литературного стиля столь же необычную форму декораций. Только экспрессионистские декорации могли служить средой в этом метафизическом произведении и сделать понятными его странные происшествия».

Вот как развивался сюжет фильма, придуманный Майером и Яновицем:

«В неопределенную эпоху (возможно, году в 1830-м) в вымышленном немецком городке Хольстенвалле происходила ярмарка с каруселями и площадными представлениями. На ней доктор Калигари (Вернер Краусс), загадочный господин в очках, зазывает публику поглядеть на сомнамбулу Чезаре. За разрешением на представление Калигари отправляется в муниципалитет, где высокомерный чиновник обходится с ним крайне непочтительно. Наутро чиновника находят убитым в кабинете, что не мешает горожанам с прежним жаром предаваться ярмарочным увеселениям. Вместе с толпой зевак в балаган доктора Калигари приходят Фрэнсис (Фридрих Фехер) и Алан (Г.-Г. фон Твардовски), студенты, влюбленные в дочь лекаря Джейн (Лиль Даговер). На глазах у них Чезаре медленно выходит из вертикально стоящего ящика, похожего на гроб, а Калигари сообщает завороженной публике, что сомнамбула умеет предсказывать будущее. Возбужденный зрелищем, Алан спрашивает у Чезаре, долго ли ему жить. Сомнамбула открывает рот — он явно во власти неодолимой гипнотической силы, исходящей от его господина, — и отвечает: «До рассвета». Наутро Фрэнсис узнает, что его друг заколот точно таким же образом, как и чиновник из муниципалитета. Студент, заподозрив Калигари в убийстве, убеждает отца Джейн помочь ему начать расследование. Получив ордер на обыск, они, пробившись сквозь толпу к фургону Калигари, требуют, чтобы тот вывел из сомнамбулического состояния своего подопечного. Однако в этот момент их призывают в полицейский участок, где они должны присутствовать на допросе преступника. Тот пытался убить женщину, попался в руки полиции и упорно твердит, что он не убийца, которого давно разыскивают.

Фрэнсис продолжает следить за Калигари и после полуночи тайком заглядывает в оконце его балагана.

Ему кажется, что Чезаре находится в ящике, — на самом же деле Чезаре, прокравшись в спальню Джейн, заносит кинжал над спящей девушкой. Намереваясь заколоть ее, он окидывает Джейн долгим взглядом, потом отбрасывает в сторону кинжал и, схватив Джейн, с криком бежит прочь. Настигнутый ее отцом, Чезаре выпускает из рук девушку, которую уносят домой, а ее похититель умирает от нервного потрясения. И поскольку Джейн, не слушая возражений Фрэнсиса, утверждает, что узнала Чезаре, тот во второй раз отправляется к Калигари, чтобы разгадать мучительную загадку. Сопровождающие Фрэнсиса полицейские хватают похожий на гроб ящик, и Фрэнсис вытаскивает из него… куклу, двойника сомнамбулы. Воспользовавшись смятением сыщиков, Калигари спасается бегством и прячется в доме для умалишенных. Студент устремляется за ним, требуя директора психиатрической лечебницы, чтобы справиться у него о беглеце, и застывает от ужаса: директор лечебницы и Калигари — одно и то же лицо.

На следующую ночь, пока директор спал, Фрэнсис с помощью троих медицинских служащих, которым он доверился, обыскивает кабинет Калигари и находит улики, полностью доказывающие его вину. Среди книг они обнаруживают старый том о фокуснике XVIII века, который, разъезжая по Северной Италии, заставлял под гипнозом медиума Чезаре убивать любого, кто попадается под руку, а пока тот отсутствовал, держал для обмана полиции его восковую фигуру. Главное изобличение директора — его собственноручные клинические записи. Они повествуют о том, как тот хотел проверить рассказ о гипнотической власти Калигари, как его желание переросло в одержимость и, когда сомнамбула оказался под его попечением, он не устоял перед искусом проделать с ним эти ужасные опыты. Директор полностью слился с личностью Калигари. Чтобы вырвать у него признание в преступлениях, Фрэнсис показывает директору труп его послушного раба — сомнамбулы. И как только этот страшный человек понимает, что Чезаре мертв, им овладевает буйное помешательство, и служители сумасшедшего дома надевают на него смирительную рубашку» [287].

Этот сценарий продолжал великие традиции немецкой фантастической литературы, традиции романтиков Шамиссо, Эйхендорфа, Гофмана, равно как и традиции средневековых сказаний, но также вновь обращался к философскому оправданию человека, загипнотизированного и ставшего преступником по воле всесильного властителя. Именно в этом тезисе Кракауэр разглядел рождение потока событий, приведших от Калигари к Гитлеру с их «толпой чудовищ и тиранов». Не вдаваясь подробно в этот вопрос, следует признать, что, говоря о войне 1914–1918 годов, выдающийся сценарист Карл Майер сумел метафорически предсказать в своем «Калигари» судьбу Германии 1933–1945 годов. (Впрочем, первые гитлеровцы появились уже в 1919 году.)

Говоря в 1942 году об этих немецких фильмах, созданных после поражения, С. М. Эйзенштейн писал, что появившиеся тогда картины «тянулись к нам с экранов страны, достигавшей предела ужаса, видевшей перед собой вместо будущего беспросветную ночь, наполненную мистическими тенями и уголовщиной [288]. Если в дальнейшем Эйзенштейн полемизирует с «Калигари» — «этим варварским праздником самоуничтожения здорового человеческого начала в искусстве», — то его первый тезис, сформулированный в трудное время новой войны, подтверждает, что он не рассматривал немецкие фильмы, созданные между 1920 и 1925 годами, как оторванные от общества и истории, поскольку в этих фильмах действительно предсказана «беспросветная ночь, наполненная мистическими тенями и уголовщиной», то есть гитлеризм.

Это не всегда происходило случайно или по чисто поэтической интуиции. Когда Карл Майер и Яновиц писали сценарий «Калигари», они сознательно стремились своей фантастической сказкой нанести удар по «Fuhrerprinzip», но не по нацизму (он в то время находился еще в эмбриональном состоянии), а по прусскому милитаризму, от которого оба этих подданных Австро-Венгерской империи немало выстрадали в годы войны и методы которого нацизм перенял и усовершенствовал.

Таким образом, метафорическая критика второго рейха оказалась потенциально направленной и против наиболее зловещих проявлений третьего рейха. Понятно, почему Геббельс называл «Демонический экран» не иначе как «дегенеративным искусством», изъял все фильмы этого цикла из проката и фактически обрек на изгнание почти каждого из его творцов — от посредственного Роберта Вине до великого Фрица Ланга.

«Кабинет доктора Калигари» покорил прежде всего пластическими откровениями. «Фильмы должны стать ожившими рисунками» («Das Filmbild muss Graphik werden»), — заявил тогда Герман Варм, и его тезис стал ключевым для эстетики «Калигари». Все было подчинено этому искажающему видению мира — перспектива, освещение, формы, архитектура. В этом деформированном мире человеку уготовано быть превращенным в пятно, и чтобы согласовать его с фантастикой разрисованных декораций, актеров одели в экстравагантные костюмы, чрезвычайно интенсивно загримировали и связали статичными искривленными и вычурными позами.

Особенно впечатляют съемки. Стали уже знаменитыми кадры доктора, раскрывающего ящик с сомнамбулой Чезаре; овеянного романтикой городка с его экспрессионистскими улицами и ярмарочным праздником; пленника, скорчившегося в центре клетки с треугольными остриями на прутьях решеток; Чезаре, неуверенно балансирующего на верхушке крыши среди вытянувшихся вверх труб; белой комнаты, где Чезаре похищает молодую девушку; кадры черного, тощего Чезаре, застывшего на фоне белого пятна на перспективно деформированном изображении уходящей вдаль большой, мрачной стены; затем ареста Чезаре на мостике. В недавнем тексте[289] Герман Варм так описывает свои декорации: «Стена сада с аркой двери.

Стена озарена едва мерцающим светом, то и дело гаснущим в окружающей темноте.

Крыши. Преследуемый Чезаре понимает, что бегство его не спасет, но угрожающие тени все же позволяют ему нащупывать дорогу, и вот скоро он сможет выйти на открытое пространство… на лужайку и еще на одну у опушки леса.

Дрожащие линии теряются в глубине. Они зовут беглеца ускорить бег к мосту, а через него — на противоположный берег, но, чтобы уйти от преследования нечистого, у беглеца уже не хватает сил.

Спасения нет. Здесь и наступает конец».

Но кинематографическое движение угрожало разрушить живописные композиции. Декоративный принцип фильма заставил актеров двигаться быстрее, когда они оказывались за пределами ограничительных линий, и замирать на месте, когда их позы гармонировали с декорациями. Стилизованная таким образом, игра актеров приближалась к пантомиме, скорректированной сценическими поисками Авангарда. Леон Муссинак имел все основания написать в первом издании «Рождения кино»:

«Есть в этом фильме куски совсем не кинематографические, — скорее, театральные или живописные; театральные — когда волшебства света уже не хватает и создается впечатление, будто гуляешь вместе с актерами меж стен из холста и фанеры; живописные — когда, абсолютно выписанный, точно на станковой картине (не хуже, но и не лучше, ибо нет очарования красок), возникает на декорации маленький городок. Напротив, каждый раз, когда свет правильно заполняет декорацию и передает ей свое звучание, ловко ею приспосабливаемое к персонажам, тогда эта декорация оживает, а мы без остатка охвачены волнением от самой красоты композиции. В подобном изображении содержатся начала многих новаторских, оригинальных постановок — оно на редкость фотогенично. Но неравноценность эпизодов, грубые ошибки в «Кабинете доктора Калигари», собственно, и позволяют осознать истинную цену принципам, и тогда на опыте обнаруживаешь то, что ищешь. Впрочем, этот пример сослужил свою службу. Мы могли оценить хотя бы весь масштаб этой тенденции в ее лжеэкспрессионистском варианте, где для большей восприимчивости деформируются персонажи и предельно объективируется смысл происходящего»[290].

С освещением, выписанным на холстах, с ожившей живописью, синкопированным ритмом «Калигари» оставался — как в прошлом фильмы Мельеса — сфотографированным театром, его сценарий, в сущности, сводился к серии картин, механически зафиксированных на пленку оператором Хамайстером. Но у «Калигари» было одно преимущество перед примитивными фильмами прошлого— в нем играла целая труппа выдающихся актеров: Фейдт, Краусс, Лиль Даговер, Фехер, Твардовски… Пластическая композиция Вернера Краусс, а (с его Кали-гари — в цилиндре и с большими очками) и особенно Конрада Фейдта, похожего в своей черной футболке на скелет, были незабываемы.

Калигари оказался возвращением к Мельесу и сфотографированному театру, но на основе совершенно новой эстетики, соответствующей послевоенному смятению и хаосу. «Волшебное искусство Мельеса возрождается в Германии, отражая страх, охвативший немцев» — слова эти принадлежит Анри Ланглуа. Чтобы зрители поняли новизну фильма, Вине изменил первоначальный сценарий в соответствии с предложением, сделанным Поммеру Фрицем Лангом:

«В тот момент требовалось снять «Калигари», скажем, в экспрессионистском стиле. Это намерение было с самого начала. Думаю, что единственное, что я внес в фильм, были слова: «Дети мои, вы не сможете так сделать картину. Это уже слишком. Экспрессионизм, каким вы его себе представляете, невозможен. Он напугает публику». Вот тогда-то я и предложил усложнить действие. Предложение было принято — начало и финал происходили в доме для душевнобольных. Если бы фильм ставил я, то пролог и эпилог снял бы в совершенно реалистической манере, чтобы подчеркнуть реальность происходящего. В основных же эпизодах показывалось бы сновидение, бред безумца. Надо сказать, что эта тема меня всегда очень интересовала — она ведь есть и в «Мабузе» [291].

Итак, пролог и эпилог объясняли, что этот фантастический мир возник в видениях безумца, отправленного в конце концов доктором Калигари в камеру со звуконепроницаемыми стенами.

«Фильм начинается с разговора двоих людей в немного стилизованном парке. Тот, что постарше, шепчет: «Привидения… они повсюду вокруг нас. Они изгнали меня из моего дома, оторвали от семьи, отняли у меня жену и ребенка». Мимо них, словно призрак, проходит девушка Джейн, Фрэнсис, тот, что помоложе, указывает на нее как на свою невесту, добавляя: «То, что я пережил вместе с этой женщиной, еще более странно, чем случившееся с вами». И тогда на экране разворачивается рассказ Фрэнсиса.

В финале, когда на Калигари должны надеть смирительную рубашку, вам объясняют, что эту сказку выдумал Фрэнсис, отождествляя Калигари с директором психиатрической больницы, где происходит как пролог, так и эпилог» [292].

Таким образом, переворачивалась мораль фильма: власть, первоначально ассоциируемая с преступным безумием, становилась хранительницей разума. И когда фильм появился на экранах берлинских кинотеатров, газета «Форвертс», орган социал-демократической партии, выразила удовлетворение той оценкой, которая дана «самоотверженной и достойной работе психиатров».

Напрасно Майер и Яновиц протестовали против подобного изменения их сценария. Вилли Хаас в письме, адресованном Рольфу Хемпелю, пишет:

«Совершенно очевидно, что сценарий «Калигари», по мнению его авторов, был полностью искажен «Дэклой». Как они объяснили, в фильме была отчетливая критика авторитаризма и милитаризма. Я слышал, как они неоднократно об этом говорили».

Эта уступка конформизму содействовала успеху фильма. «Du musst Caligari werden» («Ты должен стать Калигари») — таков был рекламный лозунг, сопровождавший выпуск картины в прокат. Начиная с премьеры, состоявшейся в берлинском кинотеатре «Мармор-хаус» 26 февраля 1920 года, фильм пользовался огромным успехом. Критик журнала «Дер фильм», хваливший Вине за его «отказ от натурализма» и за то, что он «в соответствии с содержанием и обстановкой поднял игру актеров на метафизический уровень», отмечал:

«Интеллектуалы, несомненно, повсюду горячо примут фильм, но своеобразный его характер покорит и тех, кто каждую неделю бежит в кино только ради сильных ощущений.

Кое-кто стремится этим фильмом популяризовать экспрессионизм. Если бы это стало возможным, «Кабинет доктора Калигари» породил бы вскоре подражателей. А так как фильм — нечто большее, чем просто любопытное явление, то подражателей можно было бы только приветствовать, ибо фильм далеко не исчерпывает всех возможностей экспрессионистской точки зрения».

Фильм был продан для проката в США одновременно со второй серией «Пауков» Фрица Ланга, несмотря на формально сохранявшееся состояние войны между обеими странами, и хотя патриотические лиги подвергли его бойкоту, «Калигари» прошел с заметным успехом. Один из американских критиков (его процитировал Льюис Джэкобс) отмечал в сентябре 1921 года:

«Ни один другой фильм, даже «Рождение нации», не вызывал за месяц стольких комментариев, дискуссий и вопросов, сколько «Кабинет доктора Калигари».

Встреченный с энтузиазмом в Нью-Йорке, «Калигари» благодаря Луи Деллюку прорвал и во Франции блокаду, исключавшую возможность показа немецких фильмов. В ноябре 1921 года фильм был показан на закрытом просмотре, а публичная премьера состоялась в парижском кинотеатре «Опера» 3 марта 1922 года. Сначала о фильме говорили как о «произведении бошей», с «нездоровыми» тенденциями. Вернувшийся из США Анри Руссель написал в «Синэ-магазин» 12 августа 1921 года: «Несколько недель тому назад в Нью-Йорке стал событием просмотр немецкого фильма, в котором на этот раз отсутствовала какая-либо заметная глазу пропаганда, но который оказался образчиком футуристского, ку-бистического и шарлатанского кинематографа, действительно способного вызвать сенсацию своими крайностями и набором странностей. Называется этот фильм «Кабинет доктора Калигари». Поставленная в нем цель достигнута — весь Нью-Йорк страстно обсуждал это нездоровое творение, абсолютно смехотворное, но и, несомненно, смелое. Итак, о немецком фильме пишутся горы бумаги, о нем говорит вся Америка».

Деллюк откликнулся на выход фильма в «Синэа» 7 апреля 1922 года:

«Слишком многие кинематографисты оценивают «Кабинет доктора Калигари» как чудную путаницу. Но ведь это эссе — бесталанное, но не лишенное смелости и выдумки, равновесия и чувства меры. Наши деды осмеивали Дега, Ренуара, Мане, чей классицизм теперь противопоставляется Ван Донгену и Пикассо. А ведь дедов-то наших уже нет!»

И действительно, уже в 1922 году Лионель Ландри мог написать («Синэа», 28 апреля):

«Энтузиазм беспредельный: мсье Вийермоз говорит о «Калигари», как Теофиль Готье — об «Эрнани». А ему — пусть и сдержаннее — вторят и те из кинематографистов, кто на виду. Все! Или почти все…»

После «Калигари» с нетерпением ожидался следующий фильм Роберта Вине. Но экспрессионистская «Ге-нуине» оказалась, несмотря на сценарий Карла Майера и декорации Цезаря Кляйна, провалом почти невиданным. Вот что пишет Рудольф Куртц:

«Успех «Калигари» содействовал рождению «Генуи-не». То, что было намерением, теперь должно было осуществиться. Декорации заказали первоклассному художнику Цезарю Кляйну. Широкую публику должна была привлечь другая знаменитость — актриса Ферн Андра.

Художник, собственно, и стал режиссером. Декоративный экспрессионизм Кляйна — чисто индустриальное искусство. Это скорее перегруженный деталями узор на восточном ковре, нежели оформление, основанное на пространственных элементах. То, что очаровывало в цветовом свечении, исчезло на черно-белой пленке, лишившись этой единственно необходимой, решающей ценности. И таинственная гармония, рождающаяся из встреч фантастического одинокого старика, эфемерной женщины, негра и молодого светловолосого человека, рушилась при столкновении с твердокаменным натурализмом исполнительницы главной женской роли»[293].

Со своей стороны критик ежедневной газеты «Б. Ц. ам миттаг» писал 3 сентября 1920 года:

«Эта «трагедия в странном доме»[294] также представляет фантастический сюжет, полный мрачных тайн и загадочных отношений, абсурдных ритуалов засекреченной секты и причуд странного ясновидца, и также решающая роль отводится современной живописи, что подчеркнуто пляшущими буквами титров».

А Герман Волленберг, редактор журнала «Лихтбильд-бюне» и будущий историк киноискусства, считает, что фильм «в целом — еще один эксперимент», «стилистическое упражнение… еще более неопределенное и туманное». По сравнению с «Калигари» новый фильм обозначил «поворот от Э.-Т.-А. Гофмана к Х.-Х. Эверсу» (выпускавшему тогда достаточно вульгарные фантастические романы).

Частичные удачи не помешали режиссеру возвратиться к куда более легким коммерческим фильмам — они-то ведь и были его призванием. Премьера «Ночи королевы Изабо» (1920) с той же Ферн Андра и двумя великими театральными актерами, Александро Моисси и Фрицем Кортнером, прошла под хохот и свист, «Раскольников» (1923) с актерами Московского художественного театра был лишь частичной удачей. «Вине, — писала Лотта Эйснер, — понял, чего не хватало его фильму «Генуине», — пластики изображения, и потому на съемки «Раскольникова» он пригласил крупного художника-декоратора — Андрея Андреева».

Вот что писал по этому поводу Рудольф Куртц: «Вине уводит действие на задний план. Он сосредоточивает внимание на выражении лиц актеров. Мрачные движения души, неотступно мучимая совесть воплощаются в зримых видениях. Специфический дух фильма всякий раз исходит из декораций…

В «Раскольникове» Роберт Вине вновь обнаруживает склонность к «Stimmung» [295] каждого эпизода, заставляя актеров говорить шепотом и стремясь утвердить доминанту декораций и изобразительности. Режиссер ориентируется на специфически кинематографический кадр: с помощью декораций он хочет достигнуть максимальной выразительности, при которой актер (по сути, препятствие для чисто изобразительного единства) вынужден стушеваться и избегать чересчур натуралистических проявлений, подыскивая по возможности нейтральные выражения».

«Трагикомедия» («Кукольник из Цзян Нина», 1923) появилась в парижском «Вьё коломбье» в 1925 году как «экспрессионистский фильм», без указания на то, что сценарий этой картины Роберта Вине был написан Карлом Майером. Критик журнала «Лихт-бильд-бюне» в номере от 3 ноября 1923 года охарактеризовал его следующими словами:

«Эта попытка перенести в кино ироническую манеру Дальнего Востока представила бы интерес, не противоречь она по самой своей сути всему тому, что есть кинематограф.

И виноваты здесь только автор (Карл Майер) и режиссер— даже если у них были самые хорошие намерения».

Но критика была единодушно благоприятной для фильма «Иисус Назаретянин, царь Иудейский («INRI»), снятого в 1923 году. В роли Христа снимался актер из МХТ Григорий Хмара. Страдания Христа были показаны параллельно с современным политическим процессом, на котором выносится смертный приговор революционеру, убившему диктатора. Процесс оканчивался тем, что осужденный отвергал революционные методы борьбы.

Гиньольный фильм Вине «Руки Орлака» (1924) критик Франк Варшауэр оценивал следующим образом:

«Конрад Фейдт очень хорошо передал ощущения человека, которому собственные руки представляются чем-то посторонним. Но Фейдту, как и многим немецким актерам, не хватает зрелости, которая каждому движению актера придает естественность и правдоподобие… Говоря это, я думаю о русском режиссере Станиславском, который заставлял актеров на протяжении многих недель изучать жесты и привычки своих персонажей. Подобная концепция совершенно чужда нашим актерам».

Вине снял в Вене еще один фильм — «Кавалер роз», консультантом по которому у него был Рихард Штраус. Однако приход звука в кино оказался для Вине роковым. Он умер в изгнании, в Париже в 1938 году.

Но Карлу Майеру, Вернеру Крауссу, Конраду Фейдту, декораторам Варму и Рёригу (в меньшей степени — Фридриху Фехеру), в отличие от Вине, суждено было сыграть большую роль в развитии немецкого кино.

Фехер, учившийся у Макса Рейнхардта, снял в 1921 году фильм «Дом без дверей и окон», показанный еще до премьеры в Берлине в парижском кинотеатре «Мариво» в начале 1922 года. Сценарий, написанный Теа фон Гарбоу, вкратце строился так:

«После несчастного случая в горах молодая женщина оказалась прикованной к постели параличом. Ее муж заказал архитектору Годеамусу постройку дома под землей. В этом доме живет и его дочь, которую он очень любит. Обезумев в этом доме без дверей и окон, муж хочет отравить жену. Она это понимает и отказывается выпить яд, но умирает, чтобы освободить мужа. «Жизнь, которая сильнее и безжалостнее людей, продолжается — она начинается снова».

Один из немецких критиков, писал об «импрессионистском» фильме, «полном символов», «интересном по замыслу… но не совсем удавшемся». Французские критики обвинили фильм в чрезмерной подражательности «Калигари». Но «Дом без дверей и окон» не представлял никакого интереса, за исключением декораций. Повествование было скучным и путаным.

Фехеру предстояло еще в 1936 году поставить в Лондоне «Разбойничью симфонию» («The Robber Symphony») — дивертисмент в жанре комической оперы, довольно изобретательный, но перехваленный. Картина оказалась любопытной воспоминаниями об экспрессионизме и «Трехгрошовой опере»[296]. Вине, находившийся в то время в Англии в качестве советника в фирме Александра Корды, «активно работал над этим замыслом» (Ханс Фельд).

После «Калигари» наиболее крупными произведениями экспрессионизма, понятого в широком смысле и отличаемого от «калигаризма», стали «Усталая смерть» Фрица Ланга, «Голем» Пауля Вегенера, «Ночная галлюцинация» («Тени») Робисона, а «Кабинету восковых фигур» Пауля Лени суждено было стать в 1924 году заключительным в серии фильмов, причисляемых к этому направлению.

Хотя ужас, фантастика и преступление и господствуют в экспрессионизме, было бы неправильным рассматривать его как этап на пути к гиньолю и американским «фильмам ужасов» типа картин о Франкенштейне. Зигфрид Кракауэр справедливо заметил, что Калигари был лишь первым в процессии тиранов:

«В лентах такого сорта немцы — народ в ту пору неуравновешенный и еще свободный в выборе режима — не питали никаких иллюзий относительно последствий тирании. Напротив, они с большой охотой изобличали ее преступления и причиняемые ею страдания. Может быть, вызывая к жизни эти страшные видения, немцы пытались заклясть страсти, которые уже бродили в них самих и грозили полным себе подчинением? (Как бы то ни было, странное совпадение: через десять лет нацисты прибегли к тем самым физическим и моральным пыткам, которые немецкий экран уже изобразил».) [297]

Мы бы исказили замысел книги Кракауэра (книги отличной, хотя излишне систематизированной), если бы утверждали, что Калигари открыл Адольфу Гитлеру дорогу к власти. Подобная идея была бы равнозначной другой, согласно которой «нужно сжечь Кафку», ибо его книги, которыми в Берлине так увлекались в 20-е годы, якобы подготавливали приход фашизма, который в действительности в них предугадывался и осуждался. Обстановка Маутхаузена, конечно, кое в чем напоминала декорации «Метрополиса», но в лагерях смерти царила поистине кафкианская атмосфера, воспроизведенная чехом Радоком в его фильме «Гетто Терезин» («Последний путь», 1949).

Послевоенные годы Германии, нашедшие отражение, сознательное или нет, в фильмах того времени, вместили в себя беспорядочную тревогу, словно вызывавшую к жизни роковое чудовище, и экспрессионизм в самом начале существования Веймарской республики становился уродливой метафорой грядущей судьбы Германии.

В техническом плане экспрессионизм эволюционировал, не утрачивая своего основополагающего принципа — субъективного видения мира. В фильмах «Торгус», «Усталая смерть», «Ночная галлюцинация» («Тени») художники заменили раскрашенные холсты «Калигари» тщательно разработанными декорациями, где при помощи света изображения делались рельефными. Использование экспрессивных возможностей света вообще стало присущим немецкому кинематографу независимо от того, был ли он экспрессионистским или не был. Чтобы операторы имели возможность использовать все ресурсы съемочной техники, фильмы начали снимать исключительно в роскошных павильонах берлинских киностудий, отказавшись от съемок под открытым небом. Павильон снова стал всесильным, как это было в Монтрейе, во времена Мельеса.

Рудольф Куртц писал в ту пору:

«Это простой закон психологии прекрасного: те или иные формы вызывают в человеке определенный душевный отзвук. Прямая линия управляет чувством иначе, чем кривая; обманчивые кривые отзываются в нас по-иному, нежели линии, гармонически скользящие; подъемы или спуски — быстрые, острые, резкие — вызывают иные душевные отклики, чем архитектура, богатая переходами в современном городском стиле».

Экспрессионизм обусловил тогда (в фильме «С утра до полуночи») белые и черные линии на лицах актеров, что должно было гармонично слить их с декорациями.

«Есть фильм, — писал Анри Ланглуа, — в котором в развитии экспрессионизма пошли дальше, чем в «Калигари», и который, не обнаружься несколько фотографий, остался бы неизвестным историкам»[298]. Фильм «С утра до полуночи» («Von Morgen bis Mitternachts») никогда не выходил на экраны Европы. Снял эту картину Карл Хайнц Мартин, родившийся в 1886 году и после ноябрьской революции 1918 года поставивший в Берлине первую революционную драму писателя-экспрессиониста Эрнста Толлера «Превращение». Мартин, по словам Ивана Голля («Синэа», 23 марта 1923 года), «наиболее известный постановщик всех экспрессионистских пьес Толлера, Кайзера, Хазенклевера, начал карьеру на сцене «Дойчес-театр» и был приглашен в Венский «Раймунд-театр». Один сезон он работал в Бухаресте и намеревался приехать в Париж, чтобы продемонстрировать там пафос экспрессионистского театра».

Когда небольшие кинофирмы «Илаг» и «Неос» пригласили Мартина каждая на постановку одного фильма, он был главным режиссером театров Макса Рейнхардта, в том числе «Дойчес театр». Первый фильм Мартин поставил весной 1920 года (по словам Ивана Голля в «Синэа», 6 мая 1921 года, № 1) «…по пьесе Георга Кайзера «С утра до полуночи», написанной специально для театра, однако проблема ее экранизации стала неоспоримой и настоятельной.

В течение одного дня — с утра и до полуночи — полностью решается судьба человека, банковского кассира, которому исполнилось пятьдесят лет. У него есть жена и дети, но, увидев в одно прекрасное утро розовую, надушенную женскую руку, протянувшую в крошечное окно кассы чек, кассир осознал всю неприглядность своей тоскливой жизни и принял решение уйти на поиски неизведанного. Он украл из кассы 60 тысяч франков, воображая, что теперь-то все изменится в его существовании и он сможет жить так же, как другие, — покупать женщин, любовь, опьянение, красоту жизни. Он посещает танцы, бывает в барах, фланирует по улицам, швыряет деньгами всюду где может, но нигде не обретает желанного наслаждения: жизнь не прекрасна, люди глупы и злы — жить бессмысленно.

Все события развиваются в лихорадочной атмосфере. И вот приходит талантливый и молодой режиссер Карл Хайнц Мартин… ему нравится сюжет будущего фильма, он схватывает его, окружает себя лучшими художниками, живущими в его городе, и создает лучший экспрессионистский и кубистический фильм, то есть все пейзажи, все предметы неестественно увеличены или уменьшены в соответствии с идеей каждой сцены. Мир видится глазами галлюцинирующего кассира: мебель в банке начинает качаться из стороны в сторону, улицы пролегают поперек, люди принимаются орать, точно в безумии, — словом, во всем отражается душа героя, во все перевоплощается — в предметы, в формы, во внутреннюю атмосферу фильма.

Только фильм мог передать это новое выражение жизни, где и люди и вещи живут, неотделимые друг от друга, в особом, рваном ритме; только фильм мог свести образ целого мира к образу жалкого горемыки, ищущего вне себя то, чего не было в нем самом».

Рудольф Куртц писал по поводу этого фильма:

«Архитектор Неппах [299] выполнил оформление в чернобелой гамме: фигуры, персонажи, декорации интерьеров — все концентрировалось на достижении графического эффекта, на движении линий и поверхностей, на противопоставлении светлого и темного.

Дорога в ночи, например, вилась белой змеей, проложенной по темной поверхности; на первом плане — дерево с раскидистыми ветвями. Оператор Хофман снимал материал, исходя из чисто живописных принципов: фигуры лишались своей органической формы и сливались с целым, растворялись в рукотворном пространстве. Однако движения людей, непохожие на человеческие, не позволяли зрителям понять происходящее; зрители видели только гримасы и ужимки и потому чувствовали себя посторонними наблюдателями» [300].

В берлинском «Фильм-блэттер» (№ 52 за 1966 год) читаем:

«Слава «Калигари» бледнеет при сравнении с фильмом «С утра до полуночи», который заслуживает значительно более пристального внимания, чем ему до сих пор уделяли. Это единственная экспрессионистская картина, тема которой никак не привязана к иррациональному и малопонятному словесному шлаку. Нельзя не видеть и социальные цели фильма».

Тотчас после завершения «С утра до полуночи» Мартин снимает второй фильм — «Дом в лунном свете» («Das Haus zum Mond»). Если верить Ивану Голлю, то, «придя из театра, первой заботой Мартина было не заниматься театром, снятым на кинопленку, а воплотить на экране открывшиеся перед ним новые возможности. Он решил показать нам, что происходит в одно и то же время на разных этажах дома, и сконцентрировать на этом «единстве места», столь дорогом сердцам драматургов древности, действие, полное драматизма. В декорациях «натурных» эпизодов деформации меньше, чем в «Калигари», а игра актеров, напротив, более динамична, более приспособлена к заданным условиям и, так сказать, более экспрессионистична, а в некоторых местах и более механична. Такая манера игры, доведенная до предела, еще опаснее и рискует превратиться в нечто близкое к пародии. Но это был эксперимент, и потому-то «Дом в лунном свете», несомненно, смелый фильм».

Со своей стороны Лотта Эйснер писала о фильме «С утра до полуночи»:

«Иногда эта абстракция возвышается до изысканности. Внезапно из мрака возникает какая-то декорация, и это напоминает нам прием из режиссуры Рейнхардта в театре «Гроссе Шаушпильхаус»[301].

Экспрессионизм, следовательно, проник уже в театр Рейнхардта (хотя Лотта Эйснер и утверждает, что его стиль — полная противоположность экспрессионизма). Потому-то влияние Рейнхардта и сказалось, в частности, на любопытных декорациях «Голема», поставленного Паулем Вегенером, одним из главных актеров театра Рейнхардта.

Фильм Вегенера был основан на легенде, по которой раввин Лоев конструирует робота, взбунтовавшегося и против императора и против своего создателя. Вегенер совместно с Хенриком Галееном уже однажды снимал «Голем», в 1914 году и в современных костюмах, — по-видимому, одну из первых удач немецкого киноискусства. Затем, в 1917 году, появился фильм «Голем и танцовщица», а позднее, в 1920 году, — другой вариант «Голема» (теперь совместно с Карлом Бёзе), в котором Рохус Глизе был художником по костюмам. По свидетельству Глизе («Кинематек», 1968, № 40, Западный Берлин), «у первого «Голема» был большой успех и за рубежом, и, казалось бы, чего проще перенести на этот раз сюжет в прошлое? Тем более что образ этот предоставлял большие возможности. Между обеими версиями прошло пять лет, но в стране все стало иным».

Чтобы создать внушительные декорации, Вегенер привлек архитектора Ханса Пёльцига.

«Если сравнить профессора Ханса Пёльцига, — пишет Лотта Эйснер, — с другими современными архитекторами— Ле Корбюзье и Миесом ван дер Роэ, — то перед нами окажется весьма удивительный персонаж. В здании «Гроссе Шаушпильхаус», в прошлом использованном под цирковые представления (позже перестроенном Рейнхардтом в стиле греческой арены), интерьер представлял собой своего рода таинственную пещеру, увешанную сталактитами. В фойе и коридорах зрители оказывались среди переливающихся лотосов (какими обычно украшались египетские цирки-шапито), подсвечиваемых рассеянным светом; узкие наружные аркады под явным греческим влиянием модифицировали стиль Колизея.

Вот что рассказывает Рохус Глизе:

«Я мало разговаривал с Пёльцигом о принципах нашей работы. В павильонах я появился, когда работа уже началась, и сделанное меня вдохновило. Мне захотелось, чтобы Пёльциг оформил в том же стиле и мой собственный дом. Слава богу, дальше желания дело не пошло… Прежде всего мы с Вегенером обсудили предложенные им костюмы. Он точно знал, чего хотел, и добивался своего. Например, сама фигура Голема — исключительно творение Вегенера. Костюм представлял собой мешок, стянутый сверху шнурком и весь поставленный на подкладку. Обувь поражала подошвами непомерной толщины. На лице — грим, на голове — колпак».

Голем являлся перед зрителями не столько как человекообразное существо, освободитель еврейского народа от его палачей, сколько как автомат, сам ставший тираном и повернувшийся против своего создателя. Образ, вылепленный Паулем Вегенером, оказался поразительным: ожившая статуя, ставшая прообразом будущего Франкенштейна[302]. В титрах «Голема» значилось: «Картины событий древней хроники». Вегенер заимствовал их из старой чешской легенды, на основе которой Густав Мейринк написал в 1915 году свой роман.

«Ученый раввин Лоев (Альберт Штайнрюк) узнает по звездам о грядущем несчастье для своего народа.

И действительно, император (Отто Гебюр) приказывает изгнать евреев из города. Посланец императора в еврейском гетто совращает дочь раввина (Лидия Залмонова). Воззвав к богине Астарте, раввин вдыхает жизнь в глиняное чудовище — Голема. Он представляет своего нового слугу императору, вселяет ужас в придворных, вырывает у императора прощение народу. Когда же раввин хочет отнять жизнь у Голема, тот приходит в бешенство, набрасывается на него, поджигает дом и похищает дочь. На пути в гетто Голем разрушает все вокруг. У ворот в гетто Голем замечает маленькую девочку, задерживается, чтобы поиграть с ней, и во время игры ребенок снимает с его груди звезду-капсулу, в которой помещено заклятие, поддерживающее жизнь в глиняном великане».

Лотта Эйснер так охарактеризовала стиль «Голема»:

«Пауль Вегенер всегда отрицал, что когда-либо собирался снимать… экспрессионистский фильм. Но это не помешало признать таковым «Голем», чему причиной, конечно, знаменитые декорации Пёльцига…

Если верить Куртцу, то для Пёльцига вся динамика, весь порыв, фантастика, патетика здания выражаются только в фасаде, причем проект постройки никак не связывается с обновлением форм.

Вот почему декорации «Голема» так непохожи на декорации «Калигари». Оригинальная форма готических зданий просматривается в этих фасадах домов с крутыми, высокими, узкими, крытыми соломой и увенчанными флюгерами крышами.

Устремленность человеческой массы не имеет ничего общего ни с механизмом управления статистами Любича, ни с геометрически правильным размещением человеческой толпы Фрицем Лангом. Но когда декоративное вытекает из натурального, то рождается совершенно особенная пластика…»

Как сценарист, продюсер и исполнитель главной роли, Вегенер работал над фильмом «Потерянная тень» («Der verlorene Schatten», 1921) Рохуса Глизе, вольной экранизацией «Петера Шлемиля» Шамиссо. Его картина «Конец герцога Ферранте» (1922, по Буркхардту) запоминается гигантскими, геометрической формы декорациями и прекрасно срежиссированными перемещениями людских масс, что побудило Вегенера написать в конце жизни: «Свою идею последовательного введения в фильм стилевых форм пластических искусств, реализованную (причем впервые и в специфических для той эпохи ограниченных условиях) в «Конце герцога Ферранте», я вновь, к великой своей радости, увидел в грандиозном фильме Лоренса Оливье «Генрих V» (1945), где использованы все средства современного кино, магия цвета и звука».

После фильма «Живые Будды» («Lebende Buddhas», 1924), приключенческой картины, где дальневосточный декор воссоздавался Пёльцигом, а главную роль исполняла Аста Нильсен, Пауль Вегенер до конца периода немого кино довольствовался исполнением ролей в фильмах других режиссеров.

В фильме «Ночная галлюцинация» (Тени») австрийца Артура Робисона великолепный оператор Фриц Арно-Вагнер магией освещения преобразил классическую театральную декорацию и заменил «калигаристскую» фантастику разрисованных холстов игрой больших черных теней. Освещением и теневой фантастикой фильм тяготеет к экспрессионизму, а «тремя единствами» и умышленным отказом от надписей — к Каммершпилю.

«По сюжету Альбины Грау фильм начинается эпизодами, где ревнивый граф мучается от того, что его супруга осыпает милостями четырех придворных фаворитов. Одного из них зовут Любовник, и, кажется, не без резона. Однажды в дворцовом салоне собрались граф (Фриц Кортнер) с приближенными, его кокетливая супруга (Рут Вейер) и «услужливый друг» (Густав фон Вангенхайм). При дворе появляется бродячий фокусник (Александр Гранах), который предлагает развлечь двор театром теней. Сразу же почуяв разлад в графском доме, фокусник показывает представление, которое предупреждает о трагедии, возникающей по мере нарастания конфликта. Фокусник, этот хитрый волшебник, помещает свои тени у стола, за которым сидит граф с приближенными, и мгновенно гипнотизирует всех шестерых: теперь они уже следят за игрой собственных теней в мире подсознательного. В каком-то необъяснимом трансе они предугадывают роковую развязку, делая все то, что они делали бы наяву, если бы страсти по-прежнему управляли их поступками. Драма уже разворачивается в форме «ночной галлюцинации» и достигает апогея в тот момент, когда обезумевший от ревности граф велит придворным заколоть вероломную супругу. Духовная незрелость людей, находящихся во власти инстинктов, проявляется совершенно традиционно: граф, склонив голову на грудь Любовника, горько оплакивает случившееся, и наваждение заканчивается тем, что взбешенные придворные выбрасывают графа из окна. Затем действие переносится к столу, за которым сидят загипнотизированные граф со свитой. Тени возвращаются к своим владельцам, и те постепенно пробуждаются от…ночного кошмара. Они излечены… Благодаря волшебной терапии… инфантильный владыка граф становится вполне взрослым человеком, его кокетливая жена превращается в любящую супругу, а Любовник молча покидает двор. Эта метаморфоза в конце фильма совпадает с рождением нового дня, и трезвый, яркий свет его олицетворяет могучий свет разума» [303].

Пол Рота, автор книги «The Film Till Now», справедливо отмечает:

«Фильм этот — замечательная удача. Чисто психологическая режиссура, слияние экранного и реального времени, маленький актерский ансамбль — все открывало перед кинематографом новые перспективы. Это — редчайший пример полного кинематографического пространственного единства (кроме малозначащей сцены в саду). Тематическая непрерывность, однотипность перехода от одного эпизода к другому, постепенное сформирование характеров и мышления героев — все это происходило в атмосфере романтичной, фантастической и трагичной».

Ролан Шахт, критик из «Вельтбюне», журнала левой интеллигенции, так оценивал фильм:

«Новое в этом фильме заключается не столько в отсутствии надписей, что мы уже видели в «Осколках» (Лупу Пика), и даже не в фантастичности избранного места действия (ведь уже был «Калигари»), но главным образом в радикальном отказе от всего, что присуще литературе и что идет от надуманного, мертвого со всех точек зрения. Оставляется лишь то, что содействует постоянному сохранению напряженности, ни на мгновение не ослабевающей занимательности. <…> По-видимому, авторам не удалось избавиться от изначальной тенденции свести все к игре силуэтов, и потому надуманными кажутся некоторые сцены — например, переход от теней к воображению или знакомство с действующими лицами. Но удач значительно больше, чем ошибок».

«Ночная галлюцинация», возникшая в ночи, принесла нам черных призраков, вестников преступления. Лотта Эйснер имела все основания писать, что в «этом фильме двусмысленность поведения теней способствует мыслям фрейдистского толка», а французского критика из «Синэ-магазин» (23 апреля 1926 года) фильм вдохновил на рассуждения, опубликованные под заголовком «Теории профессора Зигмунда Фрейда и «Ночная галлюцинация»:

«Внимательно читая работы венского профессора Зигмунда Фрейда, мы увидим, что связь мыслей и подсознательных образов, обнаруженная этим ученым, может быть превосходно иллюстрирована кинематографическими образами. Это поняли и уже осуществили многие немецкие кинематографисты в высшей степени оригинальных и специфических лентах: «Ванина», «Усталая смерть», «Улица», «Калигари», «Кабинет восковых фигур», «Руки Орлака», «Последний человек» и особенно «Ночная галлюцинация», самый комичный из перечисленных фильмов и наиболее удачная экранизация фрейдовской символики. <…>

Выражение наших неудовлетворенных желаний посредством ошибок или сновидений позволяет нам сладостно грезить, что вполне поддается воспроизведению на экране. Одержимые видениями герои «Ночной галлюцинации» отдают себе в этом отчет, как и каждый, кто в этом напичканном всякой всячиной фильме разглядел ту любопытную главу из «Введения в психоанализ», что посвящена символике сновидений».

Ортодоксальный экспрессионизм был в моде относительно недолго. На смену огням, нарисованным на холсте, вскоре пришла электроаппаратура, придавшая декорациям трехмерность. Верные чудовищам, преступникам-садистам, призракам, романтичным ужасам, эти фильмы трансформировались в чисто декоративные произведения. «Кабинет восковых фигур» (1924), в котором Пауль Лени в стиле «гран Гиньоль» отменно воспроизвел Гарун аль-Рашида, Ивана Грозного и Джека-Потрошителя, оказался лебединой песней экспрессионизма.

Лени, этот знаток пластичности изображения, родился в Штутгарте в 1885 году и получил образование художника-декоратора в Берлине — среди его учителей и Макс Рейнхардт. Участвовал в группе «Штурм». Работал в кино с 1914 года в качестве художника, специализировавшегося по рекламным афишам к фильмам. Кроме того, занимался живописью и декорациями. Анри Ланглуа говорит, что роль Лени была определяющей в ряде фильмов Освальда и Э.-А. Дюпона. После войны Лени работал попеременно в «Глории» декоратором и в «УФА» режиссером. О «Заговоре в Генуе», (1921), одном из его первых фильмов, журнал «Лихт-бильд-бюне» писал, что Лени мастерски избегал «заснятого театра — пути, на который его толкали живописная подготовка и чутье художника, мастера пластического изображения». В том же году Лени участвовал как декоратор в постановке фильма Леопольда Йесснера «Черный ход» [304].

Сюжет фильма «Кабинет восковых фигур», придуманный Хенриком Галееном, можно изложить так:

«Молодой поэт (Вильгельм Дитерле[305]), которому поручено подготовить тексты к экспонатам, выставленным в ярмарочном балагане, встречается в своих сновидениях с приключениями и преступлениями Гарун аль-Рашида (Эмиль Яннингс), Ивана Грозного (Конрад Фейдт) и Джека-Потрошителя (Вернер Краусс)».

Четвертая новелла, посвященная Ринальдо Ринальдини, разбойнику из популярного немецкого романа, была намечена с участием Вильгельма Дитерле в двойной роли — поэта и Ринальдини. Но во время съемок возникли денежные затруднения и от четвертой новеллы пришлось отказаться. Продюсером своего фильма фактически стал Пауль Лени, ибо съемки совпали с началом депрессии, охватившей Германию в 1922–1924 годах. В конце концов фильм вышел в прокат через «УФА» в конце 1924 года. Генрих Френкель[306] относит возникшие финансовые трудности за счет светового решения лучших эпизодов фильма, в частности новеллы о Джеке-Потрошителе, которая «была снята на черном бархатном фоне, и именно благодаря этому фону режиссер достиг поразительной фантастичности изображения».

Кроме этого эпизода, смонтированного энергично и впечатляюще, в фильме примечательно вторжение бесформенной декорации, вычурной и причудливой. Сбежавшие из кабинета восковых фигур Иван Грозный или Джек-Потрошитель устанавливают на земле режим невероятной жестокости и пыток, описанных маркизом де Садом. В сопоставлении с этими ужасами эпизод из «Тысячи и одной ночи» привносит несколько тяжеловесное веселье.

«Фильм Лени, — писал критик журнала «Фильм курир» (№ 270 за 1924 год), — похоже, возник на складе сантиментов: можно подумать, что его автору нравится этот бессвязный, но утонченный стиль, окрашенный жаждой пышной и веселой жизни. Это подлинный суп стилистических направлений, отлично приготовленный и хорошо приперченный. Сценарий Галеена воспринимается как фельетон со всевозможными декоративными и стилистическими украшениями, как «желе», которое еще Бодлер рекомендовал своим ученикам, как ветер, несущий нас от ужаса к гротеску».

Экстравагантная вычурность и жестокость изображенных тиранов придали «Кабинету восковых фигур» особую значимость и побудили Рудольфа Куртца написать:

«Освещением Лени также добился выразительности доминирующих в фильме декораций. Рассеянный свет из многих источников извлек из пространства лихорадку сновидений, подчеркивая каждый изгиб длинных, ломающихся линий, открывая взгляду бездонную глубину.

Успех экспрессионизма стал возможным потому, что все его выразительные средства были подчинены психологической задаче.<…> Что касается Лени, то он блистательно разрешил эту задачу, открыв экспрессионизму всю перспективу его применения».

После триумфа «Кабинета восковых фигур» Лени получил приглашение в Голливуд, где он разработал новый тип «фильмов ужасов»: «Кот и канарейка» (1927), в котором в действие вводится чудовище с хищным оскалом зубов и который завершается в фантастической декорации опустевшего театрального зала; а также звуковая, но без текста картина «Последнее предупреждение» (1929, последний фильм режиссера), где Лени блестяще использовал панорамирование и декорации с легким оттенком экспрессионизма. В этих картинах несколько нарочитые комедийные эпизоды время от времени разрывали атмосферу томительного напряжения. В результате коммерческого успеха фильмов Лени, особенно «Кота и канарейки», немецкий экспрессионизм некоторыми выразительными приемами проник в американское «кино ужасов», и Лени в том же ключе снял «Китайского попугая» (1927) и «Человека, который смеется» (1928) — экранизацию романа Виктора Гюго с Конрадом Фейдтом в в главной роли. Умер Лени в Голливуде в 1929 году.

С «Кабинетом восковых фигур» экспрессионистская школа прекратила свое существование, но сама тенденция сохранилась и будет сохраняться, пока существует кино, как доведенное до крайности стремление придать новую выразительность вещам, декорациям, людям.

«За последние годы мы видели, — писал Муссинак, — самые разнообразные немецкие картины… Большинство из них были довольно спорны, но все достойны внимания» [307]. Было бы действительно серьезной ошибкой называть «экспрессионистскими» все замечательные немецкие картины, созданные с 1920 по 1930 год. Во многих из них обнаруживались противоположные тенденции. Канудо относил немецкие ленты, показанные в Париже в 1922–1923 годах, к категории «гофмановских фильмов», классифицируемых им не без некоторого замешательства:

«В самом центре Парижа появился кинотеатр, специализировавшийся на демонстрации «экспрессионистских» фильмов — во Франции они именуются кубистскими, в Италии — футуристическими, или, еще лучше, как недавно показанный «Носферату» Мурнау, фильмами исступленно-погребального настроения. Недалеко от них ушли исторические фильмы в итальянском вкусе, типа «Лукреции Борджиа» Рихарда Освальда и «Мадам Дюбарри» Эрнста Любича.

Все наши кинорежиссеры отчаянно выпачканы в грязи и пыли театральных подмостков и самых низкопробных коммерческих аппетитов. Германия же, наоборот, присылает нам произведения в высшей степени специфические и в жанровом и в стилевом отношениях. Мы видели «Усталую смерть» — фильм романтического идеализма и поразительной фантазии. А вот в кинотеатре, расположенном в нескольких шагах от нас, показываются реалистические фильмы — «Торгус» Ханса Кобе и «Осколки» Лупу Пика.

Благодаря экспрессионизму (да и не только ему) смогли утвердиться и преодолеть узкие принципы направления такие сильные индивидуальности, как в первую очередь Карл Майер, Фриц Ланг и Фридрих Мурнау.

После неудачи с «Генуине» сценарист Карл Майер продолжал работать над сценариями нескольких экспрессионистских картин, например «Торгус» («Пепелище», «Лживая мораль» — «Brandherd», «Verlogene Moral», 1921), поставленный Хансом Кобе, который затем приступил к съемкам «Красного редута» («Die rote Redoute»), по сценарию Яновица. Сюжет фильма, в основу которого была положена якобы «древняя исландская легенда», заключается в следующем:

«Владелица фирмы, властная старуха (Адель Сан-дрок), воспитывает в строгости своего племянника Джона (Герд Фрике). Когда выяснилось, что служанка Анна (Мария Лейко) ждет от него ребенка, хозяйка силой разлучает любовников. У Анны, заточенной в доме гробовщика Торгуса (Ойген Клёпфер), рождается ребенок, но тетка Джона женит его на богатой молодой девушке (Кетэ Рихтер). В ночь перед свадьбой Джона Анна умирает, и Торгус вносит в дом молодых свой свадебный подарок — гроб с телом Анны».

Фильм был встречен равнодушно. Вину за его недостатки возложили на Карла Майера, и тогда на страницах «Лихт-бильд-бюне» появилась статья Г. Волленберга:

«Мы помним в «Калигари» кадр, вслед за которым шел титр: «Подождите!» Тот же титр стоит и здесь, но нет в нем уже удивительной выразительности, властной силы, исходящей из сочетания изображения и титра, как в «Калигари». Не убедительный ли пример?»

Пока во Франции этот фильм шел на первых экранах, Люсьен Валь писал в «Синэа» (25 августа 1922 года):

Декорации фильма отмечены непрерывным поиском, ощущаемым каждое мгновение, но всегда в непосредственной связи с сюжетом. Их никогда не «много».

Без какой-либо сухости, грустный и естественный, развертывается сюжет фильма, неизменно гармоничный и насыщенный. Черный, белый, серый — все оттенки взаимосвязаны и дополняют один другой. Ничто не деформировано— дома, стены, мебель, костюмы, — и все же это не «натуральная» декорация, не фотография, слишком часто обращающая точность в ложь, поскольку искажает окончательное впечатление. <…>

Таково искусство, позволившее нам с небольшим перерывом рукоплескать «Женщине ниоткуда» и «Торгу-су» и вознаградившее нас за все ничтожество, глупости, за тоскливо-красивые поделки».

Спустя два года Робер Деснос (в «Журналь литтерер» от 15 ноября 1924 года), заметив, что фильм убедительно показал «все недостатки кинематографии по ту сторону Рейна, все штампы, которые ее рано или поздно погубят, — медленное развитие сюжета, «болезненный» грим и та чрезмерная тщательность, с которой на экран переносится банальность», все же отмечал сюжет, не зная, что он придуман Карлом Майером:

«Несмотря на волнующий блеск горящих свечей, восхитительную игру актеров, совершенство и изобретательность режиссуры, сюжет фильма развивается медленно, нагоняя на зрителей скуку почти до самого конца. Но последнего эпизода оказывается достаточно, чтобы придать всему глубокий смысл. И тогда мы видим красоту индивидуального правосудия, неоспоримое, законное право человека на месть, трагическую возвышенность человеческой разлуки, истинную значимость жизни».

Несмотря на экспрессионистские декорации Роберта Неппаха, «Торгус» зачастую упоминался (вспомним Канудо) как пример реакции против экспрессионизма. По словам Лотты Эйснер, в этом «довольно посредственном фильме» «экспрессионизм ограничивается орнаментом, где соблюдены естественные очертания, тогда как мебель выполнена в однотипном рельефе — единственная попытка нарушить нормальное взаимодействие между отдельными предметами».

Гибридный характер «Торгуса» отметил Анри Ланглуа:

«Торгус» был задуман исходя из внутренней соразмерности. Те, кто ссылается на другие экспрессионистские фильмы, обманываются, полагая, что перед ними «фильм-гибрид», в котором натурализм окрашен в цвета экспрессионизма. <…>

«Торгус» помог нам лучше уяснить эволюцию экспрессионизма, его влияние и ответвления. Он ведет нас к «Новогодней ночи» [308].

Но о фильме «Ванина, или Бракосочетание у подножия виселицы» («Vanina oder die Galgenhochzeit», 1922), отлично поставленном театральным режиссером Артуром фон Герлахом, Муссинак мог написать, что картина «взволновала нас силой чувства, переданного главным образом пластическими средствами, дополнявшимися редким пониманием значения оттенков» [309]. Отличный сценарий этой «баллады в пяти актах» был написан Карлом Майером по очень вольно трактованной новелле Стендаля «Ванина Ванини».

«Немощный и жестокий правитель Турина (Пауль Вегенер), подавив восстание, приказывает арестовать молодого революционера (Пауль Хартманн), которого любит его дочь (Аста Нильсен). Узнав об этом, правитель делает вид, что дарует ему прощение, но, пока священник (Бернхард Гётцке) венчает их, приказывает приготовить виселицу. Ванина силой вырывает у него помилование для своего возлюбленного, но добирается до места казни слишком поздно и умирает сама».

Арагон справедливо считает этот фильм серьезной удачей, произведением, в котором творение Стендаля получило подлинное воплощение. Его невозможно отнести ни к экспрессионизму (несмотря на участие в постановке фильма Вальтера Райманна, декоратора «Калигари»), ни к Каммершпилю, к стилю которого в это время стал склоняться Карл Майер.

Артур фон Герлах родился в 1879 году. Был режиссером драматических и оперных театров, учеником Макса Рейнхардта. Перед постановкой «Ванины» руководил производством в «Унион», филиале «УФА». Первый же его фильм после того, как он перешел с административной на творческую работу, оказался и наиболее удачным, ибо по некоторым признакам стал составной частью общего направления, созданного Максом Рейнхардтом, без чего он был бы просто театральным спектаклем, снятым на кинопленку. Декорации поражали роскошью; съемки замечательны — особенно в эпизодах, которые в оригинальных копиях обрабатывались виражом и красителями. Роль Ванины очень трогательно играла Аста Нильсен, но Пауль Вегенер уж слишком шаржировал своего хромого губернатора, который не мог передвигаться без костылей (принуждая его подписать приказ о помиловании, дочь вырывает у него костыли). Наконец, и это всего важнее, фон, на котором развивается деятельность революционеров-карбонариев (20-е годы прошлого столетия), придает «Ванине» психологический реализм, отсутствовавший в фильмах Каммершпиля, замкнутых, словно накрытых стеклянным колпаком.

Позже фон Герлах экранизировал роман Теодора Шторма «Хроника Серого дома» (1924), который был, по словам Лотты Эйснер, «тем редким немецким фильмом, в котором можно ощутить дыхание свежего воздуха и ностальгическую поэзию шведского кино… Даже несколько мелодраматичный сценарий с тяжеловесными надписями, созданный Теа фон Гарбоу, этой Вики Баум немецкого кинематографа [310]; даже штампованный замок, сооруженный в экспрессионистском стиле на просторной территории киностудии в Нойбабельсберге, не смогли ослабить ту меланхоличную балладную мелодию, что пронизывает и «фильмы-легенды» Пауля Вегенера».

Фон Герлах умер на следующий год, готовясь к съемкам на «УФА» фильма «Принц Гомбургский», экранизации пьесы Кляйста «Принц Фридрих Гомбургский».

Муссинак справедливо рассматривал «Калигари» и «Новогоднюю ночь» как два полюса немецкого кино. И автором этих двух частей германской антитезы был тот же Карл Майер. «Несмотря на «Калигари», — продолжает Муссинак, — немецкое кино прилагает усилия для того, чтобы освободиться от театральной и литературной эстетики». Таким образом, Майер отворачивался от той школы, созданию которой содействовал. Этот выдающийся кинодраматург стал теоретиком Каммершпиля. Термин этот дословно обозначает «камерный театр» и пришел в кино от Рейнхардта, открывшего рядом с его «Дойчес театер» малую сцену, предназначенную для показа пьес, не подходивших для больших сценических площадок.

Школа Каммершпиля представляла собой возврат к реализму. Предавая забвению привидения и тиранов, Карл Майер стремился с помощью этой школы обратиться к маленьким людям — железнодорожникам, лавочникам, слугам — и найти в повседневной действительности темы современных трагедий, выражая в них неизбежность социальной судьбы [311].

Отказываясь от экспрессионизма, Майер, по-видимому, стремился достичь литературного натурализма. Интрига в его фильмах иногда сводилась к банальному происшествию, но действие развивалось по моделям классических трагедий, из которых заимствовалось и правило «трех единств».

Единство времени не всегда ограничивалось двадцатью четырьмя часами. Действие, напротив, было до такой степени единонаправлено, что в фильме не требовались надписи. Пронизанное единством, место действия казалось заколдованным благодаря впечатляющей одинаковости деталей или аксессуаров. В этом последнем свойстве Каммершпиля нетрудно узнать шведское влияние. Но достоверности, доминирующей в фильмах Шёстрёма, Карл Майер предпочел обстановку, имеющую социальный смысл, которую он и воссоздавал в павильоне: в «Черном ходе» — это кухня, в которой живет служанка; в «Осколках» — дом путевого обходчика; в «Новогодней ночи» — подсобное помещение лавки; в «Последнем человеке» — роскошный отель. При таком сгущении постоянно замкнутого пространства взрывоопасная энергия действия кажется десятикратно увеличенной. Однако закрытые двери оставляют своего рода «щель для страстей», роковым образом открытую во внешний мир: в пробегающие за окнами поезда заснеженные поля («Осколки»), в карнавал («Новогодняя ночь»), на улицу («Последний человек»).

Простота драмы и социальной среды обусловливали для Карла Майера сдержанность актерской игры, отказ от выспренности, всевозможных эффектов, сенсационности. Экспрессионизм, хоть и отошел в прошлое, забыт не был, и ригоризм актеров Каммершпиля приводил иногда, можно сказать, к мнимой простоте: в экспозиции — к тяжеловесному топтанию, в драматическом развитии — к слишком рассчитанному ритму, что наскучивало не меньше, чем экспрессионистские изыски. Это искусство конкретное, волевое, в нем ничто не оставлено на волю случая, оно обусловлено скорее тщательной стилизацией людей и вещей, чем реализмом, который здесь лишь видимость.

Для Карла Майера герой подобных происшествий — фигура аллегорическая, а некоторые предметы превращаются в многозначительные символы. Таков будильник, регламентирующий жизнь маленькой служанки в фильме «Черный ход»; настенные часы, неизменно отбивающие полночь, в «Новогодней ночи»; начищенные до блеска сапоги инженера и фонарь обходчика в «Осколках»; вращающаяся дверь, словно рулетка судьбы, вталкивающая персонажей внутрь роскошного отеля, в «Последнем человеке».

Неотвратимость судьбы господствует в Каммершпиле, как и в экспрессионистском фильме, а безрассудство становится исступленным: в «Осколках» после сцены совращения мать умирает, отец становится убийцей, дочь теряет рассудок, а любовник погибает. Жестокость этих трагедий подчеркивается символической антитезой: равнодушная природа — люди безразличные к людям, к их личным драмам. Таковы подробности котильона и морские волны в «Новогодней ночи» или снег и равнодушные пассажиры в «Осколках».

В работе над этими фильмами Карл Майер нашел в Лупу Пике режиссера, равного ему по таланту.

Лупу Пик родился в румынском городе Яссы в 1886 году. По окончании школы в Вене он становится театральным актером, вначале — в Гамбурге, позднее — в Берлине, у Макса Рейнхардта. В кино Лупу Пик начинает работать в 1915 году. Затем снимается в многосерийных детективных фильмах о Стюарте Уэббсе и Джо Диббсе[312], а спустя некоторое время сам начинает снимать фильмы, где и играет. В 1919 году он открывает свою собственную фирму «Рекс-фильм», которая будет выпускать фильмы с его участием и участием его жены Эдит Поска. Фильм «Никто не знает» («Niemand weiss es», 1920) на сюжет о незаконнорожденных детях критики оценили как смелый. Отозвавшись с похвалой о работе Лупу Пика как актера и режиссера, критик журнала «Лихт-бильд-бюне» писал: «[Лупу Пик] показывает себя мастером интерьеров, интимных эпизодов».

В конце 1926 года Лупу Пик так определил свое искусство:

«Сущность интересует меня больше, чем форма. Каждый план должен быть одухотворен мыслью. Но я ненавижу фильмы с заданной идеей… Жизнь — вот неисчерпаемый источник, которым мы должны неизменно питать вдохновение. Я — реалист. Следует без колебаний показывать жизнь во всех ее видах, без прикрас. Не надо идеализма, не надо и пессимизма. В жизни радость и печаль, трагическое и комическое тесно переплетаются — передадим же это поточнее. Впрочем, разве не вдохновляет пример великого Чаплина?

Фильм следует полностью очистить от слов. Никаких титров! Достаточно фотогении.

Я сторонник единства времени и даже единства места. Это делает фильм целостным, ясным, колоритным. Но допускаю, что эти правила не обязательны для всех. Я написал сценарий, где единственные исполнители — руки и вещи…» [313].

Кроме того, он писал:

«В своих фильмах я пытаюсь не пользоваться экспрессионистским бредом и черпать вдохновение в повседневных ощущениях жизни. Конечно, техника до некоторой степени меня занимает, равно как и декорации, но больше всего меня волнует драма обездоленных. Я думаю, что в нашем искусстве следует главным образом показывать повседневное молчание, за которым скрывается убогость будничного поведения, продиктованного исключительно привычками. Во всяком случае, — никаких титров, никаких слов, даже просто написанных» [314].

Совместная работа Карла Майера и Лупу Пика началась с экранизации комедии Людвига Фульды «Дурак» («Der Dummkopf», 1920) [315]. Фильмом «Осколки» они начинали трилогию, которую составили еще «Новогодняя ночь» и «Последний человек» — «современные трагедии», чьи герои были придавленными судьбой, ничем не примечательными современными людьми.

В сценарии «Осколков», написанном Карлом Майером, был подзаголовок — «Драма в пяти днях». Но в фильме действие «укладывается точно в двадцать четыре часа, что подчеркнуто календарем на циферблате стенных часов» (Лионель Ландри в «Синэа»).

«Фильм начинается кадрами, изображающими, как среди заснеженных, лесистых холмов одиноко живет путевой обходчик (Вернер Краусс) со своей женой (Эрмине Штассманн-Витт) и дочерью (Эдит Поска). Мотив одиночества подчеркивается многократными прогулками обходчика вдоль железнодорожных путей и редко проходящим поездом. Приезд ревизора (Пауль Отто), проверяющего этот участок, нарушает монотонную жизнь захолустья и переворачивает все вверх дном. Ревизор влюбляется в дочь обходчика, и та ему быстро уступает. Застав любовников в постели, благочестивая мать той же холодной ночью идет в церковь и замерзает. Дочь умоляет ревизора взять ее с собой в город и, оскорбленная грубым отказом, мстит ему тем, что обо всем рассказывает отцу. Почтение к власти велит обходчику робко постучаться в дверь ревизора, но представления о моральном долге одерживают верх, и он душит соблазнителя. Затем он идет на пути и, размахивая сигнальным фонарем, останавливает поезд… Пассажиры в салон-вагоне удивлены внезапной остановкой и не проявляют никакого интереса к поведению этого маленького человека…

«Я убийца», — говорит путевой обходчик машинисту, и это единственный титр в фильме. А со скалы, нависшей над железнодорожным полотном, обезумевшая девушка смотрит в хвост уходящему поезду, который удаляется вместе с ее отцом» [316].

Третье единство — единство места: небольшой дом обходчика, железнодорожный путь и лежащий повсюду снег. Карл Майер говорил:

«Мне кажется, что съемочная камера должна быть более подвижной. Ей не следует оставаться всегда на одном и том же месте… Она должна быть всюду, должна приближаться к вещам и особенно к людям — подстерегать их радости и горести, пот страха на лбу или вырывающийся вздох облегчения».

В Германии, как и во Франции, «Осколки» были оценены как фильм натуралистический. Воздавали должное Лупу Пику прежде всего за то, что он доказал возможность фильма без титров. Газета «Фоссише цай-тунг» расценила эту картину как «натуралистическую мимодраму, где в кинематографическом романтизме выдержана только одна сцена [смерть матери]». Вот что писал Лион ель Ландри в «Синэа» (23 июня 1922 года):

«Сам по себе фильм хорош, пожалуй, даже очень хорош, если, конечно, симпатизировать героине, чье падение свершилось как-то уж очень быстро. Хорошо обыгрываются детали (крышка суповой миски, положенная на тарелку с супом отца, пока тот отлучился к телеграфному аппарату; будильник, звенящий у изголовья пустой постели матери), хотя иные из них подчас излишне нарочиты или тревожны, — например, чересчур долго показывается пугало для воробьев, не символ ли это? Здесь нет ничего общего с «калигаризмом»… но есть что-то твердое, определенное, добросовестное — от немецкой «классической» манеры, напоминающей «Четыре дьявола» [317].

Как и в других фильмах, снятых в манере Каммершпиля, отдельные предметы в «Осколках» приобретали действительно навязчивую значимость. Зигфрид Кракауэр пишет:

«Когда дочь, опустившись на колени, моет лестницу… ботинки неторопливо спускаются по ступенькам и почти натыкаются на девушку — так она впервые встречает своего будущего возлюбленного. Больше того, в «Осколках» фигурируют детали паровоза, колеса, телеграфные провода, сигнальные колокольчики и прочие… предметы. <…>

То и дело всплывающие крупные планы разбитого стекла в «Осколках» преследуют одну-единственную цель — подчеркнуть хрупкость человеческой жизни перед лицом судьбы. <…>

В «Осколках» так называемые «панорамные кадры» (они сняты быстрым переносом камеры с одной точки на другую, чтобы зритель мог охватить глазом всю панораму) умышленно ускоряют повествование. Так, скажем, камера переходит от колышащегося на ветру пугала к оконной раме, за которой маячат силуэты ревизора и его избранницы. Спокойным, ровным движением камера не только разглашает тайну возникшей связи, но и обнажает ее метафорическую перекличку с бесприютным пугалом на ветру» [318].

Другая деталь, позже использованная Карне и Превером в фильме «День начинается»: у пустой постели погибшей матери начинает звонить будильник, заведенный еще накануне.

Эти символы нельзя назвать иначе как наивными. Когда единственная надпись в фильме — «Я убийца!» — появится на экране, лицо обходчика будет окрашено в красный цвет светом фонаря: раскачивая его, обходчик останавливает приближающийся поезд. На протяжении всего периода отсутствия звука в кино будут широко пользоваться окрашенной пленкой, используя цвет в «черно-белых симфониях». Пленка, окрашенная в красный цвет, стала примером классического использования в сценах пожаров.

Первым фильмом, которым Майер недвусмысленно напомнил о Каммершпиле, стал очень несовершенный «Черный ход» («Die Hintertreppe», 1921).

Постановщик фильма Леопольд Йесснер был вместе с Максом Рейнхардтом наиболее крупным театральным режиссером, работавшим в 20-х годах. Он родился в Кенигсберге (ныне — Калининград), вырос в сиротском доме для евреев. Начав с учения на лесоторговом предприятии, он еще до войны стал актером, потом — режиссером в Кенигсберге и в Гамбурге. В 1919 году получил назначение в берлинский «Штаатстеатр» на должность интенданта, а первая же его режиссерская работа, постановка «Вильгельма Телля», завершилась скандалом. Режиссер вновь сделал пополаном и бунтарем героя, которого так долго присваивали себе националисты. Постановки Йесснером «Фауста» и «Ричарда III» утвердили его известность. Резюмируя мнение Герберта Йеринга в его книге «Современная драматургия» («Aktuelle Dramaturgie», 1924), Лотта Эйснер определяет стиль Йессне-ра как не чуждый экспрессионизму и оказавший значительное воздействие на кинематограф:

«Йеринг… стремится проанализировать смысл знаменитых «лестниц Йесснера» — тех стилизованных лестниц, которые Леопольд Йесснер располагал на сценической площадке и которые он широко применял при постановке «Фауста». Йеринг подчеркивает, что те, кто отрицает использование лестниц, террас или сводов как места действия, не понимают, что речь идет об обыгрывании этих «элементов пространства», об их драматургической функции, а не о каких-либо живописных эффектах. «Мы очень хорошо знаем, — добавляет он, — что дорога с ухабами в «Вильгельме Телле» не есть лестница и что действие в «Ричарде III» не происходит на ступеньках, и если Йесснер все-таки вводит в действие лестницы, то лишь потому, что он открыл новые возможности для показа поведения персонажей, для построения спектакля, для планирования сценической площадки, для ансамблевого построения сцен. Он знает также, что словами и телодвижениями актеры должны быть «raumbildend», то есть организовывать пространство вокруг себя, создавать его».

Вот как строился сюжет фильма «Черный ход»: «Служанка (Хенни Портен) безнадежно ожидает приезда своего возлюбленного (Вильгельм Дитерле). Напрасно ждет она каждый день прихода почтальона: этот влюбленный в нее полубезумный урод (Фриц Кортнер) пишет ей письма как бы от имени возлюбленного. Наступает день, когда девушка узнает об обмане. Потрясенная, она приходит к почтальону, но в это время наконец приезжает возлюбленный девушки — он был не в состоянии писать, так как стал жертвой несчастного случая. В завязавшейся драке почтальон убивает своего соперника, а служанка бросается с крыши дома».

Фильм благожелательно восприняли главным образом театральные критики, такие, как Альфред Керр, который писал в газете «Берлинер тагеблатт»:

«В кино — событие. Оно становится серьезным. Оно обретает формальное совершенство. В нем ничто не коробит. В нем нет пауз. Вспомним: в нем нет ничего постыдного. Кино сейчас на пути к произведениям психологическим… Этот фильм не экспрессионистский, он психологический и до удивления рассчитанный…»

Со своей стороны Герберт Йеринг писал в газете «Бёрсен курир» (12 декабря 1921 года):

«Там, где «Черный ход» может быть сопоставлен с лучшими образцами, вроде «Осколков», режиссура Йес-снера выразительнее, совершеннее, ее целенаправленность, ее энергия во всех отношениях интенсивнее, нежели у Лупу Пика.<…> Но там, где фильм должен был бы быть специфичным, «по-йесснеровски» выразительным, — там провал, означающий, что в кинематографической специфике Йесснер совершенствуется в рамках всего лучшего, что достигнуто в кино на сегодняшний день. Придумать же что-либо новое он не в состоянии…»

Ханс Симсен (в журнале левой интеллигенции «Ди вельтбюне», 19 января 1922 года) писал:

«Сценарий «Черного хода» написал Карл Майер, автор «Калигари» и «Осколков». С поразительным упорством он продолжает следовать избранному пути. Он хочет делать то, что в рекламе называется «Каммершпиль-фильм». Психологическими фильмами. Духовными драмами. Психомимическими. В них минимум внешнего действия. Минимум персонажей (в «Осколках» — четверо, в «Черном ходе» — трое). Почти нет смены декораций. В них редко увидишь пейзаж и никогда — животных.

В Йесснере Майер впервые нашел режиссера, полностью понимающего и точно претворяющего его замыслы».

Но в выводах Симсен менее решителен:

«То, чего удалось добиться в фильме «Черный ход», сделано не кинематографическими средствами, а с помощью литературы и театра. А это-то как раз и означает плохой фильм. Кино ведь прекрасно может обойтись без литературы и театра».

Эта драматическая идиллия была действительно задавлена тяжеловесными декорациями Пауля Лени и приподнято-риторической режиссурой Йесснера. Вдобавок зрители, не принявшие героиню Хенни Портен, кинозвезды и продюсера фильма, не могли уследить за развитием действия без привычных надписей. Курт Рисс даже отмечает «случаи недовольства зрителей во многих кинотеатрах, особенно в провинции». Несмотря на выразительные декорации, построенные Лени, кадр оказался чересчур усложненным, а работа с актерами, ориентированная на торжественно-декламационный стиль (при отсутствии звука), сделала из этого исторически необыкновенно важного фильма курьезный вариант театрального Авангарда начала 20-х годов.

Карл Майер адаптировал затем для Йесснера первую из двух трагедий Франка Ведекинда, по которой Пабст поставил в 1927 году свою «Лулу»[319]. «Дух земли» был вновь задуман Майером как фильм без титров. Однако уже во время съемок возникли разногласия, и Майер опротестовал фильм, в окончательном варианте которого содержались многочисленные надписи. По выходе картины на экран один из критиков писал («Нойе иллюстрирте фильмвохе», № 5 за 1923 год):

«Франк Ведекинд написал трагедию не для кино, а для театра, и потому она написана особым языком. Йесснер взял либретто, которое Карл Майер отказался стилистически приспособить для кино, и на основе текста построил пять планов-мизансцен… по одному на каждый акт. Так он и перенес театральную сцену в фильм и, создав пять «больших актов» для Асты Нильсен и Альберта Бассерманна, снял театральный спектакль».

В экспрессионистских, вертикально устремленных декорациях Неппаха на самом деле разыгрывались четыре (а не пять) картины пьесы: мастерская художника Шварца (Карл Эберт); квартира Шварца после того, как Лулу (Аста Нильсен) стала его женой; кулисы театра; квартира доктора Шёна (Альберт Бассерманн), где умирала Лулу (причем не так, как в пьесе). Герберт Йеринг в следующих словах описал провал этого фильма (в «Бёрсен курир», 27 февраля 1923 года):

«Дух земли» (фильм) свидетельствует не столько о положении современного немецкого кино, сколько о растерянности (будем надеяться, что она временная) театрального режиссера по имени Йесснер».

После «Духа земли» Йесснер ушел из кино. Заслужив репутацию «чересчур революционного» режиссера и став жертвой антисемитской кампании, он принужден был в 1930 году отказаться и от руководства своим театром. Умер он всеми забытым эмигрантом в 1945 году в Голливуде.

Лупу Пик вслед за «Осколками» поставил «Женский рай»— («Zum Paradies der Frauen», 1922), для которого он построил декорацию четырехэтажного универсального магазина. Затем, вновь совместно с Карлом Майером, он снимает шедевр Каммершпиля — фильм «Новогодняя ночь» («Sylvester», 1923). Робер Деснос[320] так изложил его сюжет в «Журналь литтерер» (11 апреля 1925 года):

«Это история слабодушного человека (Ойген Клёпфер), который, разрываясь между любовью к матери (Фрида Рихард) и к жене (Эдит Поска), нашел выход в самоубийстве».

Эта трагедия маленького человека подчинена правилу «трех единств». Действие происходит в одном месте (столовая в подсобном помещении лавки) и в строго ограниченное время, совпадающее с длительностью фильма. Исключения, нарушающие замкнутость пространства, — это лица нищих, точно античный хор, и пейзаж моря, как бы комментирующий действие.

Был еще и другой «комментарий», но этих планов нет в сохранившихся копиях: пейзаж, кладбище, роскошный ресторан, противостоящий, по словам Курта Рисса, мелкобуржуазной публике пивной; наконец, несколько планов улицы.

Линейная простота структуры позволила обойтись без надписей. Все выражалось на лицах троих персонажей и иногда подкреплялось символами. Так, когда назревал скандал, старуха приходила в ярость при виде супружеского очага (фаянсовая печь), колыбели (детская коляска), фотографии сына и его жены, которая только что накрыла круглый стол, поставив три прибора. Декорация до предела проста, реалистична, в ней нет экспрессионистского нажима; мимика актеров скупа, статична, несколько акцентирована; определенной экспрессией наделены движения съемочной камеры как в интерьере (заключительный план — наезд на ребенка в коляске, затем отъезд в прежнее положение), так и на «натуре»: на студии была изготовлена специальная тележка для съемок на улице, так что камера отъезжала до общего плана, затем внезапно наезжала на уродливого вида нищих, кадрировала крупный план лошадиной головы, на пустынном перекрестке наезжала на циферблат уличных часов, стрелки которых показывали, что до Нового года осталось пять минут.

Все свершалось в тягостной обреченности: трагедия становилась неотвратимой по мере того, как определялись человеческие характеры, и герой погибал под бой часов, отбивающих двенадцать ударов.

Фильм привел критиков в восторг, и особенно, по выходе на парижские экраны — Леона Муссинака, который так писал о нем в «Рождении кино»:

«…в описательном жанре [ «Новогодняя ночь»] представляет собой самый совершенный фильм, который мы когда-либо видели. Я хочу сказать, что в нем фотогения чувств, переданная с лирическим настроением, достигает идеальной цельности. Развитие действия благодаря удивительному драматическому движению поднимается там до трагедийной силы, обретает качества, которые позволяют обходиться без всяких объяснительных надписей, то есть титров. Пластика кадров, далекая от натурализма и символизма, связанных с обыденностью, обладает в этом фильме до сих пор неизвестной нам полнотой выражения. Игра белого и черного световых оттенков, поразительное знание возможностей освещения, лишенного нарочитости, техническое мастерство, которого не замечаешь, — все это достигает неизменной силы воздействия. Хотя в картине нет ничего случайного, в ней не ощущаются ни усилия, ни поза режиссера; это уверенная и точная работа. Чтобы вызвать наше волнение, Лупу Пик прибегает к чисто кинематографическим приемам. Например, к фотографическим деформациям, которые достигаются путем изменения угла съемки, к движениям камеры и эффектам освещения. Он справедливо полагает, что все способствующее выразительности фильма, в частности исполнителей, должно рассматривать исключительно как фотогенический материал. Таким образом, Лупу Пик подходит к тому кинематографическому синтезу, который является ближайшей и неотложной целью кино. Мы знаем, что показ неодушевленной природы может быть столь же драматически выразительным, как и умелая мимика актеров. Вероятно, оговорок требует здесь лишь несколько рискованный и неуравновешенный монтаж. Но чтобы критиковать, надо быть знакомым с оригинальным авторским вариантом фильма» [321].

Эти удачи — «Осколки» и «Новогодняя ночь» — свидетельствуют о силе Лупу Пика как режиссера. Он обладал уверенным мастерством и живым ощущением своеобразного социального реализма. Образы нищих, вмонтированные в «Новогоднюю ночь», в этом смысле особенно красноречивы. Интенсивность их воздействия предвосхищает некоторые приемы Пудовкина или Эйзенштейна. Робер Деснос имел тогда основание писать следующее:

«Если «Калигари» как фильм поэтический скандала не вызвал, «Новогодняя ночь» как фильм на моральные темы все еще вызывала негодование зрителей».

Но не было у Лупу Пика той же силы в фильмах, снятых уже без Карла Майера. В «Бронированном каземате» («Das Panzergewolbe», 1926) он уже опять рядовой режиссер. В этом приключенческом полицейском фильме Лупу Пик не без иронии возвращается к тому типу детективов, с которых он начинал свой творческий путь. В фильме был занятный эпизод с бандитами, облачившимися в карнавальные маски и устроившими нечто вроде заседания трибунала. Журнал «Синэа-Синэ пур туе» (1 апреля 1927 года) поместил такой текст: «Бронированный каземат», несомненно, отличный зрительский и кассовый фильм. Мы обнаруживаем в нем подлинного Лупу Пика, его вкус к тайне, склонность к лаконизму, к световым эффектам, и драматичным и парадоксальным».

А после фильмов «Лодка несчастий» и «Дом лжи» (по пьесе Ибсена «Дикая утка») Пьер Лепроон мог еще добавить (в «Ле руж э ле нуар», 1928):

«Стиль Лупу Пика ближе к манере Эпштейна, нежели к Лангу или Вине. Его техника напоминает технику наших режиссеров: очень живой ритм, короткие планы, синкопированный монтаж, окрашенная пленка, «пленэрные» съемки и естественные световые эффекты. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, например, «Лодку несчастий». Его произведения уступают по выразительной силе фильмам Ланга, Любича и Вине, но они правдивее и проще. <…>

Исполнив главную роль в своем фильме «Последний извозчик Берлина», Лупу Пик придал ему волнующую правдивость. Неподвижность — вот манера его игры. Глубокая меланхолия, навеваемая картинами Лупу Пика, меланхолия пассивности, кажется, единственное, что связывает этого режиссера с земляками. Но надо всем у него господствует смирение, волнующее в своей неявности».

Лепроон ошибался, приписывая Лупу Пику фильм «Последний извозчик Берлина», — в этом популистском подражании Каммершпилю, выполненном Карлом Бёзе, Пик лишь сыграл главную роль. В те времена Бёзе слыл специалистом по «milieu-filme» (слезоточивым фильмам о «маленьких людях»). Во Франции, видимо по соображениям коммерческим, «Последний извозчик Берлина» долго фигурировал как фильм Лупу Пика и Карла Майера, что не соответствовало истине.

Лупу Пик снял также по сценарию Абеля Ганса фильм о финале наполеоновской эпопеи, воссоздание которой предпринял сам Ганс. Картина Лупу Пика называлась «Наполеон на острове Святой Елены» («Napoléon auf St. Helena», 1929, с Вернером Крауссом в главной роли). Рудольф Арнхейм считал этот камерный фильм малоудачным «странным сочетанием благих намерений и старательности, отвечающих тематике картины. <…>

Она сделана чисто, объективно. История дана без националистических искажений, в правдоподобных декорациях, с замечательными актерами, но за всем этим — такая смертельная скука, что ждешь не дождешься кота Феликса»[322] («Вельтбюне», 19 ноября 1929 года).

В том же 1929 году разочарованный Лупу Пик написал в статье под заголовком «Чем страдает немецкое кино?» (в приложении к газете «Берлинер тагеблатт», 25 июля 1929 года):

«Кто же виноват в том, что сладкий пирог, внешне такой привлекательный, внутри пуст, как безе? Нам скажут: «Естественно, продюсер!» Но лично я считаю, что люди творчества, режиссер, автор сценария, призваны в первую очередь разделить эту ответственность в той мере, в какой художник в большинстве случаев полностью подпадает под власть капитала».

Сняв в 1931 году один-единственный звуковой фильм, «Уличная песенка («Gassenhauer»)[323], Лупу Пик умер в Берлине в том же году.

Уже во времена «Новогодней ночи» у Карла Майера были подражатели. Среди них наибольшим успехом пользовался театральный режиссер, ученик Макса Рейнхардта Карл Грюне. В первом же своем фильме, «Улица», («Die Strasse», 1923) он ориентировался на социальное кино и Каммершпиль.

«Буржуа (Ойген Клёпфер) встретил девушку (Ауд Эгеде Ниссен), которая впутывает его в преступление. В тюрьме он хочет повеситься, но его признают невиновным».

В этом фильме, снятом под непосредственным влиянием Каммершпиля, Лупу Пика и Йесснера, события развиваются в течение одной ночи и излагаются без титров, что, однако, не относится к французским прокатным копиям.

«За «Улицу», которую мы уже видели два года назад в «Синэ-Опера», теперь взялся прокатчик — к сожалению, человек нетворческий; пристегнув к фильму претендующие на юмор надписи, он полностью изменил подлинный смысл картины» («Синэа-Синэ пур тус», 15 октября 1925 года).

«Улица» была почти целиком снята в павильоне. Как ученик Рейнхардта, Грюне добивался от актеров несколько театральной манеры, требующей сильного нажима. Нет сомнения, что фильм послужил прототипом «Суки» Ж. Ренуара, снятой, правда, в ином стиле, но на основе аналогичной ситуации [324].

Поставив «Улицу», а затем и несколько других фильмов, в том числе «Братья Шелленберг», где, по словам Вилли Хааса (сценариста фильма), «обе главные роли поразительно, с удивительной техникой исполнения» играл Конрад Фейдт, Грюне завоевал репутацию «самого литературного из всех режиссеров немецкого кино». Тем не менее в ходе дискуссии на тему «литература и кино» он писал в журнале «Лихт-бильд-бюне» (5 мая 1923 года):

«Тот, кто при создании… и оценке… фильма отталкивается от литературы и театра, совершает принципиальную ошибку. Предположение Баба [325] «оставить в покое литературу и заняться техникой» порождено очень ограниченной концепцией. Вслед за другими я тоже считаю, что кадры уходящего дня в «Привидении» Мурнау свидетельствуют о гениальности режиссуры. Но даже здесь — подделка, то есть не что иное, как техника, которая в будущем сама по себе ничто. <…>

Действие в кино (а оно, замечу в скобках, единственная точка соприкосновения с литературой) представляет лишь подсобный элемент, правда, такой, без которого сегодня не обойтись. Ведь кино находится лишь в начале своего развития. В идеальном фильме действию отведут лишь очень второстепенное место».

После «Улицы» Грюне быстро выдохся. Исчез как «школа» и Каммершпиль, хотя как тенденция в фильме он сохранился. С этой «фабрикой снов» (или кошмаров) все-таки расстались, прежде всего ради тщательно стилизованной и воссозданной повседневной реальности. Воздействие Каммершпиля не ограничилось фильмами, современными первым опытам Карла Майера. Определенная ветвь немецкого кино, ориентированная на реализм, затем дала побеги в Голливуде, в картинах Джозефа фон Штернберга, а во Франции — в направлении, определившем творчество Марселя Карне[326].

Последняя часть трилогии Карла Майера была уже создана не Лупу Пиком, а Мурнау. Идея этой третьей части была заимствована сценаристом в гоголевской «Шинели», где маленький чиновник Акакий Акакиевич утрачивает самое человеческое достоинство ради роскошной шинели[327]. Вот что в связи с этим писал Жан Арруа в «Синэ-магазин» (1 апреля 1927 года) в статье «То, что никогда не было сказано»:

«Первым, кто замыслил создать именно этот фильм и именно в этом духе, был Лупу Пик… Хотя сюжет [повести Гоголя] развертывался в другой среде и с другими персонажами, шинель, как и ливрея швейцара в отеле «Атлантик», играет психологическую роль. Пик сделал сценарий и не только собирался ставить фильм, но и сам — он был чрезвычайно одаренным актером — играть главную роль.

Однако ему не удалось достичь соглашения с производственной компанией, и Мурнау поручили снять фильм по сценарию, сильно измененному и полностью переосмысленному Карлом Майером».

Хоть сценарий и создавал Майер, «Последний человек» плохо вписывается в рамки Каммершпиля. Вообще сильная индивидуальность Мурнау уже с первых фильмов позволила ему держаться либо рядом, либо выше любых школ и направлений.

Фридрих Вильгельм Плумпе, выбравший для себя псевдоним Мурнау, родился 28 декабря 1888 года в Билефельде (Вестфалия). Его родители были людьми зажиточными. По свидетельству брата Мурнау, Роберта Плумпе, приводимому Лоттой Эйснер, «на Рождество [за несколько дней до того, как будущему Мурнау должно было исполниться восемь лет] Вильгельму подарили один из тех маленьких кукольных театров, которые входили тогда в моду. В то время он посещал четвертый класс школы, и наша семья смогла увидеть сказки Андерсена и Гримма в его переделке для сцены.

Однако вскоре он нашел, что это детское занятие. Для постановки «Вильгельма Телля» или «Разбойников» миниатюрная сцена оказалась слишком тесной; он мечтал о большой сцене, где можно было бы менять декорации, и не просто большой, а с вращающимся кругом. Мы, его братья, решили помочь ему построить театр со сценой вчетверо большей, чем прежняя. Особенного участия в этой работе Вильгельм не принимал, он и вообще немного стоил там, где требовались умелые руки. Театр этот оказался прекрасно оборудован: с освещением, люком, колосниками. <…>

Всякий раз, посмотрев заинтересовавший его спектакль в Кассельском театре, Вильгельм приспосабливал его к условиям своей сцены. <…>

В двенадцать лет мой брат знал уже Шопенгауэра, Ибсена, Ницше, Достоевского и Шекспира»[328].

Пройдя курс философии и истории искусств, он начал работать в театре. «В 1910 году он играл и работал ассистентом режиссера в знаменитом берлинском «Дойчес театр» под руководством Макса Рейнхардта. В то время он занимался только мелочами, но постоянное общение с Рейнхардтом многому его научило»[329].

«Началась война, Мурнау был призван в армию. Он был высокого роста, и потому его назначили в Первый гвардейский полк, расквартированный в Потсдаме. Позже Мурнау стал летчиком».

В Берлине и Гейдельберге он познакомился и стал очень дружить с одним молодым человеком, чья гибель на фронте его потрясла. После войны «Мурнау усыновили родители его погибшего друга, поэта Эренбаума, люди очень богатые, владельцы очаровательной виллы в Грюневальде» [330].

В 1928 году Мурнау написал статью для одного американского журнала о необходимости создания антивоенных фильмов:

«Я стал самым ожесточенным пацифистом, ибо был свидетелем самого отвратительного разрушения. Я поставил себе целью сделать в ближайшее время фильм о войне. Это будет фильм, не прославляющий убийства и гигантскую мясорубку, а скорее, разоблачающий ее пагубные последствия и убеждающий людей в полной бессмысленности физической борьбы» [331].

В фильмографии, опубликованной в журнале «Сайт энд саунд» (единственном до появления книги Лотты Эйснер источнике информации о творческом пути Мурнау), узнаем, что «на короткое время Мурнау возвращается на сцену в Швейцарии. Именно там он переступит впервые порог киностудии, причем в силу особых причин. Пока он ставил пьесы на сценах Цюриха и Берна, германское посольство в Швейцарии связалось с ним и предложило заняться размещением заказов на пропагандистские фильмы. Эта работа настолько заинтересовала Мурнау, что он целиком ушел в нее» [332].

Вернувшись в Берлин, Мурнау предпринял попытку поставить антивоенный фильм по сценарию Ханса Яновица, о котором мы уже говорили, и в начале 1919 года поставил свой первый фильм — «Мальчик в голубом» («Der Knabe in Blau»). Среди его ранних картин, созданных после демобилизации, следует отметить «Двуликий Янус» («Der Januskopf») и «Замок Фогелод» («Schloss Voge-lôd», 1921), сценарии к которым написал Карл Майер.

Сегодня невозможно посмотреть фильмы «Сатана» («Satanas», 1919), «Двуликий Янус» (1920), «Горящая пашня» (1922) или «Привидение» (1922). Об этих утраченных картинах приходится писать, пользуясь сведениями из старых киножурналов либо найденными монтажными листами. Причем по некоторым, очень важным пунктам туман не только не рассеялся, но стал еще гуще. В книге «Ф.-В. Мурнау», значение которой исключительно, Лотта Эйснер честно изложила все гипотезы, все противоречивые версии, выбрать из которых что-либо попросту невозможно [333].

Первым фильмом, который Мурнау поставил по сценарию Карла Майера, был «Горбун и танцовщица» («Der Bucklige und die Tânzerin», 1920). По оценке автора рецензии в газете «Б. Ц. ам миттаг», «это была удачная смесь психологических и кино-театральных эффектов. Операторская работа [Карла Фрейнда] и интерьеры Неппаха заслуживают безоговорочной похвалы, особенно декорация ночного ресторана с его освещением и теневыми эффектами».

По мнению газеты «Берлинер Бёрсен курир», эта «умело выписанная драма в стиле «Доктора Калигари», вышедшего на экраны менее чем шестью месяцами раньше, была удачнее. Следующий фильм сначала назывался «Ужас» («Schrecken») — «трагедия на грани реального в шести актах по Стивенсону, написанная Хансом Яновицем». Поскольку сценарист без разрешения писателя экранизировал его роман «Доктор Джекил и мистер Хайд» для Конрада Фейдта, исполнителя главной роли и продюсера фильма, то имена персонажей были изменены, и фильм перекрестили в «Двуликого Януса».

Во время съемок «Банды в ночи» («Der Gand in die Nacht») сценарий датского автора был переделан Карлом Майером; журналист из «Лихт-бильд-бюне» (2 октября 1920 года), присутствовавший на съемках, описал, «как репетируют сцену с массовкой, пока не отработают ее до мельчайшей детали, словно это эпизод с Фёнессом, Конрадом Фейдтом, Гудрун Бруун, Эрной Морена» [четыре исполнителя главных ролей в этом фильме].

«Впервые, — пишет Лотта Эйснер, — немецкая критическая статья, написанная в то время, когда фильм Мурнау только вышел на экраны, мне показалась достойной великого режиссера. Автором статьи был Вилли Хаас (позже он станет автором сценария фильма «Горящая пашня»). Она напечатана 14 декабря 1920 года в журнале «Фильм курир». В ней есть трогательные слова.

Эта кинодрама напомнила ему некоторые драмы Ибсена, поставленные Отто Брамом[334], или пьесы Чехова в постановке Станиславского.

Иногда в этом фильме слышится ненаписанная музыка: мужчина и женщина сидят за столом под газовым фонарем, подвешенным к потолку и излучающим приглушенный свет, — сидят друг напротив друга; в обволакивающей теплоте комнаты их мало-помалу охватывает любовь; дыхание у обоих становится все глубже, а за окном идет дождь, и порывистый ветер становится все сильнее.

В другом эпизоде покинутая невеста лежит на диване; усталая и больная, молчаливая и готовая отказаться от своего счастья, она ищет под подушкой обрывок какой-то газеты, в котором сохранилась заметка об исчезнувшем женихе.

Как видите, все это ложится в русло Каммершпиля, поклонником которого был Хаас. Он писал о том, что невозможно различить, где кончается мастерство автора и начинается искусство режиссера и исполнителей, ибо все — само совершенство. Сценарий Карла Майера, предельно изобретательный, простой и вместе с тем пленяющий нюансами, — поистине произведение большого поэта».

Деллюк, вернувшись из Германии, так оценивал «Банду в ночи»:

«Весь этот длинный фильм сделан с умом. Были использованы и освоены уроки, преподанные американцами. Приятно посмотреть фильм, в котором больше внимания уделено общему развитию сюжета и монтажному ритму, нежели ничего не значащим и красивым деталям. Я особенно был поражен осмысленными крупными планами: ими никогда не пользуются впустую, они всякий раз возникают только по необходимости и в правильном ритме.

Олаф Фёнесс и Конрад Фейдт интересны, но — это «театр». А Эрна Морена замечательна в той части фильма, которая сильнее всего и привлекает в этом произведении. На суше и на море начинается страшная буря. На дом обрушивается ураган, но одинокая и дрожащая женщина переживает другую бурю, не менее жесткую. Это своего рода монолог длиной в триста метров и поразительной силы. Аксессуары (декорации, мебель, костюмы и т. д.) выбраны точно и жизненно. И Эрна Морена в тревожном порыве увлекает нас в течение четверти часа тревогой, нервным опьянением, полубезумием» («Синэа», 24 июня 1921 года).

На основе сохранившейся копии фильма «Банда в ночи», в которой полностью отсутствуют титры, Лотта Эйснер говорит о «стиле, удивительно устарелом для начала 20-х годов», но и о «любви к пейзажу», об «ощущении природы — еще более близком к шведским, нежели к датским фильмам».

«Можно ли при современных концепциях актерской игры судить сегодня о давнем фильме, который из-за недостающих кусков, по-видимому, утратил подлинный ритм?

«Смотреть мои старые фильмы невыносимо», — скажет много позже Мурнау (по свидетельству Эрнста Йегера).

Но этот фильм — не был ли он этапом, еще одним, пусть нерешительным, шагом к «Горящей пашне», к «Привидению»?» [335]

«Замок Фогелод» (1921) был экранизацией какого-то полуинтеллектуального-полукоммерческого романа, переработанного Карлом Майером. Лотта Эйснер цитирует сотрудника «Фильм курир» (18 февраля 1921 года), присутствовавшего на съемках:

«Режиссер Мурнау за работой. В павильоне — декорация жилой комнаты. Две женщины. Ложатся плотные тени. Наезд на лицо одной из них. Предчувствия. Она получает послание судьбы, и надо видеть, как обе женщины утрачивают все личное, бытовое и превращаются в художественный материал, которому рука творца придает форму; надо представить себе, как эта рука рождает новую жизнь и ее проявления, как она извлекает из живого материала, из тела, из дарования актера самые глубокие, тончайшие оттенки, пока художник не преобразует в них окончательно собственное психическое состояние, пока не создает уникальный слепок — живой и развивающийся… <…> Я не мог себе представить, чтобы психическое состояние, столь точно определенное и полно выраженное, могло по воле Мурнау у меня на глазах родиться из него и уйти в никуда. Надо ли еще жалеть об отсутствии слов? Трудно сказать».

По словам Лотты Эйснер, сюжет «Замка Фогелод» был достаточно запутанным. «Только усилиями Мурнау, Карла Майера, Германа Варма и Фрица Арно Вагнера можно было добиться создания удушливой, насыщенной страхом атмосферы» [336]. Художник Герман Варм так подытожил намерения авторов в одном из своих выступлений 1969 года:

«Малоправдоподобные импрессионистские декорации непременно должны были стушевать границу между реальным и иррациональным, а душевное состояние актеров следовало подкрепить соответствующими декорациями».

Оба сценариста «Калигари» склоняли Мурнау к созданию фантастического фильма, и в итоге был снят один из шедевров этого жанра — «Носферату — симфония ужаса» («Nosferatu, eine Symphonie des Grauens», 1922) [337] — фильм экспрессионистский скорее по сценарию (его автором был Хенрик Галеен) и по духу, нежели по декорациям.

«Время действия — первая треть прошлого века. Управляющий конторой по продаже недвижимого имущества, живущий в Бремене (Александер Гранах), посылает своего недавно женившегося клерка Хуттера (Густав фон Вангенхейм) к Носферату (Макс Шрек), который, обитая где-то в глуши карпатских лесов, хочет уладить свои дела. Путешествие клерка по этим лесам, где все затянуто мрачной пеленой тумана, где много волков и хищных птиц, пугающих лошадь, оказывается невинной прелюдией к тем злоключениям, которые ждут его в замке Носферату. На следующий день по приезде клерк блуждает по пустым комнатам и подземельям, стараясь найти хозяина, пока наконец случайно не находит его в саркофаге. Там он лежит, как труп, с широко раскрытыми глазами на ужасном лице. Носферату — вампир, а вампиры днем спят. Ночью это чудовище подбирается к спящему клерку, стремясь выпить его кровь. Но в это же время

Нина, молодая жена клерка (Грета Шредер), просыпается в Бремене с именем супруга на устах. Носферату тотчас же отступает от облюбованной им жертвы. Этот телепатический феномен, по мысли Галеена, доказывал сверхъестественную силу любви. Клерк спасается бегством, а вампир Носферату, который становится воплощением моровой язвы, покидает свой замок и пускается в странствия. Всюду, где ступает его нога, кишат крысы, а люди падают замертво. Носферату поднимается на палубу отплывающего корабля — команда умирает, а корабль без капитана плывет по воле волн. Наконец Носферату добирается до Бремена, где и встречает Нину: по замыслу Галеена, этот символический эпизод свидетельствовал о том, что гибельные чары Носферату не могут побороть того, кто бесстрашно выступит им навстречу. Нина не бежит от вампира, а… приглашает Носферату войти в ее комнату. И тут происходит чудо: всходит солнце, и вампир растворяется в воздухе. Нина умирает» [338].

Для Зигфрида Кракауэра «Носферату… это кровожадный вампир-тиран, родившийся на пересечении мифа и сказки. И вовсе не случайно, что именно в эту пору немецкая фантазия постоянно обращается к таким образам, точно ею движет любовь-ненависть. [Центральная идея фильма] — силы тирании пасуют перед великой любовью, символ которой победа Нины над Носферату»[339].

Подобная интерпретация — порождение скорее системы, нежели фактов. Можно ли было думать, что Мурнау (пусть и не подозревая) своим фильмом содействовал распространению пропаганды нацистов, подготавливающей их победу?

Адо Киру, напротив, считает, что «пройдя через «Носферату», мы обретем абсолютное выражение Любви и Возмущения». Как бы мы его ни толковали, этот завораживающий фильм, вольная экранизация романа Брэма Стокера «Дракула», значительнее самого романа, написанного в конце века, и всех его многочисленных переделок.

Если «Носферату» и экспрессионистичен, то главным образом из-за сюжета. Фильм снимался в основном на натуре, а декорации (весьма скромные) Альбена Грау скорее реалистические, чем искажающие, и, уж во всяком случае, менее фантастичны, чем большинство естественных декораций: например, замок в Карпатах (снимался в Богемии) или три ганзейских дома, где по преданию жил Носферату. Они впечатляли сильнее, нежели романтическая супружеская пара, неловкая, холодная и скованная. Г. Волленберг писал («Дер фильм», март 1922 года):

«Образ вампира, несомненно, производил бы больший эффект, если бы все действующие лица были выдвинуты на первый план и если бы он чаще упоминался в их разговорах. Их судьба была бы нам ближе, тогда как фильм… кажется сегодня похожим на сказку. <…> Вот пожелания, которые можно обратить к этому поразительному в целом произведению, приглашающему к размышлению над иными, более тонкими средствами режиссуры…»

Андре Жид, посмотревший фильм спустя шесть лет после премьеры, высказал ту же сдержанность:

«Вместо того чтобы непрерывно напоминать об этом ужасе, разве не лучше сделать вид, что хочешь успокоить зрителей: «Да нет же, нет — ничего ужасного, все вполне естественно, возможно, даже чересчур изящно…» И то, что вот этому изысканному существу предстоит умереть с пением петуха, зрители воспримут как неожиданность, с облегчением, но одновременно и с сожалением. <…> Короче, фильм совсем не удался» [340].

С непомерным гримом, когтями, голым черепом, длинными, заостренными ушами, походкой вприпрыжку, Носферату не боится казаться смешным, но создает вокруг себя подлинную «симфонию ужаса»: Носферату несет на плечах огромный гроб; затем появляются гробы, полные земли и крыс; вампир поднимается из трюма парусника — и экипаж гибнет от моровой язвы; судно заходит в Бременский порт, а у безумца рассеянный вид; Носферату исчезает при пении петуха.

А начинается фильм с того, как клерк, существо достаточно бесцветное, въезжает в лес, перебирается через мост, по которому навстречу ему движутся привидения. Таинственная карета во весь опор мчится по ухабистой дороге, направляясь к замку графа Орлок.

В Германии и во Франции картина имела большой успех у критиков. Так, Робер Деснос говорил о «чудесном фильме, намного превосходящем по своей режиссуре «Калигари», о том, что «ни один новаторский прием не был произвольным, все принесено в жертву поэзии и ничто — голому мастерству». Позже фильм с энтузиазмом встретили сюрреалисты.

Ничего не зная о Мурнау, мы стали безоговорочными поклонниками его «Носферату». Фильм уже исчез с экранов кинотеатров, но в 1928 или 1929 году произошло важное событие — в журнале «Карийон» отыскали копию фильма и «контратипировали» ее (тогда-то я впервые и услышал этот технический термин). Сюрреалисты в полном составе торжественно отправились на просмотр, и в течение нескольких недель мы при встрече повторяли французский титр (у Мурнау, безусловно, отсутствовавший), ставший для нас настоящим паролем удивительной, лихорадочной красоты: «Когда он переезжал через мост, навстречу ему двинулись привидения».

Существует несколько вариантов этого знаменитого фильма. Они различаются не только титрами. Похоже, что приведенная выше фраза принадлежала не Мурнау, а автору французского текста. Французская синематека отыскала еще один немецкий вариант, который был на тысячу метров длиннее, включал целый фольклорный эпизод, но в нем отсутствовали как отдельные планы, так и целые сцены, очень важные для развития сюжета.

Лотта Эйснер потратила не один год, прежде чем ей удалось выяснить, что какой-то немецкий продюсер в 1930 году повторно выпустил «Носферату» на экраны, добавив планы, вырезанные Мурнау, как будто этот фильм, был безвестной документальной лентой, которую можно как угодно исправлять. Остается добавить, что существовал американский немой фильм «Носферату-вампир» длиной 6942 фута[341], смонтированный в 1928–1929 годах монтажером Саймоном Гулдом. Бенджамен де Кассерес и Конрад Уэст значатся в титрах как «сценаристы» вместо подлинного автора сценария Хенрика Галеена. Видимо, и здесь не обошлось без «подливки», поскольку американский вариант насчитывал семь частей против пяти в оригинальном немецком. Ознакомившись с последующими фильмами Мурнау («Последний человек», «Фауст», «Тартюф», «Восход солнца»), в Англии и Соединенных Штатах оценили «Носферату» как фильм во многом смехотворный, хотя именно здесь он породил многочисленное потомство — целую серию фильмов о Дракуле.

Можно подумать, что все это досужие вымыслы, вроде споров о том, какого пола ангелы, интересующие лишь фильмотечных крыс. Но тайна фильма «Носферату» ставит одну общую проблему, представляющую интерес для всякого кинозрителя. Конечно, книга может претерпеть какие-то изменения при переводе на другой язык или быть изданной с сокращениями. Но книгу издают большим тиражом. Если речь идет о литературном шедевре, специалист без особого труда сможет раздобыть полный текст книги, который доработал и утвердил ее автор.

Иначе обстоит дело с фильмом, даже с тем, что представляет выдающийся интерес. Хорошо, если через сорок лет после премьеры такой фильм сохранился в нескольких копиях, современных первым просмотрам. А ведь зачастую и эти сохранившиеся копии разнятся между собой и даже противоречат одна другой. Какую же из них отберет историк? На какой из копий остановит свой выбор хранитель музея кино? И не отнесут ли они на счет автора фильма достоинства или недостатки, которые придали фильму лица, прикасавшиеся к нему без ведома автора?

Но мы еще не расстались с Носферату. В нем играл (об этом говорится в начальных титрах) Макс Шрек, театральный актер. Однако, по словам Адо Киру, «это утверждение — умышленно ложное. Никто никогда не мог раскрыть подлинное имя удивительного актера, которого гениальный грим сделал навсегда неузнаваемым. Говорили, что это сам Мурнау. Действительно ли он играл Носферату?» [342]

Лотта Эйснер не согласилась с сюрреалистской гипотезой Адо Киру. Она считает, что в титрах указано подлинное имя актера — исполнителя роли Носферату[343]. «Мурнау переродил посредственного актера Макса Шрека, заставив сыграть этого двойственного персонажа с трагической судьбой…».

В тот же год, что и «Носферату» (1922), был снят фильм «Горящая пашня» («Der brannende Acker», 1922) — крестьянская драма, на которой заметно влияние и шведского кино и Каммершпиля.

«Покинув землю отца (Вернер Краусс) и брата (Ой-ген Клёпфер), молодой крестьянин (Владимир Гайдаров) стал секретарем у некоего графа (Эдуард фон Винтерштейн), после его смерти женился на его вдове (Стелла Арбенина) и разбогател, когда у него на земле нашли нефть. Разорившись после пожара на нефтепромыслах, который устроила какая-то женщина (Лиа де Путти), он обретает счастье на отцовской ферме».

«Незабываемы сцены заснеженной земли и пожара. И всюду — настоящее, неподдельное чувство. Ничего уродливого или мрачного» — так комментировал фильм один из современников. На этом утраченном фильме, снятом в строгом стиле, заметно влияние скандинавского кинематографа. Мурнау строил развитие сюжета на крупных планах лиц. Но, по мнению Муссинака, «нарочитая композиционная задача, стремление к стилизации проступают настолько очевидно, что интерес побеждает эмоцию» [344].

«Горящую пашню» критика хвалила единодушно. Газета «Форвертс» (12 марта 1922 года) отметила: «Здесь, видимо, впервые создана поэма в кинокадрах». Во Франции картина появилась в конце 1922 года, и Люсьен Валь воздал ей должное на страницах журнала «Синэа» (17 ноября 1922 года) в следующих словах:

«Мы знаем, так было всегда: художник, где бы и как бы это ни потребовалось, создавал самые правдивые картины, вдохновленные самым правдивым здравым смыслом. Всякий классический стиль смешивается с модернизмом, настолько умеренным, что ему тут же присваивают название классицизма. Факты? Описания? Воспевание самых заброшенных закоулков, искрящихся снегов, человеческих лиц и вещей? Тогда попросту воздадим должное всему удивительному, что собрал Ф.-В. Мурнау, режиссер, кинематографист, который, подобно быстро схватывающему писцу, никогда не повторяется, а стиль его послушен вдохновению…».

Затем Мурнау, по свидетельству Лотты Эйснер [345], «берется за экранизацию литературного произведения немецкого национального поэта Герхарда Гауптмана, этого Гете XIX столетия» и совершает ошибку, согласившись на демонстрацию своего фильма «Привидение» («Phantom», 1922) на торжественном праздновании шестидесятилетия со дня рождения писателя. Сценарий, написанный Теа фон Гарбоу, остался верным новелле Гауптмана, за исключением двух сцен-видений: в первой герой, Лоренц Лубота (Альфред Абель), вдруг осознает, как бедно выглядит его жилище; во второй (о ней уже упоминалось) по улице, застроенной как бы качающимися домами, героя преследует призрачная коляска, запряженная белой лошадью, которой правит молодая девушка (Лиа де Путти). Все критики отмечали техническое совершенство этого эпизода, но были куда менее доброжелательны к фильму в целом.

Щедрой, но холодной выдумкой отмечены две последующие картины Мурнау, «Изгнание» («Die Austreibung», 1923) и комедия «Финансы Великого герцога» («Die Finanzen des Grossherzog», 1923), по сценариям Теа фон Гарбоу, но сами фильмы — ничто по сравнению с «Последним человеком» («Der letzte Mann», 1924).

Хоть сценарий и написан Карлом Майером, стиль этого фильма ориентирован на Каммершпиль. Вот что говорил в связи с этим сам Мурнау («Сииэа-Синэ пур тус», 1 апреля 1927 года):

«Те, кто действительно создал нечто стоящее, то есть талантливые люди, умеющие смотреть и вдаль и вширь, следовали… только вдохновению, не заботясь больше ни о чем. Создатели декораций к «Калигари», приступая к работе, даже не представляли себе, сколь важны окажутся плоды их труда. И, однако, они открыли немало удивительного.

Простота! Простота и еще раз простота — вот в чем будет суть фильмов завтрашнего дня.

Нам непременно следует отвлечься ото всего, что выходит за пределы кино, «очиститься» от бессмыслицы, банальностей, от всего инородного — трюков, гэгов, выкрутасов, трафаретов, чуждых кинематографу и заимствованных со сцены или из книг. Благодаря этому-то и были созданы те немногие фильмы, что вышли на уровень подлинного искусства. Именно это пытался сделать я в «Последнем человеке». Надо стремиться достичь максимальной простоты и неизменной верности чисто кинематографической технике и сюжетам».

В «Последнем человеке» Каммершпиль затрагивал комедию.

«Портье (Эмиль Яннингс), работающий в большом отеле, постарев, лишается своей ослепительной ливреи, и его переводят на должность сторожа уборной. Униженный, он уже намерен покончить с собой в своей жалкой квартирке, где живет вместе с дочерью (Мари Дельшафт), но в пародийном финале становится миллионером».

Карл Майер полагал, что этот фильм, снятый в стиле Каммершпиля, завершит трилогию, начатую фильмами Лупу Пика[346]. «Последний человек» оказался истинно реалистической критикой германского преклонения перед мундиром и лампасами, документальным свидетельством немецкой действительности с ее культом мундира, общим и при Вильгельме II и при Гитлере. Не напрасно писалось (с некоторой недоброжелательностью) в книге «Немецкое реалистическое кино»:

«Карл Майер — это своего рода немецкий Дзаваттини. Он выступает в защиту обличительного кинематографа…»

В одной критической статье того времени, опубликованной 24 декабря 1924 года, содержалось признание всего, что внес в кино Майер:

«Карл Майер — единственный кинодраматург, который, не будучи режиссером, разрабатывал свои сценарии как режиссер или оператор. Он обладал практической интуицией, что, по-видимому, не раз приводило его к чрезмерной литературности или теоретичности… «Последний человек» — это его шедевр. Как и в «Новогодней ночи», здесь сюита кинематографических изображений, живых и ясных, построена на простой теме и без титров — причем не демонстративно, а по необходимости».

Если швейцар уходил из отеля, то только к себе домой, и это единство места плюс единство действия было бы монотонным, не будь постоянно в движении съемочная камера, что оказалось действительно поразительным техническим новшеством.

Еще во время работы над «Осколками» Карл Майер предложил, чтобы съемочная камера была «более подвижной». К съемкам «Новогодней ночи» Лупу Пик и Карл Майер разработали различные углы съемок в сочетании с движениями камеры. Оператор Лупу Пика, Гвидо Зебер, вернул в павильон камеру на тележке, почти забытую со времен Пастроне, Шомона и «Кабирии»[347]. В старых итальянских фильмах панорамирование особенно подчеркивало значение декораций. С появлением Карла Майера панорамирование стало средством выражения психического состояния героев: пьяный герой Яннингса оставался недвижимым перед пошатывающейся камерой. Карл Фрейнд рассказал, как он работал с этим исключительно выдающимся кинодраматургом:

«С первых слов он заговорил о движущейся съемочной камере и спросил меня, могу ли я снять актрису сначала «американским планом», затем наездом показать лишь один ее глаз крупным планом — и все это в момент, когда тетка швейцара обнаруживает, что он стал смотрителем уборной. «Я хотел бы, — сказал Майер, — чтобы вы непрерывно держали съемочную камеру на тележке».

Поняв возможности подобных съемок, Карл Майер переписал заново весь сценарий с учетом движения камеры. Вот что говорил по этому поводу Роберт Херльт, художник по декорациям. Беседу с ним Лотта Эйснер приводит в своей книге, посвященной Мурнау (с. 70): «Камеру иногда укрепляли на животе Фрейнда, а иногда она парила в воздухе, закрепленная на лесах, или двигалась вперед вместе с Фрейндом на сконструированной мною тележке с колесами, снабженными резиновыми шинами».

Майер, Фрейнд и Мурнау добились этим нововведением весьма заметного эффекта. Никогда прежде возможности панорамной съемки не были использованы настолько полно. Восторженный (среди многих) зритель, молодой журналист Марсель Карне, так описал в 1929 году это революционное новшество:

«Установленная на тележке, камера скользила, поднималась, парила или пробиралась туда, где это было необходимо по сценарию. Она больше не застывала на месте, но участвовала в действии, становилась персонажем драмы. Мы больше не видели актеров, прилипших к объективу, — теперь он заставал актеров врасплох, когда они меньше всего ожидали этого. Благодаря такому методу съемок «Последнего человека» мы познакомились с самыми дальними закоулками мрачного отеля «Атлантик». Из спускавшегося лифта холл отеля показался мне огромным, многомерным в движении, до того момента, когда мы приблизились к вращающейся двери, а она толкала нас под величественный зонт Яннингса».

Начальный эпизод, описанный Марселем Карне, задавал тон и стиль фильма. По правилам Каммершпиля в этой трагедии маленьких людей соблюдался закон «трех единств» (за исключением того, что мест было два — отель и доходный дом, где жил швейцар). В фильме не было надписей, зато вводились символические детали, например входная вращающаяся дверь (рулетка судьбы), декорации некоторых ключевых сцен.

Кроме панорамных съемок Мурнау использовал съемки под определенными углами, добиваясь выразительных планов. Это были планы сверху вниз, застигавшие Яннингса в углу туалетной комнаты; планы снизу вверх, чтобы сделать его триумф монументальным. Разнообразя кинематографический язык, делая его авторским, Карл Майер, Мурнау и Карл Фрейнд осуществляли эволюцию, которая в техническом смысле сопоставима лишь с всеобщим наступлением звука.

Именно через сценарий одного из лучших своих фильмов утвердил Мурнау свое изумительное дарование. «УФА» навязала ему на главную роль чересчур знаменитого Яннингса, но Мурнау сумел добиться дисциплины от этого всем мешающего «священного чудовища», — впрочем, его «высокопарное самомнение совпадало с характером героя» (Лотта Эйснер). Фильм, несомненно, выигрывал от присутствия в нем Яннингса, но одновременно картину как бы давила его мощная игра, его напыщенная сдержанность, его спина, выразительно передававшая подавленность и удрученность.

Яннингс приписывал себе заслугу создания «счастливого конца» фильма. В своих мемуарах он пишет:

«Я потребовал, чтобы сценарий был изменен, и моя взяла, несмотря на сопротивление сценаристов. Был добавлен финал, которому сознательно придали сказочный характер: человек обиженный, предельно униженный неожиданно становится миллионером. Я потребовал этих изменений не потому, что являюсь поклонником хэппи энда, — мои фильмы доказывают, скорее, обратное. Причины были чисто художественными. Образ старого швейцара не имел того трагического накала, который способен поднять человека, упавшего на землю. Он воплощал падение, при котором нет перспективы на лучшее будущее. А мне такая перспектива необходима. Я должен верить в этот мир!»[348] И Яннингс заключал: «Зрители показали, что я был прав!»

Критик, чьи высказывания мы приводили выше, действительно замечал, что «даже если показ зла был необходим, счастливый конец оказался к месту. Финальный эпизод — эпилог — развертывается так умело, в таком ритме, что подобный поворот событий воспринимается как допустимая случайность».

Газета «Форвертс» со своей стороны безоговорочно хвалила фильм:

«Особенно отрадным нам показалось то, что герой фильма, выходец из народа, став богатым, по-прежнему гордится своим происхождением, остается привязанным к своим близким, сажает в свой автомобиль нищего и не стремится ползком влезть в чуждое ему общество. Поведение этого швейцара должно было бы стать примером для молодых выходцев из низов, стремящихся наверх».

В фильме есть только одна надпись, которой иронически отделяется новый финал от первоначального, трагического: «В результате этого последнего унижения старик медленно угасал. И на том окончилась бы эта история, не пожалей автор несчастного старика и не добавив он эпилог, где происходят события, к сожалению, невозможные в реальной жизни» [349].

Вот что говорит в связи с этим один немецкий историк:

«Этот сатирический ход производит после трагедии странное впечатление: ведь Майер и Мурнау, уже достаточно крупные мастера, наверняка не позволили бы навязать им такой финал, не оговорив особых условий. Если внимательно присмотреться, такой финал вполне органично увязывается с остальным фильмом. Обыкновенная пародия на хэппи энд превращается, таким образом, в попытку найти комедийное решение человеческой судьбы, которая в трагедийном варианте предрешена»[350].

«Последний человек» повсеместно оценивался как шедевр. Он стал апогеем Каммершпиля — и его закатом. Каммершпиль и отсутствие надписей в фильмах обусловливали долгую экспозицию и линейное построение интриги. Но простота эта не была обязательной для всех фильмов. Прокат «Последнего человека» в Соединенных Штатах оказался затрудненным, по словам Карла Леммле, ибо каждый американец, зная, что швейцар зарабатывает меньше, чем сторож в уборной, не видел причин для отчаяния героя. Но это не помешало фильму, получившему в США название «Последний смех» («The Last Laugh»), быть признанным лучшим фильмом мира. Журнал «Фильм курир» (№ 300 за 1924 год) привел следующую оценку фильма, данную на страницах «Вэрайети»: «Это фильм, который останется в истории последнего десятилетия как великое произведение, как памятник киноискусства. Если его рассматривать как образец продукции, которую «УФА» собирается привозить в нашу страну, то следует широко раскрыть двери наших кинотеатров перед такими фильмами, откуда бы они ни происходили. Невозможно обычными словами рассказать о произведении Мурнау. Его необходимо увидеть, чтобы определить истинную ценность. Благодаря гуманизму и блистательному юмору этот фильм наверняка перекроет все рекорды кассовых сборов. Эта картина больше чем любая другая на протяжении последних лет будет пользоваться успехом благодаря изустной рекламе».

В «Последнем человеке» движением съемочной камеры Мурнау выразил то, что экспрессионисты выражали искаженным изображением и освещением. Какое-то время Карла Майера увлекала идея заняться костюмами и знаменитыми сюжетами — появился «Тартюф» (1925), который поставил Мурнау и который был задуман несколькими годами раньше. Тип Тартюфа достаточно хорошо известен, и не было необходимости подробно объяснять его характер и перипетии.

Сценарий Майера начинается с пролога, где экономка уговаривает старого хозяина лишить наследства его племянника (Андре Маттони). Последний, переодевшись, показывает им тут же, в квартире, экранизацию «Тартюфа». По окончании фильма, убедившись в лицемерии своей экономки, старик выгоняет ее из дому.

Карл Фрейнд, снимавший картину, говорит, что в изобразительном плане стилистика пролога и эпилога резко отличалась от основного сюжета:

«Пролог и эпилог я снял в современном стиле — актеры не гримировались, и мы стремились выявить типичные черты их лиц. Наоборот, вся середина фильма была выдержана в мягкой тональности, с применением тюля» [351]. Кракауэр пишет по этому поводу:

«Подобно «Мышеловке» в «Гамлете», фильм внутри фильма выполняет просветительскую миссию: в эпилоге [охотницу за наследством] выставляют за дверь. Но… от рассказа, образующего рамку, критики отмахнулись как от архитектурного излишества, а высшего напряжения «Тартюф» достигал в те моменты, когда, по словам Пола Роты, демонстрировались высокое актерское мастерство и декоративные изыски: «кружевной дамский халат в последнем эпизоде, в спальне, узор на постельном покрывале, фарфоровые часы на камине и т. д.». Это было мастерское театральное представление. И сколько камера ни металась из стороны в сторону, она не могла использовать фигуру Яннингса и других актеров в подлинно кинематографических целях — действия камеры подчинялись Яннингсу и его партнерам»[352].

В критической статье Герберта Йеринга приводились следующие упреки в адрес фильма:

«Редко когда тратилось столько творческих усилий, а результатом оказывалась скука, фильм из противоречий. Эпизод-обрамление доносит идею: берегитесь льстецов! Потом как подтверждение следует «Тартюф». Но если Карла Майера интуиция не обманула и он правильно сделал, что разъяснил широкой публике, зачем фильм назван «Тартюф», то почему он не захотел пойти дальше и дать своей картине новое название? Потому, что при другом названии пролог оказался бы лишним. Если же Мольер понадобился только как исходный мотив, почему в таком случае не вести все действие в костюмах Мольера?.. Действие, где из эпохи Мольера нет ни пластики, ни особой выразительности, а лишь костюмы, оказывается тяжеловесным, лишенным изящества, юмора, хотя и протекает в необыкновенно красивых декорациях…»

Сюжет мольеровского «Тартюфа» разворачивается целиком в декорациях, выдержанных в стиле рококо, простых и строгих; в них использованы «различные оттенки черного, серого и перламутрового» — всего, что принято называть «стилем Ватто». Один из критиков уточнил: «Проходы по лестнице, люди, подслушивающие под дверьми, перспектива, открывающаяся с лестницы, — все рассчитано на совершенно новые эффекты, зачастую в высшей степени комические»[353].

Что же касается игры Яннингса, то она кажется тяжеловесной: подозрительный, слюнявый, растрепанный, икающий, истеричный — Яннингс скрыл все, чем наделил героя Мольер, и выпятил похоть. Похоже, что этот фильм был поставлен «УФА» ради крупных доходов от отчаянно переигрывающего Яннингса, самого известного актера этой фирмы. Для него фильм действительно был удачным, но не для Мурнау и Майера. Прием, оказанный «Тартюфу» критикой и зрителями, был достаточно сдержан как в Германии, так и в США, где картину считали «одной из самых неудачных для «УФА», а ее основное достоинство — в замечательной работе трех актеров — исполнителей главных ролей» («New York Sun»).

В следующем, 1926 году Мурнау поставил «Фауста» по сценарию Ханса Кизера, «довольно известного немецкого поэта, создавшего как режиссер несколько фильмов, в том числе и фильм о Лютере» (Лотта Эйснер). Первоначально фильм должен был снимать Людвиг Бергер[354]. Сохранилась сделанная им режиссерская разработка сценария «Фауста». По мнению Лотты Эйснер, которая имела возможность его прочитать, о нем должен был знать и Кизер, ибо он впоследствии из него многое позаимствовал. Карл Майер отказался принимать участие в экранизации, и Лотта Эйснер приводит в связи с этим рассказ Роберта Херльта о том, что «УФА» намеревалась привлечь к съемкам «Фауста» актеров с мировой известностью. Кроме шведа Йосты Экмана на роль Фауста, Эмиля Яннингса (Мефистофель) и француженки Иветты Жильбер (Марта) рассчитывали пригласить на роль Гретхен Лилиан Гиш. Однако Гиш потребовала, чтобы фильм снимал ее оператор Чарлз Рошер[355].

«Рёриг и я — мы оба считали, что только Карл Хоффман был способен осуществить задуманное. Лилиан Гиш не приехала, и Рошер, уже выехавший в Европу, ограничился тем, что присутствовал на съемках.

Мы были ошеломлены; предстояло найти Маргариту, равноценную Лилиан Гиш.

Во время съемок «Тартюфа» потребовался крупный план ног и стопы Эльмиры. Мы сняли молодую, незнакомую девушку — Камиллу Хорн. Позже мы вспомнили ее лицо и пришли к заключению, что она подходит на роль Маргариты. Мурнау сделал кинопробы молодой незнакомки, репетировал с ней и получил согласие как прокатной фирмы, так и дирекции киностудии на включение ее в группу, состоящую из всемирно известных актеров» [356].

К тому же времени относится и заявление Мурнау о том, что он особенно доволен работой дебютантки.

«Повсюду существует огромный резерв актеров, которых режиссерам следует привлекать к работе и готовить к съемкам предполагаемых фильмов.

Словом, я предпочту взять на роль человека, не имеющего ни профессионального образования, ни специального тренажа и никогда не снимавшегося в кино, чем приглашать прославленную кинозвезду. Примеры: Камилла Хорн в «Фаусте» и Бригитта Хельм — в «Метрополисе» [357].

Первая часть «Фауста» — удивительный концерт для техники. После сцены архангела с Мефистофелем (Яннингс) идет пролог в стиле Бёклина и Густава Доре. Демон искушает Фауста (Йоста Экман) и, заключив договор, сажает Фауста на свой плащ и переносит его через всю Европу. Камера Карла Хоффмана парит над городами и горными хребтами — макетами, изготовленными на киностудии художниками Рёригом и Херльтом. Уверенность, с которой движется камера, и освещение делают незаметными дефекты в макетах, придавая им беззвучную пластическую гармонию, сопоставимую с оперной торжественностью. И все же не к музыке Гуно ближе эта лирическая сцена, а к подлинному «Фаусту». Мощь пролога («увертюры») заставляет почти полностью забыть сомнительный вкус, в котором сделан праздник у принцессы Пармской (Ханна Ральф), выдержанный в стиле немецких мюзик-холлов 1925 года. Эмиль Вийермоз писал на страницах «Ле тан»:

«Мы не только видим здесь научное применение наиболее разработанных оптических средств и эффектов искусственного освещения, не только ни с чем не сравнимую виртуозность в их использовании и техническую изобретательность, которые… совершенно сокрушают [американцев], но здесь очевидно и подавляющее превосходство европейской культуры, зрительного восприятия и утонченного воображения, воспитанных постоянным посещением музеев и библиотек. Здесь каждое мгновение преобразует наши впечатления в пышные гирлянды ассоциаций, образов, идей, в то и дело возникающие аллюзии, отзвуки, соответствия. Эта кинематографическая письменность выражает и словесность и мышление — анекдоту она придает синтетический характер и всеобщую значимость.

Весь фильм выдержан в гамме серых оттенков, необыкновенной по мягкости и тонкости. Здесь обыгрываются серебристый свет и настоящие жемчужные отблески. (И как же далеки мы от фотографического идеала детских лет, давшего нам лишь серии почтовых открыток с их безжалостно точным изображением либо с модной промышленной «вуалью».) А белый и черный цвета обнаруживают свои самые скрытые, самые тонкие оттенки, и эта утонченная цветовая феерия запечатлевается в глазу неизгладимо».

Однако в эпизодах с Гретхен (Камилла Хорн) интерес улетучивается. Идиллия зачастую решается в стиле почтовых открыток или художественных фотографий 1910 года: увядшая женщина с длинными косами и женоподобный Фауст. Чувство пластичности и утонченности у Мурнау, всегда требовательного и озабоченного новациями Авангарда, здесь обращается в «китч» [358] хромолитографированных почтовых открыток с всевозможными сценами. Комический Мефистофель, которого Яннингс наделил теми же чертами, что и своего Тартюфа, и его идиллия с толстой и старой сплетницей, которую играла Иветта Жильбер, оказались почти садистской пародией на любовь. Мурнау нравились эти отвратительные карикатуры, поскольку он не умел показывать нормальные чувства. Впрочем, вот что он говорил о Яннингсе:

«Он действительно один из крупнейших актеров мира. Не так уж много людей, умеющих, как он, вести себя перед съемочной камерой, — Яннингс это делает блистательно. Секрет его выразительной силы заключен в работе всего тела в момент исполнения. Он в состоянии казаться огромным, как гора, когда играет властителя земли, и может быть удивительно тщедушным, играя обездоленного: он совершенно уникален».

Фильм снова обретает верную тональность и величие в развязке, когда Гретхен возникает перед нами с лицом средневековой мадонны, а Фауст поднимается на костер, чтобы погибнуть и возродиться вместе со своей жертвой или чтобы очиститься от скверны плотских вожделений.

Для этого фильма Мурнау располагал фактически неограниченными средствами. И тем не менее «Фауст» завершился финансовой катастрофой, после которой Мурнау покинул Германию. Его уже некоторое время приглашала фирма «Фокс». Вот что пишет Роберт Херльт о своей работе с Мурнау над «Фаустом».

«Думаю, что никому из членов съемочной группы — ни актерам, ни техническому персоналу, ни студийным рабочим — никогда не доводилось трудиться столь интенсивно, как требовал от них Мурнау.

Мурнау хотел (подчеркивать это у Яннингса вошло в привычку) быть в курсе всех новинок и экспериментировать предельно широко. При этом он никогда не считался ни с собственной усталостью, ни с усталостью других»[359].

А сам Мурнау говорил:

«В фильме вы что-то изображаете, например какой-то предмет, и в этом изображении заключена драма для глаза: от того, как этот предмет расположен или снят, как он соотносится с персонажами или другими предметами, он становится элементом кинематографической симфонии».

После его отъезда в Германии оставался Фриц Ланг, как и Мурнау, один из выдающихся кинематографистов своего времени.

Фирма «Дэкла» Эриха Поммера специализировала молодого кинодраматурга [360] на детективных картинах и «фильмах ужасов», которые ставил один из авторов «Гомункулуса» — Отто Рипперт [361].

«Я писал сценарии. В те времена на один сценарий у меня уходило четыре-пять дней, — вспомните, тогда не было диалогов, да и фильмы были короче. Наконец однажды я закончил работу и сказал: «Послушайте, вы можете купить этот сценарий, но при условии, что я сам сниму фильм». Так я получил мою первую режиссерскую работу» [362].

Автор сценариев «Хильде Варрен и смерть» и «Чума во Флоренции» попробовал себя в режиссуре, поставив «Полукровку» («Halbblut», 1919). Позже он познакомился со своей будущей женой, Теа фон Гарбоу, и вместе с ней написал сценарий двухсерийного постановочного фильма «Индийская гробница», снятый Джо Маем.

«Госпожа фон Гарбоу и я написали сценарий, который рос одновременно с нами и стал двухсерийным фильмом. (В те времена сценарий писали так, что каждый эпизод занимал одну или несколько страниц. Это имело свои преимущества: если требовалось изменить порядок эпизодов, достаточно было переместить соответствующие страницы.) Когда мы завершили сценарий — этого я никогда не забуду, — мы с госпожой фон Гарбоу отправились к Джо Маю и вручили ему рукопись, которую он начал тут же читать. Прочитанные страницы он передавал своей жене, Мие Май, и дочери. И они читали и читали… Потом он мне сказал:

«Это фантастично, поразительно! Просто поразительно…» (Он звал меня почему-то Фрицка — не знаю почему.) Словом, когда мы с госпожой фон Гарбоу уходили оттуда, мы были счастливы. Через три дня она пришла ко мне и сказала: «Фриц, у меня для Вас очень плохие новости… Вы не можете ставить фильм… Джо Май сказал мне, что вы очень молоды для режиссуры, и фильм получится очень дорогим, и он не может получить от банка деньги на постановку». Это была ложь. В действительности Джо Май был убежден, что фильм принесет большую прибыль, и потому снять его он хотел сам».

Перед этим Ланг написал и поставил классический многосерийный детективный фильм «Пауки» («Die Spinnen», 1919).

«Я предложил Поммеру четыре приключенческие картины. Вся серия должна была называться «Пауки», по имени преступной организации, действовавшей в этих картинах. Признаться, я очень хотел снимать приключенческие сюжеты. Я был тогда совсем молодым, и меня интересовало все эффектное и экзотичное. Кроме того, здесь я мог пользоваться собственными воспоминаниями о путешествиях» [363].

Вначале серия должна была состоять из четырех частей: 1. «Золотое озеро» («Der Goldene See»). 2. «Бриллиантовый корабль» («Das Brillantenschift»). 3. «Тайна сфинкса» («Das Geheimnis der Sphinx»). 4. «Корона азиатских императоров» («Um Asiens Kaiserkrone»). При выходе на экраны первой серии журнал «Кинематограф» (8 октября 1919 года) писал:

«Выпуская свой цикл приключенческих фильмов, фирма «Дэкла» поступила очень верно. Этой серией фирма надеется успешно конкурировать с американской кинопромышленностью, опирающейся главным образом на вестерны. И если судить по первым результатам, «Дэкла» с успехом справилась со своей задачей. Фильм получился волнующим, значительная часть его отдана эпизодам сенсационным. Добавим к этому интересный фон, на котором развертываются события: в фильме возрождены легендарные места, связанные с эпохой инков»[364].

Основная тема серии «Пауки» — деятельность сверх-преступной шайки, стремящейся установить свое господство над миром с помощью сокровищ, хранящихся в тайниках инков[365]. Сформировавшись как драматург на сценариях для детективных фильмов, Фриц Ланг навсегда сохранил вкус к этому жанру. Однако, несмотря на успех второй части, серия так и не была доведена до конца. Произошло следующее:

«Сам по себе фильм отличный! Но заметное в деталях сходство с «Владычицей мира» [восьмисерийный фильм Джо Мая][366] привело к тому, что сравнение оказалось не в пользу «Пауков». Фильм Ланга идет строго по стопам американских образцов и не представляет интереса с точки зрения психологической. Вторую часть «Дэкла» выпустила уже без широкой рекламы, и произведение, планировавшееся четырехчастным, осталось наполовину незаконченным» [367].

Фриц Ланг испытывал как бы комбинированное воздействие — Макса Рейнхардта и экспрессионизма. В годы немого кино в его сценарных разработках, в построении кадра чувствовалась архитектурная рассчитанность, при которой люди становились частью монументальных ансамблей.

Над «Усталой смертью» («Der müde Tod», 1921), своим истинным, художественным дебютом в кино, Фриц Ланг работал вместе с Теа фон Гарбоу. Сегодня мы бы сказали, что это фильм из эпизодов.

Ланг так рассказал о содержании этой картины[368]:

«Фильм начинается поэмой:

«Где-то есть небольшой городок.

Он затерян в долине мечты.

Двое юных существ к городку подошли, Опьяненные счастьем любви.

Но вот уже видно скрещенье дорог,

Где давно одинокая ждет их СМЕРТЬ».

Дилижанс, в котором влюбленная пара въезжает в старый, как бы выпавший из времени город, останавливается у таверны. Молодые люди входят в нее.

Странный человек, который на перекрестке дорог подсел в дилижанс, вошел в таверну вслед за молодыми людьми. Мы знаем, что это Смерть. Стоило ему переступить порог таверны, как цветы на окне увядают, кот, лежавший за печью, поднимается и выгибает спину, а знатные горожане, пришедшие сюда, чтобы выпить свою вечернюю кружку хмельного, вспоминают историю чужака, который купил невспаханную землю за кладбищем и огородил ее стеной без окон и дверей.

Странный спутник присел за тот именно стол, у которого сидели влюбленные, и тень от его трости ложится на стол, как скелет. Испуганная девушка опрокидывает свой стакан с вином. Она встает и бежит на кухню, чтобы обсушиться. Когда девушка возвращается, незнакомца уже нет, но вместе с ним исчез и ее возлюбленный.

Она бросается на поиски, пробегает по многим улицам. Вот уже полная луна сверкает на небе, и девушка наконец добирается до высокой стены, о которой говорили именитые горожане. И внезапно она замечает тени мертвецов, проходящие нескончаемой чередой, — все они проходят сквозь стену и исчезают за ней.

По сюжету фильма «Усталая смерть» (Смерть говорит о себе: «Я устал[369] видеть страдания людей, встречаться с ненавистью в то время, когда я только то и делаю, что служу богу») показан поединок девушки со Смертью за ее возлюбленного. Мы узнаем лишь значительно позже, что возлюбленного сбил дилижанс и тело молодого человека поместили в подвале дома для престарелых в маленьком городке.

Ссылаясь на строфу псалма царя Соломона, начинающуюся со слов «Любовь сильна, как Смерть…», молодая девушка требует, чтобы незнакомец вернул ей ее возлюбленного. Смерть соглашается, но при одном условии.

Вот три свечи, они еще горят, но их пламя едва мерцает, и огонек вот-вот угаснет. Смерть говорит, что отдаст девушке ее возлюбленного, если она сумеет помешать погаснуть хотя бы одной из трех свечей.

Здесь начинаются три эпизода — каждый об одной из свечей. Первый эпизод разворачивается в Венеции XVII столетия. Второй — в древнем Багдаде; третий — в пышном, сказочном Китае. И во всех эпизодах, желая спасти своего возлюбленного от угрожающей ему гибели, девушка неотвратимо ведет его в объятия Смерти.

И снова молодая девушка оказывается в огромном зале огней Смерти. Тронутый ее болью, Смерть говорит, что дает ей еще один, последний шанс. Девушка должна добыть жизнь человека в обмен на жизнь ее любимого.

Девушка ищет в городе кого-нибудь, кто был бы готов добровольно уйти из жизни. Но ни старый аптекарь, ни нищий инвалид, больной проказой, не готовы пожертвовать собственной жизнью. <…> Когда девушка обращается с мольбой о помощи к старикам и немощным, она от всех слышит отказ. Они проклинают девушку и бегут от нее. Убегая, какая-то старуха обронила горящую свечу под лестницу. Когда девушка, чье сердце разбито усталостью, выходит из дома для престарелых, там, за ее спиной, начинается пожар.

Все жители городка сбегаются к горящему дому, чтобы спасти находящихся там стариков и больных из примыкающего больничного здания. И когда все будут спасены, молодая медицинская сестра внезапно вспоминает, что в горящем доме остался ее спящий ребенок.

И девушка понимает, что этот ребенок и есть шанс, который ей дал Смерть. Она устремляется в горящий дом, чтобы отдать ребенка в обмен на жизнь любимого. Она берет ребенка из кроватки, и тут же рядом с ней появляется Смерть. Он уже протягивает руки, чтобы взять ребенка, как до слуха девушки доносится плач матери. И девушка не может решиться отдать ребенка Смерти. Она возвращает ребенка в колыбель и медленно опускает ее через окно на землю.

Крыша горящего дома обрушивается, погребая девушку под своими развалинами. В подвал дома для престарелых, туда, где лежит тело возлюбленного, Смерть приводит девушку. Она падает, потеряв сознание, рядом с любимым, и Смерть извлекает их души, чтобы указать им путь на небесную лужайку, утопающую в цветах, куда им рука об руку идти к бессмертию» [370].

Несмотря на изобретательность оператора Фрица Арно Вагнера, три эпизода со свечами суть наиболее спорные части фильма, поскольку их стилистика ближе к мюзик-холлу или к картинам Любича, нежели собственно к манере Фрица Ланга[371]. Венецианский карнавал представляет собой чисто декоративный интерес, ибо тесно связан с театром Рейнхардта и его подражателей. Что касается эпизода в Багдаде, то, по мнению Франсиса Куртада, он содержит в конце «захватывающий мотив: в саду, где похоронен неверный, которого любит Зобейда, дочь Калифа, она целует голову мужчины, виднеющуюся над поверхностью земли». А в китайском эпизоде примечательны «перевоплощение волшебника в кактус и армия карликов, проходящая между гигантскими ногами»[372].

Фриц Ланг соединил свой вкус к деталям с «грандиозной барочностью старого императорского города [Вены]».

«Этим я хочу сказать, что предпочитаю с самого начала искусственно выделить детали во второстепенных эпизодах и символы, например увядающие цветы и кота, выгибающего спину, как только Смерть входит в таверну, что, откровенно говоря, не имеет отношения к истории, рассказанной в фильме.

Эти завитушки иногда и правда интересны и весьма привлекательны, но, по-видимому, они занимают на экране чересчур много места. Позже, в период моей жизни в Америке, я их полностью исключал ради максимальной простоты».

Фильм имел успех во всем мире; наибольший интерес вызывал диалог девушки и Смерти в склепе с тысячью зажженных свечей.

«Монументальные лестницы, высокие стрельчатые двери, просторный склеп, в котором горит бесчисленное множество свечей. Лаборатория маленького аптекаря, бутылки и фантастический блеск бесчисленной утвари; скелеты и набитые чучела животных, возникающие из мрака и фосфоресцирующие, подобно призракам» (Лота Эйснер).

В этих декорациях очевидно влияние не только экспрессионистского стиля декораторов Херльта, Рёрига и Варма, но и архитектурный талант Фрица Ланга. Создатели декоративной пластики «Калигари» заменили разрисованную ткань величием архитектурных форм, которые стали признаком ланговского стиля, — стены, лестницы, свечи куда лучше актеров обозначали идею фильма: человек — пленник своей судьбы.

Фильм прошел с большим успехом во Франции. Глубоко тронутый таким приемом, Ланг писал в 1925 году:

«Я никогда не забуду то, что написал по поводу «Усталой смерти» один французский журналист, которого трудно заподозрить в германофильстве: «В этом фильме возникает перед нами как бы выходящая из могилы душа немецкого народа, которую в прошлом мы так любили и которая, как нам казалось, умерла». Если чем-либо и можно засвидетельствовать жизненность немецкого народа, его душу, силы, беды, его надежды перед лицом всего человечества, то это, конечно, фильм в самом возвышенном представлении о нем, единственно дающем ему право на существование. Фильм сделал нас свидетелями тайны человеческого лица. Он научил нас читать в беззвучном лице, показал самый сокровенный душевный трепет. Так и создатель фильма призван раскрыть перед миром лицо целого народа, быть посланцем его души. И тогда фильмы станут свидетелями эпохи, в которой они родились, своего рода документами для всеобщей истории».

А уже в 1937 году Ж. Франжю писал: «Излагая мысли Теа фон Гарбоу или свои собственные, Ланг все время мечтает о справедливости и высшем равновесии.

С самого начала своего творчества обратившись к сказаниям и легендам, в стиле немецкого кино того времени, выдающийся немецкий режиссер уже не может, каковы бы ни были его социальные убеждения, применить к человечеству, судящему само себя, собственное понимание равенства или навязать свою потребность в реалистической реформе юридического авторитаризма.

Символист и инопланетянин, автор «Усталой смерти» ставит в своем произведении, и притом впервые, проблему вечных весов. Это философское произведение доносит до нас историю юной девушки, чье величие души преодолевает тысячи препятствий. Пройдя через ужасное испытание, она заставляет отступить небесные силы»[373].

Ланг действительно засвидетельствовал настоящее и будущее своего народа в принципиальных фильмах, задуманных им вместе с Теа фон Гарбоу в период с 1920 по 1933 год.

«Меня интересовал сюжет [ «Усталой смерти»], как всегда, интересовала сама смерть. Это был к тому же первый фильм из целой серии, которую я хотел посвятить немцу. В «Усталой смерти» это романтический немец. В «Мабузе» — это немец после окончания [первой] мировой войны. В «Нибелунгах» — он в процессе временного движения. В «Женщине на Луне» — он человек техники будущего».

В фильме «Доктор Мабузе — игрок» («Dr. Mabuse der Spieler») Фриц Ланг слил экспрессионизм декораций с детективным сюжетом, специалистом по которому он оставался. В этом «сериале» 1922 года сценарий представлял собой экранизацию романа-фельетона Норберта Жака, печатавшегося с продолжениями в «Берлинер иллюстрирте цайтунг», аналогично тому, как у нас в «Maтэн» или в «Пти паризьен» публиковались с продолжениями произведения Леона Сази или Жана де ла Ир. Фабула их достаточно примитивна, как и в экранизации Теа фон Гарбоу — этой «Вики Баум немецкого кинематографа» (Лотта Эйснер).

«Бандит Мабузе (Рудольф Кляйн-Рогге), ведущий борьбу против прокурора Венка (Бернгардт Гётцке), проводит удачную операцию на бирже, где во время игры крадет пятьдесят тысяч долларов у одного миллионера (Пауль Рихтер), которого очаровывает любовница Мабузе (Ауд Эгеде Ниссен). Сыщик ищет Мабузе в одном притоне, но бандиту удается уйти от преследования. Полиция арестовала подружку Мабузе, но его соучастник принудил ее покончить жизнь самоубийством в тюрьме. Несколько раз Мабузе удавалось уходить от преследователей, но вот одному полицейскому посчастливилось напасть на его след. Однако и в этот раз Мабузе сумел скрыться — через канализацию. Осужденный Венком, вместе со всей своей бандой бандит водворен в психиатрическую больницу. А Венк освобождает графиню (Гертруда Велькер), похищенную Мабузе».

Главный герой несколько походил на Фантомаса. Но Фриц Ланг настоял на том, чтобы дать своему первому фильму о Мабузе подзаголовок «Картина нашего времени». Мы действительно видим в фильме напоминание о немыслимой инфляции, о сражениях на улицах — все, что характеризовало тогдашнее положение в Веймарской республике. Фильм был прежде всего метафорой тотального разложения, поразившего в то время Германию.

«Запечатленный на экране мир, — пишет Зигфрид Кракауэр, — находится во власти грубой похоти и разврата. Танцовщица ночного притона пляшет на фоне декораций, изображающих одни только сексуальные символы. Оргии тут привычны, а завсегдатаи этого злачного заведения — гомосексуалисты и несовершеннолетние, занимающиеся проституцией. Анархия, царящая в этом мире, ясно заявляет о себе в замечательно снятом штурме полицией дома доктора Мабузе. Образы этого эпизода намеренно вызывали в памяти бурные послевоенные месяцы с их уличными боями» [374].

«Мабузе» 1922 года — фильм мало экспрессионистский. Продолжая «Фантомаса» и «Тайны Нью-Йорка», он более тесно связан с современной (немецкой) действительностью.

«Фоном для этих фильмов, — сказал Фриц Ланг, — послужила действительность той эпохи, тех лет, которые последовали за окончанием первой мировой войны. Люди того времени впервые оказались вынуждены решать прежде незнакомую проблему — инфляцию. То было время неопределенности, истерии, безудержной коррупции.

Я совершенно сознательно отталкивался от реально происходивших в Германии событий. Например, в финале второго фильма доктор Мабузе, забаррикадировавшийся вместе со своими людьми и оружием, вступал в бой с полицией и регулярными войсками. Этот эпизод родился из знаменитого происшествия в Форт Шаброль. Там бандит-автомобилист оказал сопротивление французской полиции, пытавшейся ворваться в его логово. В начале фильма я показал в быстро сменяющихся кадрах уличные бои и баррикады, аналогичные тем, что возникали в Германии, проигравшей войну. Короткая сцена убийства министра перекликалась с документальным эпизодом убийства Ратенау. Вспоминаю, что один режиссер, мой приятель, прислал мне из Америки книгу об Аль Капоне. По-видимому, и она оказала на меня воздействие.

На этом фоне я пытался показать сверхпреступника, человека, который готовит свои преступления практически на научной основе, прежде чем совершит их сам или с помощью сообщников, но всегда — с математической точностью. Он контролирует членов своей организации, запугивая их. Отказ выполнять его распоряжения означает верную смерть. Доктор Мабузе говорит о себе: «Я — это закон». Он — идеальный преступник, великий маэстро марионеток, который, оставаясь за кулисами, организует преступления. Он ведет открытую борьбу против существующих социальных институтов, и он — великий игрок: на бирже, с любовью, с судьбой людей. Но нигде и ничего в своих преступлениях он не оставляет на волю случая. Его любимое оружие — гипноз. (Если память мне не изменяет, в «Докторе Мабузе» мы впервые показывали гипноз на экране. И пришлось преодолеть большие цензурные трудности, так как в те времена это было запрещено.) Представления Мабузе о мире привели его, одержимого манией величия, прямым путем к безумию».

Фильм был разрешен цензурой (с запретом посещения кинотеатров подросткам до восемнадцати лет), но во многих немецких городах владельцы кинотеатров по собственной инициативе производили в копиях купюры, делавшие фильм совершенно непонятным. Как практиковалось в те времена, копии «Мабузе», предназначенные на экспорт (например, для французского и советского проката), отличались от немецкого оригинала[375].

Немногие знают, что молодой С. М. Эйзенштейн начинал свой путь в кино перемонтажом «Мабузе» под руководством Эсфири Шуб [376]. Было бы чрезвычайно интересно сравнить когда-нибудь «Мабузе» Фрица Ланга и «Позолоченную гниль» Шуб и Эйзенштейна. Как бы ни переделывали они немецкий фильм, именно его оригинал дал им исходный материал, основанный на реалистическом замысле Фрица Ланга.

В отличие от других многосерийных фильмов, которые Ланг сделал позже, «Мабузе» был снят полностью в павильоне, по методам крупных берлинских продюсеров того времени. Его основной декоратор Отто Хунте был человеком способным, отлично работавшим над фильмами всех жанров, а с 1920 года — над большими костюмными постановочными картинами (имитациями итальянских фильмов), затем, увы, — над декорациями к гитлеровскому «Еврею Зюссу» и опереттам типа «Дороги в рай». Если внимательно присмотреться к его павильонным декорациям, то можно обнаружить и экстравагантное немецкое рококо, модное в самом начале века, и декорационное искусство театра Макса Рейнхардта, и «мюнхенский» стиль 10-х годов. Совершенно случайной здесь кажется декорация кабаре, решенная в экспрессионистском ключе, как и большинство подобных заведений в Германии начала 20-х годов.

Как и многие другие фильмы Ланга, «Доктор Мабузе» был встречен в кругах интеллигенции с откровенным презрением. Симсен в журнале «Вельтбюне» отмечал: «Я не пишу о том, что расположено ниже — еще ниже! — уровня «Улльштайнов». А «Доктор Мабузе»? Да ведь это же и есть роман «Улльштайн».

Фильм этот был действительно первой картиной, выпущенной фирмой «Уко», возникшей в результате соглашения «Дэклы-биоскоп» (прокат ее фильмов осуществляла «УФА») и издательского треста «Братья Улльштайн». Трест печатал в своих газетах (крупнейшая — «Берлинер иллюстрирте цайтунг») романы с продолжением, а «Дэкла-биоскоп» обязалась их экранизировать; и наоборот: фильмы «Дэклы-биоскоп» превращались в романы, затем публиковавшиеся в изданиях Улльштайнов.

Подготовка к экранизации «Нибелунгов» продолжалась два года. Съемочный период растянулся на семь месяцев. Производство потребовало огромных денежных затрат, точный размер которых трудно определить, поскольку инфляция в то время приняла гигантские размеры. Сценарий Теа фон Гарбоу прославлял героические немецкие традиции, ориентируясь не столько на Вагнера, сколько на древние германские легенды.

«Было бы абсурдно, — писал Эмиль Вийермоз, — упрекать Теа фон Гарбоу за то, что она отошла от вагнеровских указаний и обратилась к подлинным германским традициям. С этической точки зрения экранное произведение корректнее оперного. <…>

В фильме, выпущенном «УФА», исчезли скандинавские божества <…> Достойна удивления психология Брунгильды, раскрытая в кинематографической версии эпоса, — она гораздо ближе к персонажу немецкой легенды, чем к вагнеровской героине»[377].

Теа фон Гарбоу писала в 1924 году («Фильм о Нибелунгах и его возникновение»): «Актер, или, другими словами, человек, стал отправной точкой моего подхода к сценарию «Нибелунгов». Я попыталась придать новую, кинематографическую форму и блистательной трагической поэме о любви Зигфрида и Кримгильды и страшной балладе о мщении Кримгильды. Невозможно идеально перевести легенду в сценарий. В сознании людей укоренилось представление о Зигфриде как об убийце дракона, о Нибелунгах, от которых и властелин Атилла ничего бы не добился. Вот почему я отказалась от того, чтобы превратить сценарий в точную копию легенды, и стремилась среди всех ее перипетий — а их бесконечно много — выбрать самые выразительные и заново выстроить их. Мне показалось несущественным, сколько лет прошло между убийством и мщением Кримгильды Хагену де Тронье. Важно, что Зигфрид был убит и что Кримгильда отомстила. Следовательно, нашей восприимчивости требуется предельно сжатое время, разделяющее убийство и месть, что, на мой взгляд, не меняет существа событий. Чудо за чудом открывались мне в древней книге, и ничто не мешало показать их на экране».

«УФА» только что добилась перехода к ней Ланга, равно как и Поммера, получила контроль над «Дэклой-Биоскоп» и не пожалела средств на постановку национальной эпопеи. Монументальные лестницы; соборы, выстроенные из цемента; луга со спустившимся на них туманом, усыпанные искусственными маргаритками; леса, с огромными, изготовленными из гипса стволами деревьев; макеты замков; гроты из камня и картона; драконы-автоматы. Все эти гигантские конструкции, полумеровингские-полукубистские, — плоды усилий постоянных сотрудников Ланга: декораторов Отто Хунте, Эриха Кеттельхута и Карла Вольбрехта, костюмера-эрудита Пауля Герда Гудериана[378], операторов-виртуозов Гюнтера Риттау и Карла Хоффмана, но более всего — замечательного чувства пластичности у самого режиссера. Этот великий кинематографический архитектор расставил своих актеров и участников массовок как живые элементы пышной декоративной фрески: человек был полностью подчинен пластике форм. В определенном смысле здесь реализовалась программа Германа Варма, предложенная им для «Калигари»: фильм рассматривался как рисунок, больше того, как ожившие скульптура и архитектура [379].

Обе серии были выдержаны в различных стилях. В «Зигфриде» доминировала суровая архитектура, превращающая и отдельных людей и человеческую массу в декоративный орнамент, в органическую часть зданий. Сам Зигфрид (Пауль Рихтер) был монументален: высокорослый, светловолосый, полуобнаженный ариец, непобедимый завоеватель, Зигфрид был любим Кримгильдой с ее длинными косами и в латах — символ Германии. Долгое время ее таковой изображали на почтовых марках кайзера Вильгельма. Восседающий на боевом коне, с заветным мечом на боку, герой германцев скакал среди пейзажей, воссозданных на киностудии по картинам Арнольда Бёклина, уничтожал богатого и отвратительного короля гномов, чьи борода, крючковатый нос, отвислая нижняя губа как бы символизировали «пороки» еврейской расы:

«Зигфрид, победив дракона и выкупавшись в его крови, становится неуязвим. Явившись к бургундскому двору, Зигфрид сватается к сестре короля Гюнтера Кримгильде (Маргарет Шён). Вероломный советчик Гюнтера, Хаген (Ханс Адальберт фон Шлеттов), ставит условие: до бракосочетания Зигфрид должен укротить строптивый нрав Брунгильды (Ханна Ральф), невесты Гюнтера (Теодор Лоос). Зигфрид соглашается и с помощью шапки-невидимки приневоливает Брунгильду к браку с Гюнтером. Узнав от Кримгильды о своем позоре, Брунгильда требует смерти Зигфрида, и Хаген вызывается убить героя. У гроба своего супруга Кримгильда клянется отомстить».

Начиная с титров, представляющих персонажей трагедии и воинов, недвижимых, точно живые изваяния, Ланг вводит нас в ожившую архитектуру. Выбираемые им точки съемки зачастую замораживают движение, словно режиссеру оно ненавистно само по себе, ибо способно «изменить положение линий». Не может быть и речи о том, чтобы оставить в этом геометрическом мире властвовать «беспорядочную растительность». Фильм снимался целиком в павильоне, и светловолосый Зигфрид ехал верхом на коне по древнегерманскому лесу, моделированному электрическим светом.

Наоборот, во второй части («Месть Кримгильды») господствующими станут пожары, убийства, хаос, порожденный устрашающими «сумерками богов».

«Выйдя замуж за короля варваров-гуннов Аттилу, Кримгильда подсказывает супругу мысль пригласить бургундцев к своему двору. Гюнтер прибывает в гости. По приказу Кримгильды гунны нападают на Гюнтера и его клан. Во время кровавого побоища бургундов осаждают в просторном зале и по воле Аттилы зал поджигают. Следует оргия разрушения. Заколов Гюнтера и Хагена, Кримгильда гибнет сама. С трупом супруги на руках под сводами пылающего дворца погибает и Аттила — король варваров».

Теа фон Гарбоу говорила, что в сценарии второй серии она стремилась подчеркнуть «неизбежность, с которой искупление следует за совершением греха». Она указывает и на то, что весь фильм Фрица Ланга проникнут комплексом вины, общим для большей части немецких фильмов. Виновность здесь связывается с четко выраженным ощущением превосходства, что особенно заметно в «Нибелунгах». «Смерть Зигфрида» отразила блеск и крушение второго рейха и одновременно предварила помпезность нюренбергских парадов. «Месть Крим-гильды», полная огня и крови, смотрится как пророческое предвестие поистине вагнеровского уничтожения имперской канцелярии, построенной Адольфом Гитлером в стиле гигантских декораций «УФА».

Много говорилось об экспрессионизме планов «Смерти Зигфрида», но в них значительно больше той немецкой живописи, основы которой закладывал Арнольд Бёклин (по мнению Лотты Эйснер, некоторые планы и эпизоды были непосредственно навеяны картинами этого художника, например лес, источник, близ которого Хаген убил Зигфрида[380]), а также «мюнхенской» архитектуры, которая после 1900 года характеризовала конец второго рейха. Против нее-то и выступали экспрессионисты. В целом критика недоброжелательно откликнулась на эту попытку Фрица Ланга интерпретировать легенду о Нибелунгах.

«[Фриц Ланг] стремился найти синтетический стиль, частью живописный, частью архитектурный, легендарный стиль пафоса и спокойствия. А нашел… Jugendstil [381]. И даже если поставить поиски Фрица Ланга много выше фильма о Трое[382] и признать справедливой идею Ланга снять в павильоне эпизоды, предназначенные для натурных съемок, — все равно с операторской точки зрения изобразительный стиль явно неудачен, а правильный метод привел к ошибочным выводам.

Сухость, безжизненность «Смерти Зигфрида» обусловлены самой сущностью односторонней концепции Ланга. Стоит режиссеру признать форму роскошной иллюстрации органически выразительной, которой он последовательно добивался, как его работа уже наполовину обречена. Сцены его фильма — не что иное, как миниатюры для плохого издателя, иллюстрирующего переложенную прозой «Песню о Нибелунгах» [383].

Французские критики, познакомившиеся с фильмом на год позже, чем немецкие, встретили произведение Ланга с большим энтузиазмом. Эмиль Вийермоз так писал в газете «Ле тан» (29 апреля 1925 года):

«…Фриц Ланг сплавил в единое гармоничное целое линии, плоскости и пространство. Художник должен быть последней инстанцией и не имеет права быть фотографом. Картина весеннего пейзажа должна быть изобразительным синтезом весны. Это победа разума над материей.

С этой точки зрения декорация становится для художника одним из средств выражения. Если провести параллель с музыкой, то действующие лица станут мелодией, а экспрессионистские декорации — оркестровкой.

Фриц Ланг также ввел ощущение пространства: оно для него живая выразительность. <…> Не количество определяет такт, а движение. Огромная изобразительная сила «Нибелунгов» вытекает из реабилитации художественных законов разделения пространства.

Тень и свет здесь также средство психологической выразительности: через весь фильм проходит борьба между силами света и тьмы. К пространству и его разделению, к тени и свету добавляется третье качество — ритм действия. Американцы злоупотребили темпом действия, и лучшее, что придумал Ланг, — это его замедление. Умеренный ритм придал «Нибелунгам» величавость.

Фильм, построенный на игре одного актера, — это ребячество. В «Нибелунгах» актерское исполнение сим-фонично. Игра каждого подчинена основному замыслу фильма».

Через тридцать лет Ланг счел, что «в фильме чересчур много амбиций, чтобы он мог всерьез проникать в людские души» [384].

Один американский корреспондент сообщал: «Фриц Ланг пожимает плечами, когда я признаюсь ему, что кое-что в фильме имеет для меня ценность и в наши дни. У меня создается впечатление, что тема «Зигфрида» кажется сегодня Лангу отвратительной»[385].

Но в 1924 году Ланг писал:

«На мой взгляд, условия, существующие в немецком кино, не позволяют ему конкурировать с внешней грандиозностью американских исторических фильмов. Здесь мы будем побеждены — это заложено в самой природе нашего кино. С коммерческой же точки зрения, по-моему, просто нелепо предлагать другим народам то, чем они сами обладают в гораздо большей мере. Нам следует показывать им то, чего у них нет, — неповторимое, уникальное, исключительное, — не повсеместное и посредственное, а сугубо национальное и несравненное».

Не в пример «Смерти Зигфрида» «Месть Кримгильды» полна динамики. «Статическую гармонию первого фильма сменяют эпизоды колдовские и динамичные» (Франсис Куртад). «Финал — это только длительная (на три четверти часа) схватка, где чередуются взаимные атаки и где окружение противника ничем не отличатся от его прорыва. Но каждую атаку Ланг наделяет неповторяющимися подробностями, создавая всякий раз иной ритм, то варьируя его, то повторяя. Здесь и неподвижность и ее противоположность» (Люк Муйе).

«Второй фильм живее, подвижнее, привлекательнее, и, возможно, потому, что в нем все далеко от германского мира. В стране гуннов режиссер располагает большими возможностями: кажется, ему там легче работать, меньше ощутимо влияние традиций, с которыми нельзя открыто конфликтовать. Гуннов режиссер наделяет видимыми приметами монгольской дикости: Король Этце-ля с его причудливым головным убором — это очень живой, ребячливый варвар. Экзотика здесь развлекает и публику и самого режиссера. Некоторые сцены с массовым передвижением людей ритмизованы сменой темпа и акцентами, что превращает их в подлинное произведение искусства: например, то, как гунны мчатся по степи или отмечают праздники, поднимаются в горы, спускаются на равнину. А укрепленный замок, картины сражения в залах, освещенных свечами, у амбразур, на крепостных стенах — все это придает фильму мрачный и суровый стиль старинной песни»[386]. Фильм был создан как монументальный памятник германской нации. «УФА» со времени своего основания была вотчиной тяжелой промышленности, а фюрер слыл большим поклонником «Нибелунгов». По мнению Зигфрида Кракауэра, «Нибелунги» «предвосхитили геббельсовскую пропаганду» [387]. Тем не менее мы бы совершили серьезную ошибку, утверждая, что Гитлер (в то время дискредитированный политикан) опекал фильм. Следует напомнить, что нацизм пользовался в те годы незначительным влиянием и что фильмом тогда могли воспользоваться только националисты из «Стального шлема» (типа Гугенберга), связанные с тяжелой промышленностью, которая контролировала «УФА». Можно также добавить, что просмотру фильма предшествовало выступление Штреземанна, министра иностранных дел Веймарской республики с 1923 по 1929 год, который вместе с Аристидом Брианом подписал в 1925 году в Локарно франко-германские соглашения о мире в Европе и который вместе с тем же Брианом получил в 1926 году Нобелевскую премию. На банкете, где выступил Штрезе-манн, присутствовали руководители «УФА» и «Дойче банк». Спустя шесть недель на премьере «Мести Кримгильды» присутствовали министр рейхсвера Отто Гесслер, министр финансов Гильфердинг, президент «Рейхсбанк» Хиальмар Шахт, Зеверинг и Носке.

Свою речь Штреземанн начал с осуждения материализма и утверждения, что «протянуть нити, связывающие один народ с другим, можно только путем обмена интеллектуальными и духовными ценностями», который должен сопровождать поставки хлопка, руды или угля.

«Нынешние заботы, — говорил он, — слишком ориентированы на материальное. Совершается все та же ошибка: между цивилизацией и культурой не проводится различие. Мы можем добиться самых замечательных результатов в области техники и одновременно остаться невежественными в области культуры. Задача народов состоит в том, чтобы соединить цивилизацию и культуру в подлинный синтез».

И он поздравил фирму «УФА» с выпуском «Нибелунгов» — фильма, «способного создать у других народов точное представление о немецкой душе».

«Было бы чрезмерным требовать, чтобы фильм научил народы других стран понимать примитивные чувства героев нашей легенды, но в нем вполне удалось выразить чувства и побуждения германского народного духа, который мы ощущаем и которым живем вместе с актерами. И потому, мне кажется, фильм встретит повсюду горячий прием».

И действительно, успех фильма во всем мире был значительным, вплоть до широких зрительских аудиторий. На основании статистических данных, опубликованных «УФА», в Германии из общего числа зрителей фильм просмотрели 66 процентов рабочих, 12 процентов представителей интеллигенции и только 22 процента представителей средних классов. По данным журнала «Мон Синэ» (8 октября 1924 года), в немецких националистических кругах возмущались тем, что фильм показывал «древних предков как бандитов». Соответствует действительности, что тотчас после захвата Гитлером власти Геббельс дал указание «УФА» повторно выпустить «Смерть Зигфрида» в звуковом варианте и использовал фильм для национал-социалистской пропаганды. Одновременно с экранов была снята вторая серия [ «Месть Кримгильды»], признанная «демонической».

После древнего эпоса Ланг обратился к пророческому гимну будущей Германии.

В «Метрополисе» был использован роман Теа фон Гарбоу, но сценарий писался Лангом и его женой параллельно с работой над романом. В качестве эпиграфа к своему роману Теа фон Гарбоу поместила такое предупреждение:

«В этой книге нет ни настоящего, ни будущего,

Ни точного места,

Ни тенденции, ни партии, ни класса —

В ней есть мораль, она покоится на фундаменте согласия:

Посредником между мозгом и мускулами должно быть сердце».

«Метрополис», по словам Ланга, — это «история 2000 года. Рабочие живут на десяти этажах под землей, а хозяева — наверху… Все это было очень символично»[388].

Гигантским городом Метрополисом диктаторски управляет промышленный магнат (Альфред Абель), живущий вместе с сыном (Густав Фрёйлих) и своими ближайшими сотрудниками в «Верхнем городе», в райских подвесных садах Йошивары. Рабочие загнаны в «Нижний город», в подземелья, и красавица Мария, великая утешительница угнетенных (Бригитта Хельм), увещевает рабочих, заявляя им, что свободу они могут обрести только тогда, когда их сердце станет посредником между действиями и помыслами. Мария призывает к терпению: скоро придет этот посредник. По секрету она напоминает рабочим о Вавилонской башне. Правитель Мет-рополиса поручает безумному изобретателю (Рудольф Кляйн-Рогге) изготовить женщину-робота, как две капли воды похожую на Марию. Мария-робот должна спровоцировать рабочих на забастовку и дать промышленнику-диктатору возможность сокрушить мятежный дух рабочих. Вдохновленные роботом, рабочие уничтожают своих мучителей — машины — и освобождают огромные запасы воды, грозящие затопить их вместе с детьми. В ликвидации надвигавшейся катастрофы им помогают сын правителя и настоящая Мария.

В финальной сцене промышленный магнат стоит между своим сыном и Марией. Приближаются рабочие вместе со своим идейным вождем, мастером (Хайнрих Георг). Сын просит отца протянуть руку мастеру в знак примирения, и Мария освящает этот символический союз Труда и Капитала.

Фредеру, сыну правителя, который женится на Марии, кажется, что он обратил отца в свою веру. В действительности промышленник обманывает сына. Его уступка рабочим была только видимая. На деле она помешает им продолжать борьбу. Правда, его уловка с роботом закончилась неудачей — диктатор плохо знал настроения рабочих. Но в своей уступке сыну промышленник увидел возможность внешне укрепить дружеские связи с рабочими, а на деле — воздействовать на их психологию. Требование Марии о том, что сердце призвано посредничать между действием и помыслом, устраивает правителя. Правда, в финале сердце одерживало победу над тоталитарной властью промышленного магната.

В самом конце романа устами правителя Теа фон Гарбоу говорит: «Путь к достоинству и счастью — это всем нам наука, это Великий Посредник, это — Любовь».

Символическое примирение Труда и Капитала завершало фильм Ланга, как и «Стачку» престарелого Зекка, где великий правитель тоже протягивает руку рабочему. Все это происходило в период, когда социал-демократическая партия выступала единым фронтом с партией католического центра.

Роль мастера исполнял обрюзгший Хайнрих Георг — в то время он примыкал к левым и играл в первых пьесах Бертольта Брехта. Известно, что позже Георг стал оголтелым нацистом, в частности играл в «Еврее Зюссе», этом подлинном призыве к убийствам. Георг умер (от болезни) в 1946 году в одном из союзнических лагерей, куда был заключен как военный преступник. Персонаж, созданный им в «Метрополисе», символизирует не рабочий класс, а «бонз» (в их карикатурном виде), бюрократический синдикализм и немецкую социал-демократию.

Ланг никогда не соглашался с финалом, который был ему откровенно навязан руководителями «УФА». Он говорил в 1959 году: «Я не люблю «Метрополис». Он фальшив, и выводы в нем фальшивые. Я не принимал этот фильм еще тогда, когда снимал его»[389]. А позже (по свидетельству Питера Богдановича) добавлял:

«Главный тезис фильма был сформулирован Теа фон Гарбоу. Но я несу ответственность по меньшей мере на пятьдесят процентов, ибо фильм этот создавал я. В то время я еще не был столь политически сознательным, как теперь. Нельзя с полной социальной ответственностью снимать фильм, где говорится, что посредником между действиями и помыслами служит сердце… Все это, конечно, сказки. Но меня интересовали машины. Скажем прямо, сам фильм мне не очень нравился, я считал его идиотским… А потом, когда я увидел астронавтов… Кто же они, если не частицы машины?.. Восхищаться ли мне теперь «Метрополисом» только потому, что моя фантазия стала реальностью… если уже по окончании съемок он был мне противен?»

Следует добавить, что, внимательно пересмотрев последний эпизод, мы установили, что рабочие входят в собор как послушные автоматы, то есть так же, как они шли на работу в подземелья Метрополиса. Не есть ли это своеобразная критика навязанного финала?

В журнале «Дас тагебух» (15 января 1927 года) Курт Пинтус начинал свою статью перечислением влияний, испытанных фильмом:

«Предельно драматизированную социальную ситуацию Теа фон Гарбоу решает в сентиментальном ключе: в финале сын миллиардера… заставляет в духе Георга Кайзера пожать друг другу руки своего отца и руководителя рабочих. Известны и другие источники фильма: «R. U. R.» Карела Чапека, «Когда спящий проснется» Герберта Уэллса; изобретатель — некая смесь Калигари и Мабузе; разрушение машин — из «Разрушителей машин» Толлера; сражение соперников на крыше церкви — из «Между небом и землей» Людвига; мультипликационная пластичность в танце смерти — из «Большого театра жизни» Хофмансталя— Рейнхардта и сотни других источников, с «Райскими садами Семирамиды» и волшебствами Клингсора, раздвоением женщины (аристократка и дьяволица в одном лице), спасением детей в затопленном городе и т. п. [390]. Все это принадлежит миру, через который Человечество уже прошло, но который еще существовал. Обсуждать всерьез все нелепости действия, возникшие на этих мотивах, означало бы преувеличивать их существенность. Только замолчав их… можно выразить то чувство уважения, которого заслуживает эта женщина [Теа фон Гарбоу].

Но нельзя игнорировать выдающееся творение Ланга и его сотрудников — выдающееся в двух планах:

1. Они максимально раскрыли технические возможности— перспективы техники съемок фильма в будущем и горизонты техники будущего, показанной в фильме;

2. Они попытались создать в целом фантастико-утопический фильм.

Когда вы видите этот город будущего с высотными зданиями башенного типа, с его мостами и дорогами, самолетами и автомашинами, с его подъемниками и цехами, с массами людей, задыхающихся в облаках паров и газов и восстающих из своей нищеты, когда вы видите эту колдовскую игру огней и машин в момент, когда рождается человек-робот, — вы прежде всего ослеплены, потрясены, заворожены.<…>

Как бы ни посмотреть на единство техники и фантастической утопии в фильме, это единство тотчас же разрушается, и, несмотря на безграничность выдумки, на совершенство ее практического воплощения, утрачивается глубинная действенность фильма как целого».

Подобное мнение разделял не только Герберт Уэллс, который полагал, что «невозможно было снять фильм глупее», чем «Метрополис», но и зарубежные критики, например во Франции, где молодой Луис Бунюэль, корреспондент мадридской «Гасета литерария», писал:

«Метрополис» фильм не цельный. «Метрополис» — это два фильма, склеенные в его чреве, но раздирающие его принципиальными противоречиями. Те, кто видят в кино безмолвный рассказ историй, глубоко разочаруются, увидев «Метрополис». То, что нам в нем рассказывают, тривиально, выспренне, педантично, взято из старомодного романтизма. Но если анекдоту мы предпочтем «пластико-фотогенический» фон фильма, тогда «Метрополис» удовлетворит, очарует нас как самый блистательный альбом иллюстраций, какой только можно себе представить. Итак, фильм состоит из двух антиномических элементов, одного и того же значения в зонах нашей восприимчивости. Первый из них, который мы можем назвать чисто лирическим, превосходен; второй, анекдотический, или человеческий, раздражающ.<…>

По нашему мнению, основной порок фильма заключается в том, что его автор не последовал идее, воплощенной Эйзенштейном в его «Броненосце «Потемкин», забыв о единственном актере, который мог бы внести свежесть и который обладает неисчерпаемыми возможностями, — это масса. А ведь тема «Метрополиса» давала для этого повод. Нам же пришлось терпеть целую серию персонажей, произвольно наделенных вульгарными страстями и нагруженных символизмом, на который они совсем не рассчитаны. Это не означает, что в фильме нет человеческой массы, но введена она, скорее всего, для задач декоративных, ради создания гигантского «балета». Толпы людей нужны более для того, чтобы воздействовать на нас пластическим, выверенным передвижением в пространстве, но не чтобы услышать их душу, их истинные мотивы, более человеческие и объективные. Но есть в фильме и моменты, где обе крайности нашли великолепное воплощение, — Вавилонская башня, восстание рабочих, преследование робота в финале».

И Бунюэль заключает:

«Но надо ли расстраиваться тем, что, располагая такими средствами, Лангу не удалось создать образец совершенства? Сравнивая «Метрополис» и «Наполеон» (самые крупные произведения современного кино) с другими, более скромными, но и более совершенными, чистыми фильмами, приходишь к полезному выводу: деньги не есть главное в современном кинематографичен ском производстве. Сравните «Только часы»[391], стоивший всего 35 тысяч франков, с «Метрополисом»! Прежде всего — трогательность. Прежде всего — ум. А все остальное, включая деньги, — потом!» [392]

Что же касается самого Ланга, то он заявил в одном из интервью, данном во время съемок «Метрополиса», что темой его фильма было «развитие техники в грядущие годы. Можно было бы сказать, что это продолжение «Доктора Мабузе». Если в том фильме делается попытка дать портрет нашей эпохи со всеми ее рискованными случайностями, то в новой картине я пытаюсь отразить лихорадочный ритм фантастического прогресса цивилизации. Быть может, в «Метрополисе» мне удастся сделать больше, чем в «Докторе Мабузе»… доказать то, что так часто оспаривалось, — что кино в состоянии обнажить процессы, происходящие в человеческом мозгу. И тогда перед нами раскрывалась бы психологическая сущность происходящего.

Для кино это настоящая «terra incognita», заслуживающая быть разгаданной. Само собой разумеется, — это следует подчеркнуть — проблемы, которые при этом возникают, неизбежно ведут нас в область психоанализа, а от тех, кто пытается дать им правильное толкование, требуется также опыт работ в области психологии. Владения одной лишь техникой недостаточно. Тот, кто желает обосновать простейшие явления психической основы, то есть пытается показать, например, что происходит внутри человека, бросающегося вниз с крыши дома, — тот должен прежде всего знать характер этих явлений. Отсюда и необходимость знаний в области психологии».

Франсис Куртад в своей очень интересной монографии о Ланге так отзывается о фильме:

«Метрополис» в еще большей степени, чем «Нибелунги», — произведение фашистское, преднацистское. Геббельс не ошибался в этом и тотчас после прихода Гитлера к власти вызвал к себе Ланга: «Он сообщил мне, что несколько лет назад, в каком-то городишке, они с фюрером видели мой фильм «Метрополис» и Гитлер тогда сказал, что хочет поручить мне постановку нацистских картин» (заявление Фрица Ланга, опубликованное в нью-йоркской газете «Уорлд телеграм» 16 июня 1941 года)».

Достоверно известно, что Ланг, несмотря на то, что его бабушка была еврейкой, получил предложение Геббельса занять пост художественного руководителя нацистской кинематографии, но так же достоверно и то, что Ланг немедленно после этого разговора с Геббельсом сел в поезд, идущий в Париж…

Если же мы подойдем к «Метрополису» в его историческом контексте и посмотрим на фильм не «постгитлеровским» взглядом, то вспомним, что на эту тему Ланга нацелили в Нью-Йорке и что фильм увязывается с «суперимпериалистическими теориями», автором которых был не Геббельс, а социалист Гильфердинг.

В 1926–1927 годах национализм отступал по всему фронту, он казался ликвидированным, и пропагандистская басня, придуманная Теа фон Гарбоу, послужила в большей степени той политической коалиции, которая стояла у власти, — социал-демократам и католическому Центру. Именно эта коалиция реформистов и «христиан» ратовала за примирение Капитала и Труда, ссылалась на то, что революция, спровоцированная безответственными интеллектуалами, сделала детей трудящихся ее первыми жертвами. И потому эта «научная фантастика» во многом и экспрессионистична и средневекова: зловредная женщина-робот сродни Голему и Гомункулусу, равно как и Калигари и Носферату.

Образ женщины-робота, толкающего рабочих к восстанию, его драматическая функция, по свидетельству Лотты Эйснер, были уже использованы в фильме «Гомункулус» режиссера Рипперта. По словам того же автора, «Гомункулус» оказал бесспорное влияние на «Метрополис» вплоть до пластического решения. Ту же тему можно обнаружить и в истории: например, провокационная роль, которую сыграл в начале первой русской революции 1905 года поп Гапон, платный шпион последнего русского царя.

Неудачи «Метрополиса» во многом следует отнести за счет сценария. Так, во второй серии совершенно неправдоподобен эпизод, в котором разрушение энергоцентрали забастовщиками связывается с угрозой затопления их детей, — та же энергоцентраль продолжает подавать тепло, свет, электроэнергию в подвесные сады «Верхнего города», где его хозяева продолжают вести беззаботную и буйную жизнь в ночных кабаках.

Это неправдоподобие объясняется навязанным политическим тезисом, согласно которому разрушения, сопровождающие революционные выступления, наносят рабочим больше вреда, чем их хозяевам, а для прогресса необходимо классовое сотрудничество. Эта теория в то время насаждалась не Гитлером, а немецкой социал-демократией и немецкой партией демохристиан.

Из рекламных материалов «УФА» следует, что «Метрополис» стоил 7 миллионов марок (15 миллионов французских франков). Постановка фильма, начатая 22 мая 1925 года, завершилась 30 октября 1926 года. На начальном этапе, в период подготовки к съемкам, декорации города будущего с его подвесными дорогами и автомашинами с аэродинамическими кузовами были выполнены в миниатюрных размерах и сняты по недавно разработанному «методу Шюфтана». Но для полной загрузки многочисленных актеров и большого числа участников массовых сцен Поммер дал указание поставить декорации некоторых секторов «Верхнего города» и «Нижнего города» на территории киностудии в Нойбабельсберге. Всего было израсходовано 620 тысяч метров негатива. Согласно той же рекламной информации «УФА», в фильме было занято восемь актеров на главных ролях, 750 актеров — на второстепенных ролях, 25 тысяч статистов, 11 тысяч статисток, 1100 лошадей, 750 детей, 100 африканцев и 25 китайцев. Зарплата актеров составила 1,6 миллиона марок. На изготовление костюмов затрачено 200 тысяч марок, вдвое больше — на изготовление декораций и оплату электроэнергии.

Этот претенциозный монумент был возведен фирмой «УФА» в то время, когда почва «уходила из-под ног» этой самой крупной кинематографической организации Германии 20-х годов.

Вот что рассказывал о съемках фильма Поммер:

«Мы уже успели израсходовать больше миллиона марок, и я обратился в дирекцию с просьбой выделить дополнительно еще один миллион. Были две возможности: либо прекратить съемки и записать в убыток миллион марок, либо рискнуть вторым миллионом. В этом случае открывалась возможность все потерять или вернуть затраты целиком».

Чтобы выжить, «УФА» обратилась за помощью в страну небоскребов и подписала соглашения, известные под названием «Паруфамет». О том, что «Метрополис» обошелся в 7 миллионов марок, стало известно все из того же источника — отдела рекламирования фильмов фирмы «УФА». Безусловно, названная сумма преувеличена в интересах все той же рекламы и еще для того, чтобы снять с себя реальную ответственность за возможное банкротство фирмы. Журнал «Ди фильмбюне» опубликовал 15 мая 1927 года следующую информацию:

«На ежегодном общем собрании акционеров фирмы «УФА» президент Административного совета доктор фон Штаусс заявил, что производство фильма «Метрополис» обошлось в 5 миллионов марок и что эти расходы были частично причиной финансовых затруднений «УФА». Фриц Ланг, режиссер-постановщик «Метрополиса», поручил своему адвокату опротестовать это утверждение. Он выразил желание, чтобы арбитражный суд, руководствуясь существующими договорами, установил стоимость производства фильма, которая в действительности составляла меньшую сумму. Он полон решимости заставить администрацию «УФА» указать действительно израсходованную сумму».

При выпуске «Метрополиса» в Берлине Эрих Поммер был уже давно выведен из состава дирекции «УФА». Он принял приглашение американского «Парамаунта», и его первый голливудский фильм, «Отель империэл»[393], был показан в Берлине одновременно с премьерой картины Ланга.

«Метрополис» был концом и вершиной немецкого послевоенного кино, как и фактически творчества Фрица Ланга немого периода[394]. Между 1920 и 1925 годами немецкое кино, глубоко национальное, отражало в гигантском кривом зеркале потрясения побежденной страны. В нем работали исключительно даровитые люди — сценаристы, режиссеры, декораторы, актеры, операторы; оно шло во главе прогресса. Его значение было огромным. Его влияние ощущается и поныне. Показательно, что возврат к экспрессионизму нашел свой отзвук в творческих поисках мастеров Голливуда, таких, в частности, как Орсон Уэллс, тогда как во многих произведениях Джона Форда или Марселя Карне влияние Каммершпиля оказалось решающим.

Под общей редакцией проф. С. И. Юткевича

Перевод с французского Е. М. Шишмаревой (главы XXXIX–XLI),

А. И. Смелянского (глава XLII)

и Ю. Л. Шера (главы XLIII–XLVIII)

Рецензенты: д-р искусствоведения С. В. Комаров (главы XLII, XLVII, XLVIII),

канд. искусствоведения Л. К. Козлов (главы XLV, XLVI),

канд. искусствоведения М. Е. Зак (главы XLIII, XLIV),

канд. искусствоведения В. И. Божович (главы XXXIX, XL, XLI)

Садуль Жорж. Всеобщая история кино. Т. 4 (Первый полутом): Европа после первой мировой войны. Пер. с фр. — М.: Искусство, 1982.— 528 с., 32 л. ил.

© by Editions Denoël, Paris 1975

© Издательство «Искусство», 1982 г. Перевод на русский язык

Редактор И. В. Беленький

Художники Г. С. Бершадский и В. М. Вовнобой

Художественный редактор Г. К. Александров

Технические редакторы Н. Г. Карпушкина и Н. С. Еремина

Корректор И. Н. Белозерцева

ИБ № 1200

Сдано в набор 03.03.82. Подп. в печать 03.08.82. Формат издания 84X108/32. Бумага тип. № 1 и тифдручная. Печать высокая. Гарнитура литературная Усл. печ. л. 31.08. Уч. — изд л. 32,87. Изд. № 15199. Тираж 25 000. Заказ № 82. Цена 2 р. 50 к. Издательство «Искусство», 1 03009 Москва, Собиновский пер., 3. Ордена Октябрьской Революции и ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова Союз пол играфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, М-54, Валовая, 28 Иллюстрации отпечатаны в Московской типографии № 2, проспект Мира, 105.

Примечания

1

См. об этом в первом томе труда Ж. Садуля (с. 9, предисловие С. Юткевича) и в шестом томе (с. 5, предисловие автора).

2

Реакционное объединение правых партий и группировок, созданное в 1919 году. — Примеч. ред.

3

«Серо-голубые» (bleu horizon; цвет военного обмундирования французской армии, введенного в 1915 году) — депутаты, принимавшие участие в первой мировой войне и избранные в парламент после ее окончания. Палата «серо-голубых» функционировала с 1919 по 1924 год. — Примеч. ред.

4

Письмо, напечатанное в «Синэ-журналь» за 1918 год. Подробнее см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3. М., «Искусство», 1961, с. 54–62.

5

Pathé Ch. De Pathé Frères à Pathé Cinéma. Nice, 1940.

6

Производство «Пате кок» было начато Пате около 1912 года для демонстрации фильмов «в школах и в гостиных». Пленка уменьшенного формата, равного 28 мм ширины, имела три перфорации с одной стороны изображения и одну — с другой (автоматическое кадрирование). «Пате бэби» был выпущен около 1922 года и предназначался для любителей: обращаемая пленка шириной 9,5 мм с центральной перфорацией. В 1925 году Пате выпустил аппарат «Пате рюраль», с пленкой шириной 17,5 мм, предназначенный для кинопередвижек, но он был вскоре вытеснен распространившимся во всем мире аппаратом с 16 мм пленкой (сведения, сообщенные Венсаном Пинелем).

7

Pathé Ch. Op. cit., p. 124–126.

8

Coissac G.-М. Histoire du Cinématographe. Paris, 1925, p. 478.

9

В оригинале — l’Art Cinétique. — Примеч. ред.

10

В зависимости от цены (латин). — Примеч. пер.

11

В оригинале — Chambre de Combattants; речь идет о тех же «серо-голубых» — участниках войны, привнесших в политику воинственность и упор на милитаризацию. — Примеч. ред.

12

Центральная Европа (нем). — Примеч. пер.

13

Роман Э. де Гонкура, инсценированный в 1890 году А. Антуаном в его «Театр-либр». — Примеч. ред.

14

Лично к нему, персонально (латин.). — Примеч. пер.

15

Буквально — «движущаяся картина» (англ.); здесь — кинематограф. — Примеч. пер.

16

Les Cinéastes», неизданная работа, которую цитирует Марсель Тариоль в книге «Louis Delluc» (1965, p. 41).

17

Мы цитируем здесь выдержки из текста, опубликованного в «Le Monde nouveau». Предполагая включить его в «Les Cineastes», Деллюк внес ряд изменений В этом можно убедиться, если сравнить наши цитаты с текстом «Les Cineastes», опубликованным Марселем Тариолем в его книге «Louis Delluc» (p. 113–114).

18

In: Jeanne R., Ford Ch. Histoire encyclopédique du cinéma, v. 1.— Le cinéma française (1895–1929). Paris, 1947, p. 254.

19

Проект экранизации поэмы Вардара «Фонтан» («Jet d’eau») по сценарию, написанному Канудо, не был осуществлен Марселем Л’Эрбье. Но Канудо написал другой сценарий, по роману «Второе крыло», снятый в 1924 году бездарным режиссером Андреани. Главные критические статьи Канудо были напечатаны в 1927 году Фернаном Дивуаром под заглавием «Фабрика образов».

20

Журнал «Cinéa» был создан вместо «Ciné-Club» (1920–1921) и просуществовал до ноября 1922 года, после чего был передан Жану Тедеско (см. ниже) и Пьеру Анри. Последний с 1919 года издавал журнал «Ciné pour tous». В результате слияния «Cinéa» и «Ciné pour tous» 15 ноября 1922 года образовался новый журнал, «Cinéa-Ciné pour tous», выходивший раз в две недели (in: Jeanne R., Ford Ch. Le cinéma et la presse. Paris, 1961, p. 79). — Примеч. ред.

21

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное. М., «Искусство», 1980, с. 62.

22

Противопоставление действительности и воспоминаний не играет никакой роли в «Нетерпимости», но с 1900 года возвращением назад уже пользовались в примитивной форме, а с 1914 года в Швеции, как и во Франции, оно получило довольно широкое развитие.

23

Так сказано в сценарии. Но на одной из фотографий фильма, опубликованной Тариолем, Синьоре показан в элегантном темном костюме и светлой рубашке в полоску.

24

Отметим, с какими трудностями сталкивается историк киносинтаксиса, которому, когда речь идет об истоках, приходится неизбежно обращаться к отзывам, написанным современниками, видевшими исчезнувшие фильмы. О «Молчании» два критика, друзья или приятели Деллюка, внимательно следившие за развитием его творчества, дают нам противоположные свидетельства. Правда, Гальтье-Буассьер далее противоречит себе, говоря о крупных планах, передающих «настоящее время».

25

Берта Дагмар в фильмах своего мужа Жана Дюрана играла роли укротительницы львов. Она была тяжело ранена на съемках этого фильма («Лицом к хищникам» — «Face aux fauves»).

26

Ева Лавальер, знаменитая актриса довоенного времени, в ту пору внезапно приняла католичество. Актер Шометт — это тот самый Рене Клер, которого Деллюк мог знать как молодого журналиста, но еще не видел, как расцвел его талант кинорежиссера. Что касается Протазанова, то, поставив «Смысл смерти» по роману Поля Бурже, он вернулся в Советский Союз.

27

Сюзанна Депрэ, знаменитая актриса «Театр де Л’Эвр», была женой режиссера Люнье-Поэ. Она мало играла в кино. В то время она снималась под руководством Леона Пуарье в фильме «Разорванная тень».

28

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 63.

29

Отметим употребление термина «импрессионист» в этом посмертном слове.

30

О начале его карьеры см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 489–497.

31

Catelain J. Marcel L’Herbier. Paris, 1950, p. 42–44.

32

Фильм, поставленный в 1917 году Луи Меркантоном и Рене Эрвилем по сценарию Марселя Л’Эрбье. — Примеч. ред.

33

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 67–68.

34

Здесь — «шутка для дома» (англ.). — Примеч. пер.

35

Кавказский орел (англ.). — Примеч. пер.

36

Филипп Эриа взял отрывки из этого дневника для своего «Эльдорадо», романа, написанного им, молодым актером, по этому фильму и подписанного его настоящим именем — Раймон Пайсль (Париж, 1921). Со своей стороны Жак Катлен использовал эти тексты, когда писал свои воспоминания — в книге «Марсель Л’Эрбье».

37

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 69.

38

Нумерация дается по русскому изданию. — Примеч. ред.

39

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 68–69.

40

Разумеется, я говорю об оригинале фильма — со специфической съемкой, виражированием, раскраской того времени. Контратипы, сделанные с очень изношенных копий, бывших в употреблении, показывают лишь остатки былого фильма, очень мало сохранившие искусство оригинала.

41

In: «Cinéa», 1922, 9 juin, p. 60–61 (сообщение, подписанное «Синэор и Катлен»).

42

По рассказу, сделанному на основе сценария Луи Деллюком («Cinéa», 1922, 9 juin).

43

Научно-фантастические (англ.). — Примеч. пер.

44

Иногда переводится как «Происшествия» («Faits divers»). — Примеч. ред.

45

О дебюте Жермены Дюлак и об «Испанском празднике» см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 422–426. Кроме того, в «Синэ-магазин» от 24 февраля 1922 года помещено интервью, где Жермена Дюлак рассказывает Андре Рансею о начале своей карьеры (с. 231–235), и в том же журнале (сентябрь 1927 года, с. 263) публикует интересные воспоминания о своем детстве.

46

В то время Жермена Дюлак вернулась из Соединенных Штатов, где она встречалась с Д.-У. Гриффитом и могла убедиться, что Ш. Пате был прав, говоря, что адюльтер там был тогда запретной темой.

47

Этот отрывок цитируется по одной из неопубликованных работ Жермены Дюлак. Я благодарю мадам Кольсон-Маллевиль, предоставившую его мне.

48

«Roger la Honte» был поставлен Баронселли, которому не удалось сделать из этой знаменитой мелодрамы такой же значительный фильм, как «Отец Горио» (по Бальзаку) или «Мечта» (по Золя).

49

«Выразительные средства кинематографа» — конференция, состоявшаяся 17 июня 1924 года в Музее Гальера, в помещении кинематографической выставки. Опубликовано в «Ciné-Magazine» (1924, 11 juill.).

50

Цитаты из рекламного объявления Анри Гайара («Ciné-Magazine», 1925, 3 juill.).

51

Этот отрывок цитируется по одной из неопубликованных работ Жермены Дюлак. Я благодарю мадам Кольсон-Маллевиль, предоставившую его мне.

52

«Les Cahiers du mois» (numéro spécial — «Cinéma»), 1925, mars.

53

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 73.

54

Epstein J. Bonjour, cinéma Paris, 1921, p. 38–39.

55

Оккупация Рура и события в Рейнской области происходили в тот момент, когда Эпштейн начал съемки своего фильма.

56

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 71.

57

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с 71–72. Последний абзац — по кн.: Moussinac L. Naissans du cinéma. Paris, 1925.

58

По словам корреспондента, Ж. Эпштейн якобы говорил о «благодетельной диктатуре Муссолини». Но в книге «Кино с высоты Этны» (1920) он, напротив, говорит, что слышал, как рабочие ругали Муссолини и чернорубашечников.

59

Подробнее о дебюте А. Ганса, в том числе о фильме «Я обвиняю», см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 399–410, 415–416.

60

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 65.

61

В 1918 году Коммунистической партии еще не существовало,

62

Здесь и далее мы приводим краткое содержание фильма, опубликованное в «Ciné-Miroir» (1923, 15 mars). Его редакция была, без сомнения, проверена Гансом.

63

In: Journal d’Abel Gance, cité par Sophie Daria. — In: Abel Gance hier et demain. Paris — Geneve, ed. «La Palatine», 1959.

64

In: Icart R. Abel Gance. Paris. L'Institut Pedagogique National, 1960.

65

Жан (в то время Хуан) Арруа говорит о 150 000 метрах негатива. Мы отметили другую цифру — 277 863 метра, следовательно, почти на 125 000 метров больше.

66

Они действительно протестовали в очень резкой («крайне левой») статье, написанной пером Лафарга, который обвинил Золя в том, что он защищает буржуазию и ее панический страх перед Коммуной, изображая рабочих «пьяницами», хотя Лантье был не рабочим, а ремесленником.

67

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 66.

68

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 65.

69

In: Lang A. Déplacements et villégiatures littéraires. Paris, 1923, p. 146.

70

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 66–67.

71

Эти слова приводит Софи Дариа, не указывая источника.

72

В 1925 году фильм «Питер Пэн» был снят режиссером Гербертом Брэноном с участием Бетти Бронсон. — Примеч. ред.

73

In: Browtilow К. The Parade’s Gone By. London, 1968 (написана в 1966 году), р. 456. Из-за других обязательств Макса Линдера фильм «На помощь!» не смог выйти в коммерческий прокат.

74

I — Юность Бонапарта. II — Бонапарт и террор. III — Итальянская кампания. IV — Египетская кампания и 18 Брюмера. V — Солнце Аустерлица. VI — Отступление из России. VII — Ватерлоо. VIII— Святая Елена.

75

In: L’Art cinématographique. Paris, 1927, t. 2, p. 41–43.

76

L’Art cinématographique, t. 2, p. 92–97.

77

In: Feyder J. Le Cinéma notre métier. Genève, A. Skira, 1944 p. 14—16

78

In: Jacques Feyder ou le cinéma concret. Bruxelles, 1949, p. 80.

79

In: Feyder J. Op. cit., p. 17–18.

80

Ibid., p. 20.

81

Здесь — острота (франц.). — Примеч. пер.

82

Цит. по фильмографии, изданной в июне 1949 года Французской синематекой.

83

«Cine-Miroir», 1923, 15 mai.

84

Итальянский фильм 1914 года, реж. Д. Пастроне. — Примеч. ред.

85

Об этом фильме итальянского режиссера Энрико Гуаццони, поставленном в 1912 году, см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, Т. 2, с. 205–206.

86

In: Lang A. Déplacements et villégiatures littéraires. Paris, 1924.

87

Feyder J. Le cinéma notre métier, p. 23.

88

In: L’Anthologie du cinéma, t. 2, p. 457.

89

In: Fescourt Н. La Foi et les Montagnes, Paris, 1959, p. 275.

90

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 176.

91

См.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 2, с. 328–329.

92

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 177.

93

Rotha Р. The Film Till Now. London, 1949, p. 365.

94

«Les Cahiers du mois» (numéro spécial — «Cinéma»), 1925, mars: in: L’Herbier M. Intelligence du Cinématographe. Paris, 1946.

95

In: Lang А. Déplacements et villégiatures littéraires.

96

Fescourt H. La Foi et les Montagnes. Paris, 1959, p. 323.

97

Fescourt H., Bouquet J.-L. L’Idée et l’écran. — In: «Ciné-Miroir», 1926, N. 103, 1 août.

98

Idestam-Alniquist В. Sjôstrôm. — In: Anthologie du cinéma, t. 1. Paris, 1966, p. 538.

99

О рождении «Свенск фильминдустри» см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 260.

100

In: Idestam-Almquist В. (Robin Hood). Nâr filmel kom till Sverige — Charles Magnusson och Svencka Rio. Stockholm, 1959.

101

См.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 259–262.

102

«Cinéa», 1921, N. 11, 15 juill., p. 20.

103

«Cinéa-Ciné pour tous», 1924, N. 12, 1 mai.

104

Beratiger J. Le grande aventure du cinéma suédois. Paris, 1960, p.109.

105

Во Франции — «Беженцы» или «Изгнанники» («Les Proscrits»), в СССР — «Берг Эйвинд и его жена». — Примеч. ред.

106

Idestam-Almquist В. Sjôstrôm.

107

Idestam-Almquist В. Dramma е rinascita del cinéma svedese. Roma, 1954.

108

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 158.

109

In: Savio I. La parola е il silenzio. Venezia, 1964.

110

Иногда переводится как «Палач». — Примеч. ред.

111

Во Франции — «Трагический корабль». — Примеч. ред.

112

In: Turner Ch. L. Victor Seastrom. — In: «Films in Review», 1960, May.

113

Фильм «De Landsflyktige» во Франции был известен под несколькими названиями: «Les Emigrés» («Эмигранты»), «Les Proscrits») («Беженцы») и «Les Exilés» («Изгнанники»); чтобы избежать путаницы с французским названием фильма В. Шёстрёма «Горный Эйвинд и его жена» (см. выше), мы остановились на названии «Эмигранты». — Примеч. ред.

114

Idesiam-Almquist В. Stiller. — In: Anthologie du cinéma. 1968, t. 3, p. 262–263.

115

Вермланд (Vârmland) — область в Швеции. — Примеч. ред.

116

Во Франции — «Когда любовь побеждает» («Quand l’Amour commande»). — Примеч. ред.

117

Во Франции — «Свадьба Жужу» («Le mariage de Joujou»).

118

Во Франции — «Дочь студентов» («La fille des étudiants»).

119

Во Франции — «Бродячий рыцарь» («Le Chevalier errant»). — Примеч. ред.

120

Во Франции — «Глас народный» («Vox Populi»). — Примеч. ред.

121

Б. Идестам-Альмквист (в книге «Dramma е rinascita…») приводит цифру 893 тысячи крон и уточняет, что к моменту выхода на экран это был самый дорогой шведский фильм.

122

Подробнее об этой работе Шёстрёма см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 254.

123

Пьеса Л. Вернея (1893–1952) называлась «Ты женишься на мне». — Примеч. ред.

124

Idestam-Almquist В. Stiller, р. 265.

125

Чарлз Магнуссон оставил пост директора «Свенска» в 1928 году. Единственным фильмом, поставленным в лучших традициях шведского кино и достойным десять лет спустя наследия Шёстрёма и Штиллера, был «Сильнейший» («Den Stârkaste», 1929). Это была первая лента Альфа Шёберга, театрального деятеля, который открыл для себя искусство кино благодаря фильмам Эйзенштейна.

126

27 августа 1919 года В. И. Ленин подписал декрет Совнаркома «О переходе фотографической и кинематографической торговли и промышленности в ведение Народного комиссариата просвещения». — Примеч. ред.

127

Marchand R., Weinstein P. L’Art dans la Russie nouvelle — le Cinéma. Paris, «Rieder», 1927 (написана в 1925 г.).

128

В советском прокате — «Отпрыск благородного рода». — Примеч. ред.

129

Ленин В. Я. Полн. собр. соч., т. 44, с. 360–361.

130

Болтянский Г. М. Ленин и кино. М. — Л, Госиздат, 1925, с. 18–19.

131

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., Политиздат, 1970, т. 3, с. 108.

132

Мы исправляем ошибку, допущенную в предыдущем томе «Всеобщей истории кино». В главе «Первая мировая война» (см.: Всеобщая история кино, т. 3. М., «Искусство», 1961, с. 443) Ю. Желябужский был назван режиссером фильма «Поликушка». В действительности он был оператором этого фильма. Сценарий «Поликушки» написан Федором Оцепом и Николаем Эфросом. — Примеч. авт.

133

В действительности А. Санин (настоящая фамилия — Шенберг; 1869–1956) участвовал в спектаклях Общества искусства и литературы как актер и постановщик массовых сцен; с 1898 по 1901 год — в труппе МХТ, где был актером и сорежиссером К. С. Станиславского по некоторым спектаклям; с 1902 по 1907 год — режиссер, актер и преподаватель сценического искусства в Александрийском театре; с 1907 по 1912 год — в антрепризе С. Дягилева и с этого времени преимущественно постановщик оперных спектаклей. После Октябрьской революции ставил спектакли в Большом и Малом театрах; в 1922 году уехал за границу, где работал в оперных театрах Парижа, Мадрида, Рима, Милана, Нью-Йорка и др. Умер в 1956, а не в 1945 году, как об этом говорится далее. — Примеч. ред.

134

Гардин поставил этот фильм совместно с В. Пудовкиным (оператор Э. Тиссэ). — Примеч. ред.

135

Фильм снят в 1922 году (выпущен на экраны в марте 1923 года). Кроме перечисленных фильмов В. Гардин в описываемый период поставил «Девяносто шесть» (1919), «Железную пяту» (1919), «Слесаря и канцлера» (1923), пролог к фильму К. Эггерта «Медвежья свадьба» (1925), «Поэт и царь» (1927), «Кастусь Калиновский» (1928), «Четыреста миллионов» (1928), «Песня весны» (1929). — Примеч. ред.

136

После революции О. Преображенская снялась у Гардина в фильмах «Ток любви» (1917–1918) и «Железная пята» (1919); как сорежиссер работала с ним над фильмами «Помещик» и «Слесарь и канцлер»; самостоятельно в 20-е годы поставила «Федькину правду» (1925), «Каштанку» (1926), «Аню» (1927), «Бабы рязанские» (1927), «Светлый город» (1928), «Последний аттракцион» (1929; с 1927 года работала совместно с И. Правовым). — Примеч. ред.

137

«В голодный год» — другое название фильма «Все в наших руках». — Примеч. ред.

138

Повесть называется «Станционный смотритель». Под таким названием по ней был снят фильм А. Ивановского. — Примеч. ред.

139

В описываемый период кроме перечисленных фильмов Ю. Желябужский (1888–1955) снял «В вихре революции» (1922, опер.)» «Морозко» (1924), «Дина Дза-Дзу» (1926), «Кто ты такой?» (1927), «Победа женщины» (1927), «Приключения Болвашки» (1927, мульт.), «Каток» (1927, мульт.), «В город входить нельзя» (1928), «Человек родился» (1928). — Примеч. ред.

140

Р. Клер снялся в двух фильмах Протазанова: «Смысл смерти» (1921), «За ночь любви» (1922). — Примеч. ред.

141

Сценарий фильма (как это и будет видно из дальнейшего) написан В. Эри. — Примеч. ред.

142

Фильм «Кавалькада» поставлен в 1933 году режиссером Фрэнком Ллойдом по сценарию Ноэла Коуарда. — Примеч. ред.

143

In: Leyda J. Kino. London, «Allen and Unwin», 1960.

144

На самом деле в фильме говорится как раз о противоположном: герой (комбриг Иванов) убеждает дочь попа, которая его любит, отказаться от венчания в церкви; они регистрируются в загсе и уезжают из деревни. — Примеч. ред.

145

Фактически это был decoupage — режиссерская разработка, вообще присущая немым фильмам того времени. — Примеч. Ж. Садуля.

146

В том же 1922 году А. Пантелеев поставил двухчастевую комедию «Сказ о том, как лапотники в разум вошли». Полное содержание «Отца Серафима» не установлено, но одна из сюжетных линий посвящалась судьбе рабочего-подпольщика, и к «антирелигиозной сатире» картина отношения не имела; возможно, автор перепутал этот фильм с «Чудотворцем». — Примеч. ред.

147

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т., т. 5. М., «Искусство», 1968, с. 177.— Примеч. ред.

148

А. Ивановскому принадлежат удачные фильмы-экранизации — «Иудушка Головлев» (1934), «Дубровский» (1935), «Враги» (1938), музыкальные комедии «Музыкальная история» (1940), «Антон Иванович сердится» (1941), «Укротительница тигров» (1955), фильм-опера «Евгений Онегин» (авт. сцен., 1958). — Примеч. ред.

149

Точнее, пять фильмов — в 1922 году, семь — в 1923, одиннадцать— в 1924, восемь — в 1925 году. — Примеч. ред.

150

См.: Журов Г. 3 минулого кінo на Україні. Київ, 1959.

151

** См.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 430.

152

Фильм (основное его название «Не пойман — не вор») поставлен по повести итальянского писателя У. Нотари «Три вора», по которой три года спустя Я. Протазанов снял известный фильм «Процесс о трех миллионах». — Примеч. ред.

153

Таким образом, Эйзенштейн и Тиссэ в своем «Броненосце «Потемкин» не были первыми, кто в СССР снимал фильм без электроосветительной аппаратуры. Хотя возможно, что они открыли этот метод заново. — Примеч. Ж. Садуля.

154

Фильм «Ценою тысяч» (другие названия — «Расплата», «Час настал») — это продолжение снятой в том же 1925 году картины «Кошмары прошлого» и второй фильм так и не реализованной серии «Железная когорта». Предполагалось, что в эту серию войдут фильмы, в которых будут воссозданы различные эпизоды революционного движения в Грузии. В «Кошмарах прошлого» события происходили в 1905 году, в «Ценою тысяч» — в 1916–1917 годах. — Примеч. ред.

155

Первая режиссерская работа А. Бек-Назарова. — Примеч. ред.

156

Кино в СССР. М., 1936 (изд. на франц. яз. под названием «Le Cinéma en URSS»).

157

Возможно, имеется в виду фильм «Клятвой спаянные» («Под гнетом клятвы»), поставленный Перестиани в 1918 году по сходному сюжету. — Примеч. ред.

158

Лебедев Н. Очерки истории кино СССР. М., «Искусство», 1965, с. 515–516.

159

Marchand R.Weinstein P. L’Art dans la Russie nouvelle — le Cinéma, p. 114.

160

Здесь и далее фрагменты из произведений Вертова цит. по кн.: Дзига Вертов. Статьи. Дневники. Замыслы. М., «Искусство», 1966.

161

Фильм не сохранился; известно, что состоял он из пяти (а не из двенадцати) частей. — Примеч. ред.

162

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 114.— Примеч. ред.

163

В действительности речь идет еще об одном эксперименте, проделанном Кулешовым в период работы над фильмом «Проект инженера Прайта» (1917–1918) или сразу же после нее и (как и «проба» Мозжухина) никогда не демонстрировавшемся: смонтировав вместе вид на Москву-реку, Белый дом и памятник Гоголю, Кулешов обнаружил, что все эти разные объекты стали частями единого пространства. Это убедило Кулешова в том, что монтаж обладает неисчерпаемыми возможностями (см. об этом и на с. 296–297). — Примеч. ред.

164

В своей статье «Моя первая фильма» Эйзенштейн дал свою трактовку истории этого заказа:

«Занявшись в Пролеткульте революционной «модернизацией» Островского… мы модернизировали и дневник. Дневник был заменен «Киноправдой», как раз завоевавшей тогда популярность. <…>

Ввиду же того, что в Госкино создалось впечатление, что я могу намудрить, ко мне был приставлен… Д. Вертов в качестве инструктора по съемке театральных персонажей в белом атласе и с клоунскими ногами.

Впрочем, Дзига Вертов после двух-трех первых кусков бросил нас на произвол судьбы» (Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т., т. 1, с. 107–108). [См. об этом и на с. 419.— Ред.]

165

«Киноправда» состояла из двадцати трех выпусков; «Ленинской киноправдой» (1924) назывался 21-й (а не 23-й) выпуск; годовщине смерти В. И. Ленина был посвящен и 22-й номер «Киноправды» — «В сердце крестьянина Ленин жив» (1925); последний, 23-й выпуск («Радио-Киноправда», 1925) был посвящен роли радио в социалистической культурной революции. — Примеч. ред.

166

Возможно, речь идет о «Кнноправде» № 13 — «Вчера, сегодня, завтра». — Примеч. ред.

167

И «Берлин — симфония большого города» и «Москва» были сняты в 1927 году. — Примеч. ред.

168

То есть «Киноглаз». — Примеч. ред.

169

Возможно, имеется в виду фильм Б. Чайковского «Слякоть бульварная» (1918), поставленный на темы нескольких песен А. Вертинского. — Примеч. ред.

170

А. Земцова, впоследствии игравшая в фильмах В. Пудовкина «Шахматная горячка» (1925), «Мать» (1926). — Примеч. ред.

171

Фильм этот — режиссерская работа В. Полонского — после его смерти заканчивали Т. Борман, Н. Горич, А. Чернова и Л. Кулешов. — Примеч. ред.

172

Из беседы Л. Кулешова с Ж. Садулем в сентябре 1959 года. — Примеч. ред. франц. изд.

173

Кулешов Л. Наша история. Воспоминания. — «Сов. экран», 1928, № 20.

174

Здесь кончается цитата, соответствующая советскому изданию труда Н. А. Лебедева «Очерки истории кино СССР» (с. 125). — Примеч. ред.

175

Эти строки Ж. Садуль цитирует по итальянскому изданию «Очерков истории кино СССР» Н. А. Лебедева (Il cinéma sovietico, p. 20). — Примеч. ред.

176

Цит. по кн.: Пудовкин В. Собр. соч. в 3-х т., т. 1. М., «Искусство», 1974, с. 98–99.

177

Впервые эксперимент был упомянут Кулешовым в 1922 году, в журнале «Кино-Фот» (№ 3). Затем детально описан им же в 1929 году в книге «Искусство кино».

178

Пудовкин В. Собр. соч., т. 1, с. 121–122.

179

In: Le cinéma soviétique par ceux qui l’ont fait. Paris, «Editeurs Français Réunis», 1967, p. 65.

180

Джей Лейда со слов Кулешова указывает, что эти эксперименты происходили в январе 1923 года.

181

Пудовкин В. Собр. соч., т. 1, с. 182.

182

Речь, однако, идет не о «фильмах без пленки», а об «этюдах», действительно снимавшихся фотокамерой. Что же касается «фильмов без пленки», то они являли собой публичные представления, своего рода мини-спектакли, вообще не фиксировавшиеся на пленку. — Примеч. ред.

183

Из латинского выражения «dura lex sed lех» — «закон суров, но это закон». — Примеч. ред.

184

Лебедев Н. Цит. соч., с. 224–225.

185

Миклашевский К. La commedia dell’arte, или Театр итальянских комедиантов XVI, XVII и XVIII столетий. Пг., 1914 [1917].

186

Точнее — брошюру-манифест «Эксцентризм». — Примеч. ред.

187

Цит. по кн.: В. И. Ленин о литературе и искусстве. М., 1976, с. 624.

188

По словам Джона Рида, автора книги «10 дней, которые потрясли мир», Луначарский был настолько не расположен «сжечь Лувр» или Эрмитаж, что в ноябре 1917 года, узнав о том, что Красная Гвардия, стремясь сломить сопротивление противника, удерживающего в своих руках Кремль, вела огонь по его позициям, едва не обратился с просьбой освободить его от занимаемой им должности народного комиссара (см.: Рид Д. 10 дней, которые потрясли мир. М., Госполитиздат, 1957, с. 203–204).

189

Лебедев Н. Цит. соч., с. 380.

190

На этом фоне развивается трагическая история Луизы, бывшей продавщицы, ставшей коммунаркой, и Жана, крестьянина, ставшего солдатом. В дни кровавой расправы над коммунарами Жан ведет Луизу на расстрел и сам роет для своей возлюбленной могилу. — Примеч. ред.

191

Сценарий написали М. Борисоглебский и Б. Леонидов. — Примеч. ред.

192

Вместе с Е. Михайловым. — Примеч. ред.

193

Сценарий написали И. Никитин и Б. Леонидов. — Примеч. ред.

194

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв. в 6-ти т., т. 1, с. 97–98.

195

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 98–99.

196

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 99, 100, 101, 102.

197

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 59.

198

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 65.

199

Эйзенштейн некоторое время работал с Фореггером, режиссером-новатором, оказавшим на него и на участников ФЭКС некоторое влияние. — Примеч. Ж. Садуля.

200

В СССР — «Сломанная лилия». — Примеч. ред.

201

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 70.

202

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 41, с. 337.

203

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 75–76.

204

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 6, с. 423–424.

205

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 2, с. 271.

206

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 178.

207

Эйзенштейн С. Избр. статьи. М., «Искусство», 1956, с. 306.

208

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 132.

209

В книге «Броненосец «Потемкин» (М., «Искусство», 1969., с. 24–25) приведена запись Эйзенштейна от 14 апреля, из которой видно, что он отказывается от замысла экранизации «Конармии», отложенного «на неопределенное время», и подписывает договор с Госкино сроком на один год, по которому, добавляет он, будет «вероятно, снимать картину «1905 год». 3 мая, уже приступив к работе, он делает запись о том, что будет снимать на юге страны восстание на флоте. — Примеч. Ж. Садуля.

210

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 122–123.

211

Эйзенштейн С. Избр. статьи, с. 244.

212

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 133–134.

213

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 123.

214

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 129–130.

215

Эйзенштейн С. Избр произв., т. 1, с. 127.

216

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 130–131.

217

Там же, с. 131.

218

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 133.

219

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 133.

220

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 135.

221

В оригинале употреблено английское выражение stock-shots, то есть кадры, хранящиеся в фильмотеках специально для использования в других фильмах. — Примеч. ред.

222

«Броненосец «Потемкин». Монтажный лист. М., Госкиноиздат, 1949.

223

Цит. по кн: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 6, с. 61.

224

Возврат в прошлое (англ.). — Примеч. пер.

225

Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 1, с. 117.

226

ДФР — диафрагма; ОБ — общий план; СР — средний план; КР — крупный план, ПК — полукрупно. — Примеч. ред.

227

Речь идет, по-видимому, о том, что движущиеся в кадре предметы кашируют кадр, то есть создают некоторый частичный заслон поля зрения (см. здесь и далее по сценарию: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 6, с. 526). — Примеч. ред.

228

Имеется в виду типаж, напоминающий председателя синода. — Примеч. ред.

229

Вычеркнуто: «Дети кричат».

230

Вычеркнуто «из-за».

231

Пенсне (франц.).

232

Печатается по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 6, с. 57–60.— Примеч. ред.

233

В процессе съемок и монтажа содержание этих кадров было развернуто в знаменитый эпизод «Ялики» (см.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 6, с. 61).

234

За основу нами взят монтажный лист фильма, изданный в Советском Союзе в 1949 году и использованный во время озвучания «Потемкина». Указываемый метраж относится к звуковой копии. Он на пятьдесят процентов больше метража немого варианта, но соответствует той же продолжительности проекции.

В трофейном дубль-негативе, который хранился в немецком «Рейхсфильмархиве» и с которого в прошлом были сделаны копии фильма, не было вступительной сцены (перелистываемых страниц тома с историческими документами) и русских надписей, которые, видимо, были восстановлены лишь частично. Наконец, и это особенно важно, дубль-негатив не содержал планов, сочтенных слишком кровавыми и потому вырезанных немецкой цензурой. Это можно проверить, обратившись к сборнику под названием «Сопоставление лучших фильмов всех времен» (Confrontation des meilleurs films des tous les temps. Bruxelles, 1958, p. 122–131). Было бы легко восстановить эти планы, сконтратипировав их с сохранившихся позитивных копий. Но не исключена и возможность того, что кое-кто счел тогда иные куски фильма слишком «натуралистичными» и предпочел поэтому не выпускать в прокат копии в оригинальном виде.

От редакторов французского издания. В 1969 году в Москве, в издательстве «Искусство» был выпущен альбом, посвященный фильму «Броненосец «Потемкин» и содержащий множество документов: деловую переписку, корреспонденции, варианты сценария, неопубликованные записи Эйзенштейна, статьи, появившиеся в зарубежной печати Монтажная запись фильма, иллюстрированная фотограммами, сделана составителем альбома Наумом Клейманом. В ней немало значительных отступлений от монтажной записи, опубликованной в упоминаемом здесь издании 1949 года, хотя все купюры, отмеченные Садулем, так и остались.

В 1973 году фильм «Броненосец «Потемкин» появился наконец в первоначальной редакции, восстановленной и озвученной в США той музыкой Эдмунда Майзеля, которую композитор написал в сотрудничестве с Эйзенштейном к премьере картины в Берлине в 1926 году. Однако эта копия еще сильнее отличается от первоначально «озвученной» копии, причем не только в восстановленных эпизодах, но и по самому монтажному построению фильма.

[В 1976 году на «Мосфильме» было завершено восстановление фильма в его первоначальном виде. В него были заново включены отсутствовавшие кадры (исходя из полного состава немой копии, хранящейся в Нью-Йорке). Эта новая версия фильма озвучена музыкой Д. Д. Шостаковича. — Примеч. ред.]

235

Примеч. ред.

236

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 3, с. 64–65.

237

Эйзенштейн С. Избр произв, т. 2, с. 158.

238

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 423–424.

239

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 3, с. 66–67.

240

In: Frits Lang (choix de textes par Alfred Eibel). Paris, 1964, p. 188.

241

Badia G. Histoire de l’Allemagne contemporaine (1917–1933). Paris, 1962.

242

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 89.

243

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 90, 95, 98.

244

Оба фильма поставил в 1919 году Карл Фрёйлих.

245

Уютный, приятный (нем.). — Примеч. пер.

246

Goll I. Le cinéma allemand, films cubistes. — «Cinéa», 1921, N. 1, 6 mai.

247

Kurtz R. Der Film von morgen. Berlin — Dresden, 1923.

248

Traub И. Die UFA — ein Beitrag zur Entwicklungsgeschichte des deutschen Filmschaffens. Berlin, 1943.

249

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино. М., «Искусство», 1977, с. 50–51.

250

Подробно об образовании «УФА» см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 476–477.

251

Traub H. Op. cit.

252

Patria— отечество, родина (латан.). — Примеч. пер.

253

Критик из журнала «Photoplay» был и импресарио. — Примеч. ред. франц. изд.

254

In: Anthologie du cinéma. Paris, 1971, t. 6, p. 192.

255

Geschichte der deulschen Arbeiterbewegung — Chronik, Vol. 2. Berlin, 1966.

256

In: Badia G. Op. cit., p. 160.

257

In: «Licht-Bild-Buhne», 1922–1923.

258

Krauss W. Das Schauspiel meines Lebens. Stuttgart, 1958.

259

Lapierre М. Les Cent visages du cinéma. Paris, 1948, p. 447.

260

In: «Vorwârts», 1924, 31 Jul.

261

Из статьи Г. Волленберга о фильме «Фредерикус Рекс» («Licht-Bild-Bühne», 1922, 4 Febr.).

262

«Licht-Bild-Bühne», 1922, 11 Marz (речь, несомненно, идет о фильме, созданном после 1920 года на студии «Сфинкс-фильм АГ» в Берлине).

263

Luft H.-G. Erich Pommer: Part II. — In: «Films in Review», 1959, N 8.

264

«Licht-Bild-Bühne», 1924, 12 Арг.

265

Концерну Стиннеса принадлежали в России 19 концессионных предприятий.

266

«Ciné-Magazine», 1924, 10 oct.

267

Morus. Wie sie gross und reich wurden. Berlin, ed. Ullstein, 1927.

268

«Ciné-Magazine», 1924, N 35, 36, 37, 38.

269

In: «Industrie-Bibliothek», Berlin, 1927, Vol. 18 (номер, специально посвященный «Емельке»).

270

In: Traub H. Die UFA…; Zglincki F. von. Der Weg des Films. Berlin, 1956.

271

Zglincki F. von. Op. cit., S. 417–418.

272

Лотар Мендес (род. в 1896 г.) учился вместе с Любичем, был учеником Макса Рейнхардта. Поставил в Германии фильмы: «Лучи смерти» (1922), «S O.S., Остров слез» (1923, с участием Пауля Вегенера и Лии де Путти), «Любовь делает слепым» (1925, с участием Конрада Фейдта и Лиль Даговер). После выхода этого фильма Мендес был приглашен в Голливуд, где снял сначала фильм «Принц-искуситель», а позже — многие фильмы, съемки которых происходили как в Америке, так и в Англии

273

Изложение сюжетов фильмов в этой главе сверено по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино. М., «Искусство», 1977.— Примеч. ред.

274

То есть историческим фильмам с пышными декорациями и костюмами. — Примеч. ред.

275

«Люди в воскресенье» (1929, «Menschen am Sonntag») — документальный фильм, снятый группой немецких кинематографистов: Эдгаром Ульмером, Робертом Сьодмаком, Вилли (Билли) Уайлдером, Фрэдом Циннеманом (трое последних впоследствии стали известными американскими кинорежиссерами). — Примеч. ред.

276

«Bianco е nеrо», 1969, N 7/8, р. 3.

277

Hempel R. Cari Mayer, ein Autor schreibt mit der Kamera. Berlin, 1968, S. 15

278

Ibid., S. 22.

279

Позже Майер сказал Хансу Фельду о том, что речь шла о простой анаграмме названия города Кальяри (Cagliari), расположенного на острове Сардиния. «Майер, — писал Фельд, — с любовью относился к словам, и ему доставляло удовольствие заниматься их переделкой и трансформацией» (письмо в редакцию журнала «Film-kundliche Mitteilungen», Wiesbaden, 1969, N 4).

280

Материал об «УФА» см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 476–477.

281

«ДФГ» — «Дойче Фильм-Гезельшафт».

282

In: Lang A. Op. cit., р. 185–186.

283

О дебюте Фрица Ланга см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 482.

284

Многосерийным фильмом «Пауки» (1919) и картиной «Полукровка» Фриц Ланг дебютировал в кино (см. ниже).

285

In: Bogdanovich P. Fritz Lang in America. London, 1967.

286

Рассказ Германа Варма цитируемся (и всякий раз с небольшими изменениями) Лоттой Эйснер, Рольфом Хемпелем, а также в брошюре «Caligari und Caligarismus» (Berlin-Ouest, Deutsche Kine-mathek, 1970).

287

Сюжет фильма приводится по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 69–70.

288

Цит. по кн.: Эйзенштейн С. Избр. произв., т. 5, с. 135.

289

Этот текст, отпечатанный на машинке, Герман Варм передал в 1969 году Лотте Эйснер. — Примеч. ред. франц. изд.

290

Moussinac L. Naissans du cinéma. Paris, 1925, p. 58–59.

291

In: Fritz Lang…

292

In: Clarens С. Illustrated History of the Horror Films. New York, 1967.

293

Kurtz R. Expressionismus und Film. Berlin, 1926 (цит. по peпродуц. изд.: Zürich, 1965, p. 70).

294

Подзаголовок «Генуине». — Примеч. ред. франц. изд.

295

Настроение (нем.). — Примеч. пер.

296

Звуковой фильм Г.-В. Пабста, поставленный в 1931 году по сценарию Б. Брехта, композитор К. Вайль. — Примеч. ред.

297

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 83.

298

Одна из копий «С утра до полуночи» позднее была обнаружена в Японии и впервые показана в Германии в 1963 году.

299

Роберт Неппах был постоянным сотрудником К.-Х. Мартина, в частности, он создал декорации к спектаклю «Превращение», а к театральному спектаклю «С утра до полуночи» декорации сделал Цезарь Кляйн.

300

In: Fantastique et réalisme dans le cinéma allemand (1912–1933). Bruxelles, 1969.

301

Один из берлинских театров Макса Рейнхардта, помещавшийся в здании цирка; после войны был перестроен архитектором Хансом Пёльцигом.

302

После «Мадам Дюбарри» и «Калигари» — «Голем» был среди первых немецких фильмов, выпущенных после войны в прокат США.

303

Содержание фильма приводится по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 118–119.

304

Большинство историков кино неправильно указывали на то, что режиссерами фильма «Черный ход» были Леопольд Иесснер и Пауль Лени. Причина ошибки — неправильный перевод слова «Bild-gestaltung» в титрах фильма, который указывает только на то, что Пауль Лени отвечал за декорации.

305

Вильгельм (Уильям) Дитерле (1893–1972) с конца 20-х годов работал в США, где поставил ряд выдающихся фильмов: «Повесть о Луи Пастере» (1936), «Жизнь Эмиля Золя» (1937), «Блокада» (1938), «Хуарес» (1939), и др. После 1960 года вернулся в Германию (ФРГ). — Примеч. ред.

306

Fraenkel H. Unsterblicher Film. Munich, 1956.

307

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 74.

308

Images du cinéma allemand (1896–1956). Paris, Cinémathèque française, 1956.

309

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 74.

310

Вики Баум (1888–1960) — австрийская писательница. Ее романам (например, «Елена Вильфюер», 1929, «Происшествие в закоулке», 1930, и др.) присущ авантюрно-эротический сюжет, разворачивающийся на фоне исторических событий. В 1931 году уехала в США и жила в Голливуде. — Примеч. ред.

311

И до Карла Майера Каммершпиль сближали с кино, но без намерения внести при этом в кино социальные проблемы и реальную жизнь. Еще в 1916 году Пауль Вегенер заявлял: «В кино следует быть еще сдержаннее, чем на малой сцене «Дойчес театер». Короткий взгляд, едва заметный кивок головой могут, если они достоверны, стать поразительно впечатляющими».

А в 1920 году некто по имени Уильям Кан сообщил о каммершпиль-фильме «Раскольников Преступление и наказание», который так и не был снят. В этих двух примерах термин «Каммершпиль» употреблялся в его стилистическом значении.

312

Герои-сыщики серийных постановок 1916–1917 годов режиссера Джо Maя. — Примеч. ред.

313

Эта цитата приводится в подготовительных записях Ж. Са-дуля и, несомненно, взята из журнала «Cinc-Magazine», — Примеч. ред. франц. изд.

314

In: Paolella R. Storia del cinéma muto. Napoli, 1956. Оба высказывания Лупу Пика, равно как и выдержка из статьи, показывают, что взгляды режиссера не ограничиваются отношением к Кам-мершпилю и к фильмам, созданным по сценариям Карла Майера.

315

Перед началом съемок Пик организовал публичное чтение сценария — факт беспрецедентный для того времени. Один из присутствовавших журналистов, процитировав выражения, характерные для литературного стиля Майера, так прокомментировал сценарий: «очень мало указаний по режиссуре», «текст очень точный, полный юмора, увлекательный, зримый», «дающий ценные указания актерам».

316

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 103 (в французском оригинале труда Ж. Садуля содержание фильма дается по кн.: Riess С. Das gab’s nur einmal. Hambourg, 1956. В ней несомненно влияние Кракауэра, подтверждением чему — многочисленные совпадения. Однако в книге Кракауэра пересказ гораздо полнее и дает большее представление о фильме). — Примеч. ред.

317

Роман Германа Банга; экранизировался неоднократно: в 1911 (реж. А. Линд и Р. Динесен), 1920 (реж. В. Зандберг), 1929 (реж Ф.-В. Мурнау) годах. По мнению редактора французского издания, речь идет о фильме Зандберга. — Примеч. ред.

318

Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 108, 109, 110.

319

Речь идет о дилогии — «Дух земли» (1895) и «Ящик Пандоры» (1901) Г.-В. Пабст экранизировал в 1927 году не первую, а вторую часть дилогии — «Ящик Пандоры» (в французском прокате — «Лулу»). — Примеч. ред.

320

Робер Деснос (1900–1945) — французский поэт. В 20-х годах участвовал в движении сюрреалистов; в годы второй мировой войны воевал в Сопротивлении; погиб в гитлеровском концлагере Терезин. — Примеч. ред.

321

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 74–75.

322

Мультипликационный персонаж американского художника Пэта Салливена, появившийся на экранах еще в 1913 году. — Примеч. ред.

323

В французском прокате — под названием «Четверо бродяг».

324

Отсылаем читателя к упоминавшейся книге 3. Кракауэра, где на с. 124 подробно излагается сюжет фильма, имеющий чрезвычайно мало общего и с фильмом Ж. Ренуара и с легшим в его основу романом Ла Фушардьера. — Примеч. ред.

325

Юлиус Баб — критик, которому Грюне отвечал цитируемой статьей.

326

То есть «поэтический реализм» 30-х годов. — Примеч. ред.

327

Такое изложение сюжетного хода гоголевской повести представляется неверным: ведь человеческого достоинства у Башмачки-на не было еще до того, как ему пришла в голову мысль о покупке шинели. Вся повесть — протест против унижения человеческого достоинства и несправедливых общественных отношений. — Примеч. ред.

328

Eisner L. F. W. Murnau. Paris, 1964, p. 13.

329

«Cinéa-Ciné pour tous», 1927, 1 avr.

330

Об этом рассказал Густав фон Вангенхайм в интервью, данном в Берлине [Западном] в мае 1970 года.

331

Murnau F. W. The Idéal Picture Needs no Titles — In: «Theatre Magazine», 1928, Jan.

332

An Index to the Films of F. W. Murnau (by Th. Huff). — In: «Sight and Sound» (suppl), 1948, Aug.

333

Уже после выхода первого издания книги Лотты Эйснер удалось обнаружить копию «Привидения» и одну часть «Горящей пашни».

334

Отто Брам (настоящая фамилия — Абрамзон; 1856–1912) — немецкий театральный режиссер и критик. Зачинатель натурализма на немецкой сцене. С 1894 года становится во главе берлинского «Дойчес театер». Режиссерские принципы Брама (объективизм, представление на сцене «куска жизни» без выделения типического, отказ от подлинной театральности) привели к кризису, и в 1905 году Брама на посту руководителя «Дойчес театер» сменил М. Рейнхардт. До конца жизни Брам работал в «Лессинг театер». — Пример. ред.

335

Eisner L. Op. cit., p. 107.

336

Eisner L. Op. cit., p. 114.

337

По роману Б. Стокера «Дракула». — Примеч. ред.

338

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 83–84.

339

Там же, с. 85.

340

Gide А. Journal 1889–1939. Paris, «Pleiade», 1940, p. 872.

341

Приблизительно 2114 м — Примеч. ред.

342

Kyrou A. Le Surréalisme au cinéma. [Paris] Le Terain vague (Losfeld), 1963, p. 77–78.

343

Это подтверждает и Густав фон Вангенхайм, который уточняет, что этот актер, игравший во многих фильмах 20-х годов, работал в мюнхенском «Каммершпиле». Он же принимал участие в «Финансах Великого герцога».

344

Цит. по кн.: Муссинак Л. Избранное, с. 76.

345

Eisner L. Ор, cit., р. 145.

346

То есть «Осколки» и «Новогодняя ночь» — Примеч. ред.

347

О Сегундо де Шомоне подробнее см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 2, с. 181–190; о Джованни Пастронс и его фильме «Кабирия» см. там же (с. 212–225), особенно о камере на тележке (с. 220–221). — Примеч. ред.

348

Jannitigs Е. Theater, Film, das Leben und ich. Berlin — Darmstadt, 1952.

349

In: «Sight and Sound» (suppl.), 1948, Aug.

350

Freund R. Der letzte Mann. — In: «Film-Blâtter», 1965, N 27.

351

In: Freund R. Op. cit.

352

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 150–151.

353

«Vorwârts», 1926, 31 Jan.

354

Людвиг Бергер родился в Майнце в 1892 году. Получил философское образование. Начал работать в качестве театрального режиссера. Сотрудничал с Максом Рейнхардтом. Специализировался на постановках пьес Шекспира. Дебютировал в кино двумя историческими фильмами — «Судья из Заламеи» (1920) и «Роман Кристины фон Герре» (1921). Этими фильмами Бергер завоевал себе репутацию надежного коммерческого режиссера фирмы «Дэкла». Позже Бергер начал специализироваться на комедиях. В 1923 году поставил «Стакан воды» по пьесе Скриба, а также феерическую фантазию «Потерянный башмачок» по пьесе «Золушка».

Вместо задуманного им «Фауста» Бергер выпустил «Вальс-мечта» («Ein Walzertraum», 1926) и здесь нашел свой путь. Получив приглашение переехать в Голливуд, он в последующие годы поставил там целую серию музыкальных фильмов. [Умер Л. Бергер в 1969 году. — Ред.]

355

На самом деле оператором Лилиан Гиш был Хенрик Сартов. Чарлза Рошера пригласил Поммер в качестве консультанта. По его собственным словам, он «по фильму ничего не делал, но Мурнау собирался уехать в Америку и непрерывно спрашивал у меня: «Как мы будем снимать в Голливуде?» Снимал «Фауста» Карл Хоффман, и я у него многому научился» (in: Brownlow К. The Parade’s Gone by).

356

Eisner L. Op. cit., p. 76.

357

«Cinéa-Ciné pour tous», 1927, 1 avr.

358

Kitsch — халтура, безвкусица (нем.) — Примеч. пер.

359

Eisner L. Op. cit., p. 77.

360

О первых шагах Фрица Ланга в кино см.: Садуль Ж. Всеобщая история кино, т. 3, с. 482.

361

Фильм «Гомункулус» поставлен в 1916 году для фирмы «Дойчес мутоскоп» режиссерами Альбертом Нойссом и Отто Риппертом. — Примеч. ред.

362

In: Bogdanovich P. Op. cit., p. 119.

363

In: Fritz Lang (choix de textes établi par Alfred Eibel). Paris, 1964, p. 10.

364

Цит. также в: «Kinemathek», Berlin-Ouest, 1965, N 20.

365

In: Fritz Lang, p. 9.

366

В СССР — «Женщина с миллиардами». — Примеч. ред.

367

In: «Der Film», 1920, N 7.

368

Выдержка из неопубликованного длинного текста, присланного Фрицем Лангом в ответ на анкету, проводившуюся среди кинематографистов Вены. Строки, посвященные фильму «Усталая смерть», были напечатаны в «Dossiers pédagogiques de la Radio-Télévision scolaire» (Paris, 1969, N 22). Мы цитируем почти полностью содержание фильма, которое Ланг написал с целью разъяснить тему своего произведения.

369

По-немецки «смерть» («Der Tod») — мужского рода.

370

Роль девушки исполняла Лиль Даговер; молодого человека— Вальтер Янссен; Смерти — Бернгард Гётцке.

371

Фриц Арно-Вагнер снимал только три упомянутых эпизода; Эрих Нитцшманн и Герман Заальфранк сняли обрамляющую историю.

372

Courtade F. Fritz Lang. Paris, 1963.

373

«Cinématographe», 1937, N 1; перепечатано в «Cahiers du cinéma» (1959, N 101).

374

Цит. по кн.: Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 88.

375

Кроме того, для большинства значительных фильмов делались два негатива. Один — для проката на внутреннем рынке, другой — для экспорта. Первый негатив «Мабузе» снимал Карл Хоффман, второй — Эрих Нитцшманн.

376

Копии, предназначенные для советского кинопроката, были сокращены до обычного полнометражного фильма. Не соответствует действительности утверждение Эйбеля (см. его книгу, с. 217) о том, что перемонтаж, осуществленный С. М. Эйзенштейном, «предназначался, как и при любой зарубежной продукции, для придания фильму политического и революционного смысла», как это произошло, например, с фильмом «Дантон» режиссера Буховецкого. Эйзенштейн был ассистентом Эсфири Шуб на перемонтаже «Доктора Мабузе» с 9 по 13 марта 1924 года.

377

Vuillertnoz Е. Le Film et la légende. — In: «Ciné-Magazine», 1925, 10 avr.

378

Пауль Герд Гудериан умер во время съемок «Смерти Зигфрида».

379

В фильме был мультипликационный эпизод «Сон о соколах», снятый Вальтером Руттманном.

380

Eisner L. Notes sur le style de Fritz Lang. — In: «Revue du cinéma», 1947, N 5.

381

Jugendstil— стиль модерн конца XIX века (нем.). — Примеч. ред.

382

Имеется в виду «Елена», фильм в двух сериях Манфреда Ноа, посредственного режиссера из мюнхенской «Бавария-фильм». По словам Ханса Кизера, это «вольная адаптация «Илиады».

383

Из критической статьи 15 февраля 1924 года, процитированной в: Manz Н.-Р. Ufa und der frühe deutsche Film. Zürich, 1963.

384

In: Dotnarchi J., Rivette J. Entretien avec Fritz Lang— In: «Cahiers du cinéma», 1959, N 99.

385

Hart H. Fritz Lang today — In: «Films in Review», 1956, Jun. — Jul.

386

Из статьи Франка Ашау, приведенной в: Fantastique et réalisme dans le cinéma allemand (1912–1933).

387

Кракауэр 3. Психологическая история немецкого кино, с. 97.

388

Bogdanovich P. Fritz Lang in America, p. 124.

389

«Cahiers du cinema», 1959, N 99.

390

Георг Кайзер (1878–1945) — немецкий драматург-экспрессионист; «R.U.R.» (1920) — фантастическая драма Карела Чапека, посвященная восстанию роботов (само слово «робот» придумано Чапеком) [в 1924 году по ее мотивам А. Н. Толстой написал пьесу «Бунт машин»]; «Когда спящий проснется» (1899) — социально-фантастический роман Герберта Уэллса о народной революции XXI века; «Разрушители машин» (1922) — пьеса немецкого драматурга и поэта-экспрессиониста Эрнста Толлера (1893–1939) [написанная в тюрьме после поражения Баварской Советской Республики (в 1919 году) и посвященная движению английских рабочих прошлого столетия, — в этой пьесе герои-гуманисты противопоставлены слепой стихии разрушения]; «Между небом и землей» (1856) — повесть немецкого писателя Отто Людвига (1813–1865) [представителя областнической литературы], экранизированная в 1923 году под названием «Братья» режиссером Рохусом Глизе; «Большой театр жизни» [правильнее — «Зальцбургский большой театр жизни», 1922] — пьеса австрийского писателя и драматурга-неоромантика Хуго фон Хофмансталя (1874–1929), поставленная Максом Рейнхардтом; Клингсор — легендарный волшебник при дворе короля Артура.

391

Один из первых авангардистских фильмов Альберто Кавальканти, снятый им в 1926 году. — Примеч. ред.

392

Воспроизведено в журнале «Griffith» (Madrid, 1965, N 1); мы цитируем французский перевод в «Cahiers du Cinéma» (1970, N 223).

393

Фильм 1926 года режиссера Морица Штиллера. — Примеч. ред.

394

После «Метрополиса» Ланг снял без звука только «Шпионов» (1927) и «Женщину на Луне» (1928). Первый звуковой фильм Ланга — «М» (1931). — Примеч. ред.

Content

Georges Sadoul
HISTOIRE GÉNÉRALE DU CINÉMA
TOME 4
1. L’APRÈS-GUERRE EN EUROPE 1919-1929
DENOËL
PARIS
Жорж Садуль
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО
том 4
1. ПОСЛЕВОЕННЫЕ ГОДЫ В СТРАНАХ ЕВРОПЫ
1919–1929

ОТ РЕДАКЦИИ

Глава XXXIX КИНОПРОМЫШЛЕННОСТЬ ВО ФРАНЦИИ (1919–1925)

Глава XL ЛУИ ДЕЛЛЮК И ФРАНЦУЗСКИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ

Глава XLI РЯДОМ С ИМПРЕССИОНИЗМОМ

Глава XLII УПАДОК ШВЕДСКОГО КИНО

Глава XLIII ПЕРВЫЕ ШАГИ СОВЕТСКОГО КИНО

Глава XLIV МОЛОДЫЕ СОВЕТСКИЕ КИНЕМАТОГРАФИСТЫ

Глава XLV С. М. ЭЙЗЕНШТЕЙН

Глава XLVI «БРОНЕНОСЕЦ «ПОТЕМКИН»

Глава XLVll КИНОПРОМЫШЛЕННОСТЬ В ГЕРМАНИИ (1920–1926)

Глава XLVIII ОТКРЫТИЯ НЕМЕЦКОГО КИНО

Примечания