Текстъ: Аркадія Аверченко и Георгія Ландау

Рисунки: А. Радакова и Ре-Ми

ЭКСПЕДИЦІЯ ВЪ ЗАПАДНУЮ ЕВРОПУ

Сатириконцевъ: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова

ВВЕДЕНIЕ

О пользѣ путешествій. — Кто такой Крысаковъ. — Душевныя и тѣлѣсныя свойства Мифасова. — Кое-что о Сандерсѣ. — Я. — Нашъ слуга Митя.

I

Какъ часто случалось намъ останавливаться въ восторгѣ и восхишеніи, съ раскрытымъ сердцемъ передъ чудесами природы, созданной всемогущими руками Творца!

Нѣкоторыя восторженныя простоватыя натуры раскрываютъ даже, при этомъ, ротъ, и на закрытіе его соглашаются только при усиленныхъ уговорахъ или послѣ примѣненія физическаго насилія.

Спрашивается: какимъ же образомъ можемъ мы получать наслажденіе отъ созерцанія природы во всемъ ея буйномъ размахѣ и многообразіи?

Отвѣтъ одинъ: путешествуя.

Да! Путешествiе — очень полезное препровожденіе времени. Оно расширяетъ кругозоръ и облагораживаетъ человѣка… Одинъ мой пріятель, живя безвыездно въ Россіи, приводилъ всѣхъ въ ужасъ огрубѣніемъ своего нрава: онъ безпрестанно и виртуозно ругался самыми отчаянными словами, не подозрѣвая, что существуетъ, кромѣ брани, и обыкновенный разговорный языкъ.

Однажды поѣхалъ онъ за-границу. Объѣздилъ Германію, Францію, Италію и Испанію. Вернулся… и что же! Послѣ возвращенія, этотъ человѣкъ сталъ ругаться и поносить встрѣчныхъ не только по русски, но и на нѣмецкомъ, французскомъ, итальянскомъ и испанскомъ языкахъ.

Такое поведеніе вызвало всеобщее изумленіе, и дѣла его поправились.

Даже неболыиія путешествія облагораживаютъ и развиваютъ человѣка. Это можно видѣть на примѣрѣ обыкновенныхъ учениковъ. Ежедневный краткія ихъ путешествія въ училище дѣлаютъ изъ нихъ образованныхъ людей, которые никогда не заблудятся въ лѣсу, несмотря на то, что главная его составная часть — буква «ѣ».

А открытіе Америки? Была ли-бы она открыта, если-бы Колумбъ не путешествовалъ? Конечно, нѣтъ, А неоткрытіе Америки вызвало-бы экономическія неурядицы. Европейскіе герцоги и принцы, не встрѣчая богатыхъ американокъ, впадали-бы въ бѣдность и вымирали, а американки, не подозрѣвая о существованіи материка, биткомъ набитаго гербами, титулами и высокопоставленными ихъ носителями — быстро разбогатѣли-бы до того, что денегъ дѣвать было некуда, цѣнность ихъ упала, и экономическій кризисъ, этотъ бичъ народовъ, обрушился-бы отъ одного океана до другого на этотъ замѣчательный материкъ.

А что можетъ быть прекраснѣе путешествія въ тропическую страну, напримѣръ, Африку? Я читалъ объ одномъ англичанинѣ, который задумалъ изслѣдовать берега таинственной Танганайки; онъ взялъ съ собой палатку, носильщиковъ, верблюдовъ и чемоданы. На берегу таинственной Танганайки онъ наткнулся на такое прожорливое племя, что оно съѣло, помимо англичанина, верблюдовъ и носильщиковъ, — даже чемоданы и съѣдобныя части палатки.

Даже въ этомъ трагическомъ случаѣ можно наблюсти пользу и культурное значеніе путешествій: невѣжественные дикари приняли чрезвычайно цивилизованный видъ, украсивъ уши своихъ женъ коробками изъ подъ консервовъ, а королю нахлобучивъ на голову, вмѣсто короны, керосиновую кухню.

Это пустякъ, конечно. Но это — первый шагъ въ обширную область культуры.

Я могъ бы еще сотнями примѣровъ доказать пользу и значеніе путешествій, но не хочу ломиться въ открытую дверь. Это только гимназисты въ класныхъ сочиненіяхъ на тему «о пользѣ путешествій» измышляютъ, какъ-бы поосновательнѣе доказать, что дважды два — четыре.

II

Четверо насъ (кромѣ слуги Мити) единогласно рѣшили совершить путешествіе въ Западную Европу. Цѣли и стремленія у насъ были разныя: кое-кто хотѣлъ просто «расширить кругозоръ», кое-кто мечталъ по возвращеніи «принести пользу дорогой Россіи», у одного явилось скромное желаніе «просто поболтаться», а слугѣ Митѣ рисовалась единственная заманчивая перспектива, между нами говоря, довольно убогая: утереть, по возвращеніи, своимъ коллегамъ носъ.

Въ этомъ мѣстѣ я считаю необходимымъ сказать нѣсколько словъ о каждомъ изъ четырехъ участниковъ экспедиціи, потому что читателю впослѣдствіи придется неоднократно сталкиваться на страницахъ этой книги со всѣми четырьмя, не считая слуги Мити.

Крысаковъ (псевдонимъ). Его всецѣло можно причислить къ категоріи «оптовыхъ» людей, если существуетъ такая категорія. Онъ много ѣстъ, много спитъ, еще больше работаетъ, а еще больше лѣнтяйничаетъ, хохочетъ безъ умолку, въ глубинѣ сердца чрезвычайно деликатенъ, но на ногу наступить себѣ не позволитъ. При необходимости, полѣзетъ въ драку или въ огонь, безъ необходимости — проваляется на диванѣ недѣлю, читая какую-нибудь «эволюцію эстетики» или «Собраніе свѣтскихъ анекдотовъ на предметъ веселья».

Иногда не прочь, ради курьеза, соврать, но уличенный, не споритъ, а, вмѣсто этого, бросается на уличителя и начинаетъ его щекотать и тормошить, заискивающе хихикая. Въ жизни неприхотливъ. Спокойно доливаетъ поданную чашку кофе — пивомъ, размѣшиваетъ его съ сахаромъ, а если тутъ же стоить молоко, то и молоко переливается въ чашку. Пепелъ, упавшій случайно въ эту бурду, размѣшивается ложечкой для того, «чтобы не было замѣтно».

Крысаковъ. (Фото-этюдъ по рисунку Мифасова).

Любитъ задавать оффиціантамъ нелѣпые, безсмысленные вопросы. Раздѣваясь у ресторанной вѣшалки, обязательно освѣдомится: приходилъ-ли Жюль Вернъ? И чрезвычайно счастливъ, если получитъ отвѣтъ:

— Полчаса, какъ ушли.

Беззаботность и лѣнь его иногда доходятъ до героизма. Когда мы выѣхали изъ Россіи, то, начиная отъ Берлина, у него постепенно стали отваливаться пуговицы отъ всѣхъ частей одежды. Постепенно-же онъ замѣнялъ ихъ булавками, иголками, и, главнымъ образомъ, замысловатой комбинаціей изъ спичекъ и проволоки отъ лимонадныхъ бутылокъ. Чтобы панталоны его сидѣли, какъ слѣдуетъ, ему приходилось надменно выпячивать впередъ животъ и безпрестанно, съ кажущейся беззаботностью, засовывать руки въ карманы.

Положеніе его ухудшалось съ каждымъ днемъ. Хотя еще стояла прекрасная весна, но Крысаковскія пуговицы, вѣроятно, совершенно созрѣли, потому что падали сами собою, безъ посторонней помощи.

Въ Венеціи наступилъ крахъ. Когда мы собрались идти обѣдать въ какое-то «альберго Негро», Крысаковъ сѣлъ въ своемъ номерѣ на кровать и тоскливо сказалъ:

— Идите, а я посижу.

— Что ты, крысеночекъ, — участливо спросилъ я, — боленъ?

— Нѣтъ.

— Тебя кто-нибудь обидѣлъ?

Идите, а я посижу…

(Этот набросокъ ясно рисуетъ интимную жизнь людей, не побоявшихся трудной экспедиціи).

— Нѣтъ.

— А что-же?

— У меня не осталось ни одной…

— Лиры?

— Пуговицы.

— Купи другой костюмъ.

— Да у меня есть костюмъ.

— Гдѣ же онъ?

— Въ чемоданѣ.

— Такъ чего-жъ ты, чудакъ, грустишь? Достань его, переодѣнься и пойдемъ.

— Не могу. Потерялъ ключъ.

— Взломай!

— Попробуйте! Онъ изъ крокодиловой кожи.

Изъ угла вытащили огромный, чудовищно распухшій чемоданъ и съ озвѣрѣніемъ набросились на него. Схватили сначала за ручки — отлетѣли. Схватили за ремни — ремни лопнули.

— Раскрывайте ему челюсти, — хлопотливо совѣтовалъ художникъ Мифасовъ, лежа на постели. — Засуньте ему палку въ пасть.

Послѣ получасовой борьбы чудовище сдалось. Замокъ застоналъ, крякнулъ, крышки разжались и душа его полетѣла къ небу.

Первое, что лежало на самомъ верху — было зимнее пальто, подъ нимъ калоши, ящикъ изъ подъ красокъ и шелковый цилиндръ, доверху наполненный мѣломъ, зубнымъ порошкомъ и зубными щетками.

— Вотъ они! — сказалъ радостно Крысаковъ. — А я ихъ съ самаго Вержболова искалъ. А это что? Ваза для кистей… Зачѣмъ же я, чертъ возьми, взялъ вазу для кистей?

— Лучше-бы ты, — сказалъ Сандерсъ, — взялъ стеклянный футляръ для каминныхъ часовъ, или стѣнную полку для книгъ.

— Братцы! — восторженно сказалъ Крысаковъ, вынимая какую то часть туалета. — Пуговецъ, пуговецъ-то сколько!.. Прямо въ глазахъ рябитъ…

Онъ переодѣлся и, схвативъ свой чемоданъ, похожій на животное съ распоротымъ брюхомъ, изъ котораго вывалились внутренности, оттащилъ его въ уголъ.

— Жалко его, — растроганно сказалъ онъ, выпрямляясь, — я такъ люблю животныхъ…

— Что это у тебя сейчасъ упало?

— Ахъ, чертъ возьми! Пуговица.

Такъ онъ и ѣздилъ съ нами — веселый, неприхотливый, пускавшiйся иногда среди шумныхъ бульваровъ въ плясъ, любующійся на красоту міра и таскавшій за обрывокъ ручки свой ужасный полураскрытый чемоданъ, изъ котораго изрѣдка вываливался то тюбикъ краски, то ботинокъ, то фаянсовая пепельница, то рукавъ сорочки, радостно подпрыгивавшій на неровностяхъ тротуара.

Мифасовъ радуется.

Второй членъ нашей экспедиціи — Мифасовъ (псевдонимъ) былъ молодцомъ совсѣмъ другого склада. Я не встрѣчалъ человѣка разсудительнѣе, осмотрительнее и освѣдомленнѣе его. Этотъ юноша все видѣлъ, все знаетъ — ни природа, ни техника не являются для него книгой тайнъ. Ему 25 лѣтъ, но по спокойному достоинству его манеръ и мудрости сужденій — ему можно дать 50. По внѣшности и костюму онъ полная противоположность бѣднягѣ Крысакову. Все у него зашито, прилажено, манжеты аккуратно высовываются изъ рукавовъ, не прячась внутрь и не вылѣзая на четверть аршина, воротничекъ разсудительно подпираетъ щеки и шея повязана настоящимъ галстукомъ, а не подкладкой отъ рукава стараго сюртука (излюбленная манера Крысакова одѣваться шикарно).

Освѣдомленность Мифасова приводила насъ въ изумленіе. Уже спустя нѣсколько часовъ послѣ отъѣзда изъ Петербурга, этотъ энциклопедическій словарь, эта справочная машина заработала.

— Мы будемъ проѣзжать черезъ Минскъ? — спросилъ Крысаковъ.

— Что вы! — поднялъ плечи Мифасовъ. — Гдѣ наша дорога, а гдѣ Минскъ. Совсѣмъ противоположная сторона. Неужели, вы даже этого не знаете?

Въ глазахъ его свѣтилась ласковая укоризна.

Мы проѣзжали черезъ Минскъ.

— Мифасовъ! — сказалъ я, наклоняясь къ нему (онъ, лежа, читалъ книгу). — Ты говорилъ, что Минскъ въ сторонѣ, а между тѣмъ мы его сейчасъ проѣхали.

Онъ скользнулъ по мнѣ взглядомъ, сомкнулъ глаза и захрапѣлъ.

Передъ Нюрнбергомъ онъ долго и подробно разсказывалъ о красотѣ замка Барбороссы и потомъ по, нашей просьбѣ, сообщилъ старинное преданіе о знаменитомъ тысячелѣтнемъ дубѣ, посаженномъ во дворѣ замка графиней Брунгильдой. Притихшіе, очарованные, слушали мы прекрасную легенду о Брунгильдѣ.

Въ одномъ только Мифасовъ, разсказывая это, оказался правъ — онъ, дѣйствительно, разсказывалъ легенду: потому что дерево, какъ выяснилось, посадила не Брунгильда, а Кунигунда — и не дубъ, а липу, которая по, сравненію съ тысячелѣтнимъ дубомъ, была сущей дѣвчонкой.

По этому поводу секретарь саркастически замѣтилъ:

— Намъ не нужно было ѣхать черезъ Минскъ. Тогда-бы все оказалось въ порядкѣ.

Свободное время Мифасовъ распредѣлялъ аккуратно на двѣ половины. Первая — безжалостно ухлопывалась на чистку ногтей, вторая — на боязнь заболеть. Между нами была та разница, что мы любили жизнь, а осторожный Мифасовъ боялся смерти. Каждое утро онъ бралъ зеркало, засматривалъ себѣ въ горло, ошупывалъ тѣло и съ сомнѣніемъ качалъ головой.

— Что? — спрашивалъ его порывистый Крысаковъ. — Еще нѣтъ чахотки? Сибирская язва привилась? Дифтеритъ разыгрывается?

— Не оваите упосей, — невнятно бормоталъ Мифасовъ, ощупывая языкъ.

— Что?

— Я говорю: не говорите глупостей!

— Смотрите на меня! — восторженно кричалъ Крысаковъ, вертясь передъ своимъ другомъ. — Вотъ я становлюсь въ позу, и вы можете дотронуться до любой части моего тѣла, а я вамъ буду говорить.

— Что?

— Увидите!

Мифасовъ деликатно дотрагивался до его груди.

— Плевритъ!

Дотрагивался Мифасовъ до живота.

— Апендицитъ!

До рукъ:

— Подагра!

До носа:

— Полипы!

До горла:

— Катарръ горла!

Мифасовъ пожималъ плечами.

— И вы думаете, это хорошо?

Мы безсовѣстно эксплуатировали осторожнаго Мифасова, во время завтраковъ или обѣдовъ.

Если креветки были особенно аппетитны и Мифасовъ протягивалъ къ нимъ руку, Крысаковъ разсѣянно, вскользь говорилъ:

— Безобидная вѣдь штука на видъ, а какая опасная! Креветки, говорятъ, самый энергичный распространитель тифа.

— Ну? Почему же вы мнѣ раньше не сказали; я уже 2 штуки съѣлъ.

— Ну, двѣ-то не опасно, — подхватывалъ я успокоительно. — Вотъ три, четыре — это уже рискъ.

Подавали фрукты.

— Холера нынче гуляетъ — ужасъ! — сообщалъ таинственно, Крысаковъ, набивая ротъ сливами. — Какъ они рискуютъ сейчасъ подавать фрукты?!

— Да, пожалуй еще, и немытыя, — говорилъ я съ отвращеніемъ, захватывая послѣднюю охапку вишенъ.

Подавали фрукты.

Оставалась пара абрикосъ.

— Мифасовъ, кушайте абрикосы. Вы вѣдь не изъ трусливаго десятка. Правда, по статистикѣ, абрикосы — наиболѣе питательная почва для вибріоновъ…

— Я не боюсь, — возражалъ Мифасовъ. — Только мнѣ не хочется.

— Почему же? Скушайте. Вотъ ликеровъ — этого не пейте. Отъ нихъ бывдютъ почечные камни…

Въ чемъ Мифасовъ — въ противоположность своей обычной осторожности — былъ безумно смѣлъ, расточителенъ и стремителенъ — это въ.)[1] это былъ прекраснѣйшій человѣкъ и галантный мужчина.

Въ нашихъ скитаніяхъ заграницей онъ восхищалъ всѣхъ иностранцевъ своимъ своеобразнымъ шикомъ въ разговорѣ на чужомъ языкѣ и чистотой произношенія.

Правда, багажъ словъ у него былъ такъ невеликъ, что свободно могъ помѣститься въ узелке на одномъ изъ угловъ носового платка. Но эти немногіе слова произносились имъ такъ, что мы зеленели отъ зависти.

Этотъ человѣкъ сразу умѣлъ оріентироваться во всякой странѣ.

Въ Германіи, входя въ ресторанъ, онъ первымъ долгомъ оглядывался и, очертя голову, бросалъ эффектное: «Кёльнеръ!», въ Италіи: «Камерьере!» и во Франціи: «Гарсонъ!».

Когда же перечисленные люди подбѣгали къ нему и спрашивали, чего желаетъ герръ, сеньоръ или м-сье — онъ блѣднѣлъ, какъ спиритъ, неосторожно вызвавшій страшнаго духа, и начиналъ вертеть руками и чертить воздухъ пальцами, графически изображая тарелку, вилку, курицу или рыбу, пылающую на огнѣ.

Сжалившись надъ несчастнымъ, мы сейчасъ же устраивали ему своего рода подписку, собирали съ каждаго по десятку словъ и подносили ему фразу, которую онъ тотчасъ же и тратилъ на свои надобности.

Сандерсъ.

Третьимъ въ нашей компаніи былъ Сандерсъ (псевдонимъ) — человѣкъ, у котораго хватило энергіи только на то, чтобы родиться, и совершенно ее не хватало, чтобы продолжать жить. Его нельзя было назвать лѣнивымъ, какъ Мифасова или меня, какъ нельзя назвать лѣнивыми часы, которые идутъ, но въ то же время регулярно отстаютъ каждый часъ на двадцать минутъ.

Я полагаю, что хотя ему, въ действительности, и 26 летъ, но онъ тянулъ эти годы летъ сорокъ, потому что такъ нудно влачиться по жизненной дороге можно только, отставая на двадцать минутъ въ часъ.

Отъ слова до слова онъ делалъ промежутки, въ которые мы успевали поговорить другъ съ другомъ a-part, а между двумя фразами мы отыскивали номеръ въ гостиннице, умывались и, приведя себя въ порядокъ, спускались къ обеду.

Плетясь сзади за нами, онъ задерживалъ всю процессію, потому что, поднявъ для шага ногу, погружался въ раздумье: стоитъ-ли, вообще, ставить ее на тротуаръ? И только убѣдившись, что это неизбежно, со вздохомъ опускалъ ногу; въ это время ея подруга уже висѣла въ воздухѣ, слабо колеблясь отъ весенняго вѣтерка и вызывая у обладателя тяжелое сомнѣніе: хорошо ли будетъ, если и эта нога опустится на тротуаръ.

Кто бывалъ въ Парижѣ, тотъ знаетъ, что такое — движеніе толпы на главныхъ бульварахъ. Это — вихрь, стремительный водопадъ, воды котораго бурно несутся по ущелью, составленному изъ двухъ рядовъ громадныхъ домовъ, несутся, чтобы потомъ разлиться въ рѣчки, ручейки и озера въ болѣе второстепенныхъ улицахъ, переулкахъ и площадяхъ.

И вотъ, с ели бы кто-нибудь хотѣлъ найти въ этомъ бѣшенномъ потокѣ Сандерса — ему было-бы очень легко это сдѣлать: стоило только влѣзть на любую крышу и посмотрѣть внизъ… Потому что, среди бѣшеннаго потока людей, маячила только одна неподвижная точка — голова задумавшагося Сандерса, подобно торчащему изъ воды камню, вокругъ котораго еще больше бурлитъ и пѣнится сердитая стремнина.

Однажды я сказалъ ему съ упрекомъ:

— Знаете что? Вы даже ходите и работаете изъ-за лѣни.

— Какъ?

— Потому что вамъ лѣнь лежать.

Онъ задумчиво возразилъ:

— Это пара…

Я побѣжалъ къ себѣ въ номеръ, взялъ папиросу, и вернувшись, замѣтилъ, что не опоздалъ:

— …доксъ, — закончилъ онъ.

Сандерсъ человѣкъ небольшого роста, съ сонными голубыми глазами и такими большими усами, что Крысаковъ однажды сказалъ:

— Вы знаете, когда Сандерсъ разговариваетъ, когда онъ цѣдитъ свои словечки, то часть ихъ застреваетъ у него въ усахъ, а ночью, когда Сандерсъ спитъ, эти слова постепенно выбираются изъ чащи и вылетаютъ. Когда я спалъ съ нимъ въ одной комнате, мнѣ часто приходилось наблюдать, какъ вылетаютъ эти застрявшія въ усахъ слова.

Сандерсъ промямлилъ:

— Я брежу. Очень про…

— Ну, ладно, ладно. …сто? Да? Вы хотѣли сказать: «просто»? Послѣ договорите. Пойдемъ.

При его медлительности, у него есть одна чрезвычайная страсть: спорить.

Для того чтобы доказать свою правоту въ спорѣ на тему, что отъ царь-колокола до царь-пушки не триста, а восемьсотъ шаговъ, онъ способенъ взять свой чемоданчикъ, уложиться и, ни слова никому не говоря, поехать въ Москву. Если онъ вернется ночью, то, не смущаясь этимъ, пойдетъ къ давно забывшему этотъ споръ оппоненту, разбудитъ его и торжествующе сообщить:

— А что? Кто былъ правъ?

Таковъ Сандерсъ. Забылъ сказать: его большіе голубые глаза прикрываются громадными вѣками, которые непосѣдливый Крысаковъ называетъ шторами:

— Ну, господа! Нечего ему дрыхнуть! Давайте подымемъ его шторы — пусть посмотритъ въ окошечки. Интересно, гдѣ у него шнурочекъ отъ этихъ шторъ. Вѣроятно, въ ухе. За ухо дернешь — шторы и взовьются кверху.

Крысаковъ очень друженъ съ Сандерсомъ. Иногда остановитъ посреди улицы задумчиваго Сандерса, сниметъ ему котелокъ и, не стѣсняясь прохожихъ, благоговейно поцелуетъ въ начинающее лысеть темя.

— Зачемъ? — хладнокровно осведомится Сандерсъ.

— Инженеръ. Люблю я чивой-то инженеровъ…

Южакинъ.

Четвертый изъ нашей шумливой, громоздкой компаніи — я.

Изъ всехъ четырехъ лучшій характеръ у меня. Я не такъ безшабашенъ, какъ Крысаковъ, не особенно разсудителенъ и сухъ, чемъ иногда грешитъ Мифасовъ; делаю все быстро, энергично, выгодно отличаясь этимъ свойствомъ отъ Сандерса. При всемъ томъ, при нашихъ спорахъ и столкновеніяхъ — въ словахъ моихъ столько логики, а въ голосѣ столько убѣдительности, что всякій, сразу чувствуетъ, какой онъ жалкій, негодный, безталанный дуракъ, ввязашись со мной въ споръ.

Я не теряю пуговицъ, какъ Крысаковъ, не даю авторитетныхъ справокъ о Кунигундѣ и ея дубѣ, не ѣду въ Москву изъ-за всякаго пустяка… Но прислучаѣ буду веселиться и плясать, какъ Крысаковъ, буду въ обращеніи обворожителенъ, какъ Мифасовъ, буду методиченъ и аккуратенъ, какъ Сандерсъ.

Я не писалъ-бы о себѣ всего этого, еслибы все это не было единогласно признано моими друзьями и знакомыми.

Даже мать моя — и та говоритъ, что никогда она не встрѣчала человѣка лучше меня…

Будетъ справедливым, если я скажу нѣсколько словъ и о слугѣ Митѣ — этомъ замѣчательномъ слугѣ.

Митѣ уже девятнадцать лѣтъ, но онъ до сихъ поръ не можетъ управлять, какъ слѣдуетъ, своими тѣлодвиженіями.

Обыкновенная походка его напоминаетъ грохотъ обвалившагося шкапа со стеклянной посудой. Желая пошевилить руками, онъ приводитъ ихъ въ такое бѣшенное движеніе, что оно грозитъ опасностью прежде всего самому Митѣ. Разсчитывая перешагнуть одну ступеньку лѣстницы, онъ, неожиданно для себя, влетаетъ на самый верхъ площадки; однажды при мнѣ онъ, желая чинно поклониться знакомому, такъ мотнулъ головой, что зубы его лязгнули и шапка сама слетѣла, описавъ эффектный полукругъ. Митя бросился къ шапкѣ такимъ стремительнымъ прыжкомъ, что перескочилъ черезъ нее, обернулся, опять бросился на нее, перескочилъ и только въ третій разъ она далась ему въ руки. Вѣроятно, если человѣка заставить носить до двадцати лѣтъ свинцовые башмаки, а потомъ снять ихъ, — онъ также будетъ перехватывать въ своихъ тѣлодвиженіяхъ и прыжкахъ.

Почему это происходитъ съ Митей — неизвѣстно.

О своей наружности онъ мнѣнія очень опредѣленнаго. Стоитъ ему только увидѣть какое-нибудь зеркало, какъ онъ подходитъ къ нему и на нѣсколько минутъ застываетъ въ нѣмомъ восхищеніи. Его неприхотливая натура выноситъ даже созерцаніе самого себя въ крышку отъ коробки съ ваксой или въ донышко подстаканника. Онъ киваетъ себѣ дружески головой, подмигиваетъ, и ротъ его распускается въ такую широчайшую улыбку, что углы губъ сходятся гдѣ то на затылкѣ.

У Крысакова и у меня установилась такая система обращенія съ нимъ; при встрѣчѣ — обязательно выбранитъ, упрекнуть или распечь неизвѣстно за что.

Качества этой системы строго проверены, потому что Митя всегда въ чемъ-нибудь виноватъ.

Иногда, еще будучи у себя въ кабингтѣ, я слышу приближающійея стукъ, грохотъ и топотъ. Вваливается Митя, зацѣпившись однимъ дюжимъ плечомъ за дверь, другимъ за шкапъ.

Онъ не попадался мнѣ на глаза дня три, и я не знаю за нимъ никакой вины; тѣмъ не менѣе, подымаю глаза и строго говорю:

— Ты что же это, а? Ты смотри у меня!

— Извините, Аркадій Тимофеевичъ.

— «Извините»… я тебя такъ извиню, что ты своихъ не узнаешь. Я не допущу этого безобразія!! Я научу тебя! Молодой мальчишка, а ведетъ себя, чертъ знаетъ какъ! Если еще одинъ разъ я узнаю…

— Ты что же это, а? Ты смотри у меня!

— Больше не буду! Я немножко…

— Что немножко?

— Да выпилъ тутъ съ Егоромъ. И откуда вы все узнаете?

— Я, братецъ, все знаю. Ты у меня видишь, какъ пьянствовать! Отъ меня, братъ, не скроешься.

У Крысакова манера обращенія съ Митей еще болѣе простая. Встрѣтивъ его въ передней, онъ сердито кричитъ одно слово:

— Опять?!!

— Простите, Александръ Алексѣичъ, не буду больше. Мы вѣдь не на деньги играли, а на спички.

— Я тебѣ покажу спички! Ишь-ты, картежникъ выискался.

Митя никогда не оставляетъ своего хозяина въ затрудненіи: на всякій самый необоснованный окрикъ и угрозу — онъ сейчасъ же подставляетъ готовую вину.

Кромѣ картъ и вина, слабость Мити — женщины. Если не ошибаюсь — система ухаживать у него пассивная — онъ начинаетъ хныкать, стонать и плакать, пока терпѣніе его возлюбленной не лопнетъ, и она не подаритъ его своей благосклонностью.

Однажды, желаніе отличиться передъ любимой женщиной толкнуло его на рискованный шагъ.

Онъ явился ко мнѣ въ кабинетъ, положилъ на столъ какую то бумажку и сказалъ:

— Стихи принесли.

— Кто принесъ?

— Молодой человѣкъ.

— Каковъ онъ собою?

— Красивый такой блондинъ, высокій… Говоритъ «очень хорошіе стихи»!

— Ладно, — согласился я, разворачивая стихи. — Ему лучше знать. Посмотримъ:

Вы Лукерья Николавна

Выглядите очень славно,

Ваши щеки, какъ малина,

Я люблю васъ очень сильно —

Вотъ стихи на память вамъ,

Досвиданьица, мадамъ.

— Когда онъ придетъ еще разъ, скажи ему, Митя: «досвиданьица, мадамъ». Ступай…

На другой день, войдя въ переднюю, я увидѣлъ Митю.

Машинально я закричалъ сердито обычное:

— Ты что-же это, а? Какъ ты смѣлъ?

— Что, Аркадій Тимофеевичъ?

— «Что?!» Будто не знаешь?!

— Больше не буду. Я думалъ, можетъ, сгодятся для журнала. Я еще одно написалъ и больше не буду.

— Что написалъ?

— Да одни еще стишки.

И широкая виноватая улыбка перерѣзала его лицо на двѣ половины.

Когда мы объявили ему, что онъ ѣдетъ съ нами за-границу — радости его не было границъ.

— Только вотъ что, — серьезно сказалъ Крысаковъ. — Отвѣчай мнѣ… Ты нашъ слуга?

— Слуга.

— И долженъ исполнять все то, что тебѣ прикажутъ?

— Да-съ.

— Такъ вотъ — я приказываю тебѣ изучить до отъѣзда нѣмецкій языкъ. Черезъ недѣлю мы ѣдемъ. Ступай!

Сейчасъ же Крысаковъ и забылъ объ этомъ распоряженіи.

Пятый день сборовъ.

(Мы начинаемъ смутно ненавидѣть Европу, но, вспомня нашихъ подписчиковъ, не ропщемъ и страдаемъ молча. Особенно обратите вниманіе на Сандерса).

Но Митя за день передъ отъѣздом явился къ намъ и сказалъ:

— Готово.

— Что готово?

— Нѣмецкій языкъ.

— Какой?

— Коммензи мейнъ либеръ фрейленъ, ихъ либези, данке, зиценъ-зи, гибь миръ эйнъ куссъ.

— Все?

— Все.

— Проваливай.

Думалъ-ли Митя, что заграницей его постигнетъ такая страшная, никѣмъ не предугаданная судьба.

III

Краткое описаніе Европы. — Статистическія данныя. — Флора. — Фауна. — Климатъ. — Мои бесѣды съ путешественниками.

Начиная описаніе нашего путешествія, я полагаю, будетъ нелишне дать краткій обзоръ мѣста нашихъ будущихъ подвиговъ…

Европа лежитъ между 36-ой и 71-й параллелями Сѣвернаго полушарія. Мы собственными глазами видѣли это.

Берега Европы омываютъ два океана сразу: Сѣверный Ледовитый и Атлантическій. Не знаю, какъ омываетъ Европу Ледовитый океанъ, но Атлантические — особой тщательностью въ возложенной на него работѣ не отличается — грязи на берегу сколько угодно.

Относительно общей фигуры Европы во всѣхъ учебникахъ географіи говорится одно и тоже:

— «Фигура Европы не представляяетъ никакой правильности… Но если срѣзать три самыхъ большихъ полуострова — Скандинавію, Бретань и Ютландію, то окажется, что форма материка — прямоугольный трехугольникъ».

Это очень наглядно. Можно то-же сказать при описаніи фигуры жираффы: «если срѣзать у нея шею и ноги, то получится обыкновенный прямоугольный трехугольникъ».

Конечно, если вздорное самолюбіе европейцевъ завлечетъ ихъ такъ далеко, что изъ желанія жить въ прямоугольномъ трехугольникѣ, они отрѣжутъ отъ материка упомянутые полуострова — я готовъ признать на будущее время эту форму типичной для Европы.

Пока же объ этомъ говорить преждевременно…

Народонаселеніе Европы достигаетъ 400 милліоновъ людей.

Здѣсь не лишне будетъ привести (кажется, это всегда дѣлается въ подобныхъ случаяхъ) нѣсколько наглядныхъ статистическихъ данныхъ:

1) Если бы все народонаселеніе Европы поставить другъ на друга, то высота этой пирамиды была бы свыше 300.000 верстъ. Мы знаемъ, что отъ Москвы до Петербурга 600 верстъ, слѣдовательно, все народонаселеніе Европы уложилось бы 500 разъ; немного менѣе ста разъ на версту.

2) Если у каждаго европейца выдернуть изъ головы только по одному волоску, то количество собранныхъ волосъ, посаженныхъ въ землю, займетъ пространство величиной въ 4½ акра. Чтобы скосить этотъ «урожай», потребуется работа 2⅞ косарей въ теченіе 9 сутокъ!

3) Наиболѣе нагляднымъ является такой статистическій примѣръ: если бы кто-нибудь захотѣлъ лично познакомиться со всѣмъ народонаселеніемъ Европы, то, считая полторы секунды на каждое рукопожатіе, этому человѣку пришлось бы затратить на знакомство (считая восьмичасовой рабочій день) около 600 лѣтъ. Средняя продолжительность человѣческой жизни 68 лѣтъ, т. е. другими словами, для этого опыта потребовалось бы 8,9 человѣка. Во что бы превратились правыя руки этихъ труженниковъ?

Откуда же взялось такое количество людей?

Дѣтскіе учебники географіи отвѣчаютъ на этотъ вопросъ довольно точно:

«Потому что Европа лежитъ въ умѣренномъ климатѣ, способствующемъ наибольшему развитію и напряженію человѣческихъ способностей».

Всю эту ораву въ 400 милліоновъ человѣкъ приходится одѣвать и кормить. Отсюда выросла промышленность и сельское хозяйство.

Промышленность распредѣляется такъ: въ Россіи — главнымъ образомъ добывающая, заграницей — обрабатывающая. Я до сихъ поръ не могу забыть, какъ хозяинъ римскаго отеля обсчиталъ меня на 60 лиръ, добытыхъ въ Россіи.

Фауна Европы очень бѣдна: въ городахъ — собаки, лошади, автомобили; за городомъ — гуси, коровы, автомобили. Въ одной Россіи до сихъ поръ водятся медвѣди и то вожаками, на цѣпи.

Флора Европы богаче — растетъ почти все, отъ апельсинъ и морошки до процентовъ на банковскія ссуды. Особое вниманіе удѣляется винограду, потому что всякая страна гордится какимъ-нибудь виномъ, кромѣ Англіи, которая никакихъ винъ не имѣетъ. Оттого-то, вѣроятно, съ горя англичане такіе горькіе пьяницы.

Первенство въ отношеніи винъ надо, конечно, отдать Франціи. Оттого-то во Франціи и пьютъ такъ много.

Впрочемъ, нѣмцы качествомъ своихъ винъ не уступаютъ французамъ, и поэтому пьянство нѣмцевъ вошло въ пословицу.

Въ Россіи винодѣліе стоитъ на очень низкой ступени. Поэтому-ли или по другой причинѣ, но встрѣтить трезваго русскаго чрезвычайно рѣдко.

Справедливо будетъ упомянуть еще объ испанцахъ. Отношеніе ихъ къ вину таково, что даже свои лучшіе города они прозвали «Хересомъ» и «Малагой». Не думаю, чтобы кто-нибудь изъ испанцевъ отважился на это въ трезвомъ видѣ. Въ этомъ отношеніи португальцы гораздо скромнѣе: хотя и поглощаютъ свой портвейнъ и мадеру въ неимовѣрномъ количествѣ, но города носятъ приличныя названія: Опорто, Мадейра и т. д.

Въ томъ же учебникѣ географіи, авторъ котораго безуспѣшно пытался срѣзать всѣ европейскіе полуострова, сказано:

«Въ Америкѣ, гдѣ пьютъ довольно много, трезвость европейцовъ вошла въ пословицу».

Климатъ Европы разнообразный: есть много европейцевъ, которые съ трудомъ излѣчивались отъ солнечнаго удара для того, чтобы черезъ шесть мѣсяцевъ замерзнуть самымъ неизлѣчимымъ образомъ. Ученые связываютъ климатъ Европы съ какими-то воздушными теченіями, то холодными, то теплыми. Къ сожалѣнію, холодныя теченія появляются всегда зимой, а теплыя лѣтомъ, что никого устроить и утѣшить не можетъ.

Площадь, занимаемая Европой, равняется 9 милліонамъ верстъ, т. е. на каждую квадратную версту приходится 44½ человѣка. Такимъ образомъ въ Европѣ абсолютно невозможно заблудиться въ безлюдномъ мѣстѣ. Скорѣе есть рискъ быть зарѣзаннымъ этими 44½ людьми, съ цѣлью получить лишній клочекъ свободной земли.

Начиная описаніе нашего путешествія, я долженъ оговориться, что намъ удалось объѣхать лишь небольшую часть 9 милліоновъ верстъ и увидѣть только ничтожный процентъ 400.000 милліоновъ народонаселенія. Но это не важно. Если самоубійца хочетъ опредѣлить сортъ дерева, на которомъ ему предстоитъ повѣситься, онъ не будетъ изучать каждый листокъ въ отдѣльности.

Передъ отъѣздомъ я попытался собрать кое-какія справки о тѣхъ странахъ, которыя намъ предстояло проѣзжать.

Мои попытки ни къ чему не привели, хотя я и бесѣдовалъ съ людьми, уже бывавшими заграницей.

Я пробовалъ подробно разспрашивать ихъ, выпытывать, тянулъ изъ нихъ клещами каждое слово, думая, что человѣкъ, побывавшій заграницей, сразу долженъ ошеломить меня цѣлымъ каскадомъ мѣткихъ наблюденій, оригинальныхъ характеристикъ и тонкихъ штришковъ, которые дали-бы мнѣ самое полное представленіе о «заграницѣ».

Пробовали вы бесѣдовать съ такимъ, обычнаго сорта, путешественникомъ?

Вы: — Ну, разскажите-же, милый, разсказывайте поскорѣе — какъ тамъ и что, заграницей?

Онъ — (холодно): — Да чтожъ… Ничего. Очень мило.

Вы: — Ну, какъ вообще, тамъ… люди, жизнь?

Онъ: — Да жизнь ничего себѣ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ хорошая, въ нѣкоторыхъ плохая. Въ Парижѣ трудно черезъ улицу переходить. Задавятъ. А то — ничего.

Вы: — Ага! Такъ, такъ!.. Ну, а Эйфелеву башню… видѣли? Какое впечатлѣніе?

Онъ: — Большая. Длинная такая, предлинная. Я еще и въ Италіи былъ.

Вы: — Ну, что въ Италіи?!! Разскажите!!

Онъ: (зѣвая): — Да такъ какъ-то… Дожди. А въ общемъ, ничего.

Вы: — Колизей видѣли?

Онъ: — Ко… Колизей? Позвольте… гм… Сдается мнѣ, что видѣлъ. Да, пожалуй, видѣлъ я и Колизей.

Вы: — Ну, а что произвело тамъ на васъ, въ Италіи, самое яркое впечатлѣніе?

Онъ: — Улицы тамъ какія-то странныя…

Вы: — Чѣмъ-же странныя?

Онъ: — Да такъ какія-то. То широкія, то узкія… Вообще, знаете, Италія…

Вы: (обрадовавшись. Лихорадочно) — Ага! Что Италія?! Что Италія?

Онъ: — Гостинницы скверныя, рестораны. Альберго, по ихнему. Ну, впрочемъ, есть и хорошія…

Попробуйте бесѣдовать съ этимъ бревномъ часъ, два часа — ничего онъ вамъ путнаго не скажетъ. Вытянете вы изъ него клещами, съ помощью хитрости, неожиданныхъ уловокъ и ошеломляющихъ вопросовъ, только то, что въ Германіи хорошее пиво, что горы въ Швейцаріи «очень большія, чрезвычайно большія», что «Вѣна веселый городъ, а Берлинъ скучный городъ», что «въ Венеціи его поразило обиліе каналовъ, такое обиліе, котораго ему нигдѣ не приходилось встрѣчать…»

Да, пожалуй еще, если онъ расщедрится, то сообщитъ вамъ, что Парижъ — это городъ моды, роскоши и кокотокъ, а въ Испанiи въ гостинницахъ двери не запираются.

И потомъ внезапно замолчитъ, какъ граммофонъ, въ механизмъ котораго сунули зонтикъ…

Или начнетъ такой путешественникъ нести отчаянный вздоръ. Долго плачется на то, что, будучи въ Страсбургѣ, цѣлый день разыскивалъ прославленный Кельнскій соборъ, а никакого Кельнскаго собора и нѣтъ… Куда онъ дѣвался — неизвѣстно.

У нѣкоторыхъ путешественниковъ есть другая манера — все отрицать, всякое установившееся мнѣніе, сложившуюся репутацію — переворачивать кверху ногами…

Вы: — Говорятъ, итальянки очень красивы?

Онъ: — Чепуха! Не вѣрьте. Толстыя, неуклюжія и — удивительно — почему то на одну ногу прихрамываютъ. Одни разговоры о прославленной красотѣ итальянокъ!

Ошибочно думать, что этотъ глупецъ изучилъ итальянскихъ женщинъ со всѣхъ сторонъ, во всѣхъ деталяхъ. Просто былъ онъ въ Римѣ два дня, все это время проторчалъ въ грязномъ кабачкѣ на окраинѣ, и прислуживала ему одна-единственная итальянка, толстая, неуклюжая, прихрамывающая на одну ногу…

Вы: — А въ Испаніи, небось, жарко?

Онъ: — Вздоръ! Дожди вѣчно жарятъ такіе, что ужасъ. Безъ непромокаемаго пальто не показывайся. (Два часа. Отъ поѣзда до поѣзда. Случайно шелъ дождь).

Вы: — А француженки — очень интересны?

Онъ: — Ну, что вы! Накрашены, потерты и при первомъ же знакомствѣ папироску клянчатъ.

Вышеизложенныя характеристики путешественниковъ приведены для того, чтобы подчеркнуть: а Сатириконцы (и Митя) не такіе, а Сатириконцы (и Митя) будутъ вдумчиво, внимательно и своеобразно подходить къ укладу заграничной жизни и постараются освѣтить въ ней такія стороны, что всѣ раскроютъ удивленно глаза и ахнутъ!

А. Аверченко.

ВЪ ЕВРОПУ

Приступая къ описанію нашего путешествія по Европѣ или, вѣрнѣе, одной его части, я испытываю смутныя опасенія. Быть можетъ, мы не исполнили въ нѣкоторыхъ деталяхъ возложенную на насъ миссію. Быть можетъ, остались въ Европѣ уголки, до которыхъ не дошли волны, вызванныя нами въ напряженной ожиданіемъ атмосферѣ Западныхъ государствъ — атмосферѣ моральной и политической.

Очень возможно.

Но, если бы это и было такъ, не послужитъ ли намъ въ оправданіе вынужденная спѣшность работъ, то лихорадочное настроеніе, которое неминуемо должны испытывать люди, бросившіе на произволъ судьбы родину, правда, для ея же блага… Отыскать въ чуждыхъ намъ государствахъ Запада все наиболѣе цѣнное, отдѣлить существенное отъ обманчиво блестящаго и крикливаго, собрать тончайшіе и нѣжнѣйшіе ростки цивилизаціи для пересадки ихъ, въ будущемъ, на родную намъ почву, бросить кое-гдѣ и свои зерна — вотъ задача, требующая не только знаній и кропотливой усидчивости, но и времени. Поскольку удачно рѣшена эта задача, покажетъ будущее, а до тѣхъ поръ намъ не представляется ничего иного, какъ возможно болѣе спокойно и обстоятельно изложить ходъ рѣшенія.

Авторъ.

Возможно, что кое-кого удивитъ нѣкоторая сбивчивость и непостоянство формы предлагаемаго ниже изслѣдованія. Надо думать, что авторъ хотѣлъ этимъ еще болѣе подчеркнуть всю измѣнчивость условій и настроеній, при которыхъ производились изысканія.

Примѣчаніе издателя.

26 Мая. 1 ч. 35 м. Легкій вѣтеръ. Температура вагона — 15° R. (18,8 °C.).

Пытаюсь собрать разрозненныя, подъ впечатлѣніями разставанія, мысли. Настроеніе подавленное, у всѣхъ неестественно бодрый видъ. Вполнѣ владѣетъ собой только слуга Митя.

Въ то время какъ мы плакали на груди друзей и родственниковъ, или просто людей, жертвовавшихъ собой для этой цѣли, онъ сдержанно, почти холодно прощался съ пожилой женщиной въ платкѣ, почти не замѣчая двухъ юношей съ зонтами и въ новыхъ калошахъ.

Этотъ человѣкъ обладаетъ желѣзными нервами или разсчитываетъ, что атмосфера Запада сумѣетъ приноровиться къ непривычнымъ.

26 Мая. 7 ч. 35 м. На сѣверѣ легкіе облака. 15° R. (18,8 °C.).

Стараемся заняться журналами. Митя спитъ.

27 Мая. 1 ч. 35 м. ночи.

Предполагаю дѣлать записи каждые шесть часовъ, если не буду выбить изъ колеи массой новыхъ впечатлѣній. Въ 4 часа будемъ на границѣ въ Вержболовѣ.

Крысаковъ съ вечера предупредилъ, что будетъ прощаться съ жандармомъ… просилъ не мѣшать.

Проснулся Митя и спросилъ — правда ли, что русскихъ узнаютъ заграницей по калошамъ. Получивъ утвердительный отвѣтъ, поспѣшно снялъ свои новыя, блестящія калоши и, причесавшись передъ ними, какъ передъ зеркаломъ, спряталъ въ корзинку.

Дыханіе Мифасова довольно ровное. Южакина — подозрительно превывистое: повидимому, во снѣ плакалъ.

9 Іюня. 9 ч. 35 м. Облачно. Температура нѣмецкаго вагона 18 °C. Имѣются приспособленія для регулированія.

Крысаковъ прощался съ пограничнымъ жандармомъ. Жандармъ обѣщалъ его не забыть, но руки не протянулъ, мотивируя отказъ святостью исполняемаго долга.

Сомнѣваюсь, чтобы подобная сухость со стороны правительства явилась умѣстной по отношенію къ человѣку съ горячей душей и добрымъ сердцемъ, или наоборотъ. Тѣмъ не менѣе, мы очутились черезъ минуту въ… Германіи. Невозможно передать чувство свободы, дерзостной независимости, овладѣвшей нами при переходѣ черезъ эту тонкую, незримую черту: Россія — Германія.

Митя хотѣлъ настоять на проведеніи ясной и отчетливой линіи, но его удалось отговорить. Было не до того. Мы знали, что Германія насъ не выдастъ и хотѣли, оставаясь ногами на ея землѣ, перегнуться черезъ невидимую веревку, чтобы свободно и громко начертать ближайшій планъ спасенія родины.

Мы имѣли почти полтора часа свободнаго времени — слишкомъ много, чтобы покончить съ таможеннымъ осмотромъ.

Боже! И это называютъ осмотромъ!

Что за доброе, милое, ласковое лицо было у человѣка, который насъ спросилъ:

— Табакъ есть? Водка есть?

Мы, непривыкшіе къ подобному обращенію, могли только протянуть ключи, благодарные, безгранично довѣрчивые. Потомъ мы вышли на нѣмецкую платформу, всѣ, за исключеніемъ Мити, отправившагося въ нѣмецкій буфетъ. Возвратившись, онъ холодно сказалъ:

— Прошу имѣть въ виду, господа, что звонковъ здѣсь, какъ у васъ, въ Россіи, не полагается. Здѣсь кричатъ.

Его слова оказались пророческими.

Къ намъ приблизился небольшой полный человѣкъ въ форменной фуражкѣ и звонко крикнулъ.

— Rrreisedecken!.. Rrreisedecken!..

— Второй звонокъ! — крикнулъ Мифасовъ, поспѣшно вскакивая на площадку вагона.

Мы послѣдовали его примѣру, пораженные безукоризненной имитаціей звонка.

— Второй звонокъ — за сорокъ минутъ до отхода поѣзда, — отмѣтилъ обстоятельный Мифасовъ.

— Rrreisedecken!..

Мы не двигались.

Я выразилъ удивленіе по поводу дословнаго перевода этого восклицанія — «дорожные пледы», а Митя указалъ на кучу одѣялъ около кіоска съ журналами. Человѣкъ въ форменной фуражкѣ спокойно сѣлъ на нихъ. Повидимому, вышло какое то недоразумѣніе…

Какъ это ни странно — вагонъ сильно трясетъ.

Митя пересѣлъ въ соседнее купэ, къ двумъ нѣмцамъ.

Увѣряеіъ, что чувствуетъ себя среди нихъ, какъ рыба въ водѣ. На мою просьбу снять мой чемоданъ, онъ только неопределенно улыбнулся. Потомъ сказалъ — «Здѣсь Европа».

Запись придется прекратить, слишкомъ трясетъ. Жаль.

…………………………………

Вагонъ-ресторанъ. Мнѣ кажется, что Митя начинаетъ насъ стыдиться… Смотритъ, молча, въ окно и если отвѣчаетъ, то на ломанномъ русскомъ языкѣ: Мирси, блягодару я вамъ. Карашо…

Въ одномъ нѣмцѣ онъ чуть не узналъ дядю. Счастливый… Пиво пока неважное. Странно.

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

…………………………………

БЕРЛИНЪ

Опасенiе Крысакова. Израненный юноша. Дешевизна. Ошибка Южакина. Выставка. Михель.

Благодѣнстующая Германiя подъ мудрымъ управленiем Вильгельма II (Изъ путевого альбома Крысакова).

— Знаете, что меня болѣе всего безпокоитъ? — признался намъ Крысаковъ въ Берлинѣ. — Это — ихъ сантиментальность. Эти объятія, слезы… позвольте мнѣ, на всякій случай пойти сзади.

— Почему слезы? — испугался Южакинъ.

— Такъ, отъ радости, отъ гостепріимства. Видятъ — иностранцы, ничего не знаютъ, ничего не понимаютъ… Растрогаются, ну и…

— Милый народъ, — прошепталъ умиленно Южакинъ. — Чудаки эти ихъ Вертеры, ей Богу… Плачутъ — такіе милые, смѣшные.

— Сандерсъ, голубчикъ — спросите, вонъ, у молодого человѣка про Унтерденлинденъ…

— Стопъ! — закричалъ Крысаковъ. — Ни съ мѣста, Сандерсъ!.. Развѣ вы не видите, что у него проказа?! Все лицо въ струпьяхъ — заразите себя и другихъ. Слѣпая ворона! — обругалъ онъ сконфузившагося Южакина. — Не видалъ! Смотрѣть надо!

— Что же такихъ на улицу пускаютъ?.. Порядки! — пробормоталъ Южакинъ. — Такихъ надо въ больницу.

— Эта больница называется университетомъ, господа, — насмѣшливо замѣтилъ Мифасовъ. — И это не проказа, а свѣжіе дуэльные шрамы. Надо быть немножко болѣе въ курсѣ дѣла, господа.

— Стопъ! — закричалъ Крысаковъ. — Ни съ мѣста, Сандерсъ!.. Развѣ вы не видите, что у него проказа?! Все лицо въ струпьяхъ — заразите себя и другихъ.

Я подошелъ къ изувѣченному юношѣ и спросилъ:

— Будьте любезны, милостивый государь, — гдѣ здѣсь улица Унтерденлинденъ?

Юноша смѣрилъ меня холоднымъ, насмѣшливымъ взглядомъ и передернулъ худенькими плечами. Потомъ сказалъ:

— Съ русскими я не разговариваю.

— Почему? — полюбопытствовалъ я.

— Изъ принципа. Прощайте.

Онъ дотронулся до козырька смѣшной обкусанной шапочки и прослѣдовалъ дальше, выпятивъ скудную грудь, украшенную узенькой цвѣтной ленточкой.

— Строгій народецъ, — проговорилъ озадаченный Южакинъ. — Можетъ быть, ему больно было разговаривать?

— Вамъ же говорятъ, что изъ принципа, — отвѣтилъ корректный Мифасовъ.

Мнѣ кажется, что со стороны Сандерса было, действительно, не совсѣмъ скромнымъ приступать прямо къ такому щекотливому вопросу… Молодежь надо щадить.

— Варвары мы еще, господа, — вздохнулъ Крысаковъ. — Россійскія привычки: человѣкъ весь въ крови, а мы съ разспросами.

Всѣмъ стало неловко.

— Мнѣ стыдно, — признался я тихо. — Еще на прошлой недѣлѣ я ругалъ за одно съ другими нѣмецкаго доктора Петерса. Это очень ученый человѣкъ, насаждавшій культуру среди темныхъ дикарей. Его обвиняли въ необычайныхъ жестокостяхъ, приводили факты, когда ученый разстрѣливалъ беззащитныхъ чернокожихъ десятками, взрывалъ ихъ патронами; подвергалъ всякимъ мученіямъ и издѣвательствамъ. Теперь, послѣ того, какъ я увидѣлъ этого мужественнаго израненнаго юношу, я понялъ, почему великая нація отнеслась сочувственно къ смѣлымъ начинаніямъ ученаго. Вѣдь нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, обращать вниманіе на вой дикаря, которому, почему бы тамъ ни было, ученый отрѣзалъ ухо, разъ любой нѣмецкій юноша готовъ имъ пожертвовать чуть ли не изъ вѣжливости.

— И потомъ, разъ это сдѣлано ученымъ, значитъ, такъ нужно, — подтвердилъ Крысаковъ. — Не совать-же ему подъ микроскопъ цѣлаго дикаря. У одного ухо, у другого ногу, глядишь, и набѣжитъ нѣсколько.

— Странно было бы примѣнять къ дикарямъ иную тактику, чѣмъ къ себѣ, разъ ея достоинства на лицо, — согласился Мифасовъ. — Вы только полюбуйтесь, какая здѣсь чистота, какой порядокъ!

— Смотрите, смотрите, — городовой въ золотыхъ очкахъ! — вскрикнулъ вдругъ Южакинъ. — Вотъ это страна, вотъ это нація!

— Кажется, что дальше идти некуда, — обратился къ намъ Мифасовъ взволнованно. — Могли-бы вы себѣ представить нашего городового, выбирающимъ хризантемы или читающимъ «Портретъ Доріанъ Грея?» Приблизительно — это одно и тоже. Позвольте, позвольте! Носки — сорокъ пять пфениговъ. Стойте!! Рубашки — двѣ марки!! Воротнички… Даромъ!

— Господа! Бумажникъ — одна марка!.. Чемоданъ!! Крысаковъ, Сандерсъ, — да что-же это такое?! Господа… Даромъ вѣдь, даромъ… Голубчики… Родненькіе!..

— Можетъ, дальше еще дешевле, — прохрипѣлъ осатанѣвшій Мифасовъ. — Три воротника — марка! Пятіалтынный штука! Южакинъ — сюда! Южакинъ — галстуки… Панама — восемь марокъ, о-о-о!..

— Берлинчикъ, голубчикъ… — плакалъ Крысаковъ.

— Сначала посмотримъ городъ, — слабо проговорилъ я.

Это было послѣднее сопротивленіе.

Шатаясь, мы вышли изъ магазина и побрели дальше, останавливаясь передъ витринами, захлебываясь въ этихъ каскадахъ марокъ и пфениговъ, превращенныхъ въ неособенно изысканныя, но невѣроятно дешевыя драгоцѣнности.

— Вотъ это такъ чистота!

— Вотъ такъ магазинчикъ!

— Господа! — снова закричалъ Южакинъ. — Живыя куклы!.. На той сторонѣ… Напротивъ, Сандерсъ.

— Манекены для солдатскаго платья? Дѣйствительно, изумительно, ребята. Подойдемте поближе, Южакинъ.

— Осторожнѣе, господа, — испуганно закричалъ Мифасовъ. — Не трогайте! Они живые!

— А, ччортъ, — пробормоталъ близорукій Южакинъ, быстро отдергивая руку, — въ самомъ дѣлѣ… Что это они? Ай!

— Да не кричите вы, Южакинъ… Просто пріемы дѣлаютъ, вотъ и все. Офицеръ идетъ.

И Крысаковъ указалъ на странную фигуру проходившаго человѣка, сдѣланнаго изъ дерева и кожи, при участіи военной формы.

Живыя куклы дернули ружьями, судорожно выкинули ихъ впередъ и снова перехватили, медленно погасивъ мелькнувшій въ глазахъ невыразимый ужасъ.

— Господа! — снова закричалъ Южакинъ. — Живыя куклы!.. На той сторонѣ…

— Страшно что-то, — проговорилъ Южакинъ растерянно. — Вы видѣли? — Онъ длительно посмотрѣлъ вслѣдъ деревянному, обрубленному неровными плоскостями, человѣку въ формѣ. — Ужасная дисциплина!

— А замѣтили, что у лѣваго на рукѣ? Подъ большимъ пальцемъ, куда бьютъ прикладомъ? — спросилъ наблюдательный Мифасовъ. — Набилъ, вѣроятно… Течетъ… Чисто дѣлаютъ!

— Мощная нація, — задумчиво проговорилъ Крысаковъ. — Желѣзный кулакъ…

— А ты Вертеровъ боялся, слезъ, — мягко укорилъ Мифасовъ. — Посмотри, какой памятникъ — ужасъ!

Онъ указалъ на громадный, тяжелый памятникъ и сталъ небрежно перелистывать «Спутникъ туриста».

— Мнѣ кажется, — скромно сказалъ Крысаковъ, — намъ слѣдовало бы здѣсь сняться. Дворецъ напротивъ едва ли намъ помѣшаетъ? Памятникъ Вильгельму?

— Фридриху В., — поправилъ Мифасовъ. — Или Великому, или Вильгельму, если ни то и другое вмѣстѣ. Вы думаете, что намъ слѣдуетъ сняться у подножия, Крысаковъ?

— Не знаю, какъ вы, а я бы предложилъ воздержаться отъ проявленія лести передъ человѣкомъ, заслуги котораго недостаточно освѣщены, — возразилъ я.

— Передъ покойникомъ, я думаю, можно, — отвѣтилъ небрежно Крысаковъ, бѣгая глазами по окнамъ дворца.

Южакинъ угадалъ его мелочное желаніе покрасоваться передъ царственными обывателями зданія и замѣтилъ:

— Кажется, дворецъ необитаемъ.

— Дворецъ этотъ, — твердо объяснилъ Мифасовъ, — принадлежалъ покойному Вильгельму I. Внутри очень простъ. Интересенъ тѣмъ что въ немъ все сохранилось въ томъ же видѣ, какъ было при жизни императора и его супруги.

— Неужели и она умерла?.. Крѣпкая такая старуха? — удивился Крысаковъ. — Вы говорите, что входъ пятьдесятъ пфениговъ?.. Это на нихъ мало похоже…

Онъ совершенно смутился и забормоталъ какой-то вздоръ.

— Ничего, Крысаковъ, — ободрилъ Южакинъ. — Къ счастью, домъ еще достаточно приличенъ, чтобы сняться напротивъ.

Крысаковъ разставилъ насъ около памятника, причемъ попросилъ Южакина держаться за палецъ ноги одной изъ чугунныхъ фигуръ и защелкалъ аппаратомъ. Потомъ снялся самъ, косясь на дворецъ и стараясь придать пріятное выраженіе лицу и кокетливую непринужденность позы).[2]

Веселые, усѣлись мы въ большой, удобный автомобиль, желтый, съ золотыми и зелеными цвѣтами, и помчались въ знаменитый зоологическій садъ.

Образцовая чистота, зелень, великолѣпный Тиргартенъ, безшумный ходъ мотора, безконечно скромный цифры таксометра…

— Молодцы нѣмцы, — задумчиво сказалъ Южакинъ.

— Молодцы, — повторили мы трое.

Долго любовались львами и пантерами. Удивлялись муравьѣду съ длинной и узкой, какъ копченая колбаса, мордой.

Посылали улыбки десяткамъ, сотнямъ звѣрьковъ, изъ которыхъ послѣдняя крыса занимала лучшее положеніе, чѣмъ любой кандидатъ на судебныя должности у насъ, на родинѣ.

Благоговѣли передъ угловатыми, безропотными, какъ разведенное молоко, женщинами, гулявшими по дорожкамъ съ дѣтьми и рукодѣльемъ.

Потомъ опять сѣли въ автомобиль и опять шептали: «молодцы нѣмцы», пока ни пріѣхали на большую картинную выставку.

Тысячи картинъ красовались по стѣнамъ безчисленныхъ комнатъ великолѣпнаго зданія, словно сметенныя сюда гигантской шваброй со всѣхъ уголковъ объединенной Германіи.

Подавленные, мы прошептали:

— Боже, какъ все дешево!

А когда мы вышли, колоссальная статуя голаго прусскаго Михеля съ кудрявой головой и могучими мышцами, улыбаясь незрячими, но веселыми глазами, повторила:

— Здѣсь все дешево. Безконечно дешево!

Мы рѣшили лишній разъ провѣрить эти слова и сѣли за одинъ изъ безсчисленныхъ столиковъ. Они были тутъ, какъ тутъ.

— Пива!

ДРЕЗДЕНЪ

Тоска по женщинѣ. — Въ поискахъ пикантнаго. Просвѣтленіе. — Художники.

— Прощай, Берлинъ! — въ одинъ голосъ сказали мы, и Берлинъ, этотъ конгломератъ желѣзнаго кулака, дешевыхъ сосисокъ, порядка, прусскаго цѣломудрія и некрасивыхъ женщинъ — остался позади насъ.

— Ѣсть хочется, — капризно протянулъ хрупкій Мифасовъ.

— Черезъ два часа Дрезденъ, — сказали мы съ Крысаковымъ.

Южакинъ посмотрѣлъ на насъ одобрительно и прибавилъ:

— Чтой-то ѣсть хочется. Вотъ хочется и хочется.

Мы поплелись въ вагонъ-ресторанъ.

— И куда въ васъ помѣщается, Сандерсъ?! — удивился Крысаковъ перекладывая къ себѣ мою котлету. — Маленькій, а ѣстъ больше всѣхъ… Южакинъ, вы не будете доѣдать? На тарелкѣ оставлять неудобно, — небрежно пояснилъ онъ, дожевывая южакинскую порцію.

Этотъ, вообще, невнимательный къ этикету человѣкъ былъ неумолимъ въ нѣкоторыхъ мелочахъ.

— Съѣлъ бы, Южакинъ, — участливо, хотя запоздало промямлилъ онъ.

— Спасибо, Крысачокъ, — тихо уронилъ Южакинъ и поднялъ помутнѣвшіе, необычно печальные глаза. — Грустно мнѣ что-то.

— Что такое? — перепугался Крысаковъ. — Южакинъ, голубчикъ, что ты, милый?.. Сандерсъ, Мифасовъ, — что съ нимъ?

— Не по себѣ, очень понятно, — пожалъ плечами Мифасовъ и, отвернувшись, безнадежно махнулъ рукой. — Три дня ходили-ходили, хоть бы одну приличную женщину встрѣтили… въ настоящемъ смыслѣ приличную… То какія-то… досчатыя, то кули съ саломъ… А дѣти?! — Мифасовъ желчно засмѣялся.

— Поизносился я, братцы, — пожаловался Южакинъ. — Носки берлинскіе уже того… требуютъ штопки… Тутъ пуговица лопается, тамъ петля обметалась… Безъ женскаго глазу тяжело…

— Женская рука много значитъ, — согласился Мифасовъ. Онъ закатилъ глаза и началъ крутить подъ столомъ пуговицу. — Мнѣ бы тоже слѣдовало… подтянуться.

Крысаковъ ядовито оглядѣлъ безукоризненный туалетъ Мифасова, повертѣлъ въ рукахъ пустой кофейникъ и, съ сожалѣніемъ, долилъ чашку пивомъ.

— До Дрездена какъ-нибудь потерпите. Тамъ подтянитесь, Мифасовъ. Сандерсъ, въ Дрезденѣ есть что-нибудь пикантное?

— За исключеніемъ галлереи, Сандерсъ, — кротко прибавилъ Южакинъ.

— Гигіеническая выставка, кажется, — пробормоталъ я.

Два тяжелыхъ вздоха огласили вагонъ.

— Тоска по родинѣ! — шепнулъ я Крысакову.

— Ахъ, нѣтъ… Только по женщинѣ, — томно проронилъ Мифасовъ и насмѣшливо кивнулъ на Южакина.

Южакинъ толкнулъ въ бокъ Крысакова.

* * *

Мы пріѣхали въ Дрезденъ вечеромъ.

— Самое время… куда нибудь, — сказали Мифасовъ и Южакинъ, когда, умытые и приглаженные, мы вышли изъ гостинницы. — Сандерсъ — куда? Сандерсъ! Нѣмецъ вы или нѣтъ, въ концѣ концовъ?! Знаете вы какое нибудь кабарэ или что нибудь въ этомъ родѣ… пикантное? Говорите прямо.

— Дрезденъ славится своими кабарэ, господа, въ которыхъ пикантность столь же гармонично сливается съ веселіемъ, сколь… сколь…

— Спросите у шуцмана, Сандерсъ, — устало попросилъ Мифасовъ.

— Вонъ, кажется, стоитъ одинъ… самоваръ. Ну-ка, Сандерсъ.

Я подошелъ къ похожему на тяжелый спиртовой самоваръ шуцману и учтиво поклонился.

— Добрый вечеръ, херръ шуцманъ… Херръ шуцманъ, будьте такъ добры, укажите что нибудь пикантное.

— Пикантное, — тупо повторилъ шуцманъ.

— Да, да… Такое — знаете? — Я щелкнулъ пальцемъ, потомъ сдвинулъ шляпу.

Мозгъ шуцмана слабо скрипнулъ.

— Вы не умѣете объяснять, Сандерсъ, — выстуступилъ нетерпѣливо Мифасовъ. — Херръ шуцманъ!.. Пикантность?.. А? херръ шуцманъ! Ну-ну… Люстигъ, херръ шуцманъ, люстигъ… Вотъ, вотъ…

Онъ дергалъ колѣнками, трясъ головой съ видомъ шутника, стаскивавшаго съ мѣста пьянаго… Шуцманъ не двигался.

— Можетъ быть, ткнуть пальцемъ? — предложилъ Южакинъ. — Держись, Мифасовъ, держись… херръ шуцманъ! Зеръ пикантишь.

Онъ схватилъ пьянаго за другой бокъ.

— Зеръ пикантишь, херръ шуцманъ… Сандерсъ, подсказывай…

— Сандерсъ!

— Этвасъ, Южакинъ, этвасъ… — Что нибудь.

— Этвасъ зеръ пикантишь! — бодро закричалъ онъ, и оба они со свѣжими силами набросились на шуцмана.

Они фальшиво смѣялись, дѣлали заманчивыя гримасы, щелкали себя по воротничкамъ и танцовали матчишъ, образуя группу, похожую, со стороны, на искушеніе св. Антонія.

Наконецъ, онъ понялъ. Съ удовольствіемъ взглянулъ на изогнутую фигуру Южакина, и его строгое лицо озарилось плутоватой улыбкой.

— А, — сказалъ онъ. — Теперь я понимаю. Молодые люди хотятъ повеселиться? Что нибудь такое?.. Острое!.. Пикантное!.. О, да… Молодымъ людямъ это всегда забавно…

Онъ тихо засмѣялся и подмигнулъ Южакину.

— Вторая улица — направо. Кабарэ.

— А весело? — переспросилъ осторожный Мифасовъ.

Шуцманъ съ трудомъ удержался, чтобы не потрепать его по плечу, и успокоительно сказалъ:

— Очень… О, очень… Немного того… вы понимаете? — Не совсѣмъ… гм! Кабарэ… съ дамами.

— Много дамъ? — освѣдомился подозрительно Южакинъ.

— Хватитъ, — многозначительно хихикнулъ шуцманъ.

— И тамъ… весело?

Онъ загадочно улыбнулся.

— Идите, будете довольны. Лучшее кабарэ… Немного… этого, гм!.. но для молодыхъ людей… Понимаете?..

Онъ не хотѣлъ больше объ этомъ говорить и, скромно прикрывъ ротъ, сдѣлалъ подъ козырекъ.

— Тонкая бестія! — одобрилъ Южакинъ. — Знаетъ, гдѣ раки зимуютъ… Данке, херръ шуцманъ!

— Битте-дритте, — отвѣтилъ за него Крысаковъ.

Смыслъ этого гармоничнаго сочетанія навѣки остался его секретомъ.

Мы вступили въ большой, накуренный залъ и выбрали себѣ столикъ противъ небольшой, но уютной эстрады.

— Наконецъ-то мы попали, куда нужно, — воскликнулъ просіявшій Мифасовъ. — Кабарэ — моя стихія.

— Повеселимся! — потерь руки Южакинъ. — Господа, кто что будетъ ѣсть?

— Я — ничего, — сказалъ Крысаковъ…

— Съѣли бы, — жалобно попросили мы. — Очень ѣсть хочется… Закажите для себя. Крысаковъ… Что такое?!

Со стороны Мифасова раздался тихій, болѣзненный стонъ.

— Дѣти, — еле проговорилъ онъ. — Здѣсь дѣти…

Мы задрожали.

— Гдѣ? — Спросилъ хрипло Южакинъ. — Всякія шутки имѣютъ свои границы, Мифасовъ.

— И солдаты, — прибавилъ Крысаковъ.

Это была правда.

Тутъ и тамъ виднѣлись маленькія головы, скрытыя большими пивными кружками — съ блестящими глазками по бокамъ.

— Однако, на эстрадѣ женщина, — стараясь быть сдержаннымъ, сказалъ Южакинъ.

Только вѣрный инстинктъ этого человѣка могъ угадать полъ бѣднаго созданія въ большомъ декольтэ и короткой юбочкѣ.

— Однако, на эстрадѣ женщина, — стараясь быть сдержаннымъ, сказалъ Южакинъ.

Словно въ благодарность за это опредѣленіе созданіе запѣло легкую шансонетку, маленькимъ, но пріятнымъ голоскомъ, задвигало короткими ножками и руками.

— Уйти бы, братцы, — несмѣло прэдложилъ Крысаковъ. — Разжалобитъ она насъ. Ей-Богу.

— Кажется, сейчасъ будетъ неприлично, — предупредил я.

Маленькое существо приподняло юбочку и высоко выкинуло одну изъ булочекъ, замѣнявшихъ ей ноги.

Два солдата стыдливо прыснули въ кружки, а одинъ изъ малышей разразился радостнымъ воплемъ.

— Мама! — жалобно позвалъ Крысаковъ. — Дѣтство, чего то, вспомнилъ, — конфузливо пояснилъ онъ.

Мифасовъ, взволнованный, поднялся изъ за стола.

— Сирота, — шепнулъ мнѣ Южакинъ и мягко сказалъ. — Посидите съ нами, Мифасовъ. — Видишь, какъ славно — чисто въ дѣтскомъ саду.

Онъ смахнулъ непрошенную слезинку.

— Мама! — Снова позвалъ Крысаковъ.

* * *

Растроганные, обновленные, шли мы домой. По дорогѣ завернули въ какой то пассажъ, гдѣ светились панорамные ящики-автоматы.

— Сандерсъ! — закричалъ Южакинъ. — Сандерсъ!

За большимъ стекломъ покоился на травѣ маленькій, пухлый амуръ. Онъ спалъ. Чтобы разбудить чуткій сонъ ребенка, достаточно было «опустить монету въ 10 пфениговъ».

— Господа! Смотрите! Онъ открылъ глазки!

— А вонъ индіанка лежитъ, — показалъ Мифасовъ. — Какъ живая!

— Богъ съ ней, съ индіанкой, Мифасовъ. Смотрите лучше на мальчика, — ласково сказалъ Крысаковъ. — Вы самый младшій.

— Она одѣта, — возразилъ тотъ обиженно, но послушался и сталъ смотріть на амура.

Меня, какъ болѣе взрослаго, поставили передъ индіанкой, а старшіе стали смотрѣть въ закрытые ящички.

Позже они признались, что видѣли женщину въ корсетѣ и нижней юбкѣ.

* * *

— Ночью я проснулся отъ внезапно прекратившагося храпа. Крысаковъ стоялъ передъ кроватью, на колѣняхъ, и молился.

* * *

Тѣмъ страннѣе показались мнѣ слова одного стараго знатока Дрездена, который, выслушавъ нашъ разсказъ, воскликнулъ:

— Да! Въ этомъ городишкѣ можно повеселиться! О-го-го! — И наклонился къ уху Южакина.

Южакинъ сдѣлалъ лицо, словно ему брызнули въ ухо уксусной эссенціей, и задумчиво сказалъ:

— Въ слѣдующій разъ мы опять поѣдемъ черезъ Дрезденъ.

— Южакинъ, — замѣтилъ я строго. — Ужъ не хотите ли вы загрязнить почву, на которой Крысаковъ и Мифасовъ пустили лучшіе изъ своихъ побѣговъ?

— Всякая почва нуждается въ удобреніи, старый Сандерсъ, — развязно отвѣтилъ беззаботный человѣкъ.

— Тамъ можно продѣлывать нѣчто невѣроятное, — мечтательно повторилъ старый знатокъ Дрездена.

* * *

Утромъ мы пошли въ Дрезденскую Галлерею. Крысаковъ и Мифасовъ — художники.

Я рѣдко встрѣчалъ людей, у которыхъ столь различные пріемы изучать жизнь народовъ.

Крысаковъ полагаетъ, что ѣсть надо въ очень плохихъ ресторанахъ, иногда даже на улицѣ. Такъ въ Парижѣ, на Большихъ бульварахъ, онъ ѣлъ какихъ то полуживыхъ ракушекъ, прося ихъ изъ раковины при помощи поднятой на панели шпильки. — Безплатное столовое серебро при безплатной посудѣ.

Въ Неаполѣ онъ начинялъ себя макаронами, издававшими запахъ плохой замазки, на маслѣ, соскобленномъ, вѣроятно, со стѣнъ таверны или съ лица хозяйки.

Комнату въ отелѣ онъ старался занять худшую за туже цѣну.

Мифасовъ? Гармоничный и хрупкій Мифасовъ не представляетъ себѣ возможности наблюдать бытъ народа помимо первокласснаго ресторана, не имѣя въ запасѣ особенно мягкой ночной рубашки.

И оба они страдаютъ.

Крысаковъ — физически, набивая себя ужасными макаронами, съ тѣмъ большей яростью, чѣмъ брезгливѣе отвертывается Мифасовъ. Страдаетъ нравственно, видя, что человѣкъ, котораго онъ, въ душѣ, любитъ, демонстративно тупъ въ отрицаніи очевиднаго.

Мифасовъ, стройный и колеблющійся Мифасовъ, уходитъ непонятый и печальный, чтобы одиноко съѣсть изысканно — блѣдньій обѣдъ, приносимый на крыльяхъ лакеевъ-ласточекъ. И погрустить по хорошему въ сущности, человѣкѣ, но неисправимо равнодушномъ къ прекрасной внѣшности.

Борьба Крысакова и Мифасова вѣчна, какъ борьба началъ. Но иногда она утихаетъ, чтобы смѣниться гармоніей полнаго единенія.

Тогда они берутся подъ-руки и идутъ впередъ, забывая обо мнѣ и Южакинѣ, какъ патриціи, выбирающіе розы для возлюбленныхъ, забываютъ о слугахъ, стоящихъ съ корзинками.

И если рабъ Сандерсъ или рабъ Южакинъ робко скажутъ патрицію Крысакову или Мифасову:

— Господинъ мой, вмѣсто красной розы вы положили бѣлую, — патриціи пожмутъ плечами и скажутъ одинъ другому:

— Не отправить ли намъ Южакина и Сандерса въ каменоломни? Такъ какъ, во истину, они слишкомъ наглы, полагая, что отличаютъ красное отъ бѣлаго.

Гармонія ихъ дружбы порождаетъ высокомѣрное презрѣніе, проклятіе котораго несемъ мы, съ Южакинымъ.

Оно ложится на наши плечи при входѣ въ каждую картинную галлерею и снимается только при выходѣ.

Высказывать сужденія мы можемъ лишь очень осторожно, заходя издалека и сваливая въ началѣ на себя всю вину за мнимые недостатки картины.

Говоря, напримѣръ, о какой нибудь нимфѣ Рубенса:

— А что, Крысаковъ, — я въ зтомъ дѣлѣ профанъ — бокъ то у нея какъ будто того… жирноватъ?..

— Сами вы жирноваты… Гдѣ?

— Вонъ, Крысаковъ, во-онъ… Не то, пенснэ мое замутилось… Какъ будто жирноватъ, бочекъ-то… Хе-хе-хе…

— Ни черта вы не понимаете!

Вы, съ тупой радостью:

— То-то, Крысаковъ, ни черта. Какъ есть-ни черта. Такъ, скажешь иной разъ, самому даже стыдно, — бокъ жирноватъ! — Господи…

Тогда, тронутый вашей скромностью, Мифасовъ можетъ сказать:

— Немножко есть. Манера такая.

— Да ужъ ихъ, Рубенсовская, манера извѣстная, — говорю я въ этомъ случаѣ, но очень осторожно и иду подѣлиться съ Южакинымъ.

— Видите, Южакинъ, — бокъ, дѣйствительно, не-того… жирноватъ.

— И бедра, — спѣшитъ пропустить, за одно, Южакинъ.

Или такъ:

— Не пойму я, Мифасовъ, что только у меня съ глазами дѣлается?.. Рисуночекъ вотъ тутъ маленькій, перомъ… Не вижу я носа и не вижу… Ровно безъ носа…

— Сами вы, Сандерсъ, безъ носа, — отвѣчаетъ, за деликатнаго Мифасова, Крысаковъ.

— Тѣнь, — изысканно объясняетъ Мифасовъ. — Носъ есть, только вы его не видите… Штрихи…

— Ишь до чего дошли, — тихо дивитесь вы. — Тоже не каждому дано…

На улицѣ становится легче, а если прижать одного изъ нихъ за кружкой пива, пока другой тѣшится, вдалекѣ, виномъ, то и совсѣмъ легко.

— Что это, Крысаковъ, — Мифасовъ, все — Ботичелли да Ботичелли? Только и слышно.

— Любитъ… геніальный художникъ, — коротко отвѣчаетъ Крысаковъ.

— Геніальный… Только вотъ животы у него какіе то непонятные — особенно у женщинъ… Словно бы груши резиновыя?.. Нездоровые, что ли?..

— Условность, — пожимаетъ плечами Крысаковъ. — Я его и самъ не особенно, признаться, долюбливаю.

— Чертъ бы его взялъ, — мститъ за старое Южакинъ. — Вотъ Рубенсъ — это такъ! Это я понимаю!

Глаза Крысакова вспыхиваютъ…

— Я, Мифасовъ, все насчетъ Рубенса хотѣлъ васъ спросить… Мальчиковъ онъ тамъ рисуетъ, знаете?.. Такъ вотъ очень ужъ они на пирожки съ вареньемъ смахиваютъ.

— На пирожки? — не сразу догадывается Мифасовъ. — Розовые они такіе, пухлые, это вы хотите сказать?

— Это самое. Крысаковъ ихъ, знаете, любитъ! Вотъ любитъ!.. Жирное вообще уважаетъ…

— Нне знаю… можетъ быть…

— А женщины то? Тѣсто такъ и виситъ! А?.. Вотъ Ботичелли!.. это марка! Чистота, аккуратность… На каждомъ шагу…

— Ботичелли… — съ тихимъ обожаніемъ говоритъ Мифасовъ. — Ботичелли…

Крысаковъ и Мифасовъ — художники.

НЮРНБЕРГЪ

Спускался вечеръ, мы пошли осматривать городъ.

Крысаковъ презрительно вздернулъ плечами, чѣмъ, за одно, поправилъ спадавшую часть костюма, и сказалъ:

— Воображаю, что за старинный городъ… у нѣмцевъ…

— Налѣво, господа, — сказалъ Мифасовъ. — Я знаю городъ, какъ свои пять пальцевъ.

Мы инстинктивно свернули направо и тихо ахнули.

— Я вамъ говорилъ? — шепнулъ Мифасовъ. — Старый Нюрнбергъ.

— Старый Нюрнбергъ, — повторили мы.

Передъ нами раскрылась старая книга. Старая-старая съ мягкими, желтыми страницами, въ которыя хочется уткнуть голову, прижаться лицомъ къ крупнымъ стариннымъ буквамъ, дышать далекими и странными, чуть-чуть грустными ароматами старины; медленно перевернуть страницу и снова забыться, полузаснуть подъ неслышный шелестъ печальныхъ тѣней.

Я не помню, о чемъ мы говорили, странствуя по засыпавшимъ уже улицамъ стараго Нюрнберга.

Иногда мы сбивались въ кучу, на какомъ нибудь мостикѣ или передъ маленькимъ бассейномъ съ темной, наивно-странной фигуркой посрединѣ — добрымъ окаменѣлымъ призракомъ, лившимъ журчащія струйки черезъ длинныя глотки торчавшихъ у него подъ мышками гусей. То разсыпались въ разныя стороны, какъ дѣти, нашедшія «ягодное мѣсто», и кричали другъ другу — сюда, сюда! — Въ темную беззубую пасть узкаго-узкаго переулка, къ бархатному конному призраку, къ бронзовой доброй коровѣ, мудрой веселой хитростью добродушныхъ вѣковъ… Къ грузнымъ воротамъ того дома, покрытымъ теплой засохшей плесѣнью столѣтій; можетъ быть, стукнуть тяжелымъ желѣзнымъ кольцомъ и подождать спокойныхъ шаговъ большого человѣка съ бородой, въ одеждѣ изъ лиловаго бархата, въ туфляхъ на крѣпкихъ старыхъ, ногахъ. На наше счастье, это — мейстерзингеръ, можетъ быть, даже самъ Гансъ Сак съ, который споетъ намъ, скажетъ много-много о Старомъ Нюрнбергѣ, пока мы будемъ тянуть темное, доброе пиво. Онъ тоже выпьетъ и, пожалуй, проститъ намъ пиджаки и брюки, хотя попеняетъ, что мы не догадались переодѣться.

А то пойдемъ въ Bratwurstglocklein.

Дома ли еще Гансъ Саксъ — неизвѣстно, а тамъ онъ, навѣрное, съ другими мейстерзингерами пьетъ пиво и ѣстъ жаренныя сосиски.

— Ѣсть хочется, — капризно протянулъ Мифасовъ.

Въ маленькихъ глазкахъ Крысакова затлѣлъ радостный, жадный уголекъ. Но онъ тотчасъ же на него мысленно плюнулъ, погасилъ и, всплеснувъ руками, лицемѣрно воскликнулъ:

— Боже мой!.. Среди всего этого думать о ѣдѣ!

— Я не про себя сказалъ, — спохватился Мифасовъ. — Я про нихъ — про Южакина и Сандерса.

— А!.. — Крысаковъ многозначительно покачалъ головой, и оба они, взявшись подъ руку, пошли впередъ, жадно скользя глазами по надписямъ на стѣнахъ домовъ.

— Среди надписей часто попадается много интереснаго, — небрежно объясняли они, — знаете такого, такого…

— Братвурстъ? — простодушно догадался Южакинъ. — Мюнхнербиръ?..

— Скажите ужъ просто, Южакинъ, что вамъ хочется ѣсть, — съ дружескимъ сожалѣніемъ сказалъ Крысаковъ. — Что вамъ собственно, Нюрнбергъ? Ну, мы съ Мифасовымъ еще художники… А вы? А Сандерсъ?.. Что для васъ Нюрнбергъ и что вы Нюрнбергу?!

Онъ недоумѣвающе переглянулся съ Мифасовымъ, деликатно подавившимъ улыбку.

— Можетъ быть, еще замокъ посмотримъ? — робко предложилъ я. — Онъ, — вы меня простите, я человѣкъ простой, въ замочномъ дѣлѣ профанъ, — онъ, говорятъ, того… интересенъ, говорятъ.

Крысаковъ неистово фыркнулъ. Мифасовъ вздохнулъ и разсѣянно уронилъ:

— Братвурст… — но во время спохватился и прибавилъ — глоклейнъ. Братвурстглоклейнъ — жаренно-колбасный звоночекъ.

— Что это такое? — испугался Южакинъ.

— Жаренно-колбасный колокольчикъ, если хотите, — съ шутливой небрежностью, пояснилъ художникъ. — Дословный переводъ знаменитой пивной нюрнбергскихъ мейстерзингеровъ.

— Жаренно-колбасный колокольчикъ, — изумленно повертѣлъ Южакинъ. — Это вы навѣрное знаете, Мифасовъ?

— Да… Гм… Если наоборотъ — колокольно-колбасное жаркое… Жаренная колокольчатая колбаска… жаренный звонокъ, бубенчатая колбаска…

Онъ еще долто вертѣлъ въ рукахъ, стараясь склеить въ одно мало-мальски стройное цѣлое эти разнохарактерные предметы, — жаркое, колокольчикъ и колбасу, изъ которыхъ только двѣ были съѣдобныя, — наконецъ устало махнулъ рукой и спросилъ:

— А они открыты?

— Закрыты сейчасъ, — сказалъ я.

Никогда еще мнѣ не случалось видѣть двухъ людей, столь разстроенныхъ невозможностью немедленно полюбоваться красивымъ осколкомъ старины.

Мифасовъ прошепталъ, что едва ли онъ перенесетъ еще одно подобное потрясеніе; Крысаковъ сразу опустился, главнымъ образомъ, въ нижней своей части.

Бережно поддерживая, мы поставили ихъ на порогъ ресторана Герцога, — какъ гласила полустертая привѣтливая надпись.

Ресторанъ стараго Герцога состоялъ изъ одной маленькой комнаты, кухни, — рядомъ и самого Герцога — небольшого, толстенькаго старичка въ передникѣ и черной шапочкѣ. Заведеніе было почти полно — мы заняли единственный свободный столъ — одинъ изъ четырехъ добрыхъ деревянныхъ стариковъ.

Появленіе четырехъ иностранцевъ не осталось незамѣченнымъ.

Одинокій молодой человѣкъ въ углу отставилъ большую кружку и, скользнувъ на насъ прилично любопытнымъ взоромъ, запутался имъ въ деталяхъ крысаковскаго убранства. Пріятная компанія за двумя сдвинутыми столами сочувственно зашепталась, но сейчасъ-же, не желая насъ слушать, возобновила разговоръ съ удвоенной любовью и силой.

— Почтовые чиновники, — осторожно предупредилъ насъ Герцогъ. Онъ старался показать, что нашъ приходъ не вывелъ его изъ состоянія солиднаго равновѣсія, хотя наши восторженный похвалы его сосискамъ и заставили вспыхнуть его старыя, но тугія, настояния нюрнбергскія щеки.

Это былъ великолѣпный старикъ — самый лучшій, какой только могъ водиться подъ заботливыми крышами пожелтѣвшихъ дряхлыхъ домовъ. Изъ тѣхъ, которые не сморгнувъ глазомъ и не выпуская изъ рукъ сковороды, позволили бы перекинуть себя назадъ за пару-другую вѣковъ. Развѣ тогда не умѣли пить пива или не ѣли бы его сосисокъ? Стали бы пить, не безпокойтесь! Теперь ему тоже не плохо, старому Герцогу, хозяину добраго ресторана — прочнаго дѣла съ постоянной изысканной публикой. О-о! Онъ зорко слѣдитъ за окружающимъ, прислушивается къ духу времени.

Старикъ Герцогъ…

Видите вы тамъ одного изъ его лакеевъ? Одного и единственнаго? Малый всего четырнадцати лѣтъ, гниловатый на видъ, но полный достоинства, до краевъ. Было бы странно, если бы онъ вѣшалъ носъ на квинту, разъ на немъ воротничекъ и настоящая манишка — прошу обратить вниманіе на большой вырѣзъ жилета. Онъ сейчасъ долженъ повернуться къ намъ лицомъ. Вотъ.

— Однако, — пробормотали мы. — Такого молодца не встрѣтишь въ каждомъ ресторанѣ… Ччортъ…

Въ самомъ дѣлѣ, мальчишка намъ не понравился. Это былъ настоящій отпрыскъ своего вѣка, дряблый и слабый, какъ побѣгъ отъ заброшенной въ темномъ углу подвала картошки; высокомѣрный въ отрицаніи старины и прелести чистыхъ деревянныхъ столовъ безъ скатерти. Чувствовалось, что онъ терпѣлъ Герцога только, какъ истоптанную ступеньку къ новой жизни настоящаго лакея. Конечно, онъ ничего не имѣетъ противъ того, чтобы перекинуться съ гостями парой словъ, но это амикошонство… Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ. Пусть хозяинъ чокается съ господами иностранцами сколько угодно, даже хлопаетъ по животу того толстаго, съ банкенбардами, который ловитъ ногой свалившуюся съ нея туфлю. Пусть его рука покоится на плечѣ того усатаго, маленькаго, а круглая старая голова киваетъ отечески губастому — это дѣло хозяина. Пусть… Но это — непорядокъ… Нѣтъ, нѣтъ, это — непорядокъ.

— Гордый юноша, — съ оттѣнкомъ грусти проговорилъ Южакинъ. — Переведите старику, Сандерсъ, что если онъ не перестанетъ наряжать мальчишку, какъ дэнди, мальчишка откроетъ свой ресторанъ въ Берлинѣ… Прозитъ, херръ Герцогъ!.. Прозитъ, майне херрнъ!!

Почтовые чиновники отвѣтили намъ громкими криками, а Герцогъ, шатаясь отъ волненія, подошелъ къ намъ, чтобы ознакомиться съ нашими біографіями и надеждами на будущее.

Возвратившись на ожидавшее его мѣсто, старикъ долго и благожелательно смотрѣлъ на собравшійся подъ мышками Крысакова жилетъ. Потомъ опустилъ взоръ и, ослабѣвъ подъ тяжестью пріятнаго впечатлѣнія, воскликнулъ:

— Невѣроятно!.. Въ этотъ животъ влѣзетъ еще столько же пива, если не болѣе! Невѣроятно, но фактъ.

Взволнованный и радостный, онъ поспѣшилъ обратно къ почтовымъ чиновникамъ, чтобы подѣлиться еще однимъ открытіемъ и увѣрить ихъ, что его похвала продиктована иностранцу искреннимъ восхищеніемъ, а не матеріальнымъ разсчетомъ.

— Кажется, я ему понравился, — скромно замѣтилъ Крысаковъ. — Что онъ тамъ бормочетъ, Сандерсъ?

— Расхваливаетъ чиновникамъ вашъ животъ.

Крысаковъ схватился за сердце.

— Какое, вы говорите, мѣсто, Сандерсъ… Грудь?

— Животъ, — услужливо поправилъ Мифасовъ, стараясь мягкостью тона и тонкостью выговора сгладить тяжелое значеніе слова. — Нюрнбергскій почтъ-директоръ интересуется…

— Сандерсъ! — заревѣлъ Крысаковъ. — Сандерсъ!.. Если вамъ дороги наши отношенія, скажите ему, что это грудь… Грудь и ничего болѣе… Сандерсъ!

Онъ невѣроятно волновался.

Тщеславіе этого человѣка часто приводило насъ въ уныніе, но никогда такъ, — какъ на этотъ разъ.

Обладая, дѣйствительно, великолѣпной грудью, онъ рѣшительно и наотрѣзъ отказался признать когда либо свой животъ. Послѣдній, будучи лишенъ присмотра, выросъ до очень солидныхъ размѣровъ — наполовину исподтишка, наполовину открыто, но, какъ таковой, признанія со стороны Крысакова не добился и навѣки остался страдать — не то отъ уколовъ самолюбія, не то отъ вѣчно переполнявшей его пищи.

— Скажите ему, что это грудь… грудь!

Въ виду подобныхъ отношеній, вся верхняя часть Крысакова считалась грудью — отъ головы и до ногъ, на которыхъ она покоилась въ видѣ мягкаго шарообразнаго элемента, восхитившаго стараго Герцога.

— Вы скажете, Сандерсъ, или нѣтъ? — зашипѣлъ онъ. — Подымите же ваши проклятыя занавѣски, чортъ возьми, или я васъ нарисую такимъ уродомъ, что вамъ перестанутъ подавать руку!

Онъ больно ущипнулъ меня за ногу и выбросилъ изъ-за стола прямо въ объятія Герцогу.

— У моего товарища не животъ, а грудь, — неумолимо продиктовалъ онъ.

— Мой товарищъ имѣетъ не животъ, а грудь, — помогъ мнѣ Мифасовъ.

— Это — грудь, — самодовольно, указалъ себѣ подъ жилетъ Крысаковъ.

— Не лучше ли сказать, что это адамово яблоко? — предложилъ пунктуальный Мифасовъ. — Старикъ можетъ не повѣрить и обидѣться.

Старый Герцогъ ждалъ, благожелательно помаргивая маленькими нюрнбергскими глазками.

— Сандерсъ, — злобно усмѣхнулся Крысаковъ. — Я нарисую васъ по колѣна себѣ и по щиколку Южакину. Ни одна дѣвушка не выйдетъ за васъ замужъ… Рразъ… Двва… Тррррр…

— Das ist die Brust — это грудь, — сказалъ я, не глядя на Герцога. — Не животъ, а грудь.

Крысаковъ разразился самодовольнымъ смѣхомъ.

На лицѣ Герцога отразилось смѣшанное чувство страха и любопытства. Грудь Крысакова ему понравилась, но произвела впечатлѣніе предждевременно спустившейся.

Я осторожно перевелъ его слова Крысакову, который уже успѣлъ успокоиться и даже поблагодарить старика кивкомъ головы и красивымъ созвучіемъ — битте-дритте.

Была полная ночь, когда мы покинули ресторанъ, сопровождаемые лучшими пожеланіями почтовыхъ чиновниковъ и горячими рукопожатіями милаго вѣчнаго Герцога — творца лучшихъ въ мірѣ сосисокъ; стараго Герцога, отдѣлившагося отъ пожелтѣвшей страницы книги, чтобы пожать намъ руки и исчезнуть за низенькой ветхой дверью, какихъ много въ старомъ спокойномъ Нюрнбергѣ.

Художники пошли спать, мы съ Южакинымъ взяли автомобиль — громадный, удобный и неслышный и поѣхали по темнымъ спавшимъ улицамъ.

— Старый городъ…

Старый Нюрнбергъ… старый, старый… Громада темнаго замка… Черный ровъ… Вотъ здѣсь, въ этой башнѣ, колодецъ, вырытый узниками, въ камнѣ, такой глубокій, что семь разъ надо вылить воду пока услышишь первый всплескъ: разъ… два… три… четыре… пять… шесть… семь… — медленно безконечно.

Музей пытокъ тамъ… Вотъ здѣсь прыгнулъ черезъ ровъ разбойникъ…

Домъ Альбрехта Дюрера… Лоренцъ-Кирхе… Себальдусъ-Кирхе… Рука поднимается и опускается… Тихія слова старыя, старыя, по звуку и смыслу — окрашенныя столѣтіями… И ночь чудная.

Гармонія такъ велика, что ни мы, теперь живущіе, ни автомобиль не нарушаемъ ее; не сливаемся съ ней, но и не противорѣчимъ, кажемся себѣ скользящими, ничего не затрагивающими. Какими, должны быть и люди, спящіе за этими ставнями или сидящіе за большими кружками мягкаго пива и, какъ оно, спокойные, крѣпкіе, простодушно чуткіе и сильные, благословленные любовью къ старинѣ.

Они охраняюіъ ее и она ихъ… Въ нихъ сила ароматныхъ желтыхъ страницъ, которыхъ просятъ не смѣшивать съ глянцевитыми отрывными листками счетной Берлинской книжки.

Было поздно, когда мы съ Южакинымъ оторвались отъ книги стараго Нюрнберга, отъ тишины и ночного звѣзднаго неба.

Когда я вошелъ на цыпочкахъ въ комнату — Крысаковъ не спалъ.

Онъ лежалъ на кровати, разметавъ руки, красный и всклоченный, съ мучительнымъ выраженіемъ блуждавшихъ по потолку глазъ, и слабо стоналъ.

— Грудь болитъ? — какъ можно ласковѣе спросилъ я.

Онъ слабо двинулъ рукой.

— Говорилъ вамъ, Крысаковъ не ѣсть пятой порціи кровяной колбасы, — мягко попенялъ я, — не ѣлъ же Мифасовъ.

Его гласки зловѣще вспыхнули, а въ горлѣ заклокоталъ хриплый, но довольный смѣхъ.

— Мифасовъ свое получитъ… Обратили вниманіе, какъ онъ корчился, когда я спросилъ третью порцію?

— Обратилъ, — солгалъ я… — Тоже небось, иноземцевы принимаетъ… Желудокъ то у него…

Крысаковъ остановилъ меня тяжелымъ, презрительнымъ взглядомъ.

— Не подлизывайтесь, Сандерсъ… — криво усмѣхнулся онъ. — Вы отлично понимаете, что у Мифасова не можетъ болѣть желудокъ, если объѣлся я… Я говорю про нравственный мученія, иноземцевы капли здѣсь не причемъ.

— Я, кажется, сказалъ — валерьяновы…

— Не лгите! — крикнулъ онъ съ несдержанностью больного. — Вамъ мало, что я васъ нарисую плѣшивымъ, какъ цвѣтная капуста, — вы будете еще и колченогимъ… О-о!. Охъ… о, Боже мой… О, моя грудная клѣтка…

— Узка она вамъ?.. Крысаковъ… Крысаковъ, что съ вами?!

Онъ съ блуждающими глазами, распухшій, приподнялся съ подушекъ… Его глаза метались по бѣлымъ обоямъ и идеально чистымъ занавѣскамъ. Предметомъ, на которомъ становились Крысаковскія глазки, была песочница… съ нѣсколькими окурками.

— Наконецъ-то! — прошепталъ больной. — Наконецъ — единственное мѣсто, гдѣ не такъ чисто… Боже, благодарю тебя…

По его лицу разлилось тихое чувство благодарности. Я начиналъ его понимать.

Ему тѣсно здѣсь, среди неизмѣнной нѣмецкой чистоты и аккуратности, неумолимой и безбрежной, какъ Сахара… И вотъ, крохотный оазисъ — песочница, и, измученный, онъ бросается къ нему, въ надеждѣ тѣни и отдыха.

— Сандерсъ, — тихо и умоляюще прошепталъ онъ… — Сандерсъ… придвиньте немного эту песочницу… Не въ службу, а въ дружбу, Сандерсъ… Вамъ будетъ достаточно, если я васъ нарисую себѣ до плеча? Что? до уха?.. До уха Мифасову?.. Не стесняйтесь, Сандерсъ — для васъ я готовъ на многое… Вотъ такъ… спасибо… Бросьте туда еще эту бумажку и поищете, нѣтъ ли у меня въ карманѣ окурковъ… Есть?.. Бросьте ихъ на полъ, Сандерсъ! Смѣлѣе, другъ, смѣлѣе! Браво, браво, Сандерсъ!!

— Вамъ вредно такъ волноваться, Крыса…

— Сандерсъ, милый!.. — захлебываясь, бормоталъ онъ. — Сбросьте со стула мой жилетъ… ботинки — они за дверью… Я живу, Сандерсъ!.. Одну ботинку бросьте мнѣ сюда на простыню — я ее не столкну… такъ. Что за масса волосъ на вашей головѣ. Сандерсъ!.. Какой ростъ!..

Я подумалъ, что онъ бредитъ, но его мозгъ работалъ, какъ никогда; въ каждомъ словѣ больного сквозилъ разсчетъ, сознаніе цѣли и отвѣтственности за свои поступки.

— Чистота и штрафъ, чистота и штрафъ, — скороговоркой шепталъ онъ. — О-о-о, если бы только чистота… А? Сандерсъ? — больной подмигнулъ маленькими заплывшими глазками. — Вытереть бы наши ботинки о занавѣси? А? Рискнете, быть можетъ?.. Самому красивому изъ нашей компаніи подобаетъ быть самымъ смѣлымъ… Ну, не надо… Можетъ быть усну и такъ.

Онъ потянулся съ видомъ нравственно удовлетвореннаго человѣка и, бросивъ послѣдній взглядъ на разбросанные по полу предметы, опустился на подушки.

Но тотчасъ же застоналъ снова — на его глаза надвинулся чистый, бездушный потолокъ и ничего болѣе…

Больной сбросилъ съ себя одѣяло и съ хриплымъ стономъ спустилъ съ кровати босыя ноги. Онъ задыхался. Потомъ вдѣлъ ступни въ рукава пиджака и заковылялъ по полу, мелкими шажками, насколько позволяли размѣры пиджака.

Злая иронія! Когда я посмотрѣлъ позже на спинку его пиджака, она была блестящей, но чистой.

— Всюду чистота, всюду аккуратность, — безконечно-устало прошепталъ страдалецъ. — Мѣщанство, мѣщанство, мѣщанство…

— Ложились бы, Крысаковъ.

— Ложиться? — онъ посмотрѣлъ на меня далекимъ невидящимъ взглядомъ. — Ложиться, Сандерсъ?.. Хорошо… я лягу.

Было видно, что его измученный мозгъ страшно работалъ, съ трудомъ ворочая громадную, какъ валунъ, мысль, протаскивая ее по извилинамъ, цѣпляясь и скребя стѣнки черепа.

Мрачная улыбка зазмѣилась вдругъ на его губахъ.

Не говоря ни слова, поднялъ онъ башмакъ и вытеръ его о наволочку своей подушки, потомъ другой…

— Что съ вами? — воскликнулъ я, пораженный какъ его поступкомъ, такъ и выраженіемъ злораднего удовольствія, преобразившаго его лицо.

— Ничего особеннаго, Сандерсъ… Ничего особеннаго, милый, дорогой другъ, согласившійся принять участіе въ такой сомнительной компаніи, какъ всѣ мы… Ничего.

Онъ смаковалъ свое торжество, за-одно любуясь моимъ недоумѣніемъ. Потомъ сдѣлалъ по направленію почернѣвшей подушки церемонный жестъ и шаркнулъ пиджакомъ.

— Битте-дритте. Надѣюсь, господа нѣмцы, я имѣю право пачкать свою подушку — нихтваръ? Хе-хе… — Онъ засмѣялся звонкимъ, злораднымъ смѣхомъ и съ неожиданнымъ проворствомъ зарылся подъ одѣяло. Передъ тѣмъ какъ опустить голову, долго смотрѣлъ на подушку любовнымъ отеческимъ взглядомъ.

— А какъ же вы спать будете? — осторожно спросилъ я.

— Ничего, — самоувѣренно улыбнулся Крысаковъ, — я сплю тихо. Вотъ бакенбардами развѣ сотру… Ну, да я съ краюшку — въ тѣснотѣ да не въ обидѣ… Хе-хе… Вы тоже, Сандерсъ, буржуйчикъ порядочный — какъ и всѣ, впрочемъ… Въ ваннѣ развѣ васъ всѣхъ изобразить, а?

Онъ нѣсколько разнѣжился на своей подушкѣ и шутилъ:

— Сознайтесь ужъ, что брали сегодня ванну, чего ужъ?

— Бралъ, — сконфузился я. — Мифасовъ подучилъ…

— Мифасовъ… — онъ громко зѣвнулъ. — Какъ это ему раздѣваться не лѣнь, не понимаю… Диви бы еще спать, а то… Раздѣваться, одѣваться, раздѣ…— Онъ заснулъ.

Этотъ человѣкъ, которому, казалось, достаточно было вынуть изъ кармановъ руки или дернуть себя за бичевку, чтобы выпасть изъ платья, какъ зернышку изъ ветхой скорлупки, — былъ неумолимъ, когда дѣло касалось купанья или ванны.

Я смотрѣлъ на его мясистое лицо, напоминавшее, благодаря бакенбардамъ, лопнувшій въ двухъ мѣстахъ мѣшокъ съ паклей; на зажатый въ большой рукѣ единственный, можетъ быть, разъ вычищенный ботинокъ; на искуственно созданный имъ передъ глазами родной уголокъ, — и думалъ о трещавшемъ на этихъ могучихъ плечахъ пресловутомъ нѣмецкомъ кафтанѣ.

Онъ трещалъ и трещалъ пока ни слился съ крысаковскимъ храпомъ и пока силуэты предметовъ ни потухли на чистомъ фонѣ уютныхъ стѣнъ… Стѣны растаяли, и я оказался въ миломъ старомъ Нюрнбергѣ…

Я проснулся отъ толчка ворвавшейся въ комнату тишины, смѣнившей храпъ Крысакова.

Всѣ ночи, который я былъ вынужденъ проводить въ сосѣдствѣ съ этимъ человѣкомъ, кажутся мнѣ проведенными въ углу старой кареты, съ дрожащими подъ немолчный грохотъ колесъ дверцами и стеклами. Я засыпаю подъ этотъ грохотъ и просыпаюсь, какъ отъ толчка, разбуженный его прекращеніемъ.

Когда я, поборовъ дрему, приподнялъ вѣки, Крысаковъ сидѣлъ въ углу комнаты на корточкахъ, вертя въ рукахъ подобіе маленькаго узловатаго бурдючка и, сопя, развязывалъ замотанную на одномъ изъ узловъ бичевку.

Время отъ времени онъ бросалъ въ мою сторону быстрый и опасливый взглядъ.

Его терпѣніе съ бичевкой скоро истощились, и онъ попросту прогрызъ синій мѣшочекъ, оказавшійся громаднымъ исказившимся подъ вліяніемъ содержимаго носкомъ.

Запустилъ въ дырку два пальца и, вытянувъ на свѣтъ Божій початую восьмушку чаю, долго любовался ею съ ласковымъ и растроганнымъ выраженіемъ лица.

Потомъ положилъ въ умывальную кружку щепотку чаю, и принялся, не спѣша, размѣшивать жидкость ручкой моей зубной щетки. Онъ пилъ въ прикуску.

Выпивъ двѣ кружки, онъ спряталъ чай и уже собралъ края дырки, чтобы завязать ихъ кусочкомъ подкладки, прибавивъ этимъ новый, узолокъ къ пяти или шести прежнимъ, какъ вдругъ что то вспомнилъ.

«Что то» оказалось пачкой нѣмецкихъ ассигнацій, которую онъ тихо, съ невѣроятными предосторожностями извлекъ изъ дебрей своего платья, чтобъ до поры до времени похоронить въ завѣтныхъ глубинахъ носка.

Считая недостойнымъ скрывать далѣе свое присутствіе, я сказалъ съ легкимъ упрекомъ:

— Крысаковъ, Крысаковъ! Не вы ли насъ увѣряли, что не имѣете ни одной копѣйки, когда мы, истратившись, отказывали себѣ въ самомъ необходимому ожидая денегъ? Стыдитесь, Крысаковъ — вы поступили не по товарищески.

Вмѣсто отвѣта, онъ всплеснулъ руками и воскликнулъ съ фальшивымъ восгоргомъ:

— Какой вы красивый Сандерсъ! Я никогда не думалъ, что вамъ такъ идетъ ночная рубашка! Рисовать васъ будетъ для меня чистымъ отдыхомъ и благословеніемъ Божіемъ. Повернитесь ко мнѣ въ профиль, что-бъ я успѣлъ схватить это выраженіе. Боже мой!.. Благодарю васъ.

Но, видя, что лесть на меня не дѣйствуетъ, онъ перемѣнилъ восторженное выраженіе лица на скорбное и глухо сказалъ.

— Бѣдная старуха! Когда я прощался съ ней, она была безъ памяти отъ горя.

— Какая старуха?

— Вдова, — сказалъ онъ со вздохомъ. — То есть даже не вдова, а скорѣе бабушка моего лучшаго покойнаго друга. Старушка вѣритъ въ меня, какъ въ Бога, и передъ отъѣздомъ передала мнѣ на сохраненіе всѣ свои сбережения… Семьдесятъ лѣтъ упорнаго, каторжнаго труда!..

Онъ дѣлалъ видъ, что смахиваетъ слезу, и, стыдясь своей слабости, повторилъ, съ мягкой улыбкой:

— Восемьдесятъ лѣтъ работы, не покладая рукъ Надо быть послѣднимъ негодяемъ, чтобы не сохранить ея денегъ! Неправда ли, добрый Сандерсъ?

— Правда, — спокойно отвѣтилъ я. — Но не объясните ли вы мнѣ, Крысаковъ, почему каторжная работа старушки оплачивалась нѣмецкими ассигнаціями?

Онъ этого не ожидалъ. Впрочемъ, быстро оправился и, схвативъ съ громкимъ фальшивымъ смѣхомъ подушку, бросилъ ею въ мою голову, ловко сбивъ со стола мои карманные часы. Они погибли.

* * *

Нюрнбергъ.

Музей пытокъ насъ нѣсколько разочаровалъ.

Инструменты были стары и примитивны, коллекція ихъ совершенно не пополнялась. Завоеванія послѣднихъ вѣковъ прошли безслѣдно, не задѣвъ повидимому, добродушныхъ обитателей города.

Болѣе выгодное впечлтлѣніе произвелъ на насъ иллюстрированный прейсъкурантъ пытокъ на любое преступленіе. Многихъ было нетрудно поставить дешевыми домашними средствами, что дѣлало ихъ доступными для бѣднаго, маловзыскательнаго простого люда.

Человѣкъ, не гонявшійся за формой и внѣшнимъ блескомъ, могъ очистить свою душу, сжимая носъ обыкновенными сахарными щипцами, или растягивая ротъ аналогичнымъ приспособленіемъ для перчатокъ.

Людей съ болѣе обостренымъ чувствомъ раскаянія рекомендовалось ущемлять за голову дверьми или каминными щипцами, которыми, при извѣстномъ навыкѣ, легко удалялся и языкъ.

Преступныя жены свободно исправлялись укладкой ихъ въ подобіе скрипичнаго фугляра, съ забивкой въ крышку длинныхъ гвоздей, расположенныхъ по вкусу и подъ присмотромъ особаго компетентнаго лица.

Исправленіе болѣе мелкихъ пороковъ обходилось въ гроши, начиная съ бросанія въ воду и кончая примѣркой собачьяго намордника.

Благодаря такой тщательной и детальной разработок дѣла, гражданинъ стараго Нюрнберга могъ нейтрализовать любой грѣхъ, сообразуясь, конечно, съ немаловажнымъ обстоятельствомъ, что за нѣкоторые онъ могъ заплатить не свыше одного или двухъ разъ, напримѣръ, языкомъ или ухомъ.

Это, въ свою очередь, пріучило народъ къ экономіи и тонкому разсчету, чтобы, отдавъ зря языкъ или носъ, не остаться на бобахъ въ болѣе заманчивыхъ случаяхъ. Каждый старался перебиться до поры до времени мелкой монетой: пальцами, зубами и ремнями изъ собственнаго матеріала. Границы развлеченія выбирались такимъ образомъ по личному усмотрѣнію и варьировались въ довольно большихъ предѣлахъ. Самодеятельность поощрялась, всякъ былъ кузнецъ своему счастью. Мы съ трудомъ оторвались отъ прейскуранта, соблазненные обѣщаніемъ Мифасова показать намъ росшій во дворѣ замка Барбороссы дубъ, посаженный Брунгильдой — доказательства чему были въ надежныхъ рукахъ самого Мифасова.

Дубъ оказался корявымъ, довольно невзрачнымъ деревомъ — липой, посаженной Кунигундой, а не Брунгильдой.

На всѣ наши вопросы и выраженія протеста, Мифасовъ ограничился не лишеннымъ основанія замѣчаніемь, что время беретъ свое и присутствіе липовой листвы его нисколько не удивляетъ. Что же касается двухъ женщинъ, то, по соображеніямъ интимнаго свойства, онъ не рѣшается отдать сейчасъ своего предпочтенія ни той, ни другой. Это вопросъ недалекаго будущаго.

Будущее — странное, одинокое слово въ этомъ царствѣ прошлаго набальзамированнаго тысячами легендъ…

Спятъ старыя стѣны, улыбаясь подъ осторожными цѣпкими щупальцами вѣковъ — не дрогнутъ сѣдыя рѣсницы узкихъ оконъ, запущенныя временемъ.

Крысаковъ не выдержалъ и пригрозилъ придти на этюды. Мифасовъ вызвался дать подробныя объясненія къ происхожденію каменнаго колодца, приводившагося въ дѣйствіе при помощи семикратнаго вливанія воды.

Согласно извѣстному Мифасову преданію, начало колодца было положено однимъ набожнымъ узникомъ, протершемъ въ камнѣ дырку собственной головой, при земныхъ поклонахъ.

Погруженный въ молитву, узникъ замѣтилъ свою работу только тогда, когда дыра достигла почтенной глубины въ полтора аршина и онъ свалился въ нее головой внизъ.

Послѣдующіе узники продолжали копать, кто по энерціи, кто изъ честолюбія, не преслѣдуя никакихъ матеріальныхъ выгодъ и не ожидая отъ своей работы внезапнаго повышенія. Они опускались медленно, но вѣрно.

Глубина колодца сдѣлалась, наконецъ, такъ велика, что голосъ со дна достигалъ ушей стражи не ранѣе чѣмъ черезъ полчаса. Это служило неисчерпаемой темой для остротъ новичкамъ-узникамъ и порождало массу веселыхъ qui pro quo и сюрпризовъ.

Случалось, что неопытный или малосообразительный узникъ требовалъ соли къ бульону, уже сдѣлавъ одинъ-два глотка; требованіе исполнялось стражей съ нѣмецкой аккуратностью, но соль приходила къ сладкому. Горчица спускалась къ кофе, кусокъ сахара къ нему будилъ новичка, падая ему на голову во время послѣобѣденнаго сна.

Въ концѣ концовъ, узникъ пріучился угадывать всѣ свои желанія за полчаса, и шероховатости сглаживались.

Мы поблагодарили Мифасова, а Крысаковъ повторилъ зловѣщее обѣщаніе придти во дворъ замка съ ящикомъ и красками.

Насколько онъ это исполнилъ, видно изъ слѣдующей колкой замѣтки небольшой Нюрнбергской газеты.

«Интересно, о чемъ думаеть администрація Замка, на глазахъ которой выносится драгоцѣнные остатки старины цѣлыми ящиками. Не далѣе чѣмъ вчера нашимъ сотрудникомъ былъ замѣченъ выходящій изъ воротъ Замка человѣкъ въ рыжей шляпѣ, согнувшійся подъ тяжестью покоившагося на его спинѣ громаднаго ящика. Съ трудомъ протащивъ ящикъ въ ворота, неизвѣстный медленно скрылся по направленію къ вокзалу.

Судя по размѣрамъ и формѣ ящика, — замѣчаетъ сотрудникъ — это должна быть драгоцѣнная кровать изъ пятой комнаты Замка, стулъ и подставка для часовъ изъ четырнадцатой. Не исключена возможность исчезновенія и самыхъ часовъ, предусмотрительно завернутыхъ въ гобленъ.

Интересная деталь; осторожный „любитель старины“ имѣлъ при себѣ запасъ кистей и красокъ для быстрой перекраски вещей въ случаѣ преслѣдованія… Кѣмъ? Ужъ не нашей ли полиціей?»

Мы поспѣшно выѣхали изъ города.

Да здравствуетъ Старый Нюрнбергъ и охраняющіе его граждане!

Въ Мюнхенъ!

МЮНХЕНЪ

Вынужденная ограниченность изслѣдованій. Болѣзнь. — Участіе товарищей. — Обмѣнъ рѣзкостями. — Въ Тироль.

Въ Мюнхенѣ я заболѣлъ.[3]

Рѣдко чья болѣзнь протекала среди такого сочувствія.

Товарищи на-перебой занимали меня разговорами съ цѣлью отвлечь мои невеселыя мысли отъ центра къ периферіи, отъ сущности моей болѣзни на второстепенные предметы внѣшней жизни.

— Попробую, дышетъ-ли онъ?

Они безъ устали комбинировали сладкія возможности перевезти меня на зеленые склоны Тироля, гдѣ бы смерть, разъ таковая была неизбѣжна, показалась бы мнѣ пріятной.

Бѣдняга Сандерсъ долженъ умереть, какъ подобаетъ человѣку съ золотымъ сердцемъ, — горячо говорилъ Крысаковъ. — Иначе я не прощу себѣ этого всю жизнь.

— Крошка Сандерсъ испуститъ духъ у подножія доломитовъ, — торжественно поднялъ руку Южакинъ.

— Мальчика слѣдуетъ отнести на ледникъ, — задумчиво говорилъ чистоплотный Мифасовъ. — Это одно въ состояніи предотвратить быструю порчу.

Они горячо обсуждали тексть телеграммы, которую пошлютъ изъ Тироля издателю, человѣку непосредственно заинтересованному въ датахъ нашей смерти. Каждому хотѣлось, чтобы была принята его редікція.

Южакинъ предполагалъ просто:

— Krochka sconclialsia — крошка скончался.

Крысаковъ и Мифасовъ, единодушные въ понятіяхъ о красотѣ, предпочитали болѣе изящное:

— Enfant est fini — дитя погибло.

Я присоединился къ большинству, и они уѣхали спокойными въ кабачекъ Симплициссимуса, шумно обѣщая послать по дорогѣ доктора, на случай — необходимости констатировать мою смерть.

Доктору не удалось этого сдѣлать и послѣ нѣсколькихъ неловкихъ пріемовъ со шприцемъ, онъ сказалъ:

— Вы здоровы.

Я съ нимъ не согласился и далъ ему девять марокъ. А чтобы смягчить этотъ поступокъ, спросилъ:

— Вы были въ Берлинѣ?

— Милостивый государь, — вѣжливо, но убійственно холодно отвѣтилъ онъ: — Если вы и не вполнѣ здоровы, то, во всякомъ случаѣ, настолько, чтобы отвѣчать за свои слова. Не такъ ли?

— Такъ, — сказалъ я невнятно.

— Тогда пусть вамъ будетъ извѣстно, что я былъ въ Лондонѣ, былъ въ Парижѣ, былъ гдѣ угодно, только не въ Берлинѣ.

— А я думалъ, что вы — пруссакъ, — воскликнулъ я съ неосторожностью человѣка, стоящаго одной ногой въ могилѣ.

— Я — пруссакъ?! — сдавленнымъ голосомъ спросилъ онъ. — Милостивый государь… — онъ дрожащими руками собралъ свои инструменты… — Милостивый государь… Въ такомъ случаѣ, вы — тоже самое!

— Вы всегда такъ разговариваете съ больными? — спросилъ я, приподнимаясь съ подушки.

— Простите, — пробормоталъ онъ, пристыженный.

Я хотѣлъ у него спросить, всѣ ли граждане объединенной Германіи обидчивы до такой степени, но онъ ушелъ.

Меня повезли въ Тироль.

ШТЕЙНАХЪ

Вздорное обвиненіе. — Разрывъ. — Въ свободную страну!

Только теперь, оглядываясь назадъ, я постигаю, насколько серьезна была моя болѣзнь. Не ограничившись полнымъ разстройствомъ органовъ пищеваренія, она привела въ негодность часть моего мозгового вещества, посѣявъ въ немъ мысль поѣхать въ Штейнахъ.

Не знаю, можетъ ли служить мнѣ оправданіемъ, что въ «Спутникѣ туриста» (С. Н. Филипповъ) сказано о Штейнахѣ, какъ объ одномъ изъ лучшихъ мѣстъ на земной поверхности. Едва ли. По крайней мѣрѣ, я напрасно протягивалъ къ товарищамъ лживую и во всѣхъ отношеніяхъ скверную книжку. Они только отмахивались и повторяли:

— Вы насъ предали, Сандерсъ… Ваша игра слишкомъ очевидна… Акціи курорта котировавшіяся, не выше газетной бумаги — три дня тому назадъ прыгнули втрое. Почти во столько же, во сколько мы увеличили собой число туристовъ…

— Друзья мои, — вскричалъ я. — Друзья мои! Развѣ здѣсь, въ этой книжкѣ, не сказано ясно: «Съ половины іюля и до сентября — огромный наплывъ туристовъ?»

— Вы — геніальный финансистъ Сандерсъ, но вы — плохой товарищъ, — отвѣчали они съ сухими ироническими улыбками.

— И это въ благодарность за то, что я оставался лишнія сутки въ Инсбрукѣ, въ этой… столицѣ Тироля (въ припадкѣ гнѣва Крысаковъ не разбиралъ словъ), чтобы купить себѣ чемоданъ и поднять васъ на ноги, Сандерсъ. Но и у вашего одра, Сандерсъ, вы представляли бы трупъ, жалкую куклу, которая была бы не въ состояніи вознаградить меня за хлопоты даже оставшимся послѣ нея платьемъ!

— Дѣйствительно, Сандерсъ, надо быть большимъ эгоистомъ, чтобы шить себѣ платье, которое не налѣзаетъ ни на одного изъ вашихъ товарищей, — согласился Южакинъ.

— Вы это называете эгоизмомъ, Южакинъ?! Это — низость, тонкій, гнуснѣйшій по своей сложности разсчетъ. Ну, пусть его пиджакъ не лѣзетъ на васъ, коротокъ Мифасову, но при чемъ здѣсь я? Это уже не совпадете, это… это…

— Въ самомъ дѣлѣ, Сандерсъ, — тонко улыбнулся Мифасовъ. — Наши костюмы вамъ впору, даже велики. Костюмъ Южакина, напримѣръ, налѣзетъ на каждаго, а ваши… Конечно, конечно, ваши брюки на меня налѣзутъ, но едва ли они будутъ изящны, Сандерсъ. По крайней мѣрѣ, безъ кружевъ.

— Кружева вы можете пришить въ Венеціи, Мифасовъ, — робко возразилъ я, — гдѣ-нибудь противъ дворца Дожей… А здѣсь приняты голыя колѣна. У васъ эта часть очень эффектна, Мифасовъ, и врядъ ли еще повторится удобный случай показать себя съ такой выгодной стороны… Я вамъ отложу одни брюки?

— Пожалуй, — небрежно позволилъ Мифасовъ. — Тирольскій костюмъ мнѣ нравится.

Онъ порылся въ нессесерѣ и, доставъ кисточку для бритья, прикрѣпилъ ее къ своей панамѣ. Потомъ взялъ платье и ушелъ въ свою комнату.

— Мѣрять пошелъ! — фыркнулъ Крысаковъ, позеленѣвъ отъ зависти. — Я вамъ этого не прощу, Сандерсъ. Я вамъ, я вамъ…

Атмосфера становилась слишкомъ сгущенной. Я понялъ, что эти люди не простятъ мнѣ Штейнаха, что мое присутствіе около нихъ только раздражаетъ гноящуюся рану, и я сказалъ:

— Господа! Я чувствую, что мое присутствіе становится для васъ тяжелымъ.

— Облегчить его — зависитъ только отъ васъ, Сандерсъ, — радушно сказалъ появившейся въ дверяхъ Мифасовъ.

Тирольскій костюмъ чрезвычайно шелъ къ нему, оттѣняя хрупкую стройность стана и мечтательное выраженіе глазъ.

— Мы васъ вылечили, — прибавилъ Южакинъ, — отходили… Вырвали васъ изъ цѣпкихъ лапъ смерти.

— Мавръ сдѣлалъ свое дѣло? — иронически улыбнулся я.

Онъ сдѣлалъ видь, что не слыхалъ этого замѣчанія.

Тирольскій костюмъ чрезвычайно шелъ къ нему…

— Изъ полуживой развалины превратили васъ въ цвѣтущаго, полнаго силъ человѣка… Имѣемъ мы, послѣ всего этого, право оградить себя отъ риска попасть съ вашей помощью въ какой-нибудь Блюденцъ или Кицбюхель или Целль тамъ, Цоллеръ? Имѣемъ на это право или нѣтъ, господинъ Сандерсъ?

— Имѣете, — съ спокойной улыбкой согласился я. — Но, смѣю поинтересоваться, какимъ образомъ вы будете обходиться безъ моего нѣмецкаго языка?

Я приготовился къ ихъ замешательству, но вмѣсто этого они разразились хохотомъ.

— Вашего нѣмецкаго языка? — взвизгнулъ Крысаковъ. — Вашъ языкъ, — не будемъ говорить о его національности, — достаточно опротивѣлъ мнѣ за время вашей подозрительной болѣзни. Его языкъ, господа!? Онъ воображаетъ, что если я смотрѣлъ на него изъ жалости, чтобы изслѣдовать его…

— Дѣйствительно, Сандерсъ, это вы немного того, заврались, — снисходительно потрепалъ меня по плечу Южакинъ. Согласитесь, что таскать за собой человѣка, хвастающагося заслуженно или незаслуженно своимъ языкомъ, можетъ стать, наконецъ, тяжелымъ. Къ тому же Италія — страна, которую мы намѣрены теперь посетить, совершенно не нуждается въ людяхъ съ нѣмецкими органами.

— Въ тедескахъ, какъ говоримъ мы въ Италіи, — перевелъ Мифасовъ.

— Короче: вы насъ будете только компрометировать, — отрѣзалъ Крысаковъ. — Такъ какъ единственный языкъ, мало мальски пригодный въ странѣ Гарибальди, это — мой!

Мифасовъ и Южакинъ одобрительно взглянули на его большой, хвастливый языкъ и сказали:

— Онъ правъ, Сандерсъ. Вашъ языкъ, действительно, поистрепался за это время. Жизнь требуетъ чего-нибудь болѣе свѣжаго. Вашъ дальнѣйшій маршрутъ?

— Мой маршрутъ? — съ улыбкой спросилъ я. — Мой маршрутъ ясенъ. Въ Швейцарiю! Въ свободную Швейцарію, гдѣ люди не знаютъ власти, но и не знаютъ рабства! Гдѣ не залѣзаютъ не только въ нашу комнату, но и въ вашу душу. Гдѣ люди сходятся свободно и открыто, какъ два путника на вершинѣ горы, поднявшіеся съ разныхъ сторонъ. Пожмутъ ли они другъ другу руки и разойдутся на встрѣчу цвѣтамъ зеленѣющихъ склоновъ? Сплетутся ли въ объятія и бросятся въ пропасть, гдѣ тьма или царство облитаго солнцемъ льда? Не все ли равно?

Не все ли это равно для льда, для солнца, для пасущихся на склонахъ стадъ и для людей, для тѣхъ людей, которые знаютъ только два слова: «свобода и равенство» (для швейцарцевъ). Два слова! Но когда ихъ лепечетъ малютка, проснувшійся въ теплой люлькѣ, и орелъ кричитъ надъ вершиной красной, голой скалы, когда замираютъ они на сухихъ устахъ старухъ и звенятъ въ колокольчикахъ стадъ, — они образуютъ глетчеръ, могучій, неудержимый глетчеръ, питающій сотни, сотни горныхъ ручьевъ. Они разбѣгутся всюду, эти ручьи, чтобы напоить красивыхъ, свободныхъ людей чистой, холодной влагой, они научатъ ихъ играмъ и шуткамъ…

— Кажется, мы его слишкомъ обидѣли, и онъ далъ течь, — сконфуженно сказалъ Южакинъ. — После болѣзни его следовало бы щадить.

— Не поминайте насъ лихомъ, Сандерсъ, — искренно попросилъ извиненія Крысаковъ. — Когда будете летѣть куда-нибудь въ пропасть, удерживайте себя за волосы или подмышки: это смягчаетъ ударъ.

— Осторожнее съ глетчеромъ, — предупредилъ Мифасовъ. — Не забывайте, что онъ движется, и прыгайте съ него лицомъ впередъ. Съ правой стороны.

— До свиданія, мои друзья, — просто отвѣтилъ я. — До свиданія, Крысаковъ, до свиданія, Южакинъ, до свиданія, Мифасовъ. Не надо слезъ, потому что я иду навстрѣчу свободнымъ людямъ. Не надо речей, потому что каждое ваше слово ничто въ сравненіи съ теми двумя, которыя принадлежатъ этимъ людямъ — швейцарцамъ.

Прощай маленькій Тироль, где набожность и экономія обнажила людямъ колѣнки, а природа научила только труду и глупенькимъ игрушечнымъ песенкамъ. Прощай!

ВЪ ШВЕЙЦАРІЮ

Человѣкъ, не понимающій шутокъ. — Забытые люди. — Профессоръ музыки.

— Табакъ есть? Водка есть?

— Нѣтъ.

Прибытіе въ Швейцарію.

Въ послѣдній разъ оглядываюсь на Боденское озеро, и я въ Швейцаріи. А черезъ какихъ-нибудь три часа я буду въ Цюрихе — центре и самомъ большомъ городе маленькой, но лучшей въ міре страны.

— Мерштеттенъ!.. Мюльхаймъ!..

Противъ меня сердито уселся коренастый, пожилой человѣкъ въ широкополой шляпе, съ мужественнымъ лицомъ и выправкой военнаго.

— Сынъ свободной страны… Такой человекъ сшибъ стрелой яблоко съ головы сына, — подумалъ я.

Онъ, какъ будто, угадалъ мою мысль и, пронизавъ меня взглядомъ стойкихъ, сѣрыхъ глазъ, въ которыхъ еще тлѣли искорки гнѣва, спросилъ по-русски:

— Скажите, не встрѣчались ли мы около Перми этакъ два года тому назадъ? Въ вагонѣ? Я былъ въ военной формѣ и съ кадетомъ, а вы его кормили Гала-Петеръ… Не помните? Экая у васъ память куриная…

— Я многихъ кормилъ Гала-Петеръ, — обиженно сказалъ я.

— Ну, это неважно… Они вамъ покажутъ, мерзавцы… Швейцарцы…

— Простите, господинъ… полковникъ, — сухо возразилъ я. — Насколько я знаю…

— Да что вы знаете?! — нетерпѣливо перебилъ онъ. — Вашей племянницѣ кулакъ когда-нибудь подставляли? Подставляли?

— То-есть, какъ это кулакъ?

— Очень просто! Чтобы — когда она садилась, кулакъ подсовывали? Случалось?

— Надъ своей я этого не наблюдалъ, — откровенно сказалъ я.

— Не наблюдалъ! Ха-ха! А я вотъ только-только не наблюдалъ… Я бы ему саданулъ! Я бы ему по зобу-то свистнулъ!

Пыхтя и кряхтя отъ усилія держать себя въ границахъ, онъ продолжалъ:

— Хорошо еще, что племянница — сдержанная дѣвушка, умница, только потомъ разсказала, когда поѣздъ ушелъ… «Знаешь, говоритъ, дядя, какъ сейчасъ надо мной подшутили?» — Не знаю. — Ищу я въ вагонѣ мѣсто и вижу одно свободное, противъ двухъ дамъ, рядомъ съ ихъ кавалеромъ… Скорѣе туда… Трахъ! А онъ подъ меня кулакъ подставилъ. Такъ я до потолка и подпрыгнула. Больно, стыдно, а онъ заливается… Дамы тоже. А?!

— Неумѣстная шутка, — пробормоталъ я, сознавая въ душѣ, что ручей, обучавшій шуткамъ швейцарскаго кавалера, былъ не изъ самыхъ изысканны хъ.

— Вы находите! — ядовито прищурился господинъ и съ злобной ироніей кивнулъ въ уголъ вагона.

— Полюбуйтесь!

Тамъ, прикурнувъ къ стѣнкѣ, дремало странное существо съ громаднымъ клубкомъ подъ подбородкомъ. Одна рука, свѣсившаяся, какъ плеть, медленно раскачивалась отъ толчковъ вагона, обремененная чудовищной, корявой, какъ кора дуба, кистью, другая лежала на колѣняхъ, сжатая въ темный, жесткій кулакъ.

Тамъ, прикурнувъ къ стѣнкѣ, дремало странное существо.

— Красавецъ, — прошипѣлъ отставной полковники. — На этакій кулачокъ наткнуться — прошу покорно.

— Что это у него подъ подбородкомъ? — съ ужасомъ спросилъ я.

— Зобъ, — отвѣтилъ онъ съ злорадной улыбкой. — Зобъ у голубчика. У старушки, вонъ, тоже, у окна. Отчего? Одни говорятъ, что отъ воздуху, другіе…

— Ну, и попадаются же ручейки, — подумалъ я.

— Но, неужели, нѣтъ средствъ избавиться отъ такого украшенія?

— Не знаю, право, — сказалъ онъ лѣниво. — Говорятъ, что есть. Вырѣзать какую-то тамъ железу и все. Только… только идіотами они послѣ этого становятся.

— Ну, что вы?

— Да, да… Выборъ: или съ зобомъ или идіотъ — кто какъ любитъ.

— Скромный выборъ, — корректно замѣтилъ я, чувствуя что его спокойный тонъ начинаетъ возбуждать во мнѣ негодованіе. — Я думаю, что и вы поломали бы голову часокъ, другой.

Онъ зѣвнулъ.

— Не знаю, не приходилось. А что касается вотъ такого молодчика — ему и думать долго нечего. То идіотъ съ зобомъ, а то будетъ безъ зобу… Настоящій франкъ отъ фальшиваго всегда отличитъ инстинктомъ, а это главное. За отельчикомъ и за дѣтишками жена присмотритъ. Вотъ и все… Фрауэнфельдъ?

— Фрауэнфельдъ!..

— До свиданія.

До свиданія! Недобрый, но и иедалекій человѣкъ… Достаточно одной неловкой шутки со стороны простодушнаго и не въ мѣру веселаго малаго — (возможно еще, что онъ просто хотѣлъ предохранить дѣвушку отъ чувствительнаго удара о сидѣніе) — чтобы вызвать въ твоей душѣ вихрь злобы и жажду издевательства надъ несчастіемъ ближняго. И какого ближняго?! Одного изъ тѣхъ, что съумѣли на своемъ крохотномъ клочкѣ земли водрузить знамя демократіи и свободы выше всѣхъ государствъ Европы.

Такъ высоко, что его и не увидать тебѣ, темный человѣкъ, злобствующій по милости усѣвшійся на чужой кулакъ племянницы.

Милый старикъ, сидящій наискосокъ отъ меня! Твое лицо носитъ слѣды усталости послѣ трудового дня. Твои добрые глаза смыкаются, утомленные лучами солнца, ласкавшими сочные овощи на твоемъ маленькомъ огородѣ. Но, можетъ быть, ты вовсе и не огородникъ, а честный торговецъ или учитель, потому что твои старыя руки свѣтлы и мягки, а пальцы даже настолько длинны и гибки, чтобы принадлежать профессору музыки.

— Кажется, скоро Винтертуръ, милостивый государь? Я очень извиняюсь, если потревожилъ вашъ сонъ…

— Ничего, ничего… — онъ привѣтливо киваетъ головой, играя ласковыми сѣтками морщинокъ около глазъ и по угламъ рта. — Ничего. Я долженъ слѣзть въ Винтертурѣ и очень вамъ благодаренъ, что успѣю немножко оправиться до остановки. На урокъ слѣдуетъ всегда являться въ приличномъ видѣ… Да, да, я даю уроки на скрипкѣ… Кажется, мой галстукъ немного съѣхалъ, не правда ли?

Онъ тревожно потрогалъ толстый и старый, повидимому, вывернутый наизнанку галстукъ.

— Въ порядкѣ? Благодарю васъ… Можетъ быть, вы тоже играете на скрппкѣ? Или на роялѣ?

— Къ сожалѣнію, ни на томъ, ни на другомъ.

Онъ высоко, высоко вытянулъ сѣдую голову и гордо улыбнулся.

— Къ сожалѣнію! Учиться музыкѣ — это великое счастіе, которое дается только очень немногимъ. Для этого надо быть богатымъ человѣкомъ, милостивый государь. Не правда ли?

— Почему же? — удивился я. — Мнѣ кажется, что и бѣдный, разъ у него есть, способности…

Доброе старческое лицо сдѣлалось строго.

— Бѣдные должны работать, — неумолимо проговорилъ онъ. — Работать и только работать.

Я невольно взглянулъ на громадную, посинѣвшую кисть человѣка сь зобомъ. Вѣрэятно, онъ работалъ и только работалъ.

Винтертуръ!..

Слѣдующая остановка была Цюрихъ.

ИЗВОЗЧИКЪ

Есть ли въ витринѣ европейской цивилизаціи предметъ болѣе бросскій, чѣмъ извозчикъ?

Я встрѣчалъ людей, отрицавшихъ культуру Запада цѣликомъ, но когда рѣчь касалась этихъ людей, верхней своей частью столь же неразрывно и гармонично связанныхъ съ газетой, какъ нижней съ козлами, они умолкали.

Умолкали, чтобы не сказать:

— Заграницей извозчикъ — это воплощеніе торжества лучшихъ инстиктовъ человѣчества. Это — само человѣческое достоинство, это — олицетворенное сознаніе честно выполняемаго долга.

Онъ въ состояніи продержать васъ полчаса у дверей пивной, гдѣ онъ будетъ допивать свою честно заработанную кружку пива, но въ то же время онъ никогда не откажется пожать вашу руку, если она протянута отъ чистаго сердца и не замарана безнравственнымъ поступкомъ.

Вы никогда не увидите извозчика безъ газеты, ибо его мозгъ постоянно нуждается въ здоровой пищѣ.

— Это лучшіе знатоки политики, каждый изъ которыхъ въ состояніи предугадать исходъ любого конфликта между державами. Они знаютъ цѣну союзамъ и предвидятъ результаты выборовъ не хуже, чѣмъ курсы акцій на слѣдующій день.

— Они лучшіе граждане страны.

Онъ вошелъ въ пивную, поддерживая руками громадный животъ, какъ бы не рѣшаясь опустить его сразу на кривыя слабыя ноги, и присѣлъ къ моему столу.

— Здраствуйте, — сказалъ онъ и, снявъ съ головы старый чѣмъ-то разстроенный цилиндръ, закрылъ имъ мой хлѣбъ.

— Пива! — крикнулъ онъ.

— Здѣсь гдѣ то былъ мой хлѣбъ, — скромно намекнулъ я.

Онъ пожалъ плечами и, освободивъ хлѣбъ, прикрылъ шляпой солонку.

Съ минуту онъ сидѣлъ молча, уставившись на меня мутными, какъ огуречный разсолъ глазами, жутко освѣщавшими его синеватый носъ.

— Иностранецъ? — коротко спросилъ онъ.

— Русскій.

— Я такъ и думалъ.

Онъ засмѣялся въ восторгѣ отъ своей догадливости и пустилъ въ мою тарелку клубъ сквернаго дыма.

Я сдѣлалъ страдальческое лицо и закашлялся.

— Хорошая сигара, — улыбнулся онъ. — Два сантима одна штука.

— Дорогая, но скверная, — желчно сказалъ я, отодвигая тарелку.

Я не люблю дыма, а съ картофельнымъ салатомъ, въ особенности.

— Вамъ, вѣроятно, онъ вреденъ, — съ оттѣнкомъ легкаго состраданія угадалъ онъ и пустилъ мнѣ въ лицо еще пару клубовъ, погрузившись потомъ въ газету, листы которой высовывались изъ за борта его жилета и торчали изо всѣхъ кармановъ.

Извозчикъ.

Удивительно, какъ внѣшность человѣка не гармонируетъ иногда съ содержаніемъ!.. Этотъ маленькій синій носъ, похожій на узелокъ на концѣ колбасы, эти жирныя дряблыя щеки, поставляющія потъ и сало на отвороты пиджака, животъ, вздувшійся отъ пива, кривые пальцы и… мозгъ.

Мозгъ коммерсанта, политика, если не философа.

И… козлы!

Я представилъ себѣ нашего Ваньку, часами глазѣющаго на небо или клюющаго носомъ, въ то время какъ другой человѣкъ, равный ему по соціальному положенію, впитываетъ въ себя весь — міръ, и мою душу наполнилъ стыдъ.

Стыдъ и глубокая симпатія къ этому некрасивому, неуклюжему труженнику, обладавшему кое чѣмъ большимъ, чѣмъ дешевая показная вѣжливость — жаждой знанія.

Она казалась неутолимой. Его тусклые глазки жадно скользили, пожирая одинъ листъ за другимъ, а вылетавшія изъ горла хриплыя восклицанія, то гнѣвныя, то радостно-изумленныя, заглушались перекатами кипѣвшаго на днѣ необъятнаго желудка пива.

— Есть что нибудь новенькое? — не выдержалъ я.

Мой вопросъ показался ему наивнымъ.

— Что-нибудь новенькое, сударь? Когда въ газетѣ тридцать страницъ, не считая половинки кое-какого вздора въ концѣ, то должно быть что-нибудь новенькое? Особенно, въ такой газетѣ, которую читаетъ весь городъ. Какъ вы думаете?

— Я предполагаю — что-нибудь особенное… — смешался я.

— У всякаго свое особенное, сударь — добродушно улыбнулся онъ… — Ну, вотъ, если хотите, — это должно удивить каждаго, — на улицѣ Гюлей продается за сто франковъ піанино… Что?

— Неужели вы еще и играете? — воскликнулъ я и представилъ себѣ строгую физіономію профессора музыки изъ Вантертура.

Толстякъ расхохотался.

— Разумѣется нетъ, сударь. Но разве это не интересно?.. Почти новое за сто франковъ?!..

— Такъ себѣ, — сказалъ я. — А что дальше?

— Дальше?.. Музикъ-директоръ продаетъ кухонную посуду… гм… — Онъ задумался. — Почему ему продавать кухонную посуду? Теперь?

— Онъ покупаетъ новую, изъ белаго металла, — нетерпеливо сказалъ я.

Мне начинало казаться, что толстякъ издевается.

— Покупаетъ новую?.. Странно. № 64. Хорошій диванъ, улица Леопаръ… Почти новое платье… Боже мой!

— Не надо, — остановилъ я его съ дружескимъ укоромъ: — Неужели вы серьезно думаете, что насъ, русскихъ, ничего не интересуетъ, кроме такой ерунды?

Его мутные глазки округлились.

— Ерунды?! — прошепталъ онъ. — Вы называете, сударь, ерундой, то, что можетъ понадобиться каждую минуту? Посуда, пальто, стулья? Почти новое піанино за сто франковъ?! Понимаете ли вы, что говорите, сударь? — Въ его голосе послышалась обида.

— Да ведь вамъ это не нужно? Вамъ лично? — мягко спросилъ я.

— Мне? Піанино? — онъ растерянно посмотрелъ на пять розовыхъ сосисокъ воткнутые въ тѣсто его ладони. — Да, да мнѣ не нужно… Это слишкомъ дорогая мебель, сударь… Но мнѣ можетъ понадобиться диванъ. Мнѣ можетъ понадобиться посуда!!

Онъ торжествующе посмотрѣлъ на меня.

Я взялъ его газету, и мое сердце замерло. Это была сплошная публикація, за исключеніемъ послѣдней полустранички, посвященной всей вселенной. Я скользнулъ по ней глазами и узналъ, что въ Россіи отравился рабочій, въ Англіи потерпѣла аварію рыбачья шхуна… Скатился съ крыши французскій каменщикъ и произнесъ красивую рѣчь императоръ Вильгельмъ.

— Въ этой газетѣ вы найдете все, что угодно, — самодовольно проговорилъ онъ. — Это самая интересная газета.

Онъ былъ правъ. На этихъ восьми зеленоватыхъ листахъ было все, что угодно. Предлагалось и требовалось, покупалось и продавалось. Старое и молодое, новое и потрепанное.

Мебель, посуда, скромные женихи и целомудренныя невѣсты, строгія вдовы, коровы, лошади, машины и зданія. Все это красовалось съ одинаковымъ достоинствомъ, съ сознаніемъ права быть проданнымъ и покупаться, точно и вѣрно расцѣненное.

— И вы читаете это все? Цѣликомъ? — воскликнулъ я.

— Все!

Онъ посмотрѣлъ на меня съ высокомѣрно-хвастливой улыбкой и постучалъ по лбу, одной изъ своихъ сосисокъ.

— Для этого нужно имѣть время и кое-что здѣсь.

Потомъ опрокинулъ въ ротъ кружку и кинулъ въ пространство:

— Пива!

МОЯ ХОЗЯЙКА

Это была миніатюрная старушка, лѣтъ семидесяти, фрау Мюллеръ, съ лицомъ, сморщеннымъ, какъ бумага для абажура.

Ея рѣдкіе белые волосы стягивались на затылкѣ въ маленькій узелокъ, похожій на головку чеснока, а улыбка открывала дряхлый, глухонемой зубъ, упрямо сторожившій совершенно пустое помѣщеніе.

Моя хозяйка.

— Вы — русскій, — сказала она ласково и чуть-чуть лукаво, словно уличая меня въ простительной детской шалости. — Комнаты я вамъ сдать не могу.

— Извините, сударыня, — строго возразилъ я. — Въ вашей публикаціи не было этой приписки: «только не для русскихъ», какъ во многихъ другихъ. Иначе я бы не сталъ васъ безпокоить.

Она растерянно улыбнулась.

— Единственно, что въ ней было оговорено — это моя солидность и скромность. Скромный, солидный господинъ. Это — я.

— Возможно, — слабо согласилась она. — Какъ ваша фамилія?

— Сандерсъ.

— Господинъ Сандерсъ? Но, вѣдь, это иностранная фамилія?

Я скромно улыбнулся.

— Вотъ видите, фрау Мюллеръ, какъ опасно судить о человекѣ по наружности.

— Вы долго будете жить? Только месяцъ?.. Русскій… 35 франковъ.

— Прекрасно.

— Только господинъ Сандерсъ…

Ея сухое личико приняло таинственное и стыдливое выраженіе.

— Только… безъ женщинъ, господинъ Сандерсъ, безъ женщинъ… Что? У меня въ прошломъ году такъ же жилъ одинъ русскій и платилъ сорокъ франковъ. Пять за невѣсту, вы понимаете?

— Они жили вдвоемъ?

Старушка надменно нахмурилась.

— Какъ вдвоемъ? Вы дурно думаете обо мнѣ, господинъ Сандерсъ. Да, да, я васъ понимаю. У насъ также есть особы, которыя сдаютъ комнаты такимъ… такимъ… Которые живутъ такъ. Не мужъ, и не жена, а такъ… такъ…

Она краснорѣчиво помахала маленькой ручкой, похожей на связки сухого гороха.

— Вы сами знаете, что это такое.

Ей было тяжело это объяснить болѣе подробно.

— Понимаю, фрау Мюллеръ, — сказалъ я, — понимаю. И чрезвычайно радъ, что хоть въ вашей квартире могу считать себя избавленнымъ отъ встрѣчи съ людьми, живущими, извините меня… вдвоемъ. Я не изъ такихъ… Да!.. Такъ за что, смѣю спросить, вы брали съ нихъ сорокъ франковъ? Тридцать пять за комнату и пять?

— За невѣсту, господинъ Сандерсъ. Онъ требовалъ, чтобы его посѣщала иногда невѣста, а мое условіе — безъ дамскихъ визитовъ. Наконецъ, я согласилась.

— Другими словами, фрау Мюллеръ, — сухо перебилъ я, — вы хотите сказать, что въ этой комнатѣ, въ этой самой комнатѣ, которую вы теперь предлагаете солидному и скромному человѣку, происходили… я не скажу: оргіи, но…

— Я брала за это пять франковъ, — съ достоинствомъ сказала она.

— Такъ это вы брали, сударыня, вы. Но каково мое положеніе? Положеніе человѣка, вынужденнаго жить тамъ, гдѣ какой-нибудь годъ (даже меньше!) тому назадъ…

— Но тридцать пять франковъ — недорого, — пролепетала она упавшимъ голосомъ. — На одинъ мѣсяцъ?

— Недорого! Гм!.. Не въ этомъ дѣло, сударыня. Моральное состояніе человѣка, непрерывно сознающего, что въ его комнатѣ еще недавно… развлекались невѣнчанные молодые люди… Что на этомъ столѣ, на этихъ стульяхъ, на этой… мебели, которую я стыжусь называть ея настоящимъ именемъ… — я неопределенно показалъ на кровать.

— Я не скажу: оргіи, но…

Лицо старушки сдѣлалось строгимъ, но въ тоже время сочувственнымъ.

— Господинъ Сандерсъ!

— Фрау Мюллеръ!

— Господинъ Сандерсъ, я васъ понимаю. Я васъ прекрасно понимаю. Но можете быть увѣрены, что въ квартирѣ не происходило ничего подобнаго. Ни-че-го подобнаго. Дѣвушка — изъ прекрасной семьи.

— Хотѣлось бы этому вѣрить, — мрачно сказалъ я.

— Будьте спокойны, господинъ Сандерсъ… Вы можете спросить тамъ, — она указала на балконъ противоположнаго дома. — Тамъ. Вечеромъ, ровно въ половине девятаго, я стучала имъ въ дверь. Девушка никогда не оставалась более двухъ съ половиной часовъ.

— Два часа за пять франковъ? — грустно улыбнулся я. — Я начинаю бояться, фрау Мюллеръ, что вы слишкомъ дешево цените добродетель.

Мои слова произвели на нее сильное впечатленіе и заставили устыдиться собственной слабости.

— Конечно, конечно, господинъ Сандерсъ, — прошептала она. — Но это были такія дети… Такія дети… Да, да, разумеется… Я вижу, что могу положиться на васъ, господинъ Сандерсъ. Не правда ли?

Она твердо посмотрела мне въ глаза.

— Да, я не сомневаюсь, господинъ Сандерсъ. Я такъ и думала, когда услыхала вашу нерусскую фамилію. Эти русскіе, эти бомбы… Всюду, всюду бомбы!

— Куда бы вы ни взглянули, фрау Мюллеръ. Въ Россіи скоро негдѣ будетъ упасть яблоку.

Она сокрушенно покачала головой.

— И, знаете, что еще хуже? Они очень часто не платятъ за квартиру, очень часто. Въ Швейцаріи это не любятъ, господинъ Сандерсъ. Не любятъ…

Она тревожно замялась.

— Оригинальная страна, фрау Мюллеръ… За комнату можно уплатить впередъ?

— О, да! И одинъ франкъ за услуги. Это недорого, господинъ Сандерсъ.

— Крайне дешево, фрау Мюллеръ! Одинъ франкъ прислугѣ…

— Мнѣ, господинъ Сандерсъ. Уборка комнаты, платье, сапоги…

Я представилъ себѣ, какъ эта опрятная, хрупкая старушка, которая при первомъ же сквознякѣ могла вылетѣть за окно, будетъ чистить мою обувь, возиться съ умывальнымъ тазомъ и ведромъ, и сказалъ;

— Все это я могу продѣлать самъ, фрау Мюллеръ. Въ вашемъ возрастѣ…

Она энергично замотала бѣлой, трясущейся головой.

— Господинъ Сандерсъ, я работала всю жизнь, я не могу жить безъ дѣла… Мой сынъ тоже работаетъ, — инженеръ… Мы живемъ вмѣстѣ… О-о! Онъ хорошо зарабатываетъ, очень хорошо зарабатываетъ, — на ея лицѣ заиграла улыбка материнской гордости. — И… знаете что?

Она лукаво прищурила кроткіе, блѣдные глаза, и, прикрывъ ротъ рукой, сказала:

— Я хочу, чтобы онъ женился, — дочь музикъ-директора. Въ воскресенье я ему это скажу, за завтракомъ…

— Воображаю, какъ онъ обрадуется, — замѣтилъ я.

— О, да! Да! Онъ уже давно хотѣлъ жениться на дочери полицейскаго чиновника, но я думаю, что лучше будетъ на этой.

— Конечно, тѣмъ болѣе, что переходъ съ дочери полицейскаго чиновника на дочь музикъ-директора врядъ ли покажется ему замѣтцымъ, фрау Мюллеръ.

Она нерѣшительно пожала плечами.

— Дочь музикъ-директора — очень образованная дѣвушка. Она говоритъ на четырехъ языкахъ. Вы читали въ газетахъ ея объявленіе: молодая дѣвушка желаетъ научиться хозяйству и стиркѣ въ интеллигентномъ семействѣ?

— Читалъ, и знаете что я думаю, фрау Мюллеръ? Если она еще играетъ на роялѣ, то, вмѣстѣ съ четырьмя языками, это будетъ хорошее подспорье къ стиркѣ… Вѣдь, тогда и подавно можно будетъ обойтись безъ прислуги.

— Еще бы, господинъ Сандерсъ, еще бы!.. Значитъ, вы платите одинъ франкъ за услуги и, если хотите кофе, то еще двѣнадцать франковъ въ мѣсяцъ. Хорошо? А теперь я вамъ совѣтую пойти въ участокъ и отдать вашъ паспортъ. Взамѣнъ вы получите билетъ.

Паспортъ; участокъ… Родныя слова, такъ странно звучащія въ этой странѣ свободы.

Я отправился за вещами и въ участокъ.

* * *

Каждое утро она мнѣ приносила чашку кофе съ блѣднымъ хлѣбцемъ на блюдцѣ, и я пользовался случаемъ, чтобы поболтать съ ней пять-десять минуть.

Но чѣмъ дальше, тѣмъ отвѣты ея становились короче, тѣмъ проворнѣе схватывала она съ комода наполненный мыльной водой тазъ. Несмотря на то, что темы, которыя я затрагивалъ, били ее по нервамъ, возбуждали подъемъ давно угасшаго духа.

— Знаете ли вы, фрау Мюллеръ, сколько у насъ стоитъ фунтъ мяса? Ни болѣе, ни менѣе, какъ 50–60 сантимовъ на ваши деньги! Что? Ха-ха-ха! Еще не такъ давно оно стоило вдвое меньше!

— Скажите мнѣ, фрау Мюллеръ, откровенно: вы представляете себѣ курицу за полтора-два франка? А я ихъ уничтожалъ десятками!

Она шептала:

— Сорокъ сантимовъ… Полтора франка…

И выпытывала все новыя детали, стараясь иногда объяснить, во что превратился бы міръ въ умѣлыхъ рукахъ швейцарцевъ, обладающихъ мясомъ и курами за эту цѣну.

Но, однажды, съ болью вырвавшись изъ этого царства грезъ, она твердо, хотя негромко сказала:

— Господинъ Сандерсъ… Я давно хотѣла это сказать, но… но я думала, что вы догадаетесь сами…

— Впередъ за кофе? — безпечно спросилъ я.

— Нѣтъ… Впрочемъ, и это, господинъ Сандерсъ… Но главное…

— Да говорите же, фрау Мюллеръ, говорите…

— Я очень боюсь, что вы поймете меня дурно, господинъ Сандерсъ… Не такъ, какъ надо…

— Фрау Мюллеръ…

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ. — Она перевела духъ и произнесла болѣе или менѣе рѣшительно:

— Я вамъ уже давно хотѣла сказать, господинъ Сандерсъ… Всякій разъ, когда я прихожу къ вамъ, по дѣлу, вы задерживаете меня на пять, десять минуть. И мы остаемся одни… остаемся одни…

— Одни, фрау Мюллеръ, одни.

Она рѣшила, что я ее понялъ, и улыбнулась увядшими ленточками губъ, одинокимъ, застѣнчивымъ выглянувшимъ зубомъ.

— Вы понимаете, господинъ Сандерсъ?.. Вы понимаете?.. Въ этомъ городѣ — такія, такія сплетни.

Она слабо указала на балконъ противоположнаго дома и повторила.

— Это настоящее сплетничье гнѣздо, господинъ Сандерсъ.

Я героически справился съ душившимъ меня смѣхомъ и любезно сказалъ:

— Фрау Мюллеръ… Вы забываете, что я слишкомъ старъ, чтобы подавать еще поводы къ сплетнямъ.

Она отрицательно покачала головой. И взявъ тазъ, зашлепала туфлями, гордая своей незапятнанной репутаціей въ прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ.

Какъ бы раскаркалось сплетничье гнѣздо, если бы узнало, что иногда я угощалъ фрау Мюллеръ вкуснымъ швейцарскимъ шоколадомъ!

Мы мало разговаривали другъ съ другомъ послѣ нашего объясненія; только разъ, — когда я попросилъ ее выбросить почти цѣлой хлѣбъ и большой кусокъ полузасохшаго сыра, она грустно сказала:

— У васъ, вѣроятно, давно нѣтъ матери, господинъ Сандерсъ?

— Не скажите, — возразилъ я уклончиво.

— Почему же она не научила васъ покупать ровно столько, сколько вамъ нужно, господинъ Сандерсъ?

Я скромно отвѣтилъ:

— Мы еще дикари, фрау Мюллеръ, и рѣдко закусываемъ въ одиночку. При разсчетѣ на число желудковъ легче ошибиться, чѣмъ на вмѣстительность одного.

Въ ея взглядѣ свѣтилось глубокое сожалѣніе.

Разставаясь, я сказалъ ей:

— Я уѣзжаю, фрау Мюллеръ… Ваша комната была верхомъ совершенства, ваша любезность превосходила все, мною доселѣ видѣнное. Я уѣзжаю съ глубокою грустью и лучшими воспоминаніями.

Она подняла на меня кроткіе, блѣдные глаза и жалостно сказала:

— Господинъ Сандерсъ, мнѣ такъ жаль, что вы уѣзжаете… Очень, очень жаль…

Въ моей головѣ пронеслись ботинки и платье, которыя я самъ чистилъ, въ порывѣ сыновьяго почтенія, нѣсколько плитокъ шоколаду и два-три букета цвѣтовъ подаренныхъ ей, когда она возвращалась съ кладбища, гдѣ покоился прахъ ея мужа, и я подумалъ:

— Ты заслужилъ эту скорбь, Сандерсъ, и это морганіе маленькихъ мутныхъ глазокъ, за которымъ сейчасъ польются слезы… Не надо слезъ, не надо…

— Ахъ, господинъ Сандерсъ! Это ужасно, что вы теперь дѣлаете, именно теперь.

— Когда ты уже успѣла привязаться, бѣдняжка…

— Когда такъ трудно сдать комнату, господинъ Сандерсъ…

— Ахъ да… Конечно, конечно… Прощайте, фрау Мюллеръ!

Прощайте!.. Маленькая швейцарская старушка съ монеткой, ровно бьющейся между восьмымъ и девятымъ ребромъ.

Ты честно заработала ее, вѣчная, цѣломудренная труженица!

ЗАБЫТЫЕ ЛЮДИ

Разсказъ бѣлобрысаго юноши

Да, они были некрасивы, очень некрасивы. Особенно мужчины — угрюмые и сутулые съ мутнымъ взоромъ, съ громадными узловатыми кистями длинныхъ рукъ, съ согнутыми въ колѣняхъ ногами.

Многіе держали ружья, а шляпы и платье ихъ были украшены разноцвѣтными лентами, вносившими нотку тупой наивности.

Многіе держали ружья.

Эти ѣхали на одинъ изъ безчисленныхъ маленькихъ праздниковъ стрѣльбы и были слегка пьяны, какъ и многіе другіе, ѣхавшіе просто для прогулки…

Были и совсѣмъ трезвые, но ихъ полусонные глаза и свободно вихлявшіе въ суставахъ члены дѣлали ихъ похожими на пьяныхъ.

Они не были сдержаны, чувствуя себя хозяевыми вагона, громко смѣялись и пѣли, а ссохшіеся пальцы ихъ закорузлыхъ рукъ блуждали по колѣнямъ, бедрамъ и грудямъ сидѣвшихъ рядомъ женщинъ.

Это была ихъ собственность — спокойныя некрасивыя женщины въ черныхъ корсетахъ, высокихъ и плоскихъ, раздавливающихъ груди.

А свободныя отъ легкой белой матеріи шеи, съ большими кадыками и припухшими железками, казались столь же предназначенными для дешевыхъ украшеній, какъ для большого альпійскаго колокольчика.

Онѣ отвѣчали на ласки неопределенными улыбками, реже пожатіемъ рукъ и еще реже поцѣлуями.

Онѣ знали, что это ихъ право или обязанность, поэтому мало стѣснялись, не придавая значенія присутствію постороннихъ и еще менѣе случайному уродству своего собственника.

Среди мужчинъ я замѣтилъ двухъ или трехъ идіотовъ природныхъ или, можетъ быть, изготовленныхъ по рецепту того сердитаго господина съ племянницей.

Наблюдать за ними было скорѣе любопытно, чѣмъ весело, и я вздохнулъ облегченно, когда поѣздъ остановился.

— Везенъ!..

Картина, которая мнѣ представилась, была немного олеографична все же прелестна. Я пошелъ вдоль Валльскаго озера, узкаго, очень глубокаго, сжатаго стѣнами угрюмыхъ, мѣстами соверешенно голыхъ скалъ.

Его неподвижная, нѣмая вода казалась голубымъ застывшимъ металломъ, эмалью, подернутой розово-дымчатыми и синеватыми тѣнями — отраженіями скалъ и неба и еще чего то для меня непонятнаго.

Вода не походила на воду нашихъ озеръ и рѣчекъ, какъ красивая мертвая кокотка пальма не походитъ на вѣчно трепещущую березу.

Я шелъ по великолѣпному шоссе, минуя деревню за деревней, — всюду было электричество и маленькіе чистые отели, — отелей чуть ли не больше, чѣмъ обыкновенныхъ домовъ.

Это былъ сплошной гимнъ удобству за небольшую, но наличную плату. Торжество невѣроятнаго, почти нечеловѣческаго труда, создавшаго сады и огороды на каменныхъ склонахъ, обвившаго ихъ бледными гирляндами идеальныхъ дорогъ.

Откуда то снизу маленькіе и попрыгивающіе пустые звуки деревенскаго оркестра, странно и полно гармонировавшіе и съ озеромъ и съ гладкой дорогой и съ обрывами голыхъ скалъ.

Я спустился къ небольшой деревенской гостинницѣ.

Никогда еще я не видѣлъ человѣческаго благополучія такимъ близкимъ и полнымъ, во всемъ его ужасѣ.

За многочисленными столами сидѣли мужчины, женщины и дѣти — некрасивые, опрятно одѣтые. Скромная ѣда и неважное пиво казались имъ безконечно вкусными, а писклявые звуки двухъ скрипокъ, кларнета и флейты стройными и гармоничными.

За многочисленными столами сидѣли мужчины, женщины и дѣти.

— Хорошо играютъ, — сказалъ я сосѣду.

Онъ съ достоинствомъ кивнулъ головой.

— О! Превосходно! Въ тактъ!!

И съ гордостью указалъ на бѣшено, но точно отбивавшую тактъ скрипку.

— Это самый честный музыкантъ, — пояснилъ онъ. — Пива!

Я посмотрѣлъ вдоль скамеекъ на десятки перекошенныхъ костистыхъ плечъ, на уродливыя оттянутыя трудомъ руки, на тусклые глаза, опущенные въ кружки съ пивомъ.

Гармонія труда и пива, благодарность за то и другое.

Они имѣли все.

— Поѣли? — раздался у меня за спиной тонкій непріятнаго тембра голосъ. — Налюбовались картиной?

Я обернулся на длиннаго бѣлобрысаго юношу, довольно плохо одѣтаго, съ мѣшкомъ за плечами; длинные сухіе волосы доходили до плечъ, а на желтомъ лицѣ змѣилась язвительная улыбка.

— Поѣлъ, — сказалъ я.

— Въ Валленштадтъ?

— Въ Валленштадтъ.

— Пойдемъ вмѣстѣ, — рѣшилъ онъ.

— Здѣшній — студентъ, — издѣваясь надъ самимъ собой, представился бѣлобрысый юноша. — Два года уже здѣсь, чортъ бы ихъ взялъ! А вы?

— Я такъ, проѣздомъ.

— Нравы изучаете?.. Изучайте, изучайте… Дѣло немудреное. Здѣсь — что профессоръ, что мясникъ — одно добро. Одно…

— Это только доказываетъ уровень развитія мясниковъ, — возразилъ я, не желая поддерживать его сквернаго язвительнаго настроенія.

— Не знаю, право, что это доказываетъ, — холодно сказалъ юноша. — То ли, что мясники поднялись, то-ли — профессора спустились. Надо полагать сошлись они посрединѣ лѣстницы, когда одинъ спускался, другой поднимался, да такъ и сѣли. Одинъ внизу передникъ оставилъ, въ мясной лавкѣ, другой наверху въ лабораторіи, а безъ передниковъ ихъ самъ чертъ не отличитъ. Очки здѣсь, очки тамъ. Воротничекъ здѣсь, воротничекъ тамъ.

— Есть нѣчто поважнѣе того и другого, — наставительно сказалъ я.

Онъ передернулъ мѣшокъ на спинѣ и отмахнулся.

— Подите вы!.. Вотъ вамъ случай съ профессоромъ А. — Знаменитость, богъ, по его лекціямъ въ Россіи учатся… Дословно какъ было дѣло.

Демонстрируетъ въ клиникахъ двухъ голыхъ паціентокъ… Кельнерши или въ этомъ родѣ… Неприличная болѣзнь, знаки на тѣлѣ… Стыдно, — лица, какъ водится, закрыты салфетками… Юноша разсказывалъ, повидимому, въ сотый разъ, не волновался и говорилъ отрывисто.

— Съ салфетками все таки легче… Студенты, помощники… А. въ дурномъ настроеніи, хочется на чемъ нибудь сорвать злость. Сдергиваетъ салфетку съ одной, бросаетъ. Та только охнула — летитъ вся красная, глаза закрыла… Схватываетъ другую салфетку — не тутъ то было. Дѣвица ухватилась и руками, и зубами — ни за что. А. — въ бѣшенствѣ, салфетку рветъ — прямо драка… Старикашка здоровый… Кричитъ: — Нечего, голубушка стыдиться — опоздала. Раньше бы надо было. Вырвалъ салфетку. Дѣвица руками закрылась — руки отдирать сталъ. Да какъ?! По всей койкѣ катаетъ… Крикъ, истерика, дѣвицъ съ койками — вонъ…

— А студенты?

— Студенты? Представьте, что не только студенты, даже профессорскіе помощники возмутились — ужъ на что рабы. Ногами зашаркали — это такъ принято. А. посмотрѣлъ, погрозилъ закрыть клинику и ушелъ — разгнѣвался.

— Тѣмъ и кончилось?

Юноша мефистофельски оскалилъ длинные желтые зубы.

— Не совсѣмъ. Студенты рѣшили устроить А. кошачій концертъ, подъ окнами, но — не состоялся. Совѣтъ постановилъ, закрыть, коли что, университетъ, а всѣхъ русскихъ выгнать. Это здѣсь — вродѣ первой помощи… Такъ… Студенты собрали сходку и заявили, что они вовсе не въ претензіи на А. и — не просить же, на самомъ дѣлѣ профессору прошения у какихъ то кельнершъ. Что же касается шарканія ногами, то виноваты въ этомъ вѣчно и всѣмъ недовольные хайбе-руссенъ, скоты — русскіе.

Я посмотрѣлъ на бѣлобрысаго представителя этой породы, несомнѣнно недовольнаго своей участью и спросилъ:

— А какъ къ вамъ относятся профессора.

— Средне, — отвѣтилъ онъ саркастически. — Общее мнѣніе довольно удачно формулировано однимъ изъ профессоровъ такъ: «Нашихъ студентовъ слѣдуетъ во что бы то ни стало оберегать отъ вліянія этого, во многихъ отношеніяхъ, интереснаго, но слишкомъ… экзотическаго элемента». Это — вообще. А въ частности, профессоръ Р. не такъ давно поколотилъ и выбросилъ изъ аудиторіи одного экзотическаго юношу за то, что тотъ собирался его послушать, не внеся платы за лекцію… Профессоръ Ф. подивился терпѣнію Р., всѣ сообща объявили Ф. благодарность за энергичныя дѣйствія, а экзотическаго юношу вышибли изъ университета… А вотъ еще…

— Нѣтъ ужъ довольно, — попросилъ я. — Поговоримъ о другомъ, повеселѣе.

— Повеселѣе? — задумчиво переспросилъ онъ. — Разсказать, развѣ, какъ здѣсь, на лекціяхъ студенты забавляются?.. Воробья недавно у химика выпустили… Кошку…

— Еще веселѣе, — жалобно сказалъ я, испуганный мрачнымъ, насмѣшливымъ выраженіемъ его глазъ.

Повидимому, юноша былъ отравленъ до самой сердцевины, какъ стебель какого нибудь ядовитаго растенія. Его волосы стали похожими на забытую въ химическомъ шкапчикѣ паклю, на кончикѣ носа выступила ядовитая капля.

— Прекрасно, — согласился онъ. — Вы… не соціалъ-демократъ? Нѣтъ? Ну, все равно. Я, было, вамъ про первое мая разсказать хотѣлъ… Пролетарии всѣхъ странъ соединяйтесь!..

— Первое мая?! — вскричалъ я. — Великолѣпно! Что можетъ быть прекраснѣе и радостнѣе этого праздника труда?! Когда люди разныхъ профессій, возрастовъ и сословій идутъ нога въ ногу, обнявшись, какъ братья, воины единой могучей рати…

— Словомъ пролетаріи всѣхъ странъ соединяйтесь!.. — съ глубокой и грустной ироніей, подсказалъ отравленный юноша.

Мое сердце начало щемить.

— Кажется скоро уже — станція? — робко спросилъ я.

— Скоро… Стало быть — пролетаріи всѣхъ странъ соединяйтесь? Такъ, что ли?.. Хорошо… За два дня до прекраснаго праздника труда въ читальнѣ вывѣсили объявленіе. Просимъ — де, господъ русскихъ участія въ шествіи не принимать, потому что ходятъ они не въ ногу, поютъ плохо и вообще… элементъ безпокойный…

Мнѣ стало казаться, что воздухъ наполняется ядовитыми испареньями. Я вспомнилъ стихотвореніе «Анчаръ».

— Вносятъ безпорядокъ! Какъ не вноситъ?! Идетъ этихъ идіотовъ видимо, невидимо… Азъ, — два! азъ, — два! лѣвой-правой! лѣвой-правой!.. Зонты черезъ плечо — съ дозволенія начальства. Цвѣты, ленточки, впереди — пиво… Азъ-два!.. А тутъ эти, прости Господи — отречемся отъ стараго міра. Поютъ скверно, идутъ въ разбродъ, кучка маленькая… Никому не нужны… По грязи топчутся… Эхъ!..

Кажется онъ естественно умолкъ. Подошли къ станціи.

— Вы въ Цюрихъ? — спросилъ юноша.

— Въ Цюрихъ.

— А потомъ въ Россію? Пожили бы здѣсь — у васъ чихнуть лишній разъ не позволяютъ… Право.

— А развѣ вамъ это здѣсь хочется? — спросилъ я.

Отравленный юноша не отвѣтилъ.

Когда я садился въ вагонъ, онъ скороговоркой проговорилъ:

— На Рейнскій водопадъ совѣтую ѣхать безъ провизіи — тамъ недорого. Меня тамъ въ прошломъ году чуть живымъ не заѣли, особенно старуха. Закуску, дескать, изъ чужого кантона привезъ — нашему раззореніе. Нищіе — русскіе! Издѣваются…

Поѣздъ тронулся.

— Прощайте, — поклонился я.

— Прямо бѣсились отъ жадности, — крикнулъ въ отвѣтъ юноша.

— Прощайте!

Онъ поставилъ рупоръ:

— Жадные, говорю, окаянные… Деньги, деньги…

Больше я его не слышалъ.

Поѣздъ шелъ медленно, останавливаясь на каждой станціи, чтобы принять нѣсколько пьяныхъ швейцарцевъ.

Они фальшиво пѣли, кричали, обнимали послушныхъ женщинъ, отъ души веселились. Нескладные, темные, забытые и идіоты — равноправные любимые дѣти труда, денегъ и алкоголя.

Я послушался отравленнаго бѣлобрысаго юноши и пошелъ на Рейнскій водопадъ безъ закуски. Все было чисто, дешево и удобно. Вечеромъ его освещали цвѣтными огнями.

Я смотрѣлъ на водопадъ, на эту панику брызгъ и пѣны, слушалъ грохотъ и ревъ обезумѣвшей, свергающейся въ пропасть воды… Водопадъ…

Мнѣ стало жаль его. Несчастнаго, все еще могуче-прекраснаго, юродиваго старика.

Онъ по прежнему думалъ, что наводитъ священный ужасъ, метался, трясъ бородой, не замѣчая, что его давно показываютъ за франкъ съ персоны, играютъ зайчиками на его носу, вплетаютъ ленточки въ старые сумасшедшіе волосы и ткутъ изъ нихъ кухонныя полотенца.

За это ему обезпечена квартира и столъ. Честный старикъ и хорошій работникъ.

ВЪ РЕСТОРАНЪ

Онъ вошелъ съ ней подъ руку — довольная супружеская чета.

Снялъ шляпу и передалъ ей. Снялъ пальто и передалъ также ей. И палку. Все передалъ ей, вѣрной подругѣ жизни.

Сѣлъ и спросилъ пива, предоставивъ ей полную свободу.

Онъ ей вѣритъ.

Швейцарская идиллія.

* * *

Онъ пришелъ одинъ. Похлопалъ кельнершу и спросилъ пива. Похлопалъ еще разъ кельнершу и еще разъ спросилъ пива. Похлопалъ кельнершу, спросилъ пива. Похлопалъ, спросилъ… похлопалъ, спросилъ…

Свободная, какъ вѣтеръ, кельнерша! Одна для всѣхъ. Терпѣливо ждетъ кельнершу женихъ Фридрихъ.

На другой день я получилъ странную телеграмму:

Sdiomvineziakris acowmifasowiiiga kin.

Въ первый моментъ я заподозрилъ убійство, — затѣмъ ловкую симуляцію. Но когда пришелъ въ себя, довольно свободно расшифровалъ:

— Ждемъ Венеція Крысаковъ, Мифасовъ, Южакинъ.

Повидимому, компанія сильно потратилась и экономила на телеграммахъ, пользуясь правомъ писать до пятнадцати буквъ въ словѣ.

Я выѣхалъ.

Промелькнула сказочная умирающая Венеція… Черные лебеди прошлаго — гондолы.

Дворецъ дожей — прихотливый сладкій и лживый, какъ кусокъ сухого, отравленнаго торта.

Римъ, съ пеньками капитолійскихъ колоннъ. Бани Каракаллы, Колизей — осыпающіеся, ограбленные, обгрызанные, какъ куски кукурузы, жадными мстительными зубами папъ.

И Неаполь — лживый, порочный и нищій, въ одномъ переулкѣ котораго больше грязи и — красоты, чѣмъ во всей Швейцаріи.

Что было бы съ тобой, маленькая свободная страна, если бы ты была еще дорогая и грязная?

Я не успѣлъ еще отвѣтить себѣ на этотъ вопросъ, какъ очутился въ мягкихъ объятіяхъ Южакина. А когда опомнился — перо было въ его рукахъ.

ЗАКЛЮЧЕНІЕ

Теперь мы опять дома, — Крысаковъ, Южакинъ Мифасовъ и я — Сандерсъ.

Мы многому научились заграницей, кое-что вывезли оттуда и кое-что оставили.

Больше другихъ вывезъ Южакинъ — хорошій чемоданъ изъ нѣмецкой крокодиловой кожи, панаму, и кое-какую мелочь.

Я и Мифасовъ вывезли по панамѣ и кое-какую мелочь.

Крысаковъ оставилъ свой чемоданъ.

Все, что наложило на насъ нѣкоторый отпечатокъ, извѣстный лоскъ, выдѣляющій насъ среди остальной публики.

Но Мити нѣтъ между нами.

Слуги Мити! Слуги…

Какъ смѣшно звучитъ это слово въ примѣненіи къ человѣку, которому было достаточно одного, двухъ штриховъ, чтобы стать европейцемъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова.

Вотъ два отрывка изъ его писемъ, — читатель увидитъ, какими гигантскими прыжками подвигалось развитіе человѣка, которому суждено не сегодня-завтра стать во главѣ громаднаго торговаго предпріятія.

— «Многоуважаемый господинъ Сандерсъ! Правда ли, что — kaufen — покупать, a ferkaufen — продавать? Постоянная неувѣренность не даетъ мнѣ возможность расширить дѣла и стѣсняетъ меня въ обществѣ»…

— «Другъ Сандерсъ… Моя единственная мечта посѣтить Гейдельбергъ или другую родину нашего любимаго Шиллера Виландовича Гете… Хочу расширить дѣло».

Прощай Митя… Ты намъ больше не слуга.

Георгій Ландау.

ГЕРМАНІЯ, ВООБЩЕ

Одинъ нѣмецъ спросилъ меня:

— Нравится вамъ наша Германія?

— О, да, — сказалъ я.

— Чѣмъ-же?

— Я видѣлъ у васъ, въ телеграфной конторѣ, около окошечка телеграфиста, сбоку, маленькій выступъ съ желобками; въ эти желобки кладутъ на минутку свои сигары тѣ лица, которыя подаютъ телеграммы и руки которыхъ заняты. При этомъ, надъ каждымъ желобкомъ стоятъ цифры — 1, 2, 3, 4, 5 — чтобы владѣлецъ сигары не перепуталъ ее съ чужой сигарой.

— Только то? — сухо спросилъ мой собесѣдникъ. — Это все то, что нравится?

— Только.

Онъ обидѣлся.

Но я былъ искрененъ: никакъ не могъ придумать — чѣмъ еще Германія могла мнѣ понравиться.

Нѣмцы чистоплотны, — но англичане еще чистоплотнее.

Немцы вѣжливы, — но итальянцы гораздо вежливее.

Немцы веселы, — французы, однако, веселее.

Немцы милосердны, — нетъ народа милосерднее русскихъ — въ частности, славянъ — вообще.

Немцы честны, — но кто же можетъ поставить это кому нибудь въ заслугу? Это пассивное качество, а не активное.

Ни одинъ огурецъ не сделалъ въ теченіе своей жизни ни одной подлости или мошенничества; следовательно, огурецъ следуетъ назвать честнымъ? Отнюдь. Честность его просто следствіе недостатка воображенія.

Большинство немцевъ честны по той же причинѣ — по недостатку воображенія.

Не то хорошо, что немцы честны, а то плохо, что все остальные народы отъявленные мошенники.

Впрочемъ, когда въ Россіи встречаешься съ немецкой честностью — это производитъ крайне выгодное впечатленіе.

Однажды въ Харькове я зашелъ въ немецкій магазинъ купить шляпу.

— Сколько стоитъ эта шляпа? — спросилъ я.

— Десять рублей, — сказалъ хозяинъ.

— Хорошо, заверните. Вотъ вамъ 25 рублей — позвольте сдачу.

— Пожалуйста.

— Позвольте!.. Мне нужно сдачи 15 рублей, а вы даете 18. Вы ошиблись въ мою пользу.

— Нѣтъ, не ошибся. Дѣло въ томъ, что шляпа стоитъ всего 7 рублей, и я не могу взять за нее больше…

— А почему же вы сказали раньше — 10.

— Я думалъ, вы будете торговаться — русскіе всегда торгуются. Я бы и сбросилъ 3 рубля. Но разъ вы не торгуетесь — не могу же я взять за нее больше…

Вотъ я разсказалъ этотъ эпизодъ. Но если бы русскіе купцы не были такими мошенниками — мнѣ и въ голову-бы не пришло восхищаться поступкомъ нѣмца-шляпника.

Нѣмецкая аккуратность, нѣмецкая методичность — это все выводитъ настоящаго русскаго изъ себя.

Въ Берлинѣ мы зашли однажды въ какой-то музей военныхъ трофеевъ.

Подошли въ первой залѣ къ монументальному сторожу и спросили:

— А гдѣ тутъ знамена?

Онъ оглядѣлъ насъ и сталъ со вкусомъ медленно чеканить:

— Знамена есть налѣво; знамена есть направо; знамена есть впереди; знамена есть въ нижнемъ этажѣ; знамена есть въ верхнемъ этажѣ; знамена есть въ среднемъ этажѣ. Какіе, именно, знамена хотѣли-бы вы видѣть?

Въ одной нѣмецкой гостинницѣ я наблюдалъ слѣдующій фактъ: какой-то человѣкъ постучалъ въ дверь перваго нумера и сказалъ:

— Очень прошу извиненія — не здѣсь-ли находится въ гостяхъ господинъ Шульцъ; онъ мнѣ нуженъ по одному мануфактурному дѣлу.

Послѣ этого онъ постучалъ во второй номеръ:

— Очень прошу извиненія — не здѣсь-ли находится въ гостяхъ господинъ Шульцъ; онъ мнѣ нуженъ по одному мануфактурному дѣлу. Я уже спрашивалъ въ первомъ номерѣ — его нѣтъ.

Тоже самое онъ повторилъ въ третьемъ, четвертомъ и пятомъ номерѣ. Въ шестомъ уже добавлялъ: я искалъ господина Шульца въ первомъ номерѣ, я искалъ господина Шульца во второмъ номере, въ третьемъ и въ четвертомъ, я искалъ господина Шульца также въ пятомъ — его тамъ не было. Нѣтъ-ли у васъ господина Шульца, необходимаго мнѣ по мануфактурному дѣлу?

У насъ въ Россіи послѣ этого монолога открылась-бы дверь третьяго или четвертаго номера и сапогъ полетѣлъ бы въ голову незадачливаго мануфактурщика.

А въ немецкой гостинницѣ голоса отвечали изъ-за дверей:

— Я очень сожалѣю, но у меня въ пятомъ номере нѣтъ въ гостяхъ господина Шульца, необходимаго вамъ по мануфактурному дѣлу; но нѣтъ-ли господина Шульца въ номерѣ шестомъ?

Все немецкія двери украшены надписями «выходъ», будто кто нибудь безъ этой надписи воспользуется дверью, какъ машинкой для раздавливанія ореховъ, или уцепившись за дверную ручку, будетъ кататься взадъ и впередъ. Надписи, украшающія стѣны уборныхъ въ немецкихъ вагонахъ — это целая литература: «просятъ нажать кнопку», «просятъ бросать сюда ненужную бумагу», подъ стаканомъ надпись «стаканъ», подъ графиномъ «графинъ», «благоволите повернуть ручку», «въ эту пепельницу покорнейше просятъ бросать окурки сигаръ, а также другихъ табачныхъ изделій».

Однимъ словомъ, всюду — битте-дритте, какъ говорилъ Крысаковъ.

Существуетъ и нѣмецкая любовь къ изящному; въ Берлинѣ большинство автомобилей раскрашено разноцветными розочками; всякая вещь, которая поддается позолоте — золотится; не поддается позолоте — ее украсятъ розочкой.

Нарядъ нѣмецкой женщины — это цѣлая симфонія. На головѣ зеленая шляпа съ желтымъ перомъ и красной розочкой. Юбка голубая, обшита внизу оранжевыми полосками. Только кофточка отличается скромнымъ фіолетовымъ цветомъ; но надета она такъ, что грудь дѣлается плоской, а спина пузырится, какъ волдырь на обваренномъ мѣстѣ; башмаки хотя изъ грубой кожи, но за то большіе; чулки прекрасной верблюжьей шерсти.

Изъ этихъ элементовъ составляется вся немецкая женщина, изъ женщинъ толпа на главныхъ улицахъ, толпа даетъ физіономію всему Берлину, а Берлинъ — Германіи.

Нѣмецкій мужчина — это вторая сторона вышеописанной физіономіи. Средній нѣмецкій мужчина не имѣетъ ни страданій, ни сомнѣній, ни очень возвышенныхъ, ни очень низменныхъ чувствъ.

Онъ любитъ прежде всего себя, за то, что никогда не доставлялъ самъ себѣ ненужныхъ страданій; потомъ семью, потому что дѣти не огорчаютъ его, а жена не измѣняетъ, по недостатку темперамента или поклонниковъ; наконецъ, любитъ родину, потому что она заботится о немъ, пишетъ на каждыхъ дверяхъ «выходъ» и устраиваетъ удобные перенумерованные желобки для сигаръ у телеграфныхъ окошечекъ.

Онъ спокоенъ за себя, за семью и за родину.

Спокойствіе даетъ ему возможность веселиться, и онъ, действительно, каждый день веселится, но не утромъ или днемъ — когда нужно устраивать свое благосостояніе, — а вечеромъ.

Какъ онъ веселится?

За столомъ въ любимой пивной собирается каждый день одна и та-же компанія: Фрицъ Штумпе, Яковъ Миллеръ, Іоганнъ Миткраутъ и Адольфъ Гроссштокъ.

Цѣлый вечеръ взрывы хохота несутся со стороны стола, занятаго веселыми собутыльниками.

— Эге, — думаетъ зритель въ отдаленіи, — наверное, что нибудь забавное разсказываютъ. Прислушаюсь-ка…

Прислушивается…

— Герръ Штумпе! Отчего вы сегодня молчите? Не бьетъ ли васъ ваша жена?

Взрывъ гомерическаго хохота следуетъ за этими словами.

— Охъ, — говоритъ Іоганнъ Миткраутъ, задыхаясь отъ смѣха. — Вѣчно этотъ Миллеръ придумаетъ какую нибудь штуку. А? «Не бьетъ-ли», говоритъ, «васъ ваша жена»? Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо!

Всеобщій восторгъ пьянитъ толстую голову Миллера; надо сказать что нибудь еще, чтобы закрѣпить за собой славу присяжнаго весельчака и юмориста.

— Герръ Штумпе! Говорятъ, что вы уже цѣлый годъ не носите вашихъ сбереженій въ вашъ банкъ?

— Почему? — недоумѣваетъ простоватый Штумпе.

— Потому что весь вашъ бюджетъ уходитъ на покупку вашихъ зонтиковъ, которые ломаетъ о вашу спину ваша жена.

Будто скала обрушилась — такой хохотъ потрясаетъ стѣны пивной.

— Хо-хо-хо! — стонетъ басомъ изнемогающій Гроссштокъ.

— Хи-хи-хи, — октавой выше заливается, нагнувъ къ столу голову, совершенно измученный Миткраутъ.

— Хе-хе-хе!

— Хо-хо-хо!!

— Э, — думаетъ Штумпе, — дай-ка и я что нибудь отмочу. Тоже когда-то острили не хуже.

— Вы, герръ Миллеръ, кажется, купили вашего новаго мопса? — спрашиваетъ Штумпе, обводя компанію взглядомъ, который ясно говоритъ — «слушайте, слушайте! Сейчасъ я выкину штуку еще позабористѣе».

— Да, герръ Штумпе. Не хотите ли вы на немъ покататься верхомъ? — подмигиваетъ неистощимый Миллеръ, вызывая долгій хохотъ.

— Нѣтъ, герръ Миллеръ. Но теперь намъ опасно придти въ вашъ домъ ѣсть вашъ обѣдъ.

— Почему? — хоромъ спрашиваютъ всѣ, затаивъ дыханіе.

— Потому что вы можете угостить насъ вашими сосисками изъ вашего мопса.

— Хо-хо-хо!!!

— Хи-хи!

— Хо-хо. Кххх… Рррр… Однако, этотъ Штумпе тоже съ язычкомъ! Хо-хо… Такъ, какъ вы говорите? «Колбаса изъ мопса?» Ну, и чудакъ-же! Вамъ бы попробовать написать что нибудь въ «Lustige Blätter»…

Такъ они веселятся до двухъ часовъ ночи. Потомъ каждый платитъ за себя и всѣ мирно возвращаются подъ теплое крылышко жены.

— Сегодня мы прямо помирали отъ хохоту, — говоритъ длинный Гроссштокъ, накрываясь периной и почесывая животъ. — Этотъ чудила Штумпе такую штучку выкинулъ! «Накормите-ка насъ, говоритъ, герръ Миллеръ, собачьими колбасами». Всѣ со смѣху полопались.

ЧЕЛОВѢКЪ ЗА БОРТОМЪ

Сейчасъ я буду писать о томъ, что наполовину испортило наше путешествіе, о томъ, что повергло насъ въ чрезвычайное уныніе и, благодаря чему, мы потеряли человѣка, который доставлялъ намъ не мало хорошихъ веселыхъ минуть.

Однимъ словомъ — я разскажу объ инцидентѣ съ Митей.

Митя, поживъ нѣсколько дней въ Берлинѣ, началъ уже пріобрѣтать нѣкоторый навыкъ въ языкѣ и сталъ понемногу отставать отъ неряшливой привычки путать: «бутеръ» и «брудеръ», «шинкенъ» и «тринкенъ».

Уже лицо его приняло выраженіе нѣкотораго превосходства надъ нами, а разговоръ — тонъ легкаго снисхожденія къ нашимъ словамъ и шуткамъ.

Уже онъ, отправляясь куда нибудь съ Крысаковымъ и надѣвъ яркій галстукъ и старую панаму, пытался изрѣдка принимать видъ барина, путешествующаго со слугой, такъ какъ шелъ онъ впереди, заложивъ руки въ карманы и насвистывая маршъ, въ то время какъ Крысаковъ, неся въ одной рукѣ ящикъ съ красками, въ другой — фотографическій аппарату скромно плелся сзади.

Мы не могли налюбоваться на него, когда онъ, проходя по Фридрихштрассе, бросалъ влюбленный взглядъ на свое отраженіе, затѣмъ задѣвалъ плечемъ пробѣгавшую мимо горничную съ покупками и говорилъ густымъ, какъ изъ пустой бочки, голосомъ:

— Пардонъ!

Горничная испуганно оглядывалась, и онъ пускалъ ей въ слѣдъ самый лучшій излюбленный пріемъ своего несложнаго донжуанства:

— Гибъ миръ эйнъ куссъ.

И, все таки, то, что случилось съ Митей, было для насъ совсѣмъ неожиданно. Постараюсь возстановить весь инцидентъ въ полномъ объемѣ, какъ онъ выяснился потомъ изъ разспросовъ, справокъ и сопостановленій.

Прошло уже нѣсколько дней послѣ нашего пріѣзда въ Берлинъ.

Такъ какъ ясные дни были для насъ очень дороги, то мы, выбравъ одно туманное, дождливое утро, рѣшили посвятить его Вертгейму. Кто изъ бывшихъ въ Берлинѣ не знаетъ этого колоссальнаго сарая, этого апофеоза нѣмецкой промышленности, этого живого памятника берлинской дешевизны, удобства и безвкусицы?

— Митя! — сказали мы, поднявшись въ башмачное отдѣленiе. — Этотъ магазинъ очень великъ и тутъ легко заблудиться и потеряться. Ты парень, можетъ быть, и неглупый, да только не на нѣмецкой почвѣ. Поэтому, сядь вотъ тутъ за столикомъ въ ресторанномъ отдѣленіи, попроси стаканъ чаю и жди насъ.

— Слушаю-съ, — сказалъ онъ, смотря въ потолокъ. — Ой-ой, какъ тутъ высоко…

— Митя! — строго крикнулъ Крысановъ. — Опять?!

— Что, Алёксандръ Алексѣичъ?

— «Что»… Будто я не знаю. Я тебя насквозь вижу!

— Простите… И откуда вы все знаете? Я всего только одну кружечку выпью. Мюнхенскаго. Чаю не хочется. Удивительно — только подумаешь, а вы уже знаете.

— Ну, ладно. Только одну кружечку, не больше.

Мы оставили его за столикомъ, ушли въ бельевое отдѣленіе — и больше его не видѣли. Вернулись, нашли столикъ пустымъ, обѣгали всѣ этажи, но такъ какъ у Вертгейма милліонъ закоулковъ — пришлось махнуть на поиски рукой, надѣясь на то, что какимъ нибудь образомъ добрался Митя до нашей гостинницы и ждетъ насъ въ номерѣ.

Увы! Его не было тамъ; онъ не пришелъ и вечеромъ; не пришелъ на другой день. Мы заявили полиціи, сдѣлали публикацію въ трехъ берлинскихъ газетахъ — о Митѣ не было ни слуху, ни духу. А на третій день намъ уже нужно было ѣхать дальше, въ Дрезденъ. Мы оставили консулу нѣкоторыя распоряженія, немного денегъ и, полные мрачныхъ предчувствій и грусти — уѣхали.

Что же дѣлалъ Митя?

Оставшись одинъ, онъ выпилъ кружку пива, потомъ еще одну, и еще; міръ показался ему свѣтлымъ, радостнымъ, а люди добрыми и благожелательными.

— Пока мои хозяева вернутся — пойду-ка я полюбуюсь на магазинъ. Я думаю, они не разсердятся.

Онъ нацарапалъ карандашомъ на мраморномъ столикѣ (мы не замѣтили тогда этой надписи):

— «Не множко я погуляю пока звините скоро завернусь пеіте хорош. пиво Савѣтую. Пріят. опетита. Вашъ слу. Митя.»

Послѣ этого, Митя принялся бродить по галлереямъ, спускаясь съ какихъ-то лѣстницъ, подымаясь куда-то на лифтѣ и заглядывая во всѣ закоулки.

Не прошло и получаса, какъ Митя долженъ былъ убѣдиться, что онъ заблудился. Онъ искалъ ресторанъ — ресторанъ, какъ въ воду канулъ.

Онъ остановилъ какого-то покупателя, съ цѣлью спросить, гдѣ ресторанъ, но тутъ-же вспомнилъ, что не знаетъ, какъ по нѣмецки ресторанъ…

Хмѣль выскочилъ изъ головы, и Митя почувствовалъ, что тонетъ.

У него было два выхода: или найти насъ, или отправиться въ гостинницу; но второе было неисполнимо — онъ не зналъ названія гостинницы.

Всему виной было его неумѣстное франтовство: предусмотрительный Крысаковъ по пріѣздѣ въ Берлинъ заставилъ Сандерса изготовить слѣдующій плакать на нѣмецкомъ языкѣ для ношенія на груди:

«Добрые туземцы! То, на чемъ навѣшенъ этотъ плакатъ, принадлежитъ намъ, четыремъ чужестранцамъ, и называется слугой Митей. Если онъ потеряется — доставьте этого человѣка Отель Бангофъ, № 26. Просятъ обращаться ласково; отъ жестокаго обращенія хирѣетъ».

Плакатъ былъ составленъ очень мило, наглядно, но, какъ я сказалъ ваше, въ Митю вселился бѣсъ франтовства: онъ категорически отказался отъ вывѣшиванія на груди плаката.

— Почему же? — увѣщевалъ его Крысаковъ. — Хочешь, мы сдѣлаемъ приписку, какъ въ скверахъ: «волосъ не рвать, на велосипедахъ по немъ не ѣздить».

Митя отказался — и теперь жестоко платился за это.

Долго бродилъ онъ, усталый, измученный, по разнымъ лѣстницамъ и отдѣленіямъ. Теперь онъ желалъ только одного: найти выходъ на улицу.

Но это было не такъ-то легко. Митя, шатаясь отъ усталости, ходилъ между чуждыми ему людьми, наполнявшими магазинъ, и призракъ голодной смерти рисовался ему въ чужомъ городѣ, въ громадномъ магазинѣ, среди чужихъ, не понимавшихъ его людей.

Одинъ разъ онъ остановилъ покупательницу и попытался навести справки о выходѣ:

— Мейнъ герръ! Битте цалленъ. Ихъ либе зи.

Нищенскій запасъ нѣмецкихъ словъ, имѣвшійся въ его распоряженіи, связывалъ его мысль; и весь разговоръ его, волей-неволей, долженъ былъ вращаться въ сферѣ ресторанныхъ или сердечныхъ представленій.

Дама изумленно посмотрѣла на рестрепаннаго Митю, пробормотала что-то и нырнула въ толпу.

— Гм, — печально подумалъ Митя. — Не понимаетъ.

Онъ обратился къ господину:

— Гдѣ выходъ, а? Такой, знаете? Дверь, дверь! Понимаете?

— Was?

Я говорю, выходъ. Гибъ миръ эйнъ куссъ. Витте — цалленъ. Цузаменъ.

Господинъ задрожалъ отъ страха и убѣжалъ.

Бродилъ Митя такъ до вечера; покупатели стали рѣдѣть, зажглись огни… Мучимый голодомъ Митя замѣтилъ около одной покупательницы на стулѣ коробку конфектъ; потихоньку стащилъ ее, забрался въ укромный уголокъ чемоданнаго отдѣленія, съѣлъ добычу — и сонъ сморилъ его.

Только утромъ нашли его; онъ спалъ, положивъ подъ голову пустую раздавленную коробку изъ подъ конфектъ, и на лицѣ его были видны слѣды ночныхъ слезь. Бѣдный Митя!

Вотъ что послѣдовало за этимъ: сердобольныя продавщицы накормили его, одна изъ нихъ поговорила съ нимъ по русски, выяснила положеніе, но такъ какъ нашего адреса Митя не зналъ, то дальнѣйшій путь его жизни рѣзко разошелся съ нашимъ.

Мы уѣхали въ Дрезденъ, а Митя, поддержанный вертгеймовскими продавщицами, которыя были очарованы его простодушнымъ нѣмецкимъ разговормъ и веселостью нрава — Митя открылъ торговлю: сталъ продавать газеты, спички и букетики цвѣтовъ — однимъ словомъ, все то, сбыть чего не требовалъ знанія тонкостей нѣмецкаго діалекта.

Только на обратномъ пути въ Россію отыскали мы черезъ вертеймовскихъ продавщицъ нашего Митю; онъ сначала встрѣтилъ насъ презрительно, потомъ обрушился на насъ съ упреками, а въ концѣ концовъ, расплакался и признался, что хотя богатство и прельщаетъ его, но родину онъ не забываетъ и, вернувшись, сдѣлаетъ для нея все, что можетъ.

ТИРОЛЬ

Инсбрукъ. — Пернатыя. — Тяжелый разговоръ. — О нѣмецкомъ остроуміи. — Теорія приливовъ и отливовъ. — Сандерсъ боленъ. — Еще одна теорія. — Въ Штейнахъ. — Зловѣщее мѣсто. — Ссора съ Крысаковымъ. — Отъѣздъ въ Фаркартенъ.

Инсбрукъ — столица Тироля. Правильнѣе, Инсбрукъ — міровая столица скуки, самодовольно-мелкаго прозябанія, сытости и сантиментальной тирольской глупости.

Пріѣхавъ въ Инсбрукъ, мы, первымъ долгомъ, на вокзалѣ наткнулись на существо, которое во всякомъ нормальномъ здравомыслящемъ русскомъ должно было вызвать смѣшанное чувство изумленія, и веселья.

Это былъ краснощекій, туполицый, голоногій тиролецъ, съ ногъ до головы убранный разноцветными лентами и утыканный перьями, точно пѣтухъ, котораго кухарка начала ощипывать и, не окончивъ, побѣжала въ мелочную лавочку за бутылкой прованскаго масла.

Голова этого дюжаго парня была украшена какой-то бумажной короной, а за ушами торчали два пучка цвѣтовъ.

Онъ что-то мурлыкалъ и приплясывалъ.

— Если-бы не перья, — сказалъ Крысаковъ, — я могъ бы предположить, — что это человѣкъ.

— Больше того, — поддержалъ Мифасовъ. — Это похоже на дѣвушку. Смотрите, сколько на ней лентъ.

Въ это время откуда-то вынырнулъ еще десятокъ людей, разукрашенныхъ подобнымъ же страннымъ образомъ.

— Боже ты мой! Вѣроятно, гдѣ-нибудь поблизости лопнулъ сумасшедшій домъ, и содержимое его вытекло на потѣху мальчишекъ и на страхъ взрослымъ.

Но сейчасъ же мы заметили, что странная компанія ни только не пугала аборигеновъ, но даже не останавливала на себѣ ничьего мимолетнаго вниманія. Взрослые тирольцы, тирольки и маленькіе тирольчата проходили мимо, не оглядываясь и только нѣкоторые раскланивались съ предводителемъ труппы.

— Сандерсъ, — сказалъ Крысаковъ, — узнай, что съ ними случилось? Не надо ли имъ чего?

Если судить о нѣмецкомъ языке по сандерсову разговору — можно вывести заключеніе, что нѣтъ на свете языка длиннее, сложнее и утомительнее.

Сандерсу нужно было сказать только две фразы: «Кто вы такіе? Почему такъ странно одеты?»

Онъ подошелъ къ предводителю тирольцевъ изъ семейства ленточныхъ, понурился и пробормоталъ что-то.

Онъ подошелъ къ предводителю тирольцевъ изъ семейства ленточныхъ, понурился и пробормоталъ что-то…

Тиролецъ ему ответилъ. Сандерсъ покачалъ головой съ безнадежнымъ видомъ и сказалъ такую длинную фразу, что два поезда успели уйти и одинъ подкатилъ къ вокзалу. Тиролецъ хлопнулъ себя по бедрамъ, прищелкнулъ пальцами и сталъ что-то объяснять, перепрыгивая съ ноги на ногу. Объясненія тирольца не могли вырвать Сандерса изъ бездны унынія, угнетенности и сомненія. Онъ собрался съ духомъ и размоталъ съ невидимой катушки такую длинную фразу, что тиролецъ началъ линять. Онъ потерялъ два пера съ, — короны и одно — съ плеча, и, не заметивъ убытка, высказалъ Сандерсу такое количество словъ, что въ нихъ должно было заключаться географическое описаніе Тироля, характеристика нравовъ народонаселенія и перечисленіе главнѣйшихъ видовъ флоры и фауны. Утѣшило-ли это Сандерса? Разъяснило-ли ему что-нибудь? Нѣтъ! Онъ потрогалъ зеленую пуговицу на толстомъ животѣ тирольца и вытянулъ изъ себя длинную, какъ осенняя ночь, фразу.

И только получивъ обоснованный отвѣтъ на это, отошелъ онъ отъ тирольца, переваливаясь, какъ объѣвшаяся утка.

— Ну?! — спросилъ нетерпѣливый Крысаковъ.

— Обыкновенные тирольцы. Ферейнъ. Возвращаются послѣ воскресной экскурсіи.

— Скрытный народецъ, — подмигнулъ Крысаковъ. — Трудненько было вамъ вытянуть у этого оболтуса столь краткія свѣдѣнія.

— Нѣтъ, ничего, — пожалъ плечами Сандерсъ. — Я только спросилъ, кто они такіе, а онъ отвѣтилъ.

— Тошнитъ меня отъ этихъ тирольцевъ, — признался Крысаковъ. — Чистенькіе, куцые, кругозоръ ограниченъ горами и собственнымъ недомысліемъ, благонравно ухаживаютъ за тирольками и благонравно женятся. Здѣсь не бываетъ сценъ ревности, убійствъ, измѣнъ и сильныхъ душевныхъ движеній, какъ въ сторону благородства, такъ и въ сторону подлости. Шесть дней благонравно трудятся, седьмой день благонравно пляшутъ въ какой-нибудь тавернѣ. Кстати, какъ неимовѣрно сладокъ и противень ихъ Дефрегеръ! Брръ! Самодовольно пляшутъ и самодовольно острятъ. Вы знаете, что такое ихнія остроты? Вообще, нѣмецкое остроуміе! Въ Берлинѣ одинъ господинъ съ гордостью говорилъ, что нѣмецкія дѣти не чета нашимъ. Они смѣлы, находчивы, сообразительны и въ отвѣтахъ не смущаются, а отвѣчаютъ мѣтко и остроумно. Мы сдѣлали даже опытъ… Встрѣтили какого-то извѣстнаго своей находчивостью знакомаго господину школьника и вступили съ нимъ въ бесѣду. «Что ты любишь больше всего на свѣтѣ?» — «Свою прекрасную родину». — «Неужели? А я думалъ, что больше всего тебѣ должно нравиться заѣхать въ ухо мальчишкѣ, который обидѣлъ бы тебя!» — «О, нѣтъ. Вступать въ драку стыдно. Лучше сообщить о нехорошемъ поступке мальчика его родителямъ, которые скажутъ ему, что онъ ихъ огорчилъ и ему станетъ стыдно.» — «Та-акъ… И, навѣрное, по воскресеньямъ вы собираетесь въ школѣ и поете духовные псалмы?» — «О, да. Это лучшій нашъ отдыхъ въ свободное время.» — «Видите, — сказалъ мнѣ господинъ, — когда мы отошли. — Преострый мальчуганъ. За словомъ въ карманъ не лѣзетъ». — «Можетъ быть, можетъ быть». И тутъ только я замѣтилъ, что мой господинъ тоже нѣмецкій дуралей. Кстати, о нѣмцахъ. Меня томитъ жажда. Не выпить ли намъ пива?

Въ этихъ случаяхъ иниціатива всегда принадлежала Крысакову. И удивительно, что мы — поднимавшіе безконечные споры по поводу выбора номера въ гостинницѣ или мѣста въ вагонѣ — въ этомъ случай никогда не возражали и не спорили.

— Вы хотите выпить? Пойдемъ.

— А вы развѣ не хотите?

Всѣ мы сразу дѣлались чрезвычайно предупредительны къ Крысакову, оставляя въ забвеніи собственныя желаніе и настроеніе.

— Причемъ тутъ мы? Разъ вы хотите — пойдемъ.

— Да мнѣ неудобно, что вы изъ-за меня идете.

— Ну, вотъ глупости. Отчего вамъ и не доставить удовольствія.

Иногда отъ меня исходило предложеніе «кой-чего перекусить». И въ этомъ случаѣ — наша дружба разыгрывалась въ полномъ блескѣ.

— Отчего же вы не обѣдали вмѣстѣ съ нами?

— Я тогда не хотѣлъ, а теперь хочу.

— Эхъ, ну что съ вами дѣлать. Придется пойти съ вами.

— Вы можете посидѣть. Я скоро закушу.

— Да чего тамъ… Вы не спѣшите. Я тоже чего-нибудь глотну. Покорные желанію Крысакова, мы усѣлись, и намъ подали четыре кружки прекраснаго пѣнистаго пива. Крысаковъ отхлебнулъ и благодушно сказалъ:

— Не люблю я, чивой-то, Тироля. Отчего у нихъ, братцы, колѣни голыя? Что это за обычай?

Послѣ недолгаго раздумья, я нерѣшительно сказалъ:

— Я думаю — это въ цѣляхъ сохраненія тирольской нравственности…

— Причемъ тутъ нравственность?

— А какже! Мѣстность у нихъ гористая, мужчины же при объясненіи дѣвицамъ въ любви обязательно становятся на колѣни.

— Ну?!

— Ну, а въ гористой мѣстности на голыя колѣни не очень-то встанешь.

— Это вздоръ! Нѣтъ ничего нелѣпѣе вашихъ теорій.

— Ну, а въ гористой мѣстности на голыя колѣни не очень-то встанешь.

— А у васъ никакихъ теорій, и вообще-то, нѣтъ.

— Вы думаете? А моя теорія причины приливовъ и отливовъ? Это не мысль, а молнія!

— Воображаю!

— Вы знаете, господа? По моему — на земномъ шарѣ не хватаетъ воды. Все дѣло въ томъ, что два противоположныхъ берега океана можно сравнить съ головой и ногами спящаго человѣка, прикрытаго короткимъ одѣяломъ — океаномъ. Теперь: если натянуть короткое одѣяло на голову, обнажаются ноги, натянуть на ноги — обнажается голова. Такъ и океанъ — если тутъ приливъ, тамъ долженъ быть отливъ, Понятно?

— Садитесь! Два!

— Не два, а четыре.

— Идея. Кельнеръ! Еще четыре кружки.

— Я не хочу пива, — неожиданно сказалъ Сандерсъ, глядя на насъ помутнѣвшими глазами. — Мнѣ нездоровится.

Мы засуетились, а больше всѣхъ Крысаковъ.

— Ну, вотъ! Говорилъ я, что вамъ не нужно было ѣсть яицъ утромъ.

— Да причемъ тутъ яйца? Крысаковъ не медикъ, но у него своя стройная система распознанія болѣзней, и леченія ихъ; кромѣ того, у него собственное ни у кого не заимствованное представленіе о человѣческомъ организмѣ.

— Какъ, причемъ яйца? У васъ еще вчера была немного повышена температура. Крутыя яйца при повышеніи температуры являются бродильнымъ ферментомъ и, давя на печень, производятъ отливъ крови отъ сердца.

— Вотъ-то чепуха.

Крысаковъ разсвирѣпѣлъ.

— «Чепуха»? Сначала не слушаете меня, а потомъ чепуха. Говорилъ я вчера, чтобы вы взяли холодную ванну? Говорилъ?

— Говорили.

— Ну, вотъ. А вы не взяли. У меня, батенька, отецъ докторъ.

— Навѣрное, прекрасный докторъ, — вѣжливо поддержалъ я. — Я думаю, тысячи его бывшихъ больныхъ возносятъ на томъ свѣтѣ за него молитвы.

— Сандерсъ! Сейчасъ же въ постель! Мы поднимемся на финикюлерѣ на гору, посидимъ съ полчасика и потомъ займемся вами.

Опечаленные, поднимались мы по головоломной дорогѣ въ хрупкомъ вагончикѣ на вершину горы.

Крысаковъ разсѣянно смотрѣлъ на зеленѣющій скатъ, сбѣгавшій къ серебряной рѣкѣ и нѣсколько разъ бормоталъ про себя:

— Да, несомнѣнно… Типичный брюшной тифъ. Безъ вспрыскиванія кокаиномъ не обойтись. Гм… Ножныя ванны.

Его красивое лицо съ орлинымъ носомъ было сумрачно.

Чтобы отвлечь его отъ печальныхъ мыслей, я спросилъ:

— Интересно, какой силой этотъ вагончикъ поднимается въ гору?

— Очень просто, — пожалъ плечами Мифасовъ. — Одинъ вагончикъ ползеіъ вверхъ, другой внизъ. Вотъ, который ползетъ внизъ, подымаетъ своей тяжестью первый, т. е. идущій вверхъ.

— Я не техникъ, — возразилъ я, — но здравый смыслъ мнѣ подсказываетъ, что это не такъ. По твоей теоріи выходитъ, что вагонъ, ползущій внизъ, долженъ быть всегда въ нѣсколько разъ тяжелѣе, ползущаго вверхъ.

— Онъ и тяжелѣе.

— А какже тогда слѣдующая очередь, когда тяжелый долженъ ползти вверхъ, а легкій — внизъ?

— Очевидно, перекладываютъ какую нибудь тяжесть.

— Какъ же перекладывать, когда вагончики ни разу не сходятся вмѣстѣ внизу или вверху.

— Ну, это уже дѣло техники. Я говорю только то, что знаю навѣрное.

— А я думаю, что тяга электрическая…

— Что?!! Ха-ха! Ну, и скажетъ-же, ей-Богу.

Послѣ выяснилось, что тяга, действительно, электрическая.

— Ну что? — безжалостно спросилъ я Мифасова. — Кто былъ правъ?

— Что? Ну, милый мой — мнѣ, вообще, ни тепло, ни холодно, какая тамъ тяга. Вообще, не приставай ко мнѣ.

Черезъ часъ Сандерсъ съ термометромъ подмышкой сидѣлъ, окруженный нами, и говорилъ:

— Ну, ребятки, плохо мнѣ. Ужасно не хотелось бы умереть въ Тиролѣ…

Сердца наши разрывались отъ тоски и жалости.

— Подумайте, господа, — сказалъ я. — Четыре иностранца, сыны бѣдной Россіи, заброшены судьбой въ далекую тирольскую дыру. И вотъ одинъ умираетъ, Какъ разъ тотъ самый, который хоть и не спѣша, но разговаривалъ по нѣмецки. Остаемся мы… Трое… Надо его хоронить, обычаевъ мы не знаемъ, положеніе отчаянное. Идемъ въ лѣсокъ, срубаемъ дерево, выдалбливаемъ гробикъ и кладемъ туда Сандерса… И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію. Три весельчака, понуривъ головы, въ черныхъ шапкахъ, плетутся за гробомъ четвертаго, влекомаго равнодушной ко всему тирольской лошадью… Это сатириконцы хоронятъ своего товарища… Опустили гробъ въ могилу… «Прощай, товарищъ! Недолго ты прожилъ среди насъ… Спи спокойно…»

И вотъ тирольцы видятъ странную, щемящую душу процессію…

Крысаковъ всхлипнулъ, Мифасовъ сдѣлалъ видъ, что разсѣянно глядитъ въ окно; онъ махнулъ передъ лицомъ рукой, будто сгоняя съ него назойливую муху. Было тихо… Только слышалось тяжелое дыханіе Сандерса.

— Да… вернемся мы втроемъ… Первый разъ втроемъ! Придемъ въ свои комнаты. У стѣны сиротливо лежитъ чемоданчикъ Сандерса. Онъ ему уже не нуженъ! «А что, господа, — скажетъ тихо Крысаковъ, — вѣдь въ этомъ чемоданчикѣ лежатъ деньжонки, которые Сандерсу уже не нужны. Не подѣлиться-ли намъ? Жаль, что онъ такого маленькаго роста, а то бы можно было и одеженкой его воспользоваться»…

— Я бы пива выпилъ, — неожиданно сказалъ больной.

Поднялась буря протестовъ.

Рѣшили сдѣлать такъ: мы съ Мифасовымъ уѣзжаемъ немедленно прямо въ Штейнахъ, до котораго часъ ѣзды, а Крысаковъ остается съ больнымъ въ Инсбрукѣ.

— Я его вылѣчу! — сурово обѣщалъ Крысаковъ.

— Онъ на меня все время кричитъ, — пожаловался больной. — Въ Дрезденѣ чуть не поколотилъ меня…

— Какъ же васъ не бить? Представьте себѣ, господа, я ему говорю у васъ ангина, вамъ нужно ѣсть для очищенія горла орѣхи, а онъ не хочетъ.

Съ тяжелымъ сердцемъ уѣхали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Съ тяжелымъ сердцемъ уѣхали мы съ Мифасовымъ, оставивъ за своей спиной эту странную пару.

Крупный дождь… вѣтеръ гнулъ деревья, шумѣлъ, метался и вылъ въ тѣсныхъ горахъ. У подножія одной изъ нихъ пріютился Штейнахъ.

До сихъ поръ мы всѣ не можемъ выяснить, почему, по какимъ соображеніямъ, дремлющій Сандерсъ включилъ Штейнахъ въ нашъ маршрутъ. Послѣ громаднаго, чудовищнаго Берлина, веселаго красиваго Мюнхена — эта таинственная дыра съ вымершимъ населеніемъ въ нѣсколько десятковъ человѣкъ — показалась намъ тюрьмой, тѣмъ болѣе, что горы со всѣхъ сторонъ окружили ее, стѣснили ее, сдавили ее.

Помню крохотный вокзалъ, у котораго поѣздъ пріостановился на одну минуту, помню черный, какъ вакса, вечеръ, мокрую отъ дождя землю и абсолютное страшное безмолвіе.

Мы выползли со своими чемоданами, постояли минутъ пять и, наконецъ, въ ужасѣ завыли:

— Треге-е-еръ!!

— Здѣсь нѣтъ трегеровъ, — отвѣтилъ намъ откуда-то съ неба неизвѣстно чей голосъ.

— О, чертъ возьми! Изво-о-озчикъ!!

— Здѣсь нѣтъ извозчиковъ, — отвѣтилъ тотъ-же безпощадный голосъ съ неба.

— Швейцаръ изъ гостинницы!!

— Швейцаровъ нѣтъ.

— Дайте намъ какого-нибудь человѣка.

И прозвучало похоронное:

— Здѣсь нѣтъ людей.

— Да вы то кто? Не человѣкъ?

— Я начальникъ здѣшней станціи.

— Гдѣ вы?

— На верху. Во второмъ этажѣ.

— Посовѣтуйте, какъ намъ найти гостинницу?

— Идите прямо.

— Да тутъ заборъ!

— Идите влѣво.

— Тутъ тоже заборъ!

Проклятый начальникъ станціи неожиданно замолчалъ, будто ему заткнули платкомъ ротъ.

— Эй, вы-ы! Какъ васъ!! Тутъ забо-о-ры!

Дождь обливалъ насъ сверху, грязь хлюпала внизу подъ ногами… Молча, взвалили мы на плечи чемоданы, перелѣзли черезъ заборъ и наткнулись на какую-то дверь.

— Это что?

— Гостинница.

Такъ мы пріѣхали въ Штейнахъ. Пріѣздъ былъ невеселый, житье наше печальное и отъѣздъ угрюмый. Всѣ мы ко дню отъѣзда перессорились въ самыхъ разнообразныхъ комбинаціяхъ: Крысаковъ съ Сандерсомъ, я съ Сандерсомъ, Сандерсъ съ Мифасовымъ.

Вообще, долженъ признаться, къ стыду нашему, что ссорились мы частенько. При этомъ, ссора кого нибудь изъ насъ съ товарищемъ вызывала необычайное повышеніе симпатіи въ поссорившемся — къ остальнымъ. Другими словами, если X. разрывалъ отношенія съ Y, то къ Z онъ относился настолько повышенно нѣжнѣе, насколько это чувство расходовалось раньше на Y.

Ничто въ мірѣ не пропадаетъ и ничто вновь не появляется.

Самая тяжелая ссора случилась въ Берлинѣ, когда Крысаковъ оказался на одной сторонѣ, а мы трое — на другой.

Впечатлительный Крысаковъ выносилъ такое положеніе вещей только сутки… На другое утро онъ взялъ свой незакрывающійся чемоданъ, ящикъ съ красками и, скорбно понурившись, сказалъ Митѣ (единственному, съ кѣмъ отношенія были хороши):

— Митя! Проведи меня до вокзала… Я уѣзжаю. Что ужъ тамъ… Пожили! Эхъ, эхъ…

Я не выдержалъ.

— Вы съума сошли! Куда вы уѣзжаете?

Онъ опустился на чемоданъ и, ни на кого не глядя, подъ журчаніе Митиныхъ слезъ, сказалъ:

— Уѣду… Что жъ, и безъ меня проживете. Не бойтесь, я поѣздку не бросаю… Только эти четыре дня, что вы проживете въ Берлинѣ — я посижу въ томъ благословенномъ мѣстечкѣ, которое приглядѣлъ еще давеча.

— Какое мѣстечко! Что вы задумали?!

— Такое… Я думаю, тамъ будетъ тихо… Ни криковъ, ни попрековъ. Посижу тамъ одинъ. Можетъ, когда меня не будетъ, вы поймете.

— Ну, слушайте, это чертъ знаетъ что! Какое тамъ вы мѣстечко выбрали, не зная языка, съ вашимъ «битте-дритте»? Мы васъ не пустимъ!

— Нѣтъ ужъ, что ужъ тамъ. Митенька, бери чемоданъ. Тебѣ не тяжело, милый Митя… дорогой Митечка?

По принятому обыкновенію, вся любовь и пріязнь изливалась теперь на единственнаго человѣка, который былъ съ нимъ въ хорошихъ отношеніяхъ — на Митю.

— Извини меня, Митенька, что я тебя затрудняю… Можетъ быть, мнѣ самому лучше понести чемоданъ, а ты, Митя, отдохни.

Вокзалъ былъ въ двухъ шагахъ, и поэтому берлинцы могли любоваться диковинной, нелѣпой процессіей: впереди шагалъ плачущій, растроганный слуга съ чемоданомъ, сзади баринъ съ видомъ погребальной лошади, нагруженный ящикомъ для красокъ, а сбоку бѣжали три друга, умоляя непреклоннаго Крысакова одуматься, уговаривая и успокаивая его.

— Нѣтъ ужъ… не уговаривайте. Уѣду… не поминайте лихомъ!

— Ну, куда? куда вы ѣдете? Въ какое мѣстечко?

— Сейчасъ узнаете.

Онъ подошелъ къ билетному окошечку и грустно сказалъ кассиру:

— Битте-дритте, эйнъ билетъ! Въ Фаркартенъ!

— Куда? — ахнули мы.

— Въ Фаркартенъ. Это, вѣроятно, такое мѣстечко подъ Берлиномъ. Я тутъ на доскѣ прочелъ. Съ указательнымъ пальцемъ. Туда и поѣду. Ужъ вы не удерживайте. Разъ я облюбовалъ.

— Вы знаете, что такое фаркартенъ? — зловѣще спросилъ Сандерсъ.

— А что? можетъ быть, очень болотистое мѣсто?

— Нѣтъ. Фаркатенъ, значитъ — «дорожные билеты» (Fahrcarten).

— Митечка! — сказалъ Крысаковъ, помолчавъ. — Бери-ка, тащи назадъ чемоданъ. Битте-дритте!

Мы подхватили его подъ руки и съ заискивающимъ смѣхомъ повлекли обратно.

Къ сожалѣнію, впослѣдствіи частенько случалось, что у каждаго изъ насъ поочередно мутился разумъ, и онъ, забывъ дружбу, «собирался въ фаркартенъ»…

Заканчивая эту главу, искренно хочу крикнуть:

— Да здравствуетъ дружба! Долой проклятый фаркартенъ!

ВЕНЕЦIЯ

I

Городъ лѣни и музыки. — Cartolina postale. — Способъ Крысакова. — Способъ Мифасова. — Способъ Сандерса. — Демократія и аристократия. — Пиръ съ нищенкой. — Сандерсъ втягивается въ лихорадку. — Лѣченіе.

Мы въ Венеціи.

Если бы какой-нибудь геніальный писатель обладалъ такимъ совершеннымъ перомъ, что далъ бы читателю, не видѣвшему Венецiи, настоящее о ней представленіе, — такой писатель принесъ бы много несчастья и тоски читателямъ. Потому что узнать, что такое Венеція и не увидѣть ее — это сдѣлаться навѣки отравленнымъ, до самой смерти неудовлетвореннымъ.

Когда я пріѣхалъ въ Венецію, я подумалъ:

— А вѣдь милліоны людей живутъ и умираютъ, не видя Венеціи. Если бы они знали то, чего они лишены, жизнь ихъ потеряла бы краски и тоска по далекой невыразимой красотѣ изсушила бы сердце.

Я пишу эти строки въ холодномъ угрюмомъ Петербургѣ, но стоитъ мнѣ только закрыть глаза, какъ я до послѣднихъ мелочей вижу Венецію. Она врѣзалась въ память неизгладимо, я по ней тоскую и мечтаю, какъ о далекой прекрасной любовницѣ, свиданіе съ которой сдѣлаетъ меня снова счастливымъ.

Я закрываю глаза…

Мягкій густой вечерній воздухъ, нѣжащій, какъ прикосновеніе, невыразимая истома во всемъ тѣлѣ; хочется встать въ гондолѣ и закричать отъ полноты настоящего наслажденія и счастья. Но не встаешь… Наоборотъ, развалившись на уютныхъ подушкахъ, погружаешься въ блаженную неподвижность и всѣмъ тѣломъ, всѣми органами, всѣми порами впитываешь въ себя лѣнивый, теплый, сладкій воздухъ, сладкую пѣсню, лѣниво доносящуюся издалека, и молчишь, молчишь… Черная густая вода тихо журчитъ за гондолой, нѣжно плещетъ весло лѣниваго парня на кормѣ и таинственно молчатъ сбѣжавшіеся къ водѣ старые-престарые дома, среди которыхъ скользитъ тихая лѣниво-проворная гондола. Узенькій каналъ кончился… Надъ головой мелькнулъ еле-видимый изгибъ мостика — и мы выносимся на широкій Canale Grande. Здѣсь широкое, пышное небо чернымъ бархатомъ разметалось надъ нами и застыло, усѣянное рѣдкими сверкающими осколками-звѣздами. И внизу плещется черная теплая, слѣпая вода и плыветъ далеко по каналу нѣжная, сладострастная серенада оттуда, гдѣ цѣлый снопъ огней, фонариковъ собралъ полчища гондолъ, какъ свѣча собираетъ мотыльковъ. Какія то фигуры мелькаютъ на огненномъ фонѣ и изрѣдка пѣсню прорѣзаетъ смѣхъ и веселый говоръ.

Замерла посреди канала большая, изукрашенная фонариками, барка. На ней море огня, а все остальное зачернено ночью. Десятки гондолъ сползлись къ огню, окружили его и, притихшія почти невидимыя, колышутся. Изрѣдка багровый свѣтъ на баркѣ выхватитъ изъ темноты рѣзной носъ гондолы, блеснетъ на металлѣ и погаснетъ.

Тихо колышутся гондолы; сладко нѣжитъ пѣсня; все необычно; рядомъ съ нашей гондолой трется о ея бортъ чужая, за ней еще одна, а остальныя тонутъ, невидимыя… Боже мой, какъ хорошо! Пусть все это искусственное, пусть барка принадлежитъ корыстолюбивому антрепренеру, а у пѣвцовъ, навѣрно, грязныя руки, а какія то подозрительные молодцы съ ухватками кошекъ или разбойниковъ ползаютъ по бортамъ вашихъ гондолъ, собирая за пѣніе сольди и лиры…

Все равно: не убить имъ этой Божьей красоты, пышнаго чернаго неба и теплой воды, которая, какъ добрая нянька колыбель — качаетъ вашу гондолу. Пусть пѣвцы нахальны и жадны, а англичане, самодовольно развалившіеся на подушкахъ гондолъ, скупы до омерзѣнія. Я все же нашелъ красоту и ее у меня не отнять — я крѣпко прижалъ ее къ моему сердцу. Боже, какъ далеко отъ меня Россія, Петербургъ, холодъ, пьянство, грабежи, самодурство тупыхъ губернаторовъ, грязные участки, глупые октябристы, мой журналъ, корректуры, цензурный комитетъ и немолчный телефонъ!..

Поютъ… Тихо постукиваютъ гондолы боками одна о другую. Качаются.

Хорошо, когда усталаго баюкаютъ.

А утромъ другая — томительно-сладкая жизнь; зазвучитъ все по другому… засверкаетъ ослѣпительное солнце, четко вырѣжется на голубомъ небѣ кружево бѣлыхъ дворцовъ и легкихъ мостиковъ, зазвучитъ музыкальная брань гондольеровъ, польется съ неба золотой зной и замелькаютъ всюду живые, проворные, какъ обезьяны, и лѣнивые, какъ черепахи, итальянцы, наполняя жгучій воздухъ немолчнымъ жужжаньемъ.

Ахъ, эти итальянцы… Надъ ними можно смѣяться, но не любить ихъ нельзя.

Уличная толпа сплошь состоитъ изъ безпардонныхъ лгуновъ, мелкихъ мошенниковъ и попрошаекъ, но это такая веселая живая толпа, плутовство ихъ такъ по-дикарски примитивно и неопасно, что не сердишься, а только добродушно смѣешься и отмахивается.

— Cartolina postale!!

— No, signore.

— Cartolina postale!!

— No, no!..

— Cartolina postale!!

— He надо, тебѣ говорятъ!!

— Русски! Ошень кароши cartolina… Molto bene.

— Русски, а? Купаться! Шеловѣкъ! Берешь cartolina postale?

— Убирайся къ черту! Алевузанъ, пока тебѣ не попало.

— Господинъ, купаться, а? — заискивающе лепечетъ этотъ разбойничьяго вида дѣтина, стараясь прельстить васъ безсмысленными русскими словами, Богъ вѣсть, когда и гдѣ перехваченными у проѣзжихъ forestieri russo.

— He надо, тебѣ говорятъ!!

Я сначала недоумѣвалъ-чѣмъ живутъ эти люди, отъ которыхъ всѣ отворачиваются, товаръ которыхъ находится въ полномъ презрѣніи и его никто не покупаетъ?

Но скоро нашелъ; именно тогда, когда этотъ парень шелъ за мной нѣсколько улицъ, переходилъ мостики, дожидался меня у дверей магазиновъ, ресторана и, въ концѣ концовъ, заставилъ купить эти намозолившія глаза венеціанскія открытки.

— Ну, чертъ съ тобой, — сердито сказалъ я. — Грабь меня!

— О, руссо… очень карашо! Крапь.

— Именно — грабь и провались въ преисподнюю. Вѣдь ты, братецъ, мошенникъ?

— Купаться, — подтвердилъ онъ, подмигивая.

Замѣчательно, что венеціанцы знаютъ одно только это русское слово и употребляютъ его въ самыхъ разнообразныхъ случаяхъ.

У Крысакова, по обыкновенію, своя манера обращаться съ этими надоѣдливыми комарами.

Онъ мѣрно шагаетъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на приставанія грязно-рукаго, темнолицаго молодца, нагруженнаго пачками открытокъ и альбомовъ. Тотъ распинается, немолчно выхваляетъ свой товаръ, забѣгаетъ спереди и сбоку, заглядываетъ Крысакову въ лицо, — Крысаковъ съ каменнымъ, соннымъ лицомъ шагаетъ, какъ автоматъ. И вдругъ, среди этой болтовни и упрашиваній, Крысаковъ неожиданно оборачивается къ преслѣдователю, раскрываетъ сомкнутый ротъ и издаетъ неожиданно такой пронзительный нечеловѣческій крикъ, что итальянецъ въ смертельномъ ужасѣ, какъ бомба, отлетаетъ шаговъ на двадцать. У Крысакова опять спокойное каменное лицо, и онъ равнодушно продолжаетъ свой путь.

Мифасовъ, наоборотъ, врагъ такихъ эксцентричностей. Разговоръ его съ этими паразитами — образецъ логики и внушительности.

— Carrrtolina postale! — въ десятый разъ реветъ продавецъ.

— Милый мой, — оборачивается къ нему Мифасовъ. — Вѣдь мы уже тебѣ сказали, что намъ не надо твоихъ открытокъ, зачѣмъ же ты пристаешь? Когда намъ будетъ нужно, мы сами купимъ, а пока — настойчивость твоя останется безъ всякаго результата.

У каждаго свой характеръ. Сандерсъ и здѣсь остается Сандерсомъ.

— Carrrrrtolina postale!!!

Сандерсъ останавливается и начинаетъ аккуратно пересматривать всѣ открытки. Онъ беретъ каждую и медленно подноситъ ее къ близорукимъ глазамъ. Пять, десять, двадцать минутъ…

— Нѣтъ, братъ. Плохія открыточки.

Умирающій отъ скуки итальянецъ радъ, наконецъ, когда эта пытка кончается, хватаетъ забракованныя открытки и удираетъ въ какую-нибудь щель, чтобы придти въ себя и собраться съ духомъ.

Когда мы подъѣзжали къ Германіи, Крысаковъ лаконично сказалъ:

— Тутъ пьютъ пиво.

И мы, покорные обычаямъ пріютившей насъ страны, принялись поглощать въ неимовѣрномъ количествѣ этотъ національный напитокъ.

Въ Венеціи, едва мы переодѣлись послѣ дороги и спустились на еще не остывдіую отъ дневного зноя пьяццету, Крысаковъ потянулъ носомъ воздухъ и сказалъ:

— Жареннымъ пахнетъ. Вы спросите, что здѣсь пьютъ? Вино. Кьянти.

И началось царство кьянти. Добросовѣстность наша въ этомъ случаѣ стояла внѣ сомнѣній. Мы рѣшили ѣсть и пить во всякой странѣ только то, чѣмъ эта страна славится.

Поэтому, въ Германіи выработался свой шаблонъ:

— Четыре кружки пива, бульонъ «митъ-ай», шницель и братвурстъ митъ-краутъ.

Къ этому заказу Крысаковъ! неизмѣнно прибавлялъ единственную нѣмецкую фразу, которую онъ самъ сочинилъ и которой оперировалъ въ самыхъ разнообразныхъ случаяхъ:

— Битте-дритте.

Онъ былъ ошеломляющъ среди скучныхъ нѣмцевъ, со своимъ сіяющимъ лицомъ, костюмомъ, осунувшимся отъ отсутствія пуговицъ, чемоданомъ, распухшимъ, какъ дохлый слонъ, внутри котораго скопились газы, и неизмѣннымъ припѣвомъ ко всѣмъ нашимъ распоряженіямъ:

— Битте-дритте.

Зхалъ онъ въ Европу съ самымъ независимымъ видомъ, обѣщая поддержать насъ въ смыслѣ языка, но въ Германіи ему не пришлось этого сдѣлать, такъ какъ онъ зналъ только французскій языкъ, въ Италіи его французскаго языка итальянцы не понимали, а во Франціи французы вполнѣ присоединились въ этомъ смыслѣ къ итальянцамъ.

Такъ онъ и остался со своимъ загадочнымъ:

— Битте-дритте.

Начиная съ Венеціи, мы разбились на двѣ рѣзкія группы: Мифасовъ и Сандерсъ — благомыслящая, умѣренная группа, я съ Крысаковымъ — безшабашная разгульная пара, неприхотливая и небрезгливая до послѣдней степени. Мы якшались съ поддонками населенія, пили ужасное грошевое вино, — ѣли какихъ то пауковъ, каракатицъ и разныхъ морскихъ чудовищъ, пожирали червяковъ, похожихъ на макароны, и макароны, очень смахивавшія на червяковъ, а Мифасовъ и Сандерсъ, обѣдая въ приличныхъ дорогихъ ресторанахъ, лишь изрѣдка ходили за нами, наблюдая издали за нашими поступками.

Ріальто.

Однажды мы затащили ихъ въ такую остерію, что Мифасовъ, прежде чѣмъ сѣсть на скамью, покрылъ ее осторожно газетой.

— Ну, ребятки, — оскалилъ зубы Крысаковъ. — Покушаемъ, ха-ха, покушаемъ… Женщина! Синьора хозяйка! Дайте намъ этихъ вонъ штучекъ и этихъ… Эту рыбку зажарьте, да макаронъ закатите посмѣшнѣе. Да кьянти не забудьте, лучшее, что есть въ вашемъ погребѣ.

Намъ подали стряпню, о которой лучше не говорить, и вино, о которомъ нужно сказать только то, что хотя бутылка и была покрыта паутиной, но вѣроятно, въ этомъ погребѣ паукъ содержался на опредѣленномъ жалованьи — такъ все было нехорошо сдѣлано.

— А вы что же, милые? — радушно обратился Крысаковъ къ Мифасову и Сандерсу. — Кушайте, угощайтесь.

— Я сытъ, — осторожно сказалъ Мифасовъ, — и, кромѣ того, сейчасъ иду въ ресторанъ.

Бѣдному Сандерсу очень хотѣлось заслужить наше расположение; онъ принялъ молодецкій видъ, наложилъ себѣ на тарелку кушанье и, осмотрѣвъ его, спросилъ:

— Это что? Рыба или мясо?

— Богъ его знаетъ. Среднее между рыбой и мясомъ. Земноводное. Во всякомъ случаѣ, оно уже умерло, и вы его не жалѣйте.

Наши друзья смотрѣли на насъ съ отвращеніемъ; мы на нихъ съ презрѣніемъ…

Утолили голодъ прекрасно, хотя на тарелкѣ осталась цѣлая гора макаронъ; въ остерію зашла нищенка, увидѣла, что мы оставили недоѣденнымъ лакомое блюдо, и попросила разрѣшенія докончить его.

Мы радушно усадили ее между застывшимъ Мифасовымъ и Крысаковымъ, налили ей винца, чокнулись и выпили за благополучіе красавицы Венеціи.

Безъ хвастовства могу сказать, что мы двое чувствовали себя вполнѣ въ своей тарелкѣ, отличаясь этимъ отъ макаронъ, быстро перешедшихъ съ тарелки въ желудокъ нашей сосѣдки.

— Что, миленькіе мои, — язвительно спросилъ Крысаковъ, когда мы вышли. — Вы вѣдь привыкли «спускаться къ обѣду, когда ударитъ гонгъ»? Здѣсь это проще: трахнетъ одинъ гость другого бутылкой по головѣ — вотъ тебѣ и гонгъ. Можешь обѣдать съ чехломъ отъ чемодана на плечахъ вмѣсто смокинга…

Сандерсъ и Мифасовъ насъ презирали, не скрываясь — это было ясно.

— Вы заболѣете отъ такой пищи! — предупредилъ Сандерсъ.

Онъ угадалъ; на другой день я былъ боленъ легкой лихорадкой, но, къ несчастью, заболѣлъ и Сандерсъ, который питался «по гонгу». Этимъ блестяще опровергалась его теорія.

И опять Крысаковъ трогательно, какъ сестра милосердія, ухаживалъ за нами. Сочинялъ намъ разные лекарства, вытиралъ насъ виномъ и коньякомъ, отдѣляя для себя извѣстный процентъ этихъ медикаментовъ ввидѣ гонорара; совалъ намъ подмышку термометры, вскакивалъ ночью и, встревоженный, прибѣгалъ къ намъ, чтобы пробудить насъ отъ крѣпкаго сна; мнѣ рекомендовалъ холодную ванну, а Сандерсу горячую, хотя симптомы были у насъ совершенно одинаковые…

II

Купанье на Лидо. — «Русскимъ языкомъ я тебѣ говорю!» — Гондолы. — Паразиты. — Соборъ св. Марка. — Перепроизводство дожей. — Школа св. Маргариты. — Снова и снова Сандерсъ боленъ. — Какъ мы купались.

Черезъ два дня Крысаковъ нашелъ насъ совершенно здоровыми и повезъ на Лидо купаться.

И опять на долгое время погрузился я въ состояніе тихаго восторга. Небо, какого нѣтъ нигдѣ, вода, которой нѣтъ нигдѣ, и берегъ, котораго нѣтъ нигдѣ.

Милые, милые итальянцы!.. Они не стыдливы и просты, какъ первые люди въ раю. И удивительно, какъ сатириконцы быстро ко всему приспособляются: едва мы раздѣлись и натянули на себя «трусики» величиной въ носовой платокъ — какъ сразу почувствовали себя маленькими дѣтьми, которыхъ нянька полощетъ въ ваннѣ. Похлопывая себя по груди и бокамъ, ринулись мы на песокъ, не стѣсняясь присутствіемъ дамъ, зарылись въ него, выскочили, огласили воздухъ побѣднымъ крикомъ и обрушились въ воду, поднявъ такое волненіе, что, вѣроятно, не одно судно, паруса которыхъ мелькали вдали, перевернулось и пошло ко дну.

Мужчины и дамы, полоскавшіеся около, смотрѣли на насъ съ нѣкоторымъ удивленіемъ. Эта обуглившаяся отъ солнца публика долго любовалась на наши бѣлыя, какъ молоко, сѣверныя тѣла, причемъ одинъ изъ ротозѣевъ соболѣзнующе сказалъ:

— Это не долго. Черезъ три дня почернѣете.

— О, милые! — возразилъ Крысаковъ. — Мы пожираемъ такихъ же пауковъ и спрутовъ, какихъ пожираете вы, пьемъ ваше кіанти, готовы пѣть и плясать по вашему цѣлый день, раздѣлись голые, какъ вы сейчасъ, не стѣсняясь дамъ — почему же намъ и не сдѣлаться такими же черными! какъ вы?

Мы упали животами на песокъ и, надвинувъ на затылки панамы, подставили свои плечи и ноги подъ жгучій каскадъ горячаго, какъ кипятокъ, солнца.

Мы пожираемъ такихъ же пауковъ и спрутовъ, какихъ пожираете вы…

Крысаковъ, впрочемъ, нашелъ въ себѣ силы доползти до Сандерса, приподнять его панаму и нѣжно поцѣловать въ темя.

— Зачѣмъ? — лѣниво спросилъ Сандерсъ.

— Инженеръ. Люблю инженеровъ.

И мы погрузились въ нирвану.

Когда мы одѣвались, я услышалъ въ сосѣдней кабинкѣ странный діалогъ.

Незнакомый сиплый голосъ говорилъ:

— Русскимъ языкомъ я тебѣ говорю или нѣтъ: принеси мнѣ лампадочку вермутцу позабористѣе.

Голосъ слуги при кабинкахъ — стараго выжженнаго солнцемъ итальянца-старика въ матроскѣ (я его видѣлъ раньше) отвѣчалъ:

— Нонъ каписко.

— Не каписко! Чертова голова! Не каписко, а вермутъ. Ну? Русскимъ языкомъ я тебѣ, кажется, говорю: вермуту принеси, понимаешь? винца!

— Нонъ каписко.

— Да ты съума сошелъ? Кажется, русскимъ языкомъ я тебѣ говорю… и т. д.

— Слушайте! — крикнулъ я. — Вы русскій?

— Да, конечно! Кажется, русскимъ языкомъ говоришь этому ослу…

— На нихъ это не дѣйствуетъ… Скажите ему по итальянски…

— Да я не умѣю.

— Какъ нибудь… «прего, синьоре камерьере, дате міо гляччіо вермуто…» Только удареніе на у ставьте. А то не пойметъ.

— Ага! Мерси. Эй ты, смѣйся паяччіо! Дате міо, какъ говорится, вермуто. Да живо!

— Субито, синьоре, — обрадовался итальянецъ.

— То-то, братъ. Моргенъ фри.

Мы одѣлись, усѣлись на иароходъ и покатили въ Венецію, свѣжіе, безоблачно радостные, голодные, какъ волки зимой.

Это были прекрасные дни. Долгими часами бродили мы по закоулкамъ среди старыхъ величавыхъ дворцовъ, любуясь небомъ, прислушиваясь къ мрачной тишинѣ узенькихъ каналовъ, которую рѣдко-рѣдко когда нарушитъ тяжело нагруженная кирпичемъ или овощами лодка. Въ лодкѣ итальянецъ и, конечно, онъ спитъ, прикрывъ шляпой бронзовое лицо и щедро подставляя подъ солнце бронзовыя руки и ноги…

По всей Венеціи разлитъ сладкій ядъ невыразимой лѣни и медлительности… Уличнаго шума нѣтъ, потому что нѣтъ грохота экипажей и криковъ извозчиковъ. А венеціанскіе гондольеры, въ большинствѣ случаевъ, молчаливы и сосредоточены. Жизнь — вѣчный медленный праздникъ. Публика шагаетъ не спѣша, останавливаясь на каждомъ шагу, гондолы ползутъ лѣниво, потому что спѣшить некуда и пассажиръ, все равно, дремлетъ, изрѣдка поднимая отяжелѣвшіе отъ истомы вѣки и скользя лѣнивымъ взглядомъ по облупившимся фасадамъ примолкшихъ дворцовъ и покосившимся причаламъ, которые зыбкой линіей отражаются въ черной водѣ уснувшаго канала…

На пьяццетѣ, у берега большого канала, жизнь шумнѣе. Здѣсь десятки черныхъ гондолъ мѣрно качаютъ своими благородными прекрасной формы носами, а лодочники, какъ стая разбойниковъ, притаившись, стерегутъ проходящаго форестьера, растеряннаго и сбитаго съ толку необычностью всего окружающаго.

Стоитъ только показаться иностранцу, какъ поднимается неимовѣрный крикъ десятковъ хриплыхъ глотокъ:

— Гондола, гондола, гондола!

Выйдя изъ гостинницы (тутъ же на пьяццетѣ), я подхожу къ берегу и дѣлаю знакъ. Съ радостнымъ воемъ гондольеръ прыгаетъ въ гондолу и, какъ птица, подлетаетъ ко мнѣ. Сейчасъ же откуда-то изъ-за угла дома вылетаютъ: 1) здоровенный парень, роль котораго — подсадить меня, поддержавъ двумя пальцами подъ локоть; 2) другой здоровенный парень, по профессіи придерживатель гондолы у берега какой-то палочкой, — хотя гондола и сама знаетъ, какъ вести себя въ этомъ случаѣ; 3) нищій, по профессіи пожелатель добраго пути, и 4) мальчишка зритель, который вмѣстѣ съ остальными тремя потребуетъ у васъ сольди за то, что вы привлекли этой церемоніей его вниманіе.

Я сажусь; поднимается радостный вой, маханье шапками и пожеланія счастья, будто бы я уѣзжаю въ Африку охотиться на слоновъ, а не въ ресторанчикъ черезъ двѣ улицы.

При этомъ, всѣ изнемогаютъ отъ работы; парень, который подсаживалъ меня двумя пальцами, утираетъ потъ съ лица, охаетъ и, тяжело дыша, придерживаетъ рукой готовое разорваться сердце; парень, уцѣпившійся тоненькой палочкой за бортъ гондолы, стонетъ отъ натуги, кряхтитъ и всѣмъ своимъ видомъ показываетъ, что если въ Италіи и существуютъ каторжныя работы, то только здѣсь, въ этомъ мѣстѣ; нищій желаетъ вамъ такихъ благъ и разсыпается въ такихъ изысканныхъ комплиментахъ, что не дать ему — преступно; а ротозѣй — мальчишка вдругъ бросается въ самую средину этбго каторжнаго труда и немедленно принимаетъ въ немъ дѣятельное участіе: поддерживаетъ подъ локоть того парня, который поддерживалъ меня…

При этомъ, всѣ изнемогаютъ отъ работы…

Если вдумаешься въ происшествіе, то только всего и случилось, что я сѣлъ въ лодку… Но сколько потрачено энергіи, словъ, споровъ, совѣтовъ и пожеланій. Четыре руки съ четырьмя шляпами протягиваются ко мнѣ и четверо тружениковъ, получивъ деньги, даютъ клятвенное увѣреніе, что теперь, послѣ моего благороднаго поступка, обо мнѣ позаботятся и Святая Марія, и Пётръ, и Варѳоломей!

Я говорю гондольеру адресъ, мы отчаливаемъ, тихо скользимъ по густой водѣ, и, послѣ получасовой ѣзды, подплываемъ къ самому ресторану. Кто-то на берегу привѣтствуетъ меня радостными кликами. Кто это? Ба! Уже знакомые мнѣ: придерживатель гондолы, подсаживатель подъ руку, пожелатель счастья и мальчишка поддерживатель поддерживателя подъ руку.

Они объясняютъ мнѣ, что слышали сказанный мною гондольеру адресъ и почли долгомъ придти сюда, чтобы не оставить добраго синьора въ безвыходномь положеніи. Опять кипитъ работа: одинъ придерживаетъ гондолу, другой суетливо призываетъ благословеніе на мою голову, третій меня придерживаетъ подъ руку, а четвертый поддерживаетъ третьяго.

Милая, голодная, веселая, мелко-жульническая и безконечно-красивая даже въ этомъ жульничествѣ Италія!

Насъ обманывали на каждомъ шагу, но такъ мелко, такъ дешево, что мы только посмѣивались.

У собора св. Марка цѣлая туча гидовъ. Показываютъ соборъ, показываютъ могилу какого-то знаменитаго дожа, настолько знаменитаго, что послѣ въ каждой церкви намъ показывали могилу, гдѣ лежали настоящіе подлинные останки этого удивительнаго дожа.

На площади Св. Марка.

Однажды я не вытерпѣлъ и спросилъ:

— Вы говорите, что это настоящая могила, въ которой лежитъ настоящее подлинное тѣло дожа Марка X?

— Си, синьоре, только у насъ!

— Странно… я до васъ былъ въ семи церквахъ и въ каждой мнѣ показывали настоящее трупохранилище Марка X.

— Они вамъ показывали? — презрительно возразилъ проводникъ. — Хотѣлъ бы я посмотрѣть ихняго дожа! Воображаю… Вѣроятно, что-нибудь курамъ на смѣхъ. Туда же… лѣзутъ со своими дожами. У насъ, синьоръ, такой дожъ Марко X похороненъ, что пальчики оближете.

У меня осталось смутное впечатлѣніе, что въ прежнія времена трупы знаменитыхъ дожей заготовлялись оптовымъ способомъ на одной изъ нѣмецкихъ фабрикъ и потомъ разсылались во всѣ церкви, чтобы никому не было обидно…

Когда мы осмотрѣли соборъ св. Марка, гидъ, показывавшій намъ соборъ, опустилъ голову, отошелъ поодаль и задумался: «Что бы еще такое намъ показать?»

Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, гдѣ Барбаросса стоялъ передъ папой на колѣняхъ. Мѣсто было самое обыкновенное. Задумался. Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, гдѣ сидѣлъ папа.

— Ну, довольно, — сказали мы. — Все!

— Нѣтъ! — остановился гидъ.

Задумался. Вспомнилъ. Показалъ то мѣсто, на которомъ Барбаросса не стоялъ. Мы внимательно осмотрѣли указанное мѣсто. Понравилось.

— Я сейчасъ вамъ покажу мраморную колонну, отнятую у турокъ.

— Не надо, — сухо сказали мы.

— Покажу то мѣсто, гдѣ стояли кардиналы, когда Барбаросса…

— Не надо!

Онъ призадумался.

— Хотите, можетъ — быть, красивую синьору? Очень скромная, молодая, а?

— Къ чорту!

— Открытокъ не надо ли? Вотъ хорошія есть. Эй, Джузеппе! Иди сюда, вотъ господамъ нужны открытки.

— Къ дьяволу! Ничего намъ не нужно.

— Ага! Я знаю, что вамъ показать… Хотите видѣть школу святой Елизаветы?

— Это интересно, — сказалъ Крысаковъ, обращаясь къ намъ. — Мнѣ очень хотѣлось бы видѣть, какъ у нихъ поставлено ученіе… Ведите!

Мы послѣдовали за гидомъ.

Онъ привелъ насъ въ какое-то помѣщеніе, одна часть котораго была занята венеціанскимъ стекломъ, а другая — нѣсколькими десятками рабочихъ, копавшихся надъ какими-то мраморными статуэтками и мозаикой.

— Вотъ, — сказалъ гидъ, подмигивая хозяину, — эти господа хотятъ что-нибудь купить.

— Это что такое? — сурово спросилъ Мифасовъ.

— Школа святой Елизаветы!

— Это такая же школа, какъ ты честный человѣкъ. Ахъ ты, мошенникъ! Какая это школа?! Развѣ такія школы бываютъ.

— Я не понялъ, синьоровъ, — сказалъ гидъ, сверкая зубами. — Школу желаете? Пожалуйте, я проведу васъ въ школу. Школу святой Маргариты! Синьоры останутся довольны.

Онъ повелъ насъ, треща, какъ попугай, приплясывая и безпрестанно оборачиваясь.

Привелъ… Среди десятка манекеновъ сидѣли и плели кружева нѣсколько прехорошенькихъ дѣвушекъ.

— Вотъ, — сказалъ гидъ. — Настоящія венеціанскія кружева.

Меня удивило, что никто изъ насъ не разсердился. Наоборотъ, всѣ подошли къ красавицамъ и съ захватывающимъ интересомъ стали слѣдить за ихъ работой.

Крысаковъ настолько заинтересовался проворствомъ маленькихъ ручекъ, что взялъ одну изъ нихъ и поцѣловалъ.

— Нѣтъ, — сказалъ гидъ. — Я только хотѣлъ предложить вамъ купить кружева.

Въ другомъ углу Сандерсъ внимательно разсматривалъ плетенье, остановивъ работу самымъ примитивнымъ способомъ: взялъ обѣ руки работницы въ свои.

— Мифасовъ! — печально сказалъ я. — Только мы съ тобой и отличаемся суровой нравственностью и закаленнымъ сердцемъ.

— Да, да… Послушай… Тебѣ не нуженъ тотъ цвѣточекъ, что торчитъ въ твоей петлицѣ? Дай мнѣ. Я приколю его къ груди той вонъ, высокой, черной…

— Боже, — подумалъ я съ отвращеніемъ. — Эти люди, какъ тигры, набросились на беззащитныхъ дѣвушекъ…

Глубокое чувство сожалѣнія охватило меня. Я нѣжно, покровительственно обвилъ талію ближайшей работницы и шепнулъ:

— Не бойтесь! Я не подпущу ихъ къ вамъ.

— Пойдемъ, синьоры, — сказалъ гидъ, лицо котораго вытянулось. — Я вижу, что вы ничего не купите…

Дѣйствительно, мы вышли изъ «школы св. Маргариты», не купивъ даже аршина кружевъ.

— Все-таки, — задумчиво сказалъ Крысаковъ. — У нихъ школьное дѣло обставлено недурно.

Когда наступилъ назначенный заранѣе день нашего отъѣзда изъ Венеціи, мы съ Сандерсомъ снова заболѣли.

Поѣздъ уходилъ въ пять часовъ вечера, и мы аккуратно пролежали до 4½ часовъ вечера.

— Теперь уже на поѣздъ не успѣешь? — осторожно спросилъ Сандерсъ.

— Нѣтъ. Пока соберемся, пока гондола доползетъ…

— Ну, значитъ, можно вставать. Господи! Какое счастье еще одинъ денекъ пожить въ Венеціи!

Мы вскочили, одѣлись и пошли бродить.

На другой день печаль разрывала наши сердца — нужно было уѣзжать.

Мы обошли всѣ уголки, простились съ Венеціей, но… случилась непредвидѣнная вещь: въ три часа дня заболѣлъ Мифасовъ.

— Плохо мнѣ что-то, — сказалъ онъ. — Знаю, что нынче обязательно нужно ѣхать, но не могу встать.

— Гм… Ну, ты полежи, а мы поѣдемъ на Лидо, купаться. Все равно ужъ, разъ остались…

— И я съ вами…

— Съума вы сошли! Смотрите-ка! У него лихорадка, а онъ — купаться!

Укутали Мифасова, пошли завтракать, побродили по переулкамъ и поѣхали на Лидо.

Раздѣлись, легли на песокъ. Вдругъ Крысаковъ поднялся на локтяхъ и, глядя въ воду, неувѣренно сказалъ:

— Гм! Если-бы Мифасовъ сейчасъ не лежалъ въ Венеціи въ жестокой лихорадкѣ, я бы подумалъ, чтоэто онъ!

— А, это вы, братцы, — пролепеталъ Мифасовъ, сконфуженно потирая тощую грудь. — А мнѣ сдѣлалось этого, знаете… какъ его? лучше! Да, сдѣлалось лучше — я и пріѣхалъ.

Признаться-ли? Всѣ мы втайнѣ были благодарны за его ловкій пріемъ. Пожить еще одинъ день въ Венеціи! Этотъ Мифасовъ всегда придумаетъ что-нибудь остроумное.

И въ послѣдній разъ вошли мы въ лазурныя воды Лидо…

У всякаго была своя манера купаться. Сандерсъ заплывалъ такъ далеко, что я, теряя его изъ вида, начиналъ подумывать о пріисканіи по возвращеніи въ Россію новаго секретаря.

Крысаковъ, повертѣвшись въ водѣ двѣ минуты и наглотавшись соленой воды, вполнѣ удовлетворенный, выбѣгалъ на берегъ и принимался за разныя гадости: бросалъ въ насъ пескомъ, завязывалъ узлы на рубашкахъ и носился, какъ сорвавшійся съ цѣпи слонъ, по всему побережью.

Мифасовъ входилъ въ воду съ такимъ лицомъ, что будто-бы онъ уже махнулъ рукой на жизнь и что морская пучина — близкая его могила. Валился на полуаршинной глубинѣ во весь свой длинный ростъ и, выпучивъ въ безумномъ паническомъ ужасѣ глаза, размахивалъ бѣшенно руками, съ видомъ человѣка, рѣшившагося дорого продать жизнь.

Со стороны казалось, что это человѣкъ среди океана борется съ гигантскимъ волненіемъ и тонетъ, одинокій… На самомъ дѣлѣ стоило ему только протянуть руку, чтобы она коснулась берега.

Въ первый разъ, когда я увидѣлъ его полный отчаянія взглядъ и бѣшенныя спазмодическія движенія на полуаршинной глубинѣ, то, обезпокоенный, спросилъ:

— Боже мой! Что это ты дѣлаешь?

— Плаваю! — прохрипѣлъ этотъ лихой малый.

— Гдѣ? Вѣдь тутъ глубины не больше двухъ футовъ.

— Что ты! Я вѣдь ногами до самаго дна достаю.

Я не хотѣлъ ему говорить, что этого же результата онъ достигаетъ на любой городской улицѣ, гдѣ воды нѣтъ. Но, взглянувъ на его покрытое предсмертнымъ потомъ лицо и отчаянный лихой взглядъ — промолчалъ.

Можетъ быть, кто нибудь спроситъ, какъ плаваю я?

Боже мой! Да конечно — превосходно.

ФЛОРЕНЦІЯ

Мнѣніе путеводителя. — Испорченный механизмъ Мифасова. — Фьезоле. — Катанье въ странномъ экипажѣ. — Человѣкъ, перещеголявшій Сандерса. — Мы растерялись. — Поиски. — Остроумный плакатъ. — Опять Фьезоле.

Въ путеводителѣ — о Флоренціи сказано:

— Этотъ городъ можно назвать самымъ красивымъ изъ всѣхъ итальянскихъ городовъ.

А о Венеціи въ томъ же путеводителѣ сказано:

— Этотъ городъ считается самымъ красивымъ изъ всѣхъ итальянскихъ городовъ.

Къ Риму составитель путеводителя относится такъ:

— Римъ можно назвать самымъ красивымъ изъ всѣхъ итальянскихъ городовъ.

Можно сказать съ увѣренносіью, что жена составителя путеводителя въ своей семейной жизни была не особенно счастлива. Каждую встрѣтившуюся женщину увлекающійся супругъ находилъ «лучше всѣхъ».

Венеція — царица, а Флоренція — ея красивая фрейлина, поддерживающая царственный шлейфъ. Въ Венеціи нужно наслаждаться жизнью, во Флоренціи — отдыхать отъ жизни.

Благороднымъ спокойствіемъ обвѣяна Флоренція.

Улицы безъ крика и гомона, роскошная зелень недвижно дремлетъ около бѣлыхъ дворцовъ, а солнце гораздо ласковѣе, нѣжнѣе, чѣмъ въ пылкой Венеціи.

Едва мы умылись въ гостинницѣ и переодѣлись, я спросилъ:

— Что хотѣлъ бы каждый изъ васъ сейчасъ сдѣлать?

— Меня интересуетъ, — нерѣшительно сказалъ Мифасовъ, — постановка ихъ школьнаго дѣла.

Крысаковъ пожалъ плечами и взглянулъ на часы:

— Поздно! Онѣ же, навѣрно, кончили свои кружевныя дѣла. Меня интересуетъ — ѣдятъ ли здѣсь что-нибудь? Я хочу ѣсть.

— А вы, Сандерсъ, чего хотите?

Онъ вздохнулъ, поглядѣлъ въ окно, передвинулъ ногой чемоданъ и сказалъ:

— Я…

Мы терпѣливо подождали.

— Ну, ладно! Выскажетесь по дорогѣ. Некогда.

— Надо, господа, ѣхать во Фьезоле, — предложилъ Мифасовъ. — Полчаса ѣзды въ трамваѣ. Тамъ прекрасно. Красивое мѣстоположеніе, зелень.

Совѣтъ Мифасова поставилъ насъ въ затруднительное положеніе. За часъ передъ этимъ я заглядывалъ въ путеводитель и нашелъ такое свѣдѣніе: «Фьезоле, полчаса ѣзды отъ Флоренціи въ трамваѣ; прекрасное мѣстоположеніе, масса зелени».

Но разъ это же самое утверждалъ Мифасовъ, я усумнился: нѣтъ ли ошибки въ путеводителѣ? Потому что не было большаго неудачника въ подобныхъ случаяхъ, чѣмъ Мифасовъ. У него была прекрасная память, но какая-то негативная: все запоминалось наоборотъ.

— Можетъ быть, Фьезоле не около Флоренціи, а около Рима? — спросилъ, колеблясь, я.

— Нѣтъ, здѣсь.

— Можетъ быть, это какая-нибудь скверная дыра? Не спуталъ ли ты, Володинька… А? Ну-ка, вспомни.

— Нѣтъ, тамъ хорошо.

И что же… Не успѣлъ трамвай доѣхать до мѣста назначенія, какъ мы убѣдились, что это Фьезоле и что оно, дѣйствительно, прекрасно.

— Тутъ есть, господа, остатки древняго цирка. Можно взять лошадокъ и съѣздить посмотрѣть. Близко.

— Володя, — осторожно сказалъ Крысаковъ, — можетъ быть, это не циркъ, а театръ, а? И не старый, а новый? Ну-ка, вспомни-ка. Можетъ, до него далеко? Можетъ, тутъ не лошадки возятъ, а мулы или верблюды?

Въ механизмѣ Мифасова что-то испортилось: циркъ былъ древній и находился онъ близехонько.

Когда я сравниваю себя съ товарищами, мнѣ, прежде всего, бросается въ глаза разница нашей духовной организаціи. Попробуйте спросить меня, что осталось въ моей памяти отъ Флоренціи и Нюрнберга? Я отвѣчу въ первомъ случаѣ: красивая грусть, которой проникнуто было все; во второмъ случаѣ: идиллическое настроеніе на фонѣ суровыхъ, тѣсно сдвинувшихся зданій, въ окна которыхъ, казалось, грозно глядятъ прошлые, сѣрые вѣка, закованные въ латы и отягощенные доспѣхами. А спросите о Флоренціи и Нюрнбергѣ моихъ товарищей. Отъ всего Нюрнберга уцѣлѣлъ толстый нѣмецъ Герцогъ, хозяинъ кабачка, въ которомъ насъ угостили несравненными кровяными колбасами, братъ-вурстомъ и изумительнымъ пивомъ. Я до сихъ поръ не могу забыть ни этихъ колбасъ, ни этого пива… Флоренція? Фьезоле? О, конечно, при этомъ словѣ у моихъ друзей засверкаютъ глаза и польются воспоминанія:

— Помните кьянти? Нигдѣ во всей Италіи намъ не давали такой прелести! А асти? Нигдѣ нѣтъ такого! А мартаделла, а гарганзола!! А какая-то курица, приготовленная таинственно и чудесно. Ахъ, Фьезоле, Фьезоле!..

Дѣйствительно, долженъ сознаться, что ни этого вина, ни этихъ чудесныхъ кушаній забыть нельзя. Ахъ, Фьезоле, Фьезоле!

Послѣ этого чудеснаго пира мы, ласковые и разнеженные, вышли изъ увитаго зеленью дворика крохотнаго ресторана и бодро зашагали, полные искренней любви другъ къ другу. Крысаковъ не преминулъ снять съ Сандерса шляпу и нѣжно поцѣловать его въ темя.

— Почему? — спросилъ сонно Сандерсъ.

— Славный вы человѣкъ. Дай Богъ вамъ всего такого…

Идя сзади подъ руку съ Мифасовымъ, я шепнулъ ему:

— Въ сущности, они хорошіе ребята, не правда-ли?

— Превосходные. Въ нихъ есть что-то такое…

Онъ споткнулся, но я дружески поддержалъ его.

— Стойте! — закричалъ Крысаковъ. — Экипажъ! Поѣдемъ на немъ. Эй, ты! Свободенъ?

Это былъ большой, черный, помѣстительный экипажъ, влекомый парой лошадей, которыхъ велъ подъ уздцы парень въ грязномъ, темномъ костюмѣ.

— А флорентинцы, какъ и венеціанцы — люди одинаковаго вкуса. Все у нихъ выдержано въ черныхъ тонахъ. Садитесь, господа! Фу, ты, какъ неудобно…

Кучеръ что-то закричалъ и сталъ прыгать и кривляться около экипажа.

— Навѣрное, какая-нибудь секта. Эти итальянцы, вообще…

— Можетъ быть, онъ занять? Спросите его по-французски.

По-французки возница не понималъ.

— Свободенъ? — спросилъ Мифасовъ. — Либро? Э? Твоя экипажа свободна есть? Либро?

Экипажъ оказался свободенъ, и, тѣмъ не менѣе, возница очень не хотѣлъ, чтобы мы садились. Онъ кричалъ и бѣсновался…

— Покажите этому флорентійскому ослу пять лиръ. Можетъ быть, это его успокоитъ.

Мы показали смятую бумажку и побѣдоносно полѣзли въ экипажъ.

Возница застоналъ, всплеснулъ руками, вскочилъ на облучекъ, ударилъ по лошадямъ, — и экипажъ поскакалъ, бѣшенно подпрыгивая на каменистой мостовой.

Прохожіе, встрѣчаясь съ нами, взмахивали руками и кричали что-то намъ вслѣдъ; мальчишки бежали за нами, приплясывая и оглашая воздухъ немолчными воплями.

— Какое привѣтливое народонаселеніе, — сказалъ, Мифасовъ удовлетворенно. — Вообще, итальянцы всегда хорошо относятся къ иностранцамъ.

— А, можетъ быть, они принимаютъ насъ за какихъ-нибудь должностныхъ лицъ? — спросилъ честолюбивый Крысаковъ.

— Ну, знаете… Мы больше смахиваемъ на лордовъ.

— О, чортъ! Ударился головой о верхъ! Знаете, я думаю, этотъ экипажъ не созданъ для быстрой ѣзды.

Въ справедливости словъ Крысакова мы не замедлили убѣдиться черезъ двѣ минуты. Навстрѣчу намъ очень медленно подвигался такой же самый экипажъ. Возница степенно велъ четырехъ лошадей подъ уздцы, а сзади шагали погруженные въ задумчивость люди. В экипажѣ былъ только одинъ пассажиръ, и тотъ не сидѣлъ, а лежалъ, чинно сложивъ на груди руки.

— Посмотрите-ка, что это?

— Да… Гм!..

— Знаете, что? Тутъ ужъ намъ недалеко; пройдемся пѣшкомъ.

— Идея! А то мы совсѣмъ безъ движенія…

— Растолстѣешь, — согласился Крысаковъ, поспѣшно спрыгивая съ нашего страннаго экипажа.

Домой мы добрели молча. Говорить не хотѣлось.

Въ часовнѣ Медичи мы обнажили головы.

Уѣзжали на другой день утромъ. Во Флоренціи намъ удалось видѣть самаго медлительнаго человѣка въ мірѣ. Сандерсъ казался передъ нимъ человѣкомъ-молніей.

Наша гостинница была около самаго вокзала, черезъ дорогу. Портье сказалъ, что онъ довезетъ наши вещи на телѣжкѣ, а мы можемъ пойти впередъ, брать билеты. До поѣзда оставалось двадцать пять минутъ. Мы взяли билеты, просмотрѣли юмористическіе журналы; до поѣзда осталось десять минутъ. Выпили бутылку вина, провѣрили билеты, провѣрили время отхода — осталось три минуты.

— Проклятое животное! Мы опоздали. Не укралъ ли онъ наши вещи?

— Пусть кто-нибудь побѣжитъ за нимъ.

— А вдругъ онъ сейчасъ откуда-нибудь вынырнетъ? Какъ же мы поѣдемъ безъ одного? Намъ разлучаться нельзя.

— Теперь ужъ не разлучимся.

— Почему?

— А вотъ… нашъ поѣздъ тронулся.

Когда хвостъ поѣзда скрылся гдѣ-то за горизонтомъ, послышалось тихое пѣніе, и портье, мурлыча популярную канцонетту и толкая впереди себя телѣжку съ нашими вещами, показался изъ-за угла. Онъ подвигался популярнымъ среди насъ «шагомъ Сандерса», со скоростью десяти ругательствъ спутника въ минуту.

Остановился… Вытеръ лицо краснымъ платкомъ, закурилъ сигару, пожалъ руку знакомому факкино и, замѣтивъ въ углу нашу молчаливую группу, благодушно спросилъ:

— Опоздали? Поѣздъ ушелъ?

— Ушелъ.

— Такъ.

— Ну, что новенькаго въ Римѣ? — спросилъ, сдерживая себя, Крысаковъ.

— О, я, синьоры, къ сожалѣнію, не былъ тамъ.

— Неужели? Я думалъ вы сейчасъ туда заѣзжали по дорогѣ. Благополучно ли вы переправились черезъ неприступное ущелье, отдѣляющее госстинницу отъ вокзала?

— О, синьоры, дорога совершенно прямая.

— Знаете, кто вы такой, синьоръ портье? Идіотъ, грязное животное, негодяй и бригантъ!

Къ французскому языку онъ относился совершенно равнодушно, что было видно изъ того, что лицо его оставалось соннымъ, и подъ градомъ ругательствъ онъ сладко затягивался отвратительной сигарой.

— По-итальянски бы его, — свирѣпо сказалъ я.

— Ладно. Кто будетъ?

— Говорите вы. А мы будемъ составлять фразы.

Каждый изъ насъ зналъ по нѣсколько итальянскихъ ругательствъ, но это было плохое, разрозненное изданіе. Приходилось собирать у каждаго по нѣскольку словъ, систематизировать и потомъ уже подносить ихъ Крысакову для передачи по адресу.

Мы разсѣлись на своихъ чемоданахъ, и фабрика заработала. Мы съ Мифасовымъ произносили слова, Сандерсъ ихъ склеивалъ, а Крысаковъ громовымъ голосомъ бросалъ уже готовый фабрикатъ въ лицо обвиняемому.

Мы разсѣлись на своихъ чемоданахъ, и фабрика заработала.

Обвиняемый присѣлъ на пустую телѣжку, надвинулъ шапченку на глаза и закрылъ лицо руками.

Когда мы съ Мифасовымъ опустошили себя, оказалось, что негодяй заснулъ.

— Пойдемъ жаловаться хозяину гостинницы.

Они ушли, а я остался около вещей. Прошло очень много времени; я видѣлъ, какъ ушелъ второй поѣздъ на Римъ, и узналъ, что слѣдующій уходитъ только черезъ три часа. Велѣлъ факкино отнести вещи въ багажъ, а самъ пошелъ бродить по городу, чтобы протянуть время до поѣзда. Обиженный, покинутый, плотно позавтракалъ. За часъ до отхода поѣзда вернулся на вокзалъ. Никого не было. Потомъ оказалось, что Сандерсъ, Крысаковъ и Мифасовъ пришли послѣ моего ухода на вокзалъ. Увидѣли, что меня нѣтъ, и отправились искать меня по городу. Зашли по дорогѣ въ альберго, хорошо позавтракали. Потомъ опять искали. А я пришелъ на вокзалъ, никого не нашелъ и, встревоженный, отправился на поиски. Искалъ долго, усталъ… Зашелъ въ ресторанъ пообѣдать. Въ это время потерянные друзья опять навѣстили вокзалъ, не нашли меня и снова пустились въ поиски; заглядывали въ рестораны, остеріи; въ одной рѣшили пообѣдать. А поѣзда проходили изъ Рима, уходили въ Римъ, сновали туда и сюда, не дожидаясь несчастной, расползшейся по всему городу компаніи. Группа «Мифасовъ, Сандерсъ и Крысаковъ» устроила засѣданіе, по поводу потерявшейся группы «Южакинъ», и рѣшила поставить поиски на самую широкую ногу: городъ былъ разбить на раіоны; на углахъ улицъ поставлена была цѣпь сторожевыхъ (Мифасовъ); членъ этой человѣколюбивой экспедиціи Сандерсъ былъ командированъ на вокзалъ со спеціальнымъ порученіемъ: наклеить въ багажномъ отдѣленіи на мой чемоданъ глубокомысленный плакатъ:

«Ести вы придете на вокзалъ, забирайте вещи и идите въ гостинницу Палермо, гдѣ мы ночуемъ. А если не придете на вокзалъ, мы вечеромъ въ шантанчикѣ у Рынка Свиньи, туда прямо и идите».

Ниже приписка карандашомъ:

«Впрочемъ, что я за дуракъ: если вы не придете на вокзалъ, какъ же вы узнаете, что мы вечеромъ у Рынка Свиньи? Тогда, вѣдь, вы не будете знать, гдѣ мы. Въ такомъ случаѣ, поѣзжайте въ „Палермо“ и вечеромъ просто ложитесь спать. Крысаковъ кланяется».

— А, ну васъ, — подумалъ я. — Не люблю людей, дѣлающихъ ложные шаги. Къ черту вашъ Рынокъ Свиньи! Поѣду-ка я лучше на Фьезоле, въ этотъ милый кабачокъ.

Потомъ я выяснилъ, что мои спутники къ концу вечера растеряли другъ друга и каждый очутился въ одиночествѣ. Это произошло потому, что Крысаковъ, вмѣсто того чтобы ждать Сандерса въ условленномъ мѣстѣ, рѣшилъ пойти ему навстрѣчу; Сандерсъ, наоборотъ, рѣшилъ зайти по дорогѣ за Мифасовымъ, а Мифасовъ отправился къ Крысакову, не нашелъ его, полетѣлъ на вокзалъ, — и четыре человѣка весь день бродили въ одиночествѣ по флорентинскимъ улицамъ. Каждый изъ нихъ былъ раздраженъ глупостью другихъ и, не желая ихъ видѣть, рѣшилъ провести вечеръ въ одиночествѣ.

Поэтому, Крысаковъ былъ чрезвычайно изумленъ, обнаруживъ меня на Фьезоле, въ излюбленномъ ресторанчик, а Сандерсъ и Мифасовъ, появившіеся почти въ одно время за нашими спинами, сочли это какимъ-то колдовствомъ.

Сначала, усѣвшись, мы сдѣлали кое-какую попытку разобраться въ происшедшемъ, но это оказалось такимъ сложнымъ, что всѣ махнули рукой, дали клятву не разлучаться и… курица по итальянски, выплывшая изъ ароматной струи асти, смягчила ожесгочившіяся сердца.

РИМЪ

Сандерсъ сокрушается. — Старина. — Я стараюсь перещеголять гида. — Колизей. — Сандерсъ въ Катакомбахъ. — Музей. — Тяжелая жизнь. — Художественное чутье. — Дорогая палка. — Уна лира.

Римъ не на всѣхъ насъ произвелъ одинаковое впечатлѣніе. Когда мы осмотрѣли его, какъ слѣдуетъ, Сандерсъ засунулъ руки въ карманы и спросилъ:

— Это вотъ и есть Римъ?

— Да.

— Это такой Римъ?

— Ну, конечно. А что?

— Гм, да… — протянулъ онъ, ехидно усмѣхаясь. — Такъ вотъ онъ, значитъ, какой Римъ…

— Да, такой. Вамъ онъ не нравится?

— О, помилуйте! что вы! Какъ же можетъ Римъ не нравиться? Смѣю-ли я…

Свѣсивъ голову, онъ долго повторялъ:

— Да-съ, да-съ… Вотъ оно какъ! Римъ… Хи-хи. А я-то думалъ…

— Что вы думали?

— Ничего, ничего. Городокъ-съ… Городочекъ-съ! Хи-хи.

— Мы пробовали разсѣять его огорченіе.

— Онъ, правда, немножко староватъ… Но за то…

— Да, да… Староватъ. Но за то онъ и скучноватъ. Онъ и грязноватъ. Онъ и жуликоватъ. Хи-хи!

Въ этомъ смыслѣ я рѣзко разошелся съ Сандерсомъ. Римъ покорилъ мое сердце. Я не могъ думать безъ умиленія о томъ, что каждому встрѣчному камню, каждому обломку колонны — двѣ, три тысячи лѣтъ отъ роду. Тысячелѣтніе памятники стояли скромно на всѣхъ углахъ, въ количествѣ, превышающемъ фонарные столбы въ любомь губернскомъ городѣ.

А всякая вещь, насчитывавшая себѣ пятьсотъ, шестьсотъ лѣтъ, не ставилась ни во что, какъ дѣвченка, замѣшавшаяся въ торжественную процессію взрослыхъ.

Я долго бродилъ съ гидомъ по форуму, среди печальныхъ обломковъ старины, и въ ушахъ моихъ звенѣли диковинныя цифры:

— Двѣ тысячи лѣтъ, двѣ съ половиной! Около трехъ тысячъ лѣтъ…

Итальянскiй нищiй.

Когда мы брели, усталые, по соннымъ отъ жары улицамъ, я остановился около мраморнаго, позеленѣвшаго отъ воды и лѣтъ фонтана и сказалъ:

— О! Вотъ тоже штучка. Я думаю, не изъ новыхъ.

Гидъ пожалъ плечами, сплюнулъ въ струю воды и возразилъ:

— Дрянь! Всего-то восемьсотъ лѣтъ.

На углу меня заинтересовала чья-то бронзовая статуя.

— Господинъ, — сказалъ гидъ, — если мы будемъ останавливаться около такихъ пустяковъ — у насъ не хватитъ недѣли.

— Вы это считаете пустякомъ?

— О, Господи-жъ! Поставленъ въ прошломъ столѣтіи!

— Однако, — сказалъ я. — Какъ же вы терпите эту ужасную новую ярко-позолоченную конную статую Виктора Эммануила?

— О, вѣдь это вещь временная. Этотъ памятникъ еще не готовъ.

— Почему?

— Онъ будетъ готовъ черезъ шестьсотъ-семьсотъ лѣтъ, когда позолота слѣзетъ. Тогда это будетъ благороднѣйшее старинное произведеніе искусства.

— Странный обычай. У насъ, въ Россіи, такимъ способомъ заготовляютъ только огурцы впрокъ. Разъ онъ не готовъ — не нужно было его открывать…

— Закрытыми такія вещи нельзя держать, — возразилъ гидъ. — Тогда позолота и въ тысячу лѣтъ не слѣзетъ.

Я проникся культомъ старины даже гораздо раньше, чѣмъ этого могъ ожидать гидъ.

Въ сумерки онъ зашелъ ко мнѣ въ гостинницу и предложилъ, лукаво ухмыляясь:

— Не желаетъ-ли господинъ посмотрѣть тутъ одинъ шантанчикъ?

— Старый? — спросилъ я.

— О, нѣтъ, совершенно новый, недавно отремонтированный.

— Такъ что-жъ вы мнѣ его предлагаете! Еще если лѣтъ восемьсотъ, девятьсотъ…

— О, тогда господину нужно пойти въ кафе Греко.

— Старое?

— О, да. Еще въ восемнадцатомъ вѣкѣ…

— Только-то? Нѣтъ, мой дорогой. Я полагаю — его можно будетъ посѣщать лѣтъ черезъ триста… и то съ большой натяжкой…

Я имѣю основаніе думать, что гидъ почувствовалъ ко мнѣ тайное почтеніе. Онъ поклонился и сказалъ:

— Въ такомъ случаѣ, не посмотрите-ли вы завтра соборъ Святого Петра?

— О, — равнодушно пожимая плечами, промямлилъ я. — Вы говорите, — Святого? Это, вѣроятно, что нибудь уже послѣ Рождества Христова?

— Да, но…

— Знаете, что? Отложимъ это до будущаго пріѣзда. Все таки будетъ годикомъ больше, а?

— Ну, я знаю, что господину нужно… Онъ завтра утромъ посмотритъ Колизей и термы Каракаллы.

— Ну, что жъ, — сказалъ я. — Я полагаю, что это меня позабавитъ.

На другой день утромъ автомобиль въ двадцать минутъ доставилъ насъ прямо къ Колизею. Былъ прекрасный жаркій день.

Лицо гида сіяло гордостью и торжествомъ.

— Вотъ-съ! Извольте видѣть.

— А гдѣ же Колизей?

Гидъ поблѣднѣлъ.

— Какъ… гдѣ?.. Вотъ онъ, передъ вами!

— Такой маленькій? Тутъ повернуться негдѣ.

— Что вы, господинъ! — жалобно вскричалъ гидъ. — Онъ громаденъ! Это одно изъ величайшихъ зданій міра. Пожалуйте, я вамъ сейчасъ покажу ямы, гдѣ содержались звѣри до представленія и откуда ихъ выпускали на христіанъ.

— Тамъ сейчасъ никого нѣтъ? — осторожно спросилъ положительный Мифасовъ.

— О, синьоръ, конечно. Вамъ со мной нечего бояться. Вотъ видите, остатки этихъ громадныхъ стѣнъ; всѣ онѣ были облицованы бѣлымъ мраморомъ — такую работу могли сдѣлать только рабы.

— А гдѣ же мраморъ?

— Монахи утащили въ Ватиканъ. Весь Ватиканъ построенъ изъ награбленнаго отсюда мрамора.

— Ага! — сказалъ Сандерсъ, — око за око… Сначала звѣри въ Колизеѣ драли христіанъ, потомъ христіане ободрали Колизей.

— О, — сказалъ гидъ, — христіанство погубило красоту Рима. Это была месть язычеству. Лучшіе памятники разграблены и уничтожены Ватиканомъ. Вамъ еще нужно взглянуть на бани Каракаллы и на катакомбы.

Добросовѣстный гидъ потащилъ насъ куда-то въ сторону, и мы наткнулись на грандіозныя развалины, на стѣнахъ которыхъ еще кое-гдѣ сохранилась живопись, а на полу — чудесная мозаика.

Мы, притихшіе, очарованные, долго стояли передъ этимъ потрясающимъ памятникомъ рабства и изнѣженности, надъ которымъ нѣсколько тысячелѣтій пронеслись, какъ опустошительный ураганъ, пощадивъ только то немногое, что могло дать представленіе намъ, узкогрудымъ потомкамъ, о мощномъ размахѣ предковъ.

И мнѣ захотѣлось остаться тутъ одному, опуститься на обломокъ колонны и погрузиться въ сладкія мечты о безвозвратно минувшемъ прошломъ. Такъ хотѣлось, чтобы никого около меня не было, ни гида ни Сандерса, съ его соннымъ видомъ и вѣчнымъ стремленіемъ завязать споръ по всякому ничтожному поводу, ни размашистаго громогласнаго Крысакова, ни самоувѣреннаго кокетливаго Мифасова, которому до сѣдой старины такое же дѣло, какъ и ей до него.

Въ это время ко мнѣ приблизился Мифасовъ и сказалъ тихонько:

— Вотъ она, старина-то!.. Такъ хочется побыть одному, безъ этого хохотуна Крысакова, безъ вялаго, дремлющаго Сандерса, которому, въ сущности, наплевать на всякую старину… Такъ хочется посидѣть часикъ совсѣмъ одному.

За моей спиной послышался шопотъ Сандерса:

— Васъ не смѣшатъ, Крысаковъ, эти два дурака, которые, вмѣсто того чтобы замереть отъ восторга, шепчутся о чемъ-то? Какъ бы мнѣ хотѣлось, чтобы никого изъ нихъ не было!.. Сѣсть бы въ уголочкѣ да помечтать.

— Да, да, — сказалъ Крысаковъ. — Мнѣ тоже. Чтобы никого не было!.. Ну, развѣ только вы, — деликатно добавилъ онъ.

Были мы въ катакомбахъ. Сырой, холодный воздухъ, зловѣщій шорохъ нашихъ ногъ, огонекъ свѣчи, освѣщающій пространство въ ладонь величиной, и тяжелое смутное настроеніе, которое еще больше усиливали вопросы Сандерса, неожиданно вступившаго въ полосу разговорчивости въ этомъ неподходящемъ мѣстѣ.

— Почему тутъ такъ темно? — освѣдомился онъ у монаха.

— Катакомбы.

— Ну, я понимаю — катакомбы! А все таки могло быть свѣтлѣе. Тутъ никто не живетъ?

— Конечно, нѣтъ. Здѣсь хоронили мучениковъ, а въ послѣднее время — папъ.

— Чьихъ? — безсмысленно спросилъ Сандерсъ, отколупывая пальцемъ кусокъ воска отъ свѣчки.

— Римскихъ.

Ага! Теперь уже, вѣроятно, нѣтъ древнихъ христіанъ? Времени-то, слава Богу, прошло не мало.

— Ради Бога, довольно! — сурово перебилъ Крысаковъ. — Теперь я понимаю, почему Сандерсъ такъ рѣдко разговариваетъ… У него есть солидныя основанія.

Большую часть времени, проведенаго въ Римѣ, мы тратили на хожденіе по музеямъ и картиннымъ галлереямъ.

Я подозрѣваю, что съ музеями у насъ съ самаго начала вышло недоразумѣніе: художники боялись показаться мнѣ и Сандерсу людьми некультурными, неитересующимися искусствомъ и, потому, едва успѣвъ пріѣхать въ городъ, уже неслись съ искаженными тоской лицами во всѣ картинныя галлереи города; мы, не желая показать себя передъ художниками людьми отсталыми, равнодушными къ ихъ профессіи, носились за ними.

Сколько мы видѣли картинныхъ галлерей? Сколько музеевъ обѣжали мы за все время нашихъ скитаній по Европѣ? Какое количество картинъ большихъ и маленькихъ промелькнуло передъ нашими утомленными глазами? Берлинъ, Дрезденъ, Мюнхенъ, Нюрнберга, Венеція, Флоренція, Римъ, Неаполь, Генуя, Парижъ… Всюду цѣлое море полотна — зеленаго, краснаго, розоваго, стариннаго и новаго…

Въ Ватиканѣ Сандерсъ заснулъ въ музеѣ за дверью, а въ другомъ музеѣ — забылъ его названіе — мы такъ разошлись, что, поднимаясь все выше и выше, попали въ большую комнату, установленную столами, за которыми сидѣли нѣсколько живыхъ стариковъ. Мы тупо осмотрѣли ихъ, постояли добросовѣстно около портрета Виктора Эммануила и потомъ потащились обратно, шатаясь отъ усталости.

— Вотъ столбъ какой-то, — указалъ Мифасовъ, когда мы спускались по темной лѣстницѣ.

— Старинный?

— Богъ его знаетъ! Спокойнѣе будетъ, если осмотримъ.

Осмотрѣли столбъ.

Какъ говорится, ничего особеннаго.

Начиная съ Мюнхена, мы, по пріѣздѣ въ каждый городъ, усвоили привычку робко спрашивать у обывателей:

— Нѣтъ-ли тутъ какихъ-нибудь музеевъ или картин ныхъ галлерей?

И если музеи были, Крысаковъ рѣшительно надѣвалъ шляпу и съ суровой складкой у угловъ рта, говорилъ:

— Ну, ничего не подѣлаешь… Надо идти.

— Въ Ватиканѣ Сандерсъ заснулъ въ музеѣ.

Остальные трое безропотно надѣвали шляпы и шагали за нимъ, угрюмо опустивъ головы.

— Можетъ быть, онъ закрыть? — шепталъ Сандерсъ, съ надеждой поглядывая на Крысакова.

— Глупости! Почему бы ему быть закрытымъ?

— Ремонтъ… Или по случаю пожара.

— Вздоръ! Пойдемъ. Я вамъ покажу тутъ такого Луку Кранаха, что даже ахнете.

Какъ люди деликатные, мы съ Сандерсомъ ахали.

— Смотри, Сандерсъ — Кранахъ!

— Да, да! Лука. Изумительно.

Крысаковъ и Мифасовъ распознавали художниковъ и ихъ картины по общепринятой системѣ; у Сандерса же была своя система — очень дикая, но, къ общему изумленію, довольно вѣрная. Напримѣръ, Рубенса онъ узнавалъ по цвѣту женскихъ колѣнъ, а какого то фрацузскаго художника единственно по тому признаку, что на всякой его картинѣ въ центрѣ была нарисована бѣлая лошадь. И дѣйствительно — въ десяткѣ разбросанныхъ картинъ было заключено десять лошадей, и всѣ бѣлыя, и каждая въ центрѣ.

Я съ завистью смотрѣлъ на трехъ друзей, которые издали безошибочно, по однимъ имъ извѣстнымъ признакамъ, узнавали среди десятковъ — какого нибудь Гверчино, Зурбарана или Луку Кранаха…

Въ концѣ концовъ, я придумалъ слѣдующщ практичный и простой способъ конкуррировать съ ними: когда они застывали въ изумленіи передъ какой нибудь картиной, я потихоньку прокрадывался въ слѣдующую комнату, прочитывалъ подписи подъ картинами, возвращался, и потомъ, шествуя въ хвостѣ въ эту слѣдующую комнату, говорилъ, выглядывая изъ-за спинъ товарищей:

— А! Что это? Если не ошибаюсь, это старина Лауренсъ? Похоже на это письмо…

— Да, это Лауренсъ, — неохотно соглашался Крысаковъ.

— Еще бы! Я думаю. А этотъ, вотъ въ углу виситъ — убейте меня, если это не Бернъ-Джонсъ. Сразу можно узнать этого дьявольскаго виртоуза! Ну конечно. Да тутъ, если я не ошибаюсь, и Гэнсборо и Рейнольдсъ!

Сандерсъ, Мифасовъ и Крысаковъ изрѣдка ошибались. Я никогда не ошибался.

— Смотрите! — говорилъ Крысаковъ. — Вѣдь это Коро! Его сразу можно узнать.

Я читалъ на дощечкѣ:

«Ванъ-Гиггинсъ, Голландская школа».

— Неужели? А вѣдь совсѣмъ Коро!.. Неправда-ли, Мифасовъ?

— Да! — подтверждалъ Мифасовъ, очень ревниво относившійся къ поддержанію ихъ профессіональнаго престижа. — Ну, Добиньи, конечно, вы сразу узнали?

— Это не Добиньи, — поправлялъ я. — Это Курбе.

— Ну, Курбе. Ихъ часто смѣшиваютъ.

— У Курбе всегда толстое дерево сбоку, — авторитетно замѣчалъ дремавшій Сандерсъ.

И мы шли дальше, пробѣгая однимъ взглядомъ десятки картинъ, лѣниво волоча усталыя ноги и судорожнымъ движеніемъ выпрямляя изрѣдка натруженныя спины и затылки.

Когда уже все было осмотрѣно, несносный проныра Крысаковъ неожиданно говорилъ:

— А вотъ тутъ есть еще одинъ закоулочекъ — мы въ немъ не были.

— Ну, какой тамъ закоулочекъ… Стоитъ-ли? Я увѣренъ, тамъ ничего путнаго нѣтъ.

— Нѣтъ, Сандерсъ — такъ нельзя. Нужно все осматривать…

— Милые мои! Отпустите вы меня…

— Что вы! Тамъ цѣлыхъ два Фрагонара.

— Два?.. Эхъ! Ну, идемъ!!

Всюду намъ сопутствовала компанія англичанокъ. Англичанки всѣ, какъ на подборъ, были старыя — ни одной молоденькой, ни одной красивой.

За все время мы видѣли нѣсколько сотъ англичанокъ — всѣ онѣ были старыя, отвратительныя. Я увѣренъ, что въ Англіи есть много и молодыхъ, но они на континентъ не показываются. Ихъ, вѣроятно, держатъ гдѣ нибудь взаперти, выдерживаютъ въ какомъ-то погребѣ, дожидаясь пока онѣ постарѣютъ. А когда онѣ готовы — ихъ выпускаютъ на континентъ большими партіями. Ѣздятъ онѣ всюду по Куковскому маршруту, сопровождаемыя длинными, изсохшими отъ времени англичанами; забавно видѣть, какъ Куковскій проводникъ набиваетъ чудовищно-громадный автомобиль этимъ старымъ мясомъ, хватая леди и джентльменовъ за шиворотъ и пропихивая ихъ ногой въ затруднительныхъ мѣстахъ. Ничего, довольны.

И бродятъ они, несчастные, подобно намъ, застывая съ видомъ загипнотизированныхъ кроликовъ передъ какой нибудь «головой старика» или «туманнымъ вечеромъ въ Нидерландахъ».

Куковская саранча.

Это позоръ и несчастье — изучать сокровища искусства такимъ образомъ. Что у меня осталось въ памяти? Нѣсколько Рубенсовъ, два-три Рембрандта, полдюжины Беклиновъ, и кое-что испанское: поразительные Зулоага, Англада и Саролла-Бастида. А сколько я видѣлъ? Зеленые, желтые пейзажи, розовыя тѣла, разныя дѣвушки съ кошкой, дѣвушки безъ кошекъ и кошки безъ дѣвушекъ; цвѣты, сырая рыба рядомъ съ персиками и вѣчный Святой Себастьянъ, котораго не изображалъ только тотъ, кто вмѣсто живописи занимался другими дѣлами. Потомъ было много какихъ-то уродливыхъ облупленныхъ картинъ съ дѣтской перспективой и кривыми тѣлами.

Корректный Мифасовъ считалъ необходимымъ восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хроническій протестантъ Сандерсъ въ такихъ случахъ ввязывался въ ожесточенный споръ.

— Замѣчательно! Ахъ, какъ это замѣчательно! Крысаковъ? Посмотрите, какой это чудесный тонъ! И какъ проштудировано!

— Да, дѣйствительно… тонъ, — деликатно подтверждалъ Крысаковъ.

— Послушайте, — начиналъ Сандерсъ, какъ быкъ, потупивъ голову и озираясь. — Неужели, эта ерунда вамъ нравится?

— Милый мой, это не ерунда!

— Это не ерунда? Вы посмотрите, какъ нарисовано! Теперь гимназистъ пятнадцати лѣтъ нарисуетъ лучше.

— Вы забываете историческія перспективы.

— Тогда причемъ здѣсь «тонъ», «проштудировано»? Изумляйтесь исторически — и этого будетъ довольно.

— Вы варваръ!

— А вы снобъ!

— Ахъ, такъ? Надѣюсь, наши отношенія…

— Ну, поѣхала! — кривился Крысаковъ. — «Не осенній мелкій дождичекъ»…

И Крысаковъ и Мифасовъ, какъ авгуры, упорно охраняли своихъ боговъ, а мы, честные, откровенные люди безъ традицій — не церемонились. Впрочемъ, однажды, изловивъ Крысакова въ темномъ уголку, я путемъ вопросовъ довелъ его до сознанія, что Ботичелли не такъ ужъ хорошъ, чтобы захлебываться передъ нимъ. На сцену, правда, выступила историческая перспектива, но я налегъ — и Крысаковъ сдался. Это меня тронуло, и я, помню, очень расхвалилъ какую-то незначительную картинку, которая ему понравилась.

Онъ очень любилъ живопись, но подъ конецъ нашего путешествія, если по пріѣздѣ въ новый городъ въ немъ не оказывалось музея, — Крысаковъ оживлялся, шутилъ и, вообще, начиналъ чувствовать себя превосходно.

Къ концу-же нашего путешествія мы съ Крысаковымъ оказались обладателями очень драгоцѣнныхъ предметовъ: я — палки, онъ — фотографическаго аппарата. Эти двѣ вещи мы вывезли изъ Россіи, и на мѣстѣ онѣ стоили: палка — рубль, аппаратъ — двѣнадцать рублей.

Мы съ ними нигдѣ не разставались и, поэтому, при входѣ во всякій музей или галлерею, у насъ ихъ при входѣ отбирали, а потомъ взыскивали за храненіе.

Въ Римѣ я рѣшилъ бросить эту дрянную рублевую палку, но она уже стоила около пятидесяти лиръ, — было жаль. Въ Неаполѣ цѣна ея возрасла до семидесяти лиръ, начиная отъ Генуи — до ста, а послѣ Парижа — потеря ее совершенно-бы меня раззорила. Эта палка и сейчасъ находится у меня. Любопытные долго ее осматриваюгь и очень удивляются, что такая неказистая на видъ вещь обошлась мнѣ около двухсотъ франковъ. А Крысаковскій аппаратъ, къ концу путешествія раззорилъ своего хозяина, потому что, какъ вѣрная собака, таскался за нимъ въ самыя неподходящія мѣста.

Трудовая жизнь.

Римъ въ отношеніи поборовъ — самый корыстолюбивый городъ. Тамъ за все берутъ лиру: пойдете-ли вы въ Колизей, захотите-ли взглянуть на картинную галлерею, на памятникъ или даже на собственные часы.

Въ Ватиканѣ съ насъ брали просто за Ватиканъ (лира!), за картинную галлерею Ватикана (лира!) за лѣвую сторону галлереи (лира!!), за правую (тоже!), за Сикстинскую капеллу (лира!) и еще за какой-то закоулочекъ, гдѣ стоитъ подсвѣчникъ — ту же лиру.

Una lira! Una lira! Una lira!

Немудрено, что самый захудалый папскій кардиналъ имѣетъ возможность носить бархатную шапку.

Все это сдѣлано на наши лиры.

Извиняюсь за это лирическое отступленіе, но оно необходимо для того, чтобы пристыдить итальянцевъ, если они прочтутъ эту книгу.

НЕАПОЛЬ

Неаполитанцы. — Случай съ монетой. — Городъ нищихъ. — Неаполитанскій купецъ. — Первое появленіе Габріэля. — Акваріумъ. — Позилиппо. — Тарантелла. — Мы разрываемъ съ Габріэлемъ. — Кафе-концертъ. — Ресторанная тактика. — Помпея. — Гривуазность Габріэля. — Самая богатая страна.

Въ путеводителѣ сказано, что Неаполь одинъ изъ самыхъ большихъ городовъ Италіи — въ немъ свыше полумилліона жителей.

Я, думаю, путеводитель сказалъ на этотъ разъ правду, потому что уже на вокзалѣ я насчиталъ очень много народу.

Неаполитанцы у насъ, въ Россіи, извѣстны своими оркестрами. Мифасовъ сообщилъ намъ нѣкоторыя свѣдѣнія объ оригинальномъ подраздѣленіи этого народа на группы: весь Неаполь дѣлится на такъ называемые оркестры, а оркестры дѣлятся на отдѣльныхъ жителей, мужчинъ (игра на гитарѣ и пѣніе) и женщинъ (пѣніе и танцы).

Конечно, Сандерсъ не приминулъ вступить съ нимъ въ безконечный споръ, оспаривая правильность этого простого и яснаго подраздѣленія. Мнѣ оно понравилось.

Стремленіе неаполитанца надуть туриста возведено въ культъ. Въ Венеціи и Римѣ это дѣлается спѣшно, по-любительски безъ установленныхъ пріемовъ и твердой организаціи. Неаполь-же можетъ похвастаться серьезнымъ и добросовѣстнымъ отношешеніемъ къ своему дѣлу.

Одинъ мой знакомый разсказывалъ слѣдующій случай изъ неаполитанской жизни…

Сидѣлъ онъ однажды въ кафе и пилъ кофе. Народу было мало — нѣсколько итальянцевъ за мороженнымъ и одинокій туристъ англичанинъ, мирно пившій въ углу кофе. Выпивъ его, англичанинъ вынулъ портмонэ, сталъ рыться въ немъ и, при этомъ, нечаянно выронилъ золотую монету. Никто не трогался съ мѣста. Только одинъ слуга прошелъ въ этотъ моменть мимо, обремененный подносомъ съ новыми порціями мороженнаго.

Англичанинъ позвалъ другихъ слугъ, попросилъ поднять монету, но — монета какъ въ воду канула. Всѣ слуги искали ее на глазахъ у англичанина — утаить было невозможно; монета не могла куда нибудь закатиться, потому что щелей въ полу не было.

И тѣмъ не менѣе, монета исчезла.

Выругавшись, англичанинъ расплатился и ушелъ.

Тогда мой знакомый подозвалъ къ себѣ человѣка, несшаго въ моментъ потери громадный подносъ, и потихоньку сказалъ:

— Послушайте, камерьере… Я не буду поднимать исторіи — разскажите мнѣ, какъ вы это сдѣлали?

— Что я сдѣлалъ?

— Ну, вотъ… Укр… присвоили себѣ монету. Какимъ это образомъ?

— Господинъ ошибается. Я никакой монеты и не видѣлъ, — возразилъ итальянецъ, скаля зубы.

— Послушайте… я же прекрасно видѣлъ, какъ она упала, какъ вы, проходя, наступили на нее ногой и какъ она сейчасъ же исчезла…

— Не знаю, о чемъ синьоръ говоритъ.

— О, чертъ возьми! Я вѣдь не полицейскій и мнѣ все равно; но если вы не разскажете, я заявлю обо всемъ хозяину кафе.

— Въ такомъ случаѣ, — усмѣхнулся слуга, — дѣло это очень простое. Средина моей подметки была смазана клеемъ. Я увидѣлъ какъ монета упала, и сію же секунду наступилъ на нее. Вотъ и все.

— Послушайте… Но вѣдь не могли же вы сегодня, когда смазывали подметку сапога, предвидѣть, что кто нибудь уронитъ золотую монету?

— О, сударь, золотая, серебряная — это все равно, — возразилъ добрый слуга, — и падаютъ онѣ не такъ часто, но подметки — всѣ мы смазываемъ съ утра на всякій случай.

Это-ли не организація?

И, вмѣстѣ съ тѣмъ, нѣтъ итальянца лѣнивѣе, чѣмъ неаполитанецъ. Цѣлыми днями валяются они на набережной, въ узкихъ кривыхъ переулкахъ и между мраморныхъ колоннъ домовъ. Вѣроятно, лежатъ и мечтаютъ: какъ бы надуть туриста?

Но трудно собраться съ мыслями, когда солнце такъ пріятно поджариваетъ оборванца, а море дышетъ въ самое лицо вкуснымъ соленымъ запахомъ.

Много-ли ему нужно? На цѣлый день заработать, найти или украсть пару сольди. На эту нышную сумму онъ по заходѣ солнца купитъ въ грязной шумной обжорной улицѣ, сплошь заставленной громадными чанами съ кипящей снѣдью — какую-нибудь жаренную рыбку или тарелочку макаронъ, и тутъ же съѣстъ все это бокъ-о-бокъ съ такимъ же оборваннымъ любителемъ dolce far niente. Жаркій климатъ много ѣды не требуетъ, и въ пищѣ всѣ очень умѣрены.

Всѣ жизненныя потребности до смѣшного невелики.

Проѣзжая по рынку — одно изъ самыхъ интересныхъ живописныхъ зрѣлищъ Неаполя — я видѣлъ такого рода купцовъ: около корзиночки, сооруженной изъ щепочекъ и наполненной двумя крохотными жалкими полудохлыми рыбками, сидитъ продавецъ и пронзительнымъ голосомъ выкликаетъ свой товаръ. Сколько могутъ стоить эти рыбки величиной съ ладонь — въ Неаполѣ, въ этомъ рыбномъ царствѣ. Нужно добавить, что грязная простоволосая женщина, которая закупитъ оптомъ весь запасъ этого товара будетъ торговаться до седьмого пота, хватая несчастныхъ рыбокъ, подбрасывая ихъ, перевертывая, нюхая и, вообще, стараясь выжать изъ флегматичнаго купца все, что можно.

Большинство неаполитанскихъ промышленниковъ, это «купецъ, продающій пару рыбокъ».

Часто мы встрѣчали цѣлую длинную процессію: два дюжихъ итальянца везутъ крохотную телѣжку, на которой стоитъ обыкновенная шарманка. Третій, мускулистый мужчина, гордо идетъ сбоку, положивъ одну руку на шарманку (очевидно, это настоящій владѣлецъ ея), а еще два здоровяка подталкиваютъ телѣжку сзади.

Въ сущности, эту телѣжку могла бы повезти вскачь обыкновенная кошка; но пять верзилъ присосались къ шарманкѣ, какъ піявки, и каждый всѣми силами старается доказать, что онъ честнымъ трудомъ зарабатываем свой хлѣбъ.

Шарманка останавливается… Двое начинаютъ вертѣть ручку, мѣняясь съ видомъ полного изнеможенія каждыя двѣ минуты; одинъ горланитъ какое нибудь «sole mio», а остальные двое энергично собираютъ у слушателей деньги.

Соберутъ копѣекъ десять, покроютъ чехломъ шарманочку и поплетутся дальше, придерживая, подпихивая и таща телѣжку, точно русскіе многострадальные бурлаки по берегу Волги баржу тянутъ.

Лѣнивые… Если у итальянца чешется затылокъ онъ не почешетъ его до того случая, когда встрѣтится со знакомымъ и сниметъ шляпу; тогда, заодно, и почешется.

Вся нечеловѣческая энергія цѣликомъ, какъ въ громадныхъ коллекторахъ, собралась въ продавцахъ открытокъ и разносчикахъ газетъ.

Только въ Неаполѣ возможенъ такой прямо-таки невѣроятный способъ распространения газетъ.

Газетчикъ, опережая васъ, вдругъ ловко подбрасываетъ вамъ подъ ноги какую-нибудь «Миланскую газету» или «Ророіо Romano», съ такимъ разсчетомъ, чтобы вы съ разгону наступили ногой на газету… Тогда газетчикъ поднимаетъ крикъ и взыскиваетъ деньги за, якобы, испорченную вашей ногой газету.

Добродушные туземцы, зная этотъ способъ, остерегаются и ставятъ ногу съ разборомъ, а форестьеры всегда попадаются.

Нѣсколько дюжихъ итальянцев везутъ крохотную телѣжку.

Никакимъ промысломъ не брезгуютъ оборванные юнцы, если можно получить нѣсколько чентезимовъ.

Одинъ итальянскій мальчишка, пробѣгая мимо меня, вдругъ остановился и указалъ мнѣ на проходившаго жирнаго патера.

— Ну? Что?

— Патеръ.

— Прекрасно. Что же дальше?

— Это патеръ. Господинъ мнѣ дастъ что нибудь?

— За что?!

— За то, что я указалъ господину патера.

Такихъ указателей патеровъ въ Неаполѣ несмѣтное количество.

Едва мы пріѣхали и, оставивъ вещи въ гостинницѣ отправились купаться, какъ передъ нами выросла фигура молодца самаго подозрительнаго вида, съ грязными руками и бѣгающими вороватыми глазами.

Этотъ человѣкъ на все время нашего пребыванія въ Неаполѣ сдѣлался нашей тѣнью, нашимъ эхомъ, нашимъ вторымъ я.

Увидѣвъ, что онъ отдѣлился отъ группы людей не менѣе подозрительныхъ, мы инстинктивно сдвинулись ближе и вынули руки изъ кармановъ, но грязный парень сказалъ:

— Господа путешественники! Я могу предложить себя въ качествѣ гида. Хорошо знаю городъ, могу показать самое интересное.

— Не надо! — хоромъ отвѣтили мы.

— Могу показать вамъ Везувій, повезти васъ на Позилиппо и порекомендовать самый лучшій кафе-шантанъ въ городѣ.

— Не надо!

— Въ такомъ случаѣ, я знаю, что заинтересуетъ молодыхъ путешественниковъ (онъ засмѣялся съ самымъ развратнымъ видомъ) — тарантелла!

— А-а, тарантелла, — заинтересовались мы. — Это любопытно. Посмотримъ…

— Гдѣ господа остановились? «Эксцельсіоръ?» Тутъ за угломъ! Знаю. Я сегодня вечеромъ зайду. Сейчасъ купаться? Знаю! Пойдемте, я васъ провожу.

— Да не надо, — сказали мы. — Зачѣмъ-же? Купальня вѣдь въ двухъ шагахъ.

— Нѣтъ, что вы! Я вамъ помогу. Развѣ можно? Вотъ тутъ купальня. Видите — вотъ она. А это вотъ будка, гдѣ продаютъ билеты. Здравствуйте, мамарелла! Вамъ, конечно, нужны билеты? Вотъ этимъ господамъ нужны билеты! Дайте имъ билеты! Они очень нуждаются въ билетахъ. Пожалуйста, три билета. Вотъ они платятъ вамъ деньги. Позвольте, я заплачу. Нѣтъ, нѣтъ, не безпокойтесь. Вотъ ихъ деньги, мамарелла. Сдачи! А, вотъ сдача. Получите сдачу, синьоры. Это сдача. Позвольте, я проведу васъ въ купальню. Это вотъ называется купальня. Это тутъ раздѣваются, а тамъ вотъ купаются, видите, гдѣ вода. Прислужникъ! Вотъ эти господа хотятъ выкупаться. Это прислужникъ, господа. Не бойтесь, господа — онъ славный малый. А то вонъ пароходъ идетъ. Здѣсь вотъ раздѣвайтесь. Позвольте, я вамъ разстегну жилетъ вамъ неудобно. Я вамъ расшнурую ботинки. Сядьте на стулъ, а ножку свою поставьте мнѣ на колѣно. Прислужникъ! Эти господа будутъ купаться. Они добрые, хорошіе господа. Надо, чтобы имъ было хорошо купаться. Позвольте, я галстукъ развяжу.

— Ради Бога, намъ ничего не нужно! Мы все сами сдѣлаемъ.

— Позвольте, я разверну вамъ простыню.

— Ничего, ничего не надо. Мы сами все сдѣлаемъ — вернитесь къ своимъ повседневнымъ дѣламъ.

— Такъ я васъ тутъ около купальни подожду…

— Не надо! До вечера намъ ничего не понадобится.

Онъ ушелъ съ глубокимъ сожалѣніемъ. «Вернулся къ своимъ повседневнымъ дѣламъ», — по выраженію Мифасова.

Этот человѣкъ за все время нашего пребыванія въ Неаполѣ сдѣлался нашей тѣнью…

Но, очевидно, кромѣ насъ — у него никакихъ повседневныхъ дѣлъ не было. Вообще, этотъ человѣкъ произвелъ, въ концѣ концовъ, на насъ такое впечатлѣніе, что до нашего пріѣзда у него никакихъ дѣлъ не было, что все его существованіе на этой планетѣ приспособлено исключительно къ нашему появленію въ Неаполѣ и что послѣ нашего отъѣзда онъ, исполнивъ свое земное предназначеніе, вернется къ небытію.

Когда мы вышли, онъ ждалъ насъ у входа, задремавъ на закатномъ солнышкѣ.

Мы хотѣли потихоньку пройти мимо, но онъ очнулся, вскочилъ, разсыпался въ извиненіяхъ и завертелся, какъ мельница:

— Господа искупались и идутъ въ гостинницу? Я провожу ихъ въ гостинницу.

— Не надо! Намъ тутъ два шага. Мы знаемъ, гдѣ гостинница.

Онъ замоталъ головой и, отстраняя попавшагося намъ навстрѣчу прохожаго, понесся на всѣхъ парахъ.

— Я васъ провожу! Пустите, прохожій, этихъ господъ. Они идутъ къ себѣ въ гостинницу, не преграждайте имъ пути. Они въ гостинницѣ, вѣроятно, освѣжившись купаньемъ, будутъ пить чай или вино, не такъ ли?

— Прованское масло! — отвѣчалъ Сандерсъ. — Пустите насъ или я задушу васъ, какъ котенка.

— Ха-ха-ха! Господинъ очень веселый, онъ шутитъ. Итальянцы тоже веселые. Эвивва, руссо! Швейцаръ! Вотъ эти господа пришли въ вашу гостинницу, они тутъ остановились. Это хорошіе господа, и ты, швейцаръ, относись къ нимъ внимательно. Не нужно ли вамъ разложить ваши чемоданы, ваши вещи? Что? Къ черту? О, господинъ большой весельчакъ. Имѣю честь кланяться. До вечера!

Стоя внизу, въ пролетѣ лѣстницѣ онъ долго посылалъ намъ привѣтственные знаки и махалъ грязнымъ платкомъ.

Черезъ часъ я вышелъ на улицу съ цѣлью побриться. Первое лицо, которое я увидѣлъ около гостиницы — былъ Габріэль, нашъ знакомецъ.

— Что вы тутъ дѣлаете? — изумленно спросилъ я.

— Ожидаю. Можетъ быть, синьорамъ что нибудь понадобится.

— Ничего не надо. Какъ дойти до парикмахерской: налѣво или направо?

— О, я, конечно, провожу васъ! Пойдемте, я знаю, гдѣ парикмахерская.

О, хорошо было бы, если бы Габріэль не зналъ, гдѣ парикмахерская.

— Не надо провожать меня. Я просто возьму извозчика.

— Извозчика? Сейчасъ!

Онъ исчезъ и черезъ полминуты ко мнѣ подкатилъ экипажъ. Я взглянулъ на извозчика…

Это былъ Габріэль.

— Какъ?! Развѣ вы и извозчикъ?!

— Я все, господинъ. Все, что вамъ понадобится.

— Какъ?! Развѣ вы и извозчикъ?!

— Я хочу акробата, — пошутилъ я.

Габріэль камнемъ скатился на мостовую, положилъ бичъ и, хлопнувъ въ ладони, сталъ на голову. Еле уговорилъ я его усѣсться на козла.

Въ тотъ же день мы съ Сандерсомъ отправились въ знаменитый неаполитанскій акваріумъ.

Человѣкъ, продававшій билеты, попросилъ на чай, человѣкъ отбиравшій билеты попросилъ на чай-же и сторожъ при рыбахъ попросилъ тоже на чай за то, что онъ палочкой пошевелилъ какого то гада.

Акваріумъ, дѣйствительно, былъ чудесный. Громадные омары и краббы медленно шевелились за стекломъ, беззвучно перебирая чудовищными клещами… Отвратительные осьминоги такого вида, который только и можетъ пригрезиться въ ночныхъ кошмарахъ, смотрѣли на насъ страшнымъ неподвижнымъ взглядомъ, присосавшись къ стеклу и медленно втягивая и вытягивая тошнотворныя лапы, покрытыя, какъ маленькими бѣлыми блюдцами, присосками.

Какія-то толстыя рыбы съ презрительно отвисшей нижней губой, точно сытые бюрократы, еле шевелили плавниками въ тупой дремотѣ… Стаи юркихъ рыбокъ стрѣлой неслись по водѣ, моментально, какъ по командѣ, поворачивались и также стройно неслись въ другую сторону. Одна суетливая рыба чрезвычайно напомнила намъ провинціальную сплетницу: она безтолково шныряла отъ одной группы къ другой, подсматривала, что дѣлаютъ омары, и, взмахнувъ возмущенно плавниками, неслась сейчасъ же къ угрямъ, разсказывала о видѣнномъ и, махнувъ хвостомъ, летѣла уже къ сонному краббу, донося на поведеніе угрей. Всюду она вынюхивала, шпіонила и подслушивала. И еще потому была она похожа на человѣческую сплетницу, что имѣла ротъ узенькій, собранный въ ниточку, глазки востренькіе, а на головѣ нѣчто вродѣ природнаго капора.

Въ то время, какъ я за ней наблюдалъ, Сандерсъ задумчиво стоялъ около другого стекляннаго ящика, изрѣдка вертя головой во всѣ стороны.

— Вотъ чудаки! — сказалъ онъ. — Насыпали песку и поставили пустой ящикъ.

Сторожъ, услышавъ это, по выраженію лицъ замѣтилъ наше недоумѣніе хлопнувъ Сандерса ободряюще по плечу, исчезъ.

Черезъ минуту онъ явился съ длинной палкой. Сунулъ ее въ пустую вазу и — вдругъ песокъ зашевелился, разорвался на десятокъ кусковъ, и каждый кусокъ песку оказался плоской рыбой, до смѣшного точно сотворенной мудрой природой подъ цвѣтъ и видъ настоящаго песка.

— Мимикрія! Защитный цвѣтъ. До сихъ поръ я видѣлъ это только у бабочекъ.

Такъ какъ мы не были одарены свойствомъ мимикріи и не могли слиться съ окружающей насъ обстановкой, то сторожъ, вернувшись, безъ труда отыскалъ насъ и потребовалъ на чай, за то, что пошевелилъ палкой.

Осьминогъ, присосавшись къ стѣнѣ, смотрѣлъ, какъ мы расплачивались, и въ его страшныхъ выпученныхъ глазахъ тоже ясно читалось всеобщее, какъ эпидемія, желаніе получить съ форестьера на чай.

— А вотъ, — сказалъ я Сандерсу, — посмотрите-ка какія хорошія раковины. Если бы на каждой изъ нихъ было еще написано «Привѣтъ изъ Ялты» — совсѣмъ онѣ были бы настоящими раковинами.

— А вотъ это, такъ называемая, чернильная рыба, — сказалъ Сандерсъ. — Кстати, надо будетъ нынче вечеромъ написать домой письмо.

Сандерсъ никогда ни въ чемъ не хотѣлъ отъ меня отставать. Стоило только съострить мнѣ, какъ острилъ и онъ.

— Однако, — ледянымъ тономъ сказалъ я. — Атмосфера начинаетъ сгущаться. Пожмите осьминогамъ лапы и пойдемъ отсюда.

Конечно, Габріэль уже дожидался при выходѣ. И, конечно, онъ уговорилъ насъ ѣхать на Позилиппо.

Мы не жалѣли, что поѣхали. Чудесная живописная дорога… Съ одной стороны обрывистый берегъ моря, съ другой — непрерывный многоверстный рядъ домишекъ, населенной ужасающей бѣднотой. Но все это такъ красиво: грязные растрепанные дѣти, лѣнивые прохожіе, тяжелыя простоволосыя простолюдинки, перебрасывающаяся изъ окна съ сосѣдкой тихими односложными словами, или перебѣгающія дорогу съ фьяской вина подъ мышкой, живописное тряпье, развѣшанное на стѣнахъ и окнахъ домишекъ, обрывокъ пѣсни, донесшійся слѣва, запахъ свѣжей рыбы, донесшійся справа, клубъ золотой отъ заходящаго солнца, пыли впереди и крики мальчишекъ бѣгущихъ сзади за экипажемъ, въ чаяніи получить что нибудь съ ошалѣлаго иностранца…

Позилиппо… Ресторанъ съ верандой на громадной высотѣ, надъ моремъ. Вдали выгнулась изъ воды мощная спина Капри — мѣста невольнаго заточенія Максима Горькаго.

Чисто физическое, животное чувство довольства охватило насъ, когда мы, потребовавъ вина и музыки, погрузились въ созерцаніе тихаго синяго моря, теплаго неба и осколка блѣдно-розовой луны въ чистой прозрачной высотѣ.

Нѣжная, сладкая итальянская пѣсня, тихій рокотъ двухъ гитаръ, теплота наступающаго вече…

— Carrtolina postale!!

— О, чтобъ тебя черти забрали! Что такое?

— Carrtolina postale.

— Провались ты съ ними вмѣстѣ! Даже сюда забрался, каналья.

— Возьмите. Хорошія карточки.

— Отстань, тебѣ говорятъ.

— Тогда, знаете что? Я васъ познакомлю съ барышней… Синьорита беллиссима! Рариссима! Чрезвычайно честная дѣвушка, но вы сами понимаете… Отецъ бѣдный…

— Не надо.

— Увѣряю васъ — красавица…

Сандерсъ сдѣлалъ видъ, что заинтересовался. Сталъ участливо разспрашивать:

— Неужели, красавица?

— О, mio Dio!..

— И вы говорите — честная дѣвушка?

— Чрезвычайно честная.

— Ну, что вы говорите?! Это неслыханно! А отецъ бѣдный?

— О, очень бѣдный!

— Неужели? Что же это онъ такъ… Работы нѣтъ?

— Нѣтъ. Такъ хотите — поѣдемъі?

— Вы говорите — красавица?

— Да, очень. Но бѣдность — сами понимаете…

— Ничего, ничего. И очень красивая, выговорите?

— О, да.

— Она, можетъ быть, просто хорошенькая… Или дѣйствительно — красавица?

— Настоящая!

— Такъ, такъ… Ну, ступайте! Намъ ничего не надо.

— Синьоры! Это васъ ни къ чему не обязываетъ, — отчаянно возопилъ продавецъ открытокъ, видя, что добыча ускользаетъ. — Вы только можете посмотрѣть! Право, поѣдемъ.

— Carrtolina postale!!

Но въ это время Габріэль, подойдя къ верандѣ, услышалъ его слова и налетѣлъ на него, какъ коршунъ, — изгнавъ бѣднягу въ одну минуту.

Смыслъ его протеста былъ такой, что, дескать, эти хорошіе господа принадлежатъ ему, онъ ихъ нашелъ, честно около нихъ кормится и никому другому не позволитъ переходить себѣ дорогу.

Они спорили, будто два гуртовщика о стадѣ барановъ.

Впрочемъ, мы ихъ умиротворили, выславъ остатки вина и мартаделлы; вся компанія продавцовъ открытокъ и просто ротозѣевъ, подъ предводительствомъ Габріэля, усѣлась на ступенькахъ и стала пировать, издавая въ честь нашу восторженные крики и произнося заздравные тосты.

Я замѣтилъ, что Сандерсъ былъ наверху блаженства: около насъ гремѣла спеціально нанятая нами музыка, пѣли для насъ пѣвцы, внизу пировала восторженная чернь подъ командой нашего перваго министра… Я подозрѣваю: не чувствовалъ-ли Сандерсъ себя въ этотъ моментъ королемъ среди своего добраго народа?

Вечеромъ каналья Габріэль, дѣйствительно, повезъ насъ «смотрѣть тараттеллу».

Въ этотъ вечеръ изученіе неаполитанскаго быта ни на шагъ не подвинулось впередъ.

Мы были безсовѣстно обмануты.

Васъ, — путешественниковъ, которые когда нибудь попадутъ въ Неаполь, — хочу я предупредить, что такое «тарантелла», которую такъ усиленно рекомендуютъ нечестные гиды…

Насъ (меня и Сандерса) ввели въ большую круглую комнату, стѣны и потолокъ которой были покрыты зеркалами. Вокругъ стѣнъ диваны, посрединѣ комнаты круглое бархатное возвышеніе — все это аляповатое, ужасающе грубое.

— Садитесь, господа, — загадочно ухмыляясь, сказалъ Габріэль и сейчасъ же засуетился, обращаясь къ тучной женщинѣ, на лицѣ которой была написана цѣлая книга былыхъ преступленій и порока. — Вотъ эти господа, мамарелла, очень желаютъ видѣть тарантеллу, имъ нужно показать тарантеллу… Ахъ, да покажите же этимъ добрымъ господамъ вашу тарантеллу. Это прекрасные и хорошіе господа и имъ надлежитъ посмотрѣть тарантеллу.

«Мамарелла» хлопнула въ жирныя ладоши и тотчасъ же шесть женщинъ выбѣжали изъ боковыхъ дверей.

Были они въ томъ, «въ чемъ», по русской поговори «мать родила» и даже еще меньше, принимая во вниманіе, что которая нибудь изъ нихъ въ свое время родилась въ сорочкѣ. Однимъ словомъ, были онѣ абсолютно, безусловно и радикально голы.

Съ заученными жестами дефилировала эта армія передъ нами, а мы сидѣли съ Сандерсомъ, опечаленные этимъ обманомъ, оскорбленные въ нашей скромности.

— Нравится? — спросила торжествующимъ тономъ безхитростная мамарелла.

Бѣднягѣ и въ голову не могло придти, что ея «тарантелла» могла въ комъ нибудь не вызвать одушевленія.

— Гм, да… — смущенно сказалъ Сандерсъ. — Вещь забавноватая. Недурно, какъ говорится, задумано. Женщины?

— Конечно! Вы же видите.

— Такъ, такъ… Гм… Не холодно?

Пансіонъ мамареллы, привыкшій къ скотской разнузданности англичанъ и къ шумному поведенію галантныхъ французовъ — былъ изумленъ нашей сдержанностью; всѣ поглядывали на насъ съ недоумѣніемъ.

— Протанцуйте имъ, дѣточки, — скомандовала мамарелла. — Пусть посмотрятъ вашу тарантеллу.

Она взяла въ руки бубенъ и шесть женщинъ закружились, заплясали; откормленные торсы сотрясались отъ движеній и, вообще, все это было крайне предосудительно.

— Помпейскія позы! — скомандовала мамарелла, уловивъ на нашемъ лицѣ опредѣленное выраженіе холодности и осужденія.

Но и помпейскія позы не развеселили насъ. Женщины становились въ неприличные сладострастный позы съ такимъ дѣловымъ, небрежнымъ отъ частыхъ повтореній, видомъ, какъ утомленный приказчикъ мануфактурнаго магазина къ концу вечера показываетъ надоѣвшимъ покупательницамъ куски товара.

На сцену вдругъ появился дожидавшійся гдѣ то неподалеку Габріэль.

— О!.. А почему господа такъ скромно сидятъ. Почему они не приласкаютъ этихъ красавицъ? Смотрите, какія красоточки! Вотъ эта или эта… Или вотъ эта! Настоящая богиня. А эта! Красавица, а? не нравится? Пошла вонъ. Тогда, можетъ, эта? Украшеніе Неаполя, знаменитая красав… Не надо? Ну ты, лошадь, отойди, не мѣшайся тутъ. А вотъ эта… Что вы о ней скажете, синьоры?..

Онъ съ дѣланнымъ восторгомъ хлопалъ женщину по плечамъ, трепалъ по щекамъ, отгонялъ равнодушно «первыхъ красавицъ» и «богинь», а красавицы и богини съ такимъ же холоднымъ видомъ шептались около насъ, ожидая нашего одобренія и благосклонности.

— Пойдемъ! — сказалъ Сандерсъ.

— Что вы синьоры! Куда? Неужели, вамъ не нравится?!

— Не нравится? Мы въ восторгѣ! Это прямо что-то феерическое… Когда нибудь послѣ… гм… на дняхъ… Мы ужъ, такъ сказать, къ вамъ денька на три. А теперь — прощайте.

Мы, угрюмые, замкнутые, спускались по лѣстницѣ, а Габріэль вертѣлся около насъ, юлилъ и заглядывалъ въ наши лица, стараясь отгадать впечатлѣніе.

— Видишь вотъ эту улицу? — обратился къ нему Сандерсъ. — И вотъ эту улицу?.. Ты иди по этой, а мы по этой… И если ты еще къ намъ пристанешь — мы дадимъ тебѣ по хорошей зуботычинѣ.

Онъ захныкалъ, завертѣлся, заскакалъ, но мы мы были непреклонны. Отношенія были прерваны навсегда.

Я увѣренъ, что настоящимъ неаполитанцамъ никогда бы въ голову не пришло пойти на тарантеллу и «помпейскія позы». Все это создано для туристовъ и ими же поддерживается. Для нихъ же весь Неаполь принялъ обликъ какого-то громаднаго дома разврата.

Пусть иностранецъ попробуетъ пройтись въ сумерки по Неаполю. — Изъ-за каждаго угла, изъ каждой подворотни, буквально на каждомъ шагу къ нему подойдетъ гнуснаго вида незнакомецъ и тихо, но назойливо предложитъ «красивую синьору», «обольстительную синьорину» или даже рогаццину (дѣвочку).

Эти поставщики осаждали насъ, какъ мухи варенье.

— Что такое?

— Синьоры… берусь показать вамъ одну прекрасную даму. Познакомлю даже… тутъ сейчасъ за угломъ. Пойдемъ…

— Къ ней? Къ дамѣ? Явиться одѣтыми по дорожному — что вы! Это неудобно.

— Ничего! Я ручаюсь вамъ — можно.

— Ну, что вы… И потомъ неловко же являться въ чужой домъ, не будучи знакомыми.

— Пустяки! Съ ней нечего — хи-хи — церемониться.

— Ну, вамъ то ничего — вы, конечно, хорошо знакомы… По праву старой дружбы можете и безъ смокинга. А намъ неудобно.

— Но я вамъ ручаюсь…

— Милостивый государь! Мы знаемъ правила хорошаго тона и не хотимъ дѣлать безтактности. Мы увѣрены, что дама будетъ шокирована нашимъ безцеремоннымъ вторженіемъ. Она приметь насъ за сумасшедшихь.

Итальянскій кафе-концертъ — зрѣлище, полное интереса и разныхъ неожиданностей.

Дѣйствіе происходитъ больше въ публикѣ, чѣмъ на сценѣ. Весь залъ подпѣваетъ, притоптываетъ, вступаетъ съ пѣвицей въ разговоры, бѣшенно апплодируетъ или бѣшенно свищетъ.

Если пѣвица не нравится — пѣть ей не дадутъ. Понравится — измучаютъ повтореніями.

У всѣхъ душа нараспашку. Подстерегаютъ всякаго удобнаго случая, чтобы выкинуть колѣнце, посмѣяться или посмѣшить публику. Залъ набитъ порохомъ, взрывающимся отъ малѣйшей искры.

Всякаго вновь входящаго зрителя сидящая публика привѣтствуетъ единогласнымъ доброжелательными.

— А-а-а!!..

Привѣтствуемый, гордый всеобщимъ вниманіемъ, пробирается на свое мѣсто и черезъ минуту присоединяетъ уже свой голосъ къ новому привѣтствію:

— А-а-а!

Выходитъ на сцену толстая нѣмка… Беретъ нѣсколько хриплыхъ нотъ.

Музыкальная публика этого не переноситъ:

— Баста, баста!!

— Бассста!!!

Нѣмка, не смущаясь, тянетъ дальше.

И тогда громъ невѣроятныхъ по шуму и длительности апплодисментовъ обрушивается сверху, перекатывается и растетъ, какъ весенній громъ.

Пѣть невозможно. Виденъ только раскрытый ротъ, растерянные глаза. Забракованная пѣвица исчезаетъ подъ гомерическій свистъ.

Когда мы покупали билеты, передъ нами вынырнулъ Габріэль.

— A-а, синьоры идутъ сюда! Сейчасъ, сейчасъ! Кассиръ! Выдайте этимъ хорошимъ господамъ билеты… Они желаютъ имѣть билеты. Это мои знакомые господа — дайте имъ лучшіе билеты. Вотъ сдача! Вотъ билеты! красивые красные билетики! Я васъ тутъ подожду. Когда выйдете — поѣдемъ въ одно мѣстечко.

— Отстаньте, — сурово сказали мы. — Не смѣйте насъ дожидаться — мы все равно не поѣдемъ съ вами. Напрасно только потеряете время. И ни чентезима не получите и потеряете время.

— О, добрые господа! Зачѣмъ вы обижаете Габріэля? Онъ бѣдный человѣкъ и подождетъ васъ.

Конечно, когда мы черезъ три часа вышли — бѣдный человѣкъ ждалъ насъ.

— Пройдемся, господа, — сказалъ Крысаковъ. Прелестная ночь.

— Пожалуйте! — подкатилъ Габріэль. — Тутъ какъ-разь четыре мѣста. Я васъ ждалъ.

— Убирайся къ дьяволу! Мы тебѣ сказали, что ты не нуженъ? Отъѣзжай! Мы хотимъ идти пѣшкомъ…

Мы зашагали по озаренному луной тротуару, а Габріэль шагомъ потянулся за нами.

Узкія улицы, еще сохранившія въ каменныхъ стѣнахъ и мостовой теплоту солнца, накалившаго ихъ днемъ — нѣжились и дремали надъ луной… И вездѣ намъ приходилось шагать черезъ груды безпорядочно разметавшихся тѣлъ. Весь голодный, нищенскій Неаполь спитъ на улицахъ… это красиво и жутко. Будто весь городъ, всѣ дома вывернуты наизнанку.

Аршина два макаронъ днемъ и аршина два тротуарной плиты ночью — весь обиходъ оборваннаго гражданина прекрасной Италіи. Господь Богъ хорошо обезпечилъ этихъ бездѣльниковъ…

Странныя жуткія улицы.

Какой нибудь англичанинъ верхомъ на ослѣ медленно пробирается среди этой безпорядочной гекатомбы спящихъ и пожирающихъ макароны тѣлъ, медленно пробирается, напоминая смѣшную пародію на Штуковскую картину «Богъ войны».

Какой нибудь англичанинъ верхомъ на ослѣ медленно пробирается среди этой безпорядочной гекатомбы спящихъ и пожирающихъ макароны тѣлъ…

— Зайдемъ въ ресторанъ, господа. Закусимъ.

Когда мы взбирались по лѣстницѣ ресторана, Габріэль крикнулъ:

— Я подожду васъ, синьоры!

— Убирайся къ черту!

— Синьоры только крикнутъ — и я уже тутъ, какъ тутъ.

Въ итальянскихъ ресторанахъ средней руки у насъ своя линія поведенія, выработанная общими усиліями хитроумнаго Сандерса и изобрѣтательнаго Крысакова.

Дѣло въ томъ, что рестораторы и слуги — невѣроятныя бестіи, жадные, трусливые, нахальные, только и помышляющіе о томъ, какъ бы надуть бѣднаго путешественника, подсунувъ ему, вмѣсто асти — помои, замѣнивъ заказанное кушанье отвратительнымъ мѣсивомъ и приписавъ къ счету процентовъ пятьдесятъ.

Поэтому, мы, являясь въ ресторанъ, съ мѣста въ карьеръ подчеркиваемъ — съ кѣмъ имъ придется имѣть дѣло.

— Почему на скатерти пятно?! — яростно кричитъ Крысаковъ, свирѣпо вращая глазами. — Что? Гдѣ! Вотъ оно! Если вы вытираете сапоги скатертью, такъ можете сунуть ее въ карманъ, а не подсовывать намъ!! Это что?? Это что?! Вода? А графинъ? Его когда мыли? Такіе графины на столь ставятъ?! Позвать метрдотеля! Хозяина сюда! Какъ же вы насъ накормите, если у васъ такъ обращаются съ гостями!! На ножахъ ржавчина! Ложки погнуты! Одна ножка стола короче другихъ!! А? Позовите сюда полицію… Мы консулу пожалуемся!! Все ваше гнусное заведеніе по косточкамь разнесемъ!!!

Всѣ обитатели ресторана мечутся около насъ въ паническомъ ужасѣ.

— Будетъ, — дѣловито говоритъ Мифасовъ. — Довольно. Теперь они подготовлены…

Мы сразу успокаивались.

И, дѣйствительно — послѣ этого за нами ухаживали, какъ за принцами. Подавали лучшее вино, прекрасное кушанье и счетъ предъявлялся потомъ такой честный и скромный, что всякій не отказался бы выдать за него собственную дочь.

— Хорошо ли поужинали, синьоры? Габріэль ждетъ васъ — и лошадка его тоже ждетъ добрыхъ великодушныхъ синьоровъ… Какіе-то господа сейчасъ нанимали насъ, но мы съ лошадкой отказались.

— Вы знаете, что? — дрожа отъ негодованія, вскричалъ Мифасовъ. — Я думаю, что намъ придется изъ-за этого проклятаго человѣка уѣхать изъ Неаполя раньше времени. Вы подумайте: если онъ умретъ съ голоду, мы будемъ виновниками его смерти… Потому что онъ ни пьетъ, ни ѣстъ и ѣздитъ за нами съ утра до ночи. Онъ ничего не зарабатываетъ, не получаетъ ни отъ насъ, ни отъ другихъ пассажировъ, которымъ онъ изъ-за насъ отказываетъ! Что привязало его къ намъ? Какую несбыточную мечту лелѣетъ онъ, привязавшись къ намъ, какъ пьявка къ безкровному желѣзу. Постойте! я ему сейчасъ скажу все, какъ слѣдуетъ!

— Не надо! Самое лучшее не обращать на него вниманія… Представимъ себѣ, что его нѣтъ.

Мы пошли дальше, весело бесѣдуя, а Габріэль плелся за нами на своей лошаденкѣ, изрѣдка окликая насъ, льстя и заискивая.

Съ этого вечера мы стали прикидываться, что совершенно не замѣчаемъ его, не слышимъ его голоса и не видимъ тѣла. Онъ вертѣлся около насъ, предлагалъ, клянчилъ, а мы продолжали начатую бесѣду и смотрѣли сквозь него, какъ сквозь оконное стекло, равнодушнымъ, не останавливающимся взглядомъ.

Утромъ возникъ споръ: ѣхать ли въ Помпею и на Везувій или только въ одну Помпею.

— На что намъ Везувій? — говорилъ Сандерсъ. — Обыкновенная гора съ дырой посрединѣ. Ни красоты, ни смысла. Тѣмъ болѣе, что она вѣдь и не дымится.

— Тогда, значитъ, и Траянову арку не нужно было смотрѣть: обыкновенная арка, съ дырой посрединѣ и тоже не дымится.

— Это не то. Не можемъ-же мы разсматривать всѣ интересные предметы только съ двухъ сторонъ: дымятся они или не дымятся. А вулканъ долженъ дымиться. Это его профессія. Если-же онъ этого не дѣлаетъ — не стоитъ и смотрѣть на лодыря.

— Господа! Кто за Везувій, — сказалъ Крысаковъ, — пусть подыметъ руки.

Было такъ жарко, что никто и не пошевелился. Даже самъ Крысаковъ — поклонникъ вулкановъ — помахалъ рукой, но поднять ее не имѣлъ силы.

Везувій провалился.

Гидъ, нанятый черезъ контору гостинницы, повезъ насъ въ Помпею.

Конечно, почти всю дорогу за нами ѣхалъ Габріэль, взывая къ намъ, предлагая освободить насъ отъ гида и суля различные диковинные уголки въ Помпеѣ, о которыхъ гидъ и не слыхивалъ.

Пустыя угрюмыя развалины Помпеи производятъ тягостное, хватающее за душу впечатлѣніе. Стоять одинокіе пустые, какъ глазницы черепа примолкшіе дома, облитыя жестокимъ, слѣпящимъ глаза солнцемъ… Въ каждомъ закоулкѣ, въ каждомъ крошечномъ мозаичномъ дворикѣ притаились тысячелѣтія передъ которыми такими смѣшными, жалкими кажутся наши «завтра», «на той недѣлѣ» и «въ позапрошломъ году».

Останавливаетъ вниманіе и углубляетъ мысль, — не главное, не вся улица или домъ, а какой нибудь трогательный по жизненности пустякъ: камень, лежащій посреди узкой улицы на поворотѣ и служившій помпейскимъ гражданамъ для перехода въ грязную погоду съ одной стороны улицы на другую; какой нибудь каменный прилавокъ съ углубленіемъ посрединѣ для вина — въ томъ домишкѣ, который когда-то былъ винной лавкой.

Это даетъ такое до жгучести яркое представленіе о прошлой повседневной жизни! Такъ хочется закрыть глаза, задуматься и представить толстаго, обрюзгшаго продавца вина, разгульныхъ покупателей толпящихся въ лавченкѣ, стукъ сандалій промелькнувшей мимо женщины; станъ ея лѣниво изгибается отъ тяжести кувшина съ водой и черные глаза щурятся отъ солнца, разбивающаго золотые лучи о бѣлый мраморъ стѣнъ…

Спитъ мертвая теперь, высохшая, изглоданная временемъ, какъ мумія, Помпея, — скелетъ, открытый черезъ двѣ тысячи лѣтъ.

Только проворныя изумрудныя ящерицы быстро и безшумно скользятъ среди расщелинъ стѣны покрытой тысячелѣтней пылью, да болтливый, жадный, вертлявый гидъ оглашаетъ немолчной трескотней мертвыя, какъ раскрытый гробъ, улицы.

Вотъ посреди улицы фонтанъ… Бронзовый фавнъ съ раскрытымъ ртомъ, изъ котораго когда-то лилась вода. Гидъ обращаетъ наше вниманіе: нижняя губа и часть щеки фавна совершено стерта; на мраморѣ водоема видна большая глубокая впадина — будто оттискъ руки въ мягкомъ тѣстѣ. Это — слѣды милліоновъ прикосновеній устъ жаждущихъ помпеянъ — на лицѣ бронзоваго фавна, и милліоны прикосновеній рукъ, опиравшихся на мраморный край водоема, въ то время когда губы сливались съ бронзовыми губами фавна.

Англійская туристка, обозрѣвающая Помпею…

Въ Римѣ, въ соборѣ св. Петра, большой палецъ бронзовой статуи Петра наполовину стертъ подѣлуями вѣрующихъ; въ какой-то другой церкви мраморная статуя популярнаго святого — имѣетъ странный видъ — одна нога обута въ бронзовый башмакъ. Зачѣмъ? Мраморъ очень непрочный матеріалъ для поцѣлуевъ. Надолго его не хватитъ.

Этотъ стертый ротъ фавна и большой палецъ св. Петра даютъ такое ясное представленіе о времени, мѣрѣ и числѣ, что сжимаешься, дѣлаешься маленькимъ-маленькимъ и чувствуешь себя песчинкой, подхваченной могучимъ самумомъ, рядомъ съ милліонами другихъ песчинокъ, увлекаемыхъ въ общую міровую могилу…

— Что онъ вамъ показываетъ какого-то дурацкаго фавна. Пойдемъ со мной, добрые, великодушные синьоры!.. Я вамъ покажу такія пикантныя фрески, что вы ахнете. Только мужчинамъ ихъ и показываютъ, дорогіе, прекрасные синьоры!

Изъ-за расщелины стѣны показывается орошенная обильнымъ потомъ, плутоватая физіономія Габбріэля.

— Что онъ вамъ показываетъ? Вся какую-то чепуху… А я вамъ, синьоры, могъ бы показать неприличную статую фавна.

Нашъ гидъ настроенъ серьезно, академично, мошенникъ же Габріэль, наоборотъ, весь погрязъ въ эротикѣ и внѣ гривуазности и сала — никакого смысла жизни не видитъ.

Гидъ отклоняетъ его, но онъ увязывается за нами и, слѣдуя сзади, съ сардонической улыбкой выслушиваетъ объясненія гида.

— Вотъ тутъ, въ этомъ домѣ, при раскопкахъ нашли мать и ребенка, которые теперь находятся въ здѣшнемъ музеѣ. Мать, засыпаемая лавой, не нашла въ себѣ силы выбраться изъ дома — и такъ и застыла, прижавъ къ груди ребенка…

— А неприличную собаку видѣли, синьоры? — вмѣшивается Габріэль. — Вотъ-то штучка… Хи-хи.

Ннкто ему не отвѣчаетъ.

Въ какомъ-то домѣ мы, наконецъ, къ превеликому восторгу Габріэля, натыкаемся на висящій на стѣнѣ деревянный футляръ, ввидѣ шкапчика…

Его открываютъ… Если въ античныя времена эта фреска красовалась безъ всякаго прикрытія — античная публика имѣла о стыдливости и пристойности особое предсгавленіе.

Габріэль корчится отъ циничнаго смѣха; нашъ гидъ снисходительно подмигиваетъ, обращая наше вниманіе на нѣкоторыя детали.

Человѣкъ, который показываетъ эту непристойность, проситъ на чай; тотъ человѣкъ, который впустилъ насъ въ домъ — тоже проситъ на чай; и тотъ человѣкъ, который пропустилъ насъ въ какія-то ворота — взялъ на чай.

Въ помпейскомъ музеѣ брали съ насъ за входъ въ каждую дверь; неизвѣстный человѣкъ указалъ пальцемъ на изсохшее тѣло помпейца, лежащее подъ стекломъ; сказалъ:

— Это тѣло помпейца.

И протянулъ руку за подаяніемъ.

Я указалъ ему на Крысакова и сказалъ:

— Это тѣло Крысакова.

Послѣ чего, въ свою очередь, протянулъ ему руку за подаяніемъ.

Онъ ничего мнѣ не заплатилъ, хотя мои свѣдѣнія были цѣннѣе его свѣдѣній: я зналъ, что его помпеецъ — помпеецъ, а онъ не зналъ, что мой Крысаковъ — Крысаковъ.

Возвращаясь обратно на станцію, мы наткнулись на громадные штабеля лавы, сложенной здѣсь послѣ раскопокъ; на нѣсколько верстъ тянулись эти штабеля.

Вышелъ изъ хижины человѣкъ, взялъ нѣсколько кусковъ лавы въ орѣхъ величиной и роздалъ намъ на память. Потомъ попросилъ уплатить ему за это.

— Сколько? — серьезно спросилъ Мифасовъ.

— О, это сколько будетъ вамъ угодно!..

— Нѣтъ — такъ нельзя. Всякая вещь должна быть оплачена ея стоимостью. Во сколько вы цѣните врученныя намъ кусочки?

— Если синьоры дадутъ мнѣ лиру — я буду доволенъ.

— Сандерсъ! Уплатите ему лиру.

Мифасовъ оглядѣлъ необозримое пространство, покрытое лавой, и завистливо сказалъ:

— Какая богатая страна — Италія!

— Почему?

— Четыре кусочка лавы, общимъ вѣсомъ въ четверть фунта — стоютъ одну лиру. Сколько же должно стоить все, что тутъ лежитъ? Интересно высчитать.

Возвращались усталые.

— Видѣли въ музеѣ сохранившіяся зерна пшеницы, кусочки почернѣвшаго хлѣба и даже остатки какого-то кушанья… Это изумительно!

— Понимаю, — подмигнулъ Крысаковъ, — просто вы проголодались и потому сворачиваете все на съѣстное. Вонъ, кстати, и ресторанчикъ.

Первый стаканъ кьянти пріободрилъ насъ.

— Милое винцо! Смотрите господа, что это Сандерсъ такой задумчивый? Сандерсъ! Что съ вами?

Онъ разсѣянно поднялъ опущенные глаза и сказалъ:

— Приблизительно, около двѣнадцати съ половиной милліардовъ пудовъ, на общую сумму девятьсотъ милліардовъ рублей.

— Чего?!!

— Лавы. Тутъ.

II

Розовая черепаха. — Максимъ Горькій. — Итальянская толпа. — Старикъ. — Тяжелое путешествіе. — Послѣднее мошенничество. — Опять Габріэль.

На Капри пароходъ отходилъ утромъ.

Такъ какъ весь Неаполь пропитанъ звуками музыки и пѣнія, то и на пароходѣ оказался цѣлый оркестръ.

Хорошо живется бездѣльничающему туристу. Сидитъ онъ, развалясь подъ тентомъ, а ему играютъ неаполитанскія канцонеты, пляшутъ передъ нимъ, охлаждаютъ пересохшее отъ жары горло какой-то лимонной дрянью со льдомъ — и за все это лиры, лиры, лиры…

Тутъ же у ногъ пресмыкается продавецъ черепаховыхъ издѣлій и коралловъ.

Крысаковъ, осажденный продавцемъ, пробуетъ притвориться глухимъ, но когда это не помогаетъ, прибѣгаетъ къ странному способу: онъ беретъ нитку коралловъ, осматриваетъ ихъ и пренебрежительно говоритъ:

— Ну, милый мой, какая же это черепаха!.. Ничего общаго.

— Да это, синьоръ, не черепаха. Это кораллы.

— Что? Не слышу. Ты можешь мнѣ клясться хоть отцомъ роднымъ — я не повѣрю, что это черепаха. Развѣ розовыя черепахи бываютъ?

— Но это не черепаха! Я и не говорю, что это черепаха. Это кораллы.

— Что? Не слышу. А это что? Кораллъ? Почему же онъ въ формѣ гребенки?.. Ты, братецъ, изолгался; ну, развѣ бываетъ кораллъ прозрачный, коричневаго цвѣта. Это что-то среднее между янтаремъ и агатомъ. Что? Не слышу!

Продавецъ оретъ Крысакову въ самое ухо:

— Это и есть, господинъ, черепаха! Настоящій черепаховый гребень.

— Врешь, врешь! Онъ на кораллъ ни капельки ни похожъ. Какъ не стыдно?!.. Господа, развѣ это кораллъ?

— Конечно, не кораллъ, — въ одинъ голосъ поддерживаемъ мы.

— Ну, вотъ видишь. Ты ужъ думаешь, если мы иностранцы, русскіе, такъ и ничего не понимаемъ. У насъ, братецъ, за такія штуки въ полицію тянутъ. Ступайте, чужеземецъ!

Скрипки заливаются, солнце печетъ, винтъ оставляетъ сзади на чудесномъ лазурномъ зеркалѣ воды — длинную вспаханную борозду.

У «голубой пещеры» пароходъ останавливается. Туча лодокъ подлетаетъ къ пароходу, лодочники разбираютъ пассажировъ, и мы, улегшись на дно лодки, вползаемъ въ пещеру.

За то, что пещера, дѣйствительно, голубая — съ насъ беретъ по лирѣ главный лодочникъ, берутъ простые лодочники и потомъ еще взыскиваютъ въ пользу какого-то акціонернаго общества, которое эксплуатируетъ голубую пещеру.

Туристы нисколько не напоминаютъ барановъ; потому что барановъ стригутъ два раза въ годъ, а туристовъ — каждый день.

Я не сказалъ о цѣли нашей поѣздки на Капри — мы ѣхали къ Максиму Горькому.

Я бы могъ многое разсказать объ этомъ чудесномъ, интереснѣйшемъ человѣкѣ нашего времени, объ этой кристальной душѣ, узнавъ которую, нельзя не полюбить крѣпко и надолго; я бы могъ разсказать о его жизни, такъ не похожей теперь на печеніе булокъ въ пекарнѣ, о его мастерскомъ увлекательномъ разговорѣ, о дѣтскомъ смѣхѣ и незлобіи, съ которымъ онъ разсказываетъ о попыткахъ компатріотовъ въ гороховыхъ пальто залучить его на родину; бѣдныя гороховыя пальто потратились на дорогу, пріѣхали, организовали слѣжку, но все это было такъ глупо устроено, что веселые итальянцы за животы хватались отъ смѣху. Такъ ни съ чѣмъ и уѣхали компатріоты; развѣ что только русскій престижъ среди итальянцевъ подняли.

Я бы могъ разсказать о той исключительной привѣтливости и радушіи, съ которыми мы были встрѣчены писателемъ…

Но, щадя его скромность, пропущу все это.

А вотъ нижеизложенное имѣетъ нѣкоторое отношеніе къ этой книгѣ…

Мы говорили о Неаполѣ.

— О, видите-ли, — сказалъ Горькій, — есть два Неаполя. Одинъ — Неаполь туристовъ: жадный, плутоватый, испорченный и распутный; другой — просто Неаполь. Этотъ чудесенъ. И неаполитанцы тоже бываютъ разные… Къ сожалѣнію, иностранцы встрѣчаютъ только отбросы, спеціально живущіе на счетъ турістовъ, обирающіе ихъ. Будьте увѣрены, что настоящій неаполитанецъ съ глубокимъ отвращеніемъ относится ко всѣмъ этимъ «тарантелламъ», ко всему тому, что спеціально создано для нездороваго спроса форестьера. Нужно пожить между итальянцами, чтобы узнать ихъ. Они добры, великодушны, горячи и неизмѣнно веселы. Я вамъ разскажу сейчасъ один случай, очень характеризующей славныхъ неаполитанцевъ…

Пришло въ Неаполь, однажды какъ-то, русское судно. Матросъ, отпросившись на берегь, сталъ бродить по городу, дивясь на незнакомую обстановку, пока не наткнулся на кинематографъ. Бѣднягѣ вятичу или костромичу, взятому отъ сохи, никогда не приходилось видѣть раньше кинематографа, и онъ рѣшилъ посмотрѣть. Купилъ билетъ; сѣлъ. Просмотрѣлъ всю программу — пришелъ въ такой восгоргъ, что остался снова ее смотрѣть. Билета съ него второй разъ не спросили, но покосились… Просмотрѣлъ второй разъ программу. Восхищеніе его было такъ велико, что онъ остался и на третій разъ. Тутъ ужъ хозяинъ не выдержалъ, — потребовалъ, чтобы матросикъ взялъ второй билетъ. Матросикъ заспорилъ и, по незнанію ли итальянскаго языка или почему другому — но далъ хозяину зуботычину. Поднялся крикъ — матросика схватили и потащили въ полицію.

Итальянская толпа любопытна до истерики. Увидѣли, что ведутъ чужеземца въ полицію, заинтересовались:

— За что? Что сдѣлалъ?

Хозяинъ кинематографа разсказалъ: «смотрѣлъ, дескать, человѣкъ программу два раза, да еще хотѣлъ и въ третій разъ смотрѣть. А деньги за билетъ уплатить отказался, да, кромѣ того, когда его стали выводить — вступилъ въ драку».

Посмотрѣли неаполитанцы на матросика.

— Знаете что, — обращаются къ полицейскимъ и хозяину. — Отпустите вы его.

— Какъ-такъ, отпустите?

— Ну, чего тамъ… Бѣдный человѣкъ, видитъ кинематографъ впервые, обрадовался, что дорвался — за что его въ полицію?

— Въ самомъ дѣлѣ, отпустите его.

Толпа загудѣла — сначала просительно, потомъ — не просительно.

— Отпустите этого человѣка! Отпустите его! — гудѣла вся улица.

Итальянская толпа шутить не любитъ. Просятъ, значитъ, надо сдѣлать.

— Ну, Богъ съ тобой, — согласился кинематографщикъ. — Ступай! Отпустите его, я ничего противъ него не имѣю.

Торжествующая толпа бросилась качать кинематографщика; потомъ устроила овацію матросику, подхватила его на руки и съ веселымъ пѣньемъ и плясками повела въ ближайшій кинематографъ.

Ввалились, — просмотрели программу, подхватили опять матросика на руки и съ той-же восторженностью повлекли въ другой кинематографъ, оттуда въ третій, четвертый и такъ до самаго вечера, пока несчастный матросикъ не взмолился:

— Братцы, отпустите меня! Тошнитъ меня отъ него…

Вотъ и вся исторія. Но сколько въ ней неожиданности, добродушия и милой шутки. Ко всякому поводу придерется неаполитанецъ, чтобы погорланить, повеселиться и поплясать…

До сихъ поръ не могу сказать точно, — какое впечатлѣніе произвели мы на Максима Горькаго.

Говорю это потому, что знаю — порознь каждый изъ насъ сносный человѣкъ, но всѣ мы in corpore — представляемъ собою потрясающее зрѣлище. Человѣкъ съ самыми крѣпкими нервами выноситъ пребываніе въ нашей компаніи не больше двухъ-трехъ часовъ. Шутки и веселье хороши, какъ приправа, но если устроить человѣку обѣдъ изъ трехъ блюдъ: на первое соль, на второе, горчица и на третье уксусъ — онъ на половинѣ обѣда взвоетъ и сбѣжитъ.

Однажды ѣхали мы изъ Петербурга въ Москву — Крысаковъ, Мифасовъ и я. Въ четырехмѣстное купе къ намъ сѣлъ какой сумрачный старикъ. Онъ началъ сурово прислушиваться къ нашему разговору… Постепенно морщины на его лицѣ стали разглаживаться, черезъ пять минутъ онъ сталъ усмѣхаться, а черезъ полчаса хохоталъ какъ сумасшедшій, радуясь, что попалъ въ такую хорошую компанію. Въ началѣ второго часа смѣхъ его замѣнился легкой, немного усталой усмѣшкой, въ серединѣ второго часа усмѣшка сбѣжала съ лица, и весь онъ осунулся, со страхомъ поглядывая на нашу компанію, а къ исходу второго часа — схватилъ свои вещи и въ ужасѣ убѣжалъ отыскивать другое купе.

Мы-же были свѣжи и бодры, какъ втянувшіеся въ алкоголь пьяницы, которыхъ и бутылка рому не свалитъ съ ногъ.

…………………………………

На другой день мы решили сами (безо всякой просьбы со стороны Горькаго) покинуть Капри и вернуться на родину — въ Неаполь.

Пароходъ отходилъ въ 4 часа дня, но былъ другой способъ добраться до Неаполя — на лодкѣ.

Мы съ Крысаковымъ сначала колебались въ выборѣ, но когда Мифасовъ и Сандерсъ подали голоса за пароходъ — мы рѣшили ѣхать на лодкѣ.

Минусы были таковы: 30 верстъ по палящейд жарѣ. Если не будетъ вѣтра — на веслахъ 6–7 часовъ ѣзды (на пароходѣ 1½ часа), если же будетъ вѣтеръ, то будетъ и качка. Цѣна на пароходѣ 8 лиръ, на лодкѣ 30.

Обливъ Сандерса и Мифасова потокомъ холодныхъ, ядовитыхъ, презрительныхъ словъ и замѣчаній, мы вдвоемъ сѣли въ 10 часовъ утра и — поѣхали.

Вѣтеръ оказался таковъ: не настолько сильный, чтобы надуть паруса, и не настолько слабый, чтобы не было качки.

Поэтому мы стояли на мѣстѣ, и насъ качало.

Я немедленно подружился съ лодочниками. Откупорилъ бутылку кьянти, угостилъ этихъ добрыхъ людей, эти добрые люди угостили меня какой-то колбасой, съ хлѣбомъ и потомъ я съ этими добрыми людьми принялся горланить неаполитанскія пѣсни.

Что въ это время дѣлалось съ Крысаковымъ — говорить не буду; онъ частенько наклонялся за бортъ, и не знаю, что заставляло его вести себя такъ — проклятая качка, которой онъ не переносилъ, или наше энергичное, но нестройное пѣніе.

А сверху палило прежестокое, обваривавшее насъ, какъ раковъ, солнце, а внизу колыхалась изумрудная вода, и вялый парусъ ласково трепалъ Крысакова по лицу.

Бѣдняга частенько наклонялся за бортъ, и мы изъ деликатности отворачивались, разсматривая какую-нибудь чайку и заглушая его стоны визгливымъ пѣніемъ. «Bella Napoli» и «Sole mio».

Пріѣхали мы на полчаса позднѣе Сандерса и Мифасова. То есть, пріѣхалъ я почти одинъ, потому что отъ большого могучаго Крысакова осталась одна оболочка, которую я, какъ пледъ, перекинулъ черезъ руку, выходя изъ лодки.

Нужно было три дня, чтобы набить эту опустевшую оболочку пищей и чтобы эта оболочка приняла нѣкоторое подобіе контуровъ прежняго Крысакова.

Очнувшись, онъ протянулъ мнѣ слабую руку, и первыя слова его были таковы:

— Теперь вы можете представить, какъ я васъ люблю, если согласился, ради васъ, на такую штуку!

— Спасибо, — добродушно сказалъ я. — Обѣщаю вамъ, что первую попавшуюся картинную галлерею исхожу съ вами вдоль и поперекъ…

Прощай прекрасный Неаполь!.. Мы уѣзжаемъ.

Заключительный Неаполитанскій аккордъ былъ таковъ: собираясь ѣхать на пристань, мы съ Сандерсомъ наняли извозчика; сѣли, тронулись.

Меланхоличный Сандерсъ, бродя разсѣяннымъ взоромъ по окружающему, увидѣлъ на стеклѣ таксометра нашего извозчика какую-то маленькую прилипшую бумажечку, въ полтинникъ величиной; отъ скуки онъ сталъ пальцемъ соскабливать ее. Бумажечка сейчасъ же отклеилась и — о чудо! Подъ ней на таксометрѣ красовалась цифра — 2 лиры!

Мы только что тронулись и, поэтому, съ насъ могло слѣдовать не болѣе двадцати чентезимовъ…

— Стой! — заорали мы. — Это что такое? Откуда у тебя двѣ лиры?

Извозчикъ сразу прикинулся непонимающимъ по-французски (въ Италіи почти всѣ говорятъ довольно сносно по-французски) и сталъ что-то объяснять намъ, спорить, кричать.

Бѣдняга не зналъ нашей системы. Мы сразу подняли такой вой и крикъ, что сбѣжалось полъ-Неаполя.

— Въ полицію! — ревѣлъ я. — Къ консулу! Телеграмму посланнику!! Разбойники!..

— Стрѣляйте въ него, — кричалъ Сандерсъ. — Гдѣ вашъ ножикъ? Насъ грабятъ!!

Извозчикъ обрѣлъ неожиданный даръ французской рѣчи. Подобострастно вскочилъ, низко кланяясь, перевелъ механизмъ таксометра, и мы, сразу заговоривъ обыкновенными спокойными голосами, двинулись, подъ восторженные клики собравшейся толпы.

Больше всѣхъ былъ въ восторгѣ нашъ возница. Онъ смотрѣлъ на насъ съ восхищеніемъ, оборачивался, хлопалъ меня по колѣнкѣ и говорилъ:

— Добрый синьоръ руссо — умный, понимающій человѣкъ. Онъ прекрасный чудесный путешественникъ и пусть онъ не сердится на Беппо. Ну, вышла маленькая ошибочка — чего тамъ… Хе-хе.

Мы пріѣхали на пристань.

Правду говоритъ пословица: «кто на морѣ не бывалъ, тотъ горя не видалъ», — пароходъ задержался съ погрузкой, и намъ пришлось ожидать четыре часа.

Всякій развлекался какъ хотѣлъ: Крысаковъ ѣлъ, Сандерсъ спалъ, а мы съ Мифасовымъ бросали въ воду серебряный монеты. Нѣсколько юркихъ мальчишекъ бросались за ними съ пристани, ныряли и доставали со дна. Были изумительные искусники.

Какой-то нѣмецъ тоже бросалъ монеты, но, какъ человѣкъ экономный, не желающій даромъ тратить денегъ, онъ — или забрасывалъ монету за двадцать метровъ отъ намѣченнаго ныряльщиками мѣста или старался попасть ныряльщикамъ въ голову…

Прогудѣлъ уже второй гудокъ, и въ это время на пристани показался Габріэль. Онъ долго отыскивалъ насъ глазами, а найдя — закричалъ, заплясалъ и сталъ посылать намъ воздушные поцѣлуи.

— А, что, господа, — сказалъ Мифасовъ. — Можетъ быть, онъ всюду увязывался за нами не изъ-за выгоды, не изъ-за денегъ, а просто потому, что искренно полюбилъ насъ. А мы не понимали его, гнали, унижали и не замѣчали.

Это было совершенно новое освѣщеніе поступковъ Габріэля. Мы наскоро сложились, завернули въ бумагу нѣсколько лиръ и бросили это сооруженіе Габріэлю.

И за этимъ послѣдовалъ не дождь, а цѣлый ливень воздушныхъ поцѣлуевъ… съ обѣихъ сторонъ.

— Прощай, Габріэль! Кланяйся изсохшему Помпейскому человѣку! Поцѣлуй отъ насъ мартаделлу.

Бѣдный, милый Габріэль!.. Прощай. Ты вѣдь никогда, никогда, вѣроятно, не узнаешь, что я, гдѣ-то въ далекой Россіи, вспоминаю о тебѣ въ книгѣ, написанной непонятнымъ тебѣ, кромѣ слова «купаться», языкомъ и напечатанной непонятными буквами.

НА ПАРОХОДѢ ИЗЪ НЕАПОЛЯ ВЪ ГЕНУЮ

— А братья есть у васъ?

— О, да. Семь милліоновъ, три милліона и четырнадцать съ половиной.

— Простите… что вы такое говорите?

— Въ этихъ суммахъ выражается состояніе каждаго изъ нихъ! Трое.

— А матушка ваша… жива?

— Нѣтъ. Скончалась. Позвольте… дайте вспомнить… Да! Двадцать восемь тысячъ долларовъ было истрачено на ея похороны.

— Вѣроятно, ваша семья сильно горевала?

— Еще-бы! Пріостановка дѣла на четыре дня дала по конторѣ убытку около четырехсотъ тысячъ… А когда умерла бабка Стивенсонъ, ихъ горе не стоило и сотняги тысячъ. Вотъ вы и смекните.

— Да? Какое безсердечіе… Смотрите, что за чудесное облако направо отъ нашего парохода!..

— Будущій атмосферный осадокъ. Если-бы его перегнать на сушу, да спустить на пшеницу — ого!

— А что?

— А то, что за него всякій неглупый сельскій хозяинъ пару сотъ отвалитъ.

Это было мое первое знакомство и первый разговоръ съ мистеромъ Джошуа Перкинсомъ. Онъ казался самымъ обыкновеннымъ американцемъ: одѣтый въ брюки отвратительнаго американскаго фасона и ботинки, похожіе больше на лошадиныя копыта, онъ шатался по всему пароходу безъ пиджака и жилета, съ засученными рукавами, распѣвалъ пронзительнымъ, фальшивымъ голосомъ ужасныя американскія пѣсенки и презиралъ всѣхъ такъ откровенно и беззаботно, что всѣ полюбили его.

Джошуа Перкинсъ.

Только ко мнѣ онъ благоволилъ, потому что при первой встрѣчѣ я выказалъ себя еще большимъ американцемъ, чѣмъ онъ: выйдя послѣ обѣда на палубу и замѣтивъ, что мистеръ Перкинсъ развалился на занятомъ мною longue-ehaise'ѣ, я подошелъ и, лѣниво зѣвнувъ, опустился къ нему на колѣни. Онъ забился подо мной, завылъ и, сбросивъ меня, въ бѣшенствѣ вскочилъ на ноги.

— Простите, — замѣтилъ я, — но я сѣлъ на свое мѣсто. Вотъ карточка съ моимъ именемъ на спинкѣ longue-cliaise'a.

Онъ захохоталъ и, пересѣвъ на сосѣдній стулъ, вступилъ со мной въ вышеприведенный разговоръ.

Послѣ замѣчанія относительно облака, онъ посвисталъ немного и спросилъ:

— Женаты?

— Былъ.

— Жена?

— Умерла.

— Отъ чего?

— О, это тяжелая исторія… Она сгорѣла на моихъ глазахъ отъ лопнувшей бутылки съ бензиномъ.

— А!

Въ глазахъ его засвѣтился живой интересъ къ моимъ словамъ.

— Тяжелая исторія?

— Да. Очень.

— Хотите дѣло?

— ?..

— Я, вѣроятно, не говорилъ вамъ, что у меня въ Нью-Іоркѣ есть двѣ газеты… Опишите вашу исторію погуще — у васъ есть литературное имя — я смогу заплатить вамъ по пол-доллара за строчку.

— Нѣтъ. Не хочу.

— Почему? Мнѣ просто хочется утереть такой штукой носъ этому зазнавшемуся канальѣ Чарли Пегготу. Онъ изо-дня-въ-день пичкаетъ своихъ читателей исторіями о вырытыхъ трупахъ и взбесившихся животныхъ — этотъ мошенникъ Пегготъ…

— Я не могу принять вашего предложенія, — сухо отвѣчалъ я.

Онъ похлопалъ меня по плечу.

— Молодецъ! Я, признаться, хотѣлъ испытать васъ — настоящій вы мужчина или нѣтъ. Вы сразу раскусили меня. Дѣйствительно, пол-доллара за строчку — это соръ. All right! Я заплачу вамъ долларъ.

— Не находите ли вы, — угрюмо возразилъ я, — что покойница, дорогая сердцу мужа, плохое средство для утиранія носовъ зазнавшимся Чарли Пегготамъ.

Джошуа Перкинсъ смутился и крѣпко пожалъ мою руку.

— Простите, если я не такъ выразился. Конечно, утираніе носа Пегготу вашей… дорогой покойницей… это скорѣе метафорическій оборотъ…

— Ничего. Прекратимъ этотъ разговоръ. Вы давно путешествуете по Европѣ?

— Третій мѣсяцъ.

— Что же васъ тутъ больше всего интересуетъ?

— Искусство.

— Значитъ — музеи, картинныя галлереи, да?

— Да. Есть изумительныя вещи. Говорятъ, тутъ за одного Рубенса отвалили около двухъ милліоновъ?

— Да.

— Вотъ это пріемная вещь!

— Что это такое — пріемная?

— Вещь, которую не стыдно повѣсить въ пріемной. А, откровенно говоря, всѣ эти Луки Кранахи да Паоло Веронезе — вѣдь это такъ… для — кабинета или въ другую какую комнату… а?

Онъ нерѣшительно заглянулъ въ мое непроницаемое лицо.

— А? какъ вы думаете?

— Да… Это правда. Кранахомъ Пегготу носа не утрешь!

— Вы думаете? Это, пожалуй, вѣрно. Можете представить — у него въ буфетной комнатѣ, въ дверцахъ буфета, вдѣланы четыре настоящихъ Фрагонара!

— Шикарно! Надѣюсь, вы утерли носъ этому зазнавшемуся выскочкѣ?

Джошуа подмигнулъ мнѣ.

— Собираюсь. Да такъ, что онъ и не ожидаетъ! Хе-хе!

Мы оба долго смѣялись.

— Небось, — предположилъ я, — обмеблируете свою квартиру египетскими муміями? Онѣ стоять бѣшенныхъ денегъ. А животъ ей выдолбить, да устроить тамъ погребецъ для ликеровъ… То-то позеленеетъ вашъ Пегготъ.

— Нѣтъ, это почище мумій. Вы знаете, что я подыскиваю себѣ старинный замокъ!

— Для чего?

— Жить въ немъ. Буду пріѣзжать мѣсяца на три въ годъ, да и жить въ немъ. Не правда ли, комфортабельно?

— Нашли что нибудь подходящее?

— Нѣтъ. Есть или простыя развалины, или хорошіе замки, но не продаютъ. Я приторговывалъ замокъ Барбароссы въ Нюрнберге… Нѣтъ, говорятъ нельзя. — Почему? — неизвестно!

— Какъ же вы думаете устроиться?

— Я уже говорилъ съ архитекторомъ. Онъ обѣщалъ выстроить новый, но какъ старый. Какъ вы думаете?

Я подумалъ немного и сказалъ решительно:

— Нѣтъ, это не то.

— Ну, что вы говорите!..

— Въ старыхъ замкахъ, обыкновенно, есть прекрасныя галлереи портретовъ, гдѣ такъ сладостно-жутко и страшно по ночамъ, когда желтая луна тускло свѣтитъ въ разбитыя, затканныя паутиной окна…

— О, за этимъ дѣло не станетъ. Любой антикварій, развѣситъ за гроши цѣлую галлерею!.. Стекла, если разбить…

— Пожалуй. Но гдѣ летучія мыши, гнѣздящіяся подъ потолкомъ поразрушенной башни, гдѣ трескъ ветхой мебели, шорохи подъ поломъ и завываніе вѣтра въ трубѣ громаднаго, вѣками закопченнаго камина?!

— Да, это такъ. Гм…

Джошуа поднялъ ноги, положилъ ихъ на перила палубы и, осмотрѣвъ свои, похожіе на лошадиныя копыта, башмаки, спросилъ:

— А вы не знаете, какъ ихъ разводятъ?

— Кого?

— Летучихъ мышей.

— Кто жъ ихъ разводитъ… Сами разводятся. Чертъ ихъ знаетъ, какъ. Пустите одну пару для завода, а тамъ видно будетъ. Остальное, конечно пустяки. Каминъ можно закоптить порохомъ, подъ поломъ поставить нѣсколько аппаратовъ, которые трещали бы при ходьбѣ, вѣтеръ въ трубѣ прекрасно имитируется парой органныхъ трубъ, вѣковая пыль въ нежилыхъ комнатахъ осѣдаетъ въ три дня, если десятокъ дюжихъ рабочихъ будетъ посмѣнно шаркать пыльными сапогами… Все это не такъ трудно. И устроите вы такое помѣщеньице, что утрете носъ самому Барбароссѣ… Одного только у васъ не будетъ.

— Ого!

— Да-съ. Не будетъ у васъ стараго зловѣщаго привидѣнія, которое бродило бы по ночамъ, пугая обитателей замка.

— Да вѣдь привидѣній-то вообще, нѣтъ.

— Ну, это смотря гдѣ. Конечно, въ вашемъ Нью-Іоркскомъ небоскребѣ ему не ужиться, а въ старыхъ замкахъ ихъ цѣлыя гнѣзда.

— Можетъ быть, и у меня заведется…

— Нѣ-ѣтъ, дорогой мой… На имитацію его не подловишь. Онъ, какъ тѣсто на мукѣ, замѣшивается на легендѣ, на какомъ нибудь старинномъ злодѣяніи. А стариннаго злодѣянія вамъ за милліонъ не устроить.

Джошуа былъ огорошенъ искренно и серьезно.

— Наловить ихъ въ развалинахъ да напустить ко мнѣ…

— Убѣгутъ. Главное дѣло — легенды нѣтъ. Злодеянія нѣтъ.

— Есть дѣло! — сказалъ Джошуа, хлопнувъ меня по колѣну. — Вы писатель? Такъ придумайте мнѣ легенду. Легенду стариннаго замка Джошуа Перкинса.

— Да что-жъ тутъ можно придумать? Есть опредѣленныя американскія легенды: желѣзнодорожные короли Дженкинсъ и Бриджъ, имѣя двѣ параллельныя желѣзнодорожныя линіи, конкуррировали въ цѣнахъ на перевозку скота изъ мѣстъ, гдѣ его было много, въ мѣста, гдѣ его было мало. Дженкинсъ спустилъ цѣны за перевозку до минимума, а Бриджъ, по американскому обычаю, захотѣлъ «утереть носъ» Дженкинсу и назначилъ цѣны себѣ въ громадный убытокъ. Что же дѣлаеть умный Дженкинсъ? Онъ начинаетъ самъ покупать скотъ и отправлять его за гроши по дорогѣ своего конкурента, кладя въ карманъ огромныя прибыли, чѣмъ и раззоряетъ его. Вотъ вамъ и легенда. А что изъ нея сдѣлаешь? Если даже Бриджъ повѣсился, то и тогда, что онъ скажетъ Дженкинсу, явившись къ нему темной страшной ночью въ качествѣ привидѣнія? «Дженкинсъ, Дженкинсъ», — скажетъ онъ только, — «зачѣмъ ты отправлялъ скотъ по моей дорогѣ?» — «Да вѣдь и ты, голубчикъ», — основательно возразитъ ему Дженкинсъ, — «спустилъ цѣны такъ, что хоть ложись да помирай. Не надо было зарываться». Нѣтъ. Такой легенды никакой замокъ не выдержитъ.

Крысаковъ, Сандерсъ и Мифасовъ шлютъ привѣт редаціи «Сатирикона» съ высоты Троянской колонны. (Римъ).

Джошуа сосредоточился, что-то припоминая.

— А вотъ у меня дѣдъ скончался при крайне таинственныхъ обстоятельствахъ.

— Именно?

— Его повѣсили въ Канзасѣ за кражу лошадей…

Я скепетически пожалъ плечами.

— Ужъ и легенда! Да махните рукой на привидѣніе. Живите такъ.

— Это не то. Не комфортабельно. Впрочемъ, я поговорю съ архитекторомъ.

— Вамъ бы жениться лучше, — посовѣтовалъ я.

— О, это очень трудная вещь — бракъ. У меня есть двѣ дѣвушки на примѣтѣ — не знаю на какой изъ нихъ остановиться.

— А какая между ними разница?

— Хлѣбный элеваторъ.

— Удивляюсь я вамъ, американцамъ… Все вы сводите на деньги да на элеваторы. Могли бы хоть тутъ послѣдовать влеченію сердца. Каковы онѣ собою?

— Одна миніатюрная, небольшого роста, килограммовъ около пятидесяти вѣсу, другая высокая, хорошо развитая дѣвушка.

— Килограммовъ въ шестьдесятъ?

— Да, около этого. Вотъ, вы тутъ и посовѣтуйте!..

— И совѣтовать нечего. Женитесь на той, которая вѣситъ больше.

Онъ съ сомнѣніемъ посмотрѣлъ на меня — не смѣюсь ли я.

— Однако… Это, кажется, нѣсколько меркантильный взглядъ…

— Ничуть! — горячо воразилъ я. — Вы подумайте. Что такое жена? Это нѣчто такое, что дороже всего человѣку. И если этого дорогого, прекраснаго, будетъ на двадцать процентовъ больше, то не ясно ли, даже не умѣющему считать, что отъ этого счастье обладанія любимымъ существомъ подымется на такое же количество процентовъ.

Онъ снисходительно пожалъ плечами.

— Эти европейцы неисправимые идеалисты. Впрочемъ… Пароходъ нашъ уже подходитъ къ Генуѣ… Мы сейчасъ разстанемся. Я совершенно незаметно провелъ съ вами два часа сорокъ семь минутъ. Очень радъ. Не откажитесь принять отъ меня на память эту любопытную вещицу!

Джошуа вынулъ изъ бумажника зубочистку и благоговѣйно протянулъ ее мнѣ.

— Это что такое?

— Это замѣчательныя зубочистки. Ихъ всего у меня три и каждая обошлась мнѣ въ 300 долларовъ.

— Изъ чего же онѣ сдѣланы? — изумился я.

Онъ самодовольно улыбнулся.

— Изъ пера на шляпѣ Наполеона Перваго, на той самой шляпѣ, въ которой онъ былъ на Аркольскомъ мосту. Мнѣ было очень трудно достать эту вещь!

Джошуа Перкинсъ пожалъ мнѣ руку, надѣлъ пиджакъ, засвисталъ фальшиво и зашагалъ за носильщикомъ.

Я подошелъ къ борту парохода, бросилъ наполеоновскую зубочистку въ воду и сталъ смотрѣть на закатъ…

ГЕНУЯ

Генуя знаменита своимъ Campo Santo; Campo Santo знаменито мраморными памятниками; памятники знамениты своей скульптурой, а такъ какъ скульптура эта — невѣроятная пошлятина, то о Генуѣ и говорить не стоитъ.

Впрочемъ, есть люди, которые съ умиленіемъ взираютъ на такіе, напримѣръ, скульптурные мотивы:

1) Мраморный дѣтина, въ мѣшковатомъ сюртукѣ, брюкахъ стараго покроя и громадныхъ ботинкахъ, стоитъ у чайницы, долженствующей, по мысли скульптора, изображать могилу отца дѣтины; дѣтина, положивъ подъ-мышку котелокъ, плачетъ. Ангелъ сидя на чайницѣ, тычетъ въ носъ безутѣшному молодцу какую-то вѣтку.

2) Огромный барельефъ: внизу, на крышкѣ гроба стоитъ ангелъ и передаетъ, вытянувъ руки, парящему наверху ангелу — покойника, съ безмолвной просьбой распорядиться имъ по своему усмотрѣнію.

3) Безносая смерть тащитъ упирающуюся дѣвицу въ склепъ.

4) А вотъ дѣвица, судьба которой лучше — ее просто два ангела ведутъ подъ руки къ вѣчному блаженству.

5) Цѣлая композиція: мраморный хозяинъ умираетъ на мраморной кровати, окруженный домочадцами; налѣво господинъ въ мраморномъ галстукѣ не то утѣшаетъ, не то щекочетъ пальцемъ даму, возведшую глаза горѣ.

Всюду невѣроятное смѣшеніе старомодныхъ сюртуковъ и панталонъ съ ангельскими крыльями, ангельскими хитонами, ангельскими обнаженными руками и ангельскими факелами въ рукахъ.

Ангельское терпѣніе нужно, чтобы пересмотрѣть всю эту безсмыслицу.

Во время нашего путешествія по этому безконечному морю испорченнаго мрамора — произошелъ странный инцидентъ.

Именно, Крысаковъ, который задержался около стучащейся въ райскія двери дѣвицы, вдругъ догналъ насъ, блѣдный, и въ ужасѣ зашепталъ:

— Со мной что-то случилось…

— Что такое?

— Сколько кьянти выпили мы за завтракомъ? — сказалъ Крысаковъ, дрожа отъ страха.

— Сколько каждому хотѣлось — ни на каплю больше. А что случилось?

— Дѣло въ томъ — я не знаю, что со мной сделалось, но я сразу сталъ понимать по итальянски.

— Какъ такъ? Почему?

— Видите-ли, около той «дѣвушки у вратъ» стоитъ публика. Вдругъ кто-то изъ нихъ заговорилъ — и я сразу чувствую, что понимаю все, что онъ говоритъ!

— Какой вздоръ! Этого не можетъ быть.

— Увѣряю васъ! Другой ему отвѣтилъ — и что-же! Я чувствую, что понялъ и отвѣтъ.

— Тутъ что-то не ладно… Пойдемъ къ нимъ!

Мы подошли…

— Слышите, слышите? Я прекрасно сейчасъ понимаю о чемъ они говорятъ… О томъ, что такой сюжетъ, они уже встрѣчали въ Римѣ… Хотите, я вамъ буду переводить?

— Не стоитъ. Это излишне.

— По… почему?

— Потому что они говорятъ по русски.

Мифасовъ оглядѣлъ фигуру смущеннаго Крысакова и уронилъ великолѣпное:

— Удивительно, какъ вы еще понимаете по русски.

СТРАШНЫЙ ПУТЬ

Путь изъ Генуи въ Ниццу былъ ужасенъ. Отвратительные, грязные вагоны, копоть, духота.

Всѣ мы грязные, немытые — и умыться негдѣ.

Ѣдимъ ветчину, разрывая ее пальцами, и пьемъ кьянти изъ апельсиныхъ шкурокъ и свернутыхъ въ трубочку визитныхъ карточекъ.

Солнце склонялось къ закату. Всѣ мы сидѣли злые, мрачные и все время поглядывали подстерегающими взорами другъ на друга, только и ожидая удобнаго случая къ чему-нибудь, придраться.

Въ вагонѣ сразу стемнѣло.

— Удивительно, какъ на югѣ быстро наступаетъ ночь, — замѣтилъ Мифасовъ.

— Не успѣешь оглянуться, какъ уже и стемнѣло.

— Удивительно, какъ вы все знаете, — саркастически замѣтилъ Сандерсъ.

— Въ васъ меня удивляетъ обратное, — возразилъ Мифасовъ.

Вдругь въ вагонѣ стало проясняться, и опять дневной свѣтъ ворвался въ окно.

— Удивительно, — захихикалъ Сандерсъ, — какъ на югѣ быстро свѣтлѣетъ.

Поѣздъ опять нырнулъ въ туннель.

— Удивительно, — сказалъ Крысаковъ, — какъ на югѣ быстро темнѣетъ…

— Чертъ возьми, — проворчалъ Сандерсъ, — какъ быстро время летитъ. Сегодня только выѣхали и уже прошло три денечка.

— Опять темнѣетъ! Четвертая ночка!

— А вотъ уже и разсвѣтъ… Четвертый денечекъ. Съ добрымъ утромъ, господа.

Угрюмо озираясь, сидѣлъ затравленный Мифасовъ.

Чѣмъ дальше, тѣмъ туннели попадались чаще, и до границы мы проѣхали ихъ не меньше сотни.

Когда, по выраженію Крысакова «наступила ночка», я вдругъ почувствовалъ, что какое то тяжелое тѣло навалилось на меня и стало колотить меня по спинѣ. Я съ силой ущипнулъ неизвѣстное тѣло за руку, оно взвизгнуло и отпрыгнуло.

Поѣздъ вылетѣлъ изъ туннеля — всѣ смирно сидѣли на своихъ мѣстахъ, апатично поглядывая другъ на друга.

— Хорошо-же, — подумалъ я.

Едва только поѣздъ нырнулъ въ слѣдующій туннель, какъ я вскочилъ и сталъ бѣшенно колотить кулаками, куда попало.

— Ой, кто это? Черртъ!

Опять свѣтло… Всѣ сидять на своихъ мѣстахъ, подозрительно поглядывая другъ на друга.

— Кто это дерется? Что за свинство, — спросилъ сонный Сандерсъ.

— Дѣйствигельно, — подхватилъ я, — безобразіе! Вести себя не умѣють.

Тьма хлынула въ окна. И опять поднялась въ вагонѣ неимовѣрная возня, ревъ, крики и протесты.

— Стойте! — раздался могучій голосъ Крысакова. — Я поймалъ того, который насъ бьетъ. Держу его за руку… Нѣтъ, голубчикъ, не вырвешься!

Засіялъ свѣтъ и — мы увидѣли, бьющагося въ Крысаковскихъ рукахъ Сандерса.

Всѣ набросились на него съ упреками, но я замѣтилъ, какъ змѣилась хитрая улыбочка на губахъ Мифасова.

Отъ Монте-Карло къ намъ въ купе подсѣли двѣ француженки.

Одна изъ нихъ обвела насъ веселымъ взглядомъ, и вдругъ нахлобучила Крысакову на носъ его шляпу.

— Ура! — гаркнулъ Крысаковъ изъ подъ шляпы. — Отселѣ, значитъ, начинается прекрасная Франція!

НИЦЦА

Ницца — небольшой городокъ, утыканный пальмами.

Мы попали въ него въ такое время, когда все пріѣзжее народонаселеніе состояло изъ шести человѣкъ: насъ четырехъ и тѣхъ двухъ француженокъ, которыхъ мы встрѣтили въ вагонѣ.

У бѣдняжекъ, очевидно, въ сезонѣ были такія плохія дѣла, что уѣхать было не на что и, поэтому, онѣ влачили вдвоемъ жалкое существованіе, надѣясь на случай.

Но случай не подвертывался, потому что, кромѣ насъ никого не было, а наши принципы удерживали насъ, отъ легкомысленныхъ поступковъ и преступнаго общенія съ женщинами.

Намъ не нужно было тратить много времени, чтобы замѣтить, что вся Ницца живетъ только нами и для насъ; всѣ гостинницы были закрыты, кромѣ одной, въ которой жили мы; всѣ извозчики бездельничали, кромѣ двухъ, которые возили насъ, магазины отпирались для насъ, музыка по праздникамъ на площади гремѣла для насъ, и только легкомысленныя бабочки, кружившіяся около насъ, были внѣ этого распорядка — спросъ на женскую привязанность стоялъ до смѣшного низко.

Когда мы уѣзжали, было такое впечатлѣніе, что душа Ниццы отлетаетъ и тѣло сейчасъ замретъ въ послѣдней агоніи.

Въ Парижъ! Въ Парижъ!

ПАРИЖЪ

Тоска по родинѣ. — Мы четверо. — Призракъ голода. — Муки. — 14 іюля. — Лирическое отступленіе. — Деньги отыскиваются. — Послѣднія усилія. — Драка. — Побѣда. — Въ Россіи! — Послѣднее mercі…

Налиболѣе остро это началось съ Парижа.

Первымъ былъ пойманъ Мифасовъ; пойманъ на мѣстѣ преступленія, въ то время, когда, сидя въ маленькомъ кафе на бульварѣ Мишель, и увидя насъ, пытался со сконфуженнымъ видомъ спрятать въ карманъ клочекъ бумаги.

— Погодите! — строго сказалъ Крысаковъ. — Дайте-ка сюда. Ну, конечно, я такъ и подозрѣвалъ…

Это былъ обрывокъ русской газеты.

— А наше слово? Наше слово — не читать русскихъ газетъ, не вспоминать о Россіи, не пить русской водки?..

Опустивъ голову, смущенно шаркалъ ногой по цементному полу Мифасовъ.

Вторымъ попался Сандерсъ.

Однажды, идя по улицѣ впереди него, и неожиданно оглянувшись мы, замѣтили, что онъ, отмахнулся два раза отъ какого-то попрошайки, а потомъ вдругъ остановился, прислушался къ его словамъ, и лицо его, какъ будто очарованное сладкой музыкой, распустилось въ блаженную улыбку.

— О! — сказалъ Сандерсъ, — вы говорите — вы русскій! Неужели? Не обманываете-ли вы меня?

— Русскій! Ей Богу! Повѣрьте третій день уже хожу — ни шиша…

— Какъ? Какъ вы сказали? «Ни шиша?» О, это очень мило! Какое образное русское слово! Это очень хорошо, что вы русскій. Это благородно съ вашей стороны!

— Обносился, оборвался я, какъ босявка…

Склонивъ голову на бокъ, Сандерсъ сладко слушалъ…

— О, что за языкъ! «Босявка», оборвался… Почему никто изъ товарищей моихъ не говоритъ такъ по русски? Давно я не слыхалъ отъ нихъ русскаго слова. Всѣ стараются французить… Русскій! Я желаю васъ выручить, русскій… Вотъ вамъ пять франковъ.

Большіе бульвары.

Крысакова однажды поймали ночью уже на лестнице, въ то время, когда онъ, крадучись, со своимъ распухшимъ, больнымъ чемоданомъ пробирался къ выходу…

— Неужели, господа, вы не можете потерпеть несколькихъ дней? — возмущался я, — до нашего срока отпуска — двухъ месяцевъ — осталось всего шесть сутокъ.

Но въ тотъ же вечеръ, я самъ, подойдя къ открытому окну, увиделъ на небе нашу русскую добродушную луну. И мне захотелось, какъ собаке, положить лапы на подоконникъ, вытянуть кверху голову, да какъ завыть!.. Завыть отъ тоски по нашей несчастной, милой родине…

Въ предыдущихъ очеркахъ я уделялъ наибольшее вниманіе этнографическимъ описаніямъ; Парижъ настолько всемъ известенъ, что я считаю себя вправе заняться, главнымъ образомъ, путешественниками — Мифасовымъ, Крысаковымъ, Сандерсомъ и мною.

Всякій, конечно, былъ веренъ себе: Сандерсъ однажды задремалъ съ булкой въ рукахъ, остановившись на полпути между прилавкомъ и нашимъ столикомъ; онъ-же, заспоривъ какъ-то о томъ: какой изъ двухъ путей, ведущихъ къ Лувру, ближе, — всталъ въ шесть часовъ утра и пошелъ проверять тотъ и другой путь; среди сна все трое были разбужены и оповѣщены о томъ, какой хорошій, умный человѣкъ Сандерсъ и какъ онъ всегда бываетъ правъ.

Всякій, конечно, былъ вѣренъ себѣ: Мифасовъ послѣ обѣда потащилъ насъ въ кафе-шантанъ Марини; онъ же возмутился бѣшенными цѣнами на мѣста въ этомъ учрежденіи; онъ же предложилъ поѣхать въ какой нибудь изъ маленькихъ шантанчиковъ на Севастопольскомъ бульварѣ, утверждая, что хотя это далеко, но за то дешевизна тамошнихъ кабачковъ баснословная; онъ же, въ отвѣтъ на наши сомнѣнія, сказалъ, что ему приходилось бывать тамъ и что спорить съ нимъ, опытнымъ кутилой, глупо. «За свои слова я ручаюсь головой». По пріѣздѣ на мѣсто выяснилось, что цѣны въ кафэ-концертѣ на Севастопольскомъ бульварѣ, выше цѣнъ Марини на 40 %.

Всякій, конечно, былъ вѣренъ себѣ: шокируя Мифасова и Сандерса, мы съ Крысаковымъ присаживались за столикомъ въ третьеклассномъ кафе, требовали пива, а потомъ Крысаковъ мчался въ телѣжкѣ, развозившей всякую снѣдь, покупалъ на 10 су паштета изъ телячьей печенки, на 3 су хлѣба, и мы устраивали такой пиръ, что всѣ съ восхищеніемъ глядѣли на насъ, кромѣ Мифасова и Сандерса.

— Кушайте, — добродушно угощалъ Крысаковъ, похлопывая ладонью по своему паштету. — Битте-дритте.

Долженъ замѣтить, что паштетомъ питались и наши антагонисты — Мифасовъ и Сандерсъ. Долженъ замѣтить что и насыщеніе паштетами за 10 су и хлѣбъ за 3 су и возмущеніе цѣнами шантана — все это имѣло подъ собой основательную почву: дѣло въ томъ, что мы раззорились.

Кто былъ виноватъ въ этомъ? Что было причиной этому: склонность-ли Мифасова къ фенешебельнымъ ресторанамъ, къ «обѣдамъ подъ гонгъ», страсть-ли Сандерса къ эффектнымъ одеждамъ, покупка-ли массы оружія, которое всякій изъ насъ пріобрѣлъ для защиты жизни отъ могущихъ посягнуть на нее враговъ? Вѣроятно, все вмѣстѣ повредило намъ.

Правда, мы ждали солиднаго перевода на Ліонскій кредитъ и переводъ этотъ долженъ былъ получиться въ Парижѣ 12 іюля. Но 12 іюля банки были закрыты потому, что черезъ два дня предстояло огромное празднованіе 14 іюля — день взятія Бастиліи; 13 іюля банки не открывались потому, что оставался всего одинъ день до 14-го; 14-го праздновали Бастилію; 15-го отпраздновали первый день послѣ взятія Бастиліи, а 16-го была какая-то генеральная провѣрка всѣхъ банковскихъ кассъ; такъ какъ 17-го было воскресенье — то мы, очутившись 11-го безъ денегъ — могли ожидать ихъ получения только 18-го.

Грозный призракъ голода протянулъ къ намъ свои костлявыя, когтистыя лапы.

Первые признаки бѣдствія выяснились неожиданно: 11-го, іюля, послѣ роскошнаго завтрака въ ресторанѣ на Итальянскомъ бульварѣ, мы взяли моторъ и полетѣли въ Булонскій лѣсъ.

Сандерсъ былъ задумчивъ. Вдругъ на полдорогѣ онъ хлопнулъ ладонью по доскѣ мотора и съ не свойственной ему энергіей воскликнулъ:

— Стойте! Сколько показываетъ таксометръ?

— 6 франковъ 50.

— Моторъ! Назадъ!

— Что случилось?

И, какь гробовой молотокъ, прозвучали слова Сандерса:

— У насъ всего, 8 франковъ… (общественными суммами завѣдывалъ Сандерсъ).

Раздались крики ужаса; моторъ повернули и онъ, какъ вѣстникъ бѣдствія, полетѣлъ со страшнымъ ревомъ и плачемъ въ городъ!

— Стойте! до дому версты полторы. Дойдемъ пѣшкомъ, — предложилъ благоразумный Крысаковъ. — Шофферу нужно, конечно, заплатить полнымъ рублемъ, но на чай, въ виду исключительности положенія, не давать; пусть каждый пожметъ ему руку; это все, чѣмъ мы можемъ располагать.

Всѣ съ чувствомъ пожали шофферу руку и поплелись домой.

Вечеромъ прибѣгли къ паштету съ пивомъ, а утромъ, на другой день, Мифасовъ засѣлъ за большую композицію «Голодающіе въ Индіи».

— Какъ жаль, что нѣтъ съ нами Мити, — замѣтилъ Крысаковъ. — Его можно бы послать собирать милостыню. Самимъ намъ неудобно, а онъ могъ бы поработать на бѣдныхъ хозяевъ.

— Бѣдный Митя! — вздохнулъ Мифасовъ. — Онъ, вѣроятно, умираетъ отъ голоду въ Берлинѣ, мы — въ Парижѣ. О, жизнь! Ты шутишь иногда жестоко, и твоя улыбка напоминаетъ часто гримасу смерти.

Сандерсъ обошелъ кругомъ Крысакова и, щелкнувъ зубами, сказалъ:

— Думалъ-ли я, что рагу изъ Крысакова будетъ казаться мнѣ такимъ заманчивымъ?!

Крысаковъ, взволнованный, всталъ, поцѣловалъ Сандерса въ темя и выбѣжалъ изъ нашей комнаты въ свою.

Потомъ вернулся, положилъ на столъ золотой и сурово сказалъ:

— Послѣдній! Пряталъ на похороны. Берите!

Радостный крикъ сотрясъ наши груди:

— Беру въ кассу — сказалъ Сандерсъ. — Что мы сдѣлаемъ на эти деньги?

— Тутъ я на углу видѣлъ одинъ ресторанчикъ… — несмѣло замѣтилъ Мифасовъ.

«Голодающіе» на его рисункѣ сразу пополнѣли. Онъ придѣлалъ имъ животы, округлилъ щеки, при бавилъ мяса на рукахъ и ногахъ и сказалъ:

— Произведенія художника есть продуктъ его настроенія. Налѣво за угломъ, входъ съ бульвара. Обѣдъ два франка съ виномъ!

— Браво, Мифасовъ! Онъ заслуживаетъ качанья. Въ первую же хорошую качку на морѣ вы будете вознаграждены! За уголъ, господа, за уголъ!

Ночная охота (Rue de la gaité).

Было 13-е число. Весь Парижъ наряжался, украшался, обвѣшивался разноцвѣтными лампочками; на улицахъ строили эстрады для музыкантовъ, драппируя ихъ матеріей національнаго цвѣта. Уже приближался вечеръ, и пылкіе французы не могдли дождаться завтрашняго дня, зажгли кое гдѣ иллюминацію и плясали на улицѣ подъ теплымъ небомъ, подъ звуки скрипокъ и флейтъ.

Bal Bulier.

А мы сидѣли въ комнатѣ Мифасова, безъ лампы, озаренные свѣтомъ луны, и тоска — этотъ спутникъ сирыхъ и голодныхъ — сжимала ниши сердца, которыя теперь перемѣстились внизъ и свили себѣ гнѣздо въ желудкѣ.

Недоконченный этюдъ «Голодающіе въ Индіи», снова реставрированный въ сторону худобы и нищенства — смутно бѣлѣлъ на столѣ своими страшными скелетообразными фигурами.

— Мама, мама, — прошепталъ я. — Знаешь-ли ты, что испытываетъ твой сынъ, твой милый первенецъ.

— Постойте, сказалъ — Мифасовъ, очевидно, послѣ долгой борьбы съ собой. — У меня есть тоже мать и я не хочу, чтобы ея сынъ терпѣлъ какія нибудь лишенія. Въ тотъ день, когда голодъ подкрадывался къ намъ — у меня были запрятанные 50 франковъ. Я спряталъ ихъ на крайній случай… на самый крайній случай, когда мы начнемъ питаться кожей чемодановъ и безвредными сортами масляныхъ красокъ!.. Но больше я мучиться не въ силахъ. Музыка играетъ такъ хорошо и улицы оживлены, наполнены веселыми лицами… сотни прекрасныхъ дочерей Франціи освѣщаютъ площади свѣтомъ своихъ глазъ, ихъ мелодичный смѣхъ заставляетъ сжиматься сердца сладко и мучи…

— По 12 съ половиной франковъ, — сказалъ Сандерсъ. — Господа! Умываться, бриться! Чортъ возьми! Да здраствуетъ Бастилія!

И мы, какъ подтаявшая льдина съ горы, низринулись съ лѣстницы на улицу.

Какое то безуміе охватило Парижъ. Всѣ улицы были наполнены народомъ, звуки трубъ и барабановъ прорѣзали волны человѣческаго смѣха, тысячи цвѣтныхъ фонариковъ кокетливо прятались въ темной зелени деревьевъ и теплое лѣтнее небо разукрасилось на этотъ разъ особенно роскошными блистающими звѣздами, которыя весело перемигивались, глядя на темные силуэты пляшущихъ, пьющихъ и поющихъ людей.

Бѣшенное веселье сатириконцев вкупѣ съ парижанами — 14 Iюля.

Милый, прекрасный Парижъ!.. Русская полиція впала-бы въ острое помѣшательство, увидѣвъ такую анархію и безпорядокъ:

— Какъ, танцуютъ на улицѣ? Играютъ оркестры?! Нарушеніе тишины! Незаконное сборище! 128 статья! 359 параграфъ! До трехъ мѣсяцевъ безъ замѣны штрафомъ. Казаковъ! Разогнать!

Невѣроятнымъ кажется такое веселье русскому человѣку, ротъ котораго заткнуть дюжимъ кулакомъ будочника, а ноги связаны тысячью обязательныхъ постановленій.

Бѣдная, темная Русь!.. Когда же ты весело запляшешь и запоешь, не оглядываясь и не ежась къ сторонкѣ?

Когда твои юноши и дѣвушки беззаботно сплетутся руками и пойдутъ танцовать и выдѣлывать беззаботные скачки, не рискуя доскакать до холодной Якутской области или Акатуя или Зерентуя, или еще какого нибудь мѣста, имена же ихъ Ты, Господи, вѣси?..

Желтыя, красныя, зеленыя ленты серпантина взвиваются надъ толпой и обвиваютъ намѣченную жертву, какую нибудь черномазую модистку или простоволосую дѣвицу, ошалѣвшую отъ музыки и веселья.

На двѣсти тысячъ разбросаетъ сегодня щедрый Парижъ бумажныхъ лентъ — цѣлую бумажную фабрику; милліонъ сгоритъ на фейерверкъ и десятки милліоновъ проѣстъ и пропьетъ простолюдинъ, празднуя свой національный праздникъ.

Сандерсъ тоже не дремлетъ. Онъ нагрузился серпантиномъ, какими-то флажками, бумажными чертями и самъ, вертлявый, какъ чертъ, носится по площади, вступая съ дѣвицами въ кокетливыя битвы и расточая всюду улыбки; элегантный Мифасовъ взобрался верхомъ на карусельнаго слона и летитъ на немъ съ видомъ завзятаго авантюриста. Мы съ Крысаковымъ скромно пляшемъ посреди маленькой кучки поклонниковъ, вполнѣ одобряющихъ этотъ способъ нашего уваженія къ французамъ. Пискъ, крики, трубный звукъ и ревъ карусельныхъ органовъ.

А на другое утро Сандерсъ, найдя у себя въ карманѣ обрывокъ серпантина, скорбно говорилъ:

— Вотъ если-бы такихъ обрывковъ побольше; склеить-бы ихъ, свернуть опять въ спираль, сложить въ руло и продать за 50 сантимовъ; двадцать такихъ штучекъ изготовить — вотъ тебѣ и 10 франковъ.

Крысаковъ вдругъ открылъ ротъ и заревѣлъ.

— Что съ вами?

— Голосъ пробую. Что если пойти нынче по кафе и попробовать пѣть русскія національньія пѣсни; франковъ десять, я думаю, наберешь.

— Да вы умѣете пѣть такія пѣсни?

— Еще бы!

И онъ фальшиво, гнусавымъ голосомъ запѣлъ:

Матчишъ прелестный танецъ —

Шальной и жгучій…

Привезъ его испанецъ —

Брюнетъ могучій.

— Если-бы были гири, — скромно предложилъ я. — Я могъ бы на какой нибудь площади показать работу гирями… Мускулы у меня хорошіе.

— Неужели, вы бы это сдѣлали? — страннымъ, дрогнувшимъ голосомъ спросилъ Сандерсъ.

Я вздохнулъ.

— Сдѣлалъ-бы.

— Гмъ, — прошепталъ онъ, смахивая слезу. — Значитъ, дѣло, дѣйствительно, серьезно. Вотъ что, господа! Мифасовъ беретъ деньги на случай питанія масляными красками и кожей чемодановъ. Я заглянулъ дальше; на самый крайній, на крайнѣйшій случай, — слышите? — когда среди насъ начнетъ свирѣпствовать цынга и тифъ — я припряталъ кровные 30 франковъ. Вотъ они!

— Браво! — крикнулъ, оживившись, Крысаковъ. — У меня какъ разъ цынга!

— А у меня тифъ!

Мифасовъ сказалъ:

— Тутъ… на углу… я…

— Пойдемъ!

Грохотъ восьми ногъ по лѣстницѣ разбудилъ тишину нашего мирнаго пансіона.

Изъ альбома Крысакова. Уличные гимнасты.

Когда мы были въ «кабачкѣ мертвецовъ» и Сандерсъ, уходя, сказалъ шутовскому привратнику этого кабачка, гдѣ слуги поносили гостей, какъ могли: «прощайте, сударь», — тотъ отвѣтилъ ему привычнымъ, заученнымъ тономъ — «прощайте туберкулезный!»

Конечно, это была шаблонная шутка, имѣвшая успѣхъ въ этомъ заведеніи, но сердце мое сжалось: «что если въ самомъ дѣлѣ слабый здоровьемъ Сандерсъ заболѣетъ съ голодухи и умретъ?..»

Послѣдніе десять франковъ ухлопали мы на это кощунственное жилище мертвыхъ, будто бы для того прійдя сюда, чтобы привыкнуть постепенно къ неизбѣжному концу.

— Удивляюсь я вамъ, — сказалъ мнѣ Крысаковъ. — Человѣкъ вы умный, а не догадались сдѣлать того, что сдѣлалъ каждый изъ насъ! Припрятать деньжонокъ про запасъ. Вотъ теперь и голодай. До открытія банковъ два дня, а я уже завтра съ утра начинаю питаться верблюжьимъ хлѣбомъ.

— Чѣмъ?

— Верблюжьимъ хлѣбомъ. Въ Зоологическомъ саду верблюдовъ кормятъ. Я пробовалъ — ничего. Жестко, но дешево. Хлѣбецъ стоитъ су.

— Ну, — принужденно засмѣялся я. — У васъ, вѣроятно, у кого нибудь найдется еще нѣсколько припрятанныхъ франковъ — «уже на самый крайній случай — чумы или смерти».

— Я отдалъ все! — возмутился Мифасовъ. — Запасы имѣютъ свои границы.

— И я.

— И я!

— Я тоже все отдалъ, — признался я. — Натура я простодушная, безъ хитрости; я не позволю утаивать что нибудь отъ товарищей «на крайній случай». А тутъ — чѣмъ я вамъ помогу? Не этой же безполезной теперь бумажонкой, которая не дороже обрывка газеты, разъ всѣ мѣняльныя учрежденія закрыты.

И я, вынувъ изъ кармана русскую сторублевку, пренебрежительно бросилъ ее на-земь.

— Въ Олимпію! — взревѣлъ Крысаковъ. — Въ Олимпію — въ это царство женщинъ! Я знаю — тамъ мѣняютъ всякія деньги!

Какъ намъ ни было противно очутиться въ этомъ царствѣ кокотокъ и разгула — пришлось пойти.

Мѣняли деньги… Крысаковъ былъ очень вѣжливъ, но его «битте-дритте» звучало такъ сухо, что всѣ блестящія ночныя бабочки отлетали отъ него, какъ мотыльки отъ электрическаго фонаря, ударившись о твердое стекло.

Въ тотъ моментъ, когда, наконецъ, для французовъ красные, а для насъ черные дни кончились и наступили будни, — мы получили пачку разноцвѣтныхъ кредитокъ и золота.

И въ тотъ же моментъ въ одинъ истерическій крикъ слились четыре голоса:

— Въ Россію!

— Домой!

— Въ Петербургъ!

— Къ мамѣ!

Но кто прослѣдитъ пути судьбы нашей?

В саду Tuillerie.

Кто могъ-бы предсказать намъ, что именно въ день отъѣзда случится такой яркій, потрясающій фактъ, который до сихъ поръ вызываетъ въ насъ трехъ смѣшанное чувство ужаса, восторга и удивленія?!

Милый, веселый, неприхотливый Крысаковъ… Ты заслуживаешь пера не скромнаго юмориста съ однотонными красками на палитрѣ, а, по крайней мѣрѣ, могучаго орлинаго пера Виктора Гюго или героическаго размаха автора «Трехъ мушкетеровъ».

Постараюсь быть просто протокольнымъ; иногда протоколъ дѣйствуетъ сильнѣе всего.

Было раннее утро. Крысаковъ наканунѣ вечеромъ сговорился съ нами идти въ Центральный Рынокъ поглазѣть на «чрево Парижа», но, конечно, каждый изъ насъ придерживался совершенно новой оригинальной пословицы: «вечеръ утра мудренѣе». Вечеромъ можно было строить какіе угодно мудрые, увлекательные планы, а утромъ — владычествовалъ одинъ тупой, безсмысленный стимулъ: спать!

Предмѣстье за парком Montsouri.

Крысаковъ собрался одинъ. Жилъ онъ въ другомъ «пансіонѣ» съ женой, пріѣхавшей изъ Ниццы; съ утра, обыкновенно заходилъ къ намъ и не разставался до вечера.

Въ шесть ча совъ утра хозяйка пансіона видѣла жильца, который на цыпочкахъ, стараясь не шумѣть, пробирался къ выходу съ вещами (ящикъ для красокъ и этюдникъ); въ девять часовъ утра та-же хозяйка замѣтила жену жильца, выходившую изъ своей комнаты съ картонкой въ рукахъ.

Хозяйка преградила ей путь и сказала:

— Прежде чѣмъ тайкомъ съѣзжать, милые мои — надо бы уплатить денежки.

— Съ чего вы взяли, что мы съѣзжаемъ? — удивилась жена Крысакова. — Я поѣду къ модисткѣ, а мужъ поѣхалъ на этюды, на рынокъ.

— На этюды? Всѣ вы, русскіе, мошенники. И вашъ мужъ мошенникъ.

— Не больше, чѣмъ вашъ мужъ, — вѣжливо отвѣтила жена нашего друга.

Затѣмъ произошло вотъ что: хозяйка раскричалась, толкнула квартирантку въ грудь, отобрала ключъ отъ комнаты, несмотря на увѣренія, что деньги лежать въ комнатѣ и могутъ быть заплачены сейчасъ, а потомъ квартирантка была изгнана изъ корридора и поселилась она въ помѣщеніи гораздо меньшемъ, чѣмъ раньше — именно на уличной тумбочкѣ у парадныхъ дверей, гдѣ она, плача, просидѣла до двухъ часовъ дня.

Она не знала, гдѣ найти мужа, который въ это время, ничего не подозрѣвая, весело завтракалъ съ нами на полученные изъ ліонскаго кредита денежки.

Позавтракавъ, онъ вспомнилъ о семейномъ очагѣ, поѣхалъ домой — и наткнулся на плачущую жену на тумбочкѣ.

Наскоро распросивъ ее, вошелъ поблѣднѣвшій Крысаковъ въ залъ пансіона, гдѣ за общимъ табль д'отелѣ сидѣло около двадцати человѣкъ французовъ.

Мирно завтракали ветчиной и какой-то зеленью.

— Гдѣ хозяинъ? — спросилъ Крысаковъ.

— Я.

— Почему ваша жена безо всякаго повода поз-зволила себѣ толкнуть въ грудь мою жену?

— О, — возразилъ хозяинъ пренебрежительно махнувъ рукой. — Вы русскіе?

— Да.

— Такъ вѣдь русскихъ всегда бьютъ. Русскіе привыкли, чтобы ихъ били.

Привычному человѣку, конечно, не особенно больно, когда его бьютъ. Но непривычный французъ, получи въ ударъ кулакомъ въ животъ, заревѣлъ, какъ быкъ, и обрушился на маленькій столикъ съ цвѣгочнымъ горшкомъ.

Нѣсколько французовъ вскочили и бросились на славнаго, веселаго, кроткаго Крысакова.

Крысаковъ повелъ могучими плечами, ударилъ ногой громадный столъ, и все слилось въ одну ужасающую симфонію звона разбитой посуды, стона раненыхъ и яростнаго крика взбѣшеннаго Крысакова.

Вотъ подите-жъ: глупые, закупленные деньгами русскаго правительства разные «Земщины» и «Колоколы» съ истинно-дурацкимъ постоянствомъ изъ номера въ номеръ увѣряютъ десятокъ своихъ читателей, что сатириконцы — это жиды безъ всякаго національнаго чувства и достоинства.

А Крысаковъ безразсудно, безъ всякаго колебанія, полѣзъ одинъ на двадцать человѣкъ именно за одну нотку въ голосѣ хозяина, которая показалась ему безмѣрно горькой и обидной.

Да! Въ Россіи насъ жмутъ и намъ живется плохо; у насъ нѣтъ ни ясныхъ законовъ, ни уваженія къ личности.

Но когда зажирѣвшій въ свободахъ французъ поднялъ, по примѣру всероссійскаго городового, руку на русскаго — въ головѣ должно помутиться и разсудокъ долженъ отойти въ сторону…

— Мерзавцы, — гремѣлъ голосъ нашего товарища. — Русскихъ всюду бьютъ? Не такъ ли вотъ? Или, можетъ быть, этакъ?

Двое пытались уползти отъ него въ дверь, одинъ выскочилъ въ раскрытое окно; какой то глупецъ схватилъ палку, взбѣжалъ по винтовой лѣстницѣ въ углу комнаты и пытался поразить оттуда всесокрушающаго Крысакова; но тотъ схватилъ палку, стащилъ, вмѣстѣ съ французомъ, съ лѣстницы и, задавъ ему солидную трепку, бросилъ палку подъ ноги двумъ послѣднимъ удиравшимъ противникамъ.

Поломанные стулья, разбитая посуда, хрустящимъ ковромъ покрывавшая полъ, и посрединѣ Крысаковъ съ мужественно поднятыми руками и ногой на животѣ лежащаго безъ чувствъ хозяина…

Моментъ — и онъ забился въ шести дюжихъ рукахъ… Три полисмэна схватили его, приглашенные расторопной хозяйкой пансіона.

— Полиція? — сказалъ Крысаковъ. — Сдаюсь. Это уже законъ!

Но когда его привели въ участокъ и комиссаръ предложилъ въ рѣзкой формѣ снять шляпу, Крысаковъ съ любопыствомъ спросилъ!

— А почему вы въ шляпѣ?

Полисменъ сзади ударомъ ладони сбилъ съ Крысакова шляпу («русскихъ всегда бьютъ»), но Крысаковъ повернулся и въ одинъ моментъ посбивалъ съ кэпи полисміновъ (по своей теоріи «иногда и русскіе бьютъ»).

Нужно-ли говорить еще что нибудь?

Pion-Pion.

Личное задержаніе, штрафъ, убытки за поломанную посуду и поврежденныхъ французовъ — однимъ словомъ мы уѣхали вдвоемъ съ Сандерсомъ, оставивъ Крысакову для подкрѣпленія Мифасова.

Потомъ они передавали намъ, что русскій консулъ, къ которому Крысаковъ обратился за заступничествомъ, сказалъ:

— Знаете, что? Не стоитъ поднимать исторіи… Заплатите имъ штрафъ и убытки. Правда, они первые оскорбили вашу жену… Но если бы недалеко были наши броненосцы — я бы говорилъ съ ними. А такъ, что я могу сказать?!. Что мы, русскіе, можемъ сказать?

Жалкое, забитое существо этотъ консулъ.

Намъ говорили опытные люди, что если русскій человѣкъ хочетъ найти серьезное заступничество — онъ долженъ обратиться къ англійскому консулу.

И вотъ мы ѣдемъ въ Россію.

Въ Вержболовѣ поздоровались сь жандармомъ, а Сандерсъ, изнемогая, остановилъ носильщика и сказалъ:

— Я хочу услышать отъ тебя хоть одно русское слово. Истосковался. Скажи мнѣ его это слово, вотъ тебѣ за это цѣлковый.

— Мерси, — отвѣтилъ расторопный носильщикъ.

Пахло щами…

Аркадій Аверченко.

Примечания

1

Цензуровано Мифасовымъ.

2

Позднѣе онь признавался, что въ одномъ изъ среднихъ оконъ ему показалось знакомое усатое лицо императора Вильгельма.

3

Болѣзнь эта, явилась слѣдствіемъ собственной неосторожности или, вѣрнѣе, недостаточиаго умѣнія обращаться съ изслѣдуемымъ матеріаломъ. Увлекшись деталями, я былъ затопленъ ихъ массой (Пшоръ-брой, Шпатенъ-брой, Ловенъ-брой, Хофъ-брой, и др.) и ослабшій, больной, былъ вынужденъ отказаться отъ изученія другихъ областей искусствь.

Content

Текстъ: Аркадія Аверченко и Георгія Ландау
Рисунки: А. Радакова и Ре-Ми
ЭКСПЕДИЦІЯ ВЪ ЗАПАДНУЮ ЕВРОПУ
Сатириконцевъ: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова

ВВЕДЕНIЕ

ВЪ ЕВРОПУ

БЕРЛИНЪ

ДРЕЗДЕНЪ

НЮРНБЕРГЪ

МЮНХЕНЪ

ШТЕЙНАХЪ

ВЪ ШВЕЙЦАРІЮ

ИЗВОЗЧИКЪ

МОЯ ХОЗЯЙКА

ЗАБЫТЫЕ ЛЮДИ Разсказъ бѣлобрысаго юноши

ВЪ РЕСТОРАНЪ

ЗАКЛЮЧЕНІЕ

ГЕРМАНІЯ, ВООБЩЕ

ЧЕЛОВѢКЪ ЗА БОРТОМЪ

ТИРОЛЬ

ВЕНЕЦIЯ

ФЛОРЕНЦІЯ

РИМЪ

НЕАПОЛЬ

НА ПАРОХОДѢ ИЗЪ НЕАПОЛЯ ВЪ ГЕНУЮ

ГЕНУЯ

СТРАШНЫЙ ПУТЬ

НИЦЦА

ПАРИЖЪ

Примечания