Вул Стефан

Живая смерть

Первая часть

1

Прошло множество веков, как Человек эмигрировал на иные планеты других солнечных систем дальнего Космоса.

А вокруг Солнца остались кружить лишь практически опустевшие миры. Только на Венере сохранялось организованное общество, перенявшее черты старой Империи. Накопленное к тому времени человечеством Знание было на три четверти утеряно. И ярко выраженное недоверие властей к ученым усиливало эту отчетливо выявившуюся тенденцию к вырождению. В сущности, довольствовались тем, что использовали некоторые унаследованные от былого научно-технические достижения, которые боязливая теократия сочла безвредными.

Что же касается Земли… Ее официально провозгласили проклятой планетой. Запретили любые формы общения с ней. Впрочем, господство на Земле постоянного и унылого дождливого климата было обстоятельством, достаточным, чтобы отвадить от неё чрезмерно любопытных. Единственно, кто отваживался появляться там, — это контрабандисты, не ведавшие ни стыда, ни совести. Умело обходя рогатки космической полиции, бандиты ухитрились наладить торговлю антиквариатом, спрос на который у ряда извращенцев был чрезвычайно велик.

На Венере к науке относились терпимо. Консистория, возглавлявшаяся Его Высокой Осторожностью, взяла на себя обязанность удерживать её в безопасных рамках. Точно так же в далеком прошлом некоторые африканские племена мирились с проживанием среди них кузнецов, столь необходимых для экономики деревенского типа, но их, тем не менее, продолжали упорно подозревать в поддержании зловредной торговли с духами огня. Но о подобном прецеденте большинство венериан ничего не ведало, как вообще о всей земной протоистории.

Как бы то ни было, но по отношению к ученым они проявляли точно такого же рода рефлексы. И если даже отдельным исследователям удавалось достигать высокого общественного положения и считаться вполне уважаемыми гражданами, — обыватели все равно продолжали видеть в них лиц, жонглирующих опасными штучками.

К счастью, священнослужители были неизменно на посту. Так, например, Жоакиму Мэтру-биологу, ежемесячно наносил визиты Священник-Инспектор.

* * *

Жоаким заканчивал диктовать на фиксофон ежемесячный доклад о своей научной деятельности. Звякнул входной колокольчик. Ученый, нажав на кнопку, бегло взглянул на экран. То был Священник-Инспектор.

Оторвавшись от работы, Жоаким вышел в коридор, чтобы лично впустить посетителя. Разумеется, он мог бы сделать это, не сходя со своего места при помощи специальных механизмов. С обычными визитерами он так и поступал. Но по отношению к Его Бдительности это было бы некорректно. Такого ранга лицам полагалось открывать дверь самому.

Инспектор, войдя в дом, подал знак пальцем, вымолвив:

— Можете поднять чело, Мэтр-био.

Жоаким, прервав ритуал выражения глубокого почтения к гостю, поспешил осведомиться:

— Как себя чувствуете, Ваша Бдительность?

Странное все же было это зрелище: убеленный сединами пожилой ученый рассыпается в любезностях перед молодым человеком. Но тот носил на плече сутаж, особый священнический знак, обязывающий обычных смертных выказывать к его обладателю уважение.

— Благодарю вас, все отлично, — ответствовал инспектор. — Вы не возражаете, если мы сразу же перейдем в ваш рабочий кабинет?

Жоаким пошел впереди, показывая дорогу и каясь на ходу:

— Я как раз кончал свой доклад, мне не хватило каких-нибудь пары минут, Ваша Бдительность.

Он посторонился перед дверью помещения, пропуская вперед инспектора.

— Соблаговолите пока присесть. Я быстро управлюсь.

Гость снисходительно кивнул подбородком, и уютно устроился в кресле. Жоаким, извинительно улыбаясь, включил фиксофон. Тот повторил последнюю продиктованную ученым фразу:

«… Успешное завершение этих классических опытов доказывает, что последние два года мы, в сущности, копаемся в различных вариантах одной и той же темы…»

Жоаким продолжил отчет:

— Представляется неоспоримым, что те же самые законы применимы и к высшим позвоночным животным. И непонятно, почему тогда Человек являлся бы исключением из этого правила. Не заходя в своих выводах столь далеко, мы все же осмеливаемся надеяться, что Консистория выскажется в пользу более смелых экспериментов: может быть, на птицах.

Замолчав, он переключил фиксофон на перемотку проволоки со сделанной на ней записью. Аппарат мелодично звякнул. Жоаким шумно выдохнул:

— Вот и всё.

Инспектор сидел, насупив брови. Биолог выжидал, когда тот соизволит открыть рот.

— Далеко, однако, вы заходите, — наконец обронил инспектор.

— Не понял, Ваша Бдительность.

— Я говорю, заносит вас. Вы тут упоминаете Человека. Боюсь, что это на грани допустимого.

Жоаким принялся отчаянно жестикулировать.

— Да оградит меня Высшее Существо от дурных намерений, Ваша Бдительность. Это не более чем слова, выражающие научную гипотезу. Я знаю, что кощунственно касаться вопросов эмбриологии Человека. Преисполняюсь ужаса лишь при одной мысли о… но от слова до дела ведь так далеко, верно?

— Конечно, конечно. Но сия фраза явно неудачна, и она окажет на Консисторию весьма неблагоприятное впечатление. А посему, не уверен, позволят ли вам продолжить опыты на пернатых.

Жоаким протянул руку, указывая на фиксофон.

— Ни соизволите ли выслушать мой отчет с самого начала?

— Нет, нет. Просто отдайте мне запись — и все. Она будет прослушана в нужном месте и в нужный момент. А сейчас лучше по-быстрому резюмируйте для меня итоги вашей научной деятельности за истекший месяц.

Ученый, нажав кнопку на панели аппарата, извлек кассету и вручил её своему посетителю. Тот сунул её в портфель и скрестил пальцы в позе выжидания.

Жоаким откашлялся.

— Хм… значит, так! Мне удалось инициировать в колбе зарождение нормального экземпляра земноводного из яйца, сначала вылущенного, а затем вновь обретшего ядро обыкновенной клетки, взятой у живой взрослой особи. Ее донором при этом выступал самый обычный эпителий.

— Иными словами, переводя с языка научной тарабарщины, вы изъяли ядро из нормального яйца и заменили его ядром произвольной клетки, взятой у другой особи. Яйцо после этого развивалось нормально, произведя в конечном счете на свет жабу…

— Лягушку!

— Пусть ее… то есть появилась обыкновенная лягушка и…?

— И она была близнецом донора нового ядра.

Не говоря больше ни слова, Священник-Инспектор вытащил из портфеля досье. Он углубился в него на какое-то время, казалось, чего-то выискивая. Жоаким забеспокоился.

«И чего он сейчас там ещё откопает? — удрученно подумал ученый. — Ах! До чего же жаль, что теперь приходится иметь дело не с прежним священником».

С тем, что был до этого юнца? Да, то был престарелый, уже с полгода как умерший, добродушный инспектор. Его заменил вот этот совсем ещё молодой представитель Консистории. Пожилой, помнится, всегда старался как-то сгладить острые углы, стремился как можно меньше придираться, инструктировал по-человечески. А новичок, наоборот, показал себя субъектом несговорчивым, хотя и не злым. Просто он проявлял усердие, что обычно свойственно людям, только ещё начинающим делать карьеру.

— Ага, вот оно! — торжествующе ткнул визитер пальцем в одну из страниц дела.

У Жоакима захолонуло на сердце.

— Вот тут, — продолжал инспектор. — Я зачту выдержку, связанную с вашим предыдущим отчетом: «… Разрешено продолжать генетические опыты на рыбах».

— И что же, Ваша Бдительность?

— На РЫБАХ, и точка, Мэтр-био. А вы столь беспардонно толкуете мне тут о лягушках. Вы превысили ваши права.

«Все верно, — раздраженно подумал Жоаким. — Я ведь тогда едва скользнул взглядом по последней странице. Прежний инспектор всего бы лишь рассмеялся в этой ситуации и добавил бы на полях слово „и на земноводных“. А этот раздувает целую историю из-за какой-то несчастной лягушки!»

— Но ведь она тоже обитает в водной среде, — рискнул он.

— Не надо, Мэтр-био, не надо! Бобры тоже считаются водными животными. Но я даже не смею дерзнуть представить себе, как бы прореагировала Консистория, узнав, что вы без официального на то разрешения принялись бы их разделывать. Так что даже в том виде, в каком сейчас предстает ваше дело, оно, по моему разумению, выглядит достаточно неважно.

— Я страшно огорчен, Ваша Бдительность. Ведь я всего-навсего старый и рассеянный человек. Как вы считаете, какие могут быть последствия…?

— Не сомневаюсь, что поступит распоряжение уничтожить все связанные с опытом колбы в присутствии специально назначенных в этих целях свидетелей. Осмеливаюсь высказать надежду, что Его Высокая Осторожность… (оба при этом благоговейно склонили головы)… не выразит свое неодобрение в более жесткой форме, — заключил свою филиппику инспектор. — А теперь помолимся. Как мне представляется, для вас в этом есть необходимость.

В смиренном поклоне они вознесли надлежащую молитву:

«О высшее существо, обереги тех, кто должен окунать свою длянь в науку, огради их теми рамками, что установлены его высокой осторожностью и предостереги их от чрезмерно любознайства и опасных искушений».

Жоаким распрямился, но вовремя заметил, что Священник-Инспектор, все ещё не разгибаясь, продолжал оставаться в духовной отрешенности. Тогда и он тотчас же принял прежнюю позу, искоса подглядывая за своим надзирателем и выжидая момент, когда тот соизволит положить конец священнодействию.

Наконец-то инспектор, похоже, вышел из состояния медитации. Он протянул ученому руку.

— Дайте мне ключ от вашей лаборатории, — потребовал он.

— Я… О, ну разумеется же, Ваша Бдительность!

Подобное проявление суровости превзошло все его самые мрачные предположения. Он, однако, безропотно повиновался. Инспектор, подойдя к двери лаборатории, запер её, положив ключ себе в портфель. При этом он покровительственно усмехнулся:

— Будем надеяться, что Совет вскоре возвратит вам его, — промолвил он, удаляясь. — Не грешите больше, Мэтр-био.

После прощальной церемонии Жоаким так и остался стоять на пороге дома, пристально вглядываясь в закрывшуюся за визитером дверь. В его глазах блестели слезы бессильного гнева.

Очнувшись наконец, он рухнул в кресло, обхватив голову руками.

— Наука, — громко произнес он, — Наука — не столь уж и непотребное явление. Без неё Венера так бы навечно и осталась необитаемой планетой. Когда-то именно ученые отрегулировали на ней климат.

Даже находясь в крайне разъяренном состоянии, он чувствовал дискомфорт, полагая, что богохульствует в эту минуту; но внутренний голос настырно нашептывал ему:

«Без Науки и её сподвижников Земля была бы до сих пор заселена, и Человеку незачем было бы куда-то эмигрировать».

На Венере было не принято не извиняться при упоминании проклятой планеты. Само её название считалось неприличным словом. Но у Жоакима вдруг возник чисто ребяческий порыв к протесту. И он изо всех сил выкрикнул:

— Да здравствует Земля! Да здравствует Наука!

Спохватившись, он с беспокойством подбежал к окну, чтобы убедиться, что никто не слышал его. Раздавшийся звонок у входа буквально подкосил его. Кровь мигом отхлынула от лица. Опасаясь, не возвратился ли Священник-Инспектор, он быстро обежал комнату взглядом — не забыл ли тот портфель… нет!

Кого же тогда занесло к нему?

Он прошептал в испуге:

— О смилуйся, Высшее Существо, прости меня грешного!

И пошел открывать.

2

На пороге стоял расплывшийся в улыбке мужчина.

— Я попал к Мэтру-био Жоакиму, правильно? Могу ли я перекинуться с вами парой словечек?

«Наверняка ведь слышал, — мелькнуло в голове ученого. — Увы, сомневаться в этом не приходится».

Но вслух он произнес:

— Все верно. Входите, гражданин, входите же.

Проведя посетителя в кабинет, он предложил ему присесть. Визитер продолжал сохранять на устах загадочную усмешку. У Жоакима было достаточно времени подумать, что он, видно, зря разбивается в лепешку перед, судя по виду, самым заурядным коммивояжером. Но он все ещё никак не мог оправиться от страха, что его застали в момент откровенного святотатства.

А человек уже и впрямь, подмигнув, пошловато бросил:

— Да здравствуют Земля и Наука, Мэтр-био! Так что я прямехонько угодил к ученому, лишенному, думается мне, вульгарных предрассудков.

Жоаким почувствовал, как у него из-под ног уходит почва. Пошатнувшись, он был вынужден опереться на спинку стула. Взгляд у него затуманился.

— Ну да ладно, ладно! — прозвучал беспощадный голос. — Не стоит меня бояться. У меня слабость к безбожникам… Так, значит, да здравствует Земля? Надо же, старый проказник!

— Извольте убираться отсюда! — пролепетал Жоаким.

— Это с какой же стати? — ничуть не смущаясь, удивился незнакомец. Уж не для того ли, чтобы догнать только что вышедшего от вас инспектора? Убежден, что у него сильно развито чувство юмора, — по лицу видно. Он животик надорвет от смеха, пронюхав о вашем недавнем восклицании.

Жоаким все же сумел взять себя в руки. Гордость придала ему достоинства.

— Так чего же вы тут засиживаетесь? Бегите скорей! — сказал, будто выплюнул, он. — Я ведь ученый, приносивший клятву, и было бы забавно посмотреть, кому из нас — вам или мне — поверит инспектор. Вам все это просто приснилось, друг мой!

Человек какое-то время помолчал, отнюдь не расставаясь со своей дьявольской ухмылкой. Однако затем по достоинству оценил сделанный ученым ход:

— Отлично сыграно. Как видно, не вся ещё прыть покинула сие тело-развалюху! И все же признайтесь, что не горите желанием вновь свидеться сегодня с инспектором? Не исключено, что он и взаправду поверит вам на слово, но все равно где-то в глубине души у него останется пусть небольшое, но весьма для вас неприятное подозрение. И в Консистории в вашем досье появится махонькая такая, но ох как опасная для вас рапортичка. А что после этого за вами начнут присматривать — это уж как пить дать.

Но он вдруг сделал жест, как бы отмахиваясь от своих столь неприятных слов, и добавил:

— То была всего лишь шутка, Мэтр-био. У меня нет ни малейшего намерения поступать таким образом. Меня интересует только одно — продать вам свой товар.

И он похлопал по своему оттопыренному карману.

— Угадайте-ка, что там припасено для вас?

Жоаким недоуменно пожал плечами.

— Мне абсолютно наплевать на это, гражданин хороший! И перестаньте напускать на себя загадочный вид. Доставайте, что там у вас, — зубная щетка-«пылеулавливатель» или же самонагревалка какая-нибудь, а может, ваш… уж и не знаю, что. Назовите цену и проваливайте ко всем космическим чертям.

— Здорово сказано, ничего не попишешь, Мэтр-био. Но я не какой-то там замухрышка-коммивояжер. И не сбываю всякую всячину для дома.

Вынув из кармана некий квадратный предмет, он небрежно бросил его на письменный стол. Судя по виду, тот был далеко не первой свежести. Ученый брезгливо дотронулся до него пальцем, но потом, наклонившись поближе, чтобы рассмотреть, так и замер, как если бы его мгновенно загипнотизировали.

— Но… но ведь это же книга…

— Причем земная, — уточнил посетитель. — На тему о гистологии органов.

Жоаким отдернул руку, словно обжегшись. Человек, однако, поднял книгу со стола, открыл наугад и громко зачитал:

«В промежутках между семяпроводящими каналами встречаются обширные эпителиформные клетки, насыщенные вкраплениями. Их ядро выражено отчетливо с крупным ядрышком, и в их цитоплазму входят кристаллоиды и несколько липоидных капелек…»

— Понятное дело, написанное здесь — для меня абсолютно пустой звук. Но для вас, полагаю, звучит как божественная музыка. Посмотрим, что там пишут далее.

Перевернув несколько страниц, он продекламировал:

«Надпочечник — это эндокринная железа многоцелевого назначения. Он играет антитоксическую роль, фиксируя или уничтожая вызывающий тетанус яд, образующийся в результате мышечного сокращения».

Глаза Жоакима засверкали, как у одержимого. А посетитель, как ни в чем не бывало, продолжал:

«Изучение белой субстанции проводится различными способами: методом Гольжи, путем рассечения скальпелем, выжиданием времени развития. Ибо волокна различных пучков не покрываются миелином одновременно у эмбриона и…»

И тут Жоаким поступил, как избалованный ребенок. Он вырвал книгу из рук гостя с хриплым возгласом:

— А ну, отдайте мне это… Сколько?

— Весьма дорого, Мэтр-био, цена, прямо скажем, кусается.

— Неважно! — Голос Жоакима звенел, он судорожно прижимал книгу к груди. — Сколько вы хотите за нее?

— Сто тысяч валоров, наличными.

— У меня нет сейчас при себе подобной суммы.

Незнакомец потянулся за фолиантом.

— К завтрашнему дню… — начал он…

— Нет, подождите! — выдохнул Жоаким, отступая на шаг и не расставаясь с сокровищем.

Он порылся в сейфе и достал оттуда бриллиантовое колье, протянув его торговцу.

Последний тут же извлек карманную лупу и камешек за камешком тщательно рассмотрел драгоценность. Затем, подбросив её на руке, произнес:

— Заметано, но это всего лишь половина запрошенной цены.

— Минуточку, — засуетился биолог. Его глаза пылали.

Он отлучился на некоторое время, вернувшись со связкой банкнот.

— Посчитайте, — предложил он.

Человек, не преминув сделать это, жестом выразил свое удовлетворение, и деньги отправились вслед за колье в его карман. Он встал.

— Иметь с вами дело — истинное удовольствие, Мэтр-био.

Но Жоаким уже чуть ли не теснил его в коридор.

— Я ещё загляну как-нибудь, — пообещал визитер.

— Нет, нет, прощайте! — на одном дыхании вырвалось у ученого.

— До свидания, Мэтр-био.

Жоаким, захлопнув дверь, запер её на два оборота. Книгу он по-прежнему бережно прижимал к себе. Проверив, хорошо ли закрыты окна, ученый задернул на них шторы.

Приняв эти меры предосторожности, он удобно развалился в кресле, с упоением погрузившись в чтение. Страсть к знаниям слишком глубоко захватила его, чтобы вспоминать в эти чудные мгновения о том, что ещё накануне он отнесся бы с презрением к покупателям товаров с Земли.

Раньше ему никогда и в голову не приходило, что эта нечестивая контрабанда оттуда касалась и чего-то иного, кроме запрещенных напитков, лицензированных предметов искусства или же законсервированных наркотиков.

Сейчас он позабыл обо всех своих неприятностях с инспектором, как и о грядущих молниях со стороны Консистории. Он грешил сознательно, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести.

Эта книга не так уж существенно просветила его собственно по гистологии, а точнее говоря, в отношении достижений в этой отрасли знаний. Она скорее открыла ему новые горизонты в том, что касалось применявшихся прежде методов научных исследований. В этом смысле он почерпнул из неё совершенно бесценные для себя сведения.

Он читал допоздна, так и заснув, уткнувшись головой в раскрытые страницы, совершенно опьянев, как от полученных знаний, так и от понимания глубины совершенного им святотатства.

3

Как и предполагал инспектор, Консистория строго наказала Жоакима за его деятельность. Ему на шесть месяцев запретили появляться в лаборатории и обязали ученого каждое утро проводить в Храме, очищаясь молитвой.

Но он воспринял эти нападки с полнейшим равнодушием. Внешне он являл собой пример послушания, но все его мысли были целиком заняты упоительными ночными бдениями с окаянной книгой в руках.

Вскоре он выучил её наизусть. И когда его вновь посетил контрабандист, он оказался не в силах дать ему от ворот поворот и устоять перед искушением приобрести новые древние издания по своей специальности.

Понемногу он свыкся с визитами этого бандита, который ловко подбросил ему успокоительную для совести идею, что постулаты Религии были сформулированы для простого люда, а не для ученых мужей. Он также утверждал, что и сами священнослужители прибегали к его услугам и что он ничуть не удивился бы, если бы и молодой инспектор клюнул на его приманку и возжелал вкусить запретный плод.

— Дорогой Мэтр-био, — заливался он соловьем, — вы на удивление наивный человек. Ведь в библиотеках Консистории содержится столько книг с Земли, сколько вы никогда и не прочтете.

При всем, теперь уже для него совершенно ясном своем грехопадении, Жоаким был шокирован этим заявлением торговца.

— Да как же такое возможно?

— Его Высокая Осторожность в свое полное удовольствие предается чтению фолиантов, наподобие вот этого, — подзадорил его торговец, хлопая рукой по последнему доставленному им тому под заголовком: «Искусственное охлаждение организма новорожденного».

И он коварно добавил:

— Единственная разница между вами и Его Высокой Осторожностью состоит в том, что Он делает это, нисколько не поступаясь своим кошельком ради удовлетворения своей страсти, столь дорого обходящейся вам. Давайте немного порассуждаем и представим на мгновение, что вас кто-то выдал…

Жоаким даже отпрянул при этих словах и с тревогой бросил взгляд на окно.

— В этом случае ваши книги будут конфискованы и…

— Сожжены.

— А вот и нет. Их попросту упрячут в библиотеки Консистории.

Подобного рода разговоры понемногу подтачивали устоявшиеся взгляды Мэтра-био. И к концу жизни, отличавшейся до сих пор безупречностью в соблюдении принятых в его обществе норм, он обрел свободомыслие.

* * *

Однажды торгаш, как показалось ученому, заявился в непривычно взвинченном состоянии. На сей раз его неизменная улыбочка выглядела явно вымученной. Жоаким не стал скрывать от него своего впечатления и спросил, в чем дело.

— А в том, — признался человек, — что моя организация возложила на меня трудную миссию.

— Ваша организация?

— Ну, конечно же, Мэтр-био; не думаете же вы, что я работаю в одиночку. Контрабанда — штука серьезная, требующая капиталов, людей, материальной базы и… структуры. Я в этой организации всего лишь винтик, не более. Короче говоря, мне надо уговорить вас вылететь на Землю.

— Это что, шутка?

— В вашем распоряжении в этом случае окажется несметное количество книг, лаборатория, о которой вы не помышляли в самых смелых своих мечтах. К тому же, вы обретете право вести любой дерзости научные изыскания. И никаких тебе инспекторов, ни Консистории, чтобы мешать расцвету ваших гениальных способностей.

Жоаким считал себя большим извращенцем, но между этим пороком и преступным безумием лежит непроходимая пропасть, как полагал он. От слов спекулянта у него по спине вдруг забегали мурашки.

— И думать об этом не смейте! — распетушился он.

— Еще раз взвесьте: у вас появится множество книг, за которые не надо будет выкладывать ни единого валора. Это же уникальнейший шанс в вашей жизни, не стоит его упускать.

— Нет, никак невозможно, — пролепетал Жоаким, дрожа, как осенний лист. — И я не желаю вас больше видеть. Сейчас стало ясно, что вы завлекли меня на губительную наклонную плоскость, по которой я неотвратимо качусь вниз. Ваше предложение просто чудовищно.

— А действительно ли в вас говорит в эти минуты ваше глубинное «Я», Мэтр-био? Мне вы представлялись личностью, свободной от всего этого официального суеверия! Вспомните, как часто мы с вами подсмеивались над ним. Или вы убоялись священнослужителей? О! Тогда успокойтесь: эта сторона вопроса тщательно нами продумана.

— Нет! — тряся головой, выдавил из себя Жоаким. — Я, признаться, и в самом деле опасаюсь священников — тут вы правы. Но ещё больший ужас внушаете вы мне сами. Вы же сущий дьявол во плоти.

«Комбинатор» прыснул со смеху.

— Так вы, оказывается, все же застряли на прежних позициях? Невероятно! Я-то видел в вас человека пусть наивного, но уж во всяком случае, умного.

Престарелый ученый бросил преисполненный страха взгляд на своего мучителя. Он вновь увидел его таким, каким тот предстал перед ним в свой первый приход — сардоническим, вызывающим душевное смятение. Раздражение и пренебрежение выделялись сатанинскими гранями на его бледном от долгого пребывания на борту космолета лице. То был неоспоримый приспешник властителей Ада, демон, отверженная Высшим Существом личность. Ему ни за что не следовало бы привечать этого типа у себя. А теперь над ним нависла неминуемая и грозная кара Высшего Существа. И начало всему положило его богохульство. Стоило ему тогда громко воскликнуть: «Да здравствует Земля!», как дьявол тут же затрезвонил у его двери.

Ученый все же пришел в себя. И уже бросал в свой адрес упреки в том, что позволил разыграться глупому мальчишескому воображению. Он пожал плечами.

— Послушайте, — начал он. — Вы ошибаетесь на мой счет. Лучше попытайтесь правильно меня понять. Я не верю в Религию Осторожности, это все так. Но мое детство и вообще вся жизнь целиком были пропитаны обычаями и табу, продолжающими и до сего момента играть роль тормозной системы. Мой рассудок взывает ко мне, настойчиво убеждая, что вы правы, но при этом моя бренная плоть бунтует при одной только мысли о подобном путешествии. И она одерживает верх. Я слишком стар. Поищите кого-нибудь другого и не возвращайтесь более в этот дом. Я не выдам вас. Впрочем, не смогу этого и сделать, не навлекая одновременно осуждения и на свою голову.

Силуэт посетителя отчетливо выделялся на фоне окна в угасающих лучах закатного солнца. Контрабандист стоял, гордо выпрямившись и скрестив руки на груди. Он смотрелся как статуя, преисполненная.

Чужак заговорил. Вопреки ожиданиям, его тон был примирительным, правда, слегка оттененным иронией и фамильярностью:

— Ну как тут не понять, мой бедный старый Жоаким. В сущности, я заранее знал, что вы прореагируете именно таким образом. К несчастью, мне нельзя вернуться с пустыми руками. Земле нужен биолог.

— Но ведь… Земля необитаема! — заикнулся было хозяин дома.

— Да, Земля пустынна. Но не полностью. Такого рода специалист нужен нашему шефу.

— Для каких целей?

— Ради дочери.

— Дочери? У него, что и… никак в толк не возьму.

Жоакима все более охватывало недоверие. За свою долгую карьеру биолога ему не раз приходилось сталкиваться с самыми различными и невероятными просьбами. То старые девы вдруг вознамеривались обзавестись ребенком, не прибегая к помощи отца, то светские дамы преисполнялись желанием перепоручить заботы материнства лабораторной колбе, то какие-то нелепые сумасброды яростно добивались изменения их пола, то полоумные типы требовали провести над ними противоестественные операции… И сейчас он опасался услышать нечто подобное и от этого торгаша.

— Речь идет о спасении умирающей девочки, — уточнил тот.

— Сколько ей лет?

— О тринадцатилетнем ребенке.

— От какой болезни она погибает?

— Ее укусило ядовитое животное.

— Послушайте! — взорвался Жоаким. — Но я же не медик.

— Хотят биолога. Медик вроде бы бессилен в этой ситуации. При этом требуется не просто ученый такой специальности, а конкретно вы! Шеф знаком с вашими работами.

— Я отказываюсь. Последний раз предупреждаю: оставьте меня в покое.

Торговец выглянул наружу. Он молчал. Казалось, чего-то выжидал. Наступала ночь.

Напуганный таким поведение посетителя, ученый открыл шкаф, порылся в куче всевозможных досье и выудил оттуда злосчастные книги, так дорого обошедшиеся ему. Он бросил их на стол вместе с последним томиком, который так и не успел прочитать.

— Забирайте всё! — драматично возвестил он. — Не желаю больше иметь с ними дело.

Но его гость по-прежнему помалкивал. Жоаким добавил:

— Деньги можете оставить себе.

Визитер наконец очнулся и заговорил мягким тоном:

— У меня приказ: доставить вас, если понадобится, силой, старина Жоаким.

Шагнув к нему, он вытащил из кармана странного вида оружие типа пистолета, но с сильно заостренным стволом. Жоаким невольно отпрянул.

— Не надо бояться, — процедил контрабандист, делая ещё пару шагов в направлении ученого. — Сон-иголки не убивают. Просто парализуют.

— Нет! — возопил Жоаким.

Послышался легкий свистящий звук. Человек выстрелил в упор. Жоаким сполз по стенке на пол: маленькая, начиненная наркотиком и леденившая кожу иголка впилась в него, сковав мускулы. Он оставался в полном сознании, но выглядел трупом с широко открытыми глазами. Ученый прекрасно видел, как покусившийся на него агрессор вложил обратно в карман оружие, а затем наклонился над его распростертым телом.

Торговец поднял неподвижного Мэтра-био на руки и кое-как пристроил его в кресло. После чего вышел в коридор и открыл входную дверь. Он тихонько свистнул в сгустившуюся ночь.

Вскоре перед домом остановилась больших габаритов автомашина. Из неё вышли четверо. Контрабандист ввел их в дом, показав на инертного ученого. Они, не произнося ни звука, взвалили его на плечи и вынесли наружу.

По пути агрессор с сердечным видом потрепал пожилого ученого по плечу.

— Простите, но мне придется вторгнуться в ваш быт, Мэтр-био. Надо собрать чемоданы.

Он подобрал разбросанные треклятые книги, протянув их своим сообщникам.

— Кстати, захватите и их тоже. Они являются частью жизненного уюта, так, как его понимает Жоаким.

4

Жоаким, лежа на сиденье машины, ясно чувствовал, что та катит по неизвестным ему дорогам.

Время от времени по его лицу скользили блики света — отражение огней населенных пунктов, которые они проезжали. Потом авто бесконечно мчалось по прямому, как стрела, шоссе. То наверняка была трансвенерианская, отличавшаяся интенсивным движением, магистраль. Он незаметно для себя забылся сном, охваченный смутным ощущением ужаса и нереальности всего происходящего с ним.

Биолог очнулся от резких металлических звуков, поняв, что его несут на носилках два человека. Так они попали в гулкий коридор, наполненный шумом моторов и вибрирующей стукотней машин.

Открылась дверь. Его положили животом вниз на удивительно мягкую кушетку. Ноги и руки накрепко к чему-то привязали. Освещение погасло. Хлопнула закрывшаяся дверь. Ученый остался в полном одиночестве.

Долгими часами он вслушивался в топот шагов в коридоре, засек, как отдавали короткие приказы, катились неведомые предметы, стучали по рельсам колеса, скрежетало листовое железо, имитируя нечеловеческие раскаты смеха, шипели струи пара или чего-то другого, ему неизвестного. Ученого тошнило от запаха горячей краски, сменившегося другими — необычными, будто поступавшими из другого мира.

Наконец вся эта звуковая какофония начала спадать и понемногу вообще стихла за исключением невыносимого пиццикато, — похоже, отсчитывались доли секунд — и совсем близкого клокотания незримой жидкости в одной из труб.

Внезапно зазвенело в ушах. Он почувствовал, как его вдавливает в мягкое ложе кушетки, и потерял сознание.

* * *

Последующие дни тянулись как один нескончаемый кошмар. Его мучили дикие головные боли, а все тело сводили судороги. Совсем один в сплошной темноте, он не раз нутром ощущал, что куда-то часами стремительно проваливался. Или же, ослепленный светом разноцветных лам, Жоаким чувствовал, что его мнут и что-то вкалывают в сгиб локтя. Биологу насильно разжимали зубы, чтобы влить в рот безвкусные или же обжигавшие крепкие напитки. Он различал чьи-то голоса, но они искажались в силу поразившей его частичной глухоты, проявлявшейся то в одном, то в другом ухе.

Временами ему казалось, что его начинали вращать с огромной скоростью вокруг собственной оси. Порой он, похоже, лишался всякого веса и медленно взмывал к потолку, чтобы затем опуститься вниз, мягко отскакивая от одной стенки к другой, не хуже пылинки, попавшей в стакан с водой.

Он весь преобразился в сплошное больное тело… Когда билось — слишком сильно и чересчур часто — его сердце, то им становился он сам, весь, целиком. Биолог как бы превращался в единое, громадное, ноющее от нестерпимой боли сердце, что стучало и трепыхалось, рискуя каждую минуту разорваться на куски. А иногда оно, достигнув чудовищных размеров, вдруг замедляло свой бег, урежало ритм пульсаций… раз, два, раз, два… раз… два… (тут оно останавливалось… или же нет?)… раз… пока краешком не касалось смерти… два!

Были моменты, когда он полностью трансформировался в одну неутолимую Жажду, и все его клетки надсадно взывали только к одному — дайте им хоть чуточку влаги. В плане перевоплощений с ним случалось нечто абсурдное и уродливое. Он по очереди перебывал Холодом, Жарой. Был и нескончаемым Зудом. Однажды он стал Рукой, невообразимо большой и затекшей, в которой не ощущалось более кровопотока. А потом он вообще обратился в ничто.

* * *

Наконец Жоаким очнулся в неподвижной комнате. После стольких дней непрестанного головокружения эта стабильность была воспринята им как что-то почти тягостное.

Он приподнялся и сел в кровати, застеленной сероватыми простынями, сразу же заметив, что не один. У его изголовья стояла женщина трагической красоты, с волосами цвета воронова крыла.

Высокого роста, стройная, она ни разу не моргнув своими огромными очами, пристально всматривалась в него. Ее кожа белела, как первозданный снег, и была столь тонка, что выглядела чуть сиреневой у век. Она повела рукой, плотнее закутывая полу длинного плаща из черного сатина. Жоаким увидел при этом, как полыхнул у неё на пальце рубин.

— Вы кто? — удивился он.

Чуть помедлив, женщина промолвила:

— Я та, кто приказала доставить вас сюда. Мы на Земле, в Пуррах.

— Что такое Пурры?

— Это вытянувшаяся на четыреста километров горная цепь, выступающая из океана.

Ее голос звучал в низком регистре, гармонично, с волнующими душу модуляциями. Черты лица оставались бесстрастными. И все-таки в бездонной глубине её черных глаз проглядывало легкой тенью страдание.

— Так вы и есть… шеф? — изумленно встрепенулся Жоаким.

Она неспешно кивнула, ограничившись парой простых фраз.

— Отдыхайте. Завтра вас доставят в замок.

Прочтя в глазах Жоакима сразу же вспыхнувший вопрос, она добавила:

— Ко мне домой.

И вышла, осторожно притворив за собой дверь.

Жоаким долго не мог отойти от тягостного для него сообщения, пережевывая его снова и снова: «Я нахожусь на Земле!»

Он не осмеливался пошевелиться, едва позволяя себе дышать. Он никак не мог отделаться от ощущения, что все вокруг него — сплошная скверна.

Ученый медленно повел взглядом влево, в сторону обозначившегося там светового пятна. Что-то, похожее на иллюминатор, через который в комнату пробивался серенький денек, потрескивало от стука капель неумолчного дождя.

Кто-то толкнул дверь, тотчас же появившись в помещении. То был его похититель со своей приклеенной на губах ухмылкой. Под мышкой он держал стопку книг.

— Ну как, Жоаким? — радостно осведомился он, кладя томики на столик. Оправились от всех ваших эмоций?

— Я должен был бы вас ненавидеть, — откликнулся ученый.

— Что на самом деле означает, что вы не испытываете ко мне подобного чувства. И я очень этим тронут.

Жоаким пожал плечами.

— Для вас, Мэтр-био, начинается новая жизнь, и смею заверить, она обещает быть захватывающе интересной. Пройдет совсем немного времени, и вы будете меня благословлять за все содеянное.

Показав на столик, он добавил:

— Смотрите, я принес вам новые книги, более позднего года издания, чем те, что были у вас. У меня было намерение сбывать их вам потихоньку, одну за другой. Так что возрадуйтесь: теперь они достались вам даром.

Он протянул руку своей жертве, прикованной к кровати:

— Не будем таить зла, Мэтр-био?

Жоаким отвернулся. Ничуть этим не задетый, торгаш сердечно похлопал его по плечу.

— Я прощаюсь с вами. Через несколько часов улетаю обратно на Венеру. Не исключено, что на днях мы ещё увидимся с вами. Постарайтесь быть к этому времени в лучшем настроении.

* * *

Несколько часов Жоаким провел, всматриваясь в иллюминатор, о который разбивались гроздья капель.

К вечеру в помещении кто-то появился и, не говоря ни слова, зажег свет. Жоаким даже не повернулся в его сторону. Он услышал легкий перестук посуды, а потом учуял и ароматные запахи кухни.

Оставшись один, он наконец заметил, что его ожидает сервированный на блюде обильный обед.

Он поднялся на ноги и, оглядевшись, обнаружил на стоявшем рядом с кроватью кресле явно предназначавшийся ему костюм — нечто вроде комбинезона. Натянув его, он взял одну из лежавших на столике книг.

Рассеянно полистав её, он снова присел на край кровати, поскольку его мозг уже заработал над крайне интересным текстом. Он так увлекся чтением, что не заметил, как очистил с тарелок всю принесенную ему пищу.

5

Следующий день походил на сон сумасшедшего наяву.

Сначала какие-то незнакомые личности заставили его натянуть сапоги и перчатки. Его укутали в широкий и прозрачный водонепроницаемый плащ, придавший ему призрачный вид привидения. Он поинтересовался, зачем его обряжают в столь смешной и нелепый наряд.

— Дождь опасен, — сухо пояснили ученому.

Со вчерашнего дня это была самая длинная фраза из всех им услышанных. Люди разговаривали с ним только односложно. Сами они были одеты точно так же, а между собой перебрасывались репликами на каком-то бойко звучавшем, но деформированном трудным для понимания акцентом языке, так что в их речи он улавливал лишь отдельные слова и то местами.

Его подтолкнули к тяжелой двери, и сразу же по выходе наружу по плащу забарабанил дождь.

Ученого сопровождали три человека. Группа кое-как проковыляла по раскисшей от грязи тропинке к своего рода вагонетке, подвешенной к тросу. Они разместились на весьма неудобных сиденьях, и подвесная дорога заработала, поднимая их к горным вершинам, скрытым от глаз серой завесой дождя.

Чуть выше они вошли в густые облака, из которых каждые пять минут выплывали металлические опоры.

Как ни старался Жоаким, но составить себе цельного представления об окружавшем их пейзаже он так и не смог. При взгляде вниз взор наталкивался либо на каменистый склон, либо время от времени на внушительную скалу, до глянца отлакированную вездесущей влагой. Одежда не спасала от холода, и биолога била мелкая дрожь.

Вскоре фуникулер вполз в туннель, в глубине которого посверкивал огонек. Ударили в колокол, и его звон гулко отозвался над нависшими сводами.

Источник сияния, похоже, приближался к ним. Вблизи оказалось, что это всего лишь горевшая желтым лампа, подвешенная над железным мостиком. Вагонетка застопорила. Чуть выше мотор, тянувший кабель, чихнул сиреневой искрой. Лампочка вроде бы вознамерилась погаснуть, и её свет на мгновение заколебался, как это бывает с зажженной свечой.

Жоакина высадили. Его сапоги застучали по металлическому покрытию. На лестнице открылась дверца.

На её нижней ступеньке возникло существо — выходец из самого жуткого из возможных кошмаров, персонаж с плеткой в руке. То был невероятно худой, как скелет, мужчина с напоминавшей гладкое яйцо абсолютно лысой головой. Уголки его губ были сплошь покрыты сеточкой шрамов. Но больше всего потрясало в его лице полное отсутствие носа и ушей. Его слуховые каналы зияли двумя черными дырочками по обе стороны голого черепа. Другая пара отверстий — двойная дыхательная щель без носового отростка.

Один из провожатых Жоакима открыл рот:

— Не бойтесь Уго, — произнес он. — Несмотря на свой отталкивающий вид, парень он неплохой. Просто довелось ему как-то попасть в тяжелую аварию.

Уго издал нечто нечленораздельное. Его безобразный кадык судорожно дернулся несколько раз вдоль тощей шеи.

— Хочу предупредить, что Уго нем, — продолжал проводник. — Поэтому он изъясняется жестами. А теперь он проводит вас к месту назначения.

Жоаким вновь занял место в вагонетке, слегка покачнувшейся под тяжестью его тела. Снова заискрил мотор. Люлька заскользила вниз к выходу из туннеля.

Уго уже сделал приглашающий жест в сторону лестницы. Жоаким не без содрогания прошел мимо него и начал было снимать с себя непромокаемый плащ. Но Уго тут же дотронулся рукоятью плетки до его рукава. И сделал знак, что защитную одежду все ещё следовало сохранять.

Следуя цепочкой, они поднялись на несколько ступеней, добравшись до зацементированной площадки. Уго легонько подтолкнул ученого в небольшую лоджию и повернул круглую ручку на стене. В ту же секунду на Жоакима обрушился поток теплой, тут же окутавшейся паром воды. Повинуясь молчаливым указаниям монстра, Жоаким тщательно прополоскал обувь и перчатки, смыв с них все остатки дождя.

Явно удовлетворенное этим, страшилище пригласило ученого проследовать за ним в соседнее помещение. Там он помог ему раздеться и сам сменил сапоги, вымыв руки.

Затем он увлек его за собой в лабиринт длинных коридоров.

На каждом перекрестке или повороте Уго громко щелкал своей плеткой-бичом перед непременно возникавшими в этих местах нишами, вырубленными в стене. Жоакиму почудилось, что в глубине одной из них что-то двигалось.

На одном из таких пересечений биолог узнал, что таилось в этих полостях. Его глаза успели выхватить в полумраке приподнимавшегося в середине ячейки на лапах паука величиной с доброго теленка и привязанного, точно сторожевая собака, цепью за горло.

Этот экземпляр проявил себя более агрессивно настроенным, чем остальные, и Уго пришлось щелкать дважды. После первого удара, полоснувшего паука по его тораксу, протянулась длинная проплешина, из которой во все стороны беспорядочно разлетелись волоски.

Разъяренная тварь злобно щелкнула челюстями с набором острейших зубов и рванулась к ним, натянув цепь.

Уго, что-то промычав, живо отступил на шаг. Второй нахлест, судя по всему, слегка повредил одну из передних лап чудовища и то, ковыляя, нехотя отошло в темень своего логова.

Крайне напуганный, Жоаким, старался держаться поближе к своему провожатому, проходя это опасное место.

Вскоре они с Уго достигли комплекса тянувшихся одна за другой галерей и залов, скудно освещенных едва пробивавшимся через высокие окна мерцанием тусклого дня. Их шаги порождали в этом пустынном царстве нескончаемую череду эхо. Всюду в воздухе висел запах старого-престарого камня и изглоданного веками дерева.

Но вот человек без ушей толкнул колоссальной величины дверь, повернувшуюся на петлях с двухтональным скрипом.

Они вступили в пахнувшее на них теплом помещение, где потрескивало двухметровое пламя под каминным навесом, украшенным причудливыми геральдическими знаками. Единственной мебелью в комнате служили три кресла с высокими спинками, да у очага виднелось что-то похожее на меховой пуфик.

Уго знаком предложил ученому сесть. Сам же направился к пуфику, и Жоаким до самого последнего момента полагал, что он намеревается устроиться на нем. Но Уго, нагнувшись, ласково потрепал мех рукояткой плетки, словно почесал спинку какому-то животному.

Пуф и в самом деле издал нечто вроде неприятного на слух скрежетания и, подрагивая от удовольствия, приподнялся на восьми сочлененных лапах, опоясавших его громоздкой звездой. Это был тоже паук, но без поводка и, на первый взгляд, прирученный.

Уго хмыкнул и прислонился к двери, не обращая внимания на смертельно побледневшего от страха Жоакима, съежившегося в кресле. Животина тем временем вновь сложила лапы под себя, приняв внешне абсолютно безобидный вид.

6

Послышались цокавшие по мощеному полу шаги, и через другую дверь в зал вошла женщина, с которой Жоаким встречался накануне. От неё веяло печальным благородством, и ученому она показалась ещё более прекрасной, чем при знакомстве. Она произнесла:

— Благодарю тебя, Уго.

Тот, как и полагалось безукоризненно вышколенному слуге, слегка наклонил голову и вышел. Женщина же грациозно присела в кресло напротив Жоакима. Она сразу же обратила внимание на заострившиеся черты его лица.

— Вы выглядите усталым, — вымолвила она обеспокоенно.

— Нет, — поспешил рассеять это впечатление биолог, — нет, я…

И он покосился на паука. Женщина всё тут же поняла. Она повелительным тоном бросила:

— Ванда, а ну, прочь отсюда.

Тварь с ленцой потянулась, заметно сомневаясь, стоит ли выполнять полученную команду.

— Я что тебе говорю! — На сей раз голос женщины прозвучал гораздо суровее.

Паучиха, как бы с сожалением, направилась к двери и исчезла за ней, тяжко похрустывая сочленениями и смахивая на громадную механическую игрушку.

— Не надо волноваться в отношении Ванды, — обратилась к ученому незнакомка. — Она совершенно безвредна.

Но Жоаким все равно еле осмеливался дышать. Дрожащим голосом он попытался объяснить свое состояние:

— Это же сущий ад, мадам… Вы меня завлекли в преисподнюю.

— Вы ошибаетесь, Мэтр-био. Поверьте мне, вы довольно быстро справитесь с этим неприятием нынешней действительности. Это вопрос привыкания.

Ученый судорожно вцепился в подлокотники кресла. Наклонился несколько вперед.

— Чего конкретно вы добиваетесь от меня? Объясните мне, и поскорее. Я постараюсь управиться в самом спешном порядке, и тогда вы вернете мне свободу, не так ли, мадам?

— Зовите меня Марта, — откликнулась женщина.

Она тонко улыбнулась, добавляя:

— А что вы называете свободой, Жоаким? Заметьте, здесь нет никаких Священников-Инспекторов, ни Его Высокой Осторожности. Впрочем, когда у меня отпадет надобность в вас, то можете поступить, как вам заблагорассудится, вернуться на Венеру или остаться здесь.

Жоаким прочистил горло.

— Можно ли узнать… э-э-э… Мне сказали, что у вас больна дочь?

— Она умерла.

Хозяйка замка чуть не разрыдалась при этом, но сумела сдержать себя, уточнив:

— Это случилось во время вашего полета сюда.

— Надеюсь, вы не рассчитываете на её воскрешение? — спросил, выдержав небольшую паузу, Жоаким.

Прекрасная Марта стиснула зубы и вдруг с неистовой силой выпалила:

— Вот именно! Или скорее… Встряхнув шевелюрой, она продолжила уже в более спокойном ключе:

— …сделать нечто подобное. Я внимательно прочитала кучу старых книг. В них говорится о возможности размножения человека как бы черенками. Вам, Жоаким, удалось этого добиться сначала с моллюсками, а затем и с земноводными. Я же прошу вас попытаться провести подобный эксперимент с моей дочерью. Разумеется, я понимаю, что вы не в силах оживить труп. Но вы в состоянии создать новое существо, во всех отношениях идентичное моему ребенку, то есть вызвать к жизни сестру-близнеца, появившуюся чуть позже оригинала.

— Так вот, значит, в чем дело! — задумчиво протянул Жоаким.

Если даже допустить, что такое вообще было возможно, то непременно возникала удручающая проблема, связанная с моральными категориями. Имеет ли кто-либо право касаться святых, движущих человеческой жизнью сил в целях порождения существа без отца и матери? Ученый почувствовал, как в нем оживают все угрызения совести, заложенные венерианским воспитанием.

И тут его осенило. Он обратился к собеседнице:

— Теперь я отчетливо представляю, чего вы требуете от меня. Но в тот момент, когда вы отдавали распоряжение похитить меня, ваша дочь была ещё в живых. Так чего же вы ждали от биолога?

— Того же самого! Я отлично знала, что дочь долго не протянет. И я не стала бы просить вас спасти её от неминуемой смерти, а настояла бы на том, чтобы обеспечить сохранность нескольких её клеток…

— Но ведь теперь уже поздно их заполучить!

— О! Вовсе нет, Мэтр-био. Я сама взяла для анализа… образцы тканей понемногу, но отовсюду: с пальца, части желудка, легкого, спинного мозга…

Жоаким пристально вгляделся в глаза Марты. Было что-то вызывавшее оторопь в том, чтобы выслушивать это перечисление из уст матери, говорящей о собственном ребенке.

— Выходит, вы ее… — (Он с трудом подыскивал нужное слово, наконец, кажется, нашел что-то подходящее.) — Вы её вскрыли и препарировали?

Лицо Марты оставалось непроницаемым, словно у статуи. Она лишь произнесла:

— Я очень неплохо разбираюсь в подобного рода делах. А старые книги, к тому же, мне здорово помогли. Все пробы хранятся в глицериновой среде при низкой температуре.

Я постаралась обеспечить максимум благоприятных для нас шансов на успех! Налицо исходный материал для тысяч экспериментов над тысячами клеток, ибо каждая из них может вернуть мне дочь. Даже если процент удачного исхода будет составлять один к тысяче, все равно это создает нам завидный запас прочности.

Жоаким схватился за голову.

— Но я же никогда этого до сих пор не делал, — жалобно простонал он.

— Ничего, справитесь. Признайтесь, что на Венере совершить подобное было вашей самой заветной мечтой. И вот наконец-то вы избавлены от контроля со стороны священнослужителей.

Жоакима трясло.

— Вы не отдаете себе отчета в тонкостях проблемы, Марта. Я всего лишь нашел способ дать генетический толчок живым клеткам. И только мужскую сохранял при низкой температуре. Интересно было бы узнать, где вы раздобудете семязачаток?

— Мэтр-био, моей дочери было тринадцать лет. Немного рановато, конечно, с точки зрения возраста, но у меня, поверьте, есть все, что нужно. И если каждая крупица плоти содержит в себе зародышевый потенциал, то, согласно тому, что написано в старых книгах, вполне возможно получить женскую гамету методом разведения из простых оогоний и даже из полюсных телец. С этой стороны я подстраховалась полностью.

Жоакима охватил трепет перед обширными знаниями, продемонстрированными этой женщиной. Если выразить суть возникшей проблемы в нескольких словах, то речь шла о том, чтобы создать в колбе живое существо, используя в качестве стартового материала две взятые из погибшего организма клетки. И оно — живое! — получило бы в качестве как отца, так и матери одновременно один и тот же труп. И точь-в-точь походило бы на умершую девочку. Если посмотреть под этим углом зрения, то опыт и в самом деле заслуживал того, чтобы окрестить его воскрешением из мертвых.

— Но это была бы чисто сатанинская затея! — неустанно повторял потрясенный Жоаким. — Да, какая-то дьявольщина!

Но чувствовалось, что для него эти фразы уже звучали просто как набор звуков, лишенных смысла. В нем вовсю разбушевались страсти ученого, начисто вышвырнувшие из сознания любые сомнения и воспоминания морального и религиозного толка. Он больше не слышал, как потрескивает огонь в камине, не обращал внимания на улюлюканье ветра где-то в конце коридора, до него не доходили даже резавшие недавно слух поскрипывания при ходьбе паучихи в соседней комнате.

Он не ведал в эти мгновения, где находится — на Земле или же на Венере. Он с головой ушел в опасные биологические маневры былых веков. И тем не менее он поинтересовался:

— Скажите, а земляне хоть когда-то пытались провести этот эксперимент, или же все так и осталось на уровне теории?

— Они занимались этим практически и добились успеха, — ответила Марта. — Никогда и ничем дурным их работы не оборачивались. Поверьте мне, Жоаким, ваша религия перебарщивает, налагая запрет на развитие всех видов науки. Многие из них принесли большую пользу.

Но ученый все никак не мог угомониться:

— А у вас есть лаборатория?

Марта утвердительно кивнула. Она уточнила:

— И даже ассистент.

— Уго?

— Нет, я сама!

7

По мере надобности Жоаким под руководством Уго или Марты ознакомился за несколько дней с основными помещениями замка; по крайней мере, с его жилой частью, поскольку некоторые галереи кончались развалинами, а другие были заколочены досками. Он научился также избегать ненадежных лестниц и ловушек — потайных дверей, открывавшихся прямо в пропасть. Необходимости же предостерегать его о том, чтобы не болтаться в лабиринте, который выводил к фуникулеру, не было. При одном лишь воспоминании о чудовищных пауках-сторожах на него накатывала волна отвращения.

Впрочем, он и не отваживался бродить по замку в одиночку, предпочитая безвылазно оставаться в выделенных ему апартаментах — двух квадратных комнатах, до отказа набитых книгами. С одной стороны его пристанище выходило к туалету, обустроенному в каменной караулке над углом крепостной стены, с другой — прямо в лабораторию.

Последняя представляла собой огромный зал со стрельчатым сводом. Вдоль стен рядами тянулись длинные столы, загроможденные всевозможными стеклянными приборами самой несуразной формы. Всюду, даже на своего рода каменных подмостках, украшавших угол лаборатории, виднелись самого разного калибра колбы, пробирки, трубки и змеевики. От него не скрыли, что это возвышение некогда служило алтарем, а само помещение использовалось когда-то одной из древних религий как церковь.

Прежде чем приступить к работе, Жоаким потребовал кое-что переделать в этом зале и заказал ряд недостающих ему приборов и инструментов. Ему достаточно было только выразить свои пожелания, и Марта, не дискутируя, тут же отдавала соответствующие распоряжения, неукоснительно выполнявшиеся.

Первая ночь прошла ужасно, — его беспрестанно тревожили то зловещие подвывания сквозняков, то сродни мяуканьям крики ночных птиц, то повторяющиеся время от времени звуки колокола, раскачиваемого ветром под кровлей одной из башен замка.

Когда же ученый, сломленный усталостью, наконец забылся, то не прошло и пяти минут, как он резко проснулся, обливаясь холодным потом и с зашедшемся в отчаянном стуке сердцем. И тогда он услышал позвякивание в коридорах, — то скрипела лапами Ванда, гонявшая там крыс. Как раз в этот момент она ловко подцепила одну из них непосредственно за дверью. От агонизирующего писка грызуна у него в жилах застыла кровь.

Последующие ночи прошли менее тягостно. Правда, ему, как и накануне, так и не удалось сомкнуть глаз, так как Уго поднял адский шум в лаборатории, принявшись пилить доски и стучать молотком, переделывая в соответствии с его пожеланиями всю систему электроустановки. Но сам факт присутствия в соседней комнате кого-то, занятого своим делом, оказалось достаточным для того, чтобы отогнать все его прежние кошмары. Ибо Уго при всей своей отталкивающей внешности все же был человеком.

Сидя в кровати, Жоаким изматывал себя чтение специальной литературы. Свет лампы порой заметно ослабевал. Это означало, как ему было известно, что фуникулер доставил что-то из заказанного им. Уго в таких случаях поспешно устремлялся к входной площадке, чтобы встретить посетителей. И было слышно, как он удалялся по лабиринту, пощелкивая по пути бичом по каменным плитам.

А наутро в лаборатории, на столе, сделанном по его эскизам, перед Жоакимом, словно по мановению волшебной палочки, появлялись новые приборы микротом, калориметр или же панель кардиографического контроля.

Все это продолжалось несколько месяцев, так как Марта обеспечивала поставку нужного оборудования с Венеры.

Понемногу Жоаким составил себе представление о фантастической моци организации, финансируемой за счет контрабанды. Он поразился в этой связи, почему бы Марте не жить в свое удовольствие в более приятном мире. Как-то биолог решился спросить об этом у неё самой, но хозяйка замка ограничилась в ответ легкой улыбкой. Он так ничего и не знал ни о ней, ни о её прошлом, ни об её семье и обстоятельствах, приведших к тому, что эта женщина возглавила столь впечатляющее деловое предприятие.

Она жила одиноко с Уго и Вандой в качестве компаньонов, заточив свою молодость, как в монастырь, в этом здании из другой эпохи, во влажном и нагонявшем тоску климате. Почему?

Создавалось впечатление, что ей нравится эта самоизоляция, — никто и никогда не вышагивал по коридорам, ведущим от подвесной дороги к жилому крылу замка. Однажды Жоакиму довелось подслушать, как она отдавала по телефону распоряжение относительно экспорта Бог знает каких предметов искусства.

И, бесспорно, только самые экстраординарные ситуации, вроде прибытия с Венеры Жоакима, вынуждали её спускаться к расположенным внизу, в тысяче метрах от замка, строениям.

Коротая вынужденно бессонные ночи, биолог набирался знаний о Земле. Отыскав старые атласы, он, изучая их, немало удивился прежним формам континентов.

Сегодня же практически всю поверхность планеты покрывали океаны. Из них выступали только вершины самых высоких горных массивов в виде унылых, окутанных туманом островов, нещадно и безостановочно стегаемых волнами и ураганами.

Ему без труда удалось установить, где расположены Пурры, то есть место его странного прибежища. При помощи словарей и после ряда сопоставлений по картам он узнал их прежнее название — Пиренеи.

У Жоакима остался неприятный осадок на душе, когда он узнал, откуда оно появилось. В одной из старинных книг он вычитал следующее: «Пирене дочь Бебрикса, короля Иберии. Соблазненная Гераклом, она родила от него змею, после чего, опасаясь отцовского гнева, сбежала в горы, разделяющие Францию и Испанию. Там её сожрали дикие хищники, а имя несчастной закрепилось за этой местностью».

Для ученого вообще все на Земле представлялось безнравственным и вызывающим беспокойство. А самые старинные легенды несли в себе отраву для разума и отличались опасной болезненностью.

Жоаким поделился с Мартой своими личными рассуждениями на эту тему. Та сочла их вполне обоснованными, но сие обстоятельство, казалось, не только её не страшило, но даже доставляло тайное удовольствие.

— Верно, — согласилась она. — Земля, судя по всему, проклята. Как-нибудь у нас тут все же установится, пусть всего и на несколько часов, хорошая порода — так случается разок-другой в году. Я воспользуюсь ею, чтобы организовать для вас небольшую прогулку по Пуррам. И тогда вы сами убедитесь: все то, что когда-то было приятным или полезным, исчезло, погибнув из-за радиоактивных ядов, которыми перенасыщена эта планета. Наоборот: все виды отвратного или вредного, похоже, почерпнули новые силы в этой зараженности. К примеру, совсем нет цветов, зато вдоволь гигантской крапивы или в чем-то опасных растений. Куда-то подевались певчие птахи и бабочки, зато кругом кишат слизняки величиной с руку или же пауки типа нашей Ванды. Встречается нечто и похуже этого… Странно это всё, вы не находите?

Она задумалась с загадочной улыбкой на устах, а потом, извинившись, удалилась, чтобы заняться повседневными заботами. Какими, спрашивается?

Любопытная всё же она женщина.

Как-то ночью Жоаким слышал её рыдания в коридорах, где она взывала к своей погибшей дочери. Так он узнал имя девочки.

— Лиза! Лизетта, где ты? Лиза, мое дитя, откликнись!

Лунатизм? Не исключено. Если только не разновидность помешательства… Жоаким поспешил отогнать прочь эту мысль.

В другой раз он проснулся, весь дрожа, заслышав скорбную и навевавшую мрачное настроение мелодию. Его богатое воображение живо нарисовало картину разыгравшегося где-то в другом конце замка музыкального урагана, задувавшего одновременно в сотни самых различных духовых инструментов. То была берущая за душу, но холодная симфония с музыкальной фразой, повторяющей основную мелодию, опирающуюся на арпеджио и безумно пронзительные звуки.

На следующее утро Жоаким поинтересовался, откуда мог исходить этот гул, нечто грандиозное и восхитительное, но в то же время приводящее в трепет, поскольку сравнимое с хаотичным биением сердец сразу тысячи собравшихся вместе богов и демонов.

— Это мой орг, — пояснила Марта. — Я люблю не нем играть.

Орг? Ученому было неведомо это варварски звучавшее название. Он представил себе монстра с сотней широко разинутых пастей, напоминавшего живую, но из металла, гидру, сотворенную для того, чтобы воспеть трагическую славу космоса или же передать во всеобъемлющем вопле все страхи и муки ада.

* * *

Стремясь вырваться из плена всех этих галлюцинирующих впечатлений, Жоаким полностью погрузился в изучение вопросов по своей специальности.

Холодно-рассудочные и безличные рассуждения ученых былых времен служили противоядием его воспаленному воображению, слишком напичканному монстрами, завываниями ветра, скрежетаниями по ночам, замогильными шумами. Он попытался отвлечься от того, что повсюду туман, будто хлопок, приклеился к окнам, изолировав замок от мира, в свою очередь отрешенного от остальной Вселенной.

Он постепенно привык к обличью Уго и даже не поднимал головы, когда тот ранним утром входил в его комнату, дабы подбросить в тлеющий вчерашними углями камин новую охапку дров.

В эти минуты Жоаким ещё плотнее закутывался в свои пледы и одеяла, закрывал книгу и смежал глаза. Дым приятно щекотал ноздри, и ученый забывался блаженным сном, компенсируя за пару часов то, что он не добирал ночью. Его обычно будили волны тепла из разгоравшегося камина, он на какой-то миг задерживал взгляд на высоком пламени, выплясывавшем на горке поленьев. Затем поднимался и шел совершать утренний туалет в башню.

Поначалу он с недоверием относился к струившейся из умывальника воде. Не радиоактивна ли она? Но Уго жестами успокоил его, и Жоаким предположил, что где-то в замке существует «фильтрующая» её установка.

* * *

Однажды утром он вошел в лабораторию и даже вздрогнул от удовольствия.

Все было готово для начала работ. Как в театре — все декорации и актеры на месте, пора троекратным стуком возвестить о начале спектакля.

Как далек он был в это чудное мгновение от мыслей о последствиях своей отчаянной попытки и никоим образом не представлял себе, что она сначала потрясет, а затем и уничтожит Человечество, чтобы возродить его в новой и до чего же жуткой форме.

Среди всевозможной стеклянной аппаратуры, длинных белого цвета покрытий с жерлами моек, микроскопов Жоаким чувствовал себя как рыба в воде.

Родной для него запах дезинфицирующих средств отпугивал своими миазмами все прежние страхи.

Предстоящая работа, похоже, весьма благотворно сказалась даже на Марте. До этого момента она выглядела в глазах ученого некоей таинственной принцессой, жрицей какой-то проклятой религии. Но достаточно было ей надеть белый лабораторный халат, как она преобразилась в удивительной красоты студентку, и хотя она держалась, возможно, чуточку чересчур серьезно, все равно стала как-то человечней и общительней.

Начали они с того, что проверили под микроскопом все образцы тканей, взятых у ребенка. Они распределили их по различным пробиркам.

Жоаким остановил свой выбор на крошечном фрагменте недоразвившейся фолликулы. Он поместил его в поток плазмы и начал осторожно, на градус каждые два часа, подогревать. Сама же плазма циркулировала по стеклянным трубкам, находясь под всякого рода спектрографическим контролем, осуществляемым Мартой. Всевозможные капельницы и фильтры вносили там и сям коррективы в содержание в ней солей, гормонов, диастазов…

Так потянулись длинной чередой бесконечные часы бдений, изнурительных и малодинамичных, едва прерываемых время от времени краткими аналитическими размышлениями. При этом Марта и Жоаким инстинктивно разговаривали тихим голосом. Порой Жоаким называл какую-нибудь цифру, и Марта слегка двигала рычажком реостата.

Они настороженно выжидали момента начала трансформации ткани, что явилось бы признаком воскрешения жизни. Но сделанные с периодическими интервалами микрофото с унылой безнадежностью показывали одну и ту же картину.

Усталость первым свалила Жоакима. Он был вынужден прерваться и пойти передохнуть несколько часов, в то время как Марта продолжала невозмутимо сидеть за рабочим столом.

* * *

Жоаким почувствовал, как чья-то рука настойчиво тормошит его за плечо. Он открыл глаза. Перед ним стояла бледная как полотно Марта. Ученый видел, как шевелятся её губы, но, ещё не очнувшись от сна, не смог разобрать ни слова из того, что она говорила. Марта повторила:

— Клетки пластуются.

Биолог стремительно вскочил на ноги и побежал к микроскопу. Он тут же сравнил увиденное с предыдущими фотографиями. Да, никаких сомнений быть не могло: ткань ожила, клетки множились вокруг ооцита.

Ученого захлестнул порыв какой-то мальчишеской радости, отчего лоб уже старого человека залился вишневого цвета краской, в то время как по щеке Марты медленно скатывалась слеза.

Жоаким спешно пролистал записи, сделанные ранее при чтении старинных книг. Он использовал различные капельницы для воздействия на замкнутый цикл плазмы…

И началось: целыми днями и ночами они изнуряли себя решением возникавших проблем, наблюдали за растущим ооцитом, за его переходом в зародышевую клетку. Они лихорадочно культивировали другие тканевые пробы. Ели и спали буквально на ходу. Причем Марта работала вдвое больше, чем Жоаким.

Теперь вполне можно было бы получить партеногенезное яйцо, но биолог предпочел с помощью тончайшей пипетки ввести в семязачаток ядро кишечного эпителия.

То был великий, ключевой момент всего эксперимента.

Когда они увидели, что оба ядра соединились и восприняли друг друга, то бросились обниматься. В эти минуты они не были престарелым ученым и молодой женщиной, а товарищами, объединенными дивными переживаниями.

Но если Марта оправилась быстро и вновь предстала гордой и неприступной женщиной, то это дружеское объятие оставило в Жоакиме — хотя сам он об этом пока и не подозревал, — более волнительное, чем у нее, воспоминание, окрашенное благостью платонической влюбленности.

* * *

Днем за днем они наблюдали, как развивается, все более и более округляясь, яйцо.

Однажды Жоаким застал Марту склонившейся над колбой. Она шептала нежные слова, адресуясь к этой плавающей в растворе малости. Называла Лизой этот зародыш-несмышленыш, производный от её умершей дочери.

Но вскоре биолог забил тревогу. Уж очень бурно пошел процесс. Подобное ускоренное и хаотичное развитие вынуждало эмбрион к почкованию. Следовало ожидать появления близнецов. Однако марта, казалось, не проявляла чрезмерной озабоченности в этой связи и даже выглядела вполне удовлетворенной складывавшейся ситуацией.

И это наглядно проявилось через несколько недель, когда выяснилось, что родятся не две, а десять особей!

И тут Марта призналась, что, пока Жоаким отдыхал, она сознательно спровоцировала почкование зародыша.

— Может всякое случится, — оправдывалась она. — По этой причине я хочу вызвать к жизни сразу несколько экземпляров.

— Но если все они успешно пройдут положенный им путь, — возразил Жоаким, — у вас получится не одна, а десять дочурок и все — Лизы.

— Ну, это ещё посмотрим.

И все же тот факт, что эмбрионы росли с такой быстротой, пугал ученого. После шести недель близнецы выглядели как трехмесячный утробный плод. Пришлось их разделять. Так появились выстроенные в ряд десять колб, в каждой из которых плавал свернувшийся, замкнувшийся на себя, красноватый лягушонок.

Через пару месяцев в сосудах строили гримаски десяток уже полностью сформировавшихся личиков. Похожие на вызывавшие безотчетную тревогу куколки, близнецы сучили сжатыми кулачонками.

Семеро из них продолжали неуклонно расти. Трое же безнадежно застыли в своих стеклянных гробиках. Плазма в их системе помутнела, тельца размягчились и потускнели. Уго взялся их где-нибудь захоронить.

Четыре месяца спустя пришлось признать очевидность.

— Всё, они достигли финишной черты, — констатировал Жоаким. Возникает вопрос, каким образом вам удастся обеспечить уход сразу за семью детьми?

— Я позаботилась об этом.

Действительно, в одно прекрасное утро Жоаким, войдя в лабораторию, увидел сидевшую в углу могуче сложенную женщину. Видик у неё был ещё тот впавшего в прострацию вьючного животного на отдыхе, крупноголового, широкоротого, с гигантскими конечностями. Биолог вопросительно посмотрел на Марту.

— Ее зовут Оуна, — откликнулась молодая женщина. — Она-то и займется малышками. Не так ли, Оуна?

Та, открыв в идиотской улыбке зев, певуче протянула в двухтоновой модуляции:

— Ды-а.

— Но… Но это же метиска с Марса! — воскликнул Жоаким. — Где вы её откапали?

— Это несущественно. Для такого рода обязанностей она подходит, лучше не придумаешь. Ее ведь и десять детишек не испугают, не правда ли, Оуна?

— Ни-ет, — осклабилась метиска.

Вокабуляр этого дебильного создания сводился к этим двум словам. Но она достаточно скоро доказала, что дело свое знает преотлично.

Когда близнецов стали по очереди вынимать из наполненных плазмой ванночек, нянька оживилась. По правде говоря, Жоаким растерялся, вытянув руками из колбы первого младенца и совершенно не представлял, как с ним поступать дальше. Вот тут-то метиска и вступила в свои права, деликатно освободив его от ноши и качнув ребенка пару раз туда-сюда. Тот запищал. А она сноровисто, в мгновение ока смазала его вазелином, запеленала и положила в первую из семи колыбелек.

То же самое она проделала с остальными близняшками, орудуя с эффективностью и размеренностью машины. После этого нянька отрегулировала подогрев кроваток, надвинула защитный кожух и вывела коляски наружу, в холод коридоров. При столь спорых и выверенных жестах невольно создавалось впечатление, что Оуна наделена десятью руками. С собой она зараз прихватила четверых новорожденных, а остальных покатили за ней Уго и Марта, в то время как Жоаким тщательно мыл затянутые в пластиковые перчатки кисти.

Обернувшись, биолог обнаружил, что остался один в лаборатории. Он двинулся к двери и выглянул в пустой коридор. Мэтра-био охватило чувство покинутости, смешанное с долей грусти и собственной бесполезности после успешного завершения возложенной на него миссии.

Погруженный в свои мысли, он сдернул перчатки, бросив их в контейнер для мусора. Затем вышел и принялся бесцельно бродить вблизи апартаментов Марты.

Несколько минут он нерешительно простоял у тяжелой двери. Где-то вдалеке плакали детишки. Он так и не решился войти и вернулся назад. В лаборатории, окруженный со всех сторон пустыми стеклянными сосудами, он вдруг ощутил себя бесконечно одиноким. Машинально принялся наводить всюду порядок. Однако, почуяв вскоре чье-то присутствие, повернул голову.

Оказалось, что исполинская паучиха Ванда воспользовалась открытой дверью. Она начала медленно и настороженно обходить помещение.

Слышать позвякивание её суставчатых лап при движении было настоящей пыткой для Жоакима. Делая большой крюк, дабы случаем не натолкнуться на страшилище, он выскользнул из лаборатории и закрылся в своей комнате.

Биолог попытался немного соснуть — безуспешно. Несколько часов он слонялся из угла в угол. Время от времени рал книгу, читал пару страниц, но в голову беспрестанно лезли посторонние мысли. Все кончалось тем, что он швырял её на постель.

Наконец тяжесть одиночества стала настолько невыносимой, что ученый вновь приоткрыл дверь лаборатории. Поискав глазами Ванду, он совсем было подумал, что та убралась восвояси. Но вскоре обнаружил её на столе: полуприсев перед одной из колб, та тянула плазму, медленно поигрывая в воздухе своими щупальцами, напоминая безобразную ведьму, выписывающую каббалистические знаки, чтобы вызвать в сей мир уж и не знаю какую гадость.

Жоаким с отвращением прикрыл дверь.

С наступлением ночи за ним явился Уго. Марта желала его видеть.

* * *

Она стояла, гордо выпрямившись перед камином, в котором весело потрескивали дрова.

Не было уже той молоденькой студенточки, которую Жоаким знал в течение нескольких месяцев. Вместо белоснежного халата — темное с блестками платье до пола. В агатовых глазах — огонек триумфа. Она взглянула биологу в лицо и просто сказала:

— Спасибо, Жоаким.

Засмущавшись, тот прокашлялся.

— Она… э-э-э… с ними всё в порядке?

Она молча наклонила голову. Затем заявила:

— Я бы хотела, чтобы вы на какое-то время задержались в замке. Возможно, вы мне ещё понадобитесь. После чего вы вольны поступать по вашему усмотрению.

В эту минуту Жоаким вдруг осознал, что в последние часы он подсознательно опасался, как бы его теперь бесцеремонно не выставили вон. Он понял это по внезапно всколыхнувшей его уже далеко не молодое сердце волне радости при этих словах Марты. Да, ему следовало чистосердечно признаться самому себе, что он вовсе не испытывал более никакого желания уезжать из замка.

Вторая часть

1

В течение последующих долгих недель Жоаким пытался продолжить свои научные исследования. Но из этого ничего толком не вышло: работал он спустя рукава, бесцельно и хаотично, разбрасывался.

Его выбивало из колеи полнейшее одиночество. Случалось, что он неделями не виделся с Мартой. На глаза попадался только Уго, регулярно приносивший в установленные часы пищу. Он не раз пытался заговорить с ним, но человек без ушей оказался крайне скупым на ответные жесты.

Снаружи тем временем наступила зима, окутав все вокруг белым саваном и разукрасив инеем окна. Бесконечно тянувшимися послеобеденными часами Жоаким задумчиво разглядывал лениво падавшие хлопья снега. Опустошенный в душе, он впал в очевидную праздность, с отвращением отворачивался от любых книг. Он явно перенапряг свой мозг в ходе столь блистательно завершившегося эксперимента.

Он мало что знал о судьбе близнецов. Марта не очень-то распространялась на эту тему.

— Как они поживают?

— Превосходно.

— А похожи ли они на Лизу?

— Они и «есть» Лиза.

И всякий раз Жоаким останавливался перед мучительным последним вопросом, не решаясь его задать: «Могу ли я их увидеть?» В известной мере он считал, что по отношению к нему допущена несправедливость и ожидал, что ему все же предложат нанести этот столь желанный визит.

Однажды Марта стремительно вошла в его апартаменты. На заметно побледневшем лице выделялись несколько сверх меры распахнутые глаза, как если бы она была чем-то напугана. Хозяйка замка бросила только одно слово:

— Пойдемте!

Жоаким тотчас же понял: что-то не ладилось. Он молча последовал за ней. По пути он воспользовался громоздкими зеркалами коридоров, чтобы исподтишка понаблюдать за Мартой, четко уловив, что та нервно покусывала накрашенные губы.

Миновав тяжелую дверь, они пересекли уже знакомую ученому внушительную гостиную.

В следующем помещении Жоаким увидел орг. Узнал его сразу, хотя никогда до этого не видел. Но было совершенно ясно, что фантастические голоса, вызывавшие у него по ночам причудливые видения, могли исходить только из подобного нагромождения голосистых свистков и гигантских флейт.

Но он не успел подивиться этому чуду. Марта уже увлекла его в анфиладу более скромных по размеру салонов, увешанных гобеленами и заставленных старинной мебелью. Наконец они вошли в комнату, где были выстроены в ряд семь колыбелек.

В первую минуту у ученого создалось впечатление, что они отдекорированы вяло колыхавшимися на сквозняке ленточками. Однако, приблизившись, он ошеломленно застыл на месте с разинутым ртом.

Ленточки оказались из плоти. Каждая девочка высовывала из кроватки ручонки, деформируя их в извивавшиеся змеями вытянутые жгуты. Заканчивались они розовыми растопыренными, непрерывно дергавшимися кулачками, смахивавшими на морских звезд, и пытавшимися по обе стороны ухватиться за кисти других близняшек. Тем самым они, похоже, стремились образовать неразрывную цепь.

Жоаким взглянул на Марту. Но та и сама уже уставилась на него в немом вопросе. В её глазах читалась страстная мольба и настоятельное желание получить от него успокаивающее объяснение феномену, что не могло не взволновать ученого до глубины души. В нем вспыхнуло неодолимое стремление по-отцовски утешить её, прижав, как дочь, к груди. Но с Мартой не отделаться невнятным комментарием. Она жаждала понять суть проблемы.

— Давно ли это…? — вырвалось с придыханием у Жоакима.

— Нет, я тут же пошла за вами.

Биолог вплотную подошел к кроваткам и взял одну из ручонок. На ощупь легко определил контуры хрупких косточек. Но кожа и суставы растянулись устрашающим образом. Между плечевой и локтевой костями был лишь гибкий тяж.

Тогда Жоаким сблизил кроватки. Ручонки быстро отыскали друг друга и тесно переплелись между собой. Цепочка состоялась. И в тот же миг они обрели нормальный размер.

Все это время дети сладко спали. Жоаким, приставив палец к губам, увлек Марту в соседнее помещение.

— В сущности, — начал он, — я не вижу в этом ничего страшного. Вы же знаете об особенностях поведения близнецов. Они постоянно стремятся быть вместе, словно сожалея о потере былой, имевшей место до рождения, близости. Признаю, что с физиологической точки зрения все происходящее, несомненно, порождает проблему. Не могу понять, как это возможно — растягивать части тела до такой степени.

— Нет, — решительно прервала его Марта. — Не пытайтесь успокоить меня столь примитивным способом. В этих детях есть что-то ненормальное, и вы это прекрасно знаете. Ладно, оставим пока в стороне ту сцену, что вы только что наблюдали. Налицо кое-что посущественней.

— И что же это такое?

— Их развитие. Прошло всего три месяца со дня появления на свет этих близняшек, а они выглядят как годовалые. Ко всему прочему ещё и разговаривают.

— Они говорят? Интересно, о чем же?

— О! Ничего существенного, болтают всякий детский вздор. Например, просят кушать. Представляете — в трехмесячном-то возрасте!

Жоаким нахмурился. Он проклинал себя за то, что не уделил большего внимания первым аномалиям, проявившимся на стадии утробного плода. Потому что, в конце концов, уже с самого начала все пошло не совсем так, как полагалось бы. Уж слишком быстро они сформировались тогда в младенцев.

«Все было подпорчено ещё на старте, — так и сяк разжевывал про себя эту мысль Жоаким. — Но чем? Радиоактивным фоном? Или…»?

— Марта, — обратился он к хозяйке замка. — Все это время вы неизменно держались со мной на определенной дистанции, вели себя слишком скрытно. Заметьте, мне до сих пор даже неизвестно, например, от чего конкретно умерла Лиза. На Венере, помнится, ваш посланец смутно упоминал о каком-то ядовитом животном. Но кто это был?

— Ящерица. Крупная, ползающая по стенам. Но разве это дает нам какую-то путеводную нить?

— Не исключено. Представим на минутку, что её яд повлиял на состав протоплазмы, оказал воздействие на гены. А мы даже не подозревали об этом.

— Но при анализах ткани мы же в то время ничего подобного не обнаружили.

— Неужели вы полагаете, что в микроскоп можно увидеть всё! Мне совершенно необходимо исследовать эту отраву, проследить, как она влияет на другие образцы…

— Но на это уйдут ведь годы. А ребятишки тем временем успеют поразить нас уж и не знаю какими новыми выходками, как с точки зрения физиологии, так и развития речи. А вы постоянно будете плестись в хвосте событий.

— Как знать. А может, я успею ещё разработать какую-нибудь спасительную сыворотку.

— Которая действовала бы после гибели и возрождения ткани!

— Почему бы и нет? Мы барахтаемся в совершенно неизвестных никому водах, и было бы неразумно чем-то пренебрегать.

Марта горестно вздохнула:

— Ну хорошо, Жоаким. Поступайте как сочтете нужным. Попросите Уго раздобыть вам настенную ящерицу. А там посмотрим… Не считаете ли вы, что мои дочурки на поверку окажутся монстрами?

— По виду не скажешь.

— Зато вполне тянут на таковых по поведению.

В это мгновение из соседней комнаты раздался дружный писк. Все семеро требовали в унисон:

— Хочу есть, хочу есть.

Они распевали эту короткую фразу на мотив грустной народной песенки, причем выводили её не очень стройно, так, что ни один голос не забивал остальных. Так и хотелось сказать, что какой-то невидимый дирижер направлял их инстинктивный хорал.

Жоаким и Марта устремились к колыбелям. Девочки, по-прежнему держась ручонками друг за друга, лежали с полуоткрытыми глазенками.

Затем они все вместе, как по команде, разом открыли их и, разжав кулачки, поломали живую цепочку. Проснувшись, они заныли, прося накормить их, как самая что ни на есть обыкновенная малышня, подняв невообразимый гвалт, в котором совершенно смешались голоса и слова.

Метиска Оуна вошла в детскую с охапкой бутылочек с сосками. Стала раздавать их, глуповато посмеиваясь.

Марта потянула ученого в сторону.

— Зрелище, прямо скажем, экстраординарное и несколько пугающее. В этом хоре было что-то внечеловеческое.

Жоаким покачал головой.

— Простое проявление телепатии, аналогичное той же самой потребности держаться за руки. Странно, пожалуй, лишь одно: судя по первому впечатлению, этот феномен проявляется только во сне. Обретя сознание, они вроде бы сразу же восстановили собственную индивидуальность. Было бы неплохо вам понаблюдать за этой их особенностью, делая соответствующие записи. И держите меня в курсе.

Молодая женщина, неожиданно ухватив его за плечо, выдохнула трагическим тоном:

— О! Жоаким, сделайте же что-нибудь, умоляю вас! Вы ведь обязательно что-нибудь придумаете, верно?

2

Уго принес в клетке пойманную им ящерицу — длиной с руку, тонкую, не хуже змеи, с множеством крошечных лап. Переливчатым многоцветьем пестрела шкура. Так сказать, дитя буйного пламени. Она без устали разевала треугольную пасть, усеянную грозными ядовитыми зубами.

Пришлось при помощи металлического пинцета вытаскивать голову пресмыкающегося через специально проделанное отверстие в клетке. Затем к морде поднесли затянутую мембраной чашечку. Ящерка немедленно её куснула, порвав пленку. Жоаким тем временем крепко прижал бортик сосуда к железам животного. По стеклу заструился яд.

После ряда подобных манипуляций у Жоакима набралось с полстакана опалового цвета жидкости. Он приступил к поиску сыворотки-противоядия.

Работа над ней затянулась. А пока биолог корпел над решением этой задачи, близнецы продолжали усиленно развиваться.

Марта неоднократно фиксировала единство их психики в момент сна. Жоакиму это представлялось проявлением телепатии. Но его определение неточно передавало сущность явления. В этимологическом смысле было бы лучше назвать его скорее «симпатией», взаимным влечением друг к другу. И действительно, в зависимости от характера сновидений девочки все вместе, причем, одновременно реагировали на боль или что-то забавное, испытывали страх и удовольствие. Если одна из них вдруг произносила какое-то слово или делала жест, то все остальные в ту же секунду поступали точно так же.

Они сохранили привычку держаться за руки. Движимая любопытством Марта как-то попыталась отучить их от этой мании, нарушить живую цепочку. Однако ей быстро пришлось отказаться от своего намерения, поскольку она не могла без тяжести на сердце наблюдать за тут же начинавшими удлиняться и змееобразно извиваться ручонками малышек, стремившимися любой ценой отыскать друг друга.

А уж росли они буквально не по дням, а по часам, вызывая тем самым вполне понятное беспокойство. И отличались необыкновенной прожорливостью. Одновременно быстрыми темпами прогрессировал и их интеллект. Короче говоря, к шести месяцам они выглядели как двухлетки при речи и сообразительности детей семилетнего возраста.

В остальном их поведение — игры и лепет — ничем не отличалось от присущих девочкам во всем мире.

Читать они научились на удивление рано и целыми днями жадно заглатывали любые печатные издания, попадавшиеся им под руку. Они черпали там абсолютно неупорядочные и плохо усваиваемые знания. Испугавшись в начале их чрезмерно ранней интеллектуальной зрелости, Марта несколько подуспокоилась, убедившись, что они проявляли восприимчивость скорее к колдовскому очарованию самого произношения звуков, нежели к глубокому смыслу ими сказанного. Но затем её встревожила и эта магия слова. Ибо во внешне безобидных песенках, которые распевали её семь дочурок, водя хороводы, звучали, например, такие сочетания:

Сахарный замок, хоть ты и есть,

Растечешься весь глюкозой и такую

Ц шесть, аш двенадцать и о шесть

Пропоем мы отходную.

Или же голосили, играя старой священной крестовиной как скакалкой:

Долгa от человека к живому богу

Золотисто-красная, желтая дорога.

Вконец извела себя раса сия

Скачи на порядок из небытия.

Марта отнимала у греховодниц крестовину и спрашивала:

— Чего это вы поете, глупыши?

— Песенку.

— Понятно. Но какой у неё смысл?

— Никакого.

— И откуда только вы повытаскивали эти слова! Да знаете вы хотя бы, что они означают?

Они замолкали с виноватым и смущенным видом. Прятались в уголок, где, держась за руки, тихим голосом принимались рассказывать друг другу какие-то истории. Время от времени все синхронно прыскали от смеха.

Громадное удовольствие им доставляло гонять по коридорам паучиху Ванду. Та, похоже, боялась их как огня. Обычно предпочитала держаться подальше от тех мест, где они играли, и стоило хотя бы одной из девочек приблизиться, как она начинала злобно пощелкивать своими крючковатыми зубами. Но этот её очевидный страх необычайно распалял малышек. И они долгими часами травили гигантское насекомое. Не обращая внимания на запрет Марты, они выскакивали из апартаментов и мчались вслед за своей жертвой по шатким лестницам вплоть до развалин. Ванде, однако, всегда удавалось ускользать от близнецов, благодаря удивительной проворности.

Они вымещали также свою далеко не всегда добрую детскую вредность и на няне, но это никогда не затягивалось надолго. Как правило, дружная семерка выплясывала вокруг нее, распевая: «Оуна — дурочка». Но метиска в ответ лишь по-идиотски улыбалась и смиренно ждала окончания этой, всегда однообразной, игры, которая быстро приедалась непоседам.

* * *

В одно прекрасное утро эти живчики вроде бы потеряли всю присущую им настырность. Сбившись в тесную кучку, они отказывались принимать пищу. В ответ на все настойчивые увещевания Марты они хором отвечали:

— Я не хочу.

Напрасно Марта пыталась вытянуть из них иные, хоть какие-нибудь, слова. Близняшки упорно отказывались объяснить причину своей обеспокоенности.

Когда постучали в дверь, девочек охватила дрожь и они ударились в слезы. А стоило престарелому Жоакиму ступить в комнату, как они разразились истерическими рыданиями и сломя голову выскочили в соседнее помещение. Жоаким между тем возвестил, обращаясь к Марте:

— Мне удалось добиться успеха. Можем приступать в любое, на ваше усмотрение, время.

И тут Марту осенило насчет резона испуга дочерей. На этот раз речь и в самом деле шла о телепатии. Они на расстоянии почувствовали намерения ученого в отношении их.

— Предлагаю, — продолжал Жоаким, — проводить эксперимент с моей сывороткой не сразу на всех, а поочередно на каждой из девочек.

Марта поинтересовалась, не представляет ли подобное вмешательство какой-либо опасности для близнецов. Биолог красноречивым жестом показал, что не имеет на этот счет ни малейшего представления.

— Оно безвредно для нормальных детей. Но в сложившихся обстоятельствах не могу сказать, куда это нас заведет.

С омертвевшей душой Марта отправилась на поиски одной из дочерей. Жоаким слышал, как удалялись её шаги, а голос настойчиво повторял:

— Где вы? Отвечайте, когда зову. Куда вы попрятались?.. Оуна, вы их видели?

— Ни-ет.

Марта вскоре вернулась.

— Не могу их отыскать, наверное, где-то затаились. Помогите мне.

Они вдвоем обошли все апартаменты — никого! Но кто-то, видимо, сновал на верхних этажах — оттуда доносились едва различимые шорохи и беготня. Должно быть, они ускакали туда только им одним ведомыми ходами.

Марта, позвонив Уго, отдала ему соответствующее распоряжение. Тот молча склонил голову и вскарабкался по лестнице, ступая гибко и уверенно. Вскоре потолок застонал от суматошных гонок наверху, раздались исступленные всхлипывания и стенания.

Уго спустился, неся в охапку одну из девочек, отбивавшуюся от него, как разъяренная молодая чертовка. Проявляя солидарность с пойманной сестрой, шестеро остальных близнецов шли за ним на некотором удалении, заливаясь горючими слезами и беспрестанно повторяя:

— Я не хочу, я не хочу.

Пришлось основательно потрудиться, чтобы выпроводить их из лаборатории, а пленницу усыпить.

Как только та успокоилась, Жоаким обнажил ей руку, выделил крупную вену и ввел в неё заранее приготовленный шприц.

Едва сыворотка заструилась в кровопотоке девочки, как остальные шестеро с диким воплем умчались прочь по коридору.

Чуть позже их обнаружили в детской, молчаливых, содрогавшихся мелкой дрожью, с холодной испариной на лбу. Все попытки вырвать из них хотя бы слово оказались напрасными.

* * *

Для Марты эти тягостные сцены явились чудовищной пыткой. К вечеру у Жоакима состоялся с ней серьезный разговор.

— Предлагаю, — заявил он, — держать этого ребенка в стороне от сестер. Если наша попытка удастся…

— А вы считаете, что так и будет?

— Стоит ли вам повторять, что я ровным счетом ничего на сей счет не знаю. Моя сыворотка, вероятно, спасла бы обычное дитя после укуса ящерицы. Погибшая Лиза выздоровела бы. Но в данном случае наша цель иная: всего лишь устранить у произвольно отобранного нами ребенка вызывающие тревогу явления. Мы изначально предположили, что этот феномен вызван уж не знаю каким отравлением протоплазмы ядом, проявления которого мы и намереваемся нейтрализовать. У нас не было достаточно времени для того, чтобы глубоко изучить последствия нашего эксперимента по воскрешению организма, — для этого понадобилось бы не одно поколение. Посему мы можем действовать только вслепую.

«А теперь выслушайте меня, Марта, внимательно. С самого начала мы затеяли нечто безумное. Оба мы были немного не в себе: вы — из-за печали по погибшей дочери, я — по причине удивительнейшей перемены всего образа жизни. Но поговорим сейчас о вас.

Страстное желание вызвать обратно к жизни Лизу и обязательно преуспеть в этом побудило вас в тайне от меня подтолкнуть эмбрион к почкованию. Мне не пристало порицать вас за это, потому что и впрямь три зародыша в колбах погибли. Ваша предосторожность, следовательно, оказалась не лишней. А теперь задумайтесь-ка вот над чем. На свет появились семь детей явно „ненормальных“ — в этом мы наглядно убедились, не так ли?»

Она согласно кивнула головой.

— Если моя сыворотка или любое другое средство окажут искомое воздействие, вернув вам вполне нормальную Лизу, то что вы будете делать с остальными?.. Подождите, не спешите с ответом. Лучше тщательно обдумайте его. Не хотелось бы оказывать давление на ваше решение. И я попрошу вас только об одном: если все пройдет удачно, сосредоточьте всю вашу любовь на этом ребенке, ничем не отличающемся от остальных во всем мире. У вас была одна дочь, Марта. А сейчас я повседневно вижу, как ваши материнские чувства иссякают, распыляются и выходят из-под контроля. Вы не можете более определить, кто из них Лиза, и даже постоянно терзаетесь мучительным вопросом: а не предали ли вы её память, осквернив останки. Вас отчаянно кружит в буре противоречивых чувств, когда ужас вытанцовывает под ручку с любовью, а воспоминание о глубоком трауре соседствует с радостью обретения семерки новорожденных. Вы дезориентированы…

«Так вот! Позвольте мне повториться: вы не восстановите душевное равновесие, если не сосредоточите все ваши чувства на одной-единственной девочке. А пока будем упорно, изо всех сил, работать над тем, чтобы спасти ту, что посапывает сейчас в лаборатории под охраной Уго».

3

Ребенок проспал два дня. Пробудившись, улыбнулся Марте и попросил попить. Жоаким открыл банку с молоком.

Утолив жажду, малышка тут же вознамерилась встать и пойти поиграть.

— С сестричками? — обеспокоенно спросила Марта.

Та мгновенно затряслась, как лист на ветру. Марта разнервничалась.

— В чем дело? — допытывалась она у ребенка. — Что случилось? Уж не болит ли у тебя что, Лизочка?

Жоаким с удовлетворением отметил, что она обратилась к девочке по имени. Марта уже давно избегала делать это. Видимо, определенная деликатность и неловкость мешали ей до сих пор называть Лизами семерых близнецов. Создавалось такое впечатление, что она пасовала перед необходимостью обозначить как-то по-своему каждую из них. Но зато сегодня:

— Где тебе больно, Лизочка?

Ребенок, однако, со слезами на глазах отрицательно качал головой. Она повторяла, что чувствует себя хорошо, но хотела бы поиграть.

— Во что, моя прелесть?

— Смотреть картинки.

То было чрезвычайно спокойное занятие. Лучшего для выздоровления и желать не приходилось. Ее разместили в громадном кресле, завалив книжками в пестрых обложках.

Понемногу она развеселилась и, с улыбкой указывая пальчиком на картинки, требовала пояснений. Щека к щеке с ней, Марта охотно повиновалась, казалось, купаясь в море счастья. Она заливисто смеялась, шутила, не выпуская вновь обретенную дочь из объятий. Порой её взгляд задерживался на Жоакиме. Это его несказанно волновало, ибо впервые за долгие месяцы выражение глаз хозяйки замка смягчилось. В нем было куда более выразительности, чем в коротком «спасибо», которым она одарила его после рождения близнецов.

— Ну что, Жоаким! — вдруг произнесла она. — Да не стойте вы как статуя. Тут попадаются изображения венерианских животных, о которых я ничего не знаю. Подвигайтесь поближе. Объясните-ка лучше Лизе, как это утки-мандаринки ухитряются строить свои гнезда.

И Жоаким склонился вместе с ней над книгой. От волнения его голос сразу охрип. У него мелькнула мысль, что в эти минуты он выглядит как отец Лизы. В сущности, он и был её родителем, только научным. И с Мартой они составляли чуть ли не семейную пару. Для старого лабораторного аскета это явилось открытием новых, очень могучих и нежных чувств.

Уже тогда, когда они вместе с Мартой трудились над колбами с плазмой, он почувствовал себя связанным с ней узами общего дела. Но сейчас присутствие Лизы многократно их усилило.

Лица мужчины и женщины, склоненные над одним ребенком, приобретали значение символа.

В какой-то момент локон Марты коснулся его щеки. Он отпрянул, как от ожога, но не болезненного, а восхитительного. Выпрямившись, ученый облокотился о высокую спинку внушительного кресла. Внешне он сохранял хладнокровие, но внутренне содрогнулся от не вызывавшего сомнений откровения: он любил эту молодую женщину.

Учитывая разницу в возрасте, он — это само собой подразумевалось никогда не смог бы даже заикнуться перед ней относительно обуревавших его чувств. Однако в груди сладко защемило — нечто значительное, но одновременно и причинявшее ему боль, какое-то стоическое и дурманившее наслаждение. Он так и будет всегда находиться при ней в качестве молчаливого влюбленного. Попытается до конца сыграть роль отца и платонического супруга. И не наилучшая ли это участь для него самого? Разве не предпочтительней она физической любви? Жоаким впервые в жизни ощутил себя безоговорочно счастливым человеком.

* * *

Было решено, что до окончательного решения организационного вопроса с размещением, Жоаким предоставит свои комнаты Марте и Лизе. Сам же разместится в лаборатории.

Последующие дни подтвердили, что дочь хозяйки замка постепенно выздоравливала (Жоаким предпочитал думать об этом как об изгнании бесов). Она вела себя совсем как обыкновенная девчушка и никогда даже не заговаривала о своих сестрицах. И все же в чистом небе имелось и облачко: стоило только хотя бы намекнуть при ней на существование близнецов, как Лиза начинала мелко дрожать, как если бы её организм сам инстинктивно отторгал прежнее чудовищное родство.

Как-то ночью она принялась стонать во сне. Жоакиму было слышно сквозь стену, как Марта пыталась развеять кошмарные видения у девочки. Он поднялся с постели и, стоя босыми ногами на полу, вдруг уловил какие-то еле слышные шорохи, доносившиеся, похоже, из коридора. Подойдя к двери, он чутко прислушался. Там и в самом деле что-то происходило.

До него донеслись едва различимый топот ног, а затем и приглушенные голоса, шелестевшие:

— Чужая! Чужая! Ты сдохнешь, чужая!

Схватив лампу, он резко распахнул дверь, поводя вокруг конусом света. И увидел, как шестеро близняшек умчались в своих ночных рубашонках в детскую.

Ученый, недоумевая, вернулся в кровать. Но так и не смог сомкнуть глаз. Проделки негодниц неоднократно возобновлялись в течение всей ночи: сначала шепоток проклятий, направленных в сторону комнаты Лизы, — затем её метания со стонами. И каждый раз Жоаким поднимался, чтобы разогнать этих дьяволят.

Наутро Лиза поднялась белее мела — следствие тревожного сна. Марта посетовала, но не выглядела чрезмерно озабоченной. Видимо, она не заметила истинной причины феномена, а Жоаким поостерегся делиться с ней своими опасениями.

Тем не менее, он поставил в известность о случившемся Уго. Человек без ушей в ответ скорчил выразительную и свирепую гримасу, означавшую, что он обеспечит впредь надежную охрану.

Вечером перед сном биолог слышал, как тот старательно повсюду позакрывал замки и стал прогуливаться по коридору. Ему почудилось также, что вдалеке раздалось злобное шипение разгневанных близнецов. В эту ночь Лиза спала спокойно.

Однако в последующие недели она заметно осунулась, лицо все больше и больше бледнело, а сама девочка буквально таяла на глазах. Провели обстоятельное медицинское обследование, но какой-либо болезни не обнаружили.

Как-то ночью Жоакима разбудила чья-то рука, настойчиво теребившая его за плечо. То был Уго, стоявший с лампой у постели. Приложив к губам палец, он знаком предложил ученому следовать за ним. Не говоря ни слова, тот повиновался.

Накинув впопыхах халат, он поплелся за Уго в апартаменты. Там человек без ушей, пройдя через большую дверь, поднялся по трем каменным ступенькам. Нажал на барельеф из дерева: тотчас же часть стены повернулась на оси, открыв вход в наклонно уходивший куда-то вниз коридор.

Оба они втянулись в него и в конце концов очутились в сумрачной комнатушке. Уго ещё раз приложил палец к губам и погасил лампу. Молча отдернул портьеру.

Открылось громадное стекло. Оно было прозрачно только с одной стороны, поскольку сквозь него Жоаким увидел детскую, где обитали близнецы, а там, помнилось ему, на этом месте — над камином — возвышалось монументальное зеркало. И тут биолог стал свидетелем крайне странного спектакля.

Шесть близняшек стояли, взявшись за руки, посредине залитой лунным светом комнаты. Было прекрасно видно, что их губы беззвучно шевелятся в каком-то заклинании.

Уго приоткрыл небольшую ставенку, и до них донеслись монотонные причитания девчонок:

— Ты сдохнешь, чужая. Ты сдохнешь, чужая…

Жоаким почувствовал, как у него на лбу выступает холодный пот. Так вот откуда проистекало зло. Близнецы питали смертельную ненависть к той, которую разлучили с ними. Наделенные сверхъестественными способностями, они убивали её на расстоянии — медленно, но верно.

Сцена тем более казалась плодом расстроенного воображения, что за то время, пока биолог их не видел, они существенно подросли. Сейчас эта шестерка выглядела года на два постарше, чем Лиза, которую они называли «чужой».

Следовало обязательно что-то предпринять.

* * *

У Жоакима состоялся тягостный разговор с Мартой. Отказываясь пожертвовать детьми, имевшими то же лицо, что и её бесценная дочь, она все же согласилась с предложением ввести им всем по очереди сыворотку, столь благотворно подействовавшую на первого, подвергшегося этой прививке, ребенка.

В этом случае она получила бы семерых нормальных девочек, одна из которых была бы немного моложе остальных. Но тогда она вновь оказалась бы в положении, при котором была бы обязана полюбить их всех без исключения. Но, как уже однажды напоминал ей Жоаким, в прежней жизни у неё был всего один ребенок. И это уже отмечавшееся ранее, до появления Лизы, дробление материнского чувства несло в себе риск — опять дезориентировать её эмоциональную сферу, а, может, и затронуть рассудок.

Молодая женщина заверяла, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы вынести тяготы такой ситуации. Она привыкнет к ним, заявляла Марта, наделив семь копий своей дочери семью различными именами, вот и вся недолга.

Но, как вскоре выяснилось, для проведения в жизнь даже такого, весьма сомнительного решения, было уже слишком поздно.

4

Пришлось вновь пойти на энергичные меры и поручить Уго отловить одну из маленьких мятежниц. Но на сей раз схватка получилась намного более острой и завершилась трагически.

Началось все с отчаянной гонки по всем апартаментам. Близнецы с невообразимой ловкостью вскакивали на комоды и ныряли под кровати. И когда казалось, что все в порядке и одна из них уже в руках, другая вдруг в последний момент ухитрялась подставить подножку или запустить в голову безделушкой, и все приходилось начинать сначала.

Стоило Жоакиму позвать на помощь Уго, как девчонки хором завопили:

— Оуна-дурочка! Оуна-дурочка!

И метиска тотчас же явилась, тяжело топая своими плоскими ступнями. Улыбка мгновенно исчезла с её массивного, набрякшего лицо, Глаза свирепо засверкали, на лбу взбугрились складки — ни дать ни взять львица, устремившаяся на выручку своих львят. Ясно, что эти чертенята с помощью гипнотических приемов полностью поставили под контроль её недалекий ум.

Из покрытого шрамами рта Уго вырвалось нечто вроде изумленного кудахтанья, когда между ним и девчонками горой воздвигнулся заслон в лице разъяренной Оуны. Но, быстро оправившись, он со спокойно решимостью схватил её за руку с очевидным намерением убрать метиску с дороги.

Не тут-то было — похоже, всколыхнулась преисподняя! Широченная узловатая пятерня с глухим шумом врезала по лицу человека без ушей. Тот отступил на шаг, но тут же согнулся пополам после жестокого пинка вподдых. А спустя четверть секунды он уже беспомощно распластался на полу, а метиска победно оседлала его ноги, скрутив руки на груди.

Склонившись над ним, с растрепавшимися волосами она выкрикнула Уго прямо в лицо:

— Ни-ет! Ни-ет!

Это напоминало рык зверя.

Жоаким был донельзя перепуган. Он собственными глазами видел, какие тяжелые грузы таскал Уго, и знал, что тот был необычайно силен. Подвиги метиски привели его в ужас.

Но та вдруг, разметив в разные стороны руки-ноги, взвилась в воздух и мешком грохнулась в дальнем углу. У Уго тоже были в запасе кое-какие приемчики. Он уже, подскочив, как мячик, принял стойку, ожидая второго раунда. Оуна, разинув слюнявый рот, утыканный пожелтевшими зубами, взвыла нечеловеческим голосом. Она, ничего не видя перед собой от охватившей её ярости, устремилась на противника, пренебрегая какой бы то ни было тактикой, напоминая обезумевшее животное, нацеленное только на убийство.

Уго два раза подряд встретил её сокрушительными ударами носком сапога по лицу. Метиска с кровоточащей физиономией выглядела после этого ужасно, напоминая что-то вроде геркулесового сложения пьянчужку в фазе буйного проявления белой горячки. Запыхавшись, она, тем не менее, без колебаний бросилась в третью атаку и каким-то образом изловчилась схватить своего врага за горло. Оуна вынудила его отступить на десяток шагов, не обращая внимания на град ударов коленом, сыпавшихся по её животу. Лицо Уго синело буквально на глазах…

И тут раздался сухой треск, метиска слегка пошатнулась на слоновьих ногах. Ее руки бессильно опустились, и вся её туша безвольно рухнула по пол.

Застывший в страхе Жоаким переводил по очереди взгляд с беспомощно раскинувшегося огромного тала няньки на Марту, выросшую на пороге с карабином в руках, из дула которого все ещё струился дымок.

Уго же, прислонившись к стене, пытался с трудом восстановить дыхание. На инкрустированном полу вокруг Оуны тягуче расползалась лиловатого оттенка лужица крови.

— Уго, — холодно произнесла Марта, — вытри потом здесь.

Человек без ушей молча кивнул. Два-три раза глубоко втянув в себя воздух, он наклонился над внушительных габаритов трупом и взвалил его на плечо. С этой ношей он и покинул помещение.

Близнецы, воспользовавшись развернувшейся баталией, смылись.

Спустя несколько часов Уго вышел на охоту за девчонками, углубившись в этих целях в лабиринт замка.

* * *

Как и в первый раз, он вернулся, неся в охапке яростно отбивавшуюся от него близняшку.

— Оставь меня! — вопила та, корябая ему лицо ногтями. — Оставь меня в покое!

Когда приблизились к лаборатории, она обмякла и спокойным голосом произнесла:

— Я ухожу.

И сразу же потеряла сознание. А когда её положили на стол, чтобы ввести сыворотку, девочка была мертва.

Она лишила себя жизни… сознательно. А остальные близнецы в это время плясали бесенятами за дверью, припевая:

— Отлично сделано! Отлично сделано!

Уго рванулся было в их сторону, чтобы приволочь кого-нибудь еще, но Марта жестом остановила его.

— Бесполезно, — вымолвила она. — Они поступят точно так же одна за другой. Вижу только один выход.

— Какой? — с замиранием сердца тихо спросил Жоаким.

— Уезжаю с Лизой. Хочу устроить её в безопасное место, выведя из-под влияния сестер.

* * *

Все необходимые распоряжения Марта сделала по телефону.

После обеда прибыл фуникулер, чтобы забрать её. Она вышла с больной дочкой в руках, завернутой в кучу одеял.

— Я вернусь, — бросила она Жоакиму. — А пока компанию вам пусть составит Уго.

И она последовала за своим верным слугой, несшим на плече тяжелый чемодан.

Жоаким, понурив голову, заперся в лаборатории. Густой туман пропускал снаружи в окна лишь слабый рассеянный свет. Все лампы были зажжены. Когда сияние от них потускнело, биолог понял, что вагон подвесной канатной дороги начал спускаться вниз. Ученого охватило толскливое чувство полного одиночества.

Полегчало лишь тогда, когда послышались шаги возвращавшегося под аккомпанемент пощелкивавшего бича Уго.

* * *

В отсутствие Марты и Лизы возобновились кошмары первых ночей, проведенных им в Пуррах.

Но теперь сон гнала от него не паучиха Ванда. Та, кстати, давно уже не появлялась в покоях. Должно быть, нашла себе логово подальше от близняшек, гонявшихся за ней.

Пять уцелевших девчонок стали совершенно невыносимыми. Полностью предоставленные теперь самим себе, они носились где им заблагорассудится, сбиваясь ночью в шумные ватаги. То и дело в самых различных местах раздавались их сухие и скрипучие смешки. Они шептались, карабкались по лестницам, пели какие-то совершенно абсурдные песенки, скакали на одной ноге в зале для стражи, где они мелом разграфили пол для весьма усложненной игры в классы, обозначив квадраты: НЕБО, АД, ЧИСТИЛИЩЕ, МАЛЫЙ и БОЛЬШОЙ КОСМОС, ЭФИР. Встречались там и совсем незнакомые слова, почерпнутые ими в старинных книгах типа: ШАШАСРАРА, АЖНА, ВИШУДДА, а также совершенно непонятные магические знаки, смахивавшие на кольца змеи.

В качестве дополнительных предметов, использовавшихся для бросков в этом странном развлечении, значились: человеческий позвонок, игральная кость, кусок черепицы, погремушка и несколько монеток античных времен.

И Жоаким был вынужден всю ночь вслушиваться в скрежет летавших по плиткам погремушки и человеческого позвонка. Или же девчонкам вдруг взбредало в голову скрестись в его дверь, припевая при этом:

Остался с носом жоаким,

Старик-педант теперь один.

И снова — бездушные смешки, а затем сумасшедшая беготня.

Наконец они принялись за орг. Сначала тыкали в инструмент одним пальцем, и ученый нередко резко просыпался весь в поту оттого, что в барабанную перепонку начинали ввинчиваться одна-другая пронзительные ноты, за которыми следовала адская какофония звуков. Потом сказалась их исключительная одаренность, и близнецы стали играть, повинуясь инстинкту; своими ловкими пальчиками они умели извлекать из пяти клавиатур фантастические симфонии. Они сочиняли мотивы невероятной, неземной красоты. Но это великолепие несло в своем величии что-то невыносимое. И Жоаким часами прятал голову под подушку, чтобы только не слышать извергающиеся каскады звуков и аккорды, которые выворачивали его разум наизнанку.

А крикливые голоса уже выводили хором:

Нипочем расстоянья и звезд цветной хоровод,

Скоростью мысль побьет световую.

Нипочем страданья, и пусть себе мать ревет,

Сила мысли убьет чужую.

И эта нескладная песенка на сей раз не несла в себе какого-то темного и непонятного смысла. В ней явно сквозила чудовищная угроза «чужой», то есть малютке-Лизе, для которой Марта искала надежное от них укрытие. Близнецы были явно наделены поистине фантастическими способностями. Они уже не раз доказывали это практическими делами. И, судя по всему, они были полностью уверены в том, что и на очень далеком расстоянии сумеют добиться успеха и постепенно умертвят свою сестру — нормального ребенка.

5

Марта вернулась через полгода… одна.

За это время она совершила длительное путешествие, побывав во многих мирах. Она консультировалась насчет Лизы у самых знаменитых в солнечной системе врачей. И все они единодушно ставили один и тот же диагноз: ребенок не страдал ни одной из известных болезней.

Она набросилась тогда на знахарей, надеясь на их нетрадиционные методы лечения, — все оказалось напрасным.

— Что касается последних, — поделилась она, — я столкнулась с шарлатанами всех мастей, облюбовавшими крупные города Марса Красного. Никогда не думала, что их там такая прорва. Потратила на их всевозможные трюки целое состояние, не добившись никакого видимого результата. Но среди них всё же попался один порядочный, заявивший, что если кто и в состоянии вылечить Лизу, так это Шадан.

— Я поинтересовалась у него, кто он такой. Мне дали достаточно путаный адрес в окрестностях Деймос-Тауна…

Как рассказала далее Марта, оказалось, что это была всего лишь исходная точка для прохождения тайного маршрута, состоявшего из целой сети всякого рода сомнительных притонов и запрещенных сект. Ей стоило немалого труда рассеять подозрительность весьма странных типов, неизменно принимавших её за шпионку правительства. Пришлось ещё раз раскошелиться.

— Наконец однажды вечером мне завязали глаза. Заставили отказаться от предложения нескольких друзей сопровождать меня. Утверждали при этом, что в противном случае Шадан и носа не высунет. Не ведаю, куда меня в конечном счете привели. Несколько часов я прождала в темной комнате, пока не раздался гнусавый голос, спрашивавший о цели визита. Я вздрогнула при этих словах, поскольку считала, что все время находилась там одна, и не слышала, чтобы открывалась дверь. Рассказала про свою дочь. После этого зажглась небольшая лампа, которую держало в руке уродливое существо в виде карлика с накинутым на лицо капюшоном с отверстиями для глаз.

— Покажите мне её, — потребовал тот. — Я Шадан. Пусть обнаженная девочка ляжет на стол. — Раздев Лизу, я сделала всё так, как он велел. Карлик подошел поближе. Ощупал тщедушное тельце своими очень длинными и неестественно белыми пальцами. Лиза спала свинцовым сном (что, кстати, случалось с ней в последнее время все чаще и чаще) и ни в чем не отдавала себе отчета. Карлик приподнял ей веки и неожиданно весь затрясся. Он живо отдернул руки, тут же спрятав их в рукава. Но у меня оказалось достаточно времени, чтобы успеть рассмотреть его запястья, — они были покрыты красно-синей татуировкой. А в дырках капюшона блеснули зеленоватого цвета глаза. Я поняла, что передо мной — один из последних колдунов древней расы, обитавшей когда-то на Деймосе, — даст, как их там называли.

— Казалось бы я должна была испытывать страх, но — странное дело! вместо меня, похоже, испугался он сам. Его голос сразу же заметно сел, стал хриплым, и колдун прошептал несколько слов на незнакомом мне языке.

— Я вновь задала ему вопрос, может ли он, Шадан, вылечить мою девочку.

— Нет, — чуть слышно прошелестел он, — нет. Она находится во власти Сил Будущего.

— И пока я мучительно пыталась понять, что означает эта загадочная фраза, он добавил:

— Час пробил, Хеддиах, настало время, Хедеддиах!

— То было, несомненно, обращение к одному из их богов. Я уже одевала дочурку, когда он произнес:

— Она умрет через неделю.

— Он не ошибся. Последняя семидневка прошла в страшных муках. Лиза все время вскрикивала во сне: «Они мне делают больно! О, мамочка, они меня убивают!..»

Вот такую печальную историю поведала Марта. В конце своего рассказа она разрыдалась.

* * *

Жоаким положил ей на плечо руку.

— Не плачьте, — старался он утешить Марту. — Я готов повторить весь процесс.

— Начать сначала?

— Именно, — воодушевился биолог. — Давайте повторим весь эксперимент. У нас ведь сохранились пробы ткани, взятые у первой Лизы. И мы сможем ввести сыворотку прямо в эмбрион ещё до рождения ребенка. Но на этот раз никаких вольностей, Марта! Если пожелаете, начнем выращивать десять особей, но обещайте мне, что в последний момент мы из них сохраним только одну. Не станем повторять ту ошибку, которая вам уже так дорого обошлась.

Марта надолго замолчала. Жоаким, устав дожидаться ответа, поднялся:

— Подумайте! — Он двинулся к двери, но внезапно остановился. На пороге стояли пятеро близняшек, не двигаясь и не произнося ни слова. Они впились в них враждебными взглядами.

Марта почувствовала замешательство ученого. Она повернула в его сторону голову, и молодую женщину пронзила дрожь. Присущая ей белизна лица приняла мертвенный оттенок. За время отсутствия девочки заметно подросли. Они выглядели сейчас тиражированной точной копией тринадцатилетней самой первой, настоящей Лизы.

— Что вы тут делаете? — отрывисто спросил Жоаким.

Он сделал угрожающий вид, что сейчас двинется на них. Но Марта пулей вылетела из кресла, где лежала, совсем обессилев. Она ухватила биолога за рукав.

— О, нет! — воскликнула она. — Не причиняйте им боли. Я не вынесу этого. Они так похожи на… Боже мой! До чего же все это ужасно.

И тут девчонки, показав все разом нос Жоакиму, громко рассмеялись и удрали. Ученый покачал головой:

— Я бы не сумел нанести им вреда. Какая, однако, немыслимая прыть! Даже Уго теперь не может никого из них поймать. Они буквально выскальзывают из рук.

Спустя несколько минут стало слышно, как близнецы принялись играть в классы. При этом они напевали:

В эфире прошвырнулись

И на землю вернулись.

Черную алгебру с позвонком

Исполни одним броском.

Погремушкою пустой

Вертят глупостью людской.

Их и так не очень понятные простому человеку игры превратились в нечто на редкость сложное. Теперь меловые квадратики вылезали в коридоры и карабкались по ступеням лестниц на этажи. Повсюду на стенах и плитах пола появились знаки каббалистического вида или же рисунки наивного и демонического толка; порой среди них можно было натолкнуться на символику из химии или встретить математические уравнения.

Игра в классы? Да, вначале она напоминала знаменитую детскую забаву. Но со временем превратилась в мешанину всех известных развлечений. Ибо по практикуемым ими правилам одни квадратики надо было проскакивать, как при чехарде, другие — вонзая по пути кинжал в звездчатый круг, подбирая зубами с пола колечко, продвигаясь местами боком или же делая, как в шахматах, ход конем, пронося над тремя плитами зажженную свечу… Все это напоминало также «уголки», «прятки», «салочки», «бег взапуски» и разновидность триктрака.

Жоакиму приходилось заставать девчонок за решением, играючи, настоящих задачек из высшей математики, перед тем как начать скакать через две ступеньки по шатким лестницам с факелом в руке.

Создавалось впечатление, что подобное времяпрепровождение не являлось пустой затеей. Близняшки, похоже, с пылом предавались такого рода занятиям с целью оттачивать их и без того дьявольски острый ум, привлекая на помощь все известные области науки. Одним словом, то была игра образовательного и всестороннего характера, достигающая уровня, намного превосходящего высший, доступный только воистину противоестественным гениям.

Жоаким начал приходить к выводу, что их причудливые речитативы, распеваемые там и сям под скакалочку, отнюдь не были набором ничего не значивших слов и что их текст заключал в себе смысл, который он, старый ученый червь, не смог бы постичь, не потратив предварительно ещё несколько жизней на его изучение. К примеру, он чувствовал себя отсталым, неспособным ухватить содержание напева, который они между собой (Бог их знает, почему) называли песней Победы:

Аш на два пи — это спин.

А человек все спит.

Гейзенберг — старый дурак.

Дельта т равна нулю — вот так.

И нет неопределенности

При такой проворности.

Эту песню они заканчивали громким воплем, обычно обозначавшим конец игры.

А Жоакиму при этом припоминалась некая формула Гейзенберга. Она запечатлелась у него в мозгу со студенческих времен и сохранилась там до старости:

По правде говоря, он не очень-то хорошо помнил, что именно она выражает. Он довольно рано стал специализироваться в биологии, науке, весьма далекой от физики. Но твердо помнил, что это — формула «принципа неопределенности», а дельта t означала время измерения.

Близнец, по-видимому, настолько хорошо усвоили эти знания, что могли позволить себе роскошь жонглировать ими и даже презирать их.

Свойственная девочкам ранее неуемная страсть к чтению всего, что попадалось под руку, угасла в течение нескольких недель. Невольно напрашивался вопрос, а не означала ли эта необычная для них потеря интереса к книгам то, что они уже выучили их содержание наизусть. Вскоре, совсем случайно, Жоакиму пришлось убедиться в правильности такого предположения.

Ученый застал в тот день близняшек в зале для стражи. Они запалили гигантский костер в расположенном там громадном камине. Расселись на плитах пола полукругом около этого пышущего жаром очага, выделяясь на его фоне черными силуэтами. Поскольку Жоаким стал опасаться их не хуже чумы, то он поостерегся войти в помещение. Спрятавшись в тени коридора, чуть позади порога, он долго наблюдал за ними.

Время от времени кто-то из девчонок поднимался и вытаскивал из внушительной кучи дров толстое полено. Они внимательно его изучали, а потом бросали в пламя, одновременно заунывно выводя какую-то мелодию с неразборчивыми словами.

Неважное зрение Жоакима мешало ему рассмотреть в деталях, чем именно они занимались. Велико же было его изумление, когда в конце концов его питомцы запели чуть громче и до него донеслось содержание их песенки:

В голове густо,

В библиотеке пусто.

Они, как оказалось, жгли книги, а не поленья! Возмущенный до глубины души ученый ворвался в зал с криком: «Остановитесь!». Но они только расхохотались и принялись выплясывать вокруг него, запуская в голову биолога отдельные тома. Жоаким, опустившись на колени, стал сгребать непослушными пальцами повсюду рассыпавшиеся листочки. Но остатки тяжеловесного ин-кварто угодили ему в висок, и он потерял сознание.

Проснулся он намного позже, в разгар ночи, среди валявшихся там и сям разорванных книжных листов и опустошенных переплетов. В камине красноватыми бликами отсвечивали догорающие угли.

6

Жоаким и Марта с понятным ожесточением снова набросились на работу в лаборатории. Повторный опыт удался, и вскоре десять человеческих зародышей стали быстро развиваться в колбах.

По истечении шести недель Жоаким осторожно, тщательно рассчитанными дозами, ввел в них свою сыворотку. В последующие дни, как было подмечено, ускоренный вначале рост утробного плода вроде бы упорядочился.

— Полагаю, что мы одержали победу, — взволнованно прокомментировал событие биолог. — В итоге появятся, неоспоримо, нормальные дети, точнее, одна девочка, ибо прошу не забывать о вашем обещании. Девятью другими придется пожертвовать ещё до их рождения.

Марта окончательно покинула свои прежние апартаменты и отныне постоянно ночевала в комнатах Жоакима. А ученый спал на раскладушке, установленной в лаборатории. Он просто блаженствовал от этих перемен, хотя к чувству отрады и примешивалась некоторая горчинка.

Ощущение эмоционального комфорта порождало это относительно тесное соседство. Прислонясь головой к стене, он представлял себе, как всего в метре от него раскинулась на его прежнем ложе Марта. И каждый вечер биолог нарочно засыпал попозже, чтобы продлить это состояние невинного счастья.

Он пытался даже уловить сквозь толщу стены дыхание молодой женщины. Порой он слышал, как Марта ворочается в постели или постанывает во сне. Тогда он, затаив дыхание, подкрадывался к двери и благоговейно прислонялся ухом к дереву.

Однажды ночью, когда он лежал с открытыми глазами, вглядываясь в стрельчатый свод, его чуткий слух уловил еле слышные потрескивания в другом конце помещения. От страха у него волосы встали дыбом. Ученый медленно-медленно повернул голову в том направлении и увидел, что одна из плит пола перед бывшим алтарем приподнимается. Обливаясь холодным потом, он замер.

И тут он увидел, как из подземелья, подобно бледным привидениям, неспешно и молчаливо потянулась в лабораторию цепочка силуэтов. То были близняшки, семенившие, держась за руки, и неверном свете луны. Они с большими предосторожностями продвигались к длинному столу, на котором выстроились в ряд колбы с плазмой.

Призвав на помощь все свое мужество, Жоаким громко закричал и резко вскочил. Но, запутавшись в простыне, споткнулся. Из-за этой неловкости он потратил слишком много времени на то, чтобы отыскать в темноте выключатель. Вспыхнувшие холодным светом лампы осветили уже опустевший зал. Он бросился к сосудам посмотреть, не тронули ли их эти гадкие девчонки.

К счастью, они не успели этого сделать, но, тем не менее, один из тонких пластмассовых шлангов был вырван, неприкаянно болтаясь, и из него на пол стекала плазма.

Жоаким поспешил восстановить порядок. Но тем временем разбуженная Марта уже пересекла лабораторию и склонилась над колбами. От нахлынувшего волнения её скулы слегка порозовели, но все ещё опухшие от сна веки отнюдь не безобразили её. Накинутый в спешке простенький халатик плотно облегал её безукоризненно правильных форм тело.

— Что тут происходит? — с трудом переводя дыхание выпалила она.

Жоаким порывисто дышал.

— Близнецы, — с трудом выдохнул он. — Я их видел. Они появились вон оттуда… и очевидно, пытались уничтожить эмбрионы. Но самое ужасное это то, что…

Он испуганно вздрогнул, заслышав, как Уго открывает ключами двери, ведущие в коридор. Человек без ушей вошел с карабином в руках. Он неподвижно застыл у порога.

— Да скажите же поскорей, в чем дело! — бросила Марта Жоакиму.

— Что? — с недоуменным видом переспросил тот.

Хозяйка замка начала терять терпение:

— Расскажите, что именно вы видели, Жоаким. Что вас напугало до такой степени? Вы говорили о чем-то чудовищном.

С трудом сглотнув, он наконец выдавил из себя:

— Их было десять.

— Что?

На несколько минут воцарилось гробовое молчание. Наконец, Марта, как бы отгоняя наваждение, встряхнулась.

— Вам это приснилось, — неуверенно протянула она.

Жоаким показал пальцем на починенный им пластиковый шланг.

— Трубка сама собой не рвется.

— Может быть… Ладно, допускаю, что близнецы сюда проникли. Но у вас просто раздвоилось в глазах, мой бедный Жоаким. То, что вы говорите, смехотворно.

— Вон там, — биолог показал на плиту перед алтарем. — У меня и тени сомнения нет в том, что они возникли оттуда. И я уверен, что их было намного больше, чем пять.

Уго молча прошагал к алтарю, положив на него карабин. Снял с пояса плеть и наклонился. Сунув в зазор между плитами короткую металлическую рукоятку бича, он надавил на нее, как на рычаг: приоткрылась щель. Человек без ушей подхватил своими нервными пальцами плиту и, сдвинув её, открыл доступ в подземный лаз квадратной формы.

Она склонились над ним. По лицам трепетно пробежал легкий, пахнувший плесенью, сквознячок.

— Ты знал о существовании этого потайного хода? — спросила молодая женщина у слуги.

Тот отрицательно мотнул головой и пошел за лампой. Присев на бортик отверстия, он опустил вниз длинные ноги. Затем взял в зубы в лампу.

Опираясь на запястья рук, он соскользнул вниз; уперся во что-то твердое, его полностью лысая голова едва выступала над уровнем плиты. Тогда он сгорбился, и вскоре его шаги стали стихать в отдалении.

Жоаким в свою очередь, держа лампу в вытянутой руке, осветил подземелье. Подавив невольное восклицание, он показал Марте на видневшуюся в глубине напольную плиту. На ней были неуклюже высечены какие-то буквы старинного алфавита. Жоаким, не понимая смысла, разобрал некоторые из них:

Hic periit

Pyr n

Bebr filia

Serp is g itrix

И все-таки звучание некоторых полустертых слов показалось ему знакомым.

— Это, вне сомнения, склеп одного из прежних владельцев этого замка, произнесла Марта. — Никакого интереса для нас не представляет.

Но Жоаким не слышал её реплики. Он сконцентрировал внимание на двух группах букв: BERB и PYR N. И вдруг его осенило, ученый даже отшатнулся на шаг.

— Что такое? — забеспокоилась Марта.

— Это же Бебрикс и Перене, — воскликнул Жоаким. — Вспомните самую старинную легенду Пурров, Марта. Пирене, дочь Бебрикса, родила змею. Точно — чуть ниже видны соответствующие буквы — SERP.

Марта надула губы.

— Это, — проронила она, — заинтересовало бы людей, живших в далеком прошлом.

В этот момент послышались топавшие по плитам шаги возвращавшегося Уго. Звук становился все ближе и ближе. Вскоре показался и сам человек без ушей, — его одежда была покрыта плесенью и паутиной. Рядом жестов он пояснил, что бессилен что-либо предпринять, поскольку метров через сто проход настолько сужался, что пробиться дальше не было никакой возможности.

Жоаким показал тогда ему на надпись, попросив вытащить наверх надгробную плиту. Уго, показав, что понял, топнул по ней ногой и, увидев, что та поддается, опустился на колени, дабы приподнять её. Это далось ему довольно легко и, возложив тяжеленный груз на плечо, он поднялся с ним в лабораторию, где и опустил на пол.

При этом она перевернулась, что выявило и другой, находившийся в намного худшем состоянии текст.

Vl a saecla

Mons sangvis

In

Vellarum corp resvrg

То была строка, абсолютно не поддававшаяся расшифровке, но за ней следовала вторая:

Sic trans homin regnum

И третья — тоже изъеденная веками, но зато выбитая очень крупными буквами:

Gens nova om ipoten

В глубине усыпальницы зияло прямоугольное отверстие глубиной в несколько сантиметров. Проглядывались лишь скалистые породы и совсем немного песка, и наверняка прошло множество веков, пока они снова увидели дневной свет.

* * *

Марта вновь недоуменно пожала плечами и отвернулась. Она вдруг насторожилась, потому что со стороны продолговатого стола, на котором проводился эксперимент, послышался странный шум. Бросив мимолетный взгляд на колбы, она испустила стон.

Плазма кипела вдоль всего пути своего следования. Чья-то преступная рука запустила реостат.

Одновременно в коридорах затянули пронзительные голоса:

— Sic transit hominis regnum!

И тут же на виду у всех взвихрилась, удирая, стайка — числом не менее пятнадцати — зубоскаливших близняшек, некоторые из которых были одеты в немыслимые лохмотья, а остальные вообще были голенькими. Таким вот образом были получены доказательства, что случившееся ранее биологу отнюдь не приснилось.

Ученый бросил взгляд на плиту. И его поразила одна вполне очевидная вещь: близнецы своей песенкой заполнили пробелы шестой таинственной строчки. Судя по всему, они прекрасно знали, что она обозначает.

Но Марта уже стремительно сорвалась с места и бросилась к двери. Уго попытался её удержать за рукав. Ткань легкого дезабилье лопнула, обнажив чудной белизны локоть. И все же ему удалось-таки удержать свою хозяйку на пороге. Та была вне себя и исходила уносившимся в ночь криком:

— Чего я вам сделала плохого, гнусные девчонки? За что вы так мучаете меня?…

— Марта! — жалобно занял Жоаким, спеша на подмогу человеку без ушей.

Ибо молодая женщина отчаянно отбивалась, при этом нескромно оголились её плечи.

Не обращая на это никакого внимания, она размахивала руками и выплескивала угрозы:

— Убирайтесь отсюда! Вон из замка! Я выгоняю вас всех!

В ответ раздалось мощное звучание орга, окаймлявшего пение фантастического хора:

Вот наберемся сил

Радиацию переносить,

И свершатся тогда времена.

Марта испустила сдавленный крик и бессильно повисла на руках подхвативших её мужчин. Они донесли её до кровати в прежней комнате Жоакима.

Очнувшись, она тихо заплакала. Потом. Взяв Уго за руку, вгляделась ему в глаза.

— Уничтожь их! — приказала Марта.

На изуродованном шрамами и глубокими морщинами лице человека без ушей промелькнула целая гамма противоречивых чувств. Но. Быстро оправившись, он, будто робот, пересек лабораторию, забрал лежавший на алтаре карабин и растворился в обширных покоях замка.

Жоаким, как мог, до утра успокаивал прильнувшую к нему Марту, в то время как почти отовсюду слышалась беспорядочная беготня, испуганные вопли и оружейные выстрелы, отдававшиеся бесконечным эхом в бесчисленных помещениях, перекатывавшиеся из зала в зал и из коридора на лестницу.

При каждом шлепке карабине Марта судорожно вздрагивала.

7

Близнецы перестали расти. Они выглядели на тринадцать лет — и это, возможно, уже навсегда. Но зато они нашли какой-то непонятный пока способ размножаться.

Каждый день Уго истреблял их десятками, но так и не смог остановить этот накатывавшийся и всевозрастающий вал.

На них наталкивались повсюду. Они знали бесчисленное множество тайников, глухих мест, подземных темниц и скрытых ходов в лабиринтах замка. Их смахивающий на крысиный топот слышался за деревянными панелями. Их обнаруживали под постелями и в шкафах. Похоже, они не ведали, что такое сон и не переставали ни на секунду тараторить, как сороки, что-то напевали, и неприятно, точно визгливые трещотки, смеялись. Они шатались группами по коридорам, водили хороводы, пританцовывали в зале для стражи, взбирались на самую верхотуру, и висли на старых колоколах в звоннице. В хорошую погоду Жоаким лично наблюдал, как они носились по крышам.

С обоюдного согласия ученый и Марта ожидали, пока их всех полностью не выведут, прежде чем приступить в спокойной обстановке к новому опыту. Но человек без ушей явно выбивался из сил. Время от времени он заходил в лабораторию и прислонял к стенке раскаленный ствол карабина. Он плюхался в кресло и с десяток минут отдыхал, подкрепляясь сандвичем. Затем, как бы с сожалением, вновь брался за оружие и отправлялся на свою охоту, которой не было видно конца.

Марта большую часть времени, наглотавшись успокоительных таблеток, спала. Что касается Жоакима, то он рылся в старинных книгах из числа тех, что не успели сжечь близнецы, стремясь разгадать значение слов, выгравированных на каменной плите.

Однажды Уго пришел за ученым, который в этот момент листал какое-то античное издание, одновременно охраняя покой Марты. По знаку Уго он вышел с ним вместе в лабораторию.

На столе покоилось тело одной из девчонок. Пуля попала ей прямо в лоб. Один глаз вылез наружу. Уго показал на что-то у неё на боку.

Биолог обнаружил там продолговатую припухлость, которая шла от бедра до подмышечной впадины. Он вопросительно взглянул на человека без ушей, но тот сделал знак, что совершенно не представляет, о чем могла бы идти речь. Жоаким прощупал ещё теплое тельце. Под кожей отчетливо проступали контуры какой-то странной опухоли.

Заинтригованный Жоаким тут же вооружился скальпелем и сделал длинный надрез вдоль грудной клетки трупа. Покопавшись в ране, он извлек оттуда нечто, похожее на вытянутый зародыш. Он тщательно рассек ткани и обнаружил оригинальную систему перекрестной циркуляции, связывавшую девочку с утробным плодом.

Жоаким понял, что перед ним абсолютно необычная форма партеногенеза. Он попросил Уго принести ему ещё несколько трупов и вскоре получил возможность проследить все фазы этих родов. Некоторые близнецы имели у себя в боку только маленький узелочек, который было даже нелегко определить на ощупь, у других же была налицо целая опухоль величиной с кулак.

Кончилось тем, что Уго принес ему два трупика близняшек одинакового размера, связанных между собой только гибкой телесной пуповиной. При её вскрытии следов какой-либо циркуляции в ней ученый не нашел. В сущности, то была всего лишь дряблая соединительная ткань, практически не кровоточившая. Кожица в этом месте была очень тонкой. Несомненно, то была последняя перед разделением фаза. И вопрос о том, каким образом близнецы столь стремительно расплодились, отпал.

Оставалось выяснить, чем же они питались? Ведь запасы консервов и других пищевых продуктов, собранные в кухне, оставались почти нетронутыми. Пришлось отказаться от решения этой головоломки.

* * *

Как-то вечером производимый ими шум стал совершенно невыносимым. Карабин Уго не умолкал ни на минуту.

Марта уже не могла спать даже со снотворным. Обхватив голову руками, она замерла в позе отчаяния на бортике кровати. Жоаким заканчивал переписывать усеянный помарками текст.

— Что это они как с цепи сорвались сегодня? — жалобно простонала Марта.

Жоаким бросил взгляд на окна, за которыми временами вспыхивали дальние сполохи.

— Наверняка это как-то связано с приближающейся грозой, — буркнул он.

Его, похоже, в эти минуты больше интересовала работа, которой он не на шутку увлекся, чем близнецы. Его буквально трясло от возбуждения. Наконец он не вытерпел:

— Марта, мне все же удалось этого добиться. Я расшифровал письмена, выгравированные на плите… и это… мне становится не по себе. В отдельных деталях и нюансах я разобрался ещё не до конца, но общий смысл ясен.

Марта взглянула на него с плохо скрываемым равнодушием.

— Это напрямую касается нас, — добавил ученый.

В глазах молодой женщины блеснула искорка интереса. Она прошептала:

— Да вы с ума сошли!

— Увы, нет. В своем поиске я опирался на грамматические правила и лексику, дошедшие до нас из глубины веков. Выяснилось, что текст исполнен на самом старом из всех известных языков. Это не архаический земной и… даже не европейский. Я хочу сказать, что он один из локальных языков, без сомнения во многом способствовавший становлению европейского, но только неизмеримо древнее его. Речь идет о диалекте, родившемся в провинции, когда-то называвшейся Лациум. У меня нет ни малейшего представления, где точно она располагалась. Вероятно, где-то на берегу Средиземного моря, в общем, не так уж и далеко отсюда.

Биолог вытер выступившую на лбу испарину. Выглядел он усталым и донельзя напуганным своим открытием. Но продолжал:

— Было трудно, даже очень. В большинстве книг не хватало страниц… В давно минувшую эпоху этот язык, как представляется, знал свой звездный час…

— И все же: что там выбито, на этой старой плите? — нетерпеливо перебила его Марта.

Пожилой ученый прокашлялся и зачитал охрипшим голосом:

— «Здесь покоится пирене, дочь бебрикса, мать змеи…»

Это написано в первой строке.

— И какое это может иметь отношение к нам?

— Погодите. Я ведь прочитал только то, что имелось на лицевой стороне могильной доски. А на обратной стороне я расшифровал вот что…

В этот миг его голос задрожал ещё сильнее, сделавшись еле слышным.

— «Пройдут века, и кровь…» — тут недостает одного слова… «Кровь оживет в телах молодых девушек…»

Бледная как смерть Марта рывком вскочила на ноги. Жоаким же продолжал читать:

— Далее полностью стерты две фразы, но все-таки можно достаточно отчетливо прочитать следующее:

«Так заканчивается господство человека» и еще: «Новая всемогущая раса…»

Вот и всё. Эти последние слова выбиты очень крупными буквами.

После длившегося какое-то неуловимое мгновение колебания, он закончил:

— Все это донельзя странно и вызывает большую тревогу. Помните тот день, когда у нас во время второго опыта закипела в колбах плазма. Именно тогда близняшки распевали одну из этих фраз: «Sic transit hominis regnum» (Так проходит царство людское. — лат.). Казалось, они знали её назубок, хотя она была сокрыта надгробной плитой да к тому же сохранилась не полностью и читалась с великим трудом… Ах, Марта, сколько вопросов без ответа бродят сейчас у меня в голове. Неужели эта легенда опирается на достоверные факты? И не обладали ли жившие в те времена люди даром предвидения? А даже если все это — не более, чем символ, то вы сами видите, как он прекрасно соотносится с тем, что сейчас здесь происходит. Вы, Марта, похожи на Пирене. Та занималась темными делишками с неким Гераклом, чудовищно могучим монстром. А вы, Марта, вступили в союз с этим жутким и окаянным феноменом, называемым Наукой, чтобы тоже породить змею — дать жизнь этим нечеловеческим извергам-близнецам. На ветхой плите предначертано: «КРОВЬ ОЖИВЕТ». А ползающие по стенам ящерицы — не потомки ли они зачатой Пирене змеи?

В лабиринте помещений замка ни на секунду не стихал топот бесчисленных голых ног. Карабин Уго гремел безостановочно, с каким-то остервенением. Вскоре в комнату влетел и сам человек без ушей, в сердцах швырнув на пол оружие.

Какое-то время он стоял неподвижно — по лицу обильно струился пот, руки тряслись. В складках шеи несколько раз беззвучно опустился вверх-вниз кадык. Взглянув на бумаги Жоакима, он завладел карандашом и скоро накорябал на листке несколько слов. Затем протянул его Марте:

«На них это больше не действует. пули бессильны… ничего не понимаю. они все время топчутся на одном и том же месте. они просто чокнулись».

8

Подобрав карабин, он сделал знак, чтобы следовали за ним. Сам человек без ушей шел впереди. Втроем они миновали лабораторию. От близких громовых раскатов ежесекундно боязливо вздрагивали стекла. Наконец они добрались до зала для стражи, где стали очевидцами безумной вакханалии.

Близнецы голышом прочно держались за руки, двигаясь нескончаемой процессией. Входили через одну из дверей и выходили по лестнице, ведущей в подземелья. Двигались они абсолютно молча, плотно сжав зубы и закрыв глаза.

Уго приставил ствол своего оружия к животу одной из девчонок. Выстрелил. Но она продолжала идти в ногу со своими сестрицами, как ни в чем не бывало. На месте попадания пули возникло лишь маленькое пятно розового цвета, окруженное венчиком из рыжеватого пороха. Да с другой стороны — на спине — появилось второе, но чуть больших размеров. Было слышно, как продырявившая близняшку, но не нанесшая ей никого вреда пуля впилась в деревянный плинтус.

Отныне девчонкам ни к чему было бегать от Уго с его карабином.

Откуда следовали они? Куда? Уго увлек за собой Марту и Жоакима вдоль этой медленной процессии. Они шли вместе с людским потоком, преодолевая многочисленные лестницы, по которым растягивалась эта цепочка близнецов, поднимались и снова спускались, несколько раз забредали под крышу, пересекли какую-то террасу, затерялись в нижних этажах, пока после многочисленных поворотов этой живой нити Ариадны опять не вернулись в зал для стражи. Всё! Круг замкнулся.

Уго кипел от бессильного гнева, Жоаким шел, пошатываясь, Марта громко клацала зубами. Во время похода они убедились, что близнецов уже насчитывались сотни, абсолютно во всем идентичных друг другу.

Жоаким хотел что-то сказать. Его губы задвигались, но с них не слетело ни слова. Тогда он, взяв Уго за руку, сделал тому знак, который человек без ушей, однако, не понял. С видимым усилием ученый подошел к близняшкам. Взявшись за пару тощих запястий, он потянул изо всех оставшихся у него сил. Он явно хотел поломать цепь. Тогда и Уго сделал шаг вперед, занял место Жоакима и попытался проделать то же самое, но также безуспешно.

Переплетенные пальцы девочек, казалось, были прикованы друг к другу. А тем временем беспрерывно двигавшееся живое кольцо постепенно увлекло Уго с собой за пределы зала. Кончилось тем, что он был вынужден вернуться назад, вытирая потные руки о штаны. Затем у него вырвался полный гнева жест, и он покинул помещение. Немигающие глаза, похоже, никак не могли оторваться от девочек.

— Пойдемте, — участливо обратился к ней, еле дыша, пожилой ученый. Давайте уйдем отсюда, Марта.

Но, не услышав от неё ответа, он также остался на месте. И в этот момент послышалось какое-то странное перешептывание, будто близнецы, собираясь затянуть песню хором, начали «распеваться» с закрытыми ртами. Мало-помалу, почти неуловимо, оно переросло в нестройный гул, в котором уже можно было выделить некоторые, пусть пока нечеткие, глуховатые, но слоги. Губы девочек двигались строго синхронно, хотя и практически незаметно. Они с нарастающей быстротой все время повторяли на каком-то совершенно неизвестном языке нечто вроде заклинания типа «ФУЛМЕН, ФУЛМЕН, ФУЛМЕН».

Замок содрогнулся от фантастического по силе удара грома. Вдоль человеческой цепочки вихрем проскочил огненный шар. Все люстры разом погасли.

В наступившей темноте хор продолжал бубнить: «ФУЛМЕН, ФУЛМЕН…» Небо снаружи словно разметало в стороны густыми сиреневыми снопами. Второй огненный шар прокатился вдоль нескончаемой ленты, составленной из десятков и десятков голоногих девчонок, чьи лица с закрытыми глазами светились неземным блаженством. Жоаким с трудом сдержал готовое сорваться с губ восклицание изумления, — со всех близняшек в один миг слетели волосы.

Вернулся Уго. Он привязал на грудь лампу, а в правой руке держал нечто, напоминавшее громадный меч, который он, должно быть, изъял из коллекций оружия в одном из помещений замка. Его продолжало обуревать желание любой ценой разорвать цепь близнецов, а посему он подошел к паре девчат и обеими руками замахнулся своим страшным оружием.

Уго опустил его изо всех сил в промежуток между ручонками. Сверкнула ослепительная искра, и меч, как показалось, отскочил к самому потолку. Уго же повалился навзничь. Его лампа медленно подкатилась к ногам Жоакима.

Биолог, трясясь от охватившего его ужаса, подобрал её и направил пучок света на человека без ушей. Молния поразила того насмерть, и он лежал, жутко оскалившись, с вылезшими из орбит на почерневшем лице глазами.

Марта вдруг принялась кричать что было мочи, не замолкая ни на минуту, возможно, стремясь развеять своим пронзительным воплем весь этот кошмар, как гасят пожар пенистой струей из шланга. Ее протяжный вой закончился на высокой, уже нестерпимой для человеческого уха ноте, оборвавшись икотой. Она, шатаясь, упала в объятия полуобезумевшего от испуга ученого.

Снова зажегся свет. Люстра, мигнув несколько раз, наладилась.

Близнецы по-прежнему безостановочно двигались мелкими шажками. Их лишенные волос головки сверкали от дождя, попавшего на них, несомненно, при пересечении террасы. Голые ножки оставляли влажные следы на каменных плитах пола. Жоаким в ужасе отпрянул при одной лишь мысли, что дождик-то снаружи, радиоактивный. Головы-кругляши детишек начисто лишились глаз, ушей, ртов. Теперь они представляли собой просто шары, завернутые в оболочку из ровной и гладкой кожи. Девочки превратились в одноликую толпу, — у них исчезли даже руки. Мягкие их части вросли друг в друга, образовав единое, длиннющее и без каких бы то ни было стыковок туловище змеи. Ускорившийся процесс клеткообразования интегрировал всех близняшек в один организм. Произошла воистину фантастическая метаморфоза как результирующая из молнии, яда, плоти умершей девочки и ещё сотни биохимических случайностей, в результате которой на свет появилось совершенно новое существо.

Жоакиму претило смотреть на дальнейшее развитие этого процесса. Чудовищность происходившего убила в нем любые проявления научной любознательности. Он увлек за собой Марту, вытолкнув её в коридор, и заперся с ней в лаборатории.

Надрывался телефон, причем, наверняка уже давно, поскольку разбушевавшаяся гроза его заглушала. Ученый, проводив хозяйку замка до кресла, куда она бессильно рухнула, снял трубку. Сказал:

— Да?

На другом конце провода кто-то затараторил на том самом динамичном языке, который он так и не научился понимать.

— Перейдите, пожалуйста, на венерианский, — попросил он. — У телефона Жоаким.

Ему пришлось напрячь все свои голосовые связки, чтобы перекричать адский шум грозы. На звоннице из-за разгулявшегося не на шутку ветра одновременно гудели все колокола.

Отовсюду доносился звон разбившихся оконных стекол и грохот с силой распахиваемых дверей.

Собеседник Жоакима замолк на минуту, затем спросил:

— Могу я переговорить с шефом?

— Марта нездорова, — ответил биолог.

— Сильно?

— Э-э-э… не очень. Это всё нервы, гроза…

— Да, и неслыханной, притом, силы. Молнии будто избрали замок своей целью — так и бьют в него. У вас там, наверху, всё в порядке?

От этого человеческого, полного доброго участия голоса на душе у Жоакима как-то полегчало.

— Уго погиб от молнии, — сообщил он. — Я… может, было бы лучше забрать нас отсюда. А то находиться тут становится просто невыносимо.

— Это в такую-то непогоду? Да это же равносильно самоубийству, старина. Ветер живо перевернет… Постойте! Вы сказали, что Уго…

— Погиб, — повторил ученый.

Внезапно с оглушительным треском вспыхнули яростным пламенем все окна, электросеть вторично вышла из строя. Шум был настолько сильным, что Жоаким даже толком не услышал его. Ему показалось, что барабанные перепонки не выдержали нагрузки, и ученый плашмя упал на пол.

Некоторое время он пролежал в этом положении, прикрыв голову руками. Наконец до его слуха стали доходить неясные шумы. Что-то слабо зашевелилось совсем рядом. Он страшно перепугался и принялся на ощупь разыскивать потерявшуюся в суматохе лампу. Осветил снопом света участок вокруг себя. Звук, оказывается, исходил от скрежетавшей по каменному полу болтавшейся на шнуре телефонной трубки. Он приложил её к уху, произнеся несколько раз подряд: «Алло!» Но его попытки восстановить связь успехом не увенчались.

Биолог взглянул на Марту. Молодая женщина лежала в кресле неподвижно. Выглядела как покойница. Потрясенный Жоаким принялся щупать пульс. Убедившись, что она жива, ученый облегченно вздохнул.

— Оставайтесь на месте! — приказал он. — Я сам займусь всеми проблемами.

Но какими именно? Он куда-то побрел, сам не зная толком зачем, постоял в нерешительности, наконец, вроде, принял какое-то решение.

Найдя зажигалку, он задействовал три старых-престарых керосиновых лампы. Затем, подхватив заброшенный Мартой в угол по возвращении в замок чемодан, напихал туда кое-что из своего личного гардероба, а также несколько платьев из числа находившихся в комнате молодой женщины.

— Уходить, — шептал он, как заклинание. — Немедленно прочь отсюда.

Биолог обежал взглядом шкаф, где при низкой температуре хранились образцы тканей, взятых в свое время Мартой у дочки. Вытряхнув из чемодана часть белья, чтобы освободить место, он все же подошел к холодильнику и, малость поколебавшись, открыл его, вытащив несколько пробирок.

Но его тут же стали одолевать сомнения. Что-то было явно не в норме. Они были теплыми! Присмотревшись повнимательней, ученый состроил гримасу. Под давлением газов вылетели пробки. А все содержимое, судя по запаху, прогнило. Тогда он решительно забросил их вовнутрь холодильника, так и не решив для себя: опечалило ли его это открытие или же, наоборот, освободило от тяжкого бремени на душе. В любом случае одно было ясно: этому дьявольскому эксперименту впредь не бывать.

Набросив на плечи Марты манто, он взял её за руку. Молодая женщина покорно встала, не произнося ни слова. Подхватив чемодан, он увлек её за собой. В подражание бедняге Уго он приладил лампу на груди.

В зале для стражи все так же неутомимо ползала змея с человеческой кожей. Она достигала теперь в толщину тридцати сантиметров. Выглядела бесконечной, вползая в одну и исчезая в другой двери. Исстеганное дождем чудище оставляло за собой мокрый след, стирая когда-то расписанные девчонками мелом на полу классы.

— Осторожно, Бога ради не дотроньтесь до нее! — предупредил Жоаким.

Он помог Марте перешагнуть через монстра, и его сердце буквально замерло, когда длинное манто Марты слегка коснулось «животного».

Влажная шкура последнего вздрогнула от этого контакта. Несколько метров этой длинной телесной кишки покрылись рябью.

— Вот и всё, что осталось от них, — тихо прошептал Жоаким. — Они все взаиморастворились друг в друге, и только Богу известно, какая таинственная жизнь оживляет это…

Он так и не нашел определения змееобразному страшилищу. Заметив, что разговаривает сам с собой, ученый в недоумении пожал плечами.

Жоаким подтолкнул Марту к лабиринту, который выводил к фуникулеру. И в этот момент в сознание закрались две ужаснувшие его мысли: найдет ли он без Уго дорогу и как справится с гигантскими пауками-стражами?

Тем не менее биолог продолжал решительно шагать вперед, поскольку полагал, что все равно ничего более отвратительного, чем то, что осталось позади, он уже не встретит.

Он попытался выведать у Марты хотя бы крохи сведений относительно маршрута, которым предстояло следовать. Но та выглядела абсолютно невменяемой. Она просто плелась за ним, как робот. К счастью, Жоаким вскоре разобрался, что не нуждается ни в чьей помощи. После многократных прохождений тропа была достаточно проторена предшествовавшими поколениями. Так что вполне достаточно было присматриваться к внешним признакам, свидетельствовавшим о том, что ту или иную галерею посещали чаще, чем другие, и избегать тех, где, на первый взгляд, нога человека почти не ступала. Впрочем, определить это не составляло большого труда, так как в последних скопилось намного больше грязи.

Что касалось пауков, то от вида первого из встреченных Жоаким шарахнулся на полметра назад. Но не по причине опасности с его стороны, а потому что уж очень неприглядным был его труп — груда расколотых и пустых внутри лап, как от выеденного лангуста.

Сдерживая отвращение, ученый прошел мимо опустевшей клетки, в которой висела теперь уже бесполезная цепь. Его подошвы кромсали остатки хитинового панциря. В подобном же состоянии оказался и второй гигант, затем — третий, как и все остальные. Уж не порезвились ли тут близняшки?

Ученый ускорил шаг, Твердо вознамерившись залечь и никуда больше не рыпаться после того, как достигнет мостика фуникулера. Там он будет терпеливо поджидать спасателей снизу, которые, по его разумению, должны будут вскоре обеспокоиться его молчанием и подняться к замку для выяснения причин этого.

Он постарается увезти Марту в другой уголок универсума и принять все меры к тому, чтобы она забыла о пережитых на Земле ужасах.

Третья часть

1

Разгоралась заря. Натянув сапоги и перчатки, человек поверх одежды набросил на себя также и непромокаемый плащ с прозрачным капюшоном.

Сейчас он стоял на плоской крыше здания. Перед ним раскорячилась тренога со сдвоенной подзорной трубой, нацеленной на горные вершины. Несколько электрических проводов связывали этот оптический прибор с черной квадратной коробочкой, лежавшей на полу.

Человек слегка согнулся в коленях, прилаживая глаза к окулярам. Он попытался обеими руками подрегулировать инструмент.

Недалеко от него крыша разверзлась. Из люка выполз второй точно так же одетый мужчина.

— Ну что? — поинтересовался он.

— По-прежнему после тринадцатой опоры ничего не видно. Туман слишком густой и не пропускает лучи. А сами они не пытались связаться с нами?

— Нет, — отозвался его собеседник. — Линия, несомненно, повреждена. Я опасаюсь за шефа. С какой это стати вместо неё говорил Жоаким? Там, наверху, происходит что-то такое, что вызывает тревогу. Я даже представить себе не могу, что Уго больше нет в живых…

Первый из наблюдателей оторвался от подзорной трубы. Он принялся расхаживать по цементному покрытию крыши, энергично размахивая руками, дабы хоть чуточку согреться. По ходу гоготнул:

— В жизни не видел такой грозы!.. Смахивает на настоящую бомбардировку. Удивительно, что все молнии точно били прямо в замок. Должно быть, Жоаким умудрился смастерить что-то такое… что притягивает их к себе.

Второй пожал плечами.

— Но Жоаким ни разу не обращался с просьбой поставить ему что-нибудь из материалов, связанных с электричеством. Мы отправляли наверх только микроскопы да…

— Ты забываешь об этих огромных табло, утыканных реостатами и цветными лампочками.

— Не вижу, с чего бы это подобные штучки начали вдруг навлекать на себя молнии.

Взмахом руки первый из мужчин устало отмел все эти бесполезные предположения.

— Поживем — увидим, — промолвил он.

Постепенно туман вокруг них начал рассеиваться. Стали проступать металлические сооружения, ангары, тросы навесной дороги. Последние сплелись в трагическую паутину в подернутом сумрачной пеленой небе; вдоль них, словно холодные и прозрачные жемчужины, медленно скользили сконденсировавшиеся капельки влаги.

Обнажилось, наконец, и обширное пространство, на котором перехлестывались в грязи колдобины от колес и гусеничных транспортных средств. Цепочками тянулись от одного здания к другому люди. Застывшие двойные подъемные краны походили на великанов, воздевших руки в молчаливой мольбе к какому-то божеству Пурров.

Время от времени в том или другом месте слышались голоса, отдававшие команды. Раздавались свистки, в ритме которых выполнялся какой-нибудь рабочий маневр. Из склада выкатился небольшой состав из вагонеток, водитель звякнул в колокол, после чего поезд скрылся за нагромождением прикрытых брезентом ящиков.

Неспешно полз в гору по бетонке крупный грузовик с обутыми в цепи колесами. Он втянулся в крутой поворот и вскоре скрылся за огражденной обочиной, срывавшейся в пропасть. Но ещё долго откуда-то из глубин гор доносился натужный рев его мотора и взвизгивание тормозов.

Один из собеседников начал надсадно кашлять под своим капюшоном.

— Обратился бы ты к врачу, — посоветовал второй.

— Да он проверял меня счетчиком Гейгера всего пару дней тому назад.

— И что?

— Да ничего не обнаружил.

— Не очень-то я верю этому Матиасу. Он безнадежно сел на иглу. Шефу давно следовало бы избавиться от него. Вспомни-ка того типа, что в прошлом году высунулся наружу без капюшона. Уверяли, что он якобы выздоровел после этого. А у него спустя всего два месяца развилась базедова болезнь, а кожа сплошь покрылась красноватыми пятнами. Поверь, тебе стоило бы проявить настойчивость… Кстати, он осмотрел твое горло?

— Заурядный ларингит.

— Да-а-а.

Он замолк и, передернув плечами, приложился глазами к подзорной трубе.

— Эй!

— Что такое?

— Я вижу уже на расстояние до двадцатой опоры. Они спускаются вниз.

— А замок так и не просматривается?

— Даже и не пытаюсь этого делать: слишком далеко.

— Верно, но он ведь расположен весьма высоко, и там, возможно, туман более разреженный.

Последовала пауза. Затем тот, кто стоял без дела, произнес:

— Скажи-ка, сколько их там, в люльке? Не исключено, что парням все же удалось подняться до замка. А не прихватили ли они с собой в обратный путь и хозяйку?

— Помолчи, пожалуйста. Они начали подъем только в три часа утра. Сразу видно, что в горах ты не шибко разбираешься. Ведь сейчас едва минуло пять часов. Впрочем, не вижу причин для того, чтобы сюда пожаловал и шеф. Гроза-то уже прошла.

— Жоаким сообщил, что она заболела… Лично я думаю, что после смерти дочери она здорово изменилась. Дела пока идут, но самоходом, а вот прежней удали явно не достает, да и инициативы не чувствуется. Спрашиваешь её, к примеру, как действовать в отношении новой разработки, а она отвечает: поступайте точно так же, как было с четвертой. Такое впечатление, что ей не терпится поскорее от тебя отделаться. А ведь седьмая покрыта тысячеметровым слоем воды. По-хорошему там надо бы задействовать намного более мощные средства. Это же, смею тебя заверить, исключительное по важности место. Целых десять квадратных километров. А ведь одна находка так и следует за другой! И конца краю этому не видно. Как он, кстати, назывался в прошлом, этот город?

— Что-то вроде Парижа или Парисса, уж и сам теперь не знаю.

Внизу стайка выпачканных в грязи людей подошла к зданиям. Они принялись отчаянно размахивать руками, подавая какие-то сигналы. Один отважился даже чуть приподнять краешек капюшона с тем, чтобы его можно было услышать на расстоянии. Но все равно разобрать, что он выкрикивал, было невозможно.

— Вот олух! — бросил в сердцах тот, кто работал с оптическим инструментом. — При таком тумане он же сожжет себе все легкие! Этого дурака и жалко не будет, когда начнет харкать кровью. Спустился бы ты к ним, старина, и выяснил, чего они хотят от нас.

Второй, молча кивнув, пошел открывать люк на крыше. Опустившись в него, он тщательно прикрыл крышку над головой. Он проследовал далее по коридору, где его по ходу исхлестали водные струи, освободился от своего одеяния в теплой комнатушке, где старательно вымыл руки и поднес к губам стаканчик жидкости розового цвета. Прополоскав рот, он сплюнул в умывальник и внимательно осмотрел глотку в зеркале.

Пожав плечами, мужчина направился затем в просторное помещение, куда по одному входили другие люди, тут же пристраиваясь спинами к теплому радиатору.

— Ну, так что стряслось? — осведомился он.

Один из вновь прибывших, утомленно махнув рукой, произнес:

— Фуник полетел, и надолго. Подумать только: обрушилась четверть всего холма! Опоры снесло на протяжении пятисот метров. Теперь в овраге до чертиков металлолома, и его придется доставать оттуда.

— Выходит, что они изолированы там наверху?

— Да вроде бы так. Теперь, чтобы добраться до них, надо карабкаться по северному склону.

— А вертолет… Сообщивший новость субъект саркастически хмыкнул:

— Вертолет! Вертолет! А ты не сдрейфишь полететь на нем? Учитывая разгулявшийся ветер и вихри, что размажут тебя по скалам одного из трех горных пиков?

— Но шеф, похоже, болен.

— Знаю, знаю. И поскольку все мы в той или иной степени неравнодушны к чарам Марты, то предпочитаем предпринять попытку взобраться с севера. Придется пару дней вертикально повисеть на канате! И все это время не снимать капюшонов! А впереди ещё и обратный путь. Это говорит вам о чем-нибудь, парни? По возвращении не обойтись без нескольких обмороженных ног и обугленных легких. Но что не сделаешь ради Марты, разве не так?

2

Вот уже несколько часов, как Жоаким и Марта сидели в вестибюле, примыкавшем к тоннелю фуникулера. Они ждали. После окончания грозы Марты не произнесла ни слова.

Время от времени Жоаким вставал и спускался к железным переходным мосткам, вглядываясь в кабель — не дрожит ли тот, — а также силился уловить — не искрит ли мотор. То и другое означало бы приближение вагонетки подвесной канатной дороги. Но все его надежды не оправдывались.

И тогда ученый неизменно возвращался к молодой женщине и тушил переносную лампу. Тока в сети по-прежнему не было.

В наступавшей темноте он вновь принимался трепетно прислушиваться к малейшим шорохам. Обмирая от страха, он воссоздавал в памяти образ гнусного монстра из зала для стражи. И каждую секунду ему казалось, что он слышит, как ползут змеиные телеса по разветвленной сети лабиринта.

При виде стиснувшей зубы Марты у него сжималось сердце. Он пытался как-то согреть её руки-ледышки, крепко сжимая их в своих ладонях. Она не противилась, безучастная ко всему на свете, опустошенная душой.

Биолог перебирал в уме детали всего, что приключилось с ним с момента отлета с Венеры и прибытия на Землю, где он подключился помогать нечестивому делу. Этот грандиозный, но неудавшийся эксперимент начисто лишил его всякой казавшейся теперь безмерной глупостью религиозности. В сущности, он только сейчас по-настоящему достиг совершеннолетия, освободился от всех этих табу, что с детства сдерживали его развитие. Наконец-то ученый смог осознать ставшим свободным разумом и то, до какой степени были обоснованы некоторые венерианские заповеди. Любая наука несла в себе опасность. И хотя раньше он придерживался другого мнения, в эти минуты был вынужден признать, что крайне рискованно касаться как атома, так и клетки человеческого организма. В этом смысле Его Высокая Осторожность был совершенно прав.

Но Жоаким негодовал в связи с тем, что соблюдение этого принципа было доведено Его Высокой Осторожностью до неоправданной крайности. Если бы Священник-Инспектор не придирался столь вздорно к нему в том, что касалось его опытов на лягушках, то он сумел бы продвинуться в своих исследованиях намного дальше и не оказался бы таким беспомощным перед феноменом близнецов. Его Высокую Осторожность следовало бы величать Святой Трусостью. Он явно находился в руках этой малодушной Консистории. И его эмблему на фронтонах храмов вполне заслуженно надо было бы сменить: вместо меча изобразить страуса, прячущего голову под крыло. Вот она, сермяжная правда!

Его Высокая Осторожность боролся с наукой методом запретов. До чего смехотворно! Наилучшим приемом для него в этой схватке явилось бы нападение. Оборонительная стратегия всегда вела только к беде. Ополчиться против тех опасностей, что таит в себе наука? Ладно, согласен. Но делать это надлежало наступательными средствами, иначе говоря, поощряя ученых в их деятельности, а не всемерно тормозя её.

Жоаким проклинал официальный обскурантизм. Ретроспективно в нем поднималось нечто вроде волны гнева всякий раз, когда вспоминались нанесенные обиды. С ним обращались как с ребенком. Стоит ли тогда удивляться, что, не выдержав слишком сурового воспитания, тот взбунтовался. А из этого мятежа и возникло потом все так трагически проявившееся зло.

Внезапно ученый насторожился. Он уловил какой-то шум в коридоре. Тот напоминал прерывистое шуршание по цементному полу. Вдоль стены доносилось чье-то шипение. Временами все стихало, но затем это нечто начинало еле слышно царапать пол, неумолимо приближаясь к ним…

Жоаким не решался даже пошевелить мизинцем. Марта чуть слышно горестно вздохнула и сделала слабую попытку высвободить руки: объятый диким ужасом, Жоаким не заметил, как сжал их изо всех сил. Этот слабый стон привел ученого в чувство, разом освободив его от раздражавшего паралича. На ощупь отыскав в потемках лампу, он молча поднялся. Шагнул к двери. Еле различимое скольжение чего-то по полу возобновилось, заметно приблизившись к их убежищу.

Жоаким направился, крадучись на подгибавшихся ногах, к коридору. С ходу напоролся, больно стукнувшись лбом, на дверь и с испуга чуть не завопил во весь голос. Он поспешно зажег лампу. Его взгляд тут же выхватил из мрака белое пятно, трепетавшее, словно чье-то крыло, на легком сквозняке, — оказалось, то был обыкновенный листок бумаги, сложенный вдвое!

Жоаким бессильно привалился к стене. Вытер обильно выступивший на лбу ледяной пот.

Едва оправившись от шока, биолог мужественно прошагал до угла коридора и осветил его метров на пятьдесят. Пусто.

Возвращаясь в вестибюль, он подобрал нагнавшую на него столько страху бумажку. Сразу же узнал её. Должно быть, она выпала у него из кармана, куда Жоаким поспешно сунул её перед бегством сюда. Это был черновик его работы по расшифровке надписи:

«Здесь покоится пирене, дочь бебрикса, мать змеи…»

Он надолго задумался над смыслом второй части текста:

«Так заканчивается господство человека… новая всемогущественная раса».

Поперек, напоминая о разыгравшейся трагедии, бежала торопливо начертанная рукой бедняги Уго строчка:

«На них это больше не действует… ничего не понимаю…»

Этот крохотный листочек являлся кусочком недавнего прошлого, доказательством того, что все случившееся не было плодом воспаленного воображения свихнувшегося человека.

— Новая всемогущественная раса, — громко произнес Жоаким.

Он содрогнулся и смял черновик в руке. Еще раз прислушался к зловещему эху, доносившемуся из коридора. Только сейчас ученый заметил, что продрог до мозга костей и с грустью вспомнил о своем жилье, в котором не так давно Уго заботливо поддерживал огонь в камине, постоянно подбрасывая туда охапки дров.

Жоаким взглянул на Марту. Она несколько раз мигнула от света лампы. Спросил ее:

— Как вы себя чувствуете?

Хозяйка замка смолчала. Но в её глазах Жоаким прочел до глубины души потрясшую его муку. В его представлении Марта была крайне хрупкой и изящной женщиной, на которую слишком жестоко и непомерно обрушилась судьба. В груди ученого что-то надорвалось. На сердце накатилась волна долго сдерживаемой нежности. Он присел рядом и заключил молодую женщину в объятия. Поцеловав Марту в лоб, он заговорил с ней так, как никогда бы в жизни не решился сделать раньше, обращаясь к хозяйке замка, гордой принцессе Пурров.

— Моя милая подбитая на лету пташка, — вырвалось у него. — Я спасу вас, вот увидите. Увезу вас отсюда далеко-далеко, и вылечу, и… Я люблю вас, Марта. Вы сразили меня уже при нашей самой первой встрече, но я не отдавал тогда себе в этом отчета. Позвольте же мне признаться в этом теперь и повторять эти слова снова и снова, какими бы смешными они ни казались в устах старика вроде меня. Я буду заботиться о вас всегда, как отец в отношении собственной дочери.

Какое-то время он убаюкивал её на своей груди. При этом не уставал твердить:

— Я люблю вас. Последняя радость в моей жизни наступит только тогда, когда удостоверюсь, что вы спасены. О, да! Я все сделаю, чтобы вывести вас из этой передряги целой и невредимой.

Все это выглядело весьма комично. И он прекрасно сознавал сей факт. Но подобные заверения пробудили в нем энергию, свойственную лишь молодым людям. К тому же поблизости не было никого, кто мог бы посмеяться над ним; не стоило принимать в расчет даже Марту, поскольку в эти мгновения её разум, похоже, затерялся в каком-то неведомом и таинственном измерении.

Биолог обулся в сапоги, напялил на себя прозрачный плащ с капюшоном и натянул на руки перчатки. После недолгого раздумья заставил подняться и проделать то же самое и Марту. Она покорно следовала его указаниям.

Усадив её снова на скамейку, Жоаким бросил:

— Я скоро вернусь.

Он спустился по ступенькам, которые вели к мосткам у фуникулера. Его шаги гулко чеканили по металлу, порождая угрюмое эхо, терявшееся где-то в тоннеле.

Ученый соскользнул на каменистый склон, двигаясь в направлении блекло подсвеченного туманным днем метрах в ста ниже его полукруга.

Минут через пять он выполз наружу и заковылял по сырому откосу, то и дело поскальзываясь на круглых гальках. Ориентировался по тросам подъемной дороги, изгибавшимся от одной опоры к другой, пока не вышел на край пропасти.

При этом он едва не загремел с высокого утеса. Было ясно, что дальнейшее продвижение вперед было невозможным.

Биолог немного постоял у каймы пропасти, возвышаясь над океаном напоминавшего вату тумана. Он ещё мог различать пару пилонов — контуры третьего лишь слегка проступали в окружавшей его со всех сторон мгле.

Жоаким принялся кричать что было мочи:

— На помощь!

Но голос, заглушаемый капюшоном, звучал глухо и явно разносился не так уж и далеко. Тогда, обреченно махнув рукой, он открыл лицо и заорал во все горло:

— Спасите Марту! Эй, вы, там внизу, слышите ли меня? Э-э-й!

Переводя дух, он полной грудью вдыхал смертельную влажность воздуха.

Он продолжал надрываться, пока не охрип, понимая, что его призывы попусту теряются в горах. Обессилев, он пошел обратно, тяжело ступая и останавливаясь через каждый десяток метров, чтобы перевести дыхание. Приближаясь к тоннелю, заметил желтого, в руку толщиной, слизняка, лениво уступившего ему дорогу, испачкав при этом гравий мерзкой пленкой.

Неожиданно до него донесся крик, точнее, нечто похожее на отрывистый смех, раздававшийся где-то в глубине тоннеля. Его сразу же захлестнула мысль: «Что-то стряслось с Мартой!»

Жоаким рванулся, задыхаясь, вперед, ворвался под мрачные своды коридора и сразу же зажег лампу. Он живо представил себе, как Марта в этот момент насмерть схватилась с…

Совершенно изнуренный, он кое-как вскарабкался на мостки и плашмя растянулся на полу, чувствуя во рту привкус крови. В ушах нестерпимо звенело, словно там бухали в барабан. Он с трудом пробормотал:

— Мар… Марта!

По ступенькам он уже карабкался на четвереньках, уподобляясь животному. В вестибюле никого не было. Голос заулюлюкал чуть дальше, в коридоре. То был рассыпавшийся горохом безумный смех, раздававшийся в паузы между куплетами старинной песни, примитивной, отражавшей все зловещие легенды прошлого:

Вокруг замка черного,

Вокруг замка черного

Любой вход закрыт-зарос.

Отчего?

…А в кустах нет боле роз.

Жоаким, пошатываясь, поднялся на ноги и, прижимая руку к груди, словно пытаясь сдержать бешено колотившееся сердце, потащился по коридору. Он хотел позвать Марту, но из горла вырвался едва слышный шепот.

А тем временем песня Марты причудливым эхом пульсировала по закоулкам лабиринта:

Замок — место совсем глухое,

Замок — место совсем глухое.

Лишь ветер рыдает тоскливым стоном.

Что такое?

То время истекает колькольным звоном.

Жоаким мобилизовал все физические ресурсы своего уже достаточно немолодого тела. При выборе направления движения он опять ориентировался по степени освоенности предшествовавшими ему ходоками коридоров. Но миновав три перекрестка, ученый вдруг обнаружил, что голос стал затухать, причем, как ему представлялось, теперь он доносился откуда-то сзади.

В конце длиннющего коридора,

В конце длиннющего коридора

Свеча преогромная светом мигает…

О чем разговоры?

Крест золотой на стене сверкает.

Совсем потеряв голову, Жоаким побрел обратно. Марта, очевидно, сворачивала в этой запутаннейшей сети галерей, нашпигованных обвалами и всякого рода ловушками и темницами, просто так, наобум, ничуть не раздумывая.

Он позвал:

— Марта!

Но его полный тревоги призыв отскакивал, подобно шаловливому мячику, от сводов.

— Т-а-а-а! Марта-а-а-а! Т-а-а-а! Т-а-а-а!

Его крик, трижды прокрутившись в лабиринте, возвратился к Жоакиму, вынырнув сразу из двух проходов, — впереди слева и сзади справа. Ученый развернулся и споткнулся о камень. Выпав от удара из рук, лампа на мгновение выхватила из мрака позеленевшие от плесени и накопившейся веками грязи стены; она шлепнулась на пол, и обрезанный выступавшим углом конус света выхватывал теперь из темноты лишь небольшой участок, жестко окантуривая гуду червей, копошившихся в животе гигантского паука.

Жоаким потянулся закованной в перчатку рукой за лампой. Паук, несомненно, был мертв. На его суставчатом туловище болтался кусок оборванной цепи.

Ученый высветил часть коридора прямо перед собой, и резко отпрянул. Всего в нескольких сантиметрах от сапог пол проваливался в угрюмо черневшую прямоугольную дыру. От волнения у него закружилась голова. Жоаким оперся рукой о стену, но тотчас же отдернул её. Он натолкнулся на что-то податливо-мягкое, нечто живое, чья плоть вздрогнула под его пальцами. Биолог пристально вгляделся, но было уже поздно: тварь удрала. Чьи-то лапы проворно простучали по плитам позади кучи обломков: «Это крыса, вне всякого сомнения, она», — постарался убедить самого себя Жоаким, чтобы не дать разгуляться воображению, способному нарисовать куда более мерзкую картину.

Осторожно, на цыпочках, он отодвинулся от колодца. Странно, однако! Он готов был поклясться, что уже проходил этим путем. Но сие было немыслимо. Тогда, спрашивается, сколько же раз он поворачивал обратно? И вообще: с какой стороны он сюда приплелся? Жоаким ещё раз позвал Марту. В ответ дробный смех, прозвучавший где-то далеко-далеко, но затем быстро приблизившийся. Ясно: он никак не мог доверять акустике этого лабиринта, безобразно деформировавшей расстояния. Тогда ученый заковылял на авось. На лбу морозко выступила испарина при мысли о Марте, плутавшей здесь без какого-либо источника света.

Неожиданно он вновь услышал её где-то справа, на этот раз — он был абсолютно уверен — совсем недалеко. Она распевала другой куплет своей лишенной видимого смысла песенки:

На пышном ложе злотом,

На пышном ложе златом

Краса-королева забылась сном.

Почему?

Корона ее — цветов увядших сонм.

— Марта! — что было духу крикнул Жоаким. — Прекратите петь эту чепуху, дорогая. Отзовитесь! Говорите спокойно, потому что из-за эхо невозможно правильно ориентироваться в этом хаосе коридоров… Марта!

Он стал осторожно пробираться в казавшуюся тупиковой галерею и лишь в самый последний момент заметил открывшуюся сбоку щель с неровными краями. Он смело сунулся туда, обдирая плащ о стены, чуть не упал, ступив на покатую кучу мусора, забившегося ему в сапоги. Позади вновь раздался явно безумный голос:

Глаза ее ввалились совсем,

В глазницы втянулась пара очей.

Чудо-тело стало грудой… костей.

Жоаким обернулся. В углу притулилась Марта. Капюшон оторвался и беспомощно висел на плече, спутанные волосы — все в паутине. Она натужно покачивала головой — слева направо, снова налево…

Заслоняясь от резкого света лампы, она прикрыла глаза рукой и повторила, скорее речитативом, чем напевая:

— …Чудо-тело стало грудой… костей, dominus benedicat vos.

Жоаким сразу же по характерному звучанию признал тот самый язык Лациума, на котором были написаны древние книги. Он заскользил по наклонному склону. В сапоги набилось ещё больше гравия. Устало присел возле молодой женщины. Та, помаргивая, взглянула на него и вдруг зашлась в пронзительном вопле, который втянулся в бесконечную путаницу ходов, и ломаясь об острые зубцы камней, покатился, изломанный на тысячи осколков-эхо, куда-то далеко, отскакивая от свода к своду.

— Марта! — умоляюще произнес Жоаким, крепко прижимая её к груди. Марта, успокойтесь! Это же я, Жоаким.

Она выдохнула:

— Почему?

— Что? — недоуменно переспросил биолог, прежде чем сообразил, что этот вопрос входил неразрывной частью в распевавшиеся ею куплеты старинной песни.

Марта повторила:

— Отчего, что такое, о чем разговоры?… Королева уже давно умерла. И ветер рыдает под дверями.

Затем она принялась тихонько всхлипывать.

Совсем обессилев, Жоаким чуть было не расплакался вместе с ней от осознания собственной немощи, ужаса и отчаяния.

Его губы предательски задрожали, и он крепче сжал Марту в объятиях.

3

Марта замкнулась в покорном молчании.

Жоаким не смог бы сказать, сколько часов он подталкивал её перед собой, фактически таща молодую женщину на собственном горбу по извилинам подземелья. Он безуспешно пытался отыскать выход. Свет лампы постепенно тускнел, и он старался теперь зажигать её пореже — только в опасных местах и при разветвлениях. Большую часть времени он пробирался на ощупь.

Пару раз ученый прикорнул, растянувшись прямо на плитах. Но перед этим, дабы исключить возможность побега Марты, он связывал её полосками своего разорванного плаща.

Его охватила невыразимая слабость, мучила жажда. Он уже предчувствовал, что вот-вот наступит момент, когда упадет замертво. Если бы Жоаким был один, то не стал бы этому противиться. Единственным источником его энергии оставалась любовь к Марте. Но и он начал иссякать, превратившись в слабый и прерывистый ручеек мужества.

Внезапно возникли галлюцинации. Из окружавшей их тьмы начали выступать, выплясывая причудливый танец, какие-то светившиеся точки, затем — светлые пятна на своеобразном сером фоне. Он помотал головой и усиленно потер глаза. Но видения не исчезали. Тогда Жоаким зажег лампу.

Окончательно одурманенный, он тупо уставился в сочившиеся влагой стены, в земляные завалы на пути и валявшиеся кругом камни. Вновь погасил лампу и стал вслепую карабкаться по песчаному склону вверх. Левой рукой продолжал сжимать хрупкую кисть Марты.

Галлюцинации возобновились через полминуты. На этот раз они приняли форму тусклой кляксы на вершине очередной осыпи. Она деформировалась и разрасталась по мере продвижения Жоакима. То было… нет! Вовсе не видение!

Дневной свет! Грязноватого, с налетом печали, оттенка, он пачкал истлевшие камни. Великолепный и чудный!

Жоаким, задыхаясь, взобрался на гребень. Посадил на пол Марту и рискнул выглянуть в отверстие с рваными краями. Увидел по ту сторону почти полностью сохранившийся коридор. Свет пробивался издалека. Но на первый взгляд каких-либо препятствий впереди не просматривалось.

Щель была слишком узка, чтобы пролезть в нее, и Жоаким лихорадочно заработал руками, выгребая песок. Несколько комков песчанистого известняка протолкнул вперед, расширил дыру, поработал ногами, расшатывая пинками камни.

Ухватив Марту за руку, он протолкнул её перед собой в образовавшийся проход. Не удержавшись на ногах, оба кубарем покатились по насыпи. Долго лежали рядышком, набираясь сил для того, чтобы преодолеть сотню метров, отделявшую их теперь от ясно видимого отсюда выхода наружу. «Это фуникулер, — подумалось Жоакиму. — Люлька давно уже должна была бы прийти за нами. Вот-вот мы увидим на мостике людей. Людей, людей!»

Он привстал, подтянул Марту к себе и, придерживая молодую женщину, двинулся в путь. Собрав остаток сил, крикнул:

— Эй!

Но уже вступая в прямоугольник света, он почувствовал, как болезненно сжалось сердце. За отвалившейся плитой отчетливо проступало помещение. Подняв глаза, он сразу же узнал до боли знакомые стрельчатые своды. Приподнялся на цыпочки и просунул голову… в лабораторию.

На скособочившейся каменной плите прямо на него пучились полустертые буквы надписи:

Gens nova om ipoten

«Новая всемогущественная раса»

Отсутствие некоторых знаков как бы окутывало формулу некоей несущей в себе пагубу аурой. Будто её вслух произносила щербатым ртом какая-то ведьма.

— Угодили прямо в логовище монстра, — упавшим голосом произнес Жоаким.

Он взглянул на Марту.

По-прежнему неотразимо прекрасная, даже с черной каймой вокруг глаз. Но её взор на ничего не выражавшем лице был каким-то потерянным, блуждающим. Как ни странно, но обильная паутина в её волосах выглядела вуалью новобрачной.

— Ну что же, пойдемте! — обреченно выдохнул Жоаким.

Взяв молодую женщину под мышки, он попытался её приподнять. Но она оставалась инертной, никак не реагируя на его усилия. В итоге оба опять свалились в дыру.

Жоаким просидел, не шевелясь, долгих минут десять. Восстанавливал дыхание.

Наконец он поднялся и пролез в щель один. Затем, распластавшись, он зацепился сапогами за края отверстия и протянул руки молодой женщине. Но та, похоже, даже не замечала его, и ученому пришлось несколько раз настойчиво вполголоса взывать к ней:

— Марта, возьмите меня за руки… Послушайте, Марта, надо же выбираться отсюда… Слышите?

В конце концов она с совершеннейшим равнодушием откликнулась на его просьбы. Биологу понадобилась вся многократно приумноженная любовью к ней энергия, чтобы вытянуть Марту на пол лаборатории.

* * *

Покачиваясь из стороны в сторону, Жоаким добрел до двери и настороженно прислушался. Ни звука. Скорее — и это было ещё страшнее стояла такая густая тишина, будто кто-то, говоря музыкальными терминами, взял диез очень низкого регистра. У ученого создавалось впечатление, что где-то неподалеку затаилось нечто тяжеловесное, жуткое и величественное. По коже пробежали мурашки. Сами собой заклацали зубы. Наполовину парализованный страхом, он с трудом подчинил своей воле непослушные мускулы, чтобы закрыть дверь и задвинуть щеколду.

Вернувшись к Марте, он обратил внимание на то, что и она испытывала такое же волнение. Биолог усадил её поудобней в кресло, стараясь производить как можно меньше шума. Пошел наполнить стакан из водопровода и нервно вздрогнул, когда, повернув кран, услышал, как громко загудела в трубах вода. Он протянул бокал Марте, но та, судя по всему, его попросту не замечала. Пришлось прижать краешек к губам молодой женщины. Вся дрожа, она принялась неловко пить, но поперхнулась и закашлялась. Стакан упал на пол с невыносимым для обостренной чувствительности ученого грохотом.

Он надолго застыл, опасаясь, что тем самым привлек к лаборатории чреватое бедой внимание. Затем биолог утолил жажду сам, хлебая воду, как дикарь, прямо из ладони.

Вытерев губы, взглянул в направлении своей комнаты. Он едва не шлепнулся в обморок, увидев, что дверь в неё приоткрыта и в затененном треугольнике что-то поблескивает. Жоаким, автоматически, будто заводная игрушка, переставляя ноги, пересек всю лабораторию. Вошел в помещение и, нагнувшись, обнаружил, что это отсвечивала часть позолоченного корешка совершенно безобидной книги. Он безвольно опустился на кровать и просидел так какое-то время — настороже, в состоянии полной, хотя и чуткой, опустошенности, при которой исчезли всякие представления о времени.

Через проем двери в другом конце лаборатории ему был виден неподвижный силуэт Марты, скрючившейся в комочек в громадном кресле.

Солнце пробивалось сквозь оконные стекла хилым желтоватого оттенка сиянием, расползавшимся по каменным плитам. Оно лениво перемещалось по мере того, как истекал час за часом, играя бликами на колбах, выстроившихся в ряд на большом столе, словно последовательно маркируя одну за другой фазы проведенного сатанинского эксперимента.

Из плохо завернутого крана, отсчитывая секунды, с раздражающей монотонностью капало в фаянсовую раковину умывальника.

Проникавшие снаружи в лабораторию солнечные лучи всё больше и больше удлинялись, пока не коснулись двери, выводившей в коридор, после чего моментально исчезли. Всюду сгустились серые, отдававшие грустью тени.

Страх перед надвигавшейся ночью вывел Жоакима из ступора. Он вскочил и, пощелкав впустую электрическими выключателями, зажег две керосиновые лампы.

С нежностью вытер влажным полотенцем лицо Марты, рукой осторожно снял паутину, замаравшую её волосы и одежду.

Она вроде бы несколько успокоилась, и Жоакиму удалось немного покормить молодую женщину. При этом он обращался с ней, как с малышкой, заставляя глотать с ложечки содержимое консервной банки, завезенной с Венеры. Поел сам и, несколько успокоившись, решил полистать ту самую книгу, кусок позолоченного переплета которой ещё совсем недавно так его напугал.

Ученый подобрал её с пола, наугад раскрыл и с удивлением обнаружил, что до сих пор почему-то не читал. Вероятно, уронил при поспешном бегстве отсюда прошлой ночью.

Он не очень-то разобрался в нюансах текста, хотя, судя по всему, то были сплошные восхваления в адрес очень древнего божества. Но одна фраза приковала его внимание:

«Владыко небесный, ты знаешь, что есть старое, а что новое: ты создал меня и ведешь как бы за руку».

От этого старинного псалма как-то полегчало на душе. Биолог почувствовал свою кровную связь с людьми прошлого, которые черпали утешение, взывая к отческой защите Бога. Перевернув несколько страниц, он прочитал другой пассаж:

«Господь — мой светоч; именно он мой спаситель: кого опасаться, если он со мной?.. да пусть мне противостоит хоть целая армия — мое сердце даже не встрепенется».

В Жоакиме вдруг поднялась волна возмущения против объявшего его страха. Его восхитило, что автор книги нашел чистые и наивные формулировки для того, чтобы укрепить уверенность в своих силах. Он подумал о Высшем Существе, которое чтили священники на Венере. Ему пришло в голову, что те неважно справлялись со своей задачей и что их религия была целиком построена на ограничениях. Они вели речи только с позиций боязни и осторожности. Вне всякого сомнения, Высшее Существо предпочитало людей отважных и предприимчивых. Он проклинал сейчас самого себя за то, что усомнился, а было ли Оно на самом деле.

Да разве важно имя, которым наделяют эту Верховную Силу! В древности его величали Господом. Венериане называют Высшим Существом. Ну и что из того? Разве при этом подразумевалось не одно и то же?

Жоаким вдруг осознал, что можно сколь угодно оставаться материалистом и одновременно верить в скрытые силы. Разве кто-нибудь видел воочию ветер? Или мысль? А ведь они существуют.

Он прекрасно понимал, что оперирует аргументами до прискорбия наивными. Но слова звучали в нем, как не имеющая никакого значения музыка, и служили лишь иллюстрацией к зарождению интуитивной убежденности.

Он представлял себе этого «Господа» как неисчерпаемый источник моральной энергии, как почти космическую силу, которую мог задействовать каждый, опираясь на слова-катализаторы.

Самовнушение? Ну и что? Термин укреплял его склонность к рационализму, но в нем не было ничего святотатственного, ничего шокирующего для духовно развитой личности…

Ему было трудно конкретизировать свою мысль в логических построениях. Но совсем неожиданно он задался вопросом, а с какой, собственно говоря, стати он стремится перевести на человеческий язык ту неизмеримую уверенность в себе, которая охватила его. Он вдруг почувствовал презрение к праздным спорам между свободными мыслителями и приверженцами ограниченной религиозности. Ему в равной степени претили как муторный обскурантизм Его Высокой Осторожности, так и мелкое, безмозглое тщеславие некоторых апологетов атеизма.

Он вполголоса произнес:

— Боже, ты ведешь меня как бы за руку — так чего же мне бояться?

Говоря это, он несколько подсмеивался над самим собой. Но этот Господь, эта фантастическая сущность, этот Бог — разве не было им по нраву, когда, насмехаясь над собой, одновременно взывали к ним? И разве это хоть в чем-то ставило под сомнение их благорасположение?

У Жоакима возникло впечатление, что в эти минуты какой-то необъятно громадный Друг космического масштаба ему заговорщически подмигнул. Ему внезапно пришла в голову мысль, а не слишком ли фамильярно гуманизировал он Высшее Существо. Но ученый вновь повторил про себя: ну и что из того?

Взяв лампу, он твердым шагом направился к двери в коридор и, храбро отодвинув засов, распахнул её.

4

Жоаким вышел за пределы лаборатории. И тут вопреки всем его усилиям непроизвольно зазвякали сами по себе зубы. Вдоль позвоночника противно поползла струйка студеного пота. Он мысленно повторил фразу из старинной книги, словно читал заклинание против страха.

Тот, конечно же, прочно сидел в нем, но был теперь сбалансирован достаточной дозой пробудившегося мужества. А посему биолог продолжал неуклонно продвигаться вперед — к залу для стражи.

И когда его нервную систему захлестывали волны робости и малодушия, он внутренне мобилизовывал против них приливы веры.

На последнем перед целью повороте коридора у него все же подкосились ноги, и Жоаким прислонился к стене. Зубы клацали так громко, что от сводов ещё невидимого ему зала отражалось звонкое эхо. Он напряженно повторил про себя сакраментальную фразу: «Боже, чего мне бояться?» И сделал последний, решающий шаг.

* * *

Масса была на месте. Масса ли?…

Да, именно это слово возникло в его мозгу при виде бесформенной груды плоти. Совершенно чудовищная гора человеческого мяса почти конической формы прямо в центре помещения.

Еще достаточно отчетливо проступали контуры змеи непомерной длины, аккуратно свернувшейся вокруг себя, прежде чем её кольца слились воедино, одно с другим. И местами это новообразование подрагивало. Оно жило. И слегка деформировалось под гладкой кожей — точь в точь как у женщины на сносях, — фосфоресцируя фиолетовым огнем, схожим с тем, что испускают светлячки.

Остолбеневший Жоаким выронил бесполезную теперь лампу. Та покатилась к подножью этого наделенного жизнью холма, и биолог не посмел подобрать её.

Тем временем в одной точке своего безобразного тела Масса начала вспучиваться. Вздувшийся там пузырь шумно лопнул, будто на поверхности выпекавшегося теста. Из образовавшейся дыры что-то вылезло на свет: нечто, напоминавшее червеообразный отросток, с ленцой потянувшийся, словно рожок улитки, в сторону биолога.

Запаниковавший Жоаким отступил на шаг, вжавшись в стену. Буквально у него под носом этот аппендикс разорвало, и наружу вывалилось подобие начавшего ускоренно развиваться цветка, на конце стебля которого вдруг возникло… око. Лишенное век и глазницы, оно выглядело жутко и зловеще.

В течение нескольких секунд око рассматривало Жоакима, а затем втянулось обратно в ложноножку, которая в свою очередь убралась в люминесцентную Массу.

В пирамиде из плоти возник и также с треском взорвался второй волдырь. И перед оцепеневшим Жоакимом возникла щель, окаймленная розовыми губами рот.

Тот раздвинулся в мерзкой ухмылке, обнажив белоснежные молодые зубы. Раздался детский голосок:

— От тебя так и пышет радиацией, Жоаким. Но в создавшемся положении это ровным счетом не имеет никакого значения.

Ученый узнал тембр близнецов.

Но губы уже сжались в узкую полоску, её края срастились, и рот исчез.

Из Массы высунулось новое щупальце. Вытянувшись змеей, оно поползло к Жоакиму.

Икнув от охватившего его ужаса биолог со всех ног рванул в лабораторию.

Он бежал в полумраке, то и дело наталкиваясь на стены и набивая себе шишки и синяки, споткнулся, едва удержавшись на ногах, вновь устремился вперед — к прямоугольнику света, указывавшему на спасительную дверь. И наконец добрался до нее.

В последний момент он обернулся и увидел, что светившаяся змея неуклонно приближается к нему, сродни потоку лавы. В отчаянном прыжке, резко распахнув дверь, он ворвался в лабораторию, немедленно щелкнул за собой задвижкой.

Биолог подошел к креслу, где устроилась Марта. Приближение монстра взвинтило и ее: у молодой женщины зуб на зуб не попадал. Жоаким машинально произнес:

— Я с вами, Марта. Так что вам нечего опасаться.

Потом принялся безостановочно повторять полюбившуюся ему фразу:

— Боже, чего мне бояться? Боже, чего мне бояться?

Но тут же глаза у ученого полезли на лоб, когда он увидел, что злодейка-змея, расплющившись, проползла в щель под дверью, а затем, немного покачавшись из стороны в сторону как хобот, образовала глаз, быстро сменив его на палец, проворно открывший запор.

Отросток утянулся обратно в щель. Исчез. Но через мгновение дверь неспешно приоткрылась. Появилось нечто ярко светившееся. Оно выбросило вперед на плиты, устилавшие пол лаборатории, псевдоножку.

Жоаким крепко прижал к себе Марту. Та, парализованная страхом., совсем одеревенела. Ученый со столь неудобной в обращении ношей зашатался, и его колено подвернулось. Выступивший на лбу холодный пот заструился по носу, ослепил его, залив глаза.

Подняв руку, он вытерся, но одновременно уронил Марту, покатившуюся по полу. Биолог оцепенел.

Аппендикс монстра ощерился, формируя рот, как он уже проделывал это в зале для стражи. Из него вылетели слова:

— Не дрейфь, Жоаким. У меня нет других, кроме добрых, намерений. Я мог бы запросто высадить эту дверь. Но предпочел все же просто открыто её, чтобы как можно меньше пугать тебя.

Жоаким с трудом сглотнул. Он провел языком по разом ставшими сухими губам и с трудом выдавил из себя:

— Вон отсюда!

Меняющее как угодно свои очертания щуальце вздулось шаром вокруг того, что было ртом, образовало на этом месте пару глаз, нос… черноволосую голову одной из улыбавшихся близняшек. Та провозгласила:

— Ты же видишь сам, что я очень стараюсь не стращать тебя. Принимать человеческий облик мне совсем ни к чему. И я пошла на это исключительно ради тебя, Жоаким, дабы снять охватившее твою душу смятение.

— Убирайся отсюда! — повторил Жоаким.

Голова звонко и благожелательно рассмеялась. Ее свечение почти полностью прекратилось, и теперь она выглядела чуть ли не совсем по-человечьи.

— Уйти отсюда? — промолвила она. — Ну что же, чтобы доставить тебе удовольствие, я могла бы и послушаться. Но поджимает время. Взгляни-ка лучше на Марту, — она еле жива от испуга, и, говоря так, и ничуть не преувеличиваю. Она и в самом деле уже стоит одной ногой в могиле. Мне надлежит заняться ею. Так что — прочь с дороги!

Масса на глазах у Жоакима вспухла, подобно накатывавшемуся с разбушевавшегося моря валу. Он отшатнулся, ударившись поясницей о край длинного стола. С того посыпались на пол колбы и сосуды, разбиваясь вдребезги. Тем временем приливная волна с хлопком накрыла тело Марты.

— Марта! — завопил Жоаким.

— Тихо! — требовательно рявкнула человеческая голова. — Вопреки тому, что ты думаешь, она наоборот спасена. И тебе вовсе не о чем беспокоиться. Я успела вовремя, как раз перед тем, как она испускала последний вздох. Теперь она живет во мне. Является моей составной частью. Вот только одежда её мне совсем ни к чему.

И тут же монстра выплюнул на пол откуда-то сбоку груду тканей. Жоаким мгновенно признал в этой скомканной рыхлой куче плащ, а также сильно помятые длинное манто и платье Марты. Он так яростно вцепился в край стола, что даже поломал о дерево ногти. Его сапоги заскользили в растекавшейся из уничтоженных колб плазме. Он завалился набок.

На подгибавшихся ногах Жоаким все же сумел добежать до своей комнаты и закрылся там. Придвинул к двери кровать. Вновь упал на колени. Зарылся с головой в одеяла, чтобы погасить сотрясавшие его рыдания. Ложе все ещё пахло духами Марты.

Что-то стукнуло в дверь. Голос потребовал:

— А ну открой, Жоаким!

— Убирайся! — в третий раз истерично выкрикнул он.

Но горло не слушалось его, и вместо энергичного возгласа получилась какая-то неразборчивая мешанина звуков.

«Боже, чего мне бояться? Боже, чего мне бояться?»

Голос не сдавался:

— Неужто ты молишься там, Жоаким? Правильно поступаешь. Но ты ещё не слишком силен в этом деле. Поэтому молитва тебе не помогает в полной мере. Слишком поздно ты спохватился, ну да это уже не играет никакой роли!.. Выслушай лучше меня, да хорошенько, Жоаким. Повторяю: мне не составило бы труда с треском выставить эту дверь. Но я не буду этого делать. Лучше переговорю с тобой через эту преграду, ты все прекрасно поймешь и так.

Ученый, закрыв руками уши, возопил:

— Господи! Господи! Господи!

Голос стал громче:

— Ах, значит тай! Да ты совсем свихнулся, Жоаким. А мне-то казалось, что ты духом покрепче. Ты и впрямь веришь, что Господь Бог помогает тем, кто теряет голову! Он любит набожность, почитание, а не исступление и буйство!

— Господи! Господи! Господи! О, Высшее Существо!

— Тем хуже для тебя. Начинаю ломать дверь.

— Нет!

Дерево сухо затрещало.

5

Доски не выдержали. Светящийся жгут из плоти потянулся к кровати. Жоаким отпрыгнул назад и бросился к окну.

Масса, более прыткая, чем ученый, выбросила ложноножку влево, пытаясь преградить ему путь.

Дверь разлетелась на куски. Жоаким прикрыв глаза, грохнулся на пол в углу комнаты. Но излучение, испускавшееся монстром, было настолько мощным, что биолог, даже зажмурившись, ясно различал скелет своих пальцев. У него душа ушла в пятки, и ученый предпочел опустить руки.

Жоаким видел, как Масса разлилась, совсем как полноводная река при лунном сиянии, по всей лаборатории. Она втискивалась теперь в комнату, медленно формируя на конце гибкого щупальца шар. Тот преобразовался в лицо, свечение ослабло. Монстр принял лик Марты.

— До чего ужасно! — воскликнул вне себя Жоаким.

Голова усмехнулась.

— Так говоришь, ужасно? Ну-ну, а я-то грешным делом считала. Что ты в меня влюблен. Ах, знаю, что тебя приводит в содрогание, — виновата чересчур длинная шея. Ничего, сейчас мы это дело поправим.

Голова несколько отступила, аппендикс съежился. И перед взором Жоакима предстала Марта, купающаяся в реке. Выглядело это так, как будто над водой, — на самом деле над Массой, разлившейся ярко светившейся лужей, приподнималась лишь её голова.

— Ну как, так лучше? — поинтересовался монстр. — Как видишь, Жоаким, я приняла ту форму, которая наиболее привлекательна для тебя.

— Но ты — не Марта! — всхлипнул тот.

— О, конечно же, она самая! Хотя, разумеется, я «не только» Марта. Но голова, что с тобой разговаривает, несомненно, она. У меня совершенно фантастический метаболизм. Я могу на свой вкус собирать любые клетки, причем, делать это невообразимо быстро, а затем, как угодно, перестраивать их. Вслушайся повнимательней — мой голос полностью идентичен тому, что был у Марты. Я воссоздала Марту. И с тобой говорит именно она, Жоаким. Вы меня слышите, я уже не сумасшедшая. Никогда ещё ранее в жизни мой разум не был столь ясным, как сейчас, и я прошу вас довериться мне.

Лицо молодой женщины радостно просияло. Глаза так и светились довольством. Такой Марту ученый ещё не видел ни разу. Даже при рождении близняшек она не выглядела столь счастливой. Голова заговорила вновь:

— Мы стали невольными инициаторами замечательной мутации. Много веков человеческая протоплазма ожидала подобного благоприятного сочетания случайностей, которые позволили бы ей подняться на целый порядок выше на пути к совершенству. Вот что написано по этому поводу в одной древней книге:

«Вы прошли путь от червяка до человека… чем является обезьяна для человека? жгучим стыдом и объектом насмешек. а чем будет человек для сверхчеловека? жгучим стыдом и объектом насмешек».

«Автор сего текста явно предчувствовал эту невероятную мутацию, оставшуюся, однако, достаточно неясной для его разума. Сверхчеловек? Это не очень удачное определение, и было оно ещё слишком элементарным. Скорее следовало бы говорить о Сверхчеловечестве или же найти ещё более сильное слово. Но вскоре и сама речь перестанет быть необходимостью.

Человеческая протоплазма поглотит все остальное. Жизнь с большой буквы станет единой. Мы впитаем в себя деревья и животных…»

— Мне непонятно это, — вымученно пробормотал Жоаким.

А Марта продолжала в упоении:

— Это не суть важно. Скоро разберетесь. Вам достаточно узнать, что решающим фактором выступил яд рептилии, повлиявший на гены моей дочери. Тем не менее нам понадобилась определенная практическая деятельность, чтобы произвести на свет существо нового типа, более могучее и совершенное, чем даже человек, величавший себя, однако, венцом творения.

— Более совершенное? — насмешливо передразнил Жоаким. — Но эти сатанинские близнецы были лишь монстрами-невротиками. Злобыними и гадкими, и мы…

— Спокойнее, Жоаким! Вы произносите явно непродуманные слова. Просто у близняшек был своего рода переходный возраст, предшествовавший их слиянию в единый организм. Их жестокость, убийство сестренки — не более, чем форма проявления инстинкта самосохранения. Ведь в то время мы бы всех их поуничтожали, случись мне заполучить нормальную Лизу. И они это прекрасно чувствовали. А потом было уже слишком поздно. Они стали нам не по зубам. Надежный инстинкт, свойственный им тропизм вытолкнули их наружу под радиоактивный ливень во время грозы. (В сущности, они сами и спровоцировали её с помощью феномена, суть которого было бы чересчур сложно объяснять.) Тогда-то и завершился процесс мутации. Час пробил, как выразился Шадан, колдун из Деймос-Тауна.

— А теперь настал и ваш черед, Жоаким. Вы наглотались опасного для вашего жалкого человеческого организма тумана. И сейчас стоите на краю могилы. Вот почему абсолютно необходимо, чтобы я поскорее всосала вас в себя и тем самым спасла бы от гибели.

— Не надо, — надрывно простонал биолог, скрючившись в углу.

Голова изобразила щедрую улыбку. То был действительно лик Марты. Но преображенный «живой водой». Марта, более, чем когда-либо соблазнительная и притягательная. Она проговорила:

— Я ещё молода. Под «Я» подразумеваю «Массу», новое существо… И, как всякая молодежь, склонна к играм, к немотивированным поступкам. Я ведь могла бы просто так проглотить вас, даже не испрашивая вашего на этот счет мнения. Но мне хочется, чтобы вы сами сделали первый шаг. И я сейчас попытаюсь соблазнить вас, Жоаким. И вы сами по доброй воле броситесь в мои объятья.

— Нет!

— О, да!

Лицо Марты начало понемногу приближаться к Жоакиму. Из псевдореки, состоящей из сверкающей плоти, выступили сначала округлые и нежные плечи, а затем и белоснежные руки.

Перед Жоакимом воздвигнулось гибкое и молодое тело во всей своей ослепительной наготе.

Марта выглядела русалкой, опирающейся на необъятный и отливающий всеми цветами радуги хвост. Она призывно протянула к нему руки.

— Жоаким, — проворковала она. — Предлагаю вам умереть, чтобы тотчас же воскреснуть. Обнимите же меня.

— Это… это чудовищно, — пролепетал ученый. — Я всего-навсего пожилой человек и…

— И вам никогда не приходилось заключать в объятия женщину. Желаю, чтобы вы, Жоаким, умерли восхитительным образом. Через какой-то миг мы сольемся воедино. В любом случае вы пропащий человек. Я же предлагаю вам живую смерть.

Жоаким поднялся и так сильно прижался к стене угла, куда его загнали, как если бы он хотел вдавиться в камень.

Марта подалась ещё ближе к нему. Она убедительнейшим голосом прожурчала:

— Ваше целомудрие просто смешно. Вскоре мораль и сексуальность потеряют всякое значение. Так обнимите же меня.

Ее завораживавшее лицо было совсем рядом. В глазах Жоакима вспыхнуло что-то вроде экстаза. Губы задрожали. Он внезапно наклонился к Марте, почувствовав, как его голова пошла кругом. Его руки страстно сомкнулись вокруг пленительного силуэта, губы коснулись нежной как шелк щеки. То был дивный миг счастья — и ученый обратился в ничто.

Все охваченные непреодолимым влечением клетки его тела растаяли в океане блаженства.

Монстр утянулся обратно в лабораторию. А в комнате оставил на полу лишь горку опустошенной одежды.

6

Один за другим люди выкарабкивались из бездонной глубины пропасти. Они цепочкой в последнем усилии подтянулись на громадную скалу, на вершине которой с северного её склона величественно возвышался замок. Их было пятеро.

Достигнув цели, они окинули взглядом четко проступавший на фоне небес грандиозный ансамбль силуэтов башен.

Вконец измотанные, они приостановились на некоторое время, чтобы перевести дыхание. Затем один из них подал знак — приказать голосом он был просто не в силах — к продолжению пути. Он первым ступил на узкий и скользкий пандус. Связанные друг с другом веревками, остальные с тупой покорностью судьбе побрели за ним следом. С капюшонами на головах они выглядели как процессия привидений.

Едва они обогнули выступ замка, как свирепый западный ветер жадно набросился на них, вздувая крыльями полы их плащей. Один из смельчаков не удержался под столь яростным напором и зашатался. Его сапоги соскользнули с тропы. Если бы не страховочные лонжи, его бы ждала неминуемая гибель в беспросветной бездне.

Люди подошли к одному из потайных входов в замок и легко проникли в замусоренную галерею. Метров через двадцать они наткнулись на сколоченную из досок перегородку. Сквозь щели просматривалась лестница.

Они принялись крушить препятствие ледорубами.

* * *

Монстр вслушивался в эхо звонких ударов, терявшееся где-то в чреве замка. Собрав всю свою ярко светившуюся плоть на верхних ступеньках, он выжидал.

Как только стук прекратился, он молниеносно стек вниз, разделился на три части, которые рассредоточились в трех разных направлениях: одна взвилась по спиральной малой лесенке, другая — втянулась в люк, что виднелся слева, несколько в стороне, третья — скатилась по осевшему за века ближайшему коридору.

* * *

Группа продвигалась вдоль галереи. Войдя в помещение, люди откинули капюшоны. Замыкавший нес на плече ставшие теперь ненужными и свернутыми в кольца лонжи. Глаза у всех ввалились от усталости, черты лица после столь тяжкого подъема заострились. Один из участников спасательной экспедиции беспрерывно кашлял. Второй, опираясь на ледоруб как на костыль, ковылял с вызывавшим жалость трудом.

Неожиданно лидер остановился, причем так резко, что следовавшие за ним коллеги врезались друг в друга.

— Там полыхает огонь! — хрипло просипел он.

Но нет, то было нечто совсем иное. На них медленно, с фатальной ленивостью накатывалась мягкая и податливая, как тесто, Масса, поток светоносной плоти. И в ней там и сям возникали глаза; они выглядели совсем по-человечьи, выскакивали, как грибы, повсюду, тут же внезапно исчезали и на их месте появлялись новые, во всем аналогичные прежним.

Кто в группе панически заорал первым — так и осталось невыясненным. Но все они, беспорядочно толкаясь, пустились наутек по галерее вспять. Один, подвернув ногу, упал. Нестерпимо сиявшая Масса нависла над ним и коснулась кожи искаженного ужасом лица. Человек исчез, словно его лихо высосали из мгновенно опустевшей одежды.

Остальные мчались опрометью, не оборачиваясь. Уже начали скатываться с лестницы, что вела к потайному входу. Двое из них под напором бежавших сзади людей с ходу, сломя голову, угодили во вторую ослепительно блестевшую часть Массы, выдвинувшуюся им навстречу.

Уцелевшие развернулись и едва успели отскочить в сторону, оказавшись между двумя чудовищами, которые тут же слились в одно целое, пустившееся за ними. Наименее резвый был почти сразу же настигнут. Его дикий вопль резко оборвался, — монстр заглатывал свои жертвы, не церемонясь.

Последний из спасателей несся по коридору во всю прыть. Но на первом же повороте тормознул и вжался в стену. К нему неспешно приближалась ещё одна Масса.

Он лихорадочно искал пути спасения. Бесполезно — его взяли в светящиеся тиски. Прерывисто дыша, он несколько раз провел языком по сухим губам. Затем, вскинув ледоруб, изо всех сил метнул его в ближайшую Массу.

Посыпались искры, и импровизированное оружие отскочило обратно к его ногам.

Сотня устремленных на него глаз гипнотизировали смельчака. Они отпочковывались, разрастались, щелкали как лопавшиеся пузыри, снова зарождались и неуклонно надвигались.

Обомлев, человек просто ждал, Он почувствовал, как его тело растворяется в вихре света. И его сразу же охватило чувство неизбывного счастья. Оно напоминало радость идущего в ногу с дружески настроенной гурьбой многочисленных сотоварищей. Удивительное дело: он понимал, что его больше не существовало, или, выражаясь точнее, он остался самим собой, но одновременно стал всеми остальными, объединенными ощущением совместной безопасности, благости и могущества.

* * *

Масса скатывалась вниз по горному склону. Она струилась, подобно водному потоку, огибала одинокие, острые, как бритва, утесы, воссоединяясь за ними вновь, поглощала попадавшихся на её пути отдельных слизняков, какой-нибудь муравейник или склонившееся над пропастью деревце. Она напоминала гигантскую стирательную резинку, подчищавшую по ходу все проявления жизни. Разрасталась, как снежная лавина.

Приближаясь к скалам, она растягивалась в стороны гигантскими крыльями, воспаряя в животворном тумане.

Масса обрушилась ангелом-губителем на здания и, проникая в малейшие зазоры, очистила их от обитателей.

Потом стекла ещё ниже, где стояли готовые к взлету два межпланетных корабля.

Там Масса раздробилась.

Самая крупная её часть двинулась к морю — неисчерпаемому источнику жизни, столь отвечавшему её ненасытному аппетиту.

Наименьшая же прорвалась в космолеты, переварив пилотов и техников, после чего наделила себя глазами, ушами, руками, которые тут же нажали кнопки, командовавшие стартом.

Один корабль направился к Марсу с остановкой на Луне, другой вышел на вытянутую орбиту, пересекавшуюся с той, по которой двигалась Венера.

Чуть позже космолеты ей уже не понадобятся, как не нужны костыли выздоровевшему калеке. Масса впитает в себя железо и скальные породы. Она сама сделается космическим кораблем и в этом качестве будет в одиночку совершать прыжки с планеты на планету, вплоть до самых дальних рубежей Вселенной, поглощая все — свет и материю.

В этом неустанном поиске она распространится на все галактики, удовлетворенно урча от коллективного счастья своих составляющих, когда все клетки животного и растительного происхождения образуют единый потрясающий, поющий в унисон хор.

О том, что все произойдет именно так, я знаю с той самой минуты, как меня посетила Марта. Ибо я узрел знак грядущего в глазах её умиравшей дочери. То было знамение, предсказанное древними чудотворцами Деймоса и прорицателями Соонка. И тогда же я приготовил очистительную воду, загасив в ней священный факел. А затем окропил этой крестильной водой алтарь Мораан-Сасса. И увидел всю эту историю в сфере Сиига.

Повторяю, я и в самом деле усмотрел там всё вышеизложенное и написал эту книгу.

Зачем я это сделал? Не ведаю. Мне нечем было более заняться в ожидании того, что неумолимо надвигалось.

И вот уже с Венеры стали поступать странные слухи. Астронавты заверяют, что всю планету затопило какое-то ослепительно сверкающее море.

Но большинство людей не верит, пожимает плечами и говорит, что это галлюцинации или проявление каких-то суеверий.

Но я-то знаю, что к чему. Мне известно с точностью до секунды, когда… Ага, слышите, как заволновалась толпа снаружи. А вот и окно озарило фиолетовым сиянием. Слышу, как нарастает шквал ужаса, но только я понимаю, что это появилась в городе Масса. Я четко различил её тогда в сфере Сиига, я — Шадан, даот Деймос-Тауна, последний мудрец, наследник древнего знания. И…

Хеддиах, час пробил, Хедеддиах, настало…

Content

Вул Стефан
Живая смерть

Первая часть

Вторая часть

Третья часть