Воронцов Андрей Венедиктович

Неизвестная история русского народа. Тайна Графенштайнской надписи

ОТКУДА МЫ?

Опережая упреки в том, что автор стремится «удревнить» историю русского народа, я сразу должен сказать, что, по моему глубокому убеждению, наш народ ни в каком «удревнении» не нуждается. Этим, как правило, грешат историки тех народов, которые не очень знамениты и славны. Более того: даже если бы мы нашли совершенно бесспорные доказательства теории, что московиты произошли от легендарных мосхов, обязанных своим именем библейскому Мосоху, внуку Ноя, то ничего бы это русскому народу не прибавило в смысле славы и авторитета. Хотя непревзойденные образцы духовной культуры Руси появились уже в XI в. от Рождества Христова (например, «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона), вершинные наши культурно-исторические достижения всё равно приходятся на последние три столетия. Ведь именно в XVIII–XX веках нашим народом созданы высочайшего уровня литература, музыка, изобразительное искусство, кино, наука; мы твердой ногой встали на берегу Тихого океана, положили конец гегемонии в Европе Швеции и Османской империи, разгромили двух ненасытных, не знавших от других народов поражений мировых завоевателей – Наполеона и Гитлера. Наш человек первым полетел в космос. Мы стали одной из пяти великих держав планеты, скучно называемых «постоянными членами Совета Безопасности ООН», но без согласия которых ничего не решается в мировой политике. О том, насколько значительны слава и авторитет русского народа, говорит тот удивительный факт, что и после двух крупнейших геополитических катастроф XX века – распада Российской империи и Советского Союза – Россия не перестала быть великой державой. Получим ли мы дополнительные основания для национальной гордости, обнаружив, что история русского народа древнее на одно-другое тысячелетие? Сомневаюсь. Нуждаясь в именах славы, мы будем по-прежнему вспоминать те, к которым привыкли за последние три столетия – начиная от Полтавы.

Иное дело – ощущение истории во всей ее протяженности.

Когда недавно я писал книгу об истории 400-летнего храма Благовещения в подмосковной Павловской Слободе, то задумался о связи таких древних понятий, как храм и село. Что такое «село»? Этимология этого слова с общим индоевропейским корнем уходит глубоко в тьму веков. Оно имеет не только бытовое, но и сакральное значение. Например, древневерхненемецкое «sal» – это одновременно и «жилище», и «обитель». Отсюда – «зал», «зала», самая большая и лучшая комната в доме или место для торжественных собраний. Древние римляне употребляли родственное «селу» слово «solum» в священном для них значении «почва». Абсолютно в этом же значении гениальный Пушкин применил фразу «родное пепелище» («Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам») вместо восходящего к древнеримской «почве» слова «зола». А что говорит о селе Даль? «Обстроенное и заселенное крестьянами место, в коем есть церковь». Объединив все эти близкие понятия, мы получим под «селом» не просто определенную «административную единицу», а место человеческого обитания, где есть традиции и святыни. (С гордостью отметим, слово «село» в его исконном индоевропейском значении ныне употребляется только в России.)

Таким образом, христианские народы возводили храмы там, где понятие «жилище» пересекалось с уходящим вглубь истории понятием «почва» и ведущим ввысь, в горний мир, понятием «обитель». И не было никакого циничного расчета в том, что христианские церкви строились порой на месте языческих храмов или капищ (что не без злорадства отмечают исследователи- атеисты). Сверхчувственный мир (в частности то, что этруски и римляне называли «гением местности») существовал и до пришествия в мир Христа. Все без исключения язычники верили и верят в предопределение, судьбу, а это одно из доступных нам свидетельств Божьего Бытия. Причем понятие «судьба» тесно переплетено с понятием «гений местности». Мы видим это на примере немецкого слова «Schicksal» («судьба»), в которое вошло упомянутое древнее «sal» («жилище», «обитель»). Люди оставались созданиями Божьими и живя в обмане язычества. Они постигали светлое начало сверхчувственного мира той стороной своей души, что была обращена к Богу. Поэтому естественно, что христианская Церковь не пренебрегала в храмостроитель- стве теми сакральными точками местности, что были связаны с мистической областью жизни проживавших здесь людей. Ведь мы не можем с полной уверенностью утверждать, что необычные, сверхъестественные явления, приписывавшиеся людьми, скажем, зороастрийским или древнегреческим богам, не существовали вовсе или были исключительно порождением мира Тьмы. Древние персы (ираноарийцы) и древние греки имели представление о добре и зле, хотя, быть может, и искаженные. Они не знали истинного Бога, но он присутствовал в их жизни. Культурные памятники язычества – это вехи народов на пути к Христу. Парфенон построен во славу ложных богов, но совершенством своих форм славит Бога истинного. Античные храмы и театр крымского Херсонеса без больших изменений были переделаны в христианские церкви. На развалинах Иерусалимского храма древних иудеев стоит мечеть, но над Голгофой возвышается Иерусалимский храм Нового Завета – храм Гроба Господня.

А под Москвой, в Воскресенске (нынешней Истре), был возведен в XVII в. трудами патриарха Никона новый Храм Гроба Господня – Воскресенский собор Ново-Иерусалимского монастыря. Ничего подобного до сих пор не построено ни в одной христианской стране мира. В безбожное советское время на картах и в железнодорожных расписаниях фигурировала станция… Новый Иерусалим. Ново-Иерусалимского монастыря уже не было, а станция с таким названием – была! Едешь, бывало, на электричке по Рижской железной дороге мимо станций Гражданская, Красный балтиец, Ленинградская, а приезжаешь – в Новый Иерусалим! И видишь вдруг вдали золотой купол Воскресенского собора…

Он был пуст и полуразрушен еще с войны, но издали гляделся целым и невредимым. Не так ли и идея Москвы – Третьего Рима, Москвы – Нового Иерусалима, которой руководствовался патриарх Никон? Она была выхолощена и искажена большевиками-атеистами, но не погибла. Идея Третьего Рима трансформировалась в идею Третьего Интернационала, как писал Бердяев. Золотой купол превращенного в музей Ново-Иерусалимского монастыря сверкал над Истрой, в которой, по иронии судьбы, не было ни одного действующего православного храма. Теперь здесь снова монастырь. Коммунисты оказались бессильны изменить характер гения этой местности.

Церковь Благовещения в Павловской Слободе, о которой я писал, находится неподалеку от Ново-Иерусалимского монастыря. Её каменные стены возводились в ту же пору, что поднимался Ново-Иерусалимский Воскресенский собор. Храм Благовещения был (и есть) частью той же идеи, что двигала патриархом Никоном и царем Алексеем Михайловичем.

Хорошо помню облупленные, содранные до красного кирпича стены Благовещенской церкви, обезглавленные купола, в которых свили себе гнезда аисты, 20 лет назад: Но помню и свое удивление, когда один русский человек, приехавший из города Фрунзе, ныне Бишкека, глядя на обезображенный храм, на проступающие булыжники древней мостовой, сказал: «Как я вам завидую: у вас есть настоящая история, что-то исконное, прочное, древнее, а у нас – одна современность».

«Это – история?» – спросил я себя, проследив направление его взгляда. Я-то как раз стеснялся перед ним жалкого состояния древнего храма. И вдруг я увидел эти мощные, хотя и сплошь изъязвленные болячками жестокого времени стены его глазами – человека, не знавшего в жизни никакой истории, кроме современной, и сказал себе: «Да, это – история».

Но, когда я писал книгу о Благовещенской церкви, то задавал себе вопрос: а с какого, собственно, времени начинать отсчет истории храма? Со дня его закладки? Тогда о закладке какого именно храма следует говорить: ведь в Павловской Слободе их было два – деревянный и каменный? Допустим, начать лучше с более древнего, то есть деревянного. Но что предшествовало закладке этого храма? Ведь это сделали жившие здесь люди, и сделали по вполне конкретной причине.

Ничто на Земле не возникает на пустом месте, у любого явления есть прошлое. Или мы о нем просто не знаем. А у самого древнего прошлого тоже, в свою очередь, есть прошлое, и так – до сотворения Господом мира. Помню, в начале 80-х годов прошлого века В.В. Кожинов удивлял всех, когда говорил, что у каждого русского человека имеется предок, который сражался на Куликовом поле. Но удивление быстро проходило, когда Кожинов объяснял: «За минувшие шестьсот лет количество русских возросло в шахматной прогрессии, примерно в сто пятьдесят раз. В Куликовской битве участвовали практически все молодые сильные люди Центральной Руси – около ста тысяч человек. Это именно то количество мужчин, необходимое для того, чтобы сегодня, через шестьсот лет, русских было 137 миллионов. У каждого участника сражения, который имел детей или родил их после битвы, было несколько тысяч потомков. Это как дерево с разветвленной кроной. Если сравнить современных русских с ветвями и листьями этого дерева, то не будет преувеличением утверждать, что каждого из них какой-то предок обязательно участвовал в Куликовской битве».

А если не ограничиваться Куликовской битвой и пойти дальше, в глубь веков? К временам Киевской Руси? И даже еще дальше? До русских были славяне, а до славян кто? Не из пустоты же они появились? Что это были за люди? Связывает, в свою очередь, их с нами «шахматная прогрессия родства»? Вот что меня, главным образом, интересовало, когда я взялся за эту книгу, а вовсе не стремление «удревнить» историю нашего и без того великого народа.

ЗАРОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ «РУССКИХ ДРЕВНОСТЕЙ»

В предыдущей главе я упомянул о теории, согласно которой московиты или русские произошли от легендарных мосхов. Получилось как бы в шутку, а ведь невозможно, делая экскурс в историю проблемы, игнорировать то обстоятельство, что это самая ранняя и наиболее известная до середины XIX века теория о происхождении русского народа. Причем международно признанная в ту пору! Ее, что называется, не обойдешь и не объедешь, независимо от того, являешься ее сторонником или нет.

Считается, что названия Москва, Московская Русь обязаны своим происхождением реке Москва. Это вроде бы настолько очевидно, что никем сегодня не оспаривается. Надо полагать, что и слово «московит» (самими жителями Руси, впрочем, не употреблявшееся) произошло от слов Москва и Московская Русь. Однако это как раз не настолько очевидно. Согласно историкам древности Геродоту, Плинию, Страбону, примерно в третьем тысячелетии до нашей эры на Балканах, в Малой Азии и Колхиде проживали племена, именовавшиеся мосхами, мосхинами, мосинокками. А историк Иосиф Флавий писал: «Мосохенцы, родоначальником которых является Мосох (сын Иафета и внук Ноя. – A.B.), носят теперь название каппадокийцев, хотя существует еще указание и на их древнее имя: посейчас у них есть город Мазака (впоследствии – Кесария. — A.B.), указывающий сообразительным людям, что таким образом когда-то назывался и весь народ».

Слово Мосох (в русском переводе Библии – Мешех) в качестве названия мы встретим также в 27-й главе библейской Книги пророка Иезекииля, стих 13, где идет речь о былом могуществе Тирского царства: «Иаван (Иония, Греция. — A.B.), Фувал и Мешех торговали с тобою, выменивая товары твои на души человеческие (т. е. рабов. – A.B.) и медную посуду», а в 38-й главе Книги Иезекииля, стих 1–4, рядом с Мосохом-Мешехом появляется слово Росс (в русском переводе – Рош): «И было ко мне слово Господне: сын человеческий, обрати лице свое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала, и изреки на него пророчество и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Фувала!».

Таким образом, еще в глубокой древности в Малой Азии и Закавказье существовали земли, именуемые Мосох (в русском переводе Библии – Мешех) и Росс (соответственно – Рош).

Многих современных историков, особенно украинских, часто упрекают, что они увлекаются «мифотворчеством», исходя из совпадений имен, названий и проч. Но сейчас перед нами не тот случай. Дело в том, что россов и мосхов из библейских Росса (Роша) и Мосоха (Мешеха) выводили отнюдь не современные историки-«мифотворцы», а знаменитые историки древности и Средневековья. Вот, например, что писал о киевских русах середины X века в своей «Истории» византийский хронист Лев Диакон: «О том, что этот народ безрассуден, храбр, воинственен и могуч, что он совершает нападения на все соседние племена, утверждают многие». И далее: «Говорит об этом и божественный Иезекииль такими словами: «Вот, Я навожу на тебя Гога и Магога, князя Рос». В передаче Льва Диакона общий смысл этой фразы несколько иной, чем в русском переводе Библии, но показательно то, что, говоря о современных ему русах, он без тени сомнения считает их потомками библейских россов.

А в «Повести временных лет», созданной на рубеже XI и XII веков, читаем: «По разрушении же столпа (Вавилонской башни. – A.B.) и по разделении народов взяли сыновья Сима восточные страны, а сыновья Хама южные страны, Иафетовы же – взяли запад и северные страны. От этих же 70 и 2 язык произошел и народ славянский, от племени Иафета – так называемые норики, которые и есть славяне». О нориках мы поговорим позже, а здесь отметим, что и Нестор-летописец был приверженцем «мосохской теории», поскольку Мосох – сын Иафета.

Любопытно, что у нас эту теорию отметают с ходу не только норманисты, но и те их противники, которым не нравится, что «славян выводят из евреев». Но в последнем случае перед нами не более чем забавное недоразумение, поскольку, согласно Библии, никаких евреев (как, собственно, и других народов) еще в помине не было, когда родились Сим, Хам и Иафет, а был «на всей земле… один народ, и один у всех язык» (Быт 11, 1–6). Прародителем славян, по Нестору-летописцу, является сын Ноя Иафет, а родоначальником евреев всегда считался праправнук Сима Евер («сыны Еверовы», как сказано о евреях в Библии, — Быт 10, 21).

Мы никогда не установим в точности, случайно ли созвучны библейские названия «Мосох» и «Росс» названиям «Москва» и «Россия» или, напротив, созвучны неслучайно, а имеют некую многотысячелетнюю связь. Лингвисты и историки, во всяком случае, относятся к такого рода совпадениям с повышенным вниманием. И в этом есть смысл: совершенно разные, казалось бы, европейские народы, в племенных названиях которых присутствует трансформированный корень «кел»/«гел»/«уэл» – гелы, галлы, гельветы, валлийцы, корнуолльцы, — относятся все к одной кельтской группе. Так что попытки средневековых историков вывести из сходства племенных названий этническую преемственность московитов от мосхов вовсе не противоречат правилам современной лингвистики. Более того: лично у меня сложилось впечатление, что случайных созвучий в разных языках она практически не признает. Возьмите любой этимологический словарь, и вы тоже убедитесь в этом. Надо сказать и о том, что версия о связи московитов с легендарными мосхами куда как основательней разработана не у нас, а на Западе историками Средневековья, относившимся к России с предубеждением. Им не имело никакого смысла «удревнять» русский народ.

В конце 80-х годов XV века польский хронист Бернарж Вапповский (1456–1535) написал в труде о происхождении Москвы: «Поляки, чехи, болгары, словены и прочие русы происходят от Мосоха или Москвы, сына Иафетова, и вышли из краев Московских». Это же самое утверждал и другой польский историк – Мартин Вельский (1495–1575) в своей книге «О происхождении народа польского», где, сообщая о сыновьях Иафета, добавляет: «Мезех, от которого Москва и все словены». В книге «Польская хроника» (1564 г.) М. Вельский говорит: «Сама языковая общность наша с московитами явно свидетельствует, что мы происходим от одного народа и потому должны быть детьми от одного общего отца».

Итальянский хронист Гульемо Постелло (1510–1581), возглавлявший кафедру восточных языков в «Коллеж де Франс», в книге «О Иафете и его потомках» писал, что Москву основал «шестой сын Иафета Мешех, обыкновенно называемый Мосох».

Польский историк Матвей Стрыйковский (1547 – между 1586 и 1593) в «Хронике польской, литовской, жмудской и всей Руси» (1582) называет князя Мосоха основателем города Москвы и «патриархом нашим Мосохом Иафетовичем». (Заметьте, что, по Стрыйковскому, и Польша, и Литва, и Жемайтия (Жмудь) — это части «всея Руси»!) Далее Стрыйковский сообщает, что в Северную Русь князь Мосох прибыл вместе со своим кровным братом Асармотом (Сарматом), по имени которого и назвали местных русов по всей округе. При этом историк ссылался на «Иудейскую войну» Иосифа Флавия (кн. 1, гл. 14) и Библию (Быт 10). Об основателях Киева Стрыйковский говорит: «Кий, Щек и Хорив, князья Русские, были родными братьями, а четвертой их сестра Лыбедь, с народа и потомства Иафетова и Мосоха сына его».

В этом же духе писал и польский историк Станислав Сарницкий (1532–1597): «Нет никакого сомнения, что наш народ… в древности называли сарматами» (из книги «Описание древней и современной Польши», 1585). Далее в книге «Анналы» (1587) Станислав Сарницкий подробно рассказывает на основании древних хроник, что «Царство мосхов» на северных Русских землях основал князь Мосох.

Польские историки приводят и датировку построения города Москвы князем Мосохом, и, хотя у них имеются небольшие различия, большинство утверждает, что это произошло за 1800 лет от сотворения мира. Приводятся и такие даты: «спустя 157 лет после Потопа» или «25 лет после Вавилонского столпотворения», или «за 2190 лет до рождения Христа», когда русами «правил государь Асармот».

Также и немецкий историк Герман Моземан-Фаброниус (1570–1634) в книге «Историческая география» (1612) сообщает о происхождении Москвы, что ее построил за 2190 лет до новой эры «шестой сын Иафета, младший сын Гомера Мосох (Месек), прародитель мусковитов (ройсов)».

О том, что Москва основана Мосохом в 2190 г. до Р. Х. , писали и немецкий историк Иоганн Карион (1499–1537) совместно со сподвижником Мартина Лютера Филиппом Меланхтоном (1497–1560). Это же утверждал шведский католический примас и историк Иоанн Магнус (1488–1544), который доказывал, что «готы, скифы и шведы» – это один и тот же народ. А «первым Готским Королем стал сын Иафета Магог, скифского рода» (Магнус I). Происхождение готов и шведов от скифов доказывали шведские историки Якобус Гислонис (1569–1592) в книге «Хронология» (1592) и Юхан Лоцкениус (1598–1677) в книге «Шведско-годские древности» (1647, том 2).

Шведский историк и дипломат Петрей де Ерлезунда (1570–1622) на основании древних хроник и свидетельств многих историков тоже делал вывод, что Москву построил князь Мосох. В шведском (1617) и расширенном немецком (1620) изданиях своей знаменитой книги «Истории о Великом княжестве Московском» он говорит: «Я считаю вполне справедливым, что москвитяне получили свое название… от Мосоха, сына Иафетова».

В XVII в. эта идея получила широкое распространение среди украинских ученых монахов (в ту пору малороссиян еще не смущало прямое родство с «москалями»). В «Хронографе» Леонтия Боболинского (XVI в.) читаем в главе «О Мосоху предку нашом словенском и русском»: «Мосох разумеется з еврейского ростягаючий, сын шостый Афетов, от розширеня далеких народов: Московских, Русских, Польских… Об этом упоминал Гомерус теж в книгах вторых Илиадее… Иосиф теж жидовин пишет, иж Пафлягинове в Малой Азии от Ривафа суть размножены, межи которых теж Словене были, Генетове прозвиском»… (13. Л. 22 об.) «А потом злучившися з иншим потомством Афетовым, Мосоховым, наполнили большую часть краин полночных в Европе, якож теперь Русь, Москва, Литва, Поляки, Прусы…» (13. Л. 23).

Киевлянин Феодосий Сафонович (1620–1677) указывал в своей «Хронике»: «Русский народ от Ияфета, сына Ноева, ведет свое поколение и от его сына Мосоха, от которого первый мосохами албо мосхами называлися, бо по потопе, гды разделил Господь Бог языки во столпотворении, разышлися по всем свете сынов Ноевых потомки».

То же самое утверждал и монах Пантелеймон (Кохановский) в «Обширном синопсисе русском», в главе «О початку словен и Руси»: «Русский народ от Иафета, сына Ноева, ведет свое поколение и от его сына Мосоха, от которого первой мосохами албо мосхами называпися» (16. Л. 1 об.). Кохановский тоже считал, что Москву построил в 2190 г. до н. э. Мосох (1681).

И, наконец, архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием (Гизелем), уроженцем Пруссии (1600–1683), предположительно в сотрудничестве с Пантелеймоном (Кохановским) был

создан первый учебник русской истории «Синопсис» (1674), по которому учились в наших школах вплоть до середины XIX века. (Отметьте, что именно на Украине, причем на русском литературном языке XVII века, был написан первый учебник русской истории, в котором утверждалось, что малороссияне, белорусы и великороссы – один народ!)

Полное название этой книги (в доступном мне издании 1680 г.): «СИНОПСИС, ИЛИ КРАТКОЕ СОБРАНІЕ ОТ РАЗЛИЧНЫХ ЛѢТОПИСЦЕВ О НАЧАЛѢ СЛАВЕНОРОССIЙСКАГО НАРОДА И ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ КНЯЗЕХ БОГОСПАСАЕМОГО ГРАДА КІЕВА, О ЖИТІИ СВЯТАГО БЛАГОВѢРНАГО ВЕЛИКАГО КНЯЗЯ КІЕВСКАГО И ВСЕЯ РОССІИ ПЕРВѢЙШАГО САМОДЕРЖЦА ВЛАДИМІРА И О НАСЛѢДНИКАХ БЛАГОЧЕСТИВЫЯ ДЕРЖАВЫ ЕГО РОССІЙСКІЯ. ДАЖЕ ДО ПРЕСВѢТЛАГО И БЛАГОЧЕСТИВАГО ГОСУДАРЯ НАШЕГО ЦАРЯ И ВЕЛИКАГО КНЯЗЯ ФЕОДОРА АЛЕКСѢЕВИЧА, ВСЕЯ ВЕЛИКІА, И МАЛЫЯ, И БѢЛЫЯ РОССІИ САМОДЕРЖЦА».

Она почему-то не переиздается, весьма редко упоминается и еще реже цитируется в современной исторической литературе, несмотря на указанное мной обстоятельство, что долго была единственным учебником русской истории, получила широкую известность в православном мире и переведена на греческий и латынь, тогдашние языки международного общения в Европе. Поэтому приведу несколько важных фрагментов из нее, — важных потому, что изложенное в них многие считают выдумками нынешних «мифотворцев». Но если это и выдумки, то довольно давние, и по ним учился еще основатель Российской империи Петр I. А стало быть, многое в его внешнеполитической деятельности может быть объяснено именно «Синопсисом». Нам также хорошо известно, что первым, кто подверг беспощадной критике норманистскую теорию происхождения русской истории и государственности, был Михаил Васильевич Ломоносов. Но на какой исторической концепции основывался Ломоносов, критикуя Герхарда Миллера? Почему, зная источники Миллера (труды Байера), мы не говорим о базовых источниках Ломоносова? Так вот, Ломоносов в своих «Замечаниях» на диссертацию Миллера (1749) опирается именно на труды автора «Синопсиса» и его античных и средневековых предшественников: «Полагает господин Миллер, что варяги, из которых был Рурик с братьями, не были колена и языка славенского, как о том автор Синопсиса Киевского (курсив мой. — A.B.) объявляет, но хочет доказать, что они были скандинавы, то есть шведы»; «Все ученые тому дивиться станут, что древность, которую приписывают российскому народу и имени все почти внешние писатели, опровергает такой человек, который живет в России и от ней великие благодеяния имеет». Можно даже сказать, что изначально спор норманистов и антинорманистов – это спор концепций Байера-Миллера и «Синопсиса» Гизеля-Кохановского. Да, но при этом концепции «Синопсиса» даже многие современные отечественные историки (и норманисты, и антинорманисты) не знают!

Одних только этих соображений более чем достаточно (а есть и множество других, о чем позже), чтобы «Синопсис» Гизеля был снова введен в исторический оборот.

«КИЕВСКИЙ СИНОПСИС»

О началѣ древняго славянскаго народа

Безначална родителя и творца всея твари угодник, корень же и прародитель человѣческаго рода по плоти, великий въ патріарсех Ное по потопѣ трем сыном своим яко житіє въ мірѣ сем на три чины раздѣлши, комуждо особ назнаменова и опредѣли: Симу сан священства, Хаму иго работы, Афету[1] достояніе царско, храбрость воинстве нну и раз шире ніе племе- не по имени его; «Афет» – то толкуется «Разширеніе», или «Расширителен». Тако жде им и землю въ три части, раздѣли, от них же первая нарицается Азія, вторая – Африка, третяя – Европа. Симу яшася страны къ востоку зрящія, въ Великой Азіи, идеже нынѣ персиды и ассіріяне. Хаму паде жребій на полуднє[2], въ Африцѣ, идеже нынѣ Египет, муринъскія землѣ[3]. Афету же осташася страны на запад и полунощ[4] въ Европѣ лежащія. А сей Афет ест прародитель и отец всѣх, найпаче въ Европѣ обитающих христіян. Ибо по благословеніи отца своего

Ноя, сице от благополучнаго имени своего въ веліе размноженіи племенем своим возрасте, яко не точію по странам полунощным, и западным, но и по восточным разширися. I тако оттуду вѣдати извѣстно подобает, яко славенороскій христианскій народ имат начало свойственнаго родства своего от Афета, Ноева сына, и честію благонарочитыя породы своя от него же, яко от отца на своя чада изшедшею, от рода и въ род, аки нѣким вѣнцем присноцвѣтущія славы украшаем, величається.

О имени и о языцѣ славенском

Той же народ (или племя Афетово), разширившися на странах полунощных, восточных, полуденных и западных, прочіих всѣх силою, мужеством и храбростію презыйде, страшен и славен всему свѣту бысть: (яко всѣ ветхіи и достовѣрныи лѣтописцы свѣдителствуют) ни въ чесом бо ином, точію въ дѣлѣ воинственном упражняшеся и оттуду пропитаніе и всякія нужды своя исполняше. И от славных дѣлес своих, найпаче воинских, славянами, или славными зватися начаша. Такожде и язык славенскій един от седъмидесят и двох, от столпотворенія по размѣшаніи языков изшедшій, им же даде бог племени Афетову глаголати, от славы имени славянов, славенск наречеся. Сего ради въ память славы народа славенска и древній россійскіи князів сыном своим имена припрязающе къ славѣ даяху: яко же Святослав, или Свѣтослав, Ярослав, Мстислав, сиречь «Метайся о славѣ», Мечислав, яко «Славен бѣ от меча», и прочіи сим подобная.

О свободѣ, или вольности славянской

Славяне въ храбрости и мужестве своем день от дне крѣпко подвизающеся воеваша еще и противу древных греческих и римских кесаров и всегда славную воспріемлюще побѣду, въ всяческой свободѣ живяху.

Пособствоваху же и великому цару Александру Македонскому, и отцу его Филиппу, подбивати под власть свѣта сего державу. Тѣм же, славных ради дѣл и трудов воинских, даде Александер- царъ славяном привилей, или грамоту, на пергамѣни златом написаную вь Александріи, вольности и землю им утверждающи, пред рождеством Христовым року 305-го.

И Август-кесар (в его же царство цар славы Христос- господь родися) не дерзаше зъ свободными и сильными славянами брани свести. Нѣціи совѣтовали ему воевати съ ними, но он на совѣт их тако отвѣщаваше:

Не подобает мнѣ златою удицею рибы ловити. Аки бы рекл:

Не хощу я большей згубити, нежели обрѣсти.

И писаше Август-кесар къ единому от гетманов своих, Лентулѣевѣ[5], заповѣдуя, да отнюд славянов раздражати войною не дерзает.

Обрѣтает же ся въ лѣтописех полских, яко власть славено-росская и Рыму досязаше. И князь нѣкій славеноросскій Одонацер[6], войною доставши Рима, держаше его под властію своею лѣт тринадесят.

Славяне же, россѣявшеся и осѣдше различный страны, разными имены прозвашася: о них же будет особно нижей […]

О народѣ руском, или свойственѣе россійском, и о нарѣчіи, иди назвиську его

Рускіи, или паче россійскіи, народы тыижде суть славяне: единаго бо естества, отца своего Афета, тогожде языка.

Ибо яко славяне от славных дѣлес своих искони славянское имя себѣ приобрѣтоша, тако по времени от россгъянія по многым странам племене своего россѣяны, а потом россы прозвашася.

Нѣціи близ мимошедших времен сказоваху руссов от городка Роси, недалече Великого Новгорода лежаща; иньш – от рѣки Роси; друзіи – от русых волосов, съ яковыми и нынѣ везде много суть руси.

Но паче всѣх тѣх подобій достовѣрнѣе и приличнѣе от россѣянія своего россы имя то от древних времен себѣ стя- жаша. Ибо на широкой части свѣта, по многим различным странам, иньш над морем Чорным, Понтским Евксином, иньш над Танаис, или Доном, и Волгою рѣками, иныи над Дунайскими, Днѣстровыми, Днѣпровыми берегами широко и различно селений своими рассѣяшася.

Тако всѣ древній лѣтописци – греческіи, россійскіи, римскіи и польскіи – свѣдителствуют.

Найпаче и божественнеє писание от пророчества Іезекіи- лева, въ главѣ 38 и 39 имя тое россов приличнѣ изъявляет, нарицающе князя росска Мосох, и прочее.

И тако россы от россѣянія своего прозвашася, а от сла- вянов именем точію разнствуют, по роду же своему едино суть, и яко един и тойжде народ славенскій, нарипається славеноросскій, или славноросскій.

О народѣ сарматском и о нарѣчіи его

Савромаціи, или Сармаціи страна есть вся въ той же Европѣ, третій части свѣта жребія Афетова. Обаче сугуба есть – едина Скифская, идеже нынѣ сидят скифи, или татаре; вторая, идеже москва, русь, поляки, литва, пруси и прочіи обитают.

Савромація прозвася гречески от народа, имуща подобіе ехидныних, или ящурчих, очес: ибо «ехидна» гречески «саврос», а «око» – «омма» нарицается. Обаче толиким странным нарѣчіем не конечнѣ естество очес, но паче страх и мужество оваго народа сарматскаго изъбразуется, зане прежде вся земля от сих людей трепеташе.

Иныи лѣтописци род сарматов производят от Асармота, или Сармота, праправнука Арифаксадова, сына Симова. Иніи – от Рафада, внука Афетова, того ради, яко Асармота и Рифада племя, совокупившеся, купно обиташе.

Откуду под тѣм сармацким именем всѣ прародителѣ наши славенороссійскіи – москва, россы, поляки, литва, поморяне, волынци и прочіи заключаются, понеже и сарматов такожде, яко и россов, от мѣста на мѣсто преносящимися и роспрошенными и россѣянными гречестіи древній лѣтописцы с россійскими и съ прочіими согласно нарицают.

О наролѣ роксолянстем и о нарѣчіи его

От тѣх же сармацких а славяноросских осад той же народ росскій изыйде: онего же нѣціи нарицаху ся росси, а иныи аляны, а потом прозвашася роксоляны, аки бы «росси» и «аляны», понеже всѣ лѣтописцы всѣх тѣх народов предреченных нарѣчіем паче, нежле естеством раздѣляют, Афетово вяще племя быти повѣдающе, и Сармота праотца Мосоха сына его, нарицающе. Ибо тыяжде народы славенороссійскіи, по времени умножающеся и по различных мѣстѣх вселяющеся, еще и иными различными имены от рѣк, лѣсов, примѣтов, поль, от дѣл и от князей своих имен и нарѣчій прозваны быша, якоже болгары и волынци от рѣки Волги, муровляне от рѣки Муравы, или от князя Мората, полочане – от рѣки Полоты, донцы – от Дону, запорожцы – от Запорожжя, козаки – от славнаго своего древняго нѣкоего вожда прозвищем Козака, побѣдивше съ ним татаров, прозвашася, древляне, или полѣсяне – от древес, или от лѣсов густых. Поляне, или поляки – от поль, половцы – от лова звѣрина и от плѣну людей. Печенѣзи – от жестокости и мучителства своего. Татаре – от рѣки Тартар. А тыи ж народы татарскіи, єгда посѣдоша страну Траційскую[7], идеже Константинополь и прочіи грады, прозвани бяху от траков[8], то есть от жителей страны, нарицаемой Трація, труки, а потом, преложеніем двох словес азбучных, турки прозвалися. Скити, тыи ж татаре, от горы Скифи нареченны суть, зане под тою горою, яко и Кавказыйскою, зъ начала обитаху. Сѣверяне – от страны Сѣверскія – над Десною и Сеймом рѣками сѣдящія. Литва – от Литвоса, сына царя Вейдевута пруськаго. Чехи – от Чеха-князя, ляхи, или лехи – от Леха, перваго короля польського. Москва-народ – от Мосоха, праотца своего и всѣх славенороссов, сына Афетова, а царствующій град Москва – от рѣки Москвы, и прочая, сим подобная.

О Мосоху, прародителю славенороссійском и о племени его

Мосох, шестый сын Афетов, внук Ноев, толкует же ся от еврейска словенски «Вытягающій» и «Ростягающій», от вытягання лука и от разширенія великих и множественных народов московских славенороссійских, полских, волынских, ческих, болгарских, сербских, карвацких[9] и всѣх обще, елико их есть, славенска языка природнѣ употребляющих.

Той бо Мосох, по потопѣ року 131-го, шедши от Вавилона съ племенем своим, абіе въ Азіи, и Европѣ, над брегами Понтскаго, или Чорного моря, народы московитов, от своего имени, осади. И оттуду умножшуся народу, поступая день от дне въ полунощный страны, за Чорное море, над Доном и Волгою рѣками и над езером, или одногою морскою Міотис, идеже Дон въпадает, въ полях широко селеньми своими распространишася, по свойству и истолкованію имени отца своего Мосоха. Ибо, яко «Афет» толкуется «Разширеніе», или «Разширителен», тако подобнѣ сказуется и «Мосох» – «Ростягающій» и «Далече вытягающій».

И тако от Мосоха, праотца славенороссійскаго, по наслідію его, не токмо москва, народ великій, но и вся русь, или россія, вышреченная произыйде, аще въ нѣких странах мало что въ словесех и преминися, обаче единым славенским языком глаголют.

О нарѣчіи Москвы, народа и царственнаго града

Нарѣчіе то «Москва», от имени праотца Мосоха изшедшее, аще оно искони вѣстно древним лѣтописцем бѣ, обаче на мнозѣ и въ молчаніи пребываше. Ибо егда тріе братія, князіе варязстіи, о них же будет нижае, и великая княгиня Олга, или Елена, и всея Россіи первый самодержец Владимір и вторый – Мономах Россіею обладаша, тогда россами, или русаками звахуся, а въ россійских землях точію кіевскіи, владымирскіи, великоновгородскіи, чернѣговскіи, галицкіи, славенскіи и прочіи князи имениты бяху.

Москва бо город над рѣкою Москвою, от имени ея нареченный, найпервѣй съ древа создан бысть и незначен, даже до великаго князя Іоанна Даниловича, иже престол княженія от Владиміра-града въ Москву-град пренесе.

И тако величеством славы престола княженія, от Владимира-града пренесеннаго, богоспасаемый град Москва прославися и прародителное въ нем имя Мосоха въ народѣ россійском отновися […].

Отметим, что, когда «Синопсис» архимандрита Иннокентия (Гизеля) получил известность за пределами России, он не встретил никаких возражений тогдашних европейских историков, что подтверждает и Ломоносов в своих «Замечаниях» на диссертацию Г.-Ф. Миллера. Почему? Ведь они, в большинстве своем недружественно настроенные к России – зарождающейся новой великой евразийской державе, понимали, что история – неотъемлемая часть государственной идеологии. Потому, что, как отмечалось выше, многие из них еще до Гизеля утверждали то же самое.

Но «Синопсис» Иннокентия (Гизеля) – это синопсис в полном смысле этого слова, то есть изложение предмета или одной области знаний в общем обзоре, в сжатой форме, без подробной аргументации и без детальных теоретических рассуждений. Мы не найдем у архимандрита Иннокентия ссылок на источники, а он, безусловно, ими пользовался (в частности, «Хроникой» Сафоновича, XVII в.). Я даже полагаю, что знаю главный из них.

Это, на мой взгляд, Гýстынская летопись начала XVII в., созданная в Густынском монастыре на Украине (в с. Густыня, в настоящее время Прилукского района Черниговской области). По мнению ученого Алексея Толочко, Густынская летопись – первое обобщающее произведение по истории Древней Руси, соединяющее светскую и агиографическую (жития святых) историю в единое целое. Правда, оно не получило такую известность, как «Синопсис». Оригинал Густынской летописи утрачен, сохранился список, переписанный в 1670 г. иеромонахом Густынского монастыря Михаилом (Лосицким). Авторство и время создания оригинала летописи достоверно не установлено (хронологически она доведена до 1597 г.). Один из исследователей Густынской летописи А. Ершов выразил мнение, что ее составил в 1623–1627 гг. выдающийся культурный и церковный деятель Малороссии Захария Копыстенский (?–1627). Думаю, архимандриту Иннокентию (Гизелю) попал в руки список Густынской летописи Лосицкого (1670), потому что он написал свой «Синопсис» через 4 года. Подчеркну, что оба древнерусских источника – Густынская летопись и «Синопсис» – созданы не в Московской Руси (один – вообще на территории тогдашней Речи Посполитой), и ни о каких «исторических происках Москвы» с ее іdéе fiх Третьего Рима здесь говорить не приходится. Неизвестный автор Густынской летописи совершенно не склонен ни к каким историческим преувеличением, осторожен в оценках и явно предпочитает, чтобы вместо него говорили древние источники, а знал он их великое множество. Это вообще один из самых эрудированных древнерусских писателей. Фрагменты из его летописи послужат необходимым дополнением к приведенным выше фрагментам «Киевского Синопсиса».

Правда, мне удалось найти текст «докиевского» периода Густынской летописи не на языке оригинала (т. е. на древнерусском), а в украинском переводе В.И. Крекотня, хранящемся в отделе рукописей Российской Государственной библиотеки (ф. 205, № 118)[10]. Поэтому пришлось делать перевод с украинского языка, которым я, по счастью, владею, на русский.

ГУСТЫНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

Летописец с помощью божией начинаем, рассказывающий о нашем русском народе, от какого колена вырос, и как и когда в свои страны вселился, и почему русью назвался […]

О родословье Ноя, какие сыны от него и какие народы пошли

[…] Афет же, третий сын Ноев, который принял западные и северные страны, а именно Европу и часть Азии, имел семерых сыновей.

Первый – Гомер – имел трех сыновей […]

Второй сын Гомеров – Рифат. От сего Рифата родились пафлагоны, энеты, генетики, венеды, венедики, анты, аланы, роксаны, роксоланы, от которых якобы пошла русь и аланы, Русь, Москва, ляхи, славяне, болгары, сербы. Все одной сути народа и языка, а именно славянского…

Шестой сын Афет – Мосох. От сего, как говорят некоторые, родилась Москва и славянский народ […]

О славянском народе, откуда он вышел и когда в Европу и Сарматию пришел, и о его войнах, и как Александр Македонский грамоту ему дал

Родословья Ноя разобрав, перейдем к более известным указаниям о нашем славянском народе, от кого и когда и на каком месте начал быть и когда к Европии и Сарматии[11] пришел.

Во-первых, пусть будет известно всем, что Афет сын Ноев, отец есть всех христиан, что в Европии и Азии Младшей[12] живут. Об этом потому летописцы почти все, старые и новые, созвучно пишут. И что в сих двух частях света множество царств, народов и языков является, которые от Афетових семи сыновей благословением Божиим расплодились и размножились. О них я выше рек. Среди них есть такие, что генеалогию свою без перерыва, начав от Ноя, доныне ведут. О некоторых же народах еще недоумения и несогласие есть между хронографами. Наибольшие – о нашем славянском народе, о котором не могут уверенно проследить, откуда пророс и начался этот славный и храбрый народ. Ибо сами они, поначалу письма не имея, ничего про свою древность не написали. А потому сами о себе ничего не могут сказать[13]. Географы же разные разно о них говорят.

Наитруднейше дознаться о нашем славянском народе, откуда он. Потому что поначалу ни один из числа хронографов ни славянами, ни русскими их именовал, а имена сии по прошествии множества лет уже к ним приложены были. И, однако, рассматривая в хронографе времена, и народы, и места, где какой народ в какие времена сидел, и когда в которые стороны переходил, хотя и с трудом, находим и нашего славянского народа такое начало.

Начало славян. Говорит кое-кто, что от Мосоха, шестого сына Афетового, наш народ славянский пошел и мосхинами, есть москвой, именовался, и от сей москвы все сарматы – русь, ляхи, чехи, болгары, славяне – пошли. Поминает же и Ксенофонт, давний хронограф, о сих мосхинах, странным и ядовитых их народом называя.

Другие же знатоки говорят, что славяне от Рифата, сына Гомеровского, а внучка Афетового, пошли, и не такие злые были, как мосхины.

Другие же говорят, что народы, которые пошли от сих обоих, в одно смешались и славянами нареклись.

Те, что от Рифата, сына Гомеровского, пошли, сидели сначала в той стороне, которая Пафлагония называется, и нареклись энеты. Через некоторое время, расплодившись, разошлись по Азии и Европии и разными именами нареклись. И об этом будет ниже. О сих энетах поминают Гомер-поэт, а также хронографы Иосиф[14], Птолемей, Геродот, Апполлионий[15] и Сабелликус[16], называя их энетами, или генетами.

Энеты с пафлагонами. Птолемей, давний географ, так о них говорит: «энеты, или генети, из Азии Меньшей вышли и, придя к Сарматии, сарматами нареклись. Жили они сначала над морем Черным вместе с пафлагонами, и были с ними одного рода и одного языка». Так же и Апполлионий, и Страбон говорят.

Мосхины с пафлагонами. Мосхины от Мосоха. Сибеллиус Нерудолюс. Мартин Бельский. Гвагнин[17] о сарматах. А потому думает кое-кто, что и мосхины с энетами одним народом были, потому что того же с ними языка были и с ними смежно жили, начав от Каппадокии[18] и до Черного моря. Веросий же говорит, что мосхины пошли от Мосоха, сына Афетового, и осели в Азии и Европе в 13 г. после потопа.

Энеты от Рифа. Иосиф. Энеты же Иосиф выводит от Рифата, брата Асканового[19], с Пафлагонии. По нему и горы Рифейськие в Сарматии именовались.

Однако, насколько это нам известно, все народы славянские единого суть отца сыновья, потому что единоголосье языков их показывает, что они являются единым народом.

Об энетах, что они с Пафлагонии пришли, поминает Гомер, славный поэт. Писав о Троянской войне, он так говорит: «Пришли пафлагоны троянам на помощь с князем своим Филименесом, т. е. Филимоном, который от тех энетов происходил, у которых бывают добрые кони».

Энеты в Иллирике осели. Бельский об этом, 73. [Плиний], кн. 6, г. П. Венеция-город. А как пленена была Троя (что произошло в год от сотворения мира 4556-й, а перед Рождеством Христовым 551-й), тогда энеты, в битве князя своего под Троей потеряв, ушли с Антенором, князем троянским, на запад, где одни в Иллирике осели, другие же с Антенором в Италию пошли, как Плиний говорит, и, придя к морю Венединскому[20], осели там, и построили город великий на холме, и нарекли его от своего имени Енециею. Затем, в год от Рождества Христова 458-й, энеты, боясь Атиллы, прозванного Бичом Божьим, который пленил тогда западные страны, перенесли свой город на море, где и по сей день является славный город Венеция. О сих энетах все старые и новые хронографы говорят.

Энеты в Сарматию пришли. О том, как энеты в Сарматию пришли, говорит Страбон. Дважды энеты с мест своих переходили. Впервые, как уже говорил я, с Антенором[21] из-под Трои, вторицею через Черное морю. Причиной перюхода их были цимбры, или киммерийцы, [которые] черюз морю от них тогда жили в тесном месте, напротив Таврики (т. е. Крыма), над озером, прозванием Меотийским болотом[22], известные как киммерийцы Босфорские. Когда ушли оттуда цимбры, начали там на их местах жить энеты.

Энеты сарматами назвались. Черкасы. Пятигорцы. Но впоследствии, расплодившись, энеты вышли оттуда и наполнили всю ту сторюну, т. е. Сарматию. От нее же и сами нареклись сарматами. А на их местах, над озерюм Меотийским, ныне живут черкасы и пятигорцы[23], люди сильные и храбрые на войне, и нашим же языком говорят.

Наши же летописцы говорят немного иначе – сарматы сюда пришли с Аланом Вторым, воеводой своим. Думаю, от сего аланы и аланами нареклись.

Диодор Сикуль[24] свидетельствует, что пафлагонские народы (т. е. энеты) в северных странах широко распространились и сарматами нареклись. Согласен с ним и Д. Тетиман Стелла, описывая генеалогию, где о начале народов так говорит: «И разошлись энеты от Черного моря, и наполнили Европии многие страны северные. И сейчас там живут русь и другие…» Тот же и в другом месте энетами называет всех, кто славянский язык употребляет. Поминают и Страбон и Птолемей в «Географиях» своих, описывая всю поднебесную, о сих энетах, или славянах, что в Сарматии и при Черном море живут около озера Меотийского, называя их роксоланами. Как будто бы они и русь и аланы.

Славяне имели войну со шведами, с Митридатом. Грамматик же и Войцех Краний и Ян Готус Магнус рассказывают, что сии роксоланы еще за много лет до Рождества Христова войну имели с свеонами, т. е. шведами, с ними же и границу имели, которая и ныне есть. Имели также войну и с Митридатом, царем Понтским и Партским[25], что был по ту сторону держав, которые ныне царь турецкий держит. О том же говорит и Трогус Помпей[26], когда их оружие и броню поминает: «Роксоланы – храбрые воины; делают они себе броню из суровых шкур воловьих, теми же шкурами и щиты свои обтягивают, на войну же конно или пеше выбираются. Оружие же их – сабля, лук и дреколье». Такое оружие до сих пор у руси. С данским царем воевала русь. Нечто подобное и Павсаний[27] о сарматах говорит. То же находится и в летописях данских и шведских – и у Яна Магнуса Готуса, и в Грамматика, и в Войцеха Кранеуса: что Эрик, воевода короля данского (а потом был королем шведским), войну имел со славянами и разбил их на море, где и Струмийку, князя их, убил. Сей Эрик был во время Рождества Христова.

Энеты иллирийские македонян одолели. Те же энеты, или славяне, в Иллирике осели, когда умножились, тогда Истрию, Далмацию, Мизию, по обе стороны Дуная, племенем своим наполнили, и одни иллирийцами, другие истрами, третьи далматами нареклись, т. е. тех сторон именами, и, распространившись, до Македонии и Албании пришли.

Македоняне Филиппа[28] в залог славянам дали. О том, что славяне силу имели над македонянами, говорит, что те давали дань им, а Филипп, отец Александра, еще ребенком был дан им в залог, где и языку их научился, и потому чтил их.

Также и Александр Великий, Македонский, чтил их. Потому и грамоту свободную на держание земли северной дал им, которая и по сей день у летописцев честных приводится, такое в себе имея:

Грамота Александра Македонского. «Мы, Александр, Йовиша[29], самого бога, сын, на земле же Филиппа, царя македонского преемник, хозяин и царь всей поднебесной, от востока до запада, от юга до севера, победитель мидийских и персидских, вавилонских и греческих царств, вам, великому и храброму енетинского, т. е. славянского, рода людям, благодать и мир и дружбу от нас и от наших наместников и будущих обладателей и хозяев земли дарим, потому что вы нам всегда привержены были, верны и в слове тверды, в войнах доблестны и храбры и верны. И за это даем вам на вечные времена, из рода в род, державу во все стороны от северного океанского ледовитого моря, и пусть никто, кроме вашего рода, не дерзнет в сих сторонах селиться. А если бы нашелся там кто-нибудь другого рода и другого языка, то да будет вам раб, и потомки его пусть будут вам рабы вовеки. Дана эта грамота из Александрии, города, сооружения нашего, над рекой Нилом, за соизволением великих наших богов Йовиша и Марса, и Дея, и Арея, и Минервы».

Те же энеты, то есть славяне, которые в Иллирике жили, потом часто и подолгу с римлянами войны имели, как о том греческие и римские летописцы пространно пишут, больше же всех Апиной Александриец[30], пока не были одолены и изгнаны. Тогда-то и царя их Генозия римляне взяли и в Рим с победными знамениями повели, а их страны сами заняли и насилия им творили.

Славяне по Русской земле разошлись и по-разному нареклись. От сего времени наш русский летописец Нестор, монах Печерский, о славянском на Русь пришествии начинает, говоря:

Когда волохи, т. е. римляне[31], напали на славян и стали насиловать их, тогда славяне, снявшись с подунайской стороны, пошли на север, то есть в Сарматию, к своим, где ныне Русская земля есть. Расходясь, прозвались именами разными, от того, где и на каком месте оседали. Одни осели на реке Мораве и нареклись моравы, другие нареклись чехи, третьи – хорваты белые, те же, что по Висле-реке осели, нареклись ляхи, потом – поляне, другие – лутичи и мазов- шане; те, что осели по Днепру, где ныне Киев, нареклись поляне, другие – древляне, потому что осели в лесах; те, что осели между Припятью и Двиной, нареклись дреговичи; другие, что на Полоти- реке, которая течет в Двину, нареклись полочане; осевшие же по Десне, по Сейму и Пслу, нареклись сивера; а те, что возле озера Ильмер[32] – нареклись словене, своим собственным именем. Они потом построили город великий Новгород, и был у них старейшина, именем Гостомысл, о котором будет ниже.

Так в Сарматии, в Европии, разошелся народ славянский. И с тех пор доныне недвижимо пребывает.

Когда ж укрепились, то опять через Дунай перешли и на протяжении многих лет царству Римскому, а позже и Греческому пакости творили. Так Тацит и Прокопий Кесариец пишут.

Русы Рим взяли. Длугош[33], наш летописец, пишет, что в год 476-й, в дни Первого Леона[34], пришел Одонацер, князь роксоланский, то есть славянский, на Рим, и взял его, и держал его 14 лет, пока готами не был побежден и не бежал в Равенну и там убит не был. Остатки же тех роксолан вернулись к готам и осели там, где ныне Поморская земля есть, и там город великий Ругию[35] построили.

Снова славяне первоначальные свои государства заняли. А другие славяне, день ото дня крепнув, непрестанно Греческом царству и Греческой державе пакости творили (как Тацит и Прокопий Кесариец, летописец Юстиниана, пишут), начав от года 548-го и далее, пока в год […] (пропуск в источнике. – А.В.)[36] когда со своим храбрым воеводой Хрунном вконец не поразили греков, воевод их перебив, и не осели в первоначальных своих державах. Тогда и славянский язык, во время их отсутствия немного поврежденный, поправили. Там же и поныне они живут, называясь славянами, болгарами, сербами, далматами и другими именами.

Говорят еще, что сии славяне, смешавшись с тевтонами, немцами, нареклись вандалами[37], то ли от реки Вандал, т. е. Вислы (которая в те времена так называлась), то ли от вождя своего храброго Вандала, и множество зла западной стороне сотворили, а затем Африку заняли, где от года 429-го до года 438-го царствовали, пока Велизарий, Юстиниана воевода, Гилимера[38], царя их, победив, не взял и не привел в Царь-град, а тех вандалов в Африке не искоренил.

Привел бы я здесь и больше свидетелей, которые о нашем славянском народе поминают, да думаю, что веру имеющему и сего довольно.

Было ведь и другого множество памяти достойного с нашим славянским народом, о чем не знаем. Ибо, как выше говорил я, поначалу, простыми будучи, славяне письма не имели. А потому ничего о себе, что с ними раньше было, сказать не могут, то есть откуда их начало, и какие дела они творили, и на каком месте жилье сначала имели. Только окружающих царств летописцы, а больше от тех земель, которые славяне, силой приходя, пленили, кое-что о них написали, и нам сообщили, и страшными нарекли».

«СКАЗАНИЯ О МОСКОВИИ»

Чешский историк-славист Любор Нидерле писал о взглядах Гизеля и его предшественников: «Эта теория была принята сначала всей славянской историографией, и в частности старой польской школой (Кадлубек, Богухвал, Мержва, Chronica Polonorum, Chronica principum Poloniae, Длугош и т. д.) и чешской (Далимил, Ян Маригнола, Пшибик Пулкава, Гаек из Либочан, Б. Папроцкий)… Затем появилась новая теория. Мы не знаем, где именно она возникла. Следует полагать, что она возникла вне упомянутых школ, ибо впервые мы встречаемся с этой теорией в Баварской хронике ХIII века и позднее у немецких и итальянских ученых (Flav. Blondus, A. Coccius Sabellicus, F. Irenicus, В. Rhenanus, A. Krantz и т. д.). От них эту теорию приняли славянские историки Б. Вапповский, М. Кромер, С. Дубравиус, Т. Пешина из Чехорода, Я. Бековский, Я. Матиаш из Судет и многие другие. Согласно второй теории, славяне якобы продвинулись вдоль побережья Черного моря на север и первоначально поселились в Южной России, где истории известны были вначале древние скифы и сарматы, а позднее аланы, роксоланы и т. д. Отсюда и возникла мысль о родстве этих племен со славянами, а также представление о балканских сарматах как о предках всех славян. Продвигаясь дальше на запад, славяне якобы разделились на две основные ветви: южные славяне (на юг от Карпат) и северные (на север от Карпат)».

Помимо упомянутых Нидерле историков и хронистов ХIII-XVI вв., к которым надо добавить еще итальянца Г. Постелло, шведа Я. Магнуса, поляков М. Вельского, С. Сарницкого, М. Стрыйковского, А. Гвагнина и немцев И. Кариона, Ф. Мелан- хтона, Г. Моземана-Фаброниуса, «мосохскую» теорию развивал также в своей книге «История о великом княжестве Московском» (1617) шведский военный агент П. Петрей, неоднократно бывавший в России. Он дал откровенно прошведскую трактовку событий русской истории и особенно эпохи Смуты, а, выводя московитов от Мосоха, подчеркивал, что они переняли жестокие черты библейского прародителя: «Мосох, очень гнусный и жестокий нравами и привычками, а также и своими грубыми и отвратительными делами поселился, где еще и ныне живут его потомки».

И, наконец, уроженец Курляндии Яков Рейтенфельс развернул в написанной на латыни книге «Сказания о Московии» (1676) наиболее содержательную и последовательную историю эволюции легендарных мосхов в московитов. Рейтенфельс даже по нынешним параметрам был высокообразованным человеком. Свои выводы он подкрепляет выдержками из сочинений 24 античных, византийских и средневековых авторов, среди которых Геродот, Плиний, Иордан, Герберштейн, Поссевино, Буссов. Не названы, но были использованы Рейтенфельсом польские историки – Я. Длугош, М. Меховский, М. Стрыйковский. Знаком он был и с сочинением А. Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно». Таким образом, Рейтенфельс подошел к своему труду чрезвычайно ответственно, изучив труды о Московии практически всех своих предшественников, а это в ту пору было не так просто ввиду закрытости большинства книжных собраний. В списке главных источников Рейтенфельсом указана и некая «Московская летопись» (вероятно, Московский Летописный свод конца XV века). Неизвестно, читал ли он русские летописи лично (Рейтенфельс знал польский язык, а следовательно, за три года пребывания в России вполне мог изучить и русский), но не вызывает сомнений, что каким-то образом он был с ними знаком. Так, в «Сказании о Московии» Рейтенфельс пишет: «…летописи мосхов… утверждают, что мосхи – славянское племя из колена Иафетова» (книга 1, глава 2). В данном случае речь может идти о «Повести временных лет» Нестора-летописца, Густынской летописи и «Синопсисе» архимандрита Иннокентия. Но Рейтенфельс был знаком и с такими летописями, которые до нас явно не дошли: «В 552 г. руссы вспоминают в своих летописях, что они выступили против императора Юстиниана в качестве союзников царя Тотилы вместе с соседями-готами из Скандинавии, что подтверждает и Димитрий, посол московский в письме к папе Клименту VII…»[39] (книга 1, глава 5). В этой же главе у Рейтенфельса сказано: «…будет уместно привести рассказ из новгородских летописей, излагающий событие, совершенно сходное с этим (имеется в виду восстание сарматских рабов в IV в. — A.B.), ибо – говорит летопись – в то время в Угличе, одном из княжеств России, часть рабов возмутилась, и немедленно выстроился Хлопий-град, т. е. город рабов…». Новгородская летопись с таким рассказом нам неизвестна, зато сам рассказ известен по другому источнику – книге Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии» (1549), что, на мой взгляд, косвенно свидетельствует в пользу того, что упомянутая летопись всё же существовала.

Итак, какая же историческая картина вырисовывается из сочинения Рейтенфельса и трудов его предшественников, которые он широко использовал?

После того как Господь разрушил Вавилонскую башню и смешал языки ее строителей, потомки сына библейского патриарха Ноя Иафета спустились с Араратских гор, куда в свое время причалил Ноев ковчег, и отправились, как пишет Рейтенфельс, «на запад и север, в Натолию или Малую Азию, а отсюда, быть может, по наущению Ноя, одни переплыли морским зыбким путем через Пропонтиду и Босфор на населенные острова в архипелаге и в Европу, главным образом, в Западную; другие же, с другой стороны, распространились вдоль Черного моря через Каппадокию, Колхиду, Грузию, Черкасию и вдоль Каспийского моря через Мидию, Албанию, Скифию и до самого севера и даже чрез Норвегию и Гренландию или иным самым путем в Америку, как это ясно доказывают исландские летописи».

Так, по мнению Рейтенфельса, не противоречащему современным представлениям о некоторых миграциях арийских племен, зародилась семья индоевропейских народов. Потомки Мосоха получили наименование мосхов, а страна их – Мосхи, по имени основателя.«…Мозоху, сыну Иафета, принадлежали в качестве первых поселений (колоний) в мире Каппадокия и вся область Трапезунтская и Колхида…» – продолжает Рейтенфельс. Не исключено, что он имеет в виду завоевание в начале XX века до Рождества Христова индоевропейскими племенами, пришедшими с северо-востока (то есть с территории будущей Российской империи), малоазиатского государства Хатти и преобразовании его в Хеттское царство, у которого Византия, а потом и мы позаимствовали герб в виде двуглавого орла. В своей лекции на телеканале «Культура» в октябре 2010 года известный лингвист В. В. Иванов говорил о связи древнеславянского языка с хеттским: в частности, что хеттское выражение «недеси» соответствует славянскому «на небеси». А советский историк В. В. Шеворошкин еще в 1975 г. писал в статье «Древние хетты»: «Понять хеттские клинописные тексты удалось лишь в 1915–1916 гг. чешскому филологу Бедржиху Грозному, который составил и первую грамматику хеттского языка. Грозный обратил внимание на совпадение множества хеттских слов и грамматических форм со словами и формами индоевропейских языков: латинского, немецкого, английского, славянских и др. (Все эти языки восходят к одному языку-предку, названному учеными индоевропейским)».

Но, поскольку в многочисленных найденных хеттских источниках XX–XII вв. до Р. X. (глиняные таблички и надписи на камнях) не упоминается ни Мосха, ни мосхи, то речь, скорее всего, идет о завоевании самих хеттов балканским (фракийским) племенем мушки в XII в. до Р. X. Это о них говорит Гомер в 5-й главе «Илиады»: «Там находится воинственное племя фракийцев, любящие войну месы…» Ассирийские же хроники называют завоевателей Хеттского царства так же, как и мы теперь – мосхами.

Далее в рейтенфельсовой истории мосхов следует пробел вплоть до времен персидского царя Дария I, что вполне объяснимо, учитывая, что хеттской истории Рейтенфельс не знал и знать не мог – ведь эта цивилизация в основном была открыта только в прошлом веке. Согласно Рейтенфельсу, на рубеже VI и V вв. до Рождества Христова обосновавшееся в Каппадокии племя мосхов-мушков, а также родственные им мосхины и мосинокки были завоеваны Дарием I. При Ксерксе (486–465 до Р. Х. ) они вошли в состав персидского войска, «имея в руках короткие дротики с длинными наконечниками и деревянные шлемы на голове». Уже в ту пору начался процесс слияния мосхов с другими племенами, в частности, с капподокийцами (то есть с лидийцами и индийцами, потомками хеттов). Мы знаем также племя масса- гетов – произошедшее, вероятно, от смешения мосхов и хеттов. Затем все они, теснимые могущественными ассирийцами, начали в поисках пригодных для жизни земель двигаться на север, к Черноморскому побережью Кавказа, к устьям рек Танаис (Дон) и Борисфен (Днепр).

Обратите внимание, что местные, негреческие названия крупных рек в Приазовье и Причерноморье – Дон, Донец, Днепр, Десна, Днестр, Дунай – однокоренные и имеют в своем основании авестийское слово «дану», означающее «поток». От слова «дану» происходит также древнерусское слово «дно» в первоначальном значении «глубокий» (сравните с общеславянским «дъвно», употребляющимся также в значении «давний»).

Древние арии точно так же, как славяне, включали в название реки ее свойства – и довольно точно. Например, Днепр – это поток брыкливый, бурный, непослушный (сравните корень –пр с древнеиндийским sphurati – брыкаться, и древнерусским «пьрети» – спорить). Перед глазами так и встают несуществующие уже Днепровские пороги. Днестр – струящийся, стремительный поток, так как –стр – распространенный индоевропейский корень в значении «струится», «течь», которому родственно общеславянское «струя».

Но вернемся к мосхам. От побережья Азовского и Черного морей, пишет Рейтенфельс, они, «двигаясь преимущественно по следам гомеритов» (то есть потомков Гомера или Гомара, сына Иафета), постепенно расселились по всей территории, которую впоследствии занимала Древняя Русь. Они завоевали обширнейшее Сарматское государство, образованное потомками библейских Магога и Фувала и частью гомеритов. С этих пор, считает Рейтенфельс, «имя мосхов, сохранившееся в названии одного древнейшего божества (Мокоши. – A.B.) и реки Москвы в небольшом уголке Европы, начало в позднейшие века после долгого забвения всё шире и шире распространяться, ибо мокса- ми (мокшами. – A.B.) стали уже назваться народы за Казанью, а поэт Лукан, равно и Плиний и Страбон называют мосхов соседями сарматов; а ранее сего преобладали сарматы».

Слово «мокша», которое Рейтенфельс считает произошедшим от «имени мосхов», является одним из древнейших человеческих слов. Это не только название мордовского субэтноса. На санскрите – это одно из понятий древнеиндийской философии, высшая цель человеческих стремлений, состояние «освобождения» от бедствий эмпирического существования с его бесконечными перевоплощениями.

Упомянутая же историком богиня Мокошь в славянском языческом пантеоне – жена или женское соответствие громовержца Перуна. Деревянное изваяние Мокоши, как и идол Перуна, воздвигалось на вершине холма. Вероятно, стояло оно и на вершине Боровицкого холма (поскольку первые деревянные кремлевские укрепления археологи датируют X веком), а после 988 года, подобно киевским идолам, было сброшено в реку. По данным северорусской этнографии, Мокошь представлялась женщиной с большой головой и длинными руками, прядущей по ночам в избе. Поверья запрещают оставлять кудель, а «то Мокошь опрядет». Возможно, Мокоши, как-то связанной с прядением (ср. с индоевропейским *mokos – «прядение»), своим происхождением обязан позднейший русский мифологический персонаж Середа: считалась, что она помогала ткать и белить холсты, наказывала тех, кто работал в среду. На распространение культа и общеславянский характер Мокоши указывает словенская сказка о колдунье Mokoška, западно-славянские топонимы типа Mokošin vrch («Мокошин верх»), полабского Mukus, Mukeš, старолужицкого Mococize и др. Мокошью называется один из притоков реки Оки.

Отмеченная Рейтенфельсом лингвистическая близость слов мокша, Мокошь, Москва, а также западнославянских Mokoška, Mukeš, Mococize словам Мосох (Мешех), Мосха, мосх, мосхин, мосинокк, массагет несомненна. О том, насколько значительным было влияние мосхов на жизнь Европы уже во II в. до Рождества Христова, говорит, например, тот факт, что одного из известных древнегреческих поэтов и грамматиков звали Мосхом. У A. C. Пушкина есть вольный перевод из Мосха – стихотворение «Земля и море» (1821). Поэт родился приблизительно в 150 г. до Р. Х.  в Сиракузах на Сицилии, где подобных имен не водилось: видимо, был назван, как это часто в ту пору случалось, «по признаку национальности». История Церкви знает блаженного Иоанна Мосха (VI век), автора «Луга духовного», борца с ересью монофизитов. Выдающийся историк древности Геродот (ок. 484–425 до Р. Х. ) тоже был близок к мосхам, потому что в его жилах текла кровь карийцев, потомков хеттов.

А вообще сопредельным народам мосхи становились известны под разными именами, в том числе называли их сарматами и скифами, когда они перемешались с этими индоевропейскими народами. Рейтенфельс полагает, опираясь на утверждения Плиния, Тацита и Страбона, что благодаря сарматам мосхи приобрели еще два самых известных сегодня их названия – русские и славяне. Имя «русский» созвучно имени сарматских племен рутен, россов, роксан и роксолан, а «славянин» происходит от общеславянского slava, которому по индоевропейскому корню родственны авестийское sravah – изречение, слово; литовское slove – хвала, честь, slavinti – почитать, славить; латышское slave – молва, слава.

О родстве скифо-сармат и восточных славян писали и до Рейтенфельса, и после него. Известно, что скифы и сарматы жили в тех местах, где впоследствии жили восточные славяне, справляли, как и мы, «сороковины» по умершим и в названиях их племен присутствовал видоизменяющийся корень «рос». Но о родстве можно было говорить лишь предположительно, пока в XX в. не были произведены масштабные раскопки в древних скифских курганах Северного Причерноморья. Тамара Тэлбот Райс, урождённая Абельсон (1904–1993), эмигрировавшая из России в 1917 г., писала в книге «Скифы: строители степных пирамид»: «И хотя сами они (скифы. – A.B.) исчезли, они всколыхнули воды истории. Волны разошлись почти по всей Европе, и едва ли удивительно то, что наибольшее влияние они оказали на Россию, где их плавные и подвижные линии заметны даже в наше время…»

Возьмем человеческие изображения на скифских сосудах (например, на серебряной чаше IV века до Рождества Христова, найденной в кургане «Гайманова могила»). Мы видим круглолицых курносых людей с бородами «лопатой», стриженных «в кружок», как русские крестьяне до революции, носивших круглые шапки, похожие на те, что мы встретим и на рисунках в древнерусских летописях, и одетых в верхнюю распашную одежду с поясом вроде кушака, напоминающую русские армяки. Сама чаша из Гаймановой могилы очень похожа на древнерусскую братину.

Рейтенфельс в XVII в. не мог видеть большинства изображений на древних скифских сосудах и ювелирных изделиях, что лишь повышает ценность его выводов о родстве скифов и славян.

Продвигаясь всё дальше на север и запад, потомки мосхов, сармат и скифов под именем тавров (таврисков) вступили в столкновение с другими северными выходцами «из колена Иафетова» – нориками-венедами, кимврами (позднее союзниками нориков в войнах с Римом) и готами (восточными германцами). Поскольку именно в эту эпоху, по Рейтенфельсу, к многочисленным названиям мосхов добавилось «славяне», то оно, надо полагать, заимствовано ими от родственных нориков-словенетов, «которые и есть славяне» («Повесть временных лет»). Шаг за шагом оттесняя врагов, славяне покорили Восточную и Центральную Европу вплоть до реки Эльба и положили начало полякам и чехам. Кровопролитные войны с готами, как и в случае с сарматами и скифами, закончились племенным союзом мосхов и готов, что не могло не привести к новым этническим и геополитическим комбинациям.

Скифские готы, или скифоготы, поселились, например, на территории современной Швеции, где, ведя постоянные войны с германцами, кимврами, датчанами, постепенно смешались и с ними. Из Скандинавии они переплыли под предводительством царя Бериха через Балтийское море и покорили ливонцев, курляндцев, пруссов и вандалов. Когда же у готов при царе Балте (или Галте) вспыхнули междоусобицы, часть из них, называемая гепидами, ушла далеко на юг, в Валахию, а оттуда проникла во Фракию и даже в Грецию. Во времена Овидия скифоготы распространились до самого левого берега реки Истр (Дуная), то есть завоевали те места, которыми прежде скифы и владели.

«Наконец, — говорит Рейтенфельс, — особо выделяются между теми племенами, коих имена и доныне еще сохранились, московские племена болгар, славян и русских. Кому не ясно, что болгаре или, вернее, волгаре получили свое имя от реки Волги, откуда они появились и распространили свое владычество и свой язык до Греции включительно. (…) Кроме того, из этого же племени, как бы из колчана, явились, по свидетельству Свиды и других, славяне, отличающиеся, как уже одно название их указывает, доблестью, и которые впоследствии, под именем также булгар и венедов, заняли на громадном пространстве все свободные земли вандалов».

Итак, по Рейтенфельсу, «называемое Московией государство заключает в себе, и до сей поры (XVII век. —А.В.), народы, ведущие свое начало от потомков Мозоха и Магога, т. е. мосхов, готов и скифов, как бы сросшихся в одно целое, тем не менее они, то все в совокупности, то лишь некоторые из них, были в разное время известны остальному миру под различными именами» – гиперборейцев, хеттов, месов, мушков, массагетов, тавров, киммерийцев, сармат, рутен, россов, роксан, роксолан, скифоготов, сколотов, антов, спориев, венедов, нориков, булгар, склавинов и, наконец, славян. Русских же Рейтенфельс считает не ветвью славян, как поляков и чехов, а напротив, протославянами, поскольку русские, или россы, существовали уже тогда, когда никаких славян и в помине не было: «В древние времена рутенами, россами, роксанами и роксоланами у Плиния, Тацита и Страбона, в разных местах их сочинений, назывались народы, занимавшие большую часть Европейской Сарматии и которым нанес ужасное поражение Митридат Седьмой.

Другие производили это название от греческого слова «рус», обозначающего «течение», или от слова «риссейя», что на арамейском наречии значит «рассеяние»… Каковым бы истинное значение этого слова ни оказалось, но (…) так как речка Араке по-арабски называется Рос, (…) Иосиф Бенгорион отводит место россам у реки Кир, которая сливается с Араксом еще до впадения его в Грузинское, или Каспийское, море… Перейдя отсюда через Араке, россы заняли Таврику, которая тоже стала называться по их имени. Это вполне подтверждает и Цецес в своих исторических летописях, говоря, что тавры были племя, называемое россами». Занятно, что и грузин Рейтенфельс считает родственниками россов, поскольку древнее грузинское племя месхов произошло от мосхов (так считает и Советский энциклопедический словарь 1983 г.).

Грубо можно обозначить, если исходить из логики Рейтен- фельса и авторитетов, на которые он ссылается, такую последовательность: сначала были мосхи, потом русские, потом славяне. «Наследство» же мосхов, по мнению Рейтенфельса, по праву принадлежит не славянам вообще, а русским: «Для того же, чтобы еще яснее стало, что все вышеперечисленные разнообразные, дошедшие до нас из глубокой древности имена народов действительно принадлежат стране русских, достаточно взглянуть на теперешние ее границы, ибо она широко захватила собою большую часть европейских Сарматии и Скифии, всю азиатскую Сарматию и немалую часть азиатской Скифии».

Получается, по Рейтенфельсу, что, поскольку русские на законном основании обладают «большей частью европейских Сарматии и Скифии» и «немалой частью азиатской Скифии», своими древними землями, то они вправе претендовать и на остальные части. Причем в обоснование такой политики нет никакой необходимости искать на землях, принадлежавших мосхам, но еще не входящих в состав Московского государства, этнических русских или даже славян, поскольку мосхи были древнее и тех, и других, а идентифицировать современные Рейтенфельсу народы с мосхами, скифами, сарматами и готами не представлялось никакой возможности. Россия времен царя Алексея Михайловича наследовала в этом смысле Мосхе и Россу, по мнению Рейтенфельса: «В настоящее время все племена, подчиненные московскому царю, носят без различия одно общее название русских или московитов, отличаясь одно от другого разве лишь языком, верою и нравами».

Допустим, здесь Рейтенфельс не совсем прав, потому что иностранные авторы других книг о Московской Руси подчеркивали государствообразующий характер русского народа, русского языка и православной веры. Но вот что характерно: в XVII в. русских считали первым и древнейшим народом среди славян не какие-нибудь шовинисты-московиты, а весьма отрицательно относившиеся к внешней и внутренней политике России иностранцы П. Петрей, А. Мейерберг, С. Коллинс, Я. Рейтенфельс! Они и никто другой обосновали право России на славянскую империю в Евразии, и лишь два века спустя Пушкин написал бессмертные слова: «Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет – вот вопрос».

В связи с этим вот что хотелось бы заметить: иногда в спорах с украинскими националистами, которые говорят нам, что мы, дескать, не русские и в Московском государстве русскими не назывались, а назывались московитами, сиречь москалями, мы начинаем отстаивать точку зрения, что всегда были именно русскими. Что ж, мы имеем на это все основания. Так, например, упомянутый австрийский посол А. Мейерберг писал в 1662 г.: «… много уже лет эта страна называется обыкновенно Московией, а жители ее общим для них в свете именем «москвитян»; но, не зная этого нового названия или пренебрегая им, они сами всегда зовут себя древним именем «русских»…». Однако, независимо от того, правильна ли теория Петрея и Рейтенфельса о происхождении москвитян от легендарных мосхов, существование последних (и россов, кстати, тоже) зафиксировано в самых разных исторических источниках древности. Мосхи, скорее всего, действительно владели землями, ставшими впоследствии российскими (что подтверждается названием реки и города Москва, города Моршанск, мордовской народности мокша, языческого божества и реки Мокошь и т. д.), и я не вижу причин, почему надо отказываться от древнего и славного имени московитов. Москва породила Московскую Русь, а Московская Русь – великую Россию. Украинцы XVII века (а еще раньше – поляки) почитали за честь кровное родство с «москалями». (Правда, Ян Длугош настаивал на своем «первородстве», заявляя, что легендарный Рус, праотец русских, был сыном Леха, праотца поляков, «а не братом, как утверждают некоторые»). Вслед за Блоком, написавшим: «Да, скифы мы!», мы можем без всякой оглядки говорить: «Да, московиты мы!» Москали! Независимо от того, придерживаемся мы «мосохской теории» или нет. Точнее, нам следует отвечать, когда нас спрашивают, русские мы или московиты, что мы и русские, и московиты. И, чем больше русские, тем больше московиты.

Не буду сейчас подвергать детальному разбору теорию «русских древностей», восходящую к Льву Диакону и «Повести временных лет» и развитую баварскими хронистами, Сабелликусом, Вапповским, Магнусом, Постелло, Длугошем, Стрыйковским, Моземаном-Фаброниусом, Петреем, Густынскым летописцем, Иннокентием (Гизелем) и Рейтенфельсом. И не потому, что в нее не верю, а потому, что считаю, что в этом случае необходим не только исторический анализ, но и сравнительный анализ языков и письменных источников образовавших нацию древних народов. Занявшись им сейчас, я бы просто-напросто превратил эту главу в объемную книгу. А мне хотелось бы затронуть и другие темы. Я обязательно прибегну к сравнительному лингвистическому анализу в других главах, но в доступном мне объеме, поскольку всё же являюсь только писателем, а не профессиональным лингвистом. А для лингвистов это вполне выполнимая задача – пожалуйста, присоединяйтесь! Ведь близость древнерусскому и даже современному русскому языку языков скифов, сармат, готов, древних пруссов и древних литовцев ими давно уже доказана, как, впрочем, и близость к русскому авестийского и древнеиндийского языков. Причем доказана, как ни удивительно, на чисто русских примерах. Ну что может быть более русским, чем квас, лапти и щи? Даже выражение такое есть – «квасной патриотизм», принадлежащее, кажется, князю Петру Вяземскому. Имеется в виду патриотизм местечковый, ограниченный, декоративный, свойственный русским, ведь квас употребляется только в России. Но так ли это на самом деле? «Квас», оказывается, — очень древнее слово. Оно восходит к древнеиндийскому кѵаіѵаз – отвар, от этого же индоевропейского корня происходят готское ЬѵаіК)ап – пениться, общеславянское кузпоіі – киснуть и т. п. Удивительно: из одного древнего языка мы узнаем, что квас – это отвар, из другого, что он – пенистый, из третьего, что – кислый… Выходит, квас – это древнейший безалкогольный напиток, изобретенный, очевидно, еще в то время, когда

индоевропейцы составляли одно племя. Выражение «квасной патриотизм» должно на самом деле означать патриотизм глубинный, всеобъемлющий, универсальный, далекий от мелкого национального чванства. Предположим, если бы Евросоюз захотел бы иметь какой-нибудь «общеевропейский безалкогольный напиток», то ничего более подходящего, чем квас, учитывая индоевропейскую этимологию слова, он бы не нашел.

Но квас – как слово и напиток – сохранился только у нас, «неевропейцев».

Говорят еще в уничижительном смысле: «лапотная Россия», «лаптем щи хлебать». Имеются в виду наша нищета, «бескультурие». Но слово «лапти», как и «квас» – тоже древнейшего индоевропейского происхождения. Оно, как можно догадаться, является производным от «лапы» (lopa) — ступни или ладони. Примерно так же слово звучало у готов: lofa – ладонь; по-литовски lора означает лапу собаки. В русском языке это индоевропейское слово сохранилось в исконном значении, как и «лапти» – нечто, одеваемое на «лапу» (окончание –ti характерно для древнеиндийского). Стало быть, «лапотный» никак не может означать «некультурный», напротив – это «древний, традиционный».

Со щами тоже не так все просто. Оказывается, «щи» (они же «шти») тоже пришли к нам из мглы далеких времен. «Щи» или «шти» – это легендарная древнеславянская «сыть» (корм, пища), по индоевропейскому корню родственная древнеиндийскому supas – хлебать, пить, латышскому sukt – сосать, латинскому sugo – сосать и sukus – сок. Уже из этимологии слова видно, что наш, выходящий за правила хорошего тона обычай громко хлебать, «всасывать» горячие щи заимствован из глубокой древности. Вероятно, эту самую «сыть», независимо от того, холодная она или горячая, именно хлебали, пили, а не ели, и традиция эта до недавнего времени сохранялась в России – вспомните выражение из литературы XIX века: «выпил вчерашних щей»!

Поэтому с этнолингвистической точки зрения то броуновское движение народов и языков, что предшествовало, по Рейтенфельсу, созданию русской нации, представляется не более фантастичным, чем официально признанные теории образования английской, французской, немецкой или испанской наций. К примеру, многие полагают, что нет более разных народов, чем французский и немецкий. Однако, если нацисты называли свое государство Третьим рейхом, то какой же Рейх они считали Первым? А это был Frankreich, что в переводе означает Франция, — европейская империя, созданная германцем Карлом Великим. Кстати, племя франков, давшее название Франции, тоже германское, а не галльское. И уж совсем непохожи, кажется, испанцы и немцы, а между тем начало испанской государственности положили пришедшие из Причерноморья готы, племя германского происхождения и одновременно, по Рейтенфельсу, один из этносов, составивших русскую нацию. Так называемое готическое искусство зародилось именно в Испании и уж потом было перенято немцами.

Теория Рейтенфельса не хуже и не лучше теорий о происхождении других великих наций. Она, правда, в отличие от схожей почти во всем теории Иннокентия (Гизеля), не получила широкой известности в Европе. Ничего не известно о переизданиях «Сказаний о Московии» где-нибудь, кроме России, да и в России к книге Рейтенфельса обратились лишь в XIX в. Это можно объяснить как политическими причинами (происхождение русских от мосхов обосновывало их право на великую евразийскую империю, а европейцы такого права за Россией в XVII в. не признавали), так и наступлением эпохи рационализма. В ту пору в исторической науке простые теории предпочитали сложным. Вопросы этногенеза энциклопедисты XVIII века решали примерно так же, как один эпизодический персонаж «Тихого Дона» Шолохова, утверждавший, что «казаки от казаков ведутся». Дескать, жили в Европе древние греки и народы кельтского происхождения, их завоевывали римляне, потом германцы, и от этого симбиоза получались европейские нации. А в том, что было до греков, кельтов и римлян, рационалисты предпочитали особенно не копаться, считая это библейскими и античными баснями. Ведь в чем была уникальность подвига археолога-любителя Шлимана? Не только в том, что он нашел легендарную Трою (великие археологические открытия совершались и до него), а в том, что нашел ее вопреки мнению большинства тогдашних историков и археологов, не веривших Гомеру (и в Гомера как такового, кстати). А Шлиман искал Трою по тексту «Илиады» – и нашел. Уязвленные историки-рационалисты ничего не писали и не пишут об этом, но находка Шлимана явилась поворотным пунктом в исторической науке вообще. Выяснилось, что так называемые «художественные басни» древности содержат не только достоверные, но и весьма точные сведения.

ВЗГЛЯД ЛОМОНОСОВА

В главе «Зарождение теории «русских древностей» мы указывали, что историческая концепция М. В. Ломоносова основана именно на взглядах архимандрита Иннокентия (Гизеля) и его предшественников (прежде всего польских и малороссийских). Но что же, собственно, представляет собой концепция Ломоносова? Думаю, лучше всего скажет об этом отрывок из произведения самого Ломоносова – «Замечаний на диссертацию Г.-Ф. Миллера «Происхождение имени и народа российского» (ноябрь 1749 г.):

«…Отвергает господин Миллер мнение ученых людей, которые россиян и имя их производят от роксолан, древнего народа, жившего между Днепром и Доном, а причины сего отвержения полагает, что-де небольшое сходство имени россиян с именем роксолан и сходство места не довольны к тому, чтобы утвердить происхождение имени и народа российского от роксолан; но должно-де показать: 1) как имя роксолане переменилось на имя россияне, 2) как роксоланы перешли к северу, 3) каким языком роксолане говорили. На сие ответствую, что хотя сходство имени и места роксолан с россиянами довольно быть казалось уже многим славным европейским авторам и целым ученым собраниям, чтобы имя и род россиян произвести от роксолан, однако дабы господина Миллера и в строгих сих его требованиях удовольствовать, следующее предлагаю: 1) Перемена имени роксолане на россияне весьма невелика и много меньше разницы имеет, нежели Киев и Кенугардия, которые господин Миллер за одно почитает (стран. 31). Литеру σ [«с»] переменяют иногда аттики на ζ [«кс»], то недивно, что из речения россолане сделалось у греков роζлане, а слово россолане не больше разнится от россиане, как только окончанием по разности языков. С роксоланами соединяются у Плиния аланы в один народ сарматский. И Христофор Целларий примечает, что сие слово может быть составлено из двух – россы и аланы, о чем и Киевского Синопсиса автор упоминает, из чего видно, что был в древние времена между реками Днепром и Доном народ, называемый россы. А как слово росс переменилось на русс или русь, то всяк ясно видит, кто знает, что поляки «о» в выговоре произносят нередко как «у», напр, бог, буг; мой, муй; король, круль; ров, рув; конь, кунь; толстый, тлустый, и проч. Сие имя иностранные писатели девятого века и позже, услышав от поляков, стали россов называть руссами. И сами россы называли себя тем именем долгое время оттого, что столица была сперва в полянех, славенском народе, то есть в Киеве, и великие князи российские нередко польских принцесс в супружестве имели.

…Что надлежит до прохождения роксолан к северу, то хотя и вероятно, что их некоторая часть, соединившись с гетами или готами, не токмо во Франции, Италии, Гишпании и проч. рассеялась, но и перешла к северу около Балтийского моря, в чем профессор Бейер не спорит; однако сие требование господина Миллера излишно, и к показанию роксолан в севере близ славян новогородских не надобно приводить их от полудни: ибо ясно доказать можно, что Роксоланская земля в древние времена простиралась от Черного моря до Варяжского и до Ильменя-озера, что из следующих доводов и свидетельств весьма довольно явствует. Страбон говорит: «за Днепром живут дальнейшие из известных скифов, роксолане, далее стужа жить не попускает»; и в другом месте: «роксолане живут далее всех к северу, на полях между

Днепром и Доном; далее живет ли кто, не знаем». Целларий хотя и полагает далее в севере амаксовиев, иппофагов и проч., однако из самих сих греческих имен явствует, что ими называли греки роксоланских же народов по их разным обычаям, как-то: амаксовии значат тележных жителей, иппофаги – те, которые едят конское мясо. Такое положение места роксолан весьма согласуется с Новгородским летописцем, в котором в древние времена славенороссийского народа жительство полагается у Черного моря, и что того же народа великая часть отделившись распространилось до Ильменя-озера и далее к северу. И хотя господин Миллер сию летопись за бабьи басни почитает, однако старинный город, Старая Руса издревле называемый, довольно показывает оныя в сем справедливость и что прежде Рурика жил тут народ руссы или россы, или по-гречески роксоланы называемый. Страбон пишет, что роксолане воевали против генералов Митридата, царя Понтийского. Тацит свидетельствует, что роксолане при Оттоне, кесаре римском, девять тысяч конных латников ворвались в Мисию и два баталиона римлян побили. Спартиан объявляет, что когда Адриан, кесарь римский, услышал, что король роксоланский негодует о убавлении найму его войску, в том его удовольствовал. После четвертого века по Рождестве Христове о роксоланах ничего больше у древних писателей не слышно. А после осьмого веку в девятом, на том же месте, где прежде полагали роксолан, учинился весьма славен народ русский, который и росс назывался. Фотий, патриарх цареградский, в окружном своем послании пишет о походе киевлян к Царю-граду: «Руссы бесчисленных народов себе покорили и, ради того возносясь, против Римской империи восстали». Толи- ких дел и с толь великою славою в краткое время учинить было невозможно. Следовательно, российский народ был за многое время до Рурика.

Но хотя ни о роксоланах, ни о россах, ни о руссах после четвертого до девятого века не упоминается у внешних писателей, однако из того не следует, чтобы тем именем оный народ сам не назывался. Ибо молчанию внешних авторов были довольные причины: 1) что в то время были веки варварские и писательми было весьма скудно; 2) козаре, нашед на южную часть России, у роксолан или россов сообщение с греками отняли, ибо когда Осколд и Дир пришли к Киеву, тогда поляне, где Киев стоит, платили дань козарам; 3) что же касается до третиего требования господина Миллера, то есть: каким языком роксолане говорили на сие ответствую, что они говорили языком славенским, и сие следующими доказываю. Язык славенский во времена Руриковы, а по свидетельству российских летописей и много прежде оного, простирался в длину с востока от реки Дона и Оки на запад до Иллирика и до реки Албы, а шириною с полудни до Черного моря и от реки Дуная до южных берегов Варяжского моря, до реки Двины и до Бела-озера; ибо им говорили чехи, лехи, морава, поморцы или померанцы, славяне по Дунаю, сербы и славенские болгары, поляне, бужане, кривичи, древляне, новгородские славяне, белоозерцы, суждальцы и проч. А чтобы славенский язык толь широко распространился, надобно было весьма долгое время и многие веки, а особливо что славенский язык ни от греческого, ни от латинского, ни от другого какого известного не происходит; следовательно, сам собою состоит уже от самых древних времен, и многочисленные оные славенские народы говорили славенским языком еще прежде Рождества Христова. Во времена Августовы и после назывались сии народы у греков и латин вообще сарматами и разделялись на другие, меньшие земли, между которыми и роксолане полагались и назывались именно сарматским народом. А понеже из вышеписанного явствует, что славяне и сарматы был один народ (первым именем сами себя издревле от славных дел называли, а другим именем от греков и латин именовались), то следует, что и роксолане были славяне ж и говорили языком славенским. И так понеже народ российский с народом роксоланским есть одного имени, одного места и одного языка, то неспоримо есть, что российский народ имеет свое происхождение и имя от роксолан древних.

Ибо никоею мерою статься не может, чтобы великий и сильный народ роксоланский вдруг вовсе разрушился, а после бы на том же месте, того же имени и того же языка сильный же народ вдруг проявился, а не был бы с первым одного происхождения.

Здесь примечания достойно, что господин Миллер вышеписанные о роксоланах свидетельства древних авторов, то есть Страбоновы, Тацитовы и Спартиановы, пропустил вовсе, чего ему учинить отнюдь было не должно: ибо хотя он происхождение россиян от роксолан и отвергает, однако ежели он прямым путем идет, то должно ему все противной стороны доводы на среду поставить и потом опровергнуть. Однако по всему видно, что господин Миллер, чувствуя, что неосновательное его мнение при столь многих свидетелях слабо весьма будет, за благо рассудил оных прокинуть».

ИТАК: МОСКВА ИЛИ МОСХВА?

Современная лингвистическая наука нашла подтверждение многому из того, что писал Рейтенфельс еще во второй половине XVII века и Ломоносов в середине XVIII века. Рейтенфельс, как мы отмечали, не знал ничего толком о хеттах, тем не менее проницательно заметил, что занимавшие «некогда немалую часть Московии туссогеты или тиссагеты, тирсагеты и массагеты – народы гетского происхождения».

В иных случаях прозорливость Рейтенфельса просто удивительна, так как он не являлся специалистом по древним языкам, хотя и был полиглотом. Так, Рейтенфельс писал:«.. на основании того, что мы знаем о нынешних языках, нельзя вполне правильно судить о различии их в древности. Ибо одно достоверно, что в первобытные времена они настолько же были схожи, насколько теперь, наоборот, различны и тем явственнее обнаруживают следы близкого родства, чем дальше они удалились от своего начала. Это чрезвычайно ясно видно, например, в нашем германском языке: язык, общеупотребительный в ближайшее к Карлу Великому время, в настоящее время понятен лишь благодаря большим стараниям ученых и гораздо более схож со славянским, нежели теперешний. Но распространяться ли об этом? Ведь если даже кто по словарям, хоть несколько внимательно, сравнит несколько языков, тот легко заметит и общее у всех происхождение, и сходство одного с другим. Некоторое время даже, по-видимому, древнелитовский и вандальский язык занимал середину между славянским и скифским, как язык финнов и гуннов между славянским и готским». Если мы вновь обратимся к составленной в 1970 г. схеме «Индоевропейские языки» Бенвениста, то увидим, что в ней, действительно, языки славянской группы непосредственно соседствуют с языками балтийской и германской групп – то есть с латышским, литовским, древнепрусским, готским и вандальским (древневосточнонемецким).

А вопрос об удивительном сходстве древнеготского и славянского кириллического письма, который до сих пор обходят европейские лингвисты, если не считать шведских специалистов в Упсале? Рейтенфельс сделал на этот счет несколько, может быть, неправильных фактически, но верных по сути замечаний: «Буквы и их начертание, если не все, то большую часть их, русские заимствовали, по всей вероятности, сыздревле у скифов, т. е. у готов, ибо и готы получили просвещение в той части Азии, которая лежит между берегами Каспийского и Евксинского морей. А так как мосхи обитали посреди и весьма часто, с переменным успехом, вели войну с готами, то едва ли возможно, чтобы они всё это время обходились без письмен. Приняв, посему, греческие буквы, они дополнили число их рунами, так как греческих букв не было достаточно для того, чтобы верно писать на их языке. Кто сравнит русскую азбуку с древнеготскою, тот легко это заметит».

Что за дичь? — воскликнет читатель. А как же азбука святых равноапостольных Кирилла и Мефодия? Но в мысли Рейтенфельса ценно не то предположение, что письменность нам дали готы, а не Кирилл и Мефодий (хотя речь идет о более ранних временах). Дело в том, что готы действительно были первым из варварских племен Европы, имевших книжную письменность. Ее создал легендарный готский епископ Вульфила уже в IV в. от Рождества Христова. Но алфавит Вульфилы не имел отношения к так называемому готическому, более позднему и родственному латинице. В основе древней готской азбуки, как и кириллицы, лежал греческий алфавит, а также некоторые знаки рунического письма и латиницы. Немцы начали писать именно на готском алфавите, а перевод Библии Вульфилой создан даже раньше, чем Вульгата – канонический латинский перевод блаженного Иеронима. И до Лютера у немцев не было лучшего перевода. Специалисты называют его «образцовой германской прозой».

Создавая нашу азбуку четыре века спустя после Вульфилы (который, как и Солунские братья, по рождению был греком), Кирилл и Мефодий, может быть, использовали опыт готов в части заимствования греческих и латинских букв, а вместо рунических знаков применили славянские знаки типа «черт и резов», которые Рейтенфельс ошибочно именует рунами. Предположение же о том, что мосхи могли пользоваться «вульфилицей» еще до Кирилла и Мефодия, не столь уж невероятно, потому что в сохранившихся хозяйственно-юридических документах дунайских готов фигурируют порой вовсе не готские имена.

Что же касается теории Рейтенфельса и его предшественников в целом, то наиболее проблематичным представляется проверить в ней самое первое звено (все остальные выдерживают проверку), так как до нас не дошел язык библейских мосхов. Предположение, что он частично сохранился в наречии грузинских месхов, перевернет всю теорию Рейтенфельса и его предшественников, поскольку народы, сливавшиеся с мосхами или отпочковывавшиеся от них, были исключительно индоевропейскими, а группа грузинских языков даже не указана в схеме индоевропейских языков Бенвениста. По мнению создателя «яфетической теории» языков академика Н. Я. Марра, высказанному в статье «Природа и особенности грузинского языка» (1888), он родственен семитическим языкам. Таким образом, если судить о мосхах по месхам, то теория Рейтенфельса грузинским народом и ограничится.

А с другой стороны: если 90 процентов предложенного этногенеза кажутся достоверными, то почему бы не считать вероятными оставшиеся 10? У нас много сторонников «евразийской теории» образования русской нации, принадлежащей Л. Н. Гумилеву, а она не очень-то отличается от теории Рейтенфельса, если не иметь в виду библейскую составляющую.

Здесь мы снова вспомним слова Рейтенфельса: «…все выше перечисленные разнообразные, дошедшие до нас из глубокой древности имена народов действительно принадлежат стране русских, достаточно взглянуть на теперешние ее границы, ибо она широко захватила собою большую часть европейских Сарматии и Скифии, всю азиатскую Сарматию и немалую часть азиатской Скифии».

Во многом дополняет исторические взгляды Л. Диакона, Нестора-летописца, Сабелликуса, Магнуса, Постелло, Вапповского, Длугоша, Стрыйковского, Моземана-Фаброниуса, Мангуса, Петрея, Густынского летописца, Гизеля, Рейтенфельса, Ломоносова и теория этногенеза праславян, выдвинутая современным криптолингвистом Г. С. Гриневичем. Если коротко, то праславян Гриневич выводит из потомков обитавших в Подунавье-Поднепровье в V–IV тысячелетии до Р. Х.  представителей «трипольской культуры», называвших себя рысичами или русичами, судя по переведенным Гриневичем надписям типа «черт и резов». Дома трипольцев были очень похожи на украинские хаты-мазанки.

Из Причерноморья «рысичи» постепенно мигрировали на юг. «Вовлеченные в колонизационный процесс, в своем движении на юг часть трипольцев достигнут Пенджаба и Инда», — пишет, цитируя академика Б. А. Рыбакова, Гриневич. Здесь, в предгорьях Гималаев, именно они, а не древние тамильцы, как принято было считать раньше, основали знаменитую протоиндийскую цивилизацию Мохенджо-Даро, которая просуществовала 700 лет и к 1800 г. до Р. Х.  по непонятной причине прекратила свое существование. (Мохенджо-Даро вполне можно перевести с ведического и как «Держава Мосхов».)

Тем временем в «метрополии», то есть в Среднем Поднепро-вье, произошло, по мнению Гриневича, «столкновение трипольских племен с восточными племенами, населявшими степи к востоку от Днепра». Возможно, это были родственные трипольцам малоазийские мосхи. Изгнанные из Среднего Поднепровья, славяне проторенными путями устремятся на юг, на Балканы, а дальше – в Эгеиду, уже под именем пеласги, как называли их греки. Сюда же, через Малую Азию, придут их соплеменники – рысичи, оставив свои города у подножий Гималаев. Вместе они создадут на острове Крит могучую Критскую державу, искусство которой станет предтечей великого искусства Древней Греции. Но в результате катастрофического извержения вулкана на острове Санторин около 1450 года до Р. Х.  могущество Критской державы будет подорвано, и гонимые дорийцами минойцы-пеласги-рысичи покинут остров и высадятся на побережье Италии, в Умбрии. Согласно Геродоту, они называли себя тирсенцами (тирренцами) по имени своего вождя Тирсена. Впрочем, Геродот считал переселенцев не пеласгами, а лидийцами, то есть потомками хеттов, покинувшими во времена царя Атиса Лидию из-за голода во главе с царевичем Тирсеном или Тирреном. Римлянам тирренцы были известны под именем этрусков. Именно этруски основали Рим и являлись его первыми царями. Водосточная и канализационная системы, «сработанные рабами Рима», также были введены не римлянами, а этрусками. Этруски являлись хозяевами западных морей и безраздельно господствовали на «своем море» – Тирренском. Они-то и научили римлян судостроению, искусству вождения кораблей, – искусству, благодаря которому Риму удалось сокрушить могущество своего грозного соперника – Карфагенского семитского государства.

Сами этруски, согласно Дионисию Галикарнасскому (I в. до н. э.), именовали себя вовсе не этруски, а расена. А в словаре Стефана Византийского (VI в. н. э.) они безоговорочно названы «словенским племенем». Но Гриневич, не ограничиваясь свидетельствами этих авторитетов, доказывает свою теорию тем, что, используя в качестве ключа древнерусский язык (по известной методике Аальто), сделал связные переводы тэртерийских надписей, печатей Мохенджо-Даро, крито-микенского Фестского диска и этрусских текстов, над которыми веками безуспешно бились дешифровщики. В одном из переводов Гриневича с этрусского (надписи VI–V вв. до Р. Х.  на камне из музея г. Перуджа) есть, между прочим, такие слова о языческих обрядах «расены»: «Ворожат, яростно воя, до изнурения. Дивно. Имея природное богатство, возле бездны толкутся в сущей рже ее и погибают напрасно». Не о нас ли это с вами?

Русичи у Гриневича на определенном этапе своих странствий движутся, как и мосхи, из Малой Азии и Среднего Поднепровья в Средиземноморье, на юг Европы. В конце концов, по мнению Гриневича, этруски-расена вернулись на свои исконные земли. «Произошло это, видимо, не раньше IV–III до н. э. Принявшись за обустройство вновь обретенной земли и заботясь прежде всего о собственной безопасности, славяне возведут огромные крепости и насыплют грандиозные Змиевы валы, которые протянутся «аж до Киева»». Крепостей подобных (во всяком случае, каменных) мы не знаем, а в остальном гипотеза Гриневича в принципе не противоречит ни Нестору-летописцу, ни автору Густынской летописи, ни архимандриту Иннокентию, ни Рейтенфельсу, ни Ломоносову.

Другое дело, что существует прямо противоположный взгляд на очаг этногенеза русского народа и изначальное направление миграций прарусичей (то есть именно на первое звено в теории Рейтенфельса), принадлежащий историкам школы академика Б. А. Рыбакова. Они полагают, что причерноморские арийские племена, от которых произошли сарматы, скифы и славяне, если и шли изначально на северо-запад, как мосхи из Малой Азии, то впоследствии основной массой устремились на восток – сначала в Поволжье и Южный Урал, а потом на юг, в Азию – Малую, Среднюю и Центральную. Археологические находки последнего времени подтверждают это. Так, курганные захоронения III–II тысячелетия до Рождества Христова в Нефтегорском районе Самарской области идентичны более ранним, IV–III тысячелетия до Р. Х. , индоевропейским захоронениям на Балканах: и здесь, и там в могилах находят конские головы (настоящие черепа или изваяния), а останки присыпаны охрой. В более же позднюю эпоху индоевропейцы-язычники начали сжигать покойников. Но, конечно, самая впечатляющая археологическая находка на территории нашей страны – это напоминающий сверху колесо со спицами город ариев Аркаим (XVIII–XVI вв. до Р. Х. ) в Челябинской области, открытый в 1987 г. Он был построен точно так же, как описано возведение первого города в «Авесте» («Вендидад», гл. II): «…Иима… построил ограду (вара) длиною в лошадиный бег по всем четырем сторонам (чартав)[40]. Туда он снес семена, мелкий и крупный скот, людей, и собак, и птиц, и огней красных, пылающих… Туда он провел воду по пути длиною в хатру (предположительно тысяча шагов. – A.B.), там построил улицы, там построил он жилища, и подпол, пред дверие, и стояки, и окружной вал». Собственно, название, которое дали городу после ухода ариев туранские (тюркские) племена, — Аркаим (то есть «Аркан Йимы»), подтверждает, что речь идет именно о городе, описанном в «Авесте». Это позволило многим историкам сделать предположение, что прародина арийских племен – Южное Зауралье. Однако индоевропейские поселения и захоронения на Балканах и в Северном Причерноморье, а также протоиндийская цивилизация ариев имеют более раннее происхождение.

Можно долго спорить по поводу всех этих интереснейших теорий. Неоспоримо вот что: около пяти тысячи лет назад на русской земле, сначала между Дунаем и Доном, а потом за Волгой и в южноуральских степях, жили наши далекие праотцы, оставившие нам, помимо имен рек, слова «ясный» и «весть», напоминающие об их сакральных книгах «Ясна» и «Авеста» и восходящие к ранним дням человечества сказания о Третьем сыне, Траэтоане, прозванном у нас Иваном-дураком; о матери сырой земле, всегда готовой прийти на помощь доброму человеку; о морском и подземном царствах; о заколдованной царевне, спящей в подвешенном на цепях хрустальном гробу; о живой и мертвой воде; о сохранившемся и по сию пору под Киевом Змиевом вале, который будто бы есть гребень распаханной трехглавым и шестиглазым Змеем Закхеем межи, о чем рассказывает русская сказка «Межа» (Гриневич же, напомню, считает Змиевы валы делом рук потомков этрусков).

Древнейший устный и письменный источник «Авеста» называет «первой из лучших местностей и стран», созданной верховным авестийским божеством Ахурой Маздой, Арьяну Вэджу (то есть Арийский Простор) «у прекрасной реки Даитйя» (Дон, Танаис). Именно этой Вэдже обязано своим существованием слово «вежа», фигурирующее во многих славянских названиях городов и местностей (например, Белая Вежа, Беловежская пуща). «Арья» же (агуа) в обыкновенном обиходе, по Бенвенисту, «является обозначением, которое применяют к себе свободные люди, противопоставляя себя рабам», а также «это – обозначение человека того же племени, говорящего на том же языке». Словенский исследователь Йожко Шавли считает: «Само же происхождение слова, вероятно, связано с земледелием: лат. arare, словен. orati – «пахать», что одновременно указывает на земледельческую культуру арийского племени». Но вообще «арья» – более всеобъемлющее понятие. В религиозном словаре Древней Индии причастие arhat означает «достойнейшего человека, имеющего заслуги». Термин arh-, начиная с ведийского, указывает на то, что «заслуга» мыслится как личная «ценность», «стоимость» человека. В древнеперсидском aryaman – «близкий друг». Арьяман (Aryaman) также – авестийский бог гостеприимства. С индо-иранским корнем ar- связаны многие «отымённые дериваты» в других индоевропейских языках: латинское art, аrtis – «природная склонность, умение, талант», греческий глагол «арариско» – «прилаживать, приспосабливать, согласовывать». В русском языке понятие «арья» сохранилось в имени языческого бога плодородия Ярилы (ср. с Яровитом у балтийских славян и богом Ярри у хеттов), в прилагательных «ярый», «яркий» (древнее значение – «весенний», сохранившееся в слове «яровой»), в однокоренных словах «дар», «дорогой», «друг» и «держава». «Дар» – это от ведического dhar- («держать»), восходящего к arh- и аrуа в значении «заслуги», «стоимости», «ценности», в том числе и личной. Точно такую же этимологию имеет прилагательное «дорогой», что особенно очевидно, если сравнить его с общеславянским dorgb («дорогой»), старославянским «драть», латышским dargs («дорогой по цене») и древнепрусским Darge («дорогой»), В общеславянском drugb звучит индоевропейский корень –dhro (ср. греческое «артрон» – «сочленение», «артмос» – «узы, связь»), родственный ведическому dhar-. Так, по-литовски draugas – «товарищ», по-латышски draugs – «друг», в древнеисландском языке draugx – «муж». От dhar- («держать») и санскритского dahrma- («закон», «поддержание»), трансформированных в индоевропейское *dhā- («класть, размещать, устанавливать»), происходит общеславянское dъrzava – «основа, сила, могущество». Как видим, наследие древних ариев – это не нечто умозрительное и отвлеченное: они передали нам важнейшие для русского человека понятия – дар, дорогой, друг, держава…

Некоторые исследователи не без оснований приписывают причерноморским ариям ту самую «трипольскую» культуру, которую Гриневич считает делом рук русичей-рысичей.

Однако по «широкой», в смысле ассимиляторских способностей мосхов, теории Рейтенфельса, мосхи, рысичи и причерноморские арии вполне могут быть одним и тем же народом. Ведь рысичи, русичи, рутены, россы (ветвь мосхов, по Моземану- Фаброниусу и Рейтенфельсу) — очень схожие названия.

Никто не знает, почему арии всё же ушли из «первой из лучших местностей» – из южнорусских степей, так же, как мы не знаем, почему они, предав город огню, ушли из Аркаима. Может быть, их прогнали суровые зимы? Или весенние наводнения, когда разливались великие «дану» на сотни верст? «Там – десять зимних месяцев и два летних месяца, и они холодны – для воды, холодны – для земли, холодны – для растений… А на исходе зимы – чрезвычайные паводки».

Думаю, страшили ариев не холода и наводнения сами по себе. В «Авесте» предсказано, что перед концом света наступит чудовищная зима, и, видимо, опасения, что очередные заморозки могут стать последними в их жизни, и заставили ариев с тяжелым сердцем уходить из «первой из лучших местностей» на юго- восток, в Среднюю Азию, в Иран, или Арьян, к теплым морям.

Последняя миграция признается практически всеми историками, археологами и лингвистами. Она подтверждается и «Авестой», называющей «второй страной» после Арьяны Вэджи Гаву (Хиву), «где проживают согды». Но ушли на юго-восток, конечно же, не все, процесс этногенеза скифов и сармат продолжал развиваться. Стало быть, если Рейтенфельс и ошибся, то его ошибка сродни ошибке Колумба, плывшего в Индию, а попавшего в Америку. Ведь, учитывая, что версии «несториан» и «рыбаковцев» расходятся только в одном пункте, можно допустить, что «яфетическая» теория этногенеза русской нации в принципе верна, просто Петрей и Рейтенфельс «спрямили» путь потомков библейского Мосоха, который был более запутанным и причудливым, что вообще характерно для миграций. В той же «Авесте» упоминаются 16 «арийских стран», разбросанных от Балкан до Индии, в том числе и Хеттское царство (что позволяет датировать начало «Авесты» не позднее XII века до Р. Х. ): «Одиннадцатая страна – Хэтумант, роскошный, величественный; бич страны – злые колдуны, чародействующие во имя Зла».

И вот что любопытно: если мы попытаемся, следуя указаниям «Авесты», определить местоположение этих 16 стран, то некоторые из них окажутся на месте бывших советских республик и Болгарии (названной в «Авесте» «Варной четырехугольной»). К примеру, «Гава, где проживают согды» (то есть Таджикистан и Узбекистан). А вот и Россия, Московский регион: «Шестнадцатая страна – «Упа Аодэшу Рангхайя» [т. е. у «истоков реки Рангха (Ра, Волги. – A.B.)], где проживают не имеющие главы [т. е. либо буквально – головы, либо – властителя]; бич страны – ниспосланные дэвами морозы и таожийский владыка страны». Что ж, владыки, «находящиеся под чарами злого духа» – это нам знакомо…

Задолго до возникновения Киевской и Московской. Руси по их землям прошли миграционные волны разных народов: европеоидов – мосхов (по классификации Рейтенфельса и его предшественников), или ариев-прарусичей (по классификации Рыбакова и Гриневича), балтов, заселявших в первом тысячелетии от Рождества Христова территорию от юго-западной Прибалтики до Верхнего Приднепровья и бассейна Оки, а также тюрков (хунну – по классификации Л. Гумилева). Около трех тысяч лет назад на берегах Волхова, Невы и Москвы появились финноугорские племена меря и весь (предки современных марийцев и вепсов). Именно все эти народы, включая потеснивших балтов готов и исключая кочевников-хунну, не любивших лесов и водных преград, и участвовали, по теории Рейтенфельса и его предшественников, в этногенезе мосхов-московитов. О его непростом характере мы можем, в частности, получить представление из упомянутой I главы («Географической поэмы») «Авесты». В конце II тысячелетия до Рождества Христова так называемая «шестнадцатая арийская страна» находилась у истоков реки Рангха-Ра (Волги), то есть и на территории нынешней Московской области в том числе (район Дубны). Здесь проживали люди, «не имеющие головы»: думаю, их так прозвали не из-за глупости, а из-за меховых шапок или капюшонов на головах, поскольку далее сказано, что бичом страны являются «ниспосланные дэвами морозы». Предположение, высказанное востоковедом И. Б. Никитиной, что «безголовые» означает «не имеющие властителя», скорее всего, ошибочно, потому что другим бичом страны назван ее «таожийский владыка». (Слово «таожийский», вероятно, подразумевает воздействие на владыку злого духа – Ажая). В ту пору для ираноарийцев все плохие владыки были – «неарийские», чаще всего туранские, то есть тюркские и финноугорские. Появление «Географической поэмы» устной «Авесты» хронологически совпадает с нашествием на берега Москвы и Верхней Волги мери и веси. К тому времени здесь, вероятно, жили не только давшие название Москве-реке мосхи («моск-ва» – «вода мосхов»). Некоторые древние топонимы в Московской области позволяют предположить, что на ее территории обосновался тогда племенной индо-европейский союз во главе с мосхами. Так, на реках Яуза и Лама могли «сидеть» племена ялузов и эламцев (эламитов), подчиненные в свое время хеттами и их потомками, а затем мосхами. А в верховьях Волги, в нескольких километрах от Дубны, находится город с характерным названием Кимры, напоминающий о народе кимвры или кимбры, родственном, по мнению Рейтенфельса, мосхам. Кстати, одна из распространенных фамилий в Подмосковье – Кимряковы, потомки выходцев из тех самых Кимр. Спустя несколько столетий после захвата верховьев Волги и бассейна Москвы-реки угрофиннами, в V в. до Р. Х. , город с почти таким же названием (Киммерик) появился на южном берегу Керченского полуострова. Это может говорить о последовательном вытеснении туранцами кимвров на юг.

Итак, и четыреста, и четыре тысячи лет назад существовало совпадающее в своих границах евразийское пространство, связанное с народом (народами), в названиях (или самоназваниях) которого на разных периодах истории присутствовали корни «мосх» («моcк») и «рос». Это – очевидный факт. Всё остальное требует детального исторического анализа, чем в последующих главах мы и займемся.

Чувствовать преемственность от кого-то, пусть даже очень далекую, естественно для человека. Он единственный из созданных Богом живых существ, ощущающих пространство истории. А это пространство, в принципе, вплоть до первой фразы Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю», никакими вехами не ограничено, и никто еще не доказал, что знать свою историю от полулегендарного Гостомысла важнее, чем попытаться узнать ее от Адама. Просто от Адама узнать труднее. Так обстоит с понятием исторического времени, но разве иначе обстоит с понятием исторического места? Если ощущать всех живших на Земле людей как некую цепь, то нигде это ощущение не будет столь четким, как в той сакральной точке, что мы называемым историческим местом. Когда же место и время чудесным образом совпадают, ты можешь почувствовать себя частью цепи.

И случайно ли, что река и город, названные Москвой, находятся на пересечении путей миграций индоевропейских народов, участвовавших в этногенезе русской нации? Возьмите линейку и попробуйте прочертить их по карте, следуя указаниям хоть историков древности, хоть Рейтенфельса, Рыбакова и Л. Гумилева, и в перекрестье линий обязательно окажется «треугольник Московии».

Духовная энергия исчезнувших физически народов не исчезает бесследно. Она проявляется и в преемственности названий. Независимо от того, являлись или нет мосхи прародителями московитов, не было случайным, что столицей Третьего Рима названа Москва, имя которой созвучно с именем легендарных мосхов, как не было случайным, что название подмосковной реки Истра, на берегах которой был возведен Новый Иерусалим, созвучно названию реки Истр (Дунай), служившей в глубокой древности границей между народами «мосохского корня» и другими выходцами из «колена Иафетова», а потом – границей между ушедшей в прошлое византийской цивилизацией и зарождающейся русской.

ТАЙНА ГРАФЕНШТАЙНСКОЙ НАДПИСИ

В 1977 г. произошло событие, которое почему-то не привлекло внимания наших историков и лингвистов. В гравиевом карьере австрийского городка Графенштайн был найден обломок керамики II века новой эры с норикской надписью (см. илл. 11).

А кто такие норики? Вообще-то, согласно «Повести временных лет», они «и есть славяне». Вот дословная цитата из Ипатьевского списка: «По разрушении же столпа и по разделении народов взяли сыновья Сима восточные страны, а сыновья Хама южные страны, Иафетовы же – взяли запад и северные страны. От этих же 70 и 2 язык произошел и народ славянский, от племени Иафета – так называемые норики, которые и есть славяне». ПВЛ вторит другой древнерусский источник – «Толковая Палея» (XIV в.): «норицы, иже суть словени».

Но о самих нориках мы из ПВЛ и «Толковой Палеи» мало что узнаем. Кто они? Этот народ, впервые упомянутый в римских источниках около IV века до Рождества Христова, жил тогда на территории нынешней Австрии. Часть нориков (бывших, по мнению историков, не этнической общностью, а племенным союзом) говорила на одном из древнейших мировых языков – венетском, протославянский характер которого был доказан лингвистами из Словении М. Бором и И. Томажичем. Собственно, венеды (венеты) — это одно из названий древних славян (БСЭ). И оно, что любопытно, вовсе не является мертвым.

Финны до сих пор называют нас, русских, Venäläinen, а Русь – Veneman, Venäjä (от Venada), а скандинавы поморов – Vindr, Поморье — Vindland; по-эстонски же «русский» – Vеnеlаnе, Россия — Vеnеmаа, Vеnе; по-карельски Русь – Vеnеä.

В начале ПВЛ мы найдем еще одну удивительную вещь. Перечисляя страны, доставшиеся сыну Ноя Иафету, Нестор-летописец указывает местопребывание славян после Всемирного потопа: «Илюрик – словене», то есть – Иллирия, славяне. Между тем в «Хрониках» византийского историка IX в. Амартола (кн. 2, гл. 4), откуда выписывал эти сведения Нестор, никаких «словен» не было, просто – «Иллирия». «Славян» собственноручно добавил Нестор, хотя Иллирия – отнюдь не Норик. Ошибка? Нет, еще одно бесценное свидетельство ПВЛ, с помощью которого мы знаем, где жили славяне до появления в Норике. Иллирийцы – вроде бы не славяне, но если мы возьмем схему «Индоевропейские языки», помещенную в книге французского лингвиста Э. Бенвениста «Словарь индоевропейских социальных терминов» (М., 1995), то увидим, что венетский язык – ветвь древнеиллирийского! И Нестор-летописец это знал за тысячу лет до Бенвениста, Бора и Томажича! Правда, было бы ошибкой считать, что Нестор называет именно Иллирию прародиной славян, поскольку он упоминает их среди строителей «Вавилонского столпа». Но об этом ниже.

Норики-венеды пребывали в Центральной Европе до VI в. от Рождества Христова. Повествуя о последующих миграциях их потомков, уже под именем славян, Нестор-летописец столь же точен, как и в отношении нориков и Иллирии: «Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. И от этих славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими, где кто сел в каком месте… Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами…»

Почему же, если свидетельство Нестора о нориках никогда не подвергалось сомнению, нашей исторической наукой не исследуется преемственность восточных славян по отношению к норикам? Ведь они, вообще-то, в отличие от многих других народов, бесследно «погибоша аки обры», народ сравнительно изученный, особенно историками Австрии, Северной Италии, Баварии и Швейцарии, на территории которых они в разные периоды проживали. Разве нет оснований для сопоставления нориков-венедов с восточными славянами? Как ни странно, есть, и существуют они давно. Появление славян именно на границе области Норика впервые фиксирует готский историк Иордан еще в середине VI в. н. э. По мнению русского советского историка Елены Скржинской, совокупность сведений европейских авторов, наряду со свидетельствами ПВЛ и «Толковой Палеи», является достаточным основанием для того, чтобы отождествлять часть славян VI века с нориками.

Название это, по одной из версий, принадлежит римлянам и означает «северные», а по другой – тождественно славянским этнонимам поляне, древляне и т. п., то есть указывает на среду обитания (в данном случае, пещеры, землянки – «норы»). Сами норики себя называли совсем не северным именем тавриски. Это может означать «тавры», «тавроскифы», а может, по типу слова «русские», быть славянским прилагательным таврические. Ну, а тавров в древности именовали еще россами. Якоб Рейтенфельс в «Сказании о Московии» писал: «В древние времена рутенами, россами, роксанами и роксоланами у Плиния, Тацита и Страбона, в разных местах их сочинений, назывались народы, занимавшие большую часть Европейской Сарматии и которым нанес ужасное поражение Митридат Седьмой. (…) Иосиф Бенгорион отводит место россам у реки Кир, которая сливается с Араксом еще до впадения его в Грузинское, или Каспийское, море… Перейдя отсюда через Араке, россы заняли Таврику, которая тоже стала называться по их имени. Это вполне подтверждает и Цецес в своих исторических летописях, говоря, что тавры были племя, называемое россами».

И вот, во второй половине I тысячелетия до н. э. мы обнаруживаем этих тавров-россов или таврисков в междуречье Дуная и Дравы, в основанном ими городе Тавроне (Тевроне). О причинах их появления там Рейтенфельс пишет так: «Ибо говорят, что они, быв прогнаны из своих местожительств готами и сарматами, неоднократными вторжениями через Фракию, Мессию и Паннонию достигли наконец Норики; раньше же они, по словам Плиния и Страбона, разбойничали, не имея постоянного местопребывания, вдоль Меотидского (Азовского. — A.B.) моря и научились, по свидетельству Берозия, у скифов, через страну коих они проходили, располагать свои повозки лагерем». (Отметим, что готов тогда еще и в помине не было.)

Заинтересовавшись, я стал искать в Интернете всё, что связано с нориками. Первое, что я обнаружил, поразило меня точно так же, как и подтвержденное Бенвенистом сообщение Нестора о праславянах в Иллирии. В интернет-глоссарии доктора Давида Штифтера из Института языкознания (индогерманистики) при Венском университете я нашел фото прекрасно отчеканенной серебряной норикской монеты, примерно 70 г. до н. э. (см. илл. 12).

На ее реверсе – всадник с копьем, очень похожий на Георгия-Победоносца на современных российских копейках, а внизу, точно там же, где на советском металлическом рубле было написано: «ОДИН рубль», я прочитал… «ADNA»! (Норики наряду с руническим письмом использовали латиницу.)

Естественно, при более внимательном изучении мое слишком простое предположение, что мы имеем дело с номиналом монеты, не подтвердилось, поскольку дальше, правее, вдоль копыт и морды коня более мелкими буквами написано: «mati». То есть «Adna mati» или «Adnamati». Надо думать – Единая, Всеобщая Мать. Примерно так, кстати, это переводится на современный словенский: «Ena Mati». И, хоть «ADNA» – не номинал, но всё же числительное, понятное, как и «mati», любому славянину и любому русскому.

Однако действительно ли норики верили в некую Единую Мать, или «Аднамати» – это, скажем, персонаж, изображенный с копьем на монете? Оказывается, верили – в Единую Мать, или, как они ее еще называли, Великую Мать народа (кратко – Целея, Матрея). А еще верили в Великого Отца народа – Атту, Атца (Atta, Atec), именуемого также Беленом, Беленусом, посредством которого, по мнению Й. Шавли, «ощущается связь со старым Белбогом, праславянским божеством солнца и света». Римляне, по своему обыкновению, называли Матрею и Атца-Белена на свой лад – Норейей и Марсом Латобием (от латобиков – но- рикского племени). Причем других богов у нориков не было. Их даже нельзя назвать политеистами, потому что Великие Отец и Мать – не разные боги, а, так сказать, божественная семья, основатели Рода. Это весьма важное заключение, показывающее, что норикам был ближе монотеизм, а их потомкам не так уж тяжело было при переходе в христианство отказаться от заимствованных у соседей богов вроде Перуна (Перкунаса) и Хорса. А уж насколько норикский культ Великой Матери народа близок современным славянам, православным и католикам, с их культом Богоматери, делайте выводы сами.

Правда, относительно «Адной Мати» смущало вот что. Надписи той эпохи на монетах жестко «легендированы»: либо это имя изображенного персонажа, либо название монеты или той страны (области), что ее чеканила. Имя я сразу отбрасываю, потому что «абпа тай» – и на санскрите «одна мать». Не мог всадник с монеты именоваться «матерью». Монеты же такой: «аднамати» или «мати» (если «адна» – всё-таки номинал) мы не знаем. Как название страны «Аднамати» тоже не подходит. Хотя, постойте… Почему? А если имеется в виду не только Единая Мать, но и Родина-Мать?

Называли же тавриски-венеды земли, с которых пришли в Таврон, Отчизной (по-венетски Атестиной – от Атты), а культуру – Атестинской («отеческой»)! Собственно же «отчизна» (или «отчина», «вотчина») — это древний город Атестина с окрестностями в области Венетия на Апеннинах, ныне – город Эсте в итальянской провинции Падуя. Венеды сюда пришли из соседней Иллирии. Атестинская, она же палеовенетская культура известна еще с X в. до н. э. Тавриски, по мнению ученых, являются типичными представителями этой культуры, но они, в отличие от оседлых венедов, были племенем кочевым и родину как таковую обрели, только осев в Тавроне. Этим и объясняется необычный для нас дуализм в понятиях Отчизна и Родина-Мать у атестинцев и таврисков. Между тем и те, и другие были вынуждены отступать под натиском римлян из Адриатики в Альпы. Об их постепенном перемещении на север и северо-восток говорит цепочка топонимов: Венетия, Венеция, Венето, Виндобона, Вена, Винделиция, Виндониана, Вендидора и др.

Государство таврисков Нóрик (лат. Noricum) между верхним течением Дуная и Дравы существовало с IV по I век до н. э., а затем, после завоевания Норика римлянами, здесь была с конца I в. до н. э. по 420 г. н. э. одноименная римская провинция. В древнеримских источниках IV в. до н. э. нориками называются не только тавриски, но еще иллирийцы и кельты, с которыми тавро-венеды составили племенной союз.

Уровень развития Норика был достаточно высок. Здесь употреблялась своя оригинальная письменность и чеканилась собственная золотая и серебряная монета. Поскольку языки венедов и иллирийцев были близки, в Норике использовалось венетское и иллирийское алфавитное письмо, а также письмо на основе латиницы. Столицей царства была Норея (современный австрийский Клагенфурт). После завоевания Норика римлянами столицей провинции стал сначала город Вирун, а потом Виндобона (современная Вена). Название это – Винд-о-бона – переводится просто – «венеды и бойи», то есть город венедов и бойев, тамошних кельтов, от которых пошло название Богемия.

В качестве провинции Норик просуществовал вплоть до распада Западной Римской империи. Затем он был захвачен при вторжении с севера германскими племенами герулов, алеманов и тюрингов. В 408 г. н. э. территория Норика завоевана Аларихом I, в конце V века – ругами, которых многие считают балтийскими славянами, и остготами. В результате этих нашествий иллирийцы и кельты полностью покинули Норик. Тавриски-венеды, уже под именем славян, держались еще столетие, прежде чем «сесть по Дунаю», как указано в ПВЛ.

Судя по опубликованному в Интернете глоссарию д-ра Штифтера, до 1977 года из памятников письменности нориков в распоряжении ученых-лингвистов имелись лишь названия и краткие надписи рунами и латиницей. Скажем, более ранние рунические памятники письменности венедов, найденные на Балканах и в Северной Италии, богаче. И вот – в Графенштайне обнаружена довольно длинная, в 7 строк, хотя и фрагментарная норикская надпись латиницей II в. н. э. (см. илл. 13):

В открытых и закрытых квадратных скобках указаны возможные не сохранившееся (стершиеся) места. Наиболее распространенное толкование Графенштайнской надписи австрийскими исследователями таково: Moge, возможно, является личным именем или его сокращением, Ре- (Р-іі) lav – латинским сокращением, обозначающим вес, ne sadiies – глагольной формой, вероятно, означающей «ты не установишь», ollo so, вероятно, «это количество», и Lugni (Lugnu) — ещё одно личное имя. Таким образом, текст может, по мнению венских лингвистов, передавать некоторую коммерческую операцию.

А вот Д. Штифтер считает moge и lugnu si не личными именами, а кельтскими словами, — правда, не пишет, что они означают.

Тут сразу обращает на себя вот что: ne sadiies – явно славянская глагольная форма, пусть и в значении «ты не установишь», а толковать надпись пытаются с помощью латыни или кельтского языка. А, скажем, как быть со словом ona? Или с отрицательной частицей ne? И почему Moge – имя, а не такая же славянская глагольная форма, как ne sadiies? Например, Матей Бор, переводя венетские (балканские и атестинские) рунические надписи на современный словенский язык, однозначно толковал это нередко встречающееся moge (moze) как «може». Мы же имеем здесь не просто Moge, а Moge es… («може ес[ть]») на горловине керамического горшка, предназначенного для хранения жидкой или твердой пищи. Так не логичнее ли предположить, что получателя письма ждал обед, а не «коммерческая операция»? Кстати, древнейшая русская (середина X в.) Гнездовская надпись из Смоленской области тоже выполнена перпендикулярно горловине глиняного сосуда и говорит о его содержимом (по одной версии, это «гороушна», т. е. «горчица», а по другой – «гороуща» – «горящее», «горючее»).

Во второй строчке Графенштайнской надписи вслед за «es…» следует Ре- (две вертикальные короткие палочки в данной письменной традиции означают «е»), и естественно предположить, что это «пей»: «Може ес[ть], пе[й]…». После Ре у нас явно сколота буква или знак (см. фото оригинала), поскольку надпись, скорее всего, процарапана не на сырой заготовке, а уже, как и Гнездовская надпись, на обожженном сосуде. Получается —…lav, — почти что английская «любовь». Дальше еще загадочней: «·ех» (…lav ·ex…) Слова, и впрямь, какие-то не славянские. Но, написав «славянские», я подумал: а не сокращенная ли это «слава» – [s]lav[a]? А что же тогда такое «·ех»! Какого «экса» прикажете славить? Не «экса», ответил я сам себе, а «рэкса» (rex), царя! Ведь у нориков были цари, которых они именовали на римский лад «rex». Они еще оставались в I в. н. э. при римлянах, как были цари у евреев под властью Рима. А может быть, имеется в виду «великий бог» Атта/Атец, именовавшийся также и Царем. [S]lav[a] [r]ех[и] – это, очевидно, была общепринятая сокращенная форма славословия на письме. «Можешь есть, пей, слава Царю…»

В третьей строчке: Ne sadiies… Казалось бы, ясно: «Не садитесь». Но, думаю, хаотическая комбинация из четырех вертикальных палочек после d, одна из которых (вторая) косая и длинная (см.), означает вовсе не –ііе-, а –е·е-. Мне кажется, здесь налицо описка: вместо четырех коротких палочек автор нацарапал три, а потом, спохватившись, добавил косо еще одну, «не в размер». К тому же выше он обращался к адресату в единственном числе («може есь, пей»), — с чего бы ему переходить на множественное? Соответственно, тут, на мой взгляд, было не два, а три слова: Ne sade es – «Не сяде есь…». Уверенности в последнем мне придает то обстоятельство, что форма «сяде», как и «може», встречается в дешифровках М. Бором венетских надписей.

Четвертая строчка – новая загадка: ollo so vilo… «Не садись есть рядом (около) с вилами», что ли? Действительно, сесть на вилы – это еще хуже, чем наступить на грабли. Но почему автор надписи напоминает будущему хозяину горшка именно о вилах, а не о какой-то другой возможной неприятности во время трапезы? Тут что-то не так. Ясно только, что so – славянский предлог. А оllо? Если речь идет о еде, то позволительно предположить, что это продукт. А не масло ли это – от латинского «oleum», восходящего к греческому «elaifon» (оливковое масло)? На старославянском и древнерусском масло будет «олеи», «олей». Норики же вполне могли называть его на иллирийский лад – «олло». Да и в качестве содержимого горшка масло вполне подходит.

А «вило»? Согласно «Словарю церковно-славянского и русского языка» (СПб., 1847), «вил» – это трава, что отразилось в современных словах «повилика», «вилок (капусты)». «Не садись есть масла с травой»? Ну, тут ничего странного нет, потому что масло, зелень («трава») и овощи вкупе с хлебом составляли основной рацион человека тех времен, мясо простые люди едали лишь по праздникам. Вероятно, если смысл фразы таков, то речь идет не о растительном масле, которое неплохо сочетается в желудке с зеленью, а о сливочном. К молочным продуктам – простокваше, сметане, маслу, — как известно, не всякая зелень и овощи подходят.

Именно это автор письма, предположительно жена будущего обладателя горшочка с маслом, и хочет, наверное, сказать, посылая мужу в поле обед: опа с[…], – но продолжение фразы, увы, не сохранилось. Скажем, «она к[ислая]», сырая, может вызвать несварение и прочие неприятности. А поскольку супруга знает, что муж любитель этого самого «вила», она ниже еще раз его предупреждает: Olio so v[ilo] plvgni si («Масло с [зеленью] – плюнь сие»). Ибо Lugni/Lugnu в качестве имени – это что-то марсианское. Да и нет никакого Lugnu! Слово заканчивается буквой і, а не v или u, и начинается вовсе не l. Приглядитесь: в полустертой букве перед l ясно видна точно такая же, как в букве «Р» в слове «Ре-», вертикальная палочка с перпендикулярной нижней перекладиной и перекладиной верхней. В общем, «Plvgni», а не «Lugnu»! Прошу прощения, но это «плюни» здесь ключевое слово, потому что даже если автор письма имеет в виду не масло с зеленью, а, скажем, склонность адресата мешать бражку с вином (по-старосл. оловина – брага, буза, пиво), то всё равно призывает это сплюнуть. Значит, речь никак не может идти о «коммерческой операции».

Итак, по-венетски надпись читается: «Може есъ пей [с]лав[а] [Р]экс[у]. Не сяде есь олло со вило она к[…]. Олло со в[ило] плюни си». По-русски: «Можешь есть, пей, слава Царю. Не садись есть масло с зеленью, она к[…]. Масло с [зеленью] – плюнь сие».

Не правда ли, похоже на содержание знаменитых новгородских берестяных грамот? Те же немудреные заботы: «Покосил я пожню, а озеричи у меня сено отняли», «Поклон от Марины к сыну моему Григорию. Купи мне зендянцу добрую», «Пожалуй, господин, убавь подати»… И тут – заботливая жена тревожится, чтобы у ее мужа не скрутило живот.

Но ведь если мое прочтение Графенштайнской надписи верно, то это означает, что, обладая самыми общими, на уровне молитвослова, познаниями в церковнославянском, мы можем без особого напряжения понимать язык нориков-венедов, которые древнее наших восточнославянских предков как минимум на тысячу лет! А если мы понимаем язык, то, стало быть, являем собой непрерывную во времени этническую общность. Думаю, финны, эстонцы и карелы не столь уж архаичны, по-прежнему именуя нас венедами, а Россию Венеей. Они скорее последовательны.

Берестяные грамоты XI–XV вв. из Новгорода, Смоленска, Старой Руссы, Пскова, Витебска, без труда читаемые современными людьми, сами по себе явились сокрушительным разоблачением лживых русофобских басен (вроде тех, что мы услышали в ток-шоу «НТВшники» в конце 2011 года) о «генетической неопределенности», «этнической нечистоте» русского народа.

Дошедшая до нас из глубокой древности почта на бересте доказала, что наш народ практически не изменился за последнюю тысячу лет. Эти письма писали те же люди, что и мы, почти теми же словами! Не уверен, что современные англичане и французы столь же свободно могут читать дошедшие до них источники XI в. на староанглийском и старофранцузском. А уж понимаемые нами надписи на норикской монете 70 г. до н. э. или на керамике II в. н. э. тем более говорят, что мало какая этническая общность в Европе осталась столь цельной и не размытой с дохристианских времен, как русские. Кельтские надписи обитателей Англии и Франции тех веков современные англичане и французы вообще не смогут прочитать!

Русские, как я уже писал, — народ самодостаточный и ни в каком «удревнении» не нуждаются. Но ведь нация – это не только настоящее и будущее, а еще и прошлое во всей его протяженности. Нас часто спрашивают (как, например, в упомянутом шоу «НТВшники»): почему вы не часть западного мира? Однако мы, в лице нориков-венедов, были уже частью западного мира и даже частью Рима, Рах Romana. Мы даже писали на латинице. Но западный мир нам не помог, когда Рим рухнул и чуть не похоронил нас под своими обломками. Тогда все стали спасаться поодиночке. Западные славяне сумели «прислониться» к новым хозяевам Европы, германцам и англосаксам, и «прислонились» надолго, на сотни лет. Другие изнывали под властью турок. Почти все они лишь относительно недавно получили независимость. Мы выбрали – иной путь, путь независимости, и нет никаких оснований говорить, что он неправилен. Более того – другого не было. «Славянские древности», найденные в немецкоговорящих странах, лишь подтверждают это.

СВИДЕТЕЛЬСТВА ГЕНЕТИКИ

Мои статьи в «Литературной газете» «Кого в котел?» и «Тайна Графенштайнской надписи» вызвали острую дискуссию на интернет-форуме «ЛГ». Так, читательница под псевдонимом Люся Снежок спросила некоего Сержа Хана, разделявшего, по-видимому, расистскую точку зрения ведущих шоу «НТВшники» об «этнической нечистоте» русского народа: «Хотелось бы уточнить, на основании каких данных Вы делаете вывод, что ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ часть русских по паспорту на самом деле – потомки смешанных браков?» Серж Хан ничтоже сумняшеся ответил: «На самом деле, сударыня, этот вывод сделали генетики. Вот им и надо задавать вопрос об основаниях». К слову сказать, и П. Лобков из «НТВшников» всегда туманно, но многозначительно ссылается на авторитет генетики, давая понять, что она якобы подтверждает ту русофобскую ахинею, которую он несет. На самом деле это беспардонная ложь. И вот среди посетителей сайта нашелся человек по-настоящему эрудированный, человек по имени Марина Королева, которая камня на камне не оставила от жульнических ссылок лобковых-ханов на генетику.

* * *

«На основании генетических исследований, проведенных в 1990-е гг. (точнее, в конце 80-х – начале 90-х гг. — A.B.), был сделан вывод, что русские – один из наиболее генетически однородных этносов в мире. Соответственно это проявляется и фенотипически, о чем уже более ста лет свидетельствуют результаты научных экспедиций.

Существует и поддерживается диковатая легенда о том, что русские – это народ-бастард, народ-ублюдок, «дикая смесь всяких кровей». Что же имеет место в реальности?

Как утверждает генетика, русские – чрезвычайно однородный этнос. Разброс характерных признаков русских на всём огромном пространстве от Калининграда до Владивостока в два раза меньше, чем, скажем, для населения Западной Европы. Что касается антропологического типа – определяемого через форму и размер черепа, длину конечностей и прочий «фенотип» – то русские являются не просто европеоидами (3), а эталонными «белыми людьми»: значения этих величин наиболее близки к средним для европейцев в целом.

* * *

В энциклопедии «Народы России» (М., 1994), в главе «Расовый состав населения России» сказано: «По приблизительным подсчетам, представители европеоидной расы составляют более 90 % населения страны и еще около 9 % приходится на представителей форм смешанных между европеоидами и монголоидами. Число чистых монголоидов не превышает 1 млн человек». Данное официальное утверждение, основанное на исследованиях по всей территории РФ, включая национальные республики азиатской части и юга России, также опровергает лживый русофобский миф о том, что «все давно перемешаны».

* * *

Вот интересные цитаты из работ генетика Анатолия Колесова «ОТКУДА ПОЯВИЛИСЬ СЛАВЯНЕ И “ИНДОЕВРОПЕЙЦЫ”? ОТВЕТ ДАЁТ ДНК-ГЕНЕАЛОГИЯ»:

«…Традиционно славян разделяют на три группы – восточные славяне, западные и южные. Восточные славяне – это русские, украинцы, белорусы. Западные славяне – поляки, чехи, словаки. Южные славяне – это сербы, хорваты, боснийцы, македонцы, болгары, словенцы. Это – список не исчерпывающий, можно вспомнить сорбов (лужицких славян), и других, но идея ясна. Собственно, это разделение во многом основано на лингвистических критериях, согласно которым славянская группа индоевропейских языков состоит из восточной, западной и южной подгрупп, примерно с тем же подразделением по странам.

В таком контексте славяне – это «этно-культурные сообщества», что включает и языки. В таком виде, как считается, они сформировались к 6–7 векам нашей эры. И славянские языки, по данным лингвистов, разошлись примерно 1300 лет назад, опять примерно в VII в. Но генеалогически перечисленные славяне принадлежат совсем к различным родам, и история этих родов совершенно различная.

Поэтому западные и восточные славяне как «этно-культурные сообщества» – это несколько разные понятия. Одни в массе католики, другие – православные. Язык заметно различается, есть и другие «этно-культурные» отличия. А в рамках ДНК-генеалогии – это одно и то же, один род, одна и та же метка в Y-хромосоме, одна и та же история миграций, один и тот же общий предок. Одна и та же предковая гаплогруппа, наконец.

Вот мы и дошли до понятия «предковая гаплогруппа», или «гаплогруппа рода». Она определяется метками, или картиной мутаций в мужской половой хромосоме. У женщин они тоже есть, но в другой системе координат. Так вот, восточные славяне – это род R1а1. Их среди жителей России, Украины, Белоруссии – от 45 до 70 %. А в старинных русских и украинских городах, городках, селениях – до 80 %.

Вывод – термин «славяне» зависит от контекста. В языкознании «славяне» – одно, в этнографии – другое, в ДНК-генеалогии – третье. Гаплогруппа, род образовался тогда, когда ни наций, ни церквей, ни современных языков не было. В этом отношении принадлежность к роду, к гаплогруппе – первична…

…Как будет показано в этом исследовании, члены рода R1a1 на Балканах, которые жили там 12 тысяч лет назад, через двести с лишним поколений вышли на восточно-европейскую равнину, где 4500 лет назад появился предок современных русских и украинцев рода R1a1, включая и автора этой статьи. Еще через пятьсот лет, 4000 лет назад они, праславяне, вышли на Южный Урал, еще через четыреста лет отправились в Индию, где сейчас живут примерно 100 миллионов их потомков, членов того же рода R1a1…»

* * *

Показательна и работа В. Е. Дерябина «Методика статистического межгруппового анализа антропологических данных: рассмотрение смешанного набора признаков» (Вопросы антропологии. Вып. 88,1995). Данная работа излагает методику расового анализа, в основе которого лежит одновременное рассмотрение целостного набора признаков, измеренных в шкалах различных систем. Речь, таким образом, идет о сложном математическом многомерном анализе смешанных признаков. Обобщая многочисленные расовые признаки русских, автор статьи приходит к следующему умозаключению: «Первый и наиболее важный вывод, который здесь можно сделать, заключается в констатации значительного единства русских на всей рассматриваемой территории и невозможности выделить соответствующие региональные типы, четко ограниченные друг от друга».

* * *

Вы удивитесь, но либеральная и космополитическая «Википедия» говорит нам об антропологии и генотипе русских то же самое, что М. Королева, А. Колесов и В. Дерябин (более того, она неоднократно ссылается на Дерябина). Есть смысл привести оттуда обширные выдержки со ссылками на источники, потому что «Википедия» такая штука: сегодня есть статья, а завтра нет.

«Антропологические признаки русских подробно изучены[41].

Русские популяции являются довольно однородными в антропологическом отношении. Средние антропологические показатели или совпадают со средними западноевропейскими величинами, или отклоняются от них, оставаясь, однако, в пределах колебаний западных групп[42].

Можно отметить следующие признаки, отличающие русских от западноевропейских популяций.

• Доля светлых и средних оттенков волос и глаз повышена, доля тёмных – снижена;

• Пониженный рост бровей и бороды;

• Умеренная ширина лица;

• Преобладание среднего горизонтального профиля и средневысокого переносья;

• Меньший наклон лба и более слабое развитие надбровья.

Встречаемость прямого профиля носа у русских составляет 75 %, что выше среднего значения по Европе (70 %). Встречаемость вогнутого профиля носа у русских составляет 9 %, что приближается к средним значениям по Западной и Центральной Европе (10 %)[43].

Для русского населения характерна крайне редкая встречаемость эпикантуса. Эпикантус, «монгольская складка» – особая складка у внутреннего угла глаза, в большей или меньшей степени прикрывающая слёзный бугорок. Эпикантус является продолжением складки верхнего века. Один из признаков, характерных для монголоидной расы, редкий у представителей других рас. При антропологических обследованиях определяется не только наличие или отсутствие эпикантуса, но и его развитие. Из числа более чем 8,5 тысячи обследованных русских мужского пола эпикантус обнаружили только 12 раз, причём только в зачаточном состоянии. Следует отметить, что в 9 из 12 случаев зачаточный эпикантус был выявлен у русских северо-восточной зоны (бассейнов Вятки и Камы). Такая же крайне редкая встречаемость эпикантуса наблюдается у населения Германии[44].

Генофонд русского народа – типично европейский. Процент восточноевразийских генетических маркеров в составе русского генофонда не превышает средние показатели по Европе. Результаты изучения русского генофонда показали его близость с населением практически всей Европы, при этом выявлены значительные отличия от населения Урала и Кавказа[45].

По результатам исследований выделяются две группы русских популяций. В частности, северные русские по Y-хромосомным маркёрам имеют более выраженное сходство с отдалёнными балтами, чем с более близкими финно-угорскими народностями. По финно-угорскими народностями северные русские имеют сходство с генофондами Западной и Центральной Европы. При этом генофонд финских народов максимально отдалён от северных русских. Изучение аутосомных маркеров также сближает северных русских с другими европейскими народами и ставит под сомнение финно-угорский пласт в северном русском генофонде. Эти данные позволяют выдвинуть гипотезу о сохранении на этих территориях древнего палеоевропейского субстрата, который испытал интенсивные миграции древних славянских племён[46]. По результатам исследований Y-хромосомных маркеров

Южно-центральная группа, к которой относится подавляющее большинство русских популяций, входит в общий кластер с белорусами, украинцами и поляками[47]. По результатам исследования маркёров мтДНК, а также аутосомных маркёров русские сходны с другими популяциями Центральной и Восточной Европы, выявлено высокое единство по аутосомным маркёрам восточнославянских популяций и их значительные отличия от соседних финно-угорских, тюркских и северокавказских народов[48].

В русских популяциях отмечается крайне низкая частота генетических признаков, характерных для монголоидных популяций. Частоты восточноевразийских маркёров у русских соответствуют средним по Европе[49].

…По результатам исследования мтДНК русские в среднем на 97,9 % имеют происхождение из Западной Евразии[50]. В одной из работ (2002) приводилась также цифра 98,5%[51]».

(Запомним эти данные. Мы еще вернемся к ним ниже.)

СВИДЕТЕЛЬСТВА ЛИНГВИСТИКИ

Выводы генетиков, изложенные в предыдущей главе, подтверждают с лингвистической точки зрения такие разделенные многими веками исторические документы, как монеты «Adna Mati», Графенштайнская надпись и древнерусские берестяные грамоты.

Меня всегда удивляло, что предполагать существование на заре человечества единого индоевропейского праязыка считалось вполне научным даже в советской исторической науке, зажатой в прокрустово ложе «исторического материализма» (я уже цитировал историка В. В. Шеворошкина, который в 1975 г. писал: «Все эти языки восходят к одному языку-предку, названному учеными индоевропейским»), а вот искать конкретный язык, который, выделившись из индоевропейского праязыка, послужил в будущем основой современного русского языка, — это, видите ли, «ненаучно». Почему? Мне представляется, что куда более ненаучно считать, что древнерусский или современный русский язык родились в результате какого-то загадочного хаотичного смешения других языков. Или взять образование народов. Если был единый индоевропейский праязык, то был, надо полагать, и единый индоевропейский пранарод, из которого выделились другие народы, — в частности, далекий предшественник русского. Именно этой логике следовали архимандрит Иннокентий и Рейтенфельс и их предшественники в своих трудах (пусть и уязвимых во многих отношениях – а какой исторический труд неуязвим?), и я совершено искренне не понимаю, почему тот же JI. Нидерле назвал их изыскания «домыслами». А полагать, что современные народы, в частности, славянские, — это непонятно кем, когда и как изготовленные «коктейли» из других, ныне не существующих народов, — это не домыслы? Думаю, как раз последнее – исторические домыслы в чистом виде.

Зато никакие не домыслы то, что древние индоевропейские термины семейного родства, начиная с таких, как Atec (Отец) и Mater (Мать), на 99 процентов фонетически совпадают с нынешними русскими. Э. Бенвенист пишет в книге «Словарь индоевропейских социальных терминов» (М., 1995): «Отец и мать мужа обозначаются *swecuros и *swecrūs (ж. р.) соответственно… Мы постулируем, что *swecrū является исконной формой прежде всего потому, что она засвидетельствована в форме соответствий в индоиранских языках, латыни, славянских языках и в армянском, а также потому, что она не могла быть образована от формы мужского рода, ибо подобная модель словообразования нигде больше не обнаружена… Впрочем, первичность обозначения «свекрови» понятна: мать мужа играет более важную роль в жизни молодой жены, чем отец мужа; свекровь является центральной фигурой в доме…

Индоевропейское обозначение «деверя» (брата мужа») следует реконструировать в виде *daiwer на основе следующих форм: снкр. devar-, арм. taygr, гр. dāēr, лат. leuir (l- вместо d-, вероятно, диалектного происхождения), ст.-слав. deveru[52], лит. diveris, др.-в.-нем. zeihhur. Древность термина очевидна…

Соотносительное обозначение «свояченицы» (сестры мужа) представлено меньшим количеством форм: гр. galóos, лат. glos, ст.-сл. zŭlŭva[53], фриг. gélaros…

Рассмотрим теперь саму основу *swed – форму с аффиксом, которая подводит нас к базовому элементу *swe. Последний, засвидетельствованный в длинном ряду самых разных слов, является весьма важным термином индоевропейского словаря. Его собственная значимость оказалась вычлененной в определенную морфологическую категорию… Именно это мы находим еще и теперь в славянских языках: в современном русском свой употребляется в смысле фр. mon – «мой», ton – «твой», son – «его» «…Здесь следует отметить примечательную особенность терминов родства с основой *swe в славянском, балтийском и частично германском: в этой семантической форме производные от *swe относятся к родству в силу породнения, к свойству, а не к родству кровному. Это отличительная черта целой группы наименований: русск. сват «желающий устроить брак» и «родственник по браку» (например, в таком родстве отец мужа и отец жены); свояк (производное от свой) «муж свояченицы (сестры жены)»… Если в этих производных сохранился фрагмент древней лексической системы, то понятно, какой интерес представяляют они для интерпретации тех основных и общих всем индоевропейским языкам имен существительных, которые, по всей вероятности, являются сложениями со *swe, а именно «сестра» (*swesor), «свекровь, свекор» (*swecrū- и т. д.)» (сс. 170–172, 216–217).

К сожалению, Бенвенист не объясняет, почему именно в русском и славянском языках эти формы сохранились в наиболее близком виде к единому некогда индоевропейскому языку. А ведь термины семейного родства – самые древние, по ним и следует судить о чистоте и близости того или иного языка к изначальному индоевропейскому состоянию.

Лингвистика вслед за генетикой говорит нам о том, что славяне – это классические индоевропейцы. Не случайно Н. Я. Данилевский, автор знаменитой «России и Европы», считал русских и славян высшим культурно-историческим типом. Они и ныне – самая многочисленная этническая общность Европы, и это при том, что большинство славянских народов лишь сравнительно недавно получили государственность. Как такое могло произойти? Разве способствовало нынешней многочисленности славян многовековое пребывание их, скажем, под властью Османской империи и Австрии? Существование без государственности обычно отрицательно сказывается на демографии народов. Каким же тогда образом, простите, славяне численно доминировали и в Европе VI в. н. э. (согласно «Гетике» Иордана), и доминируют сейчас? Подобное возможно лишь в том случае, если славяне являются одним из корневых, «опорных» европейских этносов.

Естественно поэтому, что различий в языках славянских народов куда меньше, чем в языках народов германского происхождения. Немец, не знающий английский язык, не сможет читать по-английски. А вот мне, когда я писал статью для «Литературной газеты» «Тайна Графенштайнской надписи», ставшую основой этой книги, потребовался какой-то материал, ссылку на который я нашел в Интернете. Открыв его, я увидел, что он на словенском языке. Огорчившись, я тем не менее стал разбирать первый абзац и, перечитывая каждое предложение по два-три раза, вдруг одолел его, не прибегая к помощи словаря, которого к тому же у меня и не было. Вдохновленный успехом, за первым абзацем я прочитал второй, третий – и так… всю статью до конца! А ведь я полагал, что словенский язык и, соответственно, словенский народ – самые далекие для нас из всех славянских языков и народов! Словенцы, напомню, это восточные соседи Италии и южные – Австрии! Вроде бы польский язык считается ближе, но «ковыряться» неподготовленному русскому человеку в польском с его изобилием надбуквенных значков, громоздким латинским начертанием шипящих звуков и т. п. — не приведи Господь. Латинское же начертание словенского языка весьма похоже на латинское начертание Графенштайнской надписи, где звучание сложных славянских согласных и мягких гласных передается одним, максимум двумя знаками (plvgni) и угадывается по смыслу. Болгарский язык, естественно, читается легче словенского и очень близок к церковнославянскому, но не так близок к древнерусскому и еще дальше от современного русского. И уж куда ближе, казалось бы, русскому языку украинский, но, почитав по-словенски, я подумал, что украинский близок по каким-то элементарным понятиям, а не по древним корням. Я, скажем, не знал этимологии нашего слова «говядина», а теперь, благодаря словенскому языку, узнал. Govedo по-словенски – это крупный рогатый скот. Предполагать, что говядину нам в древности поставляли словенцы, было бы по меньшей мере забавно, поэтому, скорее всего, слово «говедо» наличествовало и в древнерусском языке. А вот в близком нам украинском языке отсутствует слово «говядина», есть «яловичина».

А как могло получиться, что праславянское сочетание согласных tl и dl сохранилось и в общеславянском языке (dletlo, pletlo je и т. п), и в т. н. зильском диалекте словенской Корошки (например, šidlo, močidlo), и в северо-западном наречии русского языка вблизи Пскова, недалеко от Новгорода, то есть на территориях, где, по Нестору, обитали «словене» (Й. Шавли)?

В предыдущей главе я сравнил содержание Графенштайнской надписи с содержанием новгородских берестяных грамот, но малое количество слов в надписи не дало возможности хорошенько сравнить их и по звучанию, хотя сходство угадывалось. Словенский же язык точно похож на новгородское наречие, зафиксированное в средневековых берестяных грамотах! Сравните при случае, Интернет великая вещь: позволяет найти и словенские тексты, и полный свод древнерусских берестяных грамот. И не случайно, наверное, древние новгородцы назывались почти так же, как словенцы – «словенами». При этом, однако, поскольку самые ранние из найденных новгородских грамот относятся уже к XI веку и нет никаких сведений о связях новгородцев со словенцами и даже торговле, речь не может идти о том, что новгородские «словене» произошли от словенцев, а новгородское наречие возникло из старословенского языка. Едва ли могло быть и наоборот. Естественней сделать вывод, что перед нами потомки единого некогда народа, расселившегося в древности на огромных пространствах Европы – от Балкан до Балтики.

А может быть, этот народ, потомками которого были и древние словенцы-карантане, и новгородские словене – и есть те самые норики-венеды? Для словенцев такая преемственность естественна благодаря нынешнему их месту обитания – по соседству с бывшим Нориком, частично даже на его территории. Сложнее с новгородскими словенами. Родство словенского языка с древнерусским не вызывает никаких сомнений (достаточно, повторяю, лишь бегло сравнить словенские и древнерусские тексты), имеется и прямое указание ПВЛ о миграции нориков-венедов (или их части) на берега Дуная и Днепра в VI–VII веках. В этом же контексте Нестор сообщает о появлении словен на берегах Волхова. Напротив, археологи (в частности, итальянец К. Вердиани) утверждают, что предки словен пришли на Новгородчину еще во II – Ш вв. от Р. Х.  из области распространения Венедской культуры в Центральной Польше (группа Пшеворск). Вероятно, вів. они тоже жили в Норике (уж слишком схожи этнонимы словене и словенцы), но не смирились с переходом под власть римлян, который произошел в конце I в. до н. э. Таким образом, когда писалась Графенштайнская надпись, словен уже не было даже в Польше, не то что в Норике. Новгородские словене и прасловенцы разошлись настолько давно, что сходство словенского и древнерусского языков вызывает глубокое изумление. А древнерусский язык и наречие новгородских словен вообще имеют мало различий. Но как, спрашивается, такое могло произойти, если носителями языка славян с берегов Дуная и Днепра были, допустим, пришедшие туда в VI в. венеды из Норика, а носителями новгородского наречия – пришедшие на берега Волхова во II-IIІ вв. венеды из Польши? Что же – они три-четыре века жили порознь, и сильно порознь из-за удаленности расстояния, а, встретившись снова между Днепром и Волховом в VI в., обнаружили, что они один и тот же народ, говорящий на одном и том же языке?

Такое бывает, но лишь в том случае, если ветви одного и того же народа, разойдясь и живя обособленно, сохраняют на протяжении веков раздельной жизни племенную идентичность.

Возьмем крымских готов, переживших европейских готов столетий на восемь. В «Слове о полку Игореве» написано: «Се бо готьскыя красныя дѣвы въспѣша на брезѣ синему морю, звоня рускымъ златомъ…» О каких «готских девах» и о каком «синем море» идет речь? Вторжение готских племен с низовьев Вислы в Северное Причерноморье произошло в III в. от Рождества Христова, а «Слово», как известно, написано в XII в. Уже в V в. остготы ушли в Италию с Теодорихом. Правда, часть остготов предпочла остаться в Крыму, по свидетельству византийского историка Прокопия Кесарийского: «Здесь же, на этом побережье (крымском. — А.В.), есть страна по имени Дори, где с древних времен живут готы, которые не последовали за Теодорихом, направлявшимся в Италию. Они добровольно остались здесь и в мое еще время были в союзе с римлянами (т. е. Византией. — А.В.), отправлялись вместе с ними в поход, когда римляне шли на своих врагов… когда императору было это угодно».

В отличие от Западной Европы, в Крыму не обнаружено ни одного документа на готском языке, хотя уже с IV в. готы имели собственную письменность, созданную легендарным готским епископом Вульфилой. В Мангупе (он же Дорос) найден лишь один письменный памятник готского периода (VI в.): выбитая на камне надпись по-гречески «OϓCTINIAN АϓТОКРАТОР» («Юстиниан самодержец»). Это, скорее всего, говорило о том, что крымские готы сходили с исторической арены или растворялись постепенно в других народах, как это произошло с итальянскими остготами в VI в. и испанскими вестготами в X в.

Однако в XIII в., через век после автора «Слова», католический монах Вильгельм де Рубрук пишет в своем «Путешествии в восточные страны»: «…на море, от Керсоны (крымского Херсонеса. — А.В.) до устья Танаида (Дона) находятся высокие мысы, а между Керсоной и Солдаей (Судаком) существует сорок замков, почти каждый из них имел особый язык; среди них было много готов, язык которых немецкий». Стало быть, и через тысячу лет после прихода в Крым готы сохранились как этническая общность? В Европе их давно уже не существовало, а понятия «готическое письмо», «готическое искусство» к настоящим готам прямого отношения не имели. Может быть, Рубрук ошибся? Если он сам разговаривал с крымскими готами, то едва ли: родной язык Рубрука был фламандский, близкий немецкому.

Прошло еще два века. Итальянец Иосафат Барбаро посещает генуэзские владения в Крыму и пишет в книге «Путешествие в Тану»: «…за Каффой (Феодосией. – A.B.), по изгибу берега на великом море, находится Готия, за ней – Алания, которая тянется по острову в направлении Монкастро… Готы говорят по- немецки. Я знаю это потому, что со мной был мой слуга немец; они с ним говорили и вполне понимали друг друга подобно тому, как поняли бы один другого фурланец и флорентиец».

Фантастика? Ведь это то же самое, как если бы мы с вами разговаривали без особого труда с киевлянами времен Аскольда. Неужели на протяжении 12 веков крымские готы оказались столь консервативны и привержены языку балтийских предков, что сохранили без изменений его основные формы? Да, именно это говорят современные ученые-языковеды о готском языке: «Сохранил большую близость к общегерманскому состоянию и поэтому играет особенно важную роль в сравнительной грамматике германских языков» (БСЭ).

В 1578 г. в Крыму побывал каноник Матвей из Мехова, посетил Мангуп, беседовал с каким-то греческим священником. По его словам, при занятии Крыма татарами в XIII в. Мангуп (Дорос, Феодоро) удерживали его князья, «которые родом были готы и говорили по-готски» и были «последними представителями готской крови». В середине XVI века посол германского императора Фердинанда I в Турции фламандец Бусбек встретился с двумя крымскими готами в Константинополе. Бусбек был профессионалом в своем деле, поэтому сделал то, что до него никто, беседовавший с реликтовыми готами, сделать почему-то не догадался. Он записал 68 слов и фраз из их языка, например: «alt» – «старик» (современное немецкое «Alt»), «bruder» – «брат» (совр. нем. «Bruder»), «schuuester» – «сестра» (совр. нем. «Schwester»), «broe» – «хлеб» (совр. нем. «Brot»), «schlipen» – «спать» (совр. нем. «schlafen»), «mine» – «луна» (совр. нем. «Mond»), «kommen» – «идти» (совр. нем. «kommen»), «fider» – «четыре» (совр. нем. «vier»), и др. Готский характер этих слов не вызывает у ученых-языковедов сомнений. Это практически тот же язык, на котором написано Евангелие Вульфилы!

Поэтому нет ничего невозможного в том, что и язык новгородских словен сохранил к VI–VII векам большую близость к общеславянскому состоянию. Но ключ к проблеме, которая перед нами стоит, не в новгородцах. Их общность с прасловенцами говорит лишь о широте ареала обитания древних славян в Европе, точно так же, как многовековое обособленное существование крымских и западноевропейских готов говорит о широте ареала их обитания. Новгородские словене, как и норики, были венедами, однако мы лишь предполагаем, что они пришли в Польшу из Норика, этот вопрос еще надо изучать. Появление же славян на границе Норика зафиксировано готским историком Иорданом еще в середине VI в. н. э. и подтверждено ПВЛ с указанием, что это были именно норики, «которые и есть славяне». Правда, не все верят этому указанию. Покойный академик Д. С. Лихачев дал к нему еще в 1950 г. следующий комментарий: «Нарци, или Норики – жители Норика, древней провинции Римской империи по течению Дуная. В VI в. здесь уже жили славяне. Поэтому, очевидно, а может быть и вследствие какого-либо предания, норики и были отождествлены на Руси со славянами». Для того чтобы выстроилась кожиновская «шахматная прогрессия родства» или, другими словами, история наших славянских предков во всей ее протяженности, нам следует быть уверенными в том, что славяне, жившие в Норике в VI в., жили там и до VI века под именем нориков. Это звено, что называется, в наибольшей степени подлежит восстановлению. Восстановив его, нам легче будет восстановить другие, потому что Норик – не мифическое государство, а реальный фигурант истории.

СВИДЕТЕЛЬСТВА АРХЕОЛОГИИ

Углубившись в литературу о древних славянах, я выяснил, что важных археологических и лингвистических доказательств «теории русских древностей» гораздо больше, чем я привел в главах «Тайна Графенштайнской надписи», «Свидетельства генетики», «Свидетельства лингвистики». Возьмем, в частности, труд «Венеты: наши давние предки» (М., 2003) выдающегося словенского ученого (по гражданству, кажется, итальянца) Йожко Шавли, единомышленника М. Бора и И. Томажича. Кстати, по-словенски название книги Шавли звучит так: «Veneti: naši davni predniki» (это к вопросу схожести словенского и русского языков).

Из книги Шавли мы узнаем, что не имеющихся сегодня фактов о праславянах мало, а, напротив, факты эти повсеместно замалчиваются европейскими историками другой школы – приверженцами теории т. н. «переселения народов» в V–VI вв. от Р. Х. , у нас больше известных как «норманисты». Й. Шавли пишет, что до итальянца Энея Пиккомолини, он же папа Римский Пий II (1405–1464), никто ничего не знал о гипотетическом «переселении народов» V–VI вв., во время которого славяне якобы пришли в Европу из Азии. Пангерманист Вольфганг Лазиус из Вены в 1600 г. развил эту мысль, утверждая, что «яфетидами», первыми заселившими доселе необитаемую Европу, были германцы или тевтонцы.

Между тем ранние славянские хронисты, например, древнерусский летописец Нестор (умер в 1116 г.), чешские хронисты Космос (ум. 1125), Далимил (ум. 1311), Пулкова (ум. 1460), польские Галл (ум. 1130), Кадлубек (ум. 1220) и Длугза (ум. 1460), считали, что славяне ко времени т. н. «переселения народов» жили в Европе на своей исконной территории, где до них никто не проживал. Тем не менее с мнением папы Пия II считались все католики. Немецкие историки все решительнее настаивали на «автохтонности» немцев и их историческом праве собственности на территорию Центральной Европы. На рубеже XVIII и XIX вв. агрессивную германскую идеологию укрепляла еще и кельтомания. Кельты провозглашались германским этносом, а германский язык – древнейшим в мире, поскольку кельты якобы были потомками библейского Омира (Гомера), сына Иафета.

Под влиянием немецкого националистического движения в начале XIX века возникла «немецкая историческая школа», для которой характерно формирование собственных исторических методик. Данным термином сначала обозначали германское языкознание, право и историю, которые, в немецком понимании общего «народного духа», считали единой наукой.

Теория «переселения народов» окончательно оформилась во второй половине XIX века, во времена Бисмарка. Тогда Берлинский университет под руководством археолога Густава Коссинны (1858–1931) придал этой теории «научную базу». Целью ее было показать, что историческое право владеть территорией Центральной Европы остается за тем, кто первый занял ее. В связи с этим немецкие специалисты (Вирхов, Коссинна, Фосс и др.) утверждали, что Лужицкая культура не может быть славянской, обосновывая тем самым «неполноценность» культуры славян.

Согласно теории Коссинны, предполагаемыми предками германцев были т. н. индогерманцы, которые отождествлялись с этносом индоевропейцев. В качестве носителей европейской культуры выдвигались лишь кельты, римляне и германцы. В отличие от них, славяне, как считалось, возникли лишь в VI в. н. э., придя с заболоченных территорий по Припяти из-за Карпат. Они находились якобы на очень низкой ступени общественного развития и свое культурное и политическое наследие получили позднее от уже упомянутых «носителей цивилизации». Г. Коссинна обоснованно считается предтечей нацистской «пропагандистской археологии». В 1928 г., незадолго до смерти, он основал общество с не требующим комментариев названием – «Национал-социалистическое общество германской культуры». И тем удивительней, что воззрения на славян большинства современных западноевропейских и американских историков базируются именно на воззрениях нациста Коссинны! Почему же они тогда, спрашивается, они не разделяют его взглядов на евреев? Пресловутые «двойные стандарты»?

«Немецкая историческая школа» оказала решающее влияние не только на германскую, но и на европейскую историографию в целом. Помните, как называется институт, в котором сотрудничает доктор Д. Штифтер, разместивший в Интернете глоссарий с норикскими древностями? Институт языкознания (индогерманистики) при Венском университете. Чувствуете «немецкую историческую школу»? И это невзирая на европейский «мультикультурализм»! За глоссарий Д. Штифтеру, конечно, большое спасибо, но напомню, что почти все его экспонаты он без особых на то оснований считает кельтскими, как и принято в «немецкой исторической школе», когда нет экспонатов римских или германских.

Любор Нидерле писал в «Славянских древностях»: «Немецкие ученые, опираясь на новые исследования немецких погребений меровингской эпохи (V–VIII веков) с так называемыми «Reihengräber», создали в соответствии с системой Ретциуса теорию древней чистой германской расы с относительно длинной головой (долихоцефалы или мезоцефалы) и с некоторыми характерными внешними чертами: довольно высокий рост, розовый цвет лица, белокурые волосы, светлые глаза. Этой расе была противопоставлена другая, более мелкая, с более короткой головой (брахицефалы), более темным цветом кожи, каштановыми волосами и темными глазами; главными представителями этой расы должны были быть славяне и древние обитатели Франции – кельты, или галлы». Нидерле приводит данные польских и чешских археологических исследований 1899–1905 гг., опровергающих эту расистскую точку зрения: «Древние погребения южнорусских славян содержали скелеты, из которых 80–90 % имели долихоцефальные и мезоцефальные черепа; погребения северян на Пселе – 98 %; погребения древлян – 99 %; погребения полян в Киевской области – 90 %, древних поляков в Плоцке – 97,5 %, в Слабожеве – 97 %; погребения древних полабских славян в Мекленбурге – 81 %; погребения лужицких сербов в Лейбенгене в Саксонии – 85 %; в Бургленгенфельде в Баварии – 93 %. Чешские антропологи при изучении скелетов древних чехов выяснили, что среди последних черепа долихоцефальных форм встречались чаще, чем у современных чехов. И. Геллих установил (в 1899 г.) среди древних чехов 28 % долихоцефальных и 38,5 % мезоцефальных индивидуумов; эти цифры возросли с тех пор.

Можно считать, что там, где ныне наблюдается преобладание брахицефальных форм, население VIII–XII вв. было мезоцефальным или даже долихоцефальным, что с каждым годом все более подтверждается новыми открытиями».

Против официальной версии Берлинского университета, согласно которой славяне пришли в Европу лишь в V и VI вв., решительно выступил чешский профессор А. Шембера (1807–1882). Он рассматривал теорию «переселения народов» как самую страшную ошибку в толковании древней истории Центральной Европы. Шемберу под держали другие историки и археологи, прежде всего русские (Попов, Уваров) и польские (В. Мацивьёвский, Т. Войцеховский). Чех П. Шафарик и поляк В. Суровицкий утверждали, что венеты, как балтийские, так и адриатические, были славянами, а данные сравнительного языкознания подтверждают, что они жили в Европе еще с доисторических времен.

Немецкие историки могли игнорировать мнение своих славянских коллег, как они это делали столетиями, но они не могли игнорировать данные практической археологии. Под тяжестью контраргументов представители «немецкой исторической школы» вынуждены были переместить прародину славян на территорию Украины, на заболоченные берега Припяти (мол, на Тебе, Боже, что мне негоже). Л. Нидерле позже перенес ее в поречье Вислы и Днепра. После Второй Мировой войны поляк Й. Чекановский расширил славянскую прародину до Одера и Ниссы. Эту гипотезу польские ученые обосновали с помощью данных антропологии, этнографии, археологии, этнографии и языкознания, доказав тем самым, что славяне были прямыми Наследниками Лужицкой культуры. Это решало отчасти проблему славянства на севере, но в отношении южных территорий вопрос оставался открытым.

Под влиянием берлинской исторической школы немецкая националистическая идеология во второй половине XIX века приобрела большой размах в Австро-Венгрии, где она была направлена в первую очередь против славян. Особенно, пишет Й. Шавли, это касалось словенцев, потому что пронемецкие националистические круги питали надежду, что ассимиляция словенского населения позволит им создать пресловутый «немецкий мост» от Балтики до Адриатики. В деле денационализации словенцев и вообще славян Австро-Венгрии особую роль играл университет в Граце. Родоначальником работ антиславянской направленности был ректор университета Гильдебранд (1883). В его работах подчеркивались «неполноценность» славянских этносов и их «рабское прошлое». Это направление в историографии поддержал и чешский историк профессор Я. Пейскер, который разработал в 1897–1905 гг. антиславянскую теорию (возможно, небескорыстно – ему была предоставлена профессорская кафедра в Венском университете). Пронемецкие взгляды обеспечивали карьеру; нужно было только приспособиться к директивам, исходящим с той стороны. Наиболее последовательным приверженцем теории Пейскера был историк Любо Хауптманн, преподававший историю в Любляне после Первой Мировой войны и ставший позже одним из идеологов… югославянского федерализма.

Осознанно или нет, однако подходы «немецкой исторической школы» означали не что иное, как апологию пангерманского замысла «натиска на Восток» и «моста до Адриатики», т. е. похода немецких культуртрегеров на земли, населенные «неисторическими славянами», с целью «общего прогресса рода человеческого». Первая и Вторая мировые войны показали, что это был за «прогресс»…

«Немецкая историческая школа» – явление в большей степени идеологическое, нежели историческое. Причем от тенденций школы Коссинны европейская историческая наука еще далеко не свободна. Теория существования индогерманцев оставила свой след в бессчетном множестве книг, словарей, энциклопедий и т. п., которые используются как материал при написании новых работ, особенно в Западной Европе и Северной Америке. Читатель, не сведущий в славянских языках и источниках, истинную суть этих работ вряд ли может проверить.

Но, как мы уже отмечали, «ахиллесовой пятой» взглядов «немецкой исторической школы» на историю славян являются данные археологии и лингвистики XIX–XX вв.

* * *

В этой и следующих главах я часто буду ссылаться на замечательную книгу Йожко Шавли «Венеты: наши давние предки», но вначале хотел бы ее немного покритиковать. Дело в том, что Шавли, справедливо оспаривая домыслы историков-славянофобов о том, что славяне пришли в Европу только в V–VI вв. от Р.X. из Азии, как-то даже суеверно боится малейшего соотнесения протославян с Азией. Иногда он в этом отношении выглядит, что называется, «святее папы Римского». Да, представители «немецкой исторической школы» утверждают, что германцы и кельты (которых они тоже относят к германцам) первыми заселили доселе необитаемую Европу. Но при этом они всё же считают германцев «яфетидами», а яфетиды, как ни крути, пришли из Малой Азии. Даже если Шавли прав и первыми европейцами были протославяне, выделившиеся из единой индоевропейской общности, мы найдем их следы не только в Европе, но и в Азии, если говорить о доисторическом периоде. Лингвистические свидетельства, приведенные самим Шавли, это подтверждают. Протославян лишь в узком смысле можно назвать европейцами, а в широком они – евразийцы. Я понимаю, что Шавли не хочет давать никаких лишних козырей сторонникам «немецкой исторической школы», но на самом деле они этими козырями воспользоваться не могут. Ибо если мы признаем широчайший евразийский ареал расселения индоевропейцев к середине второго тысячелетия до н. э. (а Шавли признает), то, естественно, наиболее значительной во всех отношениях этнической группой среди арийцев является та, что присутствовала как в Европе, так и в Азии. А германцам в этом смысле похвастаться нечем, если не считать того, что они, согласно «яфетической теории», тоже вышли из Азии. Следов древнеарийской цивилизации вообще больше в Азии, нежели в Европе. В Европе – это лишь крито-микенская культура, а в Азии – и Троя, и Хараппа, и найденные в XX в. Мохенджо-Даро, города империи хеттов, Аркаим…

Наряду с «азиатским комплексом» у Шавли есть еще, как мне показалось, и «восточноевропейский». Он стремится «отогнать» ядро протославян не только от Азии, но и Восточной Европы тоже, исторически сосредоточивая их в центре континента. Но это не более чем аргумент в его споре с «немецкой исторической школой», тоже сосредоточивающей своих «яфетических тевтонов» в Центральной Европе. Между тем, словно подтверждая выводы Густынского летописца, Иннокентия (Гизеля) и Рейтен- фельса, наиболее многочисленные находки, свидетельствующие о цивилизации протославян доисторического периода, совершаются ныне в «Сарматии» – в Восточной Европе и на Южном Урале.

Несколько лет назад, во время мероприятий, посвященных юбилею Самарской областной писательской организации, мне довелось познакомиться с Анатолием Васильевичем Плаксиным, учителем физкультуры и истории из села Утёвка Нефтегорского района Самарской (Куйбышевской) области. Анатолий Васильевич радушно принял писательскую делегацию из трех человек в своем небольшом доме, накормил, напоил и разместил на ночлег. В разговоре выяснилось, что наш хозяин – краевед и археолог- любитель. Человек он скромный и немногословный, больше пел романсы под гитару, чем говорил, поэтому я не очень понял, что же он нашел интересного при раскопках на окраинах родного села. Ясно было только, что копал в курганах, которых в степном Нефтегорском районе очень много.

К счастью, Плаксин подарил мне книгу «Край Самарский. Древности Нефтегорского района», созданную и выпущенную им в соавторстве с профессиональным археологом, доктором исторических наук Павлом Федоровичем Кузнецовым в издательстве «Самарский Дом печати» в 2004 г. Заглянуть в нее мне удалось лишь после того, как мы покинули Утёвку. Уже по фотографиям и рисункам стало ясно, что самарским археологам принадлежат открытия мирового значения.

Оказывается, что Большой Утёвский курган, раскопки в котором начались еще в 1969 г., на сегодняшний день является самым грандиозным памятником эпохи бронзы (III–II тысячелетие до Рождества Христова) во всей степной зоне Восточной Европы! В Первом Утёвском кургане было также найдено древнейшее изделие из железа (навершие медного боевого стилета). До начала железного века оставалось еще больше тысячи лет! Отдельные железные предметы находили и в «бронзовом» Египте, в частности, в гробнице Тутанхамона, но они относились к эпохе поздней бронзы, то есть были моложе утёвской находки на 600–700 лет.

Но самое потрясающее впечатление на меня произвело состояние этих древнейших захоронений. Я давно интересуюсь историей и археологией, но никогда не читал и не видел, чтобы лежащие в земле человеческие останки эпохи бронзы так хорошо сохранились. Впрочем, сказанное относится не только к захоронениям и к бронзовому веку. На песчаной косе Тунгуз Ставропольского района Самарской области, в Барбашином овраге, найдено древнейшее жилище человека эпохи оледенения, изготовленное из бивней мамонта, обтянутых шкурами. А это время среднего палеолита, то есть как минимум сто тысяч лет назад! Летом 2000 г. российско-американская экспедиция под руководством П. Кузнецова и Д. Энтони обнаружила на левом берегу речки Песчаный Дол, напротив села Утёвка, стоянку охотников и рыболовов эпохи позднего мезолита (6 тысяч лет назад) и множество каменных орудий труда. Когда-то в нашей стране подобные открытия становились достоянием учебников истории. Однако теперь в них почему-то говорится исключительно о заграничных памятниках бронзовой эпохи (и в книге Й. Шавли, увы, тоже). А вот американские археологи, не имеющие на родине древнего «культурного слоя», весьма интересуются сенсационными самарскими находками, посылают в Нефтегорский район экспедиции.

В 1973 г. археолог Г. Пенин открыл у села Съезжее Нефтегорского района древнейшее в Поволжье погребение эпохи энеолита (V–IV тысячелетия до Рождества Христова). В могилы на вершине древней дюны были положены каменные и костяные орудия труда и оружие. Из украшений здесь найдены костяные бусы и подвески из раковин, пластины из клыков кабана, а также глиняные сосуды с узорами, костяные фигурки, древнейшие подвески-амулеты в виде уток, лошадей, бычков, «бабочек».

Но все это бледнеет перед находками из бронзовой эпохи. Они менее древние, но культурное значение их огромно. Мы даже не в состоянии его оценить, пока не поймем символику этих захоронений. В 1972 г. И. Васильевым, П. Кузнецовым и А. Семеновой был раскопан Потаповский могильник Нефтегорского кургана № 3. Там, в частности, были обнаружены хорошо сохранившиеся останки человека, который лежал на спине, согнув ноги, вольно разбросав руки вдоль туловища, но голова у него была… конской. Причем трудно предположить, что конский череп оказался здесь случайно: голова смотрится на шее скелета как «родная». Кто это: «кентавр наоборот» или «лошадиный минотавр», хранитель могильного лабиринта? А может, это прототип князя Олега, принявшего, по известной легенде, смерть от коня своего? Здесь что ни деталь, то новые версии. В ногах «кентавра» найдено погребение ребенка-пастушка с дудочкой в руках, который как бы возглавляет скорбную процессию, направляющуюся в сторону заката солнца – мифологического царства мертвых. В любом случае: хотя Поволжье и находится за тысячи километров от известных очагов культуры Древнего мира, связь его культуры бронзового периода с «кочующими» мифологическими сюжетами Египта, Греции, Индии, Ирана очевидна.

Уверенность в этом крепнет, если ознакомиться с захоронением № 2 кургана 6 VI Утёвского могильника, исследованного в 1989–1990 гг. отрядом под руководством П. Кузнецова. На дне ямы-склепа лежат лицом к лицу, крепко обнявшись, два скелета. Один – крупный, под два метра (что является величайшей редкостью для бронзовой эпохи!), с длинной шеей, с длинными конечностями, с мощной грудной клеткой, другой поменьше, — и в наклоне его черепа, в изгибе членов, в тонкости костей сквозит неуловимое изящество, не оставляющее сомнений, что он принадлежит юной женщине. Что это: еще один кочующий сюжет? Утёвские Ромео и Джульетта? Юноше-гиганту примерно семнадцать лет, а девушке – пятнадцать. Что с ними произошло? Более или менее определенно можно сказать о юноше. В правой стороне его черепа зияет дыра, но, очевидно, он умер не от этого. Он был поражен в пятку, как Ахиллес. В стопу скелета воткнута стрела с костяным наконечником. Наверное, она была отравленной, а может, юного воина, как Ахиллеса, в младенчестве искупали в волшебном снадобье, случайно оставив уязвимой пятку, за которую его держала мать.

Что же касается девушки, то она, похоже, была невестой юноши. Может быть, она не перенесла гибели жениха и приняла, как Джульетта, яд? Но, в отличие от Ромео и Джульетты, эти возлюбленные сохранили невинность. Между их лицами лежит бронзовый кинжал, а кинжал, разделяющий мужчину и женщину, как известно, у многих народов (в частности – на Кавказе), символизирует непорочность.

Таким образом, перед нами сарматская «версия» шекспировского творения с вкраплением гомеровского сюжета. Кстати, связь бронзовой эпохи Поволжья с античной культурой подтверждается не только символичным расположением останков Потаповского и Утёвского захоронений, но и обнаруженными в них псалиями (костяная дисковидная деталь конской узды с четырьмя шипами, заменявшая в ранней античности мундштук). Точно такие же, только бронзовые, найдены в Передней Азии (поселение Г аза) и в развалинах древнегреческих Микен и Какова- тоса! Причем на потаповских и утёвских псалиях есть орнамент, широко распространенный во II тыс. до Р. Х.  на территории Греции в эпоху Микенского царства.

Начало расселения людей в Центральной Европе Шавли относит к позднему каменному веку, примерно за три тысячелетия до н. э., считая при этом, что только с рубежа 1800 лет до н. э., в бронзовом в., Среднюю Европу уже можно обозначить как ареал расселения индоевропейцев. Между тем курганные захоронения III–II тысячелетия до Р. Х.  в Нефтегорском районе Самарской области идентичны более ранним, рубежа IV–III тысячелетия до Р. Х. , индоевропейским захоронениям на Балканах: и здесь, и там в могилах находят конские головы (настоящие черепа или изваяния), а останки присыпаны охрой. Следовательно, к XVIII в. до н. э. индоевропейцы не сосреточивались в Средней Европе, а дошли до самого Китая (тохарская цивилизация), чего не удалось позже самому Александру Македонскому!

Такое широкое распространение ареала обитания индоевропейцев в ту пору, когда еще и отдельные народы не выделились из их общности, объясняется, в частности, приручением ими лошади и изобретением колеса, что позволило им быстро передвигаться на огромных просторах Европы и Азии. Конь и колесо – вот символы древних индоеврепейцев, поэтому немного смешно группировать их в центре Европы. «Тяга к перемене мест» у них была необычайная. Приобретенная древними ариями способность быстро передвигаться на большие расстояния и успешно сражаться благодаря коням и колесницам была сродни революции.

«Изобретение колесницы резко изменило тактику боя, — пишут П. Кузнецов и А. Плаксин в упомянутой выше книге. — Одна легкая колесница, в которой было всего два воина, рассеивала пеший отряд в 20–30 человек. Пешие лучники не успевали натянуть тетиву, когда быстроходная конница сминала их ряды… Изобретение колесницы в те времена было равноценно появлению танков на полях сражений в начале XX века. И в настоящее время есть все основания утверждать, что первыми в мировой истории сумели применить боевую колесницу потаповцы и синташтин- цы» (индоевропейские племена, жившие в начале II тысячелетия до Р. Х.  к востоку от Волги и за Уралом, — то есть на территории нашей страны, а не в центре Европы).

Относительно прародины индоевропейцев («яфетидов») наука, в сущности, не продвинулась дальше противоположных воззрений, о которых мы говорили в главе «Итак: Москва или Мосхва?». Исходя из родства языков в Европе, мы можем делать выводы о том, что некогда индоевропейцы были единым племенем. Археологические находки 5000-летней давности свидетельствуют лишь о существовании культурных групп, о которых неизвестно, в какой степени родства они находились между собой. Шавли, например, склонен считать, что индоевропейская общность формировалась вокруг своего ядра в Восточной, а также в Средней и Северной Европе. Однако он не может игнорировать мощные очаги индоевропейской культуры и государственности, обнаруженные в Малой Азии, поэтому делает «несторианскую» оговорку: «Существует также мнение о «двойной прародине» индоевропейцев. Они могли из центра, расположенного на востоке, как единое племя перебраться на запад и уже оттуда расселиться в те местности, где ныне история обнаружила их следы». Далее Шавли пишет: «Мощная волна переселения индоевропейцев арийского корня достигает в конце второго тысячелетия до нашей эры даже Индии». Это устаревшие сведения. Мнение о том, что знаменитая протоиндийская цивилизация Мохенджо-Даро в предгорьях Гималаев имела тамильские корни, ныне оспорено. Эта древнейшая индоевропейская цивилизация, просуществовав 700 лет, к 1800 г. до Р. Х.  уже прекратила свое существование, а Шавли говорит о том, что арийцы «достигли в конце второго тысячелетия до нашей эры даже Индии»!

В середине второго тысячелетия до н. э. на обширной территории расселения индоевропейцев, вероятно, уже сформировались две диалектные группы: западная, т. н. «группа кентум», характерная произнесением «к» в определенных позициях (в настоящее время объединяет кельтские и германские языки,) и «группа сатем», для которой в тех же самых позициях характерно появление звука «б» (в настоящее время она объединяет индийские, иранские, балтийские и славянские языки). Праславянский язык, соединенный с пралитовским языком, сохранил особое сходство с древнефракийским (армянским) и индоиранским языком. Связь с фракийцами была наиболее тесной в окраинных областях, где позднее жили исторические даки. Предки германцев были в группе народов «кентум» среди наиближайших соседей славян. Об этом мы можем судить по некоторым аналогиям в славянском и немецком языках.

В период между XVII и ХIII вв. до н. э. применение бронзы в Центральной Европе приводит к настоящему, беспрецедентному расцвету предметной культуры. К тому периоду относится и Культура курганных погребений, датируемая Й. Шавли XV-ХIII вв. до н. э. Эта хронология тоже противоречит более ранним нефтегорским находкам. В Большом Утёвском кургане, который на сегодняшний день является самым грандиозным памятником III–II тысячелетия до Рождества Христова во всей степной зоне Восточной Европы, было найдено, как я уже писал, древнейшее изделие из железа (навершие медного боевого стилета). А до начала железного века, повторю, оставалось еще больше тысячи лет!

Культура курганных погребений охватила различные ареалы расселения к северу от Альп, от течения Рейна до Карпат, от Карпат до Урала. По мнению Шавли, вполне вероятно, что эта культура уже несет в себе раскол первоначального ядра индоевропейцев в Центральной Европе на языковые сообщества группы общения, например, иллирийцев, фракийцев и, вероятно, германцев.

Применению бронзы в то время принадлежит решающая роль в развитии хозяйства. Пик достигается в середине бронзового века, это – так называемая Лужицкая культура, существовавшая в XIII–XI вв. до н. э., центром которой была Лужица, откуда она затем распространилась от среднего течения Одера на востоке до Украины, а на севере от горных массивов Чехии и Словакии до Балтики.

Лужицкую культуру на территории компактного проживания ее носителей на всем протяжении ее развития отличает своеобразная керамика, изделия из бронзы и затем из железа: ножи, копья, серпы, прекрасно сделанные топоры и т. п.

Многочисленные находки, относимые к Лужицкой культуре, дают нам основания утверждать, что у ее носителей была сильная общественная и военная организация. Для этого необходимо было развить собственный, соответствующий данному образу жизни язык. Через язык та или иная культурная общность проявляет также свою народность, представляет себя как самостоятельное племя. В связи с этим возникает вопрос, к какому народу следует причислять носителей Лужицкой культуры или какова была их этническая принадлежность?

Лужицкую культуру некогда приписывали германцам (естественно, представители «немецкой исторической школы»), а также фракийцам, дакам и иллирийцам. А вот поляк Й. Костжевский (1885–1969) считал их праславянами. Точка зрения, согласно которой носители Лужицкой культуры явились той основой, на которой сформировались известные нам славяне (И. Филипп, 1946), весьма близка теории, утверждающей, что Лужицкая культура идентична культуре венетов (П. Бош-Гимпера, 1961). Добавлю, что многие лужицкие украшения XIII–XI вв. до Р. Х.  практически аналогичны украшениям славянского племени кривичей XI–XII вв. от Р. Х. , обнаруженным в 1924 г. в подмосковной Павловской Слободе, — витым браслетам, витым гривнам из трех жгутов двойной скрученной проволоки с пластинчатыми концами, загнутыми колечками. Не будем забывать и о том, что в Верхней и Нижней Лужице (Lausitz), находящейся теперь на территории Германии, до сих пор проживают славяне – лужицкие сербы, называемые обычно сорбами.

В связи с Лужицкой культурой отметим также погребальные урны как способ захоронения пепла умерших. Он свидетельствует о коренном переломе представлений большинства европейцев о земном бытии и жизни в загробном мире, который особенно нагляден в позднейшей Культуре полей погребальных урн позднего бронзового века. Захоронения в урнах хотя и появляются уже к концу неолита, например, в центральногерманской Шонфельд-группе, в Анатолии позднего бронзового века, но в Европе они характерны именно для Лужицкой культуры. А в результате переселения племен, происходившем в период таких захоронений, они получают распространение фактически и во всей Европе. Поля погребальных урн особенно распространены именно в Центральной Европе, где их схематично можно разделить на три территории: лужицкую, южногерманскую и среднедунайскую.

К этому периоду относится и переселение племен, которое в XIII в. до Р. Х.  всколыхнуло всю Европу и в корне изменило сложившуюся в ее пределах культурную и языковую картину. Это была новая Культура погребальных урн. Ее корни, как уже сказано, обнаруживаются на территории Лужицы, откуда её носители совершают большие походы, завоевывая и компактно заселяя всю территорию от Балтийского моря по направлению к югу, через Альпы до верхней Адриатики и Апеннин. В своих походах они проникали также вглубь Апеннинского полуострова и на другие европейские территории. Ныне преобладает суждение о том, что носителями Культуры погребальных полей были венеты, они же венеды или венды (Й. Покорны, Р. Питтиони, Й. Шавли).

Их язык соответствует общеиндоевропейскому языку второй половины второго тысячелетия до н. э. В то время как у греков, гефитов, иранцев и индийцев формировались национальные особенности, имеющиеся сведения о венетах указывают на то, что они стремились сохранять статус-кво (Г. Девото). И сохраняют его до сих пор, о чем свидетельствуют процитированные в предыдущей главе изыскания Э. Бенвениста о терминах семейного родства у индоевропейцев.

Й. Шавли неоднократно подчеркивает, что выражение «венет- ский» означает языковую характеристику венетов, а «иллирский» в значении, которое сегодня уже не принято, — прежние «север- ноиллирские» территории от верхней Адриатики до Балтийского моря, что, по сути дела, — то же самое, поскольку территориально обозначение «венеты», употребляемое на территории предположительного распространения их языка, встречается как на юге, так и на севере (В. Мейд).

Однако венетам/венедам нельзя приписывать все направления, по которым происходило переселение в Европе в период Культуры полей погребальных урн. О территориях, которые они освоили и заселили в своих походах и на которых удержались на протяжении столетий, кроме пространства между Балтийским и Адриатическим морем, можно судить как по немногочисленным упоминаниям в истории, а лучше – по сохранившимся названиям местностей и племен. Среди наиболее распространенных названий во всей Европе – имя Holm. В славянских языках этим названием обозначают возвышенность округлой формы, чаще всего имеющую две вершины. Выведение данного слова из латинского «culmen» (вершина) не является правильным, потому что такой этимологией можно объяснить лишь наименования, встреченные в тех местностях, на которые исторически оказывала влияние латынь, но не на других территориях (например, Скандинавия). К этому следует добавить и еще и то, что имена с «holm» именно на типичных латинских территориях – явление довольно редкое, как, например, в Апеннинах. Это название является предкельтским также и потому, что в Скандинавии, где оно столь часто встречается, кельты не достигли, там были лишь венды, венеты.

Скандинавские вандалы также, как представляется, были участниками первичных переселенческих потоков венедов, и лишь впоследствии были германизированы. Недалеко от шведского города Упсала есть местечко с названием Вендел, где были обнаружены богатые захоронения, хотя и относимые к несколько более позднему времени (VII–X вв. от Р. Х. ). О венделах в Скандинавии говорится и в древнеанглийском эпосе «Беовульф», сложившемся в VII–VIII от Р. Х.  (Беовульф. — СПб., 2008. Стих 349). С большой вероятностью можно утверждать, что венделы/ вандалы ведут свое происхождение с территорий Центральной Швеции, носящей ныне наименование Svealand, в отличие от южношведской – Gotaland (готы). Svealand напоминает нам о славянах, венедах, а еще более говорит нам об этом – соответствующее прилагательное svensk (шведский). В нордийских землях мы также находим венедские имена. Так, в шведской области Даларна (Долины) присутствуют имена Vintjarn, Ventjan, далее, озеро Vanern, а возле него город Vinniga. И в Норвегии: Vinstra Venaseter Venasten в районе Губрандсдаль, к северу от Осло; на побережье возле города Тронхейм – Vinsternes Vinje, к северу – Vendesund. Как я уже писал в главе «Тайна Графенштайнской надписи», финны до сих пор называют нас, русских, Venäläinen, а Русь – Veneman, Venäjä (от Venada), а скандинавы поморов – Vindr, Поморье – Vindland; по-эстонски же «русский» – Venelane, Россия – Venemaa, Vene по-карельски Русь – Veneä.

Источниковедение подсказывает, что венеды упоминаются даже в Малой Азии, французской Бретани, на побережье Балтики и на других территориях, порой даже спустя несколько столетий. Наиболее древнее имя, которое связано с венедами, это «Vindhya parvata» в Индии. Эта гористая местность, разделяющая северную и южную Индию, в свое время была рубежом между арийской и дравидской территорией. Принесли ли данное название в Индию уже арийцы? Или же самое название «Индия», как спрашивает И. Шавли, — это урезанное «Виндия»! Не будем забывать и о том, что первая книга ираноарийской «Авесты», повествующая о возведении первого города (предположительно это Аркаим), называется «Вендидад».

В ходе переселения периода полей погребальных урн, венеды, совершая великий завоевательный поход, прорываются с территории распространения Лужицкой культуры на территории современной Польши и далее на юг, перебираются через Альпы в верхнеитальянскую Падану (Падую) и дальше на Апеннины, до самой Сицилии. Об этом уже до Первой мировой войны и после нее выказывалась итальянская наука, сравнивая венетов с иллирами, кельтами и славянами (Г. Серджи, 1926).

С Восточных Альп в Италию проникли племена, которые обыкновенно называют иллирийцами, а Шавли называет протославянами, по причине похожести славян и иллиров. Эти племена дошли до нынешней Венеции (которой и дали «венетское» название), до области Болоньи и дальше. Индоевропейцы пришли через Апеннины также в Лаций, заняли Албанские горы и долину, где впоследствии возник Рим. В меньшем числе они появились из-за Адриатического моря также в Апулии и Базиликате, Как свидетельствуют захоронения. Они обитали в хижинах, не зная каменного или деревянного строительства. Эти племена походили на те, что вторглись в микенскую Грецию. В Италии они были более многочисленны в Падуанской долине, их не было в Марке и Абруцци, но более или мене твердое ядро было в Этрутрии и на холлах Лация.

Присутствие данных племен на этой территории особенно убедительно доказывают топонимы, указывающие на земледельческую и пастушескую культуру. Это слова, смысл которых славянам понятен. Уже сами названия Апеннины (pen – вершина горы на диалекте словенского Похорья, в русском языке сохранившееся в виде слова пена) и Падана (низменность, куда «ниспадают» холмы и стекают реки, русское «падь») другие с окончанием «-ана», обозначающим понятие ширь (например, «поляна»), указывают на праславянское происхождение венедов.

Вторжение венедов основательно встряхнуло культурные группы, населявшие Апеннины со времен неолита, такие, как, например, культура Бельверде-Сетона (после XII в. до Р. Х. ). Убранство из захоронений при Кастелфранко-Ламончелло, в частности, из долины Фьора в Тоскане, свидетельствует о столкновении между венедами и местным населением. Эти находки говорят о сопротивлении исконного, связанного со средиземноморской культурой населения. Особенно на юге Апеннинского полуострова, поскольку венеды и на эту территорию принесли новые духовные и культурные элементы, где об их присутствии свидетельствуют погребальные урны, датируемые первым тысячелетием до н. э. — Тіmmагі (tamar – словен. загон, овчарня) вблизи Матери в Базиликате, или Милаццо (melci) на северном побережье Сицилии.

Примерно за 750 лет до Р. Х.  вблизи Неаполя была основана првая греческая колония Кумае, за которой последовали многие другие, расположившиеся вдоль южного побережья Апеннин. Греческие колонии оказывали мощное культурно-языковое влияние на весь юг Апеннинского полуострова, или юг Италии, где стал развиваться народ итапов-латинов.

Совсем другую картину нам дает центральная часть Апеннинского полуострова. На его территории вдоль Адриатического моря, в Марках на Абруццах, уже с VIII в. до н. э. развивается культура Новилара, приписываемая племени пиценов. О том, что на эту культуру оказали влияние венеды, говорят поля погребальных урн в местечке Пианело возле Анконы.

На обширной территории, тяготеющей к Тирренскому морю, в Тоскане и Умбрии венеды стали на долгое время господствующим слоем, пишет Шавли. Захоронения того периода делятся на два вида – погребения исконного населения (скелетные останки) и венедские захоронения по обряду трупосожжения (урны). Постепенно начинает преобладать трупоположение, что свидетельствует о слиянии двух народов и о начале новой, очевидно, этрусской культуры.

Подтверждение этой гипотезе дают находки, произведенные в Риме и его окрестностях (Г. Серджи, Р. Питтиони). Обнаруженные остатки поселений говорят о том, что в то время в Палатине, а также на холмах Эсквилин и Квиринал были распространены хижины круглой и эллипсообразной формы; на площади Форум Романум также обнаружили следы поселения X–IX вв. до Р. Х.  Вскрытие могил показало, что захоронения производились как в дубовых гробах, так и в урнах. Для последних характерен вид т. н. игла сараппа (жилищеобразная урна), извлеченная из могилы, найденной на площади Форум.

В расположенных поблизости Албанских горах обнаружено еще несколько захоронений, в которых находились урны или скелетные останки, что характерно для культуры Центральных Апеннин, или для этрусков. Эту культуру австрийский археолог Р. Питтиони назвал культурой Марино по местечку Марино в Албанских горах, где были сделаны находки.

Так называемая культура Марино (800–500 гг. до н. э.) охватывала территорию от Албанских гор до местностей к северу от старинного города Таркини. Эта культура отражает прогрессирующее взаимодействие и слияние двух племен, местного и венедского. В VII в. до Р. Х.  эта унификация закончена, и фактически культура этрусков в этот период достигает своего расцвета, о чем мы можем судить по изобилию предметов в захоронениях.

Культура этрусков, или культура Марино, в которой проявляется как средиземноморское, так и центральноевропейское влияние, является самобытной. Раскопки дают представление о сохранении первичного, ориентированного на Средиземноморье населения, от них наследуется умение обрабатывать камень, возводить сложные с точки зрения техники и искусства постройки. Верхний же слой центральноевропейских венедов сообщает общественную и военную организацию, основанную на новых верованиях, а также вносит духовную мощь. Подобные элементы демонстрируют находки Серджи и Питтиони в Кастельфранко-Ламончелло, Аллюмьере-Пианелло, Таркини.

Эти два мощных вектора, приведшие к подъему культуры этрусков, были унаследованы позднее римлянами.

Язык этрусков дошел до нас в виде многочисленных надписей, высеченных на их надгробьях. Лингвистам не удавалось расшифровать их, используя как ключ средиземноморские языки. Учитывая же вторжение венедов на Апеннины и их праславянское происхождение, следовало бы привлечь славянские языки. И действительно, швейцарец словенского происхождения Антон Берлот, пользуясь материалом словенского языка (1966), и российский криптолингвист Г. С. Гриневич, основываясь на материале общеславянского и древнерусского языка (1991), смогли сделать немало убедительных переводов этрусских и ретийских надпией.

Опираясь на этрусские надписи, в которых обнаруживают сходство со словенским языком, А. Берлот и М. Бор считают, что этруски пришли с севера в рамках распространения Культуры урновых захоронений. Из этого они делают вывод, что этруски являются самой южной ветвью венетов.

«Ключом к пониманию проблемы этрусков является культура Вилланова, засвидетельствованная в северной Италии и Тоскане примерно за 1000 лет до нашей эры, — пишут М. Бор и И. Томажич в книге «Венеты и этруски: у истоков европейской цивилизации». — В сущности, это та же Культура урновых захоронений, лишь урны имели двухконечную форму. Таким образом, носители культуры урновых захоронений (венеты) принесли свою культуру в Тоскану и дальше, минуя Апеннины (словенское название, означающее «известковые горы» (apneni hribi), до Лация, где их упоминает Плиний (Nat. Hist. Ill, 69). Археологи обнаружили урновые захоронения на римском Палатине, когда Рим ещё не существовал, и на Альбанских холмах, носящих словенское название («alobje» – горы от «lob» – гора).

Таким образом, этруски вышли из венетской Культуры урновых захоронений так же, как реты, которых Ливий сравнивает по происхождению с этрусками. Новая культура пришла к тем и другим с севера…

Можно себе представить, что в Тоскане ещё раньше жил некий народ, как утверждают Паплоттино и Альтхайм, забывая при этом важнейшую предпосылку возникновения этрусков – культуру урновых захоронений. К возникшему таким образом народу присоединился некий новый элемент из Малой Азии, давший этрусской культуре особый восточный оттенок… Судя по одной из этрусских надписей, этот новый элемент могла представлять группа хеттитов, которые, возможно, после уничтожения их царства в Малой Азии в XII в. до нашей эры искали новую землю для поселения. Все пять гипотез (вместе с другими предположениями) теперь можно объединить в одну: этруски очень старый автохтонный народ. Их основой явилось индоевропеизированное изначальное протославянское население, как и в случае альпийских народов, с которым смешался некий народ, пришедший с Ближнего Востока или Северной Африки. Такое объяснение не противоречит развитию этрусского языка, который первоначально ещё имеет большое сходство с венетским языком и который поэтому можно толковать с помощью словенского языка, в то время как позднейшие надписи, после объединений двух или более языков, непонятны, хотя этрусское письмо и осталось ещё идентичным венетскому. До Антона Берлота никто не сравнивал этрусский язык со славянскими языками (в России это сделали Ю. И. Венелин и А. Д. Чертков. — Ред.). Наиболее основательно это сделал Матей Бор, расшифровавший несколько этрусских надписей.

В поиске истоков этрусского языка следует иметь в виду, что по редким переводам нескольких слов на латынь ясен славянский характер этрусского языка. Рассмотрим несколько примеров.

Исключительное значение имеет слово «veliak», которое мы находим в четырёх этрусских надписях и которое в том же виде есть в словенском языке. Вывод о том, что это слово имеет одинаковое значение в обоих языках, можно сделать по двуязычной надписи, в которой этрусское слово «velimna» переведено на латынь как «violens». Следовательно, слово «vel» означало «большой, могучий, сильный».

Месяц март этруски называли, как записано по латыни, «velcitanus». Если отбросить латинский суффикс –us, получим выражение «velci (velki) dan» (большой день, Великдень. — укр.). О том, что речь идёт действительно о большом дне, говорит сам месяц, в котором день становится длиннее ночи. Это был праздник весны.

Латинское слово «atrium» имеет этрусское происхождение. Известный этрусколог Паллоттино пишет, что римляне переняли дома с атриумом у этрусков. Атриум представлял собой центральное внутреннее помещение в домах древних римлян. Речь идет о старославянском слове «otru», которое Миклошич записывает как «atru» (внутри).

Один из интереснейших этрусских топонимов – название города, которое римляне называли Популония от этрусского Поплуна или Попелуна. Археологические исследования показали, что во времена этрусков этот город был центром изготовления металла и был построен на толстом слое пепла, образующегося при плавлении руды. Пепел (архаич. попел) является старым славянским словом.

На двух каменных саркофагах (TLE 135 и 138) можно прочитать слово «kamnas». Вполне возможно, что саркофаг называли «kamna», как его могли бы называть и сегодня. Буква «s» представляет собой указательное местоимение: этот камень. В словенском языке осталась буква «s» с тем же значением в слове «sinoči» (вчера вечером). На двух других саркофагах написано «kamoi», что очевидно является синонимом первого слова. Интересно, что в полабском языке камень называют «kamoj». Подобных этрусских слов, а также фраз, значение которых известно по другим источникам, немало. Невозможно отбросить эти убедительные доказательства. А что же этрусские надписи? Они также доказывают славянский характер этрусского языка, особенно древнейшие надписи, сделанные до того, как язык смешался с неким другим языком. Из многочисленных надписей, расшифрованных Матеем Бором с помощью словенского языка, приведу в качестве примера лишь одну из древнейших, сохранивших наибольшее сходство с венетским (словенским) языком. Надпись сделана на надгробии из Ветулонии, датируемом VII веком до нашей эры. Слова не разделены интервалами. Этрусколог М. Паллоттино попробовал разделить надпись на слова, не зная, что они значат. Интересно, что его разделение близко к нашему, в соответствии с которым мы получаем слова, полностью соответствующие словенскому языку по форме и значению.

Паллоттино так разделил надпись на слова:

…leš feluskeš… panalaš mini miluvaneke hirumi abersnahs.

Взглянем критически на деление текста на слова и поищем более правильное:

(…leš). Это слово трудно понять. Возможно, это первое имя умершего (Avleš), возможно, оно означает просто «умерший», учитывая, что на пиргийских табличках встречается слово «avil» именно в значении «умерший».

(feluskeš). Это второе имя покойного правителя. Первую букву, подобную цифре «8» этрускологи упорно читают как «F», хотя в этрусском и венетском языках (как и в славянских) не было этой буквы. На самом деле здесь стоит буква «В», то есть «Beluskeš».

(tusnutn). Если отделить первую букву, получим слово «Т» (tu, рус. «здесь»). Остаётся славянское слово «usnut». В русском языке оно означает «заснувший, усопший». Последняя буква «N» относится к следующему слову, которое из-за повреждения памятника не читается. Скорее всего, оно означало «лежит, покоится». Первые слова таким образом означают: Авлеш Белускеш здесь покоится.

(panalaš). Если это слово, чей смысл непонятен, разделить, получим два выраженно славянских слова: «panal» со значением «правил» («рап» означает «господин» в чешском, польском и лужицком языках, a «panal» – «панувал», «господствовал») и «аš», что в чешском языке (ах) означает «пока, пока не».

(mini muluvaneke). Попробуем разделить по-другому: minimul (preminul, рус. «скончался») было бы логичным продолжением предыдущих слов, а именно: «правил, пока не скончался». «Minimul» означает то же, что «minul» (рус. «скончался»). Очевидно, что в этрусском языке существовала длинная и краткая форма этого глагола: «minimat» и «minit». Обе соответствуют словенским словам «miniti» и «preminiti» (рус. «скончаться»). Далее следует буква «и», которая связана со следующим словом «vane». Слово «van» (небеса) есть и в словенском языке (см. словарь Плетершника). Неоднократно она встречается и в венетских надписях. Следующее слово «ке» – это словенское «ко» («когда»).

(hirumi). Попробуем слово разделить на два: hir umi. «Hir» связан со словом «hirati» (рус. «хиреть»), Плетершник приводит словенское слово «hir», обозначающее «болезнь». В данном случае «hir» правильнее перевести как «тяжесть». «Hir umi» в таком случае означает «тяжесть ума», или «тяжёлое познание земной жизни».

(abersnahs). Можно заметить, что две последние буквы в этом слове лишние. Отделим их и получим «abersna» со значением «прояснить». У Плетершника находим: «Nebo se obrsne», то есть «небо проясняется». Следующие две буквы («Ь» И «S») можно толковать как «ко (naj)» и «se». В односложных словах, особенно если это только одна буква, трудно найти давнее значение.

Правильно разделив слова, мы получаем следующий текст:

(Avleš) Beluskeš t usnut (počiva) [этр.]…

(Avleš) Beluskeš tu uspavan [слов.]…

Авлеш Белускеш здесь мёртвый (покоится)…

panal aš minimul vladal (je)…

dokler ni preminil…

правил, пока не скончался…

h najs seu vane ke hir umi abersna…

v vanu ko (bo), tegoba uma obrsne…

сегодня мы бы сказали: пусть ему светит вечный свет.

Значение этой надписи ясно доказывает родство этрусского языка со славянскими языками, особенно со словенским. Пусть кто-нибудь докажет, если сможет, что такое деление неправильно или эти слова не соответствуют одному из славянских языков» (СПб., 2008. С. 57–63).

Берлот и Гриневич установили, что сами этруски называли себя рассена (расена). Выше мы указывали, что об этом же свидетельствовал еще в I в. до н. э. Дионисий Галикарнасский. А при расшифровке Берлотом этрусской надписи из местечка Пирги (относимой к 500 г. до н. э.) появляется, возможно, впервые славянское наименование в форме Cluveni, которое может указывать на то, что сами венеды называли себя именем словене.

Этноним «славяне» и, опосредованно, слово «Русь» зафиксированы в указанное время не только в надписи из Пирги и этнониме «расена». В этом смысле особый интерес представляет воинский шлем V в. до Р. Х.  из города Ваче (Словения), ныне находящийся в Наравословном Музее на Дунае (Tomasic Ivan. Razstava: Veneti na Slovenskem, s. 14).

Он весь покрыт надписями, сделанными, видимо, на основе древнегреческого алфавита и письменности типа «черт и резов». Надписи на металлических шлемах обычно едва различимы, отчего приходится прибегать к прориси (в данном случае выполненной доктором филологических наук В. А. Чудиновым, илл. 16). Сразу бросается в глаза начертанное несколько раз слово «РУСЬ» или что-то в этом роде.

Надпись на передней вертикальной поверхности шлема, по мнению исследователя, гласит: ВОИНЪ, то есть ВОИН, она наносилась раза два или три, так что одна находится чуть выше, другая – чуть ниже. Знаки за многие века дошли в разной сохранности. Это приводит к иллюзии того, что они были разбросаны в произвольном порядке, тогда как на деле знаки были расположены в три строки одна над другой.

На боковой поверхности, согласно расшифровке Чудинова, начертаны слова: ВОЖЬ СЬЛАВАНЪ. РОТА СЬЛАВАНЪ НА ГОНЕ, что означает ВОЕНАЧАЛЬНИК СЛАВЯН. РОТА АТАКУЮЩИХ СЛАВЯН. По всей видимости, эти две надписи были обязательными, обозначая как профессию (ВОИН), так и звание (ВОЖЬ РОТЫ) и род войск (НА ГОНЕ).

Это раннесредневековые т. н. «бефульки», известные во времена державы Само VII в. н. э. Возможно, ГОН – это преследование отступающего противника. Аналоги есть в славянских расшифровках этрусских надписей.

На рассматриваемой поверхности шлема не менее 10–11 раз начертаны и слова РУСЬ СЬЛАВАНЪ, то есть РУСЬ СЛАВЯН. Есть и трудночитаемые места. Слово РУНА, то есть НАДПИСЬ, тоже начертано довольно часто.

«Из анализа доспехов следует несколько важных выводов, — считает В. Чудинов. — Во-первых, славяне несомненно существовали в VII в. до н. э. и в более позднее время, а вовсе не образовались в V в. н. э., как утверждает современная историография. Иными словами, еще за 1200 лет до великого расселения народов существовало не одно славянское государство, а целая империя, РУСЬ СЛАВЯН. Во-вторых, венеты являлись славянами, и это мнение не современных исследователей, пришедших к такому факту путем хитроумных рассуждений, а твердое мнение самих венетов, начертанное на их доспехах. В-третьих, славянских государств с VII по III вв. до н. э. было не одно, а несколько, и одним из них был НОРИК (очевидно, что другим была ВЕНЕТИЯ, или, в латинском произношении, ВЕНЕЦИЯ). В-четвертых, в качестве общеславянского языка использовался язык, находящийся в самом близком родстве с современным русским, хотя, видимо, существовали и местные наречия типа ретского, венетского, этрусского и других, которые для передачи своих особенностей стремились к созданию собственных алфавитов. В-пятых, все надписи для общеславянского общения были начертаны и общеславянским шрифтом, и слоговой славянской письменностью руницей».

А в Центральной Европе продолжает существовать и поступательно развиваться Лужицкая культура. Она порождает новые культурные группы, которые после вторжений кельтов в V в. до Р. Х.  и позднее подпадают под влияние кельтской культуры Латен. Во II в. до н. э. на территории нынешней Польши в результате сложения всех этих векторов образуется Венедская культура (с позиции польской археологии), которая сохраняется до VI в. от Р. Х.  Несмотря на различные сторонние влияния и вторжения, в пределах данной культуры сохраняется первичное племя праславянских венедов, или вендов, прямых родственников новгородских словен и древних словенцев.

Польский славист Тадеуш Лер-Сплавинский (1891–1965) писал в статье «К современному состоянию проблемы происхождения славян»: «Сопоставляя итоги исследований смежных дисциплин – истории и языкознания, предысторической археологии, отчасти этнографии и истории социального строя, автор намечает общую картину предполагаемого генезиса общеславянской этническо-языковой общности и локализации ее древнейшей территории. Итоги изучения полностью подтвердили так называемую «западную» теорию происхождения славян: общеславянский комплекс сложился в результате многовекового взаимного наслоения ряда индоевропейских этническо- культурных и языковых элементов, которые с конца периода младшего каменного века (неолита), через век бронзы и первые периоды железного века (т. е. начиная с III тысячелетия до н. э.) распространялись поочередно, преимущественно с юго-запада к северу и востоку. Заселяя территории бассейнов Одры и Вислы вместе с Бугом, они образовали четко характеризующийся в языковом и культурном отношении этнический комплекс, давший основу последующей широкой экспансии постепенно дифференцирующихся славянских народностей. Такое определение этногенеза славян во время второй мировой войны стало, с немногими отклонениями, почти исключительно господствующим в польской и чешской науке; оно было признано также многими неславянскими учеными (К. Вердиани, Ф. Фалькенган и др.)».

«Таким образом, — делает вывод Лер-Сплавинский, — на основании итогов археологических исследований надо принять, что в этногенезе славян участвовали в основном три составные этническо-культурные элемента: 1) «уральское» население культуры гребенчатой керамики; 2) население культуры шнуровой керамики, которое наслоилось в более позднее время неолитического века на основу уральского поселения, по крайней мере на протяжении от верхнего Поволжья вплоть до левого побережья средней и нижней Одры; 3) население так называемой Лужицкой культуры, наслоенное на более древнюю «уральско-шнуровую» основу в области бассейнов Одры и Вислы вместе с Бугом» (Вопросы языкознания. — М., 1960. – № 4. – С. 20–30).

Характерно, что никто уже в Европе не оспаривает существование венедов и самобытной Венедской культуры, но принадлежность к той или иной народности носителей этой культуры и по сей день является предметом споров, например, между польской и немецкой исторической наукой. Немецкие специалисты приписывают ее преимущественно группам германцев, особенно вандалам, которые, по их мнению, в это время расширили свой ареал обитания из области Вендзюссел в Ютландии на территорию современной Польши. Польские же ученые считают Венедскую культуру наследницей Лужицкой (И. Костжевский), а ее носителей – праславянами. Находки, говорящие о пребывании вандалов в Ютландии, действительно, весьма родственны тем, что относятся к Венедской культуре (Й. Вернер). Если при этом учитывать, что скандинавские вандалы происходят из Культуры полей погребальных урн и что они носят венедское наименование, и что потом они подверглись германизации, то можно считать, что данный вопрос приближается к своему решению.

В Венедской культуре выделяются, по мнению польской науки, две основные группы. На севере, где Лужицкую культуру сменила Восточнопоморская, между дельтами Одера и Вислы распространилась «группа Оксиве». Если названные культуры- предшественницы были праславянскими и группа Оксиве также, то ее носителей, по мнению Й. Шавли, следует считать предками нынешних славянских поморян и кашубов. И действительно, у последней народности и по сей день сохранилось название словинцы.

Именно на территории, примыкающей к территории группы Оксиве (Познанское воеводство), были обнаружены знаменитые Микоржинские камни с рисунками и славянскими надписями типа «черт и резов». Исследователи расходятся в мнении, когда сделаны надписи и рисунки на Микоржинских камнях, но очевидно, что не раньше V и не позже VIII в. н. э.

Камень № 1 – четырехугольной формы, с закругленными углами. В центре овала изображена фигура человека, держащего в левой руке предмет (возможно, камень) треугольной формы. «Внутри» двустрочной надписи «чертами и резами» заключено изображение созвездия Тельца.

Микоржинский камень № 2 – тоже четурехугольный и с закругленными углами. В центре овала нарисована фигурка лошади. Надпись нанесена по внутреннему периметру овала, причём первое слово на камне № 2 совпадает с первым словом на камне № 1.

Наиболее связную и не расходящуюся с изображениями расшифровку обеих надписей сделал в 1991 г. Г. Гриневич, полагая, что они выполнены слоговым древнеславянским письмом «на западном (польском?) наречии общеславянского языка, а точнее, на древнепольском (?) языке». Тех, кто желает знать, как это сделал Гриневич, отсылаю к его книге «Праславянская письменность. Результаты дешифровки» (М., 1993. С. 68–71). Текст на камне № 1 (с человеком), по мнению Гриневич, читается так: «РОСИЙА МОЙА МЕШĚНЬ ЙУНЬСИ», что переводится на современный русский язык (учитывая, что «Йуньси» или «Юньць» – это, согласно словарю Срезневского, древнеславянское название созвездия Тельца): «РОСИЯ. МОЯ МЕТА (мой знак) ТЕЛЕЦ».

Текст на камне № 2 (с лошадкой) Гриневич расшифровывает следующим образом: «РОСИЙА НА НИЗО БĚ ПОЛЕ РОЩĚНИ И ЛОГИ ЛОЙУШНАИ», а в русском переводе (учитывая, что, по Срезневскому, «лои» – это сало, жир, мускулы): «РОСИЯ. НА НИЗУ БЫЛИ ПОЛЯ, РОЩИ И ЛОГА ОБИЛЬНЫЕ». Остается только гадать, что, по мнению автора надписи, было «Низом» – низовья Днепра (как полагает Гриневич) или низовья Вислы. В принципе, поля, рощи и лога есть и тут, и там, только в низовьях Вислы рощи погуще, а лога поменьше. Но, как бы там ни было, слово «Росия» на обнаруженных в Центральной Польше камнях нас не должно удивлять, поскольку еще в XVI в. н. э. польские историки считали, что Польша, Литва и Жемайтия – это тоже Русь (М. Стрыйковский).

Территорию же современной Южной Польши в начале I тысячелетия от Р. Х.  занимала «группа Пшеворск», откуда, по мнению археолога К. Вердиани (1951), предки словен пришли на Новгородчину во II–III вв. от Р. Х.  В группе Пшеворск, на основании имеющихся находок, можно распознать ощутимое влияние кельтов. Они во II в. до н. э. действительно вторглись на эту территорию через Моравские ворота и длительное время сохранялись здесь в виде небольшой, но влиятельной прослойки. Кельты компактно селились лишь в Силезии, однако уже в I в. н. э. растворились среди местного населения. Из этой культурной общности формировались предки поляков, которых немецкие соседи до сих пор называют «лехи» («Lechen»), а украинские – «ляхи», т. е. «влахи», что являлось одним из обобщающих названий кельтов. Так кельтский элемент оставил след в названии современного польского народа и, возможно, в названии реки Волхов на Новгородчине и слове волхв (языческий жрец).

Немецкая же историческая школа, как водится, относит группу Оксиве к бургундцам, а группу Пшеворск к вандалам. Это уж даже неинтересно…

После переселения народов периода Культуры полей погребальных урн несколько культурных групп зарождаются на территории современных Чехии и Моравии. В V в. до н. э. на эти территории проникают кельты и насаждают свою культуру типа Латен.

Территория современной Австрии, Баварии, Швабии и Восточной Швейцарии была полностью завоевана и заселена венедами в период их походов. Прежнее население рассеялось, а язык и культура венедов стали преобладать.

Особенно же активной и устойчивой была «палеовенетская» Атестинская культура или культура Эсте (900–180 гг. до Р. Х. ) с центром в современной Венеции и Фриули, о которой, в частности, шла речь в главе «Тайна Графенштайнской надписи». В Атестинской культуре было распространено трупосожжение. Захоронения со скелетными останками, сделанные даже в более позднее время, встречаются здесь очень редко. Особое место в пределах этой культуры занимает «группа Св. Люция» («Мост на Сочи»), которой принадлежат богатые находки, датируемые примерно 700 гг. до н. э.

В рамках Атестинской культуры достигает пика изготовление бронзовых ситул (ведер с дугообразной ручкой), о чем свидетельствует, например, ситула Бенвенутти, на которой представлены мотивы духовной и светской жизни людей Атестины: мифические животные, птицы, конь, собака, мужчина, гонящий перед сбой крупный рогатый скот, охотник, трубящий в рог, воин с копьем, боевая повозка и т. д. Среди изображений животных выделяется изображение лошади, — таким образом, находит подтверждение особая роль, отводимая венедами этому животному с давних пор.

Вторжение кельтов не могло значительно пошатнуть ядра Атестинской культуры и оказало на нее лишь эпизодическое влияние.

Все перечисленные культуры Центральной Европы относятся к раннему железному веку, который пришел на смену бронзовому приблизительно за восемь с половиной столетий до Р. Х.  Мощнейший очаг культуры, относимой к позднему железному веку, находился в Восточных Альпах, где имеются месторождения железа (раскопки под Гальштатом).

Урновые захоронения, происходящие из общности культур полей погребальных урн, предшествовавшей этому периоду, остаются столь же многочисленными и наиболее распространенными и говорят о преобладании венедов также в Верхнеиталийских и Альпийских культурах.

Однако это еще ничего нам не говорит о дальнейшем функционировании их праславянского языка, в особенности после вторжения кельтов (примерно 390 г. до н. э.). А в конечном итоге – лишь язык является той характерной чертой народа, в которой заключается его сущность и через которую она наследуется последующими поколениями.

Если язык венедов преобладал даже в Этрурии, где аборигенное население после вторжения венедов в ходе переселения, относимо к периоду общности культур полей погребальных урн, продолжало играть решающую роль в культурном развитии, то можно тем увереннее говорить о том, что этот язык преобладал и в культурах Паданы (Вилланова, Голасекка, Атестина). Вторжение и последующее господство кельтов, несомненно, изменили это состояние, поскольку в Падане, за исключением культуры Атестины, в высших слоях населения преобладал кельтский язык. Венетский же язык, должно быть, и далее употреблялся землепашцами и в удаленных местностях, вплоть до римских времен. Вывод об этом можно сделать, исходя из сохранившихся венетских, или праславянских, имен и названий.

На территории Фриули почти нет латенских (кельтских) археологических находок, и сохранившиеся местные топонимы не свидетельствуют о существовании здесь кельтских поселений накануне прихода римлян, хотя современные фриульские «патриоты-автономисты» стараются обосновать «самостояние» фриульцев присутствием здесь в древние времена кельтов, искусственно возводят многие фриульские топонимы к кельтским. Эта традиция появилась, вероятно, благодаря историкам и лингвистам, приверженцам теории «переселения народов» в V–VI в. н. э., у которых всё непонятное – кельтское (мы видели это на примере «прочтения» австрийцами Графенштайнской надписи). С похожим успехом можно назвать кельтским текст на русском языке, набранный на компьютере человеком, забывшим переключить клавиатуру с латиницы на кириллицу. Такой текст с его обилием сдвоенных согласных очень напоминает нечто написанное, скажем, на валлийском языке!

Почти все названия, как и многочисленные «Sclavonc» на фриульской территории, где, по убеждению некоторых историков, славян (словенцев, в частности) вообще не должно было быть, говорят о венедских, то есть славянских корнях в доримскую эпоху. Значительная доля словенских слов во фриульском говоре также хотя бы в некоторой мере должна восходить еще к карнам-прасловенцам, а не только являться результатом соседства с современными словенцами. Многие топонимы здесь уже по своему виду чисто славянские: Belgrado, Gorizza (помните начало «Прощай, оружие!» Хемингуэя?), Gradisca, Goricizza, Grizzo.

Знаменательно также, что Фриули, по сравнению с Венецией, еще долгое время после завоевания римлянами не был романизирован. В городах, торговле и среди воинства преобладал латинский язык, то есть язык официальный, а не народный романский говор. Новолатинский говор имеют, кроме фриульцев, также долматинские ладины в Центральных Альпах и рето-романы в южной Швейцарии. Для итальянских и итало-романских наречий характерно славянское образование множественного числа: albero-alberi, casa-case. По-видимому, это наследие венетского языка. Лишь с приходом христианства латинский язык стал распространяться, проникая в христианскую среду. И только в эпоху позднего Средневековья в селах возобладал новолатинский язык, то есть нынешний фриульский говор. По мнению историка Николетти (ум. в 1596 г.), основным языком во фриульских деревнях во времена Aquilean Patriarchate был словенский, потому что фриульский язык в то время еще не сформировался окончательно и имел неприятное резкое звучание. В работе «История провинции Фриули» Палладио дельи Оливи (1660) говорится, что словенский язык обычно использовался в деревнях, а фриульский – в городах.

Во многих случая словенские элементы во фриульском говоре открывают нам ту стародавнюю крестьянскую культуру, какой ее отражают именно словенские предания. Примерно такая же картина с древнейшими индоевропейскими корнями в русском языке. Большинство их, как свидетельствуют этимологические словари, сохранилось в словах, имеющих отношение к семейному родству (о чем мы говорили выше), а также к деревне и сельскому хозяйству, например: изба, печь, скамья, лежанка, тесто, хлеб, молоко, ворота, забор, бревно, тес, дрова, зерно, рожь, толокно, лён, овёс, горох, морковь, лук, трава, сено, солома, сноп, плетень, конь, кобыла, жеребенок, седло, хомут, стремя, бочка, сито, коса, серп, лопата, берёза, ель, рябина, слива, ясень, ягода, река, поле, хлев, ясли, скот, корова, ягнёнок, поросёнок, пёс, коза, овца, собака, щенок и др. Они по-прежнему употребляются русскими почти в том же звучании и значении, что и людьми на заре человечества, когда еще существовал единый индоевропейский праязык! Даже известное «срамное» слово из трех букв вовсе не монгольское или китайское, как иногда утверждается, оно производное от индоевропейского chvoj, chvoja – ветка хвойного дерева, шишка. Гитлеровцы, воспитанные «немецкой исторической школой», называли себя «арийцами» и не считали арийцами восточных славян, но так называемых «арийских» слов в современном немецком языке несравненно меньше, чем в русском или белорусском!

В случае же со фриульским говором дело обстоит так. И. Шавли пишет, что, извлекая материал из фриульского атласа (G. G. Gorbanese, 1983), мы находим во фриульской лексике не только слово scuete (словен. scuta – творог), но и molec (от словен. mlecen – молочный, также молочно-восковой спелости) в значении «мягкий», «покорный»; и далее govet (от знакомого нам уже словен. govedo – крупный рогатый скот) в значении «откормленный теленок», cjmat (словен. comat – хомут) в значении «конь» и т. д. Название tamar (словен. tamar – загон, овчарня) в значении «огороженный пастушеский загон» указывает на древнее пастушество, которое проявляется также в названиях Pasian или Passons (от словен. pasnik – пастбище). А словенское слово bajata – хижина, лачуга – почти в первоначальном виде сохранилось во фриульском говоре как pojata. С культурой славянского дома и поля связаны слова ranizze (словен. oranica – пахотная земля) и pustot (словен. pustota – пустошь); что касается садовых фруктов, то здесь характерно знакомое нам, как и pustota, слово ceregne (русская «черешня», словен. češnja, črešnja) и особенно čespe (словен. češpa – слива), которое распространилось почти во все романские языки, есть там также vuising (от словен. višnja, она же русская «вишня»), В таких названиях, как Patocco, отражается общеславянское слово «поток» (словен. potok – река). Moleca не может быть не чем иным, кроме словенского maleka (верба). В реке может быть save (русская «жаба», словен. žaba), по воде может плавать razze (словен. raca – утка), а также madrac (словен. modras – гадюка). Известен также zoc от словен. сок – пень, колода (помните наш «чок-получок?). Из еды – mulis (словен. mulica – сорт кровяной колбасы), colač (словен. kola – калач, пирог) и т. д. И у фриульцев бытует слово clanz (схожее с прекрасным словенским словом klanec – дорога в гору, отражающим положение корпуса идущего вверх человека).

«Мы приводим лишь несколько примеров, — пишет Шав- ли, — говорящих о первобытной крестьянской культуре, которая явлеятся доисторической. Фриульский народ мог лишь сохранить ее лексические выражения, а не перенять от якобы недавно переселившихся соседей. От народа, который будто бы пришел сюда из болотистой местности по ту сторону Карпат, фриульские соседи могли позаимствовать разве что слова для обозначения жабы, змеи, утки, вербы и т. д.». Нельзя с этим не согласиться. Говоря о вещевой культуре и языке того или иного народа, необхоимо принимать во внимание и положение земледельческого слоя, доля которого порой достигала 90 %. Этим обстоятельством историки, оценивая культуру отдельного этноса, привыкли пренебрегать, тем самым давая неполную картину его жизни.

Культура Галыпат (800–400 гг. до Р. Х. ), просуществовавшая кое-где до 15 г. от Р. Х. , является, несомненно, наиболее ярким выражением позднего желзного века в Европе. Она охватывает обширную территорию Восточных Альп и на севере предальпийские равнины – современный Эльзас, Швабию, Баварию, Северную Швейцарию, Австрию и Словению с ответвлениями в сторону Моравии, Паннонии и Седмограда (И. Филип, Р. Питтио- ни). Воздействие данной культуры на другие территории было так сильно, что в ареологии весь железный век в Европе получил название «Гальштатского периода».

Гальштатская культура происходит из общности культур полей погребальных урн и принадлежит к венедским культурам.

В своем развитии она обогатилась существенными элементами юго-восточного влияния и в период своего расцвета взаимодействовала с Атестинской и этрусской культурами. Достаточно тесными были и ее связи со Скандинавией.

В этой культуре также процветало изготовление керамических изделий, бронзовой посуды и ювелирных украшений. Восточный Гальштат обнаруживает в декоре и тематике заметную склонность к изображению фигур, которые довольно часто переходят в более или менее выраженные геометрические формы. Значимым элементом является добыча соли и торговля ею. Главное же в Гальштатской культуре – добыча и производство железа. Железо из Восточных Альп, впоследствии Норика, было известно по всей Европе под названием «железо Норика» и высоко ценилось за его прочность и надежность, вплоть до римских времен.

По мнению Й. Шавли, из исконного этноса венедов в культуре Гальштат сформировались две этнических общности: винделики на Западе и норики на Востоке.

Вехой, разделяющей старый и новый железный век в Европе, является переселение с Атлантического побережья кельтов. Оно началось примерно за 400 лет до Р. Х.  и нарушило существовавшую культурную ситуацию как к северу, так и к югу от Альп, где в период Гальштата сложились протяженные торговые пути. Тем самым Северная Европа, то есть ее области, прилегающие к Северному и Балтийскому морям, были отделены от Центральной Европы.

С походами кельтов начинается новый железный век, именуемый также Латенским периодом, по имени местечка Ла Тен на озере Нейшатель в Западной Швейцарии. Носителями культуры Латен (400-15 гг. до н. э.) были кельты или гельветы. Влияние же ее было столь велико, что оно достигло даже тех областей, куда кельтские орды в своих походах не добирались. Вследствие этого латенские находки не всегда достоверно свидетельствуют о присутствии кельтов на указанных территориях (Р. Питтиони). В Центральной Европе о присутствии кельтов можно определенно говорить лишь там, куда они относительно легко проникли. В более отдаленных и горных областях они селились только тогда, когда имели для этого соответствующую мотивацию, например, чтобы добывать соль.

Население Альп, которое вело свое происхождение из позднего периода бронзы или из Гальштата, таким образом, могло без вмешательства извне сохранить свою культуру вплоть до романизации (Р. Питтиони).

Понятно, почему в глубине Восточных Альп сохранилось относительно мало латенских находок, да и они перемежаются с гальштатскими. И точно так же, как период Латен, впоследствии и римский период для Альп не означает просто романизации населения.

Альпы следует исключить из территорий, которые подверглись кельтизации, еще и потому, что даже открытые территории, как, например, Паданская долина, в тот период нельзя считать полностью кельтизированными. Даже на территориях, завоеванных кельтами, а это, кроме Паданской долины, также Бавария и Чехия, сохранились многочисленные венедские, или праславянские имена, что свидетельствует о сопротивлении и сохранении более раннего венедского населения.

Кроме того, нельзя совершенно исключить возможность того, что кельты по языку могли быть близки венедам, если вообще не являлись той самой группой венетских этносов, которая двинулась по собственному пути развития: создала мощную военную организацию, занялась добычей руд и выплавкой металлов, а также торговлей. Ведь характерно, что между древнейшими венедами и более поздними кельтами не велись войны, отсутствовали какие-либо столкновения и, напротив, всё говорит о мирном сосуществовании и взаимодействии, например в Винделии (Баварии) и Норике.

В Центральной Европе, помимо всего прочего, несмотря на подтвержденное археологическими находками присутствие кельтов, мы не обнаруживаем кельтских топонимов, за исключением

редких форм в Лахии (Вельшен), что говорит о романизации здешних кельтов. Сохранившиеся имена являются по происхождению венетскими (праславянскими) и соответствуют словам языка кельтов, населяющих Атлантическое побережье, лишь в тех случаях, когда прослеживаются индоевропейские корни. Из этого можно сделать вывод, что современная кельтская языковая группа – это фактически язык довенетского или докельтского населения Атлантического побережья, которого затем достигли походы венедов. За венедами шли кельты, завоевавшие эти области и давшие им свое имя, а в языковом смысле они влились в местное население, организованное и многочисленное.

ВЕНЕДЫ

Йожко Шавли считает переселение, вызванное в XIII в. до Р. Х.  венетскими походами, ни много ни мало «самой крупной религиозной революцией в древнейшей истории, которая потрясла самые основы Европы и Средиземноморья». Исследователь не разъясняет, что он имеет в виду под «религиозной революцией»: очевидно, древнейшие верования индоевропейцев-протовенедов, нашедшие отражения в «Авесте» и «Ведах». Что ж, на это есть некоторые основания: ни в одном из неславянских языков Европы не отыскать влияния сакральных индоевропейских книг— «Авесты», «Ясны», «Вед», а у нас, пожалуйста, — слова «весть», «ясный», «ведать»! Подтверждение религиозного характера походов Шавли видит и в том, что в те времена не было перенаселенности территорий и возможные грабительские нашествия являлись эпизодическими. Таким образом, походы на столь далекие расстояния, скорее всего, преследовали завоевательные прозелитические цели, а возглавляли нашествия, как свидетельствуют археологические находки, представители верхних слоев общества, тогдашняя «аристократия».

Народы, вышедшие из одного индоевропейского корня, представляли себе Символ веры чем-то вроде Голубиной книги, небесного эталона жизни. В конце II тысячелетия до Рождества Христова, когда большинство евреев еще были язычниками и поклонялись кровожадному Ваалу и золотому тельцу, в «Авесте» (устном предании) уже было сказано: «Исповедую себя поклонником Господа Всеведующего… Клятвой обязуюсь вершить добрую мысль, клятвой обязуюсь вершить доброе слово, клятвой обязуюсь вершить доброе деяние». Деятельное добро виделось ариям, пришедшим в Иран с берегов Днепра и Дона в I тысячелетии от Р.X., как всепобеждающая сила: «Кто сеет хлеб, тот сеет праведность… Когда хлеб готов для обмолота, то дэвов (бесов. – А.В.) прошибает пот. Когда подготавливают мельницу для помола зерна, то дэвы теряют терпение. Когда муку подготавливают для квашни, то дэвы стонут. Когда тесто подготавливают для выпечки, то дэвы орут от ужаса».

Здесь добро, в отличие от доавестийских, неиндоевропейских верований, не уравнивается пассивно-созерцательно со злом, а утверждается, что человеку можно и должно побеждать зло с помощью «доброй мысли, доброго слова и доброго деяния».

Этой вере далеко еще до веры в Христа, искупившего Своей кровью наши грехи, но насколько превосходит она те жалкие осколки веры, которые мы теперь называем общественной моралью!

От Балкан, от Восточных Альп походы венедов докатились до современной Голландии, Британии, через Францию – до Испании, а также на Апеннины и в Скандинавию. Во всех этих местностях они оставили свои урновые погребения. Скорее всего, они уже тогда прорвались к Уралу. Территорией их плотного расселения была Центральная и Восточная Европа.

Еще в течение всего первого тысячелетия до Р. Х.  разбросанные по всей Европе венеды помнили свое родовое имя и происхождение. Может быть, в большинстве случаев они помнили также свой исконный язык. В более поздние времена древнегреческие и древнеримские авторы доносят до нас следующие наименования венедских племен, проживающих в разных землях (по классификации Й. Шавли):

1. Венеды в Пафлагонии (северное побережье Малой Азии), которых в IX в. до Р. Х.  упоминает Гомер в «Илиаде» (852). Он говорит, что Пилемен из рода энетов (Enetoi), предводитель пафлагонцев, пришел со специальным отрядом на помощь осажденной Трое. На это сообщение в дальнейшем более или менее очевидно опираются все греческие и латинские авторы, упоминающие о венедах (венетах). Их называют также «генетами», поскольку древнегреческий язык не знал звука «в», поэтому греки замещали его звуком «h», дигаммой, который произносился как нечто среднее между «b» и «v».

2. Венеды в Иллирике, по нижнему течению Дуная, упоминаемые Геродотом в V в. до н. э. (I, 196). Геродот тоже называет их Enetoi. Имеется и соответствующее указание ПВЛ (XII в. н. э.): «Илюрик – словене».

3. Венеды в Верхней Адриатике, которых также упоминает Геродот (V, 9). Латинские авторы их называют венетами, и в связи с этим приводят также историю о том, что их после падения Трои привел в эти местности легендарный вождь Антенор. Имя этого вождя наводит на мысль о том, что название более позднего славянского племени анты есть лишь видоизмененное Enetoi. А кто такой Эней (др.-греч. Aίνείας, лат. Aenēās), спасшийся из развалин Трои и ставший, согласно древнеримским преданиям, пращуром основателей Рима?

4. Венеды в Центральной и Восточной Европе, которых в I–II вв. от Р. Х.  упоминает Тацит (Ger., 64) и Плиний (IV, 97) под именем Veneti, Venethi или Venedi, а также Птолемей (III, 5) под именем Venedai. Последний упоминает также Венетский залив (возле Гданьска) и Венетское нагорье (в Мазовше, или Восточной Пруссии).

5. Венеды в Галлии (Бретань), упоминаемые Цезарем, Плинием, Страбоном, Птолемеем, Кассием Дио и др. Эти венеды возвели свое поселение также в Британии, известное под названием Venedotia, или Gwineth.

6. Venetus lacus, как называет Помпоний Мела (III, 24) нынешнее Боденское озеро в I в. н. э. Возможность того, что данное слово происходило от «vanam» («вода») или обозначало синий цвет, не столь велика, чтобы пренебречь этим историческим упоминанием, по мнению Г. Пеллегрини. Наименование Boden стоит выводить из слова «voda» – «вода».

7. Венеды в Лации, упоминаемые Плинием под названием Venetuliani (Nat. hist. III. 69). Археология, как уже говорилось, утверждает, что арийское население присутствовало уже после переселения народов, относимого к периоду Культуры полей погребальных урн на склонах Албанских гор и в римском Палатине (Г. Серджи).

Самостоятельность языка венедов в начале 1960-х гг. признало, наконец, германское языкознание (Г. Крае, Г. Кронассер), после того, как оно в течение столетия защищало точку зрения, что до кельтов территория Европы была заселена иллирийцами, якобы являвшимися носителями Культуры полей погребальных урн и, позднее, Гальштата. Сохранились многочисленные надписи адриатических венедов Атестинской культуры. Расшифровать их до сих пор не удалось никому, кроме М. Бора.

Итальянские языковеды считают, что в самом латинском языке присутствуют пласты венетской лексики, но их еще не анализировали в сравнении со славянской лексикой, которая более близка индоевропейской. А ведь только так можно было бы установить их основное значение. Очевидно, этого не сделали, исходя из убеждения, что славянская группа языков – последняя из сформировавшихся в Европе. Когда же сравнение со славянскими языками неизбежно, исследователи прибегают к обозначению «индоевропейский язык», тем самым «закрывая» праславянское происхождение венедов.

Название «венеды» или «венеты» фактически относится к славянам или праславянам, и между понятиями «индоевропейский» и «праславянский» существует тесная связь. Многие специалисты, которые не знают славянских языков или знакомы с ними лишь поверхностно, утверждают следующее.

Этническое наименование «венеты» распространилось на широкой территории, где в то или иное время и в большей или меньшей степени были распространены урновые захоронения. В германском мире имя «венеты» в смысле обозначения этноса относится к соседям-славянам, а также к балтам. Появление венетов отождествляется с приходом «завоевателей», «организаторов». Везде, где встречается название «венеты», речь идет об организованном народе с индоевропейской языковой традицией, который по отношению к другим характеризуется как «победитель». Этнос венетов утверждается на срединных территориях и вытесняет на периферийные земли (кельтские и индо-европейские) более древнее имя «арийцы» (Г. Девото).

К этому следует добавить: этносы и говоры центральноевропейских славян ответвляются от праславянского корня (К. Вердиани).

Имя «венеты» могло, по одной из версий, происходить от понятия «побеждать» (Девото). Некоторые исследователи выводят его из понятия «большой народ» (Лер-Сплавинский). Это зависит от того, какое значение приписывать корню «уеп-» – «побеждать» (утсеге) или торговать (уепбеге), или же выводить его из праславянского «уеб». Однако ни одно из приводимых объяснений не имеет безоговорочного подтверждения.

В сравнении с этим Й. Шавли кажется достаточно убедительным выведение имени «венеты» от имени «словенеты». Название «словенцы» тоже, по его мнению, обязано своим происхождением «словенетам». Исконное имя «словенеты», после палатализации и редукции полугласного звука: «s1оvепе(t) ci» в произношении соседних народов уже довольно быстро утратило начальный слог и дошло до нас в виде «(ело) венеты», «венеты», как утверждает Матей Бор в своем исследовании.

Имена «словене» и «венеты» сохранились до сегодняшнего только у славян, которые происходят из праславянского ядра, а именно: новгородские словене, которых в начале XII в. упоминает Нестор в ПВЛ, словенцы, славонцы, словаки, словинцы (поморяне), а также «венды» (лужицкие сербы) и русские «веней» (называемые так до сих пор балтийскими и карельскими финноуграми).

Исконное имя «словене» сопровождает, таким образом, венедов с самого начала. В Средневековье их также весьма хорошо отличали от прочих славянских народов. Их поселения вдоль центральногерманских рек Регниц (Рейн) и Мен (Майна) были называемы «Ratenuunida» и «Moinuuida», а ближайший славянский или, может быть, ославяненный этнос чехов назывался «Beouuinida». Для обозначения последних у их германских соседей вплоть до настоящего времени сохранилось разделение на «Beheim» (чехи) и «Vint» (словены). Это указывает на то, что чешский народ сформировался из двух племен: кельтских бойев и праславянских вендов.

Древнее имя «словенет», или «словен», следует выводить из наиболее естественного значения, хотя некоторым такой подход представляется слишком упрощенным: в славянских языках, где присутствует термин «слово» (beseda), понятие «словенет» означает человека, который говорит так, что его понятно (М. Бор). На Западе словенеты вступали в контакт с племенем, речь которого они не понимали и поэтому называли их словом «немцы», восходящим к слову «немой» в значении «непонятный». Обозначение «немцы», по всей вероятности, является доисторическим, поскольку мы находим его практически у всех славянских народов. Однако в исторических источниках данный этнос выступает под названием «германцы».

Что же касается их происхождения, то, по крайней мере, в Европе трудно найти другой наглядный пример того, как националистическая идеология, укоренившаяся в науке, пыталась увековечить имя какого-либо народа, как это пыталась сделать немецкая нацистская идеология по отношению к названию «германцы».

Упомянутый немецкий археолог Г. Коссинна связывал германцев с арийцами (индогерманцы). Появление прагерманцев он относил ко второму тысячелетию до н. э. Исследование древнейшей истории, как указывалось выше, он тесно сочетал с целями германского шовинизма, а его наследники и приверженцы в этом пошли еще дальше. Что касается вопроса этнического происхождения древнейших культур, то немецкая школа Коссинны после Первой мировой войны вступила в острый научный спор с польскими исследователями. Немецкая сторона и по сей день оспаривает факт славянскости Лужицкой культуры.

Первая археологическая культура, которую мы можем со значительной степенью достоверности приписывать германцам, — это культура Ясторф. Это общее имя для различных проживающих на территориях к западу от Ганновера до морского побережья групп, которые были разбросаны также в Среднем Полабье, до самого Мекленбурга, Шлезвига, Гольштейна и Ютландии. Развитие этой культуры прослеживается от древнейшего Галыптата далее, когда начинает возникать германский язык, параллельно развитию Латенской культуры в Центральной и Западной Европе. Она выделилась из более древней местной культуры под мощным влиянием Культуры полей погребальных урн. Позднее культура Ясторф принимала с юга всё более настойчивое воздействие культуры Латен и в значительной степени кельти- зировалась. Общественно-экономическое развитие германцев с периода Латен получило хороший импульс.

Лексика современного немецкого языка на две трети не является германской. И, как можно видеть на этом примере, процесс формирования какого-либо этноса может быть весьма затяжным. Язык может выделиться уже в родовой общине и развиваться самостоятельно. О народе можно говорить после того, как данная общность на основе собственной культуры в своей среде обитания создаст некое духовное и культурное целое, выйдет на такой уровень внутренних связей, что будет способна самостоятельно представлять себя перед лицом внешнего мира. Это возможно и без собственного языка при наличии собственного наречия. Решающее значение здесь имеет сознание принадлежности определенной общности. Соответствующую иллюстрацию можно найти в современности. Например, эльзасцы, будучи германского происхождения, являются частью французской нации.

Ближе к 2000 г. до Р. Х.  индоевропейцы как племя в своем зачаточном виде, либо венеды (по более ранним обозначения – иллирийцы) представляются самым древним племенем Центральной Европы. Они имеют строгую организацию, о чем свидетельствуют захоронения предводителей, относимых к высшему слою, или аристократии. Языковеды полагают, что именно тогда индоевропейский язык уже разделился на две языковые группы – «кентум» (западную) и «сатем» (восточную), что произошло, очевидно, ввиду значительной протяженности индоевропейских территорий.

Примерно за 1700 лет до н. э. предположительно разделилась восточная индоевропейская языковая группа, известная как балтославянская, на прибалтийскую и праславянскую. В более западной части, на праславянских или, может быть, уже венет- ских землях формируется Унетицкая культура (на территории современной Чехии), т. е. во второй период бронзового века, и эта культура примерно после 1300 г. до Р. Х.  переоформляется в знаменитую Лужицкую культуру. Эта последняя явилась не только языковой, но и вещественной, и духовной основой для новой, сильнейшей организации венедов или словенов (праславян). Она имела мощную военно-оборонительную организацию, чтобы защищаться от чужих нападений. И действительно, археологи обнаружили в Центральной Европе следы частых набегов из восточноевропейских степей, датируемых 1500 г. до н. э. Возможность таких набегов на столь давние расстояния объясняется, как мы уже отмечали, использованием прирученных лошадей, что впервые находит распространение в степных районах Восточной Европы, о чем, в частности, свидетельствуют находки в Нефтегорском районе Самарской (Куйбышевской) области.

Население, подвергавшееся нападениям, вынуждено было строить укрепления, совершенствовать оружие, делать значительные запасы продовольствия и готовить всё необходимое для контратаки, что требовало наличия хорошо развитой командно-оборонной или военной организации. Для этого также нужны были лошади, добротное оружие, а прежде всего боевая сила, способная успешно отразить удар. Всё это нам демонстрирует Лужицкая культура, а после нее Культура полей погребальных урн.

Праславянское племя венетов или словенетов, происходившее от упомянутых культур, означает тот самый ствол, от которого впоследствии отпочковались другие славянские группы. При этом речь в первую очередь идет не о языковых различиях, а о новых культурных группах, каждая из которых имела свое жизненное пространство и свой образ жизни. Такой культурной группой в период 700–400 гг. до Р. Х.  была т. н. Высоцкая культура по верхнему течению Днестра и среднему течению Днепра. Древнегреческий историк Геродот в V в. до н. э называет это племя неврами. Потом, в период 400–100 гг. до н. э., ее перекрывает группа Пшеворск, которая во II–III вв. н. э. распространяется на север, к бассейну Припяти, то есть на территории современных Северной Украины и Белоруссии (где сливается с местной праславянской общностью, известной как Зарубинецкая культура), и еще дальше на северо-восток – к Волхову и Ильмень-озеру.

Ответвление славянских групп от единого индоевропейского ствола выглядит примерно так: а) арии (индоевропейцы) — б) балтославяне — в) праславяне-венеды, Лужицкая культура (XIII в. до Р. Х.) — г) западные славяне; д) восточные славяне (II–III вв. от Р. Х.); е) южные славяне (V–VI вв. от Р. Х.). Западные славяне, соответственно, представлены словинцами, полабами, сорбами, поляками, чехами, словаками (Й. Шавли, М. Бор и И. Томажич, в отличие от большинства историков бывшей Югославии, относят к ним и словенцев). Восточные славяне – это русские, украинцы, белорусы. Южные славяне – сербы, хорваты, болгары, македонцы (и словенцы – по версии немецкой и югославской исторических школ).

В соотношении В-Г-Д происхождение племен, или их языков, явствует из их родства в том, что касается грамматического строя языков, сходства словарного запаса, чего не наблюдается ни в какой другой группе арийских языков. Все три группы Г-Д-Е, которые мы сегодня относим к славянским, упоминает еще в VI в. готский историк Иордан (Getica 34–35): 1) венетов – как общее обозначение славянских племен и как группу на обширной территории от Центральной Европы до озера Ильмень и Волхова на востоке; 2) склавенов – от устья Савы до дельты Дуная; 3) антов – между Днестром и Днепром. Эта классификация Иордана примерно соответствует разделению на западных, южных и восточных славян (если учесть, что новгородские словене изначально имели западное происхождение – из группы Пшеворск).

Рассыпанные по всей Европе имена с основой «венд» также подтверждают идентичность праславянского этноса. То, что его языковое и культурное наследство в значительной мере сохраняется именно у славянских народов и в их крестьянской культуре, подтверждают многочисленные топонимы, гидронимы и этнонимы в Европе, значение которых нам понятно и сейчас. В качестве примера можно привести следующие индоевропейские корни: *kap (копать), *mer (мерить, отмерять), *kut (покрывать, кутать), *dhubh (углубленный, погрязший), *pelth (широкий = как поле), *kam (согнутый, искривленный). В топонимах германского мира корень *vik (лат. vicus) означает населенный пункт. И это значение – то же самое, что в западнославянском и словенском слове «vas» (крестьянское поселение) и русском «весь». Таким образом, значение населенного пункта в наименовании vik/vas/весь исходит от венедов, которые уже до германцев населяли нынешние германские территории. Более того, Й. Шавли подчеркивает, что словенское «idti v vas» («идти в село», т. е. в гости), а также «vasovati» (т. е. находиться в обществе), указывают на изначальную, выраженно крестьянскую общность, которая имела также значение прикрытия, защиты, о чем свидетельствует исконное значение, содержащееся в корне этого слова.

Археологические открытия подтверждают распространение Культуры погребальных полей с территории Лужицы после 1200 г. до Р. Х. , а выводы языкознания свидетельствуют, что носителями данной культуры были венеды (Девото), то есть праславяне (Вердиани). Эта волна переселений пришла с севера не то что на несколько веков, но на полторы тысячи лет раньше остальных. После нее археология уже не находит каких-либо следов другой волны, в которой можно было бы распознать признаки переселения какого-либо из славянских народов вплоть до V–VI вв. от Р. Х., когда такие переселения уже совершались.

Чрезвычайно характерно то, что заключает о венедах известный итальянский историк и языковед Д. Б. Пеллегрини: «Что касается непосредственно венетского языка, следует заново перепроверить его место в лингвистике, его территорию. С тех пор, как изжило себя понятие иллиризма (которым мы для собственного удобства еще довольно часто оперировали), то нам остается: «in primus» вопрос некельтского индоевропеизма в Норике и Паннонии».

ЗЕМЛИ ВЕНЕДОВ В РИМСКУЮ ЭПОХУ

В начале IV века до Р. Х. в атестинскую Падану вторглись полчища кельтов, захватив и Фельсину. На этом кончился этрусский период культуры Вилланова. Под натисков кельтов наступил и закат культуры Голасекка в Верхней Падане. Однако находки при раскопках, как и многочисленные местные топонимы в близлежащих Альпах, по холмам вокруг озер и у подножия Альп, а также на равнине, в области Равенна (идентичной по этимологии украинскому топониму Ровно), свидетельствуют о том, что первичный слой венедов-словенов и после вторжения кельтов сохранялся в земледельческо-пастушеской культуре еще долго, вплоть до периода римлян.

Нашествие кельтов незначительно затронуло Атестинскую культуру на Венецианской низменности и в близлежащих Альпах, поэтому она сохранилась до периода римлян. Археологические находки, относящиеся к ее последней стадии (Эсте IV), составляют лишь небольшое количество предметов из кельтской культуры Латена.

Слой кельтов в той степени, в какой он здесь действительно существовал, связанный с изделиями Латенской культуры, постепенно сходит на нет. Кельты, вероятно присутствующие в области влияния Атестинской культуры, не могли быть какой-то захватнической силой, скорее это были какие-то союзнические воинские части. И кельтские имена на памятниках поздней Атестинской культуры свидетельствуют не об ассимиляции кельтами венедов, а только о духе союзничества между ними.

В 225 г. до н. э. римляне нанесли кельтам тяжелое поражение на этрусском берегу при Таламоне. Поражение это означало постепенное затухание кельтской гегемонии в Падане. Так, римляне в 192 г. до Р. Х.  захватили город Бонониа (Фельсина, сейчас Болонья), который был средоточием кельтских бойев. В 183 г. до н. э. они завоевали также область Атестинской культуры и дали ей название Venetia, по имени живших там венедов. Это название сохранилось и до нашего времени: Венето (ит. Veneto) – для области, и Венеция (ит. Venezia) – для ее главного города. Римское название Venetia убедительно свидетельствует о том, что во время появления римлян в этой местности все еще значительно преобладало старое венетское население и его язык. Й. Шавли, живущий в Италии, пишет, что в наречии Венеции, Падуи и Мантуи до сегодняшнего дня сохранились многие слова, родственные формы и значения для которых мы находим в современных славянских языках, в том числе в русском. Они свидетельствуют о существовавшей когда-то культуре венедов.

Мнение о праславянских истоках этой венетской группы, то есть адриатических венедов, еще более ста лет тому назад отстаивал в своих трудах словенский ученый Д. Трстеняк. При этом он опирался на многочисленные словенские выражения в наречии современной ему Венецианской области, используя словарь венецианского диалекта Г. Боэрио (1867). Трстеняк использовал также в своих исследованиях слова, найденные в диалектах Падуи (Patriarchi) и Мантуи (Cherubini). Славянское происхождение адриатических венедов, по сведениям Д. Трстеняка, отстаивали Шлецер, Суровицкий, Маннерт, Шафарик, Шпрингсгут и другие, а позднее также немецкий ученый Контцен, русский исследователь Гильфердинг и словенский ученый Линхарт.

Нет сведений о том, когда в Венецианской области перестал звучать местный венетский (праславянский) язык. Романизация не могла совершаться слишком быстро (Р. Питтиони). В крестьянских слоях язык, вероятно, сохранялся еще не одно столетие до того, как окончательно победил романский язык. По местным топонимам в венецианских горах Шавли заключает, что венетский язык преобладал там еще долго.

В восточной части земли Venetia, возле города Аквилея в современной Фриули римляне создали в 181 г. до н. э. мощный военный лагерь. В этой области в результате встречи Атестинской культуры и культуры Гальштат сформировалась новая культурная общность и, соответственно, народность карнов, именуемая в исторических источниках Carni. Отсюда происходит название Карния – Carnia, по-словенски, относящееся к территории современного Северного Фриули и Карнийским Альпам. Словацкий ученый Ян Коллар возводит название народа Carni к слову «gorni», то есть горцы, жители гор.

Ландшафт в нижнем Фриули был тогда еще болотистый, лесистый. Как свидетельствуют исторические записи, карны расселились по окрестным холмам и горным долинам. Жили они в нижней Каринтии, Гореньской и на Красе. Города Оглей (соврем. Аквилея), Градеж (соврем. Градо) и Триест (Tergeste, Trieste от венетского terg, т. е. «торг») были их торговыми центрами. В северной части наиболее значительным центром карнов был Julium Camicum (сейчас это Цульо близ города Тольмеццо). Знаменательно, что Плиний Старший отождествляет карнов с таврисками и позднейшими норичанами.

То, что карны, как и норичане, были выходцами из народа венедов и состояли в родстве с другими венетекими народностями, подтверждает, между прочим, и то обстоятельство, что всеми ими почиталось одно и то же божество – Великий Отец (Atec) народа Белен (Белин, Беленус, Белбог), которого отождествляли с солнцем.

Карнийский и норикский бог Белен был покровителем города Оглей (Аквилея), из чего мы можем сделать вывод, что город этот, вопреки римскому военному присутствию, оставался еще в значительной степени карнийским, хотя в повседневной жизни несомненно преобладал латинский язык.

Древнеримский писатель Тертуллиан определяет Белена как норикского бога (Noricus Belenus). Сохранившиеся надписи Belino sacr на каринтийском замке Ойстровица и Belino Aug. sacr. в предместье Целовца (Клагенфурта) Циголе свидетельствуют о том, что Белена действительно в Норике почитали. В городе Julium Camicum бог этот имел свой храм, посвященные ему надписи найдены также в старых городах Concordia, Altinum и в Венеции. Следовательно, почитали его в провинциях Норикум и в Венеции.

Правда, надписи в честь Белена имеются и в области Римини, Тиволи и в Риме, то есть в Лациуме, в связи с которыми Плиний Старший упоминает венетов, а также вблизи города Бурдигалла (Бордо) в Галлии и на некоторых галльских монетах (Belenos).

Обширное пространство Центральных Альп, прежде всего, современный Тироль и швейцарский Гризун (Граубюнден) до захвата их римлянами относились к культуре Мелаун. Впервые жителей этой области – ретов – упоминает Полибий (у Страбона IV, 209), говоря о том, что один из четырех перевалов через Альпы проходит по их территории – dia Raiton.

Но название страны как таковой, Raetia, впервые упоминает лишь Веллей (II. 39.104) во время правления Тиберия примерно в 30 г. от Р. Х.  Характерное «Raet-» в корне этого слова заставляет нас вспомнить, с одной стороны, имя, которым называли себя этруски – расена, а с другой – одно из звучаний имени древних русов – рутены. Не исключено, что Raetia может читаться как Routia или Rousia, поскольку у древних славян звук «у» передавался длинным «оу», переделаным в римской транскрипции на «ае». Для такого утверждения достаточно оснований. Римский писатель Ливий (V, 33) сообщает нам, что реты происходят от этрусков и что они сохранили также этрусский язык, хотя и не очень правильный. Подобного мнения придерживаются также Плиний Старший (III, 133), а также Помпей Трог (при Юстиниане, XX, 5). Как этрусский, так и ретский язык восходили к древнему языку венедов, к праславянскому языку. Вследствие этого, нас не удивляет, что А. Берлот, М. Бор, Г. Гриневич смогли расшифровать многие как этрусские, так и ретийские надписи, начертанные оригинальными венетскими или, что то же самое, этрусскими письменами на основе лексики современных славянских языков.

Народность ретов-рутен составляли многочисленные группы населения в альпийских долинах. Среди бытующих там названий есть и такие, чье первоначальное венетское название в несколько измненной форме сохранилось до наших дней, например, Venostes (Val Venosta) из долины Винтшгау и Venonetes в долине Вальтеллина. При Плинии Старшем (III, 47,134) в горной долине реки Стура, на территории культуры Голасекка, жили венены. Там и сейчас еще есть район, пишет И. Шавли, с названием Винадио (область Кунео). По верхнему Тицину жили лепонтийцы, а в долине Аоста – салашане, которых Катон у Плиния называет Tauriscae gentis (тавриски). На основании этого наименования мы можем сделать заключение об их родстве с таврисками в Восточных Альпах, которые были идентичны норичанам и карнам. Это родство подтверждается местными топонимами. Распространенные венетские названия этих народностей, хотя и сохранившиеся в различных формах, также делают совершенно очевидным то, что эти группы были остатками некогда единого народа (Г. Хирт, 1905 г.).

Во время прихода римлян все эти народы не были ни кельтскими, ни подвергшимися кельтской ассимиляции. Как я уже неоднократно указывал, на всей упомянутой трритории появляются также многочисленные локальные топонимы, значение которых нам понятно прежде всего при обращении к славянским языкам, в частности, к словенскому. Большое число археологических находок также подтверждает присутствие на обширных пространствах докельтских культур и тогда, когда уже наступила римская эпоха.

Венетские или, что одно и то же, ретийские земли простирались на западе до середины современной Швейцарии. Далее к западу обитали кельтские гельветы и раурики. К северу от Швейцарских Альп и Боденского озера (Venetus lacus) на территории современной Баварии и Швабии находилась Vindelicia, народность которой сформировалась на основе западного круга культуры Гальштат и позже смешалась с кельтскими переселенцами. В названии этой страны и ее населения также отражается их исконное венетское происхождение.

Современная наука считает, что происхождение топонимов вполне доказуемо. Специальный раздел этимологии определяет этнические корни понятий с большой степенью точности. Опираясь на метод этой науки, Й. Шавли обнаружил в Австрийских Восточных Альпах множество географических терминов славянского корня, которые не могли быть привнесены в средневековую эпоху. Это такие слова, как dol – долина, mel – мель, preval – перевал, рее – печь, stol – стол, sedlo – седло, klin – клин, povodje – поводья, pregrade – преграда, nizana – низина, holm – холм и другие. Все они легко читаются по-русски, даже если написаны латиницей. В Реции, то есть в Центральных Альпах, где ныне расположены Швейцария, часть Австрии и Северной Италии, также сохранилось немало славянских имен, хотя они частично германизированы и латинизированы. Это такие топонимы, как Strass – straza (словен.) - стража, Pullach – polje – поле, Pogliana – poljana – поляна, Luss – luze – ложе, Jerzens – jezero – озеро, Toll – dol – дол, долина, Laas – laz – лаз, Rog – rog – por, Scuol – skala – скала, Led – led – лед, Topel – duplo – дупло, Bregens – breg – берег, Lausen – luze – лужа, Konitz – konec – конец, Gradetz – gradec – град, городец, Noga – noga – нога, Camino – kamen – камень, горы под названием Celo – celo – чело, Bel – bel – бел, Versatt – vrsaj – вершина.

Такое количество совпадений в топонимии (приведена лишь малая часть названий) не может быть случайным, так же, как не случайна славянская форма окончаний многих венетских слов. Значит, мы можем утверждать, что, во-первых, язык венетов не был привнесен в Альпы в период войн против Рима, а, во-вторых, он был родным для славян данного региона.

Древнеримские писатели не проводят четких границ между Рецией и Винделицией, упоминая о них и их населении в одном и том же месте, подряд, как, например, Веллей при сообщении о том, что Тиберий подчинил Риму многие земли, и в их числе также Raetiam et Vindelicos. Настоящая Винделиция, к северу от Альп, была уже с раннего периода Латенской культуры территорией расселения кельтов (с V в. до Р. Х.  и далее). Население же в Центральных Альпах, Реции, было лишь в незначительной степени затронуто кельтским влиянием, о чем свидетельствуют находки при раскопках, а также топонимы и гидронимы по направлению их с севера на юг до котловины у города Базель. Вследствие этого многие исследователи уже с конца XIX века высказывали мнение о том, что жители Альп еще в начале Римской эпохи в действительности были венедами, а не кельтами или иллирами (Р. Питтиони, 1940 г.).

Вопреки интенсивному расселению кельтов на северной стороне Альп, винделичане не были кельтским или ассимилированным кельтами народом. Об этом свидетельствуют не свойственные кельтам вложения в могилах еще эпохи доримских завоеваний, переделанные на римский лад, и не кельтские названия винделицийских городов, таких, как Сеііо (Келльмюнц) и Scarbia (у Миттенвальда). Позже винделичане выступают как один народ с кельтами, что свидетельствует о возникновении единения, вплоть до включения венедов в ведущий слой общества.

Римляне покорили ретов-рутен и винделичан в 15 г. до н. э. Римский полководец Друз сначала разбил ретийские войска при Изарке, затем, пройдя через Альпы, Бреннер и седловину Зеефельд над Инсбруком, проник в Винделицию. А из Галлии нанес удар Тиберий, одержав победу над винделичанами у Боденского озера. На завоеванной территории римляне создали единую провинцию Raetia с административным и военным центром Augusta Vindelicum (нынешний Аугсбург). Эта провинция была связана с Италией дорогой, проходящей через Ферн (1210 м) в долину реки Инн и затем через Решен (Резия, 1508 м) в Винтшгау и далее на Меран, Бозен, Тридент в Падану. К западу от Боденского озера возле современного города Бругг был создан мощный военный лагерь, названный Windonissa (сейчас Виндиш) и на Дунае оборонительная линия Limes.

После вторжения маркоманов в 166 г. н. э. римляне преобразовали систему обороны низменной Реции (Винделиции), уязвимую для нападений. Военное командование они перевели в лагерь близ современного города Регенсбург и начали переселять в эти места колонов для земледелия и защиты страны. Император Диоклетиан (правил в 284–305 гг.) административно поделил провинцию Реция на две новые провинции – Raetia prima (Реция) и Raetia secunda (Винделиция). Однако последнюю уже вскоре стало невозможно защищать от натиска других народов. С середины четвертого века и далее римляне обороняют лишь альпийскую Рецию – вплоть до середины пятого столетия, когда римской власти вообще приходит конец.

Местное, то есть венетское и кельтское население Винделиции к этому времени почти рассеялось. Римляне сразу после завоевания страны вывели из нее множество молодых людей в свою армию. За этим последовало размещение здесь римских солдат, а затем и колонов, в большинстве своем – германских. Но многочисленные венетские (славянские) названия на равнинах Швабии и Баварии, где некогда была Винделиция, и сейчас свидетельствуют о том, что землю здесь первым культивировал народ венедов. И спустя полтора тысячелетия он оставил ее в обработанном виде вместе с топонимами германским колонам. Но, несомненно, венетское население в течение всего римского

периода сохранялось в самой Реции, то есть в Тироле и Восточной Швейцарии, где, за исключением города Кур (римск. Curia) нет следов существования римской цивилизации и римских городов.

К концу V в. к северу и югу от Боденского озера навсегда поселяются алеманы, а восточнее от них живут баварцы, относительно которых и сейчас неизвестно, откуда они вообще переселились. Наиболее вероятно, что этот народ сформировался из германских колонов и оставшегося здесь венетско-кельтского населения старой Винделиции. Но венетский язык мог продержаться в Альпах еще доброе столетие.

ВЕНЕТСКОЕ ЦАРСТВО НОРИК

В 1894 г. в бывшем норикском городе Петовио (ныне – словенский Птуй) была обнаружена выполненная справа налево надпись на применявшемся венедами родственном северноэтрусском алфавите, датируемая примерно II веком до Р. Х. :

В переводе на латиницу это какая-то абракадабра: «ARTEBUDZBROGDUI». По примеру «прочтения» Графенштайнской надписи, последователи «немецкой исторической школы», не будучи в состоянии перевести Птуйскую надпись с помощью этрусского языка, латыни или какого-нибудь древнегерманского диалекта, считают ее, разумеется, кельтской, и дают нам такие толкования: «Интерпретируется как два личных имени: Artebudz [сын] Brogduos. Имя Artebudz, вероятно, означает «пенис медведя», а имя Brogduos, возможно, содержит элемент brog-, mrog- «страна». Согласно альтернативной интерпретации, надпись гласит Artebudz [сделал это для] Brogdos, то есть второе имя стоит в дательном, а не родительном падеже» (Википедия).

Пикантная расшифровка имени Artebudz основана, очевидно, на том, что «artos» по-кельтски – медведь. Ну, конечно же, не может быть никаких сомнений, что кельты считали за честь именоваться «пенисом медведя»! Представители «немецкой исторической школы», кажется, судят о древних людях по современной пубертатной молодежи, которая если и напишет что-то на стене или в Твиттере, то это обязательно будет связано с мочеполовой сферой. «Альтернативная» же интерпретация («Юстас – Алексу») и вовсе никакая. Перед нами уже третье, после монеты «Adna Маti» и Графенштайнской надписи, доказательство, что норикские надписи как кельтские не читаются.

Попробуем расшифровать Птуйскую надпись сами. Прежде всего, конечно, надо разбить ее на отдельные слова. При этом, как и в случае с Графенштайнской надписью, будем исходить из предположения, что она написана по-венетски, поскольку найдена на «палеовенетской» территории.

ARTEBUDZ|BROGDUI («Юстас – Алексу») – это, конечно, не разбивка. Иное дело – ARTE| BUD| Z| BROGDUI. В таком виде есть уже определенная ясность с BUD Z («будь с») и появились основания предполагать, что перед нами – обращение. Скажем: «APTE (имя), БУДЬ С БРАДОЮ (бородой)». Однако данная интерпретация при всей ее «славянскости» довольно бессмысленна, поскольку в ту пору все мужчины были с бородой. Или, может быть, речь идет о некой инициации, посвящении в мужчины? Оставим как вариант.

Попробуем найти другие значения слова BROGDUI, учитывая, что G во многих диалектах, не обязательно имеющих отношение к латыни, но как-то связанных с Апеннинским полуостровом, употребляется для смягчения идущей далее согласной. Z BROGDUI, таким образом, это «z brodjui», — то есть «с бродью». Что это? Слóва такого женского рода мы в словарях не найдем, а вот относительно похожих Словарь Даля говорит: «Бродник, бредник, бродец, бредень м. или бродцы мн. бродничок, бреденек; небольшой неводок, который люди, идучи бродом, тянут за собой на клячах, на двух шестах стойком». Поскольку все эти слова происходят от упомянутого Далем слова «брод», птуйская «бродь», скорее всего, является броднем или бреднем. И в таком случае надпись гласит: «APTE, БУДЬ С БРОДЬЮ». Назавтра, похоже, намечалась рыбалка. Я придерживаюсь именно такого толкования.

Некоторые сомнения вызывает APTE (Арт) как имя. Славянское ли оно? Или, действительно, от кельтского «медведя»? Однако вспомним, что мы говорили в главе «Итак: Москва или Мосхва?» об индоевропейском корне *arh- и понятиях, с ним связанных, в частности, «арья»: «Само же происхождение слова, вероятно, связано с земледелием: лат. агате, словен. orati – «пахать», что одновременно указывает на земледельческую культуру арийского племени» (Й. Шавли). Имя APT, если следовать указанной этимологии, означает «Ар[а]т» (Орат) – «оратель», «пахарь». Ну, а в форме обращения, согласно общеславянским правилам, прибавляется окончание «-е»: АР[А]ТЕ. На существование этого ныне забытого древнеславянского имени определенно указывает распространенная в России и Белоруссии фамилия Артюх (то есть «Артюх/Артов сын»), а также древнее название Азово-Черноморской Руси – Артания (Арсания).

Напомню, что Я. Рейтенфельс писал следующее об обстоятельствах появления тавро-россов или таврисков в Восточных Альпах: «Ибо говорят, что они, быв прогнаны из своих место- жительств готами и сарматами, неоднократными вторжениями через Фракию, Мессию и Паннонию достигли наконец Норики; раньше же они, по словам Плиния и Страбона, разбойничали, не имея постоянного местопребывания, вдоль Меотидского (Азовского. — A.B.) моря и научились, по свидетельству Берозия, у скифов, через страну коих они проходили, располагать свои повозки лагерем». Никаких археологических подтверждений в XVII в. Рейтенфельс своим словам и словам цитируемых им античных историков не имел, но, как и во многих других случаях, этот удивительный и малоизвестный исследователь оказался прав, если не считать ошибку с готами, которых тогда еще не существовало. Современная археология установила: в VI–V вв. до Р. Х.  кочевые народы, предположительно киммерийцы и скифы, совершали набеги на Центральную Европу с востока, о чем свидетельствуют находки в погребениях – захоронения всадников, коней, части конской сбруи и т. д., характерные для народов Северного Причерноморья. Захоронения такого рода встречаются по окраинам Восточных Альп, от Нижней Австрии и Словении через Западную Паннонию до Словении (Й. Шавли).

Однако, как мы уже говорили в главе «Тайна Графенштайнской надписи», пришлые тавриски не были чужими для местного венетского населения, потому что, по мнению ученых, тоже являлись типичными представителями Атестинской или палеовенетской культуры, только принадлежали к восточной ветви венедов – кочевой. Рейтенфельс подчеркивает их праславянские корни, напоминая, что Цецес в своих исторических летописях писал, «что тавры были племя, называемое россами». Таким образом, одно из их самоназваний было практически идентично тому, которым себя называли этруски – «рассена» или «расе- на». Горы тоже не являлись для тавров чужой средой обитания. Многие западные авторы совершают распостраненную ошибку, называя тавров степным народом, а они, между тем, и до прихода в Восточные Альпы любили селиться в горах. Например, в крымском Симеизе, где я живу летом, есть сохранившееся городище древних тавров на горе Кошка. Едва ли степняки владели искусством так называемой циклопической кладки крепостных стен и дольменов, которую мы видим в Симеизском городище. С другой стороны, городище это для основательной оседлой жизни большого количества людей не пригодно из-за малой своей площади. Это, на наш взгляд, является определенным подтверждением слов Рейтенфельса, что тавры «разбойничали, не имея постоянного местопребывания, вдоль Меотидского моря». А в хорошо укрепленных горных городищах типа Симеизского, разбросанных от современной Евпатории до современной Феодосии, отсиживались. О крымских корнях многих таврисков, кроме самоназвания, говорит и то, что их тотем – бык (тур) с широко разведенными на манер греческой буквы Ѱ рогами, почти идентичен гербу крымских татар – тамге, позаимствованной ими у народов, живших в Крыму после тавров. У тамги есть другое название – тавро (собственно, тамга – прообраз тавра как такового), этимология которого не требует комментариев.

Когда в 225 г. до н. э. на этрусском берегу под Таламоне римляне одержали решительную победу над кельтами, на помощь последним пришли тавриски (Полибий II, 28, 4.30.6). После поражения они должны были отойти в Северо-Западную Каринтию. В сражении под Таламоне могли участвовать лишь тавриски Западных Альп, о чем нам определено говорит Полибий. Далее он (II 5.8) упоминает западных таврисков как жителей местности, обращенной к равнине. Катон (у Плиния Старшего III, 134) упоминает их как Tauriscae gentis, когда повествует о лепонтийцах в Тицине и о салашанах в Аосте. Как уже говорилось, эти две народности не были кельтскими, а являлись остатками венедов (культура Голасекка), хотя они и подчинялись верхнеиталийским кельтам. От этих западных таврисков происходит название города Julia Augusta Taurinorum (Турин, итал. Torino). Существует еще и третья группа с названием «таврины», упоминаемая Птолемеем (III 8.3) и пребывающая в северо-западной Дакии (или северо-восточной Паннонии).

Название обитателей Восточных Альп впервые в середине II в. до Р. Х.  приводит Полибий (XXXIV – 10; у Страбона IV, 208), когда говорит о том, что «in Tauricis Noricis» (у норикских таврисков) открыли богатые залежи золота. Однако тавриски прогнали италийских торговцев и захватили торговлю золотом в свои руки. А в Италии из-за этого цена на него упала на треть, из-за чего обострились отношения таврисков и Рима.

В 129 г. до н. э. в сражении с римлянами тавриски потерпели поражение, а вскоре за ними были побеждены карны. Однако, когда знакомые нам уже кимвры вторглись в Восточные Альпы и осадили норикскую столицу Норейю, римляне пришли таврискам на помощь. Но при этом они сами были разбиты (113 г. до н. э.). Когда исходившая от кимвров опасность миновала, между Римом и Нориком было досигнуто дружеское соглашение, действовавшее целых сто лет.

Государство таврисков и норичан в предримский период было довольно обширным: на севере оно доходило до Дуная, на западе – до выходящей за пределы Альп реки Инн и горного гребня на современной тирольской границе; южнее оно охватывало также всю долину реки Риенц до современного города Бриксен, оттуда граница шла по горным хребтам Доломитов и Карнийских Альп до Наупорта (Вхрника) и Эмоны (Любляна); ему принадлежали также современная доленьская и нижне-штирийская территории с городами Целея (Целье) и Петовио (Птуй), а также западно-паннонские города с более поздними римскими названиями Savahba (Сомбатхей), Scarbantia (Шопрон) и Camuntum (Петронелль). Через эти города проходил древний Янтарный путь, связывающий Балтику с Оглеем (соврем. Аквилея).

Ни раскопки, ни источники, ни наследие местных топонимов не подтверждают мнение представителей «немецкой исторической школы», что Норикское царство принадлежало кельтам или что кельты составляли его господствующий слой. «Неславянское» имя одного из норикских царей (являющееся тем не менее славянским словом) – одно из убедительных тому подтверждений. В начале I века до Р. Х. Нориком правил царь Немет, то есть «немец», что практически на всех славянских языках, как мы отмечали в главе «Венеды», означает «неславянин» и обыкновенно применяется к германцам, но не исключено, что применялось и к кельтам. Велика вероятность, что Немет и был германцем или кельтом. Но прозвшце-то ему дали на венетском языке, а стало быть, и царство его было венетским, а не, скажем, кельтским, поскольку кельты ни себя, ни германцев «немцами» не называли.

Даже в более открытых для доступа извне землях Западной Паннонии, где кельты бесспорно были у власти, мы можем проследить существование первоначального, говорящего по-венетеки (Й. Филипп: по-иллирийски) населения вплоть до позднего римского периода. Раскопки в Чехии и Словакии свидетельствуют, что первоначальное гальштатское население существовало как подоснова даже после того, как страну захватили и поселились в ней кельты. На территории Штирии на основе культуры Гальштат существовала восточно-норикская культурная общность на протяжении всего периода кельтской культуры Латен. В Западной Каринтии, в местности Горина, сохранились венетские монеты, а в находящихся неподалеку Времъях (Wurmlach) – надписи, манера письма и азбука которых являются венетскими. То, что ассимиляционные способности нориков-венедов были выше, чем у кельтов, подверждает следующий факт: кельты, захватив во II в. до Р. Х. ряд территорий современных Чехии и Польши, были также ассимилированы местными венедами.

В имени таврисков многие специалисты видят первоначальное название жителей Норика докельтского периода (Р. Еггер, 1934 г.)

Древнеримский историк Плиний Старший указывает (III, 133): «Названия «тавриски», а затем «норичане» для обозначения государственного образования в Восточных Альпах преобладают». Даже кельтофилы из «немецкой исторической школы» не могут отрицать, что имена «тавриски» и «норики» – некельтского происхождения. Согласно Плинию, речь идет только о группах одного и того же народа, сформировавшегося на культуре восточного Гальштата. Из упоминаний в источниках ясно, что население Норика составляли четыре народности, к которым в римский период присоединились еще некоторые меньшие группы, и жили они на следующих территориях: тавриски – в Западной Каринтии и по долинам Высоких Тур в Солноградской области; норичане – в центральной Каринтии и в области Низких Тур, то есть в Верхней Штирии и Нижней Австрии; карны – по долинам карнийских и Юлийских Альп, а также вне границ Норика во Фриули и на Красе; латобики – в Доленьской, Нижней Штирии и в Латобской долине.

В главе «Тайна Графенштайнской надписи» я писал, что норики были не этнической общностью, а племенным союзом. Но я лишь повторил распространенную среди историков точку зрения, в немалой степени сформировавшуюся под влиянием «немецкой исторической школы». Тот факт, что в источниках не содержатся временные и пространственные размежевания таврисков, норичан, карнов и латобиков, вообще-то свидетельствует в пользу гипотезы об их общем происхождении, о едином народе. О кельтских корнях можно говорить лишь в применении к латобикам, не забывая о том, что, согласно Плинию (III, 131), земли латобиков – перевал Хрущица и область Сисак в Славонии (по латыни: Carnis Segesta et Ocra) — также принадлежали карнам.

Народ в Альпах избежал кельтской ассимиляции прежде всего благодаря горному ландшафту, который не подходил кельтам для поселений, а местным венедам давал возможность успешно обороняться. Кроме того, у венедов был достаточно высокий уровень крестьянской культуры, более высокий по сравнению с кельтами (что подтверждают сохранившиеся древние славянские корни в говоре фриульских крестьян). Тысячелетием ранее, при завоевании и заселении Альп в процессе переселений периода Культуры полей погребальных урн, старое альпийское население со своей культурой (Й. Шавли приводит в пример культуру Крестаулта в Энгадине), более слабой по сравнению с венетской, растворилось среди венедов.

Царство Норик (Regnum Noricum) упоминается в середине I столетия до Р. Х. , хотя оно было значительно древнее: впервые о нем говорит Юлий Цезарь в своих «Комментариях к Галльской войне» (I,5,4), называя его ager Noricus (Норикская земля), что обычно понималось как царство. При этом Цезарь указывает, что кельтские бойи, которых Марбод, царь германских маркоманов, изгнал из Богемии (Boiohemum), вторглись в Норик, попытались захватить его столицу Норею, осадили ее, но были всё же отбиты. Из этого очевидно, что норичане не могли быть кельтским племенем, иначе они, будучи единого с ними происхождения, помогли бы бойям в сражениях с германскими маркоманами или хотя бы пустили их в свою страну. В действительности же они претерпели осаду.

Более того: норичане были связаны с германскими свевами в Поренье. Из сообщения Цезаря (bell. Gall. I, 53, 4) следует, что вторая жена свевского короля Ариовиста, подчинившего всю Германию и бросившего вызов самому Юлию Цезарю, была родной сестрой норикского царя Воккио (Norica, regis Voccionis soror). Имя Voccio, как не без оснований полагают Й. Шавли и Б. Грейншпол, представляет собой латинизированную форму древнеславянского имени Волк (Бук, Буйко).

Отдав в жёны Ариовисту свою сестру, царь Вуйко договаривается о совместных действиях против бойев. Но после победы Цезаря Вуйко переходит на его сторону и отправляет ему на помощь отряд в 300 всадников, с которыми Цезарь и переходит Рубикон в 49 г. до н. э., вступив в гражданскую войну против Помпея. Все норикские всадники полегли в первой же битве.

Царь Норика Вуйко был заметной личностью в политических и военных условиях того времени на территории Альп, так как он отразил мощное нападение, которое совершил в 60 г. до Р. Х.  на его страну через Паннонию Буребиста, могущественный правитель Дакии. Столица страны была перенесена тогда из Нореи, находившейся на современной каринтийско-штирийской границе близ области Неймаркт, в город на холме Штален, или Шталенской горе (Магдаленсберг). Название этого города нам не сообщено, но вполне вероятно, что он назывался Вирун, как и позднее одноименный римский город, возникший ниже на склоне горы.

Норикское хозяйство, кроме земледелия, основывалось на животноводстве, пчеловодстве, лесоводстве и, особенно, на горном деле. На Шталене получил развитие мощный центр норикской торговли, которая велась в основном с Оглеем. Надеясь облегчить торговлю с Римом, в 186 г. до н. э. норики пытались закрепиться в этом основанном карнами городе на торговом перекрестке недалеко от Венеции, ранее контролируемом изгнанными Римом кельтами. Но римляне неожиданно попросили своих союзников покинуть Оглей и в 182 г. до н. э. сами основали там «колонию Аквилею». Тем не менее у торговцев из Норика здесь были свои постоянные представительства.

Начиная со II в. до Р. Х.  норичане чеканили собственные деньги, беря за образец римские. В ходу была большая серебряная монета двух видов: западнонорикская (монетный двор на Шталене) и восточнонорикская (монетный двор в Целье). Монета «Adna Mati», о которой шла речь в главе «Тайна Графенштайнской надписи», – восточнонорикская.

На рынок в Оглей норичане возили дрова, скот, смолу, воск, мед и сыр (Страбон V, 208), а также шерсть, шерстяные изделия и кожу (Вергилий. Георгика III, 474 сл.). Вывоз металлов и металлических изделий распространялся значительно дальше, ибо норикское железо славилось как исключительно твердое, и меч из этого железа высшего сорта называли ensis Noricus (но- рикский меч), как об этом упоминает Гораций (Эподий XVII71, сагш. I 16, 9). А в Риме даже было норикское торговое представительство, так называемое statio (подворье).

По римскому образцу норики-венеды не только чеканили монету, они вообще стремились перенимать у могучего соседа всё лучшее: в частности, наряду с письмом типа «черт и резов», которое мы видим на керамике, найденной в Магдаленсберге, они активно использовали латиницу для надписей но-венетски (как на монетах и графенштайнской керамике). В Норике также существовал представительный орган власти на манер римского сената – дума из местной знати. По некоторым сведениям, в раннем Норике практиковалось двоецарствие: видимо, один царь был от венедов, другой – от латобиков.

Важной составляющей государственной и народной идеи в Норике была религия, пишет Шавли. Мы встречаемся здесь с древними арийскими верованиями в двух основных богов, это – свет (солнце, небо) и земля (плодородие). Или, проще, «Отец- солнце» и «Мать-земля». Из соединения обоих элементов, когда божество-солнце своими лучами согревает божество-землю, зарождается жизнь.

В главе «Тайна Графенштайнской надписи» мы уже коснулись темы богов нориков-венедов. Еще в римские времена главными норикскими божествами были Великий Отец народа Белен (Белин, Беленус, Белбог), бог света и солнца, и Великая Мать народа и его защитница Noreia (она же Celeia, Matreia, Teumia), первоначально богиня плодородия и дарительница богатства.

По-видимому, надпись на одной из норикских монет – «ВІАТЕС» («БИАТЕЦ») — означает сокращенное «Веlin Atec» (Белин-Отец). На монете запечатлен скачущий под летящей птицей всадник; он держит поводья в левой руке, а в правой – какую-то палочку с круглым навершием типа скипетра или палицы. Не исключено, что это не скипетр и не палица, а ключ. По преданию о Белине, сохраненном в верховьях Сочи (фриульской реки – не путать с нашим Сочи), он исцелял волшебным ключом слепых. Итальянские историки свидетельствуют, что рассказ этот имеет еще доримское происхождение.

У адриатических венедов мы также встречаем имя Белин, хотя местная покровительница земли и страны имеет другое имя – Rhaetia (Р. Питтиони). Отметим, что богиня Rhaetia, как и область Raetia (Реция), может быть римской калькой венетского «Р<о>утия» или «Р<о>усия».

А древнерусское слово «блин» с большой вероятностью восходит именно к Белину и означает ритуальное угощение, испеченное в форме солнца, что полностью согласуется с дохристианскими традициями нашей Масленицы. Вообще, имя венетского бога «Белин», «Белен» – исконно славянское, потому что происходит от общеславянского belъ на базе индоевропейского корня в значений «блестящий», «светлый» (родственно древнеиндийскому bhalam – «блеск»). Старая праславянская форма этого имени – Белбог, Белобог. Оно реконструируется на основании топонима горы Bjely bóh у лужицких сорбов, связываемого с добрым началом (как и урочища со сходным названием у других славян) в отличие от горы Čorny bóh, с которой было связано представление о нечете (числе три) и о боге, который у балтийских славян назывался Чернобогом. Распространенное мнение о том, что имена «Белобог», «Белин» почти не встречаются у восточных славян, неправильное, поскольку опирается на анализ только фольклорных источников, а не топонимов. Почему, скажем, Белая Русь – «белая», а не «зеленая», что больше бы соответствовало цветовой гамме этого края? Или возьмем древнее, еще дохристианское название волынской столицы – Велинь. Скорее всего, оно имело прямое отношение к Велину, Веленусу (согласно Й. Шавли, имя Белин произносилось и так). Об этимологии слова «блин» мы уже говорили, можно еще вспомнить слово «белена» (на сохранившейся карнийской статуэтке Белина его голову окружает венчик в виде цветка белены). Что же касается фольклора, то, если верить энциклопедии «Мифы народов мира» (М., 1991. Т. 1. С. 167, 391), восточные славяне чаще называли Белобога древнейшим синонимом Доля, – и, соответственно, Чернобога – Недоля, Лихо (древнерусский вариант – Встреча/Невстреча).

В поздний римский период в Норике уже ощущается влияние античного пантеона богов: в частности, Atec/Atta Belen/Belin с «подачи» римлян называется Марсом Латобием (т. е. Марсом латобиков), который сответствует древнеримскому богу войны Марсу. Да и Noreia/Teurnia, как полагают некоторые исследователи, это римское название «Адной Мати» Матреи/Целеи.

С 45 г. до Р. Х.  Норик признаёт зависимость от Рима по типу протектората. Столица окончательно перемещается в Вирун. Но в 16 г. до н. э. царь Вуйко умирает. Своё царство он завещает Риму. В том же году император Август отправляет армию Друза в Альпы, которая и совершает «дружеское присоединение» Норика к Риму. После того как римляне завоевали Паннонию (Венгрию), Норик не мог долго противостоять им и присоединился к Риму без боя в 15 г. до Р. Х.  И как многолетний римский союзник еще полстолетия под названием «Регнум Норикум» (Царство Норик) сохранял свой статус присоединенного государства. Лишь при императоре Клавдии (правил в 41–54 гг. н. э.) оно стало личной провинцией императора, а при Марке Аврелии (правил в 161–180 гг. н. э.) — обычной римской провинцией. На восточных и южных окраинах из Норикского царства были изъяты и переданы под римское управление города по линии стратегического Янтарного пути: Ешопа, Savaria, Poetovio, Sarbantia, Carnuntum, которые были присоединены к Паннонии. В Норике и далее еще оставалась Сеlеіа.

После присоединения Норика перед императором Августом были открыты все пути для завоевания Германии.

РИМСКАЯ ПРОВИНЦИЯ НОРИК

Даже утратив статус царства, Норик не стал порабощенной страной. В качестве личной провинции имератора его возглавляет императорский прокуратор, а когда становится обычной провинцией, им управляет легат, наместник императора. Город Унипит на Госпосветском поле стал столицей провинции. Об исключительном положении Норика в Римской империи свидетельствует то обстоятельство, что главные норикские центры уже при Клавдии получили правовой статус римского города (муниципиум). Благодаря этому страна получилиа такое же правовое положение, как и Италия. Плиний Старший писал (III, 146), что по сравнению с Рецией положение Норика особенное, ведь во всей Реции римским городом стал только Камбодун. В Паннонии таковым была Скарбантия – с самого начала город римских колонов. И только позже аналогичный статус города получила Савария.

Норичане в правовом отношении были уравнены с римскими гражданами. Об этом говорит и тот факт, что уже при Клавдии они служили в римской армии, на что имели право только римские граждане, тогда как остальные лица без гражданства, именовавшиеся «чужестранцами», могли служить только во вспомогательных частях. Сохранились некоторые надписи, сообщающие о происхождении римских легионеров. В числе этих надписей особенно показательна следующая: «Celeia mil leg. II ad (i) r. f. natione Noricus», где выражение «natione», очевидно, обозначает принадлежность народу-стране. Норичане служили даже в числе преторианцев, что с римской стороны означало наибольшее признание и доверие.

Как многолетние союзники, норики, несомненно, сохранили в Римской империи также свое право, которое было включено в римский правопорядок. После ликвидации царства при Клавдии норичане не стали бесправными «перегринами» (побежденными иностранцами), не были они перегринами и по римскому правопорядку. И хотя 90 % населения жило за пределами городов (Б. Графенауэр), эти люди тоже, согласно статусу Норика, не могли быть полностью перегринами. Они, несомненно, сохраняли свое местное право «ius gentium», что означало сохранение при господстве римлян своей общественной структуры и даже элементов своей государственности, так как осталась норикская дума – conventus Noricorum. Об этом свидетельствуют раскопки фундамента зала с архивом I в. н. э. в городе на Шталене. Кроме того, есть свидетельство, что в 208 г. наместник императора Сабинус передал своего предшественника по имени Поллиенус Себеннус «норичанам», то есть судебному собранию тех, кто вынес против него обвинение. Это могло быть только земельное собрание норичан, существование которого не предусматривалось римским правом, а только местным.

Следовательно, норичане сохранили свою собственную организацию общества также и в Римской империи – на уровне римской провинции. В политическом смысле и государственноправовое устройство было римским и базировалось на римском праве норикских городов, включенных в римский «imperium», тогда как местный «natio», составляющий население Норика, был представлен земельным собранием, «конвентом Норикским».

Именно это название, утвердившееся в Норике за века владычества римлян, является одним из свидетельств того, что норики-венеды были предками славян Киевской Руси. В «Истории» византийского хрониста X века Льва Диакона читаем: «На другой день Святослав созвал знаменитых мужей в совет, называемый на их языке коментом». Редактор «Хрестоматии по русской военной истории» (М., 1947), где был напечатан текст Диакона, дал на «комент» сноску: «происхождение этого слова неясно». Действительно, ничего похожего в значении «совет» мы не найдем ни в славянских, ни в скандинавских языках (учитывая, что в совет могли входить и варяги). А ведь этот «комент» есть не что иное, как искаженный Диаконом или его информаторами «конвент» (conventus)! Помните, мы указывали на примере с «венетами/генетами», что греческий язык не знает звука «в»? Вот и воспроизвел Лев Диакон вместо «конвента» «комент»! Да, дорогие друзья, не только у масонов и французских революционеров были конвенты! Ни у кого, кроме нориков-венедов, славяне Киевской Руси не могли наследовать этого слова (именно наследовать, ибо нориков как таковых в X в. уже не существовало). Византийцы, во всяком случае, его не употребяли и не знали, иначе бы Диакон не написал: «называемый на их языке». У других же венедов, живших под властью римлян до V века, никаких конвентов просто не было.

Полагаю, что отнюдь не только тесные отношения Киевской и Московской Руси со Вторым Римом – Византией, но и многовековой опыт проживания предков восточных славян, нориков-венедов, в Риме Первом, сохранил для нас особое значение слова «Рим», а также совершенно необъяснимое тяготение к Римской империи как к чему-то такому, что заслуживает преемственности и способно возродиться на основе русской государственности (идея Третьего Рима). Иначе почему столь значимым словом для нас был именно Рим, а не Византия, которая Римом в полном смысле, конечно, не являлась, хотя население ее и называлось ромеями?

В исторических записях о Норике почти нельзя найти сведений, относящихся к сельской местности, так что у нас нет ясного представления о том, в каких условиях жило крестьянское население. Как полагают историки, в Норике не были расселены италийские колоны и не было латифундий. Преобладали небольшие усадьбы крестьян, и поля являлись их частной собственностью. Владельцы платили за них соответствующий налог, в остальном они были свободны. Уже тогда существовали общие горные пастбища. А в соседней Паннонии преобладали латифундии.

Из этого следует, что жизненная основа существования крестьянского населения и его организация в Восточных Альпах при господстве римлян не была разрушена, и это вполне подтверждает значение действующего местного права. Что касается подразделений римской армии, то в Норике стоял лишь один легион на Шталене, командование которого находилось в Птуе.

В римских провинциях крупное землевладелие постепенно вытесняло мелкую крестьянскую собственность. Норик избежал такой участи, очевидно, из-за его особого положения в Римской империи. Лишь с середины II в. и в этой стране появились единичные латифундии, о чем свидетельствуют остатки их административных зданий, называвшихся «villa». Именно в этот период была написана Графенштайнская надпись.

В связи с упомянутыми общественными условиями возникает вопрос: подверглись ли норичане романизации? Судя по Графенштайнской надписи, подвергались лишь в том смысле, что писали на своем языке латиницей (но они это делали и в эпоху независимости) и славили цезаря-«рэкса» (хотя латинским словом «гех» они называли и Белина, и своих царей). В городах в качестве официального языка и при торговых сделках преобладала латынь. Но, вопреки официальному латинскому языку, даже о городах Норика мы не можем сказать, что они были романскими. Исключение составляют переселенцы из Италии.

Немецкая и австрийская историография под воздействием идеологии постоянно повторяет утверждение о романизированных норичанах, что для непосвященного человека выглядит вполне логично: римский Норик – римский народ. Но на время после крушения Римской империи его нужно куда-то «определить», чтобы век спустя в Восточные Альпы «пришли» славяне.

Однако существование многочисленных славянских топонимов в Центральных Альпах, в местах, которых предполагаемое славянское переселение V–VI вв. от Р. Х.  вообще не достигло, указывает на более древнее происхождение славянского народа в Альпах, что официальная историография «немецкой исторической школы» попросту замалчивает.

Начиная с III в. и далее в Римской империи всё сильнее сказывается кризис, следствием которого являются многочисленные восстания, мятежи, религиозные столкновения и ослабление обороноспособности. Поэтому император Диоклетиан (правил в 284–305 гг.) преобразовал государственное управление, разделив также земли Норика на две провинции – Прибрежный Норик и Внутренний Норик. Граница между ними проходила по Высоким и Низким Турам, центром первого была Овилава (Вельс), центром второго – Вирунум. Во главе каждой из двух провинций стоял praesides (повелитель), а город Lauriacum (Лорх) был местом пребывания военного командования, и командующий именовался dux (воевода).

Именно один из этих римских командующих, как ни поразительно, и стал первым норикским святым. Его звали римским именем Флориан, но не исключено, что он был этническим нориком, поскольку родился близ Виндобоны (Вены) около 250 г. Флориан является как католическим святым, так и местночтимым православным (Берлинской и Германской епархии РПЦ).

Во времена правления императоров Диоклетиана и Макси- миана Флориан служил в римской армии. За военные заслуги он был назначен командующим в Норике. Но Флориан был тайным христианином. Узнав об аресте и приговоре к смерти нескольких десятков христиан в Лорхе, он приехал туда, чтобы их спасти, но был арестован и по приказу римского наместника Аквилина лишён всех наград и должности и приговорён к смерти.

Казнь состоялась 4 мая 304 года. Сначала Флориану выдернули крюком лопатки, а потом, навесив на шею жёрнов, утопили в реке Энс.

Согласно житию Флориана, солдат, столкнувший его в реку, тут же ослеп. Поднялась необычно большая волна и вынесла тело святого на скалистый выступ, где над ним распростёр крылья орёл, охраняя от осквернения. Следующей ночью Флориан явился благочестивой женщине Валерии и попросил предать своё тело земле. Наутро она отправилась с помощниками к скале. Но быки, вёзшие тело святого на повозке, под конец пути изнемогли от жажды и остановились. Вдруг чудесным образом на этом месте из-под земли забил источник, напившись из которого, животные легко довезли тело Флориана до места погребения. Источник этот, говорят, бьёт из-под земли по сей день и называется Флориановым источником.

А через 8 лет после смерти мученика император Константин I Великий огласил эдикт, дававший христианам полную свободу вероисповедания.

Христианство в Норике, как и по всей Римской империи, было введено в качестве государственной религии указом императора Феодосия в 391 г. и, очевидно, было воспринято населением так же, как впоследствии населением Киевской Руси. Нам неизвестны факты сопротивления новой религии. Видимо, норики, бывшие скорее монотеистами, чем политеистами с их прежним культом Отца и Матери, отнеслись спокойно и с пониманием к культу Бога Отца, Сына и Святого Духа и Божией Матери. В норикских городах были учреждены епископаты, подчиненные метрополии в Аквилее. Однако распространение христианства в Норике тогда ограничивалось лишь городами. Деревня вплоть до падения Рима оставалась языческой.

ИСХОД

С началом V века Западный Рим зашатался. В Прибрежный Норик стали вторгаться воинственные германские племена, прежде всего на земли по Дунаю. В 401 г. через страну устремляются вандалы и аланы, в 406 г. – и те и другие вместе со свевами, в 451 г. - гунны под предводительством Аттилы по пути в Галлию и обратно; около 472 г. – алеманы, тюринги и герулы. В 476 г. военный вождь герулов Одоакр (названный в «Синопсисе» Гизеля «князем неким славеноросским Одонацером», а в Густынской летописи – «Одонацером, князем роксоланским, то есть славянским») пошел на Рим и сверг последнего западноримского императора Ромула Августула, в гвардии которого служил.

Как указано в изданном у нас немецком «Словаре античности» (М., 1994. С. 391), тогда же захватившее Прибрежный Норик племя ругов попыталось организовать там свое государство. В целом это не противоречит тому, что сообщает Густынский летописец, который, однако, сначала называет этих ругов роксоланами и утверждает, что город Ругию, она же Аркона на острове Рюген, они построили уже после того, как ушли из Норика на север. Выходит, пришедшие с Одоакром руги-роксоланы попытались после падения Рима восстановить славянскую государственность в Норике. Но, как сказано в «Словаре античности», этому воспротивился именно Одоакр: «В 487–488 он уничтожил гос-во ругиев (ругов) в Норике. Однако ему пришлось отказаться от дунайских границ и от пров. Норик» (там же). В пользу германцев, добавим. Надо полагать, что Одоакр и его союзники германцы не очень притесняли венедов, ибо массового их исхода, в отличие от иллирийских и кельтизированных групп, в V в. не было. Может быть, это объяснялось тем, что Одоакр действительно имел отношение к славянам и благоволил к ним. Тот же «Словарь античности» говорит, что Одоакр был сыном царя скиров Эдикона (там же), а о самих скирах сообщает: «назв. народа, появившегося в Юж. Европе ок. 200 до н. э. В 5 в. н. э. С.[киры] упоминаются в связи с ругиями и готами. Однако речь, очевидно, идет о другом народе, называвшемся так же» (с. 530). То есть скиры могли быть, например, скифами. А скифами тогда называли и роксолан. Короче, мы видим, что ничего толком ни о национальности Одоакра, ни о скирах представителям «немецкой исторической школы» (а составители словаря Йоханнес Ирмшер и Рената Йоне, без сомнений, таковыми являются) не известно, и что польские хронисты, Густынский летописец и Иннокентий (Гизель) действовали в рамках допустимых предположений о происхождении Одоакра.

В частности, польский хронист XV в. Ян Длугош описывает эпопею Одоакра так: «От Руса, первого [праотца] и насельника Руси, ведёт корень и род русин Одоакр. В год от Рождества Христова пятьсот девятый, при папе Льве Первом и императоре Льве Первом[54], он явился в Италию с русским войском, взяв Тициний, разрушил его огнём и мечом, взял в плен и обезглавил Ореста, а Августула, который осмелился захватить императорскую власть, изгнал. Войдя со своими [воинами] победителем в Рим, он овладел королевством всей Италии, и никто не смел ему противиться.

54 После его четырнадцатилетнего в высшей степени мирного и спокойного правления Теодорих, король готов, с большим трудом пробился в Италию через Болгарию и Паннонию. Когда он и его войско восстанавливали силы на обильных пастбищах недалеко от Аквилеи, Одоакр напал там на него с войском всей Италии, [но] был разбит Теодорихом и готами. Так как его, спасшегося бегством с немногими, народ не пустил в Рим, он укрылся в Равенне. Измученный трёхлетней осадой Равенны и вынужденный сдаться, он попал в плен к Теодориху и был убит, а отнятое у русских королевство Италии Теодорих передал себе и готам» («История Польши»),

Внутренний Норик в описываемое время остается полностью связанным с Италией. Как указывалось выше, в 493 г. вождь остготов Теодорих, посланный с войском из Крыма византийским императором Зеноном, победил Одоакра. Италией и Внутренним Нориком тогда завладели остготы. Археологические находки показывают, что остготы имели в Восточных Альпах, то есть в Норике, свои военные гарнизоны. Например, доказано существование готского поселения в Кране.

Уйти же венедов из Норика заставили события VI в. В 535 г. остготы, вынужденные защищаться в Италии от византийцев, оставляют весь Внутренний Норик германскому племени франков. Остготское королевство в Италии прекратило свое существование в 555 г., после чего наместник византийского императора Нарзес напал на франков во Внутреннем Норике. Изгнав их, византийцы в 561 г. завладели бывшей западно-римской провинцией, установив свое правление. Но в 568 г. византийцам нанесли поражение лангобарды, заставив их отступить на юг.

Какое именно из перечисленных событий (или все вместе взятые) привело к исходу венедов из Прибрежного, подунайского Норика, мы в точности не знаем, но автор Густынской летописи определенно указывает на византийцев, названных им «волохами-римлянами»: «Когда волохи, т. е. римляне, напали на славян и стали насиловать их, славяне, снявшись с подунайской стороны, пошли на север, то есть в Сарматию, к своим, где ныне Русская земля есть».

При этом Густынский летописец ссылается на Нестора-летописца («От сего времени наш русский летописец Нестор, монах Печерский, о славянском на Русь пришествии начинает, говоря…»), однако в самой ПВЛ мы видим несколько иную картину: «Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская». То есть, по Нестору, норики-венеды не сразу двинулись на север. Но, согласно и ПВЛ, и Густынской летописи, общий вектор их движения был от Дуная, с запада на восток, не к Дунаю, с востока на запад, как утверждают представители «немецкой исторической школы».

Что же касается насилий, то я, думаю, их в той или иной степени чинили венедам все завоеватели, проходя через Норик, потому что армии тогда жили за счет мирного населения. Но одно дело, когда у тебя стоят гарнизоном родственные руги или их союзники готы, а другое, когда по стране из конца в конец прокатываются воюющие армии, объедают, мародерствуют, насилуют, уводят в рабство… Уходят одни, приходят другие… Ведь путь в лакомую даже после разгрома Рима Италию шел через альпийские перевалы Норика, причем наименее защищенным был Прибрежный Норик.

И венеды ушли оттуда на левый берег Дуная. Покидая свои города и веси, они, подобно жителям древнего Аркаима, сожгли их.

Итак: «Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. От тех славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими от мест, на которых сели. Так одни, придя, сели на реке именем Морава и прозвались морава, а другие назвались чехи. А вот еще те же славяне: белые хорваты, и сербы, и хорутане. Когда волохи напали на славян дунайских, и поселились среди них, и притесняли их, то славяне эти пришли и сели на Висле и прозвались ляхами, а от тех ляхов пошли поляки, другие ляхи – лутичи, иные – мазовшане, иные – поморяне.

Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле, и назвались северянами. И так разошелся славянский народ, а по его имени и грамота назвалась славянской».

* * *

Т. Лер-Сплавинский писал в 1960 г. в журнале «Вопросы языкознания»: «Антропологи, а также и археологи обращают особое внимание на несомненно выдающуюся роль, которую в этногенезе славян сыграли элементы, проникшие из среднеевропейских, наддунайских областей (что не противоречит и оценкам языковедов). Это напоминает нам рассказы древнейших славянских летописцев о наддунайском происхождении славянских общин. Невольно возникает вопрос: нет ли в этих преданиях отголосков исторической истины трехтысячелетней давности?»

Читатели сами имеют возможность сравнить, насколько соответствует данным современной истории, археологии, лингвистики, генетики о венедах и ранних славянах, изложенным мной в последних главах, то, что написано о происхождении восточных славян и русского народа Нестором-летописцем, Густынским летописцем, Иннокентием (Гизелем), Рейтенфельсом, Ломоносовым, опиравшихся почти исключительно на труды античных и средневековых историков. Для меня же очевидно, что соответствует в большинстве случаев. Более того, я увидел нечто удивительное: исследователи XVII века пользовались теми же источниками и методиками, что и современные исследователи, причем независимо друг от друга. Порой их труды совпадают даже текстуально! Например, Йожко Шавли, по всей вероятности, не знаком с Густынской летописью, иначе как исследователь весьма добросовестный непременно указал бы ее в длинном списке использованной литературы в книге «Венеты – наши давние предки». Но вот одно из приведенных Шавли свидетельств о расселении венедов, которое мне уже доводилось цитировать:

«Венеды в Пафлагонии (северное побережье Малой Азии), которых в IX в. до н. э. упоминает Гомер в «Илиаде» (852). Он говорит, что Пилемен из рода энетов (Enetoi), предводитель пафлагонцев, пришел со специальным отрядом на помощь осажденной Трое. На это сообщение в дальнейшем более или менее очевидно опираются все греческие и латинские авторы, упоминающие о венедах (венетах). Их называют также «генетами», поскольку древнегреческий язык не знал звука «в», поэтому греки замещали его звуком «h», дигаммой, который произносился как нечто среднее между «b» и «v».

Теперь возьмем соответствующее свидетельство Густынской летописи:

«Те, что от Рифата, сына Гомеровского, пошли, сидели сначала в той стороне, которая Пафлагония называется, и нареклись энеты. Через некоторое время, расплодившись, разошлись по Азии и Европии и разными именами нареклись. […] О сих энетах поминают Гомер-поэт, а также хронографы Иосиф, Птолемей, Геродот, Апполлионий и Сабелликус, называя их энетами, или генетами. […] Об энетах, что они с Пафлагонии пришли, поминает Г омер, славный поэт. Писав о Троянской войне, он так говорит: «Пришли пафлагоны троянам на помощь с князем своим Филименесом, т. е. Филимоном, который от тех энетов происходил, у которых бывают добрые кони».

Или вот еще.

Йожко Шавли:

«Венеды в Верхней Адриатике, которых также упоминает Геродот (V, 9). Латинские авторы их называют венетами, и в этой связи приводят также историю о том, что их после падения Трои привел в эти местности легендарный вождь Антенор».

Густынский летописец:

«А как пленена была Троя (что произошло в год от сотворения мира 4556-й, а перед Рождеством Христовым 551-й), тогда энеты, в битве князя своего под Троей потеряв, ушли с Антенором, князем троянским, на запад, где одни в Иллирике осели, другие же с Антенором в Италию пошли, как Плиний говорит, и, придя к морю Венединскому, осели там, и построили город великий на холме, и нарекли его от своего имени Енециею».

Поражает также, как «плотно» работали в этом направлении старые хронисты. Редко бывает, когда один историк, даже не помышляя об этом, «закрывает» пропуск в тексте другого историка! (Я имею в виду, как Рейтенфельс, например, восполнил утраченное сообщение Густынской летописи под 552 годом).

Если не считать свойственных вообще летописцам описок, ошибок и анахронизмов, мы видим лишь одно принципиальное расхождение между древнерусскими источниками и данными современной археологии, приведенными К. Вердиани и Й. Шавли. Из контекста ПВЛ и Густынской летописи следует, что новгородские словене пришли с Подунавья вместе с другими центральноевропейскими венедами (а это произошло не раньше V века), а вторые говорят, что они появились на берегах Волхова и Ильмень-озера еще во II–III вв. из группы Венедской культуры Пшеворск на юге современной Польши.

СЛАВЯНСКОЕ КНЯЖЕСТВО КАРАНТАНИЯ

Если жители Прибрежного Норика ушли в VI в. от грабежей и насилий чужеземных армий на левый берег Дуная, то обитатели Внутреннего Норика, преимущественно карны-венеды (названные Нестором-летописцем хорутанами), напротив, забирались в поисках безопасности всё выше в горы, тоже поджигая свои города и селения. Они снова спустились в долины лишь тогда, когда после нашествия лангобардов, устремившихся в Северную и Центральную Италию, бывший Внутренний Норик, наконец, оставили на какое-то время в покое. Здесь и сложилось ядро нового славянского государства – Карантании (Хорутании).

Карантания и, соответственно, славяне-карантане уже не имеют прямого отношения к этногенезу восточных славян и русского народа. Карантане – предки современных словенцев. Но возникшее на месте Внутреннего и части Прибрежного Норика новое славянское государство, во-первых, является доказательством автохтонности древнего славянского населения Восточных Альп, что яростно отрицает «немецкая историческая школа». Во-вторых, при всей схожести сельскохозяйственных культур нориков-венедов и восточных славян (о чем, например, говорят найденные деревянные сохи-орала тех и других, Графенштайнская надпись, схожая по содержанию и начертанию с новгородскими берестяными грамотами), обнаруженные предметы культуры, быта жителей норикских и восточнославянских городов заметно отличаются, особенно если брать период римского владычества в Норике. Это и понятно: в городах провинции была сильна латинская и латинизированная прослойка, да и на жизни сохранивших самобытность венедов-горожан более чем 400-летня власть Рима не могла не сказаться. А ведь норики перенимали многое из могущественного Рима еще во времена независимости. Горожане норикских и древних восточнославянских городов отличались примерно так же, как отличаются теперь лужицкие сорбы, многие века жившие под властью немцев и живущие по сей день, от остальных славян, включая и западных. Да не обидятся на меня наследники древнейшей Лужицкой культуры, но по внешнему виду, манерам и бытовой атрибутике – они, на первый взгляд, те же немцы. Вот и норики-горожане перед падением Рима были с бытовой точки зрения типичными провинциальными римлянами.

Когда же обитатели Внутреннего Норика, уходя от нашествий завоевателей в горы, сожгли большинство своих романизированных городов, у них началось возрождение своей самобытной жизни, возвращение к тем ее формам, что существовали до римского владычества, при одновременном сохранении основ римского права. И вот эту-то жизнь, включая культуру, быт и общественное устройство, и важно сравнить с жизнью древних восточнославянских горожан и крестьян. Тем более что о жизни норикских крестьян, несмотря на археологические находки, мы тоже не так много знаем.

Й. Шавли пишет, что утверждения «немецкой исторической школы» о переселении славян с Балкан в Восточные Альпы лишь в VI в. от Р. Х.  не подтверждаются ни одним историческим источником (да мы и сами это видим на примере ПВЛ и Густынской летописи). Напротив, многие авторы, начиная с давних времен, в частности, Д. Е. Шпрингсгут (1772), считают, что адриатические венеты точно так же, как и карны в Альпах, по своему языку – славяне, обосновывая свое мнение, прежде всего, сохранившимися топонимами: «Что за люди жили на Адриатике? Конечно, венеты, — говорят Полибий, Страбон и Ливий – венеты, которые не говорят ни на латинском, ни на греческом, ни на кельтском языках».

А Л. Нидерле, автор «Славянских древностей», писал:«.. я не сомневаюсь в том, что венеды Плиния, Тацита и Птолемея, так же как венеды Иордана, Прокопия и более поздних историков, всегда были славянами».

Византийский писатель Константин Багрянородный (X в.) в своем труде «De Administrando imperio» (cap. 27 p. 88) указывает, что старые венеты построили немало укреплений на островах, и в числе их латинских названий приводит топононимы Cogradum, Rhibalensess, Boes, Pristena (почти что Приштина), Вго- nium, которые, по мнению Шпрингсгута, являются славянскими и означают: град, город, рыбацкий край, бой, поле боя, пристань, оборона (словен. bran). Ливий, говоря о Далмации (XLIV, 26), приводит топоним Bylazora, что может означать «белая гора» или «белое озеро». Птолемей (lib II) упоминает топоним Curieta, что может означать «корыто» – «русло» и т. п.

Принимая во внимание исследования ономастики и топонимики, истоки многих римских топонимов в здешней местности мы находим в родственных славянских, в частности, словенских словах. Название Tergeste (Триест) соответствует слову «terg» – торг, на что указывает сами итальянцы; Timavus (Тимава) в основе своей имеет слово «tema» – «тьма, темень, темнота»; Emona (словенская Любляна) - скорее всего, «имение», Celeia (Целье) может быть «село» или город, названный в честь норикской богини «Адной Мати»/Целеи; Longaticus (Логатец) – «лог»… Из Оглея в Норик вела via Beloio вдоль реки, которая, как указывает Шавли, и ныне называется Bela – Белая, близ Трбижа был населенный пункт Bilachinium, что сейчас почти наверняка отразилось в названии города Беляк; название пункта Meclaria (Мегларье) соответствует словенскому «medgoije» (междугорье); город Lentia (Линц) соответствует словенскому «lende, ledina» (целина). Все эти топонимы были зафиксированы еще при римлянах, что опровергает утверждения «немецкой исторической школы» о появлении славян в Альпах только в VI н. э.

Они опровергаются и тем, что в Карантании, сформировавшейся на территории Внутреннего Норика, сохранилось старое местное право времен господства римлян, что было бы невозможно у пришлых балканских или закарпатских славян, этого права не знавших. Упоминания о нем зафиксированы с начала XI в. в исторических сообщениях о Карантании под названиями «institution Sclavenica», «communis omnium Slavica lex». Это – «славянский правопорядок», «всеобщий славянский закон», возникший в Карантании из римского «ius gentium», поскольку жители Норика, как впоследствии и карантане, уже издавна являлись «natio», т. е. признанной правовой общностью.

Государство карантан в Восточных Альпах впервые упоминает в 595 г. в своей «Historia langobardorum» («Истории лангобардов») средневековый историк Павел Диакон. В тот год баварцы, возглавляемые воеводой Тасилом, ворвались Карантанию, in Sclaborum provinciam, и с богатой добычей вернулись домой. Словенский историк Ф. Кос считает, что слова «in Sclaborum provinciam» доказывают, что славяне-карантане в то время уже прижились на своей земле и она стала их собственностью. Когда же баварцы на следующий год вновь двинулись на карантан, те с помощью Аварского каганата нанесли им сокрушительное поражение. Из этого, очевидно, следует, что карантане в то время находились под защитой авар, которым, возможно, платили дань.

Территория, которую занимали карантане, распространялась от Триеста на Адриатике до Тироля, Дуная и озера Балатон (пословенски – Blatno jezero, «Болотистое озеро»), захватывая практически всю нынешнюю Австрию. На этой земле, которая в три раза превышала площадь сегодняшней Словении, в ту пору жило около 200 тысяч человек. Карантане, как и восточные славяне, строили наполовину врытые в землю жилища-полуземлянки и укрепленные деревянные городища, они умело обрабатывали поля, разводили скот, плавили железо, занимались ткацким и гончарным ремеслом. Столицей страны был Крнски Град, основанный во второй половине VII века на священном для карантан Госпосветском поле (ныне – район Клагенфурта, Австрия).

Как мы упоминали, еще в ходе расселения и освоения новой территории карантане попали в зависимость от могущественного Аварского каганата. Со временем эта зависимость стала им в тягость, и они приняли активное участие в восстании славянских племен против авар во главе с купцом Само (623–626 гг.). В ходе этого восстания возникло и существовало до смерти Само в 658 г. одно из первых западнославянских королевств, частью которого к 630 г. являлась и Карантания.

В 631 г. Sclavos coinomento Vinedos, то есть «славяне или венеты», как сказано в историческом источнике, под предводительством Само одержали победу над франками, которыми командовал король Дагоберт I из рода Меровингов. Тогда же славянская земля в Восточных Альпах именуется как marca Vinedorum, то есть «земля венедов». Правил ею князь Валук (Wallucus dux Winedorum). Таким образом, будучи присоединенной к королевству Само, земля имела своего князя. Термин «марка» означает «территория» (равно как провинция, местность), но не значит нахождения в зависимости. Центр королевства Само, или государственного союза карантан, мораван, чехов и сорбов, находился где-то на территории Карантании, но на северных склонах Альп. Центр же «Карантанской марки» был в районе Крнского замка.

Само название «Карантания» в исторических свидетельствах появляется несколько позже, около 670 г., что, разумеется, не исключает того, что Карантания существовала и до этой даты. Первым это имя упоминает Аноним Равеннский («Космография», IV), говоря, в частности, о том, что территория Италии граничит и с карантанцами – inter Carontanos.

Карантане первыми из всех славянских народов приняли христианство. Напомню, что хотя христианство и стало государственной религией в Римской империи в конце IV в., не более 10 % жителей Норика были христианами (и почти все – горожане). Когда же пал Рим и этот процент существенно уменьшился, потому что городская прослойка, особенно романская, исчезла в V–VI вв. из Норика. Карны же, прятавшиеся от многочисленных завоевателей в горах, а потом снова вернувшиеся в некоторые города и селения Внутреннего Норика, были в подавляющем большинстве крестьянами-язычниками.

Попытки принести карантанам христианство зафиксированы уже в самом начале их государственности. В 612 г. здесь хотел проповедовать известный миссионер св. Колумбан. Однако он увидел во сне, что «народ этой венетской и славянской земли» – termini Venetiorum qui Sclavi dicuntur, – пока не созрел для принятия христианства. Поэтому он отправился в другие места. С подобным же намерением в карантанам около 630 г. отправился св. Аманд; он даже пересек Дунай, но в осуществлении своей миссии не имел успеха (Ф. Кос).

Христианство пришло в Карантанию в конце VIII века, но лучше бы карантане приняли его из рук Византии или вернулись под окормление какого-нибудь итальянского епископа, как это было в римские времена! Потому что они оказались под духовной властью епископа Зальцбурга, который проводил ярую прогерманскую политику. Едва ли случайно, что после вхождения в Зальцбургскую епархию независимая Карантания просуществовала недолго – до 820 г.

Общественная организация карантан отличалась от германской, основой которой оставалась древняя родовая «жупа» – «sipa» (Sippe, Supa). Основой же карантанской организации была знакомая нам по древнерусскому устройству «весь» («vas») в значении общности и населенного пункта, с поделенной пашней, общим выпасом и лесными угодьями. Следы старой индоевропейской «жупы» сохранились у славян лишь в словенском термине «supan», которым обозначался глава сельской общины, да в названии верхней одежды малороссийской знати – «жупан». Ну, может бьггь, еще в заимствованном с Запада «супе» (нем. die Suppe), названном так, очевидно, потому, что совместное приготовление и поедание его было формой жизни древнегерманской родовой «зиппы»/«зупы» (при Гитлере этот обычай попытались возродить).

Каждая «весь» имела свою территорию, несколько таких поселений в зависимости от географического положения связывались в округ, возможно, называвшийся «жупанией», коль скоро имелся голова-supan». Военную власть в округах осуществляли князья (латинская калька – princeps), центральная власть принадлежала князю-воеводе (dux).

Свободные крестьяне на уровне селения организовывались в совет, называемый «соседством» (словен. sosednja, sosečka). На уровне округа совет именовался «поезда» (pojezda), куда приезжал обычно высший представитель власти, в том числе воевода (что соответствует древнерусским княжеским и царским «поездам»). На общенародном уровне такой совет назывался «веча» (вече). На «вечи» избирался новый воевода, непосредственно или через посланников, так называемых «добрых людей». Воевода посвящался во власть через ритуал на сохранившемся по сей день Княжьем камне, представляющем собой растесанный под трон гигантский обломок какого-то римского строения. По традиции, новый воевода должен был прийти к нему пешком, в простой крестьянской одежде, ведя одной рукой под уздцы кобылу, а другой рукой – быка.

На Княжьем камне восседал старейший по возрасту «косез» – так назывались карантанские бояре. Вокруг стояли другие косезы, воины и народ. Старейший косез задавал воеводе несколько ритуальных вопросов, потом принимал из его рук быка и кобылу и уступал ему место на Княжьем камне. Сидя на камне, князь-воевода торжественно приносил присягу народу и косезам.

Традиция посвящения во власть на Княжьем камне, очевидно, очень древняя и восходит к венетским традициям, потому что существовала и в Великом Новгороде, а новгородские словене, как мы помним, прямого отношения к норичанам VI века, в отличие от прасловенцев-карантан, не имеют. Тем показательней удивительная преемственность этой традиции у разных потомков праславян-венедов.

А вот традиция «идти на роту», то есть принимать присягу, по моему мнению, напрямую наследована восточными славянами от нориков-венедов, поскольку существовала не только в Каран- тании и Новгороде, но и по всей Киевской Руси.

В Карантании «rota» фигурировала как вид присяги в определенных, скрытых от любопытных глаз местах, именуемых «rotišče» (сравни наше «урочище»), а свидетели присяги назывались двояко: «svidok» и «posluh», — так сказать, «взирающий» и «слушающий». Вообще, древнее слово «рота» в значении присяги сохранилось только в двух современных языках – русском и словенском. Согласно Этимологическому словарю русского языка Фасмера (М., 1971. Т. 3. С. 507): «Рота – «клятва, присяга», родственно др.-инд. vratám – «правило, заповедь, закон». Э. Бенвенист в книге «Словарь индоевропейских социальных терминов» пишет: «Торжественная клятва включала несколько действий, одним из которых было шествие к месту присяги. К присяге «шли»: лат. ire in sacramentum «идти к присяге», русск.(уст.) идти на роту».

Действительно, наше слово «рота» в значении «присяга» – устаревшее, но именно от него произошла наша воинская рота и наша артель. Читаем у Даля: «Нет сомнения, что это слово наше и образовалось от роты, присяги: ротники м. мн. уже XII в. составляли в Новгрд. дружины, дававшие старосте своему роту, отправляясь артелями в торговлю или на похождения; рота, присяжная артель, дружина, товарищество, братство. Ротниками звались повольники, ушкуйники, вольница, шайки и артели для набегов, грабежа» (СПб.—М., 1882. Т. IV. С. 105). Что же касается артели, то она и есть, по Далю, видоизмененная рота: «АРТЕЛЬ ж. на севере артиль; артель и рота, с перестановкою, как рожь и аржаной и др., одно и то же древнее слово, от ротитися, обетовать, клясться, присягать» (СПб.—М., 1880. Т. I. С. 24). Кроме того, древней «роте» (восходящей к древнеиндийскому vratám) родственны наши слова «врата», «ворота», «ворот», «рот».

И в русском, и в словенском языке употребляется слово «община» (občina) для обозначения общности людей на определенной территории, которое между тем ныне не является общеславянским. Например, в украинском и белорусском языках вместо него применяется слово «іромада». На общеславянском языке «работа» будет orbota, на старославянском и современном русском – «работа», а вот на древнерусском и старословенском языках оно звучит одинаково – «робота» (robota). Как и в Киевской и Московской Руси, внутренние беспорядки в Карантании назывались «крамола» (carmula), коварное убийство – «разбой» и т. д.

А «норикский конвент», поразительным образом возродившийся в Святославовом «комéнте»?

При этом, по мнению историков, словенский и русский народы наименее связаны друг с другом среди всех славянских народов! Как же тогда возможно удивительное сходство в языках и древних обычаях словенцев и русских? Полагаю, только в том случае, если они имели в древности общих предков – нориков-венедов, упомянутых Нестором-летописцем.

ВОСТОЧНЫЕ СЛАВЯНЕ VI–VIII ВЕКОВ

Густынская летопись говорит о судьбе венедов после исхода из Норика:

«Когда разошелся славянский народ по Сарматии и осело каждое племя его на своем месте, отчего каждое из них по-разному прозвалось (как уже говорилось выше), тогда не имели они над собою общего обладателя, или князя, а только над каждым родом своим владел: один князь был в Новгороде, другой у древлян, третий у полян т. д. А какие обладатели, и устройство тогда у них было, нельзя знать, потому что письма они не имели. Когда же начали они иметь письмо, с той поры и начинают рассказывать о своих обладателях, а также об устройстве своей земли.

Кий, Щек, Хорив, Лыбедь. Вроде бы было у полян три брата-князья – Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь. И были то люди мудрые и смышленые. Жил Кий с родом своим на горе, где спуск Боричев. Брат его Щек жил по другую сторону, на горе, называемой Щекавица. А третий брат, Хорив, жил на третьей горе, которая называется Хоревица. И был там лес великий, в котором ловили зверей.

Киев сооружен. И вот построили они на горе над Днепром город и назвали его Киев, во имя старшего брата. Был здесь и перевоз через Днепр. И с той поры начался этот славянский город Киев».

Рассказ автора Густынской летописи ни в чем не противоречит рассказу Нестора-летописца в ПВЛ. Строить догадки на тот счет, что было после Кия, Щека, Хорива и Лыбеди, осторожный Густынский летописец отказывается:

«Не можем знать, в какие времена и годы и сколько лет княжил этот Кий, и какие были его дела, устройства и войны, и кто после него княжил, и имел сына или нет, и сколько лет после него прошло до великого князя Рюрика, и его ли бояре Аскольд и Дир княжили в Киеве. Потому что о том никакого писания нет, только то знаем, что после смерти сих братьев множество погромов и междоусобных войн было, восстал ибо род на род».

Отметим, что Нестор-летописец пишет в конце XI – начале XII в., что у Кия и братьев всё же было потомство: «И по смерти братьев этих потомство их стало держать княжение у полян…»

Иннокентий (Гизель) в своем «Синопсисе» как бы пытается восполнить пробел в Густынской летописи:

«Первѣе убо старѣйшій брат Кій основа и согради город и мѣсто, на горѣ над рѣкою Днѣпром, нарекши его от своего имени Кіев. Коего же року, лѣтописци россійскіи не пишут, вину дающе, яко тогда писанія не знаяху и тщанія къ нему и дѣйств лѣтных кь начертанію не бысть, но, яко прост и силен, народ въ воинских дѣлех упражняшеся. Един точію лѣтописец описа основаніе града Кіева, року от Рождества Христова 430. […]

Имѣша же тѣ князіе у себе и гетманы. От них же бѣ первый именем Радим, а от того нарекошася радимчане; вторый – Вятко, а от того – вятчане, над рѣкою Волгою; третій – Дулѣпа, а от того – дулѣпяне, над Богом, иже нынѣ нарицаются лучаны».

А живший гораздо раньше Густынского летописца и Иннокентия (Гизеля) польский хронист Ян Длугош (1415–1480) писал в своей «Истории Польши», что Аскольд и Дир были прямыми потомками Кия, Щека и Хорива:

«После смерти Кия (Kyg), Щека (Sczyek) и Хорива (Korew), их сыновья и внуки, что в прямом наследовании шли, владели Русью (Ruthenos) много лет, пока, в свою очередь, наследование не перешло к двум родным братьям, Аскольду (Oszkald) и Диру (Dir)».

В древнерусских летописях, дошедших до нас, не отражено это генеалогическое построение. Хроника Длугоша является единственным источником (среди тех, что писались до XV века), который привязывает двух братьев с местным киевским родом. Аналогичная летописная традиция была отражена у М. Стрый- ковского (который, в отличие от Длугоша, хорошо знал русский язык и читал не дошедшие до нас русские летописи) и в «Киевском Синопсисе». Скорее всего, именно от Длугоша пошло это известие в другие поздние источники, в том числе и в «Киевский Синопсис». На это указывал и украинский советский историк М. Ю. Брайчевский.

Гипотезу об Аскольде и Дире из рода Киевичей поддерживали многие историки – А. А. Шахматов, Б. А. Рыбаков, М. Н. Тихомиров, П. П. Толочко и другие. М. Н. Тихомиров был уверен, что этот отрывок являлся первоначальным текстом рассказа о начале Русской земли. Только здесь нужно учитывать то, что данные о Руси в хронике имеют сокращенный вид. И можно только предполагать: были ли они трактовкой хрониста, или все же взяты им из неизвестного нам источника.

В пределах столетий время основания Киева мы можем определить достаточно точно. Надо полагать, оно произошло не позже VII века, ибо об этом говорит единственное сохранившееся иностранное свидетельство – армянского историка VII в. Зеноба Глака, который рассказывает об основании города Куара в стране полуни (полян) Куаром, Ментеем и Хереоном. Учитывая, что в ту пору подобное известие из лесов Поднепровья не могло попасть в Армению быстро, речь у Глака, скорее всего, идет о событиях VI в. Но насколько реальна указанная Иннокентием со ссылкой на Стрыйковского дата «от Рождества Христова 430»?

Если Нестор-летописец выводит полян от нориков-венедов, то, стало быть, и вожди полян, Кий с семейством, были нориками. В таком случае, почему бы ему не основать Киев в 430 г., учитывая, что уже с 420 г. Прибрежный Норик фактически не принадлежал Западной Римской империи и провинцию бороздили разнообразные завоеватели? Да, массового; исхода коренного населения тогда еще не было, но беженцы из разрушенных войной мест непременно были. Однако, учитывая, что хронистам XV–XVII вв. ничего не стоило ошибиться на 40-100 лет, как это сделал Длугош с Одоакром и императором Рому лом Августу лом, а Г устынский летописец с вандалами в Африке, Гелимером и Велизарием, я склонен думать, что это всё же случилось на сто лет позже, во время массового исхода венедов из Норика. Да и не было возможности у Кия вернуться в V в. на Дунай, да еще срубить там городок Киевец, потому что не время тогда было на Дунае рубить города. Города в ту пору там горели ярким пламенем. А вот в VI в. южные славяне довольно прочно обосновались на нижнем и среднем течении Дуная, и Кий мог там попробовать закрепиться. К тому же Кий и его братья действовали не сами по себе – они, как указано во всех летописях, были вожди племени полян, а племени, чтобы получить название, надо где-то, в тех же полях, пожить. А если бы они пришли на берега Днепра в V в., то назывались бы не полянами, а по-прежнему нориками или таврисками. Впрочем, и вариант V века не исключен, но с условием, что Кий с братьями и сестрой были потомками нориков уже не в первом поколении и родились здесь, в «Сарматии».

Другое дело, что город на днепровских горах явно существовал и до Кия, когда бы он ни пришел – в V или VI в.

Город – это место, куда стекаются деньги. В деревнях денег нет. У нас теперь даже древность городов стали определять исходя из древности найденных в них монет. Так, недавно отметили 1000-летие Казани – а на основе чего? На основе откопанной там всего одной старинной чешской монеты. Почему же мы тогда давным-давно не отметили 1000-летие Москвы – ведь в ней было найдено целых два горшка с арабскими монетами VIII–IX в.? Но особенно обиженным в этом смысле выглядит Киев.

Киевский писатель Олесь Бузина пишет в книге «Тайная история Украины-Руси»: «Первые находки старинных денег относятся в Киеве ко временам античности. На Замковой горе над Андреевским спуском обнаружена даже монета республиканского Рима – медный ас, чеканенный в 200 г. до н. э. консулом Спуррием Афранием. Монеты просто так по миру не бегают. Залетевший из Италии ас свидетельствует, что племя, засевшее на Замковой горе, кое-что смыслило в международной коммерции. Относилось оно к так называемой Зарубинецкой культуре, обычно считающейся протославянской.

Дальше находки попадаются гуще. Особенно часто римские монеты находили в конце XIX века на Подоле – в самом древнем торговом районе города. Их сбытом забавлялись гимназисты из Подольской гимназии, а киевский коллекционер В. Ляскоронский писал, что ему неоднократно предлагали купить серебряные денарии императоров Адриана и Марка Аврелия, найденные современниками Прони Прокоповны во время копания канав и даже грядок под огороды.

Особенно внушительный клад римского времени обнаружили во время строительства на Львовской площади – целых четыре тысячи монет! Еще один – поскромнее – вблизи нынешней Кирилловской церкви, где тоже сидели какие-то загадочные древние людишки. Причем не просто сидели, а копили, копили, копили… И накопили – скромных «трудовых» 350 монеток, которые и зарыли в горшочке.

Впрочем, не только копили. Иногда еще и грабили. В конце того же благословенного XIX века в Киеве обнаружили оболонский клад, в котором находились исключительно денежные единицы малоазиатского города Антиохии, отчеканенные в III столетии. Как они сюда попали – ясно. В то время территорией будущего Киева владели готы – германское племя, явившееся из Скандинавии и подмявшее местных славян. Тут, как считается, была их столица – воспетый в сагах Данпарштадир – Днепровский город. В 264 г. готы разграбили еще и Антиохию, переправившись через Черное море примерно тем же маршрутом, которым впоследствии будут шастать в Турцию предприимчивые запорожцы. Один из участников этого похода, вернувшись домой, зарыл антиохийские трофеи».

Тысячи римских монет в «несуществующем» городе! Откуда они там, в лесной глуши, далеко-далеко от тогдашних центров цивилизации? Место, где кому-то удалось скопить и спрятать столько денег – точно город, даже не городище, а вот монетку путешествующие по Волге купцы могли обронить где угодно.

Лично у меня нет никаких сомнений, что город, пусть и небольшой, на месте Киева существовал задолго до того, как сюда пришли потомки нориков поляне. Если здесь бывали древнеримские купцы, то почему бы не быть в I в. от Р. Х.  апостолу Андрею? Наверное, как все города древности, предшественник Киева переживал взлеты и падения, разрушался, снова отстраивался, менял имена. Вот и Кий в очередной раз дал ему название, которое, в отличие от прежних Данпарштадиров, закрепилось на века. И произошло это, на мой взгляд, именно по той причине, которую оспаривает Нестор-летописец: «Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: «На перевоз на Киев». Однако, если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду».

Перевозчиком Кий, конечно же, не был, но этимология топонима – «отчего и говорили: «На перевоз на Киев» – кажется мне весьма убедительной. Собственно, таким образом и закрепляются названия – по перевозам, рынкам, церквам, дворцам, площадям, подъемам, спускам и т. п. Возьмите киевские Боричев взвоз, Андреевский спуск и т. д. И в нынешнем-то Киеве до сих пор существует проблема переезда с одного берега Днепра на другой, строятся всё новые мосты, а вы представьте себе VI или VII век! И если человек решил тогда серьезную проблему и организовал постоянную переправу через огромную реку, то имя его, безусловно, могло сохраниться в названии перевоза указанным Нестором образом, перейдя затем на весь город. Для этого князю Кию совсем не обязательно было лично садиться за весла. Люди бы запомнили имя хозяина перевоза только по той причине, что приходилось платить ему мзду. Рядом с моим домом есть один из первых частных магазинов, открытых в 1990-е гг. прошлого века. Хозяином его был человек со звучной фамилией Боргард. Он там лично не торговал, но магазин называли по его имени. Он давно уже умер, этот Боргард, и магазин принадлежит другому человеку, и на вывеске написано «Супермаркет», а называют его в народе по-прежнему – «Боргард»!

Думаю, примерно так же запомнилось и название «Киев». Что же касается спора Нестора с неназванными в ПВЛ оппонентами, то почему бы князю Кию и перевоз не организовать, и в Царьград не сходить?

С другой стороны, именно в том, что название «Киев» закрепилось за перевозом и за городом, я вижу свидетельство того, что Киев в качестве города существовал без перерыва вплоть до времен Аскольдовых, иначе бы появились другие претенденты на закрепление их имен в качестве топонимов.

* * *

Вольный воздух степей и лесов Восточной Европы, вероятно, довольно быстро заставил вспомнить ушедших из Норика венедов-славян те далекие баснословные времена, когда их предки завоевали почти всю Европу и часть Азии. А если всё же они забыли, то им было кому напомнить, ведь в «Сарматии», по словам Густынского летописца, их ждали «свои», то есть местные склавены и анты: «… славяне, снявшись с подунайской стороны, пошли на север, то есть в Сарматию, к своим, где ныне Русская земля есть». Склавенов же и антов готский историк VI в. Иордан изображает как весьма воинственные племена: «За грехи наши анты и славяне свирепствуют повсеместно».

Сохранилось не много свидетельств о жизни восточных славян VI–VIII вв., но кое-какие, и довольно яркие, всё-таки имеются. Вот, например, фрагменты из «Стратегикона», трактата о военном искусстве, автором которого считают византийского императора Маврикия (582–602 гг.):

«Племена славян и антов сходны по своему образу жизни, по своим нравам, по своей любви к свободе; их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинению в своей стране. Они многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище. К прибывающим к ним иноземцам они относятся ласково и, оказывая им знаки своего расположения, [при переходе их] из одного места в другое охраняют в случае надобности, так что если бы оказалось, что по нерадению того, кто принимает у себя иноземца, последний потерпел [какой- либо] ущерб, принимавший его раньше начинает войну [против виновного], считая долгом чести отомстить за чужеземца. Находящихся у них в плену они не держат в рабстве, как прочие племена, в течение неограниченного времени, но, ограничивая [срок рабства] определенным временем, предлагают им выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси, или остаться там [где они находятся] на положении свободных и друзей. У них большое количество разнообразного скота и плодов земных, лежащих в кучах, в особенности проса и пшеницы.

Скромность их женщин превышает всякую человеческую природу, так что большинство их считают смерть своего мужа своей смертью и добровольно удушают себя, не считая пребывание во вдовстве за жизнь.

Они селятся в лесах у неудобопроходимых рек, болот и озер, устраивают в своих жилищах много выходов вследствие случающихся с ними, что и естественно, опасностей. Необходимые для них вещи они зарывают в тайниках, ничем лишним открыто не владеют и ведут жизнь бродячую. Сражаться со своими врагами они любят в местах, поросших густым лесом, на теснинах, на обрывах; с выгодой для себя пользуются [засадами], внезапными атаками, хитростями, и днем и ночью, изобретая много [разнообразных] способов. Опытны они также и в переправе через реки, превосходя в этом отношении всех людей. Мужественно выдерживают они пребывание в воде, так что часто некоторые из числа оставшихся дома, будучи застигнуты внезапным нападением, погружаются в пучину вод. При этом они держат во рту специально изготовленные большие выдолбленные внутри камыши, доходящие до поверхности воды, асами, лежа навзничь на дне [реки], дышат с помощью их; и это они могут проделывать в течение многих часов, так что совершенно нельзя догадаться об их [присутствии]. А если случится, что камыши бывают видны снаружи, то неопытные люди считают их за растущие в воде. Лица же, знакомые [с этой уловкой] и распознающие камыш по его обрезу и [занимаемому им] положению, пронзают камышами глотки [лежащих] или вырывают камыши и тем заставляют [лежащих] вынырнуть из воды, так как они уже не в состоянии оставаться дальше в воде.

Каждый вооружен двумя небольшими копьями, некоторые имеют также щиты, прочные, но трудно переносимые [с места на место]. Они пользуются также деревянными луками и небольшими стрелами, намоченными особым для стрел ядом, сильно действующим, если раненый не примет раньше противоядия или [не воспользуется] другими вспомогательными средствами, известными опытным врачам, или тотчас же не обрежет кругом место ранения, чтобы яд не распространился по остальной части тела.

Не имея над собою главы и враждуя друг с другом, они не признают военного строя, неспособны сражаться в правильной битве, показываться на открытых и ровных местах. Если и случится, что они отважились идти на бой, то они во время его с криком слегка продвигаются вперед все вместе, и если противники не выдержат их крика и дрогнут, то они сильно наступают; в противном случае обращаются в бегство, не спеша померяться с силами неприятелей в рукопашной [схватке]. Имея большую помощь в лесах, они направляются к ним, так как среди теснин они умеют отлично сражаться. Часто несомую добычу они бросают как бы под влиянием замешательства и бегут в леса, затем, когда наступающие бросаются на добычу, они без труда поднимаются и наносят неприятелю вред. Всё это они мастера делать разнообразными придумываемыми ими способами с целью заманить противника»

(пер. с греческого акад. Жебелева).

Однако славяне быстро учились и «правильным боевым действиям», — не исключено, что под влиянием прибывших нориков, которым доводилось некогда сражаться в рекрутировавших их армиях завоевателей Норика.

«На третьем году по смерти императора Юстина, – свидетельствовал в VI в. автор «Церковной истории» Иоанн Эфесский, – двинулся проклятый народ славян, который прошел через всю Элладу… Взял множество городов, крепостей; сжег, ограбил и покорил страну, сел в ней властно и без страха, как в своей собственной, и на протяжении четырех лет, пока император был занят персидской войной и отправил свои войска на Восток, вся страна была отдана на произвол славянам. Они опустошают, жгут и грабят… Они стали богатыми, имеют золото и серебро, табуны лошадей и много оружия. Они научились вести войну лучше римлян…»

«Не другие нашей землей, а мы чужой привыкли владеть» – так говорил, по словам византийца Менандра Протектора, славянский вождь Даврит.

ЯВЛЕНИЕ РУСИ

Существование в Киевской Руси мощного в военном отношении государства еще до появления в Новгороде Рюрика придумали вовсе не антинорманисты в споре с норманистами, – этот факт точно зафиксирован таким важным свидетелем, как византийский патриарх Фотий (820–891). Рюрик появился в 862 г., а вот что говорил Фотий о событиях 860 г., когда войска русов осадили Константинополь в отместку за убийство в Константинополе русских должников-заложников, в своих «Беседах по случаю нашествия россов» (изданных у нас впервые в 1864 г.):

«Народ, ничем не заявивший себя, народ, считаемый наравне с рабами, неименитый, но приобретший славу со времени похода к нам; незначительный, но получивший значение, смиренный и бедный, но достигший высоты блистательной и наживший богатство несметное, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочевой, гордый оружием, не имеющий стражи (внутренней), неукоризненный, без военного искусства, так грозно, так мгновенно, как морская волна, нахлынул на пределы наши…»

Впечатляет описанная Фотием картина появления русских кораблей на рейде Константинополя, напоминающая прибытие ахейских кораблей к берегам Трои в «Илиаде»:

«Помните тот час, несносный и горький, когда в виду нашем плыли варварские корабли, навевавшие что-то свирепое, и дикое и убийственное?

Когда это море, утихнув, трепетно расстилало хребет свой, соделывая плавание их приятным и тихим, а на нас воздымало шумящие волны брани? Когда они проходили перед городом и угрожали ему, простерши свои мечи?»

Здесь, в этой беседе, четко обозначена патриархом Фотием та веха, когда уже не имя славян, а имена «русский» («рус, росс»), «Русь» загремели на всю Европу: «Народ… неименитый, но приобретший славу со времени похода к нам; незначительный, но получивший значение» и т. д. Мы не раз уже отмечали на страницах этой книги, что этнонимы с изменяющимся корнем «рус/рос» – рысичи, россы, расена, этруски, рутены, реты, россомоны, роксоланы, роксаны, руги, русы, пруссы, — древнейшие у венедов, а не только у славян. Версий о том, почему самоназвание «русь», «руськый» стало в IX в. главным среди других восточнославянских этнонимов (даже поляки вплоть до середины XVI в. пользовались им как родственным), много, и один их обзор занял бы целую главу. Но, в сущности, большинство этих версий развивают предположения, высказанные еще Иннокентием (Гизелем) в «Синопсисе»:

«Ибо яко славяне от славных дѣлес своих искони славянское имя себѣ приобрѣтоша, тако по времени от россrьянія по многым странам племене своего россѣяны, а потом россы прозвашася. Нѣціи близ мимошедших времен сказоваху руссов от городка Роси, недалече Великого Новгорода лежаща; иньш – от рѣки Роси; друзіи – от русых волосов, съ яковыми и нынѣ везде много суть руси».

Мне кажется, одна из главных причин возобладания этнонима «русский» такова же, какова причина возобладания этнонима «Deutsch» среди других германских этнонимов, «и больше ни какова», по выражению поэта. Многотысячелетняя устойчивость корня «рус/рос» в венетских и славянских этнонимах говорит о чем-то важном, чего мы, к сожалению, уже не знаем. Возможно, речь идет о генетической памяти.

Следует подчеркнуть, что слова патриарха Фотия, да еще с добавлением: «без военного искусства», сказаны отнюдь не о норманнах, которые в 845 г. взяли Гамбург и Париж, а в 859 г. разграбили Севилью. Мы об этом обязательно еще поговорим в других главах, но начать хотелось бы с другого события, тоже связываемого в общепринятом представлении с Рюриковичами – с Крещения Руси.

Как ни странно, мы не найдем в иностранных исторических источниках сведений о Крещении Руси около 988 года. Об этом писал и украинский советский историк М. Ю. Брайчевский в своем основательном труде «Утвердження християнства на Русі» (1988), к которому мы часто будем возвращаться; об этом же говорили и многие историки Русской православной церкви. Еще в 1888 г., в связи с 900-летием Владимирова Крещения, Ф. Фортинский проделал специальное исследование, отыскивая об этом хотя бы малейшие следы и намеки в европейских хрониках и документах. Результат был ошеломляющий: ни в одном тексте не нашлось никаких сведений по поводу христианизации Руси в конце X в. Ни польские, чешские, венгерские, немецкие источники – не говоря уж об итальянских, французских или английских – не упоминают этого события. Единственное исключение – Титмар Мерзебургский, хотя и он знает только о личном Крещении великого князя Владимира в связи с его вступлением в брак, ничего не говоря об обращении страны или народа.

Еще более странным является молчание православных источников, в первую очередь византийских и болгарских. Крещение Владимира было делом Константинопольской патриархии, однако ни одна греческая хроника конца X – начала XI в. ничего не сообщает об этом событии. В письменных источниках (Лев Диакон, Михаил Пселл, Скилица-Кедрин, Зонара и др.) находим сведения о падении Херсонеса, договоре Владимира Святославича с императором Василием II, вступлении в брак киевского князя с принцессой Анной, участии русской экспедиционной дружины в междоусобной борьбе за константинопольский престол, но ни единого намека на Крещение Владимира и его страны.

Аналогичная картина прослеживается и в восточных источниках, которые, однако, считают Русь IX–X вв. христианской страной. Исключение составляют произведения Яхьи Антиохийского (или Александрийского) и его компиляторов. В своей хронике, дошедшей до нас, Яхья пишет о Крещении киевского «царя и всех, кого охватывали его земли». Это сообщение дословно повторяет историк ал-Мекин, который жил в XIII в., и, в сокращенном виде, Ибн-ат-Атир – багдадский астроном (конец XII – начало XIII в.).

Яхью считают современником Владимира Святославича, но это не совсем точно. Он действительно родился в конце X в., но свою хронику (по крайней мере, тот вариант, который имеется в нашем распоряжении) писал в середине XI в. в 60-е годы, то есть к концу правления Ярослава Мудрого и при его преемниках. К тому времени «Владимирова легенда», то есть версия о начальном Крещении Руси около 988 г., уже существовала и, следовательно, могла оказать влияние на антиохийского хрониста. Поэтому нельзя противопоставлять сообщения Яхьи другим источникам, а тем более основывать на нем какие-либо далеко идущие выводы.

Точно также не следует переоценивать и сообщение армянского хрониста конца X – начала XI в. Асохика (Степаноса Таронского) о том, что «рузы приняли Христа» приблизительно в то время, когда русская экспедиционная дружина во главе с князем Владимиром прибыла в Константинополь для борьбы с врагами императора Василия II. Выражение, употребляемое историком, неясно. Иногда его пытаются трактовать в том смысле, что речь идет о Крещении всей Руси, но этого из текста не видно. Скорее всего, здесь говорится о Крещении самого Владимира и его ближайшего окружения. Во всяком случае, этого сообщения недостаточно, для того чтобы строить на нем ответственную историческую концепцию.

Отсутствие в иностранных источниках сведений о Крещении Владимиром Руси объясняется тем, что впервые официальный акт введения христианства в Киевском государстве состоялся в 860 г., при князе Аскольде. И хотя после убийства последнего в 882 г. христианство утратило значение государственной религии, в глазах соседей Русь оставалась христианской страной. Временная потеря новой верой своих позиций не могла расшатать общепринятое представление, а обращение Владимира окончательно решило религиозный спор в пользу христианства.

Процесс формирования Древнерусского государства охватывает почти все I тыс. н. э. и завершается к середине IX в. Правление Аскольда (погибшего в 882 г.) является действительно яркой страницей в истории ранней Руси, когда молодое государство вышло на мировую арену, завоевав всеобщее признание и утвердив себя как неотъемлемую часть средневековой Европы. Титул кагана (великого князя), принятый Аскольдом, приравнивался к императорскому (царскому) и убедительно свидетельствовал о политических претензиях киевского правителя.

Ко времени Аскольда относятся сообщения арабских писателей о трех центрах Руси (или, по А. П. Новосельцеву, о трех группах русов). Это авторы так называемой группы ал-Балхи: ал-Истахри, Ибн-Хаукаль, анонимная книга «Худуд-ал-Алам», а также значительно более позднее произведение Идриси. По свидетельству этих источников, в середине или начале второй половины IX в. в Восточной Европе существовали три объединения восточнославянских племен – Куявия, Славия и Арсания (Артания). Локализацию этих объединений можно считать установленной – несмотря на многочисленные гипотезы (временами довольно фантастические), высказанные в литературе.

Куявия или Куяба – это Киевская Русь, то есть государство Аскольда. Она охватывала южную группу восточнославянских племен с центром в Киеве. Главное территориальное ядро образовало Среднее Поднепровье – по терминологии А. Н. Насонова и Б. А. Рыбакова, начальная Русь, или же «Русь в узком значении слова». Ее городами кроме Киева были Чернигов и Переяславль.

Славия – объединение северной части восточнославянских и некоторых неславянских племен с центром в Ладоге – Новгородская Русь, о которой есть основания утверждать, что она возникла не позже III в. от Р. Х.  и прямого отношения к Руси Киевской не имела, будучи более древним и самостоятельным славянским образованием.

Серьезные споры вызывает Арсания, но большинство ученых считают, что она локализуется на юго-востоке бывшего СССР – в области Приазовья, Восточного Крыма и Северного Кавказа. Это так называемая Азовская, или Черноморская (Тмутараканская), Русь. В начале третьей четверти IX в. она, очевидно, входит в сферу политического влияния Киева. Позднее здесь сформировалось Тмутараканское княжество, в определенные периоды игравшее заметную роль в жизни Древнерусского государства.

При Аскольде в состав Киевской Руси входили земли полян, древлян, дреговичей и юго-западной части северян (с городом Черниговом). Славия включала территорию ильменских слове- нов, чуди, веси и мери. Между двумя объединениями лежала область кривичей, до 872 г. сохранявшая независимость. Земли вятичей, радимичей и большей части северян еще в VIII в. были захвачены хазарами и находились в подчинении у каганата.

Главные интересы Аскольдовой Руси охватывали юг и юго- восток. Ее привлекали богатые и сильные государства – Хазария, Болгария, Византия, кавказские страны – Грузия, Армения, Албания (Азербайджан), даже отдаленный Багдад. С ними она под держивала активные торговые и политические контакты.

Интересы обеспечения восточного тыла заставляли киевского князя воздерживаться от каких-либо конфликтов с агрессивной Хазарией. Поэтому он не ставил перед собой цели освобождения и присоединения к Руси вятичей, радимичей и северян, которые оставались в составе каганата вплоть до захвата Киева Олегом (882 г.). Зато Аскольда интересовали земли Восточного Крыма и Прикубанья (Арсания), которые должны были стать плацдармом для его активных действий против Закавказья и прикаспийских владений Халифата. В частности, в арабских источниках (ал- Якуби) имеются данные о помощи против арабского нашествия, оказанной «царем славян» («сахиб ас-Сакалиба») — вместе с хазарским каганом и греческим императором – племенам Кахетии («санарийцам»). Известен также поход Аскольдовой дружины на Абесгун (южный берег Каспия), о котором сообщает персидский хронист Ибн-Исфендияр.

Главной (и наиболее выдающейся) внешнеполитической акцией Аскольда были походы против Византии и договоры, заключенные с нею. Относительно вопросов, сколько было походов и когда именно они состоялись, в литературе нет единого мнения. Традиционно принято считать, что реально можно говорить лишь об одном походе, противоречиво описанном в различных документах. В 1963 г. Б. А. Рыбаков на основании внимательного изучения и сравнения источников пришел к аргументированному выводу о многократности Аскольдовых акций против Византии. Не прибегая к детальному анализу свидетельств, попробуем воссоздать события.

В 860 г., при императоре Михаиле III, Русь внезапно напала на Константинополь, что закончилось громкой победой киевского князя, о чем мы говорили в начале главы. Источники ничего не сообщают о заключении в том году договора, но какое-то соглашение было достигнуто, хотя, возможно, и не имело юридического оформления в виде письменного документа. Нетрудно догадаться и о его содержании: Византия откупилась от опасного врага контрибуцией и данью, как это она привыкла делать в подобных ситуациях. Главный политический смысл похода заключался, однако, не в материальной выгоде. Наибольшим достижением Аскольда стало дипломатическое признание Руси и достойного контрагента Византии. Этим походом Киевская Русь утвердила свою международную позицию в Евразии.

Второй поход, по-видимому, состоялся около 863 г. Греческие источники (Никита Пафлагонский) упоминают о нападении Руси на Принцевы острова в Мраморном море. Через три года состоялся новый поход, который, однако, закончился трагически для Руси. Неожиданная буря раскидала киевский флот – и кампания обернулась жестоким поражением. «И бысть въ Кiеве плачь велiй», — констатирует древний летописец под следующим 867 г. Но, как ни странно, именно это печальное для русов-язычников событие привело к появлению православного праздника, весьма почитаемого на крещеной Руси – Покрова Божией Матери. Византийский историк Лев Грамматик так описывает чудесное снятие осады дружиной Аскольда и Дира Константинополя: «Василевс, возвратясь [из сарацинского похода], пребывал с патриархом Фотием во Влахернском храме Божией Матери, где они умоляли и умилостивляли Бога. Потом, вынеся с псалмопением святой омофор Богородицы, приложили его к поверхности моря. Между тем, как перед этим была тишина и море спокойно, внезапно поднялось дуновение ветров и непрерывное вздымание волн, и суда безбожных Руссов разбились. И только немногие избежали опасности».

В 874 г. Аскольд организовал четвертый поход, имевший положительные результаты. До решительной битвы, правда, не дошло, поскольку император Василий I Македонин поспешил заключить с киевским каганом мирное соглашение. На этот раз договор оформлен с соблюдением всех необходимых формальностей. Сам факт подписания соглашения четко зафиксирован в источниках – как византийских (Константин Багрянородный и др.), так и древнерусских (в частности, в Никоновской летописи).

Успешные походы против Византийской империи показали, что Русь входит в число наиболее могущественных государств средневековой Европы, и утвердили ее международный авторитет.

Среди реальных результатов походов Аскольда на Византию и заключенных с империей соглашений (договоров) одним из наиболее важных и далеко идущих, вне сомнений, было введение на Руси христианства. Этот акт, подготовленный многовековой историей проникновения новой веры в среду восточнославянского общества, оказал значительное влияние на историческое развитие наших предков, причем не только в сфере духовной жизни.

АСКОЛЬДОВО КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Достоверность Аскольдова Крещения Руси никогда не вызывала сомнений и не отрицалась в литературе. Но его значение для развития Руси слишком преуменьшалось и затушевывалось. По этому поводу появились две гипотезы, одна из которых приобрела широкое признание в дореволюционной историографии, а другая – в советской.

В старой науке утверждалось, что в 60-е годы IX в. (от уточнения даты пока воздержимся) крестилась не та Русь, которую в конце X в. просветил Владимир Святой, то есть не Киевская, а Черноморская, Азовская, или Тмутараканская. Эту гипотезу отстаивали или поддерживали А. Л. Шлецер, Ф. К. Брун, Д. И. Иловайский, Е. Е. Голубинский, Д. И. Багалей и др.

Советской наукой данная гипотеза была отвергнута. В энциклике патриарха Фотия (главном источнике, имеющемся в нашем распоряжении) отмечено, что в 60-е годы IX в. крестилась именно та Русь, которая угрожала Константинополю, то есть Аскольдова (Киевская). То же самое в летописях Никоновской, Густынской, в «Киевском Синопсисе» Гизеля, в трудах В. Н. Татищева и др. Тмутараканская (или Черноморско-Азовская) Русь (Арсания – по арабским источникам) не представляла собой значительной политической силы и, следовательно, не соответствовала характеристике, данной Фотием.

В советской историографии была популярной точка зрения, которую можно назвать «сословной». Ее смысл заключался в том, что в 60-е годы IX в. крестилась не вся Киевская Русь, не народ, не государство и не страна, а лишь определенная часть общественной верхушки во главе с киевским князем. Государство же в целом продолжало оставаться языческим. Этой концепции придерживались Б. Д. Греков, В. В. Мавродин, М. В. Левченко, Н. Ф. Лавров, В. Т. Пашуто, Г. Г. Литаврин и др.

Некоторые исследователи уточняют мысль о социальной природе обращенной элиты. Так, В. В. Мавродин писал о Крещении «части дружинников-русов, а может, и купцов». Б. Я. Рамм считал, что распространение христианства во второй половине IX–X в. охватило в первую очередь часть «княжеско-дружинной верхушки» и, возможно, «часть богатого купечества». Б. А. Рыбаков писал о принятии христианства «частью русских дружин в IX в.» и т. д.

Процесс христианизации Руси (как любой другой страны) был сложным и длительным. Далеко не сразу новая религия была воспринята народом и преодолела старое, отжившее «паганство». Еще в XII в. на Руси существовали уголки, куда официально утвержденная вера не успела проложить себе путь. Проблема «двоеверия», которое якобы существовало на Руси почти до самого монголо-татарского нашествия, нуждается в специальном рассмотрении. Однако не подлежит сомнению, что окончательное провозглашение государственной религией христианства в 988 г. не сразу привело к ликвидации языческих пережитков.

Эмигрантский историк Русской Церкви A. B. Карташев, а за ним и советский историк М. Ю. Брайчевский поставили вопрос по-другому: когда именно Русь официально стала христианским государством? Когда укоренилась греческая вера, приобретя необходимые организационные формы? Когда, наконец, была создана Русская (или Киевская) епархия? Отметим, что наличие (значительной количественно) языческой прослойки среди населения многоэтничной страны не имеет принципиального значения для положительного или отрицательного ответа на поставленные вопросы.

Думается, Аскольдово Крещение предусматривало Крещение всей Руси – во всяком случае формальное. Одно из двух: либо киевский князь был достаточно сильным и авторитетным для обеспечения новой религии господствующего положения в стране, либо он должен был сойти с политической арены, поскольку языческая часть населения вряд ли согласилась бы терпеть на престоле адепта греческой веры. Забегая вперед, отметим, что Аскольд, вероятнее всего, погиб из-за существования в Киеве еще достаточно сильной антихристианской оппозиции.

Среди советских исследователей наиболее правильно, очевидно, проблему Аскольдова Крещения трактовал академик Б. А. Рыбаков, считающий, что христианами в середине IX в. стали главным образом представители древнерусской социальной элиты. Но сам акт Крещения он рассматривает на общегосударственном фоне как имеющий непосредственное значение для дальнейшего развития Руси в целом. Еще в 1958 г. Б. А. Рыбаков признал акт Крещения кульминационным пунктом в истории Аскольдова государства. «Редактор «Повести временных лет» (1118 г.), — писал он, — по каким-то соображениям утаил от нас это событие (может, потому, что в договоре Олега с греками не упоминается о христианстве) и приписал крещение Руси князю Владимиру Святославичу (988 г.). При этом летописный рассказ оказывался в противоречии с включенным в летопись текстом договора 944 г., где прямо говорится о христианской Руси и о церкви св. Ильи в Киеве».

Далее Б. А. Рыбаков обращает внимание на сообщение «Паннонской легенды» (расширенная редакция «Жития Кирилла») о древнерусском переводе библейских книг и на многочисленные замечания по этому поводу, имеющиеся в славянской литературной традиции. «Очень странно, — констатирует он, — что в редакции «Повести временных лет» 1118 г. нет ни единого слова о «русских письменах», хотя источники, содержащие херсонесский эпизод, были в руках автора. Очевидно, этот рассказ о доваряжских русах в Херсонесе не укладывался в концепцию редактора-норманиста и был выкинут из «Сказания о грамоте словенской». Ссылаясь на Фотия, Константина Багрянородного и на некоторые отечественные источники (Никоновскую летопись, хронографы, труды В. Н. Татищева и др.), Б. А. Рыбаков уверенно говорит о существовании Русской митрополии, созданной во времена Аскольда.

В 1963 г. эта концепция получила завершенную формулировку. Б. А. Рыбаков утверждает, что в первой редакции «Повести временных лет» приобщение Руси к христианству было отнесено к середине IX в. Исследователь считает, что это является центральным элементом всей концепции произведения, значительно деформированной позднейшими редакторами. «Изложение ведется с середины, начало важнейших событий осталось за рамкой текста: «…Словеном бо живущем крещеном…» А кто и когда их крестил? Неужели это было безразлично для киево-печерского историка? Неужели он мог обойти молчанием вопрос о «русьскых письменах», найденных Кириллом в Херсонесе, неужели он не знал того, что руссы впервые крестились при патриархе Фотии в 860-е годы?.. Важнейшие для средневекового историка вопросы – как и когда сложилось то или иное государство, когда и как появилось там христианство и письменность, — эти вопросы остались без ответа…Чья-то рука изъяла из «Повести временных лет» наиболее интересные страницы».

Виновным в фальсификации Б. А. Рыбаков считает Мстислава Владимировича, автора или вдохновителя третьей редакции «Повести временных лет», выполненной около 1118 г. Именно тогда «из рукописи Нестора исчезли все данные о христианстве русов в 860–870 гг. при патриархах Фотии и Игнатии, которые должны были в его повествовании корреспондировать с рассказами о христианстве в Моравии и Болгарии. На их место выдвигалось крещение Руси равноапостольным Владимиром, тезкой Владимира Мономаха, а первыми христианами до общего крещения названы варяги».

Приведенная концепция не нашла дальнейшей разработки в советской литературе. Более того, в поздней работе, посвященной Киевской Руси, Б. А. Рыбаков воздерживается от изложения собственных, заявленных в печати взглядов, ограничившись только фразой: «Первые сведения о христианстве у русов относятся к 860-870-м годам».

Введение христианства на Руси в середине IX в. было событием всесторонне закономерным, тесно связанным с общей исторической обстановкой. В развитии средневековой Европы IX в. наблюдается своеобразный исторический рубеж. Именно в это время большинство европейских народов вступает в эпоху развитого Средневековья: на западе – на руинах империи Карла Великого, в Византии, которая после бурной иконоборческой эпохи вступала в период нового подъема, в Восточной Европе, где только что закончилось оформление славянских государств – Руси, Моравии, Болгарии.

Начиная с конца VIII в. новая вера – христианство – вводится во всех главных государствах тогдашней Европы. Где-то ее утверждали мирным путем, где-то – при помощи оружия; в одних случаях инициатива исходила от местных элит, в других – новая религия приходила извне.

Для славянских народов IX в. также стал переломным этапом. Сравнительно рано христианство нашло признание в югозападной части славянского мира (Хорватия и др.). Наиболее значительные успехи новой религии на востоке приходятся именно на 60-е годы IX в.

В 862 г. началась моравская миссия Кирилла и Мефодия, знаменовавшая собой окончательную победу христианства в Моравии, Чехии, Словакии и начало интенсивного распространения его в Южной Польше. В 863–865 гг. христианство утверждается в Болгарии. Было бы странным, если бы тогдашняя Русь, расположенная рядом с Византией и Черным морем, оставалась в стороне от этого процесса. Тесные экономические и дипломатические связи с Константинополем, возникшие во времена Аскольда, содействовали интенсивному распространению новой веры.

Специального внимания заслуживает миссионерская деятельность Константинопольского патриаршего престола в середине IX в., воплощенная, в частности, в действиях Кирилла (Константина) Философа. Именно он является наиболее активным проповедником греческой веры в славянских странах или же у ближайших соседей славян. Кирилл (как и его брат и сподвижник Мефодий) родился в Солуни, чье население в основном состояло из славян. Отец будущего проповедника был македонянин (следовательно, славянин); мать – солунская гречанка. Славянский язык оба брата знали с детства, что являлось немаловажным фактором в их просветительской деятельности, делало ее понятной для всех славян.

В середине 50-х годов IX в. Кирилл находился в Болгарии и немало сделал для ее христианизации. В 860–861 гг. ездил с миссионерской деятельностью в Хазарию, где добился важных результатов для распространения христианства. В следующем, 862 г. он вместе с Мефодием отправился в Моравию. Это – наиболее выдающаяся миссия великих просветителей, которые осуществили далекоидущие культурно-просветительные мероприятия.

Как видим, Русь не значится в списке стран, ставших объектом проповеднической деятельности Кирилла и Мефодия. Вообще у нас нет ни одного упоминания о мерах константинопольской администрации для обращения самой большой страны Восточной Европы. В свете традиционных представлений о Владимировом Крещении это обстоятельство выглядит очень странным, можно сказать – непонятным.

Действительно, чем объяснить невнимание к народу, который в 60-е годы проявляет необыкновенную политическую энергию, совершает успешные походы против Константинополя, добивается немалых успехов во взаимоотношениях с империей, заключает с ней выгодные для себя соглашения, налаживает тесные торговые и политические отношения и т. п.? Почему Кирилл именно в эти годы следует сначала на северо-восток, в Хазарию, и далее – на северо-запад, в отдаленную Моравию, игнорируя север, куда его должна бы вести элементарная логика развития международных отношений того времени?

Дать ответ на поставленные вопросы, опираясь на традиционные представления, невозможно. Дело в том, что к началу 60-х годов IX в. Русь уже была христианской страной, там существовала епархия и проповедь новой веры была прямой заботой молодой Русской Церкви.

Таким образом, Аскольдово Крещение представляло собой событие широкого международного значения. Независимо от окончательных результатов, этот процесс отражен в источниках того времени. Другое дело, что сама христианизация оказалась слишком сложным и длительным процессом и должна была пройти через ряд стадий и сложные рубежи.

Главным источником, который отразил христианизацию Руси в 60-х годах IX в., является энциклика (Окружное послание) патриарха Фотия, который сам осуществлял этот акт. Обращаясь к Восточным Церквам, подчиненным Константинопольской патриархии, Фотий писал, подчеркивая успехи Православия: «Не только болгары обратились к христианству, но и тот народ, о котором много и часто говорится и который превосходит других грубостью и зверством, то есть так называемые русы. Поработивши соседние народы и через то чрезмерно возгордившись, они подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они переменили эллинскую и безбожную веру, в которой прежде содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число преданных нам и друзей, хотя незадолго до этого грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. И в них возгорелась такая жадность веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды».

Сообщение очень четкое по изложению. В нем идет речь не просто о распространении христианства на Руси, а об официальном введении новой веры, и употребляется этноним «русы», который норманисты приписывают варягам Рюрика, Крещения вместе с Киевской Русью не принимавшим. Русь не только приняла Христа, она отказалась от язычества («эллинской и безбожной веры»), то есть формально стала христианской державой, хотя приобщение ее подданных к новой вере затянулось на продолжительное время.

Специального внимания заслуживает упоминание о «пастыре, принятом на Руси». Речь идет не о случайном проповеднике, присланном в страну, которая подлежит обращению, а об официальном лице, ответственном за состояние религиозных дел на Руси и наделенном патриархией определенными правами. Это означало, что Русь получила собственную церковную организацию – епархию (какую – другой вопрос) — и пастырь был архиереем новообразованной кафедры. К сожалению, в энциклике не упомянут ранг рукоположенного иерарха. Как увидим далее, сведения об этом имеются в других источниках – византийских и, особенно, отечественных.

Важными являются и упоминания о вреде, причиненном Русью перед принятием христианства Византийской империи. Акт Крещения был непосредственно связан с походом Руси на Царьград, то есть с экспедицией Аскольда, которая напугала византийцев и нашла яркое отражение в двух речах Фотия, дошедших до нас.

О Крещении Руси в IX в. сообщают еще некоторые греческие источники, среди которых первое место принадлежит произведению Константина Багрянородного. Правда, он писал в середине X в., поэтому достоверность этого источника определяется характером информации, которой располагал автор. Он был внуком Василия I Македонина, основателя македонской династии на византийском престоле, убийцы императора Михаила III и одного из тех властителей, с которыми довелось иметь дело Аскольду.

Перу порфироносного историка принадлежит жизнеописание его деда; именно в этом произведении находим интересующее нас свидетельство.

«И народ русов, — пишет Констатин, — воинственный и безбожнейший, посредством щедрых подарков золота и серебра и шелковых одежд он (император Василий П. – A.B.) привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил сделаться участниками Божественного Крещения, и устроил так, что они приняли архиепископа, получившего рукоположение от патриарха Игнатия. Архиепископ, прибыв в страну сказанного народа для помянутого дела, принят был благосклонно. Властитель того народа, созвав собрание подданных и председательствуя с окружавшими его старцами, которые по причине долгой привычки более других привержены были к суеверию и рассуждая о своей вере и вере христиан, призывает и спрашивает, что (архиерей. – A.B.) возвестит и чему будет их учить. Когда епископ предложил книгу Божественного Евангелия и рассказал им историю о некоторых чудесах Спасителя нашего и Бога, и рассказал им историю некоторых чудес, совершенных Богом в Ветхом завете, то русы тотчас поспешили сказать: «Если и мы не увидим чего-нибудь подобного, и в особенности того, что ты говоришь о трех отроках в печи, то совершенно тебе не поверим и не будем слушать твоих речей». Он же, будучи уверен в неложности того, кто сказал; «Аще что просите в имя Мое, примите», и еще; «кто верует в Меня, в дела, которые Я творю, сотворит, и больше сих сотворит, когда сотворенное должно быть не для суеславия, а для спасения душ», — сказал им: «Хотя и не должно искушать Бога, однако, если вы от всего сердца решили приступить к нему, просите, что хотите – Бог обязательно сделает по вере вашей, хотя я есть смиренный и малейший». Они же просили самую книгу веры христианской, т. е. Божественное и Священное Евангелие бросить в разожженный огонь, обещая, если она останется невредимою, приступить к Богу, которого он (архиерей. — A.B.) проповедует. После того как это было сказано, священнослужитель поднял глаза и руки к богу и воззвал: «Прослави имя Твое святое, Иисусе Христе, Боже наш, и ныне пред глазами народа сего». И брошена была в печь с огнем книга святого Евангелия. По прошествии достаточного времени, когда печь погасла, обретен был священный свиток, непострадавшим и неповрежденным, и не получившим от огня никакого ущерба, так что даже кисти на концах связывавших его шнуров не потерпели никакого вреда или изменения. Увидев это и быв поражены величием чуда, варвары без сомнений начали креститься».

Сообщение Константина Багрянородного несет очень важную и достоверную информацию: во-первых, о Крещении Руси как целой страны; во-вторых – об основании Русской епархии в ранге архиепископии.

Очень коротко упоминается об этом же у так называемого Продолжателя Феофана: «несколько позднее посольство их (русов. – A.B.) прибыло в царский город с просьбой сделать их участниками святого Крещения, что и было выполнено».

Рассказ Константина Багрянородного повторен в византийских хрониках XI–XII вв. (Скилица – Кедрин, Зонара и др.). Эти свидетельства не имеют самостоятельного источниковедческого значения, так как в них отсутствует какая-либо дополнительная информация. Однако они убедительно свидетельствуют, что факт Крещения Руси в третьей четверти IX в. был признан в Византии XI–XII вв. и в достоверности его никто не сомневался. Для греческой историографии Русь конца IX–X вв. была христианской страной начиная со времен Аскольда. «Заговор молчания» относительно Владимирова Крещения получает документальное разъяснение.

Греческие историки XI–XII вв. были неплохо информированы о киевских делах. Утвержденная в Византии концепция христианской Руси, естественно, сталкивалась с версией Владимирова Крещения, в которой христианизация страны приписывалась только Владимиру Святому. Эта легенда нашла отражение и в греческой литературе, но настолько своеобразное и неожиданное, что трудно усмотреть в ней определенную историографическую версию. Интересным документом является так называемая Бандуриева легенда, принадлежащая анонимному византийскому автору.

В конце XVII в. Ансельм Бандури издал неизвестную до тех пор повесть, посвященную Владимиру Святому. Более полный текст опубликован позднее В. Е. Регелем. Содержание его составляет своеобразную контаминацию разных сюжетов. Русь, согласно этой версии, крестил Владимир, но он имел дело не с Василием II Болгаробойцей, как было в действительности, а с Василием I Македонином, современником Аскольда. В роли просветителей Руси выступают Кирилл и Афанасий (последний, вероятно, заменил Мефодия) — сподвижники архиерея, который продемонстрировал чудо с Евангелием. Для успеха просветительской миссии они создают специальный славянский алфавит из 35 букв.

Здесь объединены по меньшей мере три совершенно разных предания: 1) сведения о первом Крещении Руси, которые идут от Константина Багрянородного; 2) история моравской миссии Кирилла и Мефодия, во время которой создан славянский алфавит; 3) личное Крещение киевского князя Владимира Святославича в конце X в.; 4) возвращение христианству значения официальной религии на Руси.

Бандуриева легенда представляет собой исключительно важный, можно сказать уникальный документ, который отразил удивительное переплетение исторических тенденций и идеологических концепций. Его значение выходит далеко за рамки самого произведения, так как помогает объяснению и интерпретации многих других источников. Как видим, кроме того, что в роли просветителя Руси выступает Владимир Святославич, сам акт Крещения отнесен к временам Василия I Македонина, Кирилла и Афанасия-Мефодия, то есть ко второй половине IX в.

Распространение христианства у восточных славян в IX–X вв. засвидетельствовано и в арабских источниках. В частности, Ибн-Хордадбег (автор конца IX в.), рассказывая о русах (точнее, русских купцах, которые приезжали в Багдад), подчеркивал: «И выдают они себя за христиан, и платят джизию». Приведенный текст, правда, звучит несколько двусмысленно: русы «выдают» себя за христиан, но были ли они действительно ими? Между тем, учитывая ситуацию, этот оттенок неясности можно снять. Прикидываться христианами в Багдаде, не являясь ими в действительности, вряд ли имело смысл: столица ислама не обещала адептам греческой веры никаких преимуществ или удобств. Выгоднее было бы притвориться магометанами. Разгадка проста: во второй половине IX века русские купцы, даже будучи язычниками, больше знали о христианстве, нежели об исламе. Это – косвенное подтверждение Аскольдова Крещения Руси.

Но не исключено, что свидетельство Ибн-Хордадбега следует понимать в прямом значении: русы считают себя христианами, то есть действительно принадлежат к этой вере (хотя бы формально). В этом случае все русское купечество оказывается христианским. Речь идет не только о наличии христианской прослойки среди древнерусского населения, но и о религиозной однородности последнего. Иначе автор подчеркнул бы, что некоторые русы в Багдаде называют себя христианами.

Ибн-Хордадбег писал свою книгу в 80-х годах IX в., следовательно, являлся современником Аскольда. Таким образом, его сведения о Руси относятся ко времени перед переворотом 882 г., в результате которого во главе Киева стала проязыческая и антихристианская партия. Во второй половине IX в. Русь официально считалась христианской страной; ее граждане должны были «выдавать себя за христиан» даже тогда, когда в глубине души оставались язычниками. Трудно подыскать для подобной ситуации более точную, более адекватную и более удачную формулу, чем та, которую употребил арабский писатель.

Другие сведения приводит ал-Масуди, автор X в. Его данные принадлежат более позднему времени, нежели свидетельства Ибн-Хордадбега, но более древнему, чем эпоха Владимира. В его произведении одна часть славян выступает христианами, а другая – язычниками. «Они имеют много городов, — пишет Масуди, — а также церкви, где вешают колокола, в которые бьют молотком, — подобно тому, как у нас христиане ударяют деревянным стукалом по доске».

Некоторые исследователи считают, что приведенное свидетельство относится преимущественно к западным славянам. Названные в тексте географические реалии, однако, с определенностью указывают на Киевскую Русь, население которой было соседями хазар и волжских булгар. Его связи простираются до Волги, Дона, Северного Кавказа, а Черное море ал-Масуди называет «Русским». Упоминание о царе Дире (брате Аскольда) также ведет нас в Киевскую Русь.

Сведения ал-Масуди, отражающие религиозный дуализм славян, также вполне соответствуют историческим фактам. Во времена Олега, Игоря и Ольги на Руси существовали христианская и языческая партии, что хорошо засвидетельствовано соглашением 944 г. Следовательно, можем констатировать высокую информированность и этого автора о русских делах.

Особенно важными являются свидетельства ал-Марвази. Он жил и писал в начале XI в., но пользовался весьма достоверными текстами более раннего времени (главным его информатором, по-видимому, был ал-Бируни).

Ал-Марвази пишет: «…и таким образом воспитывались они (русы. — A.B.) до тех пор, пока не стали христианами в месяцы трехсотого года. И когда они обратились в христианство, религия притупила их мечи, и вера закрыла им двери занятия и вернулись они к трудной жизни и бедности, и сократились у них способы существования…». Что касается ясности и определенности, то сообщение не оставляет желать лучшего. Для нас важным является упоминание о Крещении Руси задолго до Владимира. При этом речь идет об обращении не отдельных лиц из числа представителей общественной верхушки, а народа в целом.

Наиболее интересной представляется дата: 300 г. хиджры соответствует 912 г. нашего летоисчисления. Имеется в виду год смерти Олега Вещего и начала самостоятельного правления Игоря Старого. Марвази взял за хронологический репер не сам акт первого Крещения, а конец антихристианского террора, развязанного после 882 г. С источниковедческой точки зрения эта неточность очень важна: она подтверждает достоверность основного содержания. Исключая мысль о поздней вставке, следует отметить также точную характеристику тяжелого положения Руси при первых Рюриковичах, когда достижения Аскольдова периода в значительной степени были утрачены и государство, озабоченное проблемой территориальной целостности и занятое борьбой против центробежных тенденций, утратило свои позиции в международных делах, потеряв не только дипломатический престиж, но и экономический потенциал. Понятно, что причины лежали не в духовно-идеологической, а в социально-экономической сфере. Поэтому не следует удивляться акцентации факторов, предложенной средневековым автором, совершенно естественной для правоверного мусульманина.

Серьезного внимания заслуживают и отечественные источники. Принято считать, что они не сохранили никаких воспоминаний о первом Крещении Руси. Дореволюционный историк Е. Е. Голубинский, например, считал этот факт главным аргументом для отрицания Аскольдова Крещения Киевской Руси. В действительности это утверждение неверно. Древнерусских свидетельств о христианизации IX в. немало, и они достаточно красноречивы.

Прежде всего – летописание. Официальная историографическая традиция однозначно восприняла Владимирову версию, и сюжет об утверждении на Руси греческой веры излагался не только одинаково по содержанию, но и одними и теми же словами. Однако в некоторых кодексах имеются определенные реминисценции более древней версии, которая относила обращение страны к третьей четверти IX в. — ко времени Аскольда и патриарха Фотия. Выше приводилось мнение Б. А. Рыбакова о том, что рассказ об Аскольдовом Крещении содержался в Нестеровой редакции «Повести временных лет» и исключен оттуда авторами третьей редакции 1118 г.

Из текстов, которые до нас дошли, важнейшей является Никоновская летопись – грандиозная компиляция середины XVI в. Ее авторы использовали многочисленные древние документы, позднее, к сожалению, утраченные. По мнению Б. А. Рыбакова, среди утерянных документов была и «Летопись Аскольда» – хроника, начало которой относится к 865–866 гг. Среди фрагментов, которые восходят к киевскому летописанию IX в., есть эпизод под заголовком «О князи Рустемъ Оскольде».

После рассказа о бескровном походе 874 г. киевского правителя читаем: «Василіе же много воиньствова на Агаряны и Манихеи. Сътвори же и мирное устроение съ прежереченными Русы, и преложи сихъ на христіанство и обещавшеся креститися, и просиша архіерья, и посла къ нимъ царь». Далее идет краткое изложение известного нам уже повествования о нетронутом огнем Евангелии, по-видимому, заимствованное из греческих хроник (у Скилицы или Зонары). Трудно судить, кому принадлежит это извлечение из рассказа Константина Багрянородного – древнерусским летописцам или составителям Никоновского свода. Заметим, что второе предположение представляется нам более вероятным. Именно влиянием греческой традиции можно объяснить тот факт, что Аскольдово Крещение отнесено ко времени Василия I Македонина и патриарха Игнатия. Но цитированный отрывок, предшествующий рассказу о чуде, очевидно, взят из хроники IX в.'

Отдельную проблему (до сих пор не разгаданную) представляют собой некоторые тексты из Никоновской летописи, посвященные Владимиру Святому, где приведены имена патриарха Фотия и митрополита Михаила, рукоположенного им на Русь.

Всего таких отрывков четыре. В первом из них под 988 г. сообщается о назначении Михаила на Русь; здесь же подана развернутая характеристика новопоставленному иерарху. Под 989 г. рассказывается о приходе Михаила в Киев и Крещении им сыновей Владимира. Под 990 г. содержится сообщение о мерах по распространению новой веры в стране, осуществленных митрополитом, шестью приданными ему епископами и при участии Добрыни и Анастаса Корсунянина; о Крещении Новгорода, низвержении идолов, обращении «многих людей», строительстве церквей и назначении пресвитеров «по городам и селам». Под 991 г. — сообщение о Крещении Михаилом и четырьмя Фотиевыми епископами (два оставались в Киеве) Ростовской земли, а также об успехах новой веры на Руси. Наконец, под 992 г. читаем о Крещении Владимиром и двумя Фотиевыми епископами Суздальской земли, о смерти митрополита Михаила и направлении на Русь Фотием нового архиерея – Леона.

Анахронизм этих фрагментов (Фотий умер в 891 г. – за столетие до Владимирова Крещения) давно привлекает внимание исследователей, но до сих пор не находит удовлетворительного объяснения. Проблема усложняется тем, что соединение имен Константинопольского патриарха, жившего и действовавшего в IX в., и киевского князя в конце X в. встречается еще в некоторых других древнерусских документах – в списках «Повести временных лет», в Церковном уставе Владимира, в произведении В. Н. Татищева и т. п.

Краткие упоминания о назначении Фотием митрополита Михаила (или, согласно другой версии, Леона) на Русь, о Крещении Новгорода и Северо-Восточной Руси встречаются во многих летописных сводах: Новгородском четвертом, сокращенном 1495 г., в Московском 1497 г.; Уваровской летописи и др.

Летописные отрывки, о которых идет речь, давно волнуют исследователей. Д. С. Лихачев, например, в комментариях к «Повести временных лет», приводя выписки из Никоновской летописи, констатировал: «Исторические основания всех этих сообщений также не известны». Исследователь Никоновской летописи Б. М. Клосс вообще уклонился от анализа этих эпизодов, сославшись на то, что «проблема уникальных известий Никоновской летописи во всей ее полноте выходит за рамки книги и заслуживает самостоятельного изучения».

По сути, единственная попытка как-то объяснить фантастическое источниковедческое явление принадлежит Е. Голубинскому. Согласно его предположению, в комментируемых документах отразились упоминания о первом Крещении Руси, базировавшиеся на энциклике Фотия. Это – простейшее предположение, которое прежде всего приходит в голову и которое кажется вполне бесспорным. Но само по себе оно ничего или почти ничего не объясняет. Непонятно, для чего киевским книжникам конца X в. (или более позднего времени) понадобилось искусственно вводить имена Фотия и рукоположенного им архиерея в тексты, которые к ним не имеют никакого отношения.

Главная ошибка всех предыдущих исследователей состояла в том, что они относили протографы загадочных текстов к X или даже к XI в., стремясь объяснить, каким образом имена Фотия и Михаила могли попасть в документы, посвященные Владимиру Святому. В действительности же проблему необходимо повернуть на 180 градусов и свести к вопросу, каким образом имена Владимира и некоторых его сподвижников появились в текстах IX в., посвященных Фотию и Михаилу, что коренным образом меняет дело.

Препятствием для верного понимания ситуации стала мысль, что письменность на Русь пришла из Болгарии только после религиозного акта 988 г. и, таким образом, никакой более древней историографической традиции здесь быть не могло. Новейшие исследования и археологические находки (например, кириллическая Гнездовская надпись сер. X в.) доказали ошибочность данного утверждения, а реконструкция «Летописи Аскольда» перевела проблему совершенно в иную плоскость. Опыт воссоздания этого первого исторического произведения в нашей стране дал интересные результаты. В частности, был объяснен факт использования фрагментов Аскольдовой хроники летописцами XI в. в эпизодах, посвященных значительно более позднему времени, с переадресовкой и передатировкой сведений, которые в них содержались.

Рассказ о первом Крещении Руси в 860 г., как считают Б. А. Рыбаков и М. Ю. Брайчевский, занимал центральное место в «Летописи Аскольда» и именно он заимствован Нестором в первой редакции его произведения. Однако любое упоминание об этом событии не вязалось с версией Владимирова Крещения и поэтому тщательно изымалось из всех текстов – независимо от их характера и содержания. Летописное сообщение об Аскольдовом Крещении было основательно переработано и соотнесено с религиозным актом 988 г. Но, последовательно заменяя имя Аскольда на имя Владимира, книжники XII в. не позаботились «выправить» имя патриарха, который осуществил Крещение Руси, создал древнерусскую церковную епархию и рукоположил иерарха.

Стремление как-то согласовать многочисленные свидетельства о введении христианства на Руси в середине IX в. с официально утвержденной версией о Владимировом Крещении 988 г., освященной церковной традицией, породило интересную концепцию о многоступенчатом процессе христианизации наших предков. Изложение этой схемы находим в Густынской летописи, где приведена хронологическая схема с пятью последовательными этапами данного процесса.

Первый этап – миссия апостола Андрея; второй – Крещение Болгарии и Моравии в 60-е годы IX в.; третий – Аскольдово Крещение во второй половине IX в.: «Третее крестишася славяне, си есть наша Русь, при патрiарсе Фотiи, по смерти Игнатiя патрiарха, при Василiи Македоне царе, якоже историкъ церковный Зонаръ и Куропалятесъ глаголетъ. Егда Василш царь сотвори миръ со Рускимъ народомъ, хотяще ихъ привести ко истьнньи вере, еже они обещашася: посла же имъ царь митрополиту Михаила и иныхъ епископъ. Словене же раскаявшеся глаголаху: «аще не видмъ прежде чудесь, бывающихъ о имени Христове, его же ты проповедавши, не имемъ веры»; четвертый этап – Крещение Ольги; пятый – Владимира.

Если отбросить второй этап, который не имеет к истории Руси прямого отношения, то процесс утверждения греческой веры на Руси освещен правильно. Речь идет о трех основных этапах: Аскольдово Крещение 60-х годов IX в.; Крещение Ольги, что стало своеобразной кульминацией в борьбе христианства против язычества на протяжении 882–988 гг.; Крещение Владимира, которое знаменовало окончательную победу новой веры. Приведенная схема отвечает реальному состоянию событий, хотя конкретное развитие было намного сложнее.

Аналогичная поэтапная схема, фиксирующая христианизацию Руси во времена Аскольда как необходимую стадию в процессе утверждения новой веры в нашей стране, присутствует в некоторых летописных произведениях, правда, более позднего происхождения. Эта схема, выйдя за рамки отечественной историографии, нашла отражение в некоторых западных хрониках и как проявление обратного влияния – в «Киевском Синопсисе» Гизеля. В последнем Аскольдово Крещение представлено как третий этап, причем приводится конкретная дата: 886 г.

В. Н. Татищев при составлении своего исторического труда использовал многочисленные источники, в том числе и такие, которые не дошли до нас.

Отношение исследователей к «Татищевским сведениям» (материалам, отсутствующим в наличных документах) прошло достаточно интересную эволюцию. Сначала их использовали без необходимой критичности, как и любые другие древние тексты. Потом возникла противоположная тенденция вообще отрицать их источниковедческое значение. В частности, особое раздражение почему-то вызывала «Иоакимовская летопись», на которую В. Н. Татищев ссылался особенно охотно и был склонен оценивать ее выше, чем Несторову «Повесть временных лет». Еще в 1945 г. В. В. Мавродин называл эту летопись «классической подделкой XVIII в.».

В последнее время ситуация коренным образом изменилась. Исследования послевоенного времени доказали источниковедческую ценность «Истории Российской», которая требует (как и всякий другой документ) критической проверки – как положительной, так и отрицательной. Мы не имеем права ничего принимать на веру без надлежащей проверки, но не менее опасным является и голословное отрицание чего бы то ни было. Не подлежит сомнению честность В. Н. Татищева как историка. Сведения, которые он приводит из утраченных ныне документов, действительно существовали. Другое дело, что сами эти источники требуют критического отношения. Произведение В. Н. Татищева важно для нас как промежуточное звено между современным исследователем и теми текстами, которые безвозвратно утрачены.

Среди аутентичных источников, использованных В. Н. Татищевым, была и Иоакимовская летопись-хроника XVI–XVII вв., типичная для своего времени, подобная произведениям М. Стрыйковского, М. Кромера и др.

Факт введения христианства на Руси при Аскольде В. Н. Татищев подчеркивает неоднократно. Исследователь перечисляет стадии в процессе христианизации славянских стран, заимствованные из известных нам источников. Однако этапов у него оказывается не пять, а шесть, так как Крещение Болгарии и Моравии В. Н. Татищев считает разными стадиями процесса. Аскольдово Крещение, таким образом, отнесено им к четвертому этапу.

«Четвертое Кресчение в славянах, — пишет историк, — точно до нас принадлежит и есть первое в Руси, через кир Михаила митрополита и показаном чуде незгоревшего Евангелия. Сие по летом во время Оскольдово, который от грек Рос омянован и в 867 г. Кресчение приял, яко Бароний из Кедрина и Курополата в том и 867 г. сказует тако: «Рос, князь скифский, часто на места поморские нападая, около Чернаго моря разорял и бе от него в Константинополи бедствие немало. Рос той к царю Михаилу [тому лету] послов прислал и святое Кресчение испросил».

Далее помещен знакомый нам рассказ о чуде с Евангелием. Это событие В. Н. Татищев (ссылаясь на того же Барония) относит к 886 г.: «Сие по летом было бы во время Ольгово, но Бароний здесь тоже, что выше, вспоминает во время Оскольда, что утверждается, во-первых, патриарх Фотий в письмах восточным патриархом в том же 863-м объявил и не князя Роса, но народ россов имянует; другое, построенная на фобе его церковь святаго Николая уверяет, о чем в примечании часть II, н. 56,63 и 121, яко же несумненно, что в Киеве задолго до Владимира идо пришествия Ольгова в Киев церковь в Киеве и христиан много было, о чем в части II, н. 131 и 140, яко же Иоаким о нем и княгине Ольге, гл. 4, н. 31, 32, 36».

В приведенных отрывках есть ссылки не только на феческие документы (Кедрин, Фотий) и церковного историка Цезаря Барония (XVI в.), но и на Иоакимовскую летопись. К сожалению, манускрипт, который находился в распоряжении историка, оказался поврежденным: не хватало части текста, где шла речь об Аскольдовом Крещении: «Здесь на стране подписано: утрачены в летописце 2 листа. А зачато: Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары. По сему дознаюсь, что о Кресчении Оскольда утрачено и Михаил сей кир Михаил митрополит, показавшей чудо незгоревшим Евангелием, гл. 3, п. 10». В другом месте: «Оскольд… был кресчен и видно, что Иоаким его Кресчение описал, но оное утрачено, как выше, н. 29 показано, и для того блаженным имяновал».

Свидетельство чрезвычайно важное. Если в Иоакимовской летописи Аскольд назван «блаженным», то, следовательно, он имел перед церковью немалые заслуги, признанные официально. Более того, В. Н. Татищев имел какие-то основания утверждать канонизацию киевского князя, которого он называет первым отечественным мучеником: «Его же (Аскольда. — A.B.) можно за перваго в Руси мученика почитать и Улеб, брат Святославль, от неведения истории забыты и в святцы не внесены». Понятно, выдумать такое В. Н. Татищев не мог: цензура и Православная Церковь не простили бы ему этого. Очевидно, историк имел в своем распоряжении древнюю версию, письменно зафиксированную, возникшую, вероятно, еще в Довладимирово время – скорее всего, сразу же после переворота 882 г.

Наиболее интересным из приведенных В. Н. Татищевым фактов является письмо патриарха Фотия, написанное в третье лето после Крещения Руси и адресованное киевскому правителю и митрополиту Михаилу Сирину. Государь назван Владимиром; это вводит документ в рассмотренную выше категорию текстов, объединивших имя святого равноапостольного князя с именами Фотия и Михаила. В действительности же адресатом письма должен быть Аскольд.

Сообщение о письме сюжетно связано со сведениями об обмене послами между Римом и Киевом (инициатива исходила от Ватикана). О приходе папских послов на Русь «с любовью и честью» рассказывается и в Никоновской летописи, но свидетельства В. Н. Татищева более подробны. «Тогда же (991. – A.B.) приходили послы от папы римского и принял их Владимир с любовью и честию и послал к папе своего посла. У ведав же о сем патриарх Царяграда писал ко Владимиру и митрополиту Михаилу, еже не добро с папою соглашаться, глаголя, что вера римская не добра…» (далее приводится письмо, посвященное некоторым догматическим расхождениям между православием и католичеством).

Цитированный текст содержался в утраченном Новгородском своде, выписки из которого В. Н. Татищеву передал А. Ф. Хрущев. Из этих выписок историк заимствовал некоторые сведения, критическая проверка которых дает основания считать их вполне серьезными документами. Краткое упоминание о письме помещено в Раскольничьей летописи, высокая источниковедческая ценность которой недавно подтверждена Б. А. Рыбаковым.

В. Н. Татищев считал письмо Фотия достоверным. Он обратил внимание на очевидный анахронизм сообщения и предложил следущее объяснение: «В имени патриарха ошибенось, ибо Фотий задолго прежде умер… а в сие время был Сергий, сродник Фотиев… По сему, видимо, Фотием его по фамилии именовал, следственно, письмо следущее несумненно». Естественно, объяснение «через фамилию», допустимое для автора XVIII в., в наше время не может оцениваться иначе, как историографический курьез.

Вопрос о достоверности Фотиевого письма необходимо рассматривать в соотношении с другими аналогичными документами, объединяющими имена Фотия и Михаила Сирина с именем Владимира Святого, о чем шла речь выше. Подчеркнем, что письмо с таким содержанием не могло появиться в конце X в. В то время Церковь, по сути, не разделялась еще на Западную и Восточную, а открытая полемика между Римом и Константинополем не велась. Особой опасности «латинская ересь» тогда не представляла, и Константинопольская патриархия спокойно смотрела на отношения Киева с католическими странами. А вот в правление Аскольда появление римских легатов в Киеве не могло не вызвать острой реакции Царьградской кафедры, так как это было время напряженнейшего конфликта между Западом и Востоком, который едва не привел к окончательному расколу.

Таким образом, письмо, о котором сообщает В. Н. Татищев, действительно написано Фотием, но не в 991, а в 863 г. и адресовано не Владимиру Святому, а Аскольду. Признание этого факта снимает все источниковедческие трудности и сомнения. Сведения о письме выдерживают критическую проверку и хорошо вписываются в историческую обстановку того времени. Они вносят существенные дополнения в наши знания о византийско-русских взаимоотношениях в середине IX в.

Сообщение о письме Фотия с сокращенным изложением содержания, очевидно, попало в текст «Летописи Аскольда». Вместе с другими фрагментами, посвященными первому Крещению Руси, оно было использовано книжниками Ярослава Мудрого при создании Владимировой легенды, но позднее исключено из летописной традиции, порожденной третьей редакцией «Повести временных лет».

Что представляла собой русская епархия структурно и каким был ее официальный статус? Источники определяют ранг киевского архиерея Михаила Сирина как архиепископский (Константин Багрянородный) или митрополичий (древнерусские тексты). Противоречий в этих свидетельствах нет. Митрополит – это архиепископ, выполняющий административные функции. Понятно, что отдаленность Киева от ближайших архиерейских кафедр, которыми в то время являлись Херсонесская в Крыму, Готская в Томах и Болгарская в Охриде, определяла административные функции Киева – местный архиерей должен был взять на себя функцию управления.

Структура Киевской митрополии хорошо засвидетельствована Никоновской летописью, которая называет не только митрополита Михаила, но и шесть «Фотиевых епископов», отправленных на Русь вместе с Михаилом. Они образовали второй слой иерархии. Третий – пресвитеры, также упомянуты в источниках. В Византии IX в. существовало достаточное количество духовенства – выходцев из славянских стран (прежде всего Болгарии), хорошо знавших славянский язык, которые могли с успехом вести пропаганду на Руси. С другой стороны, здесь было немало особ разного положения и ранга, которые владели греческим языком и, следовательно, могли быть посредниками между греками и местным населением.

ПОСЛЕ ПЕРВОГО КРЕЩЕНИЯ

История засвидетельствовала более чем убедительно, что возникновение русской государственности и первое Крещение на Руси состоялись до появления Рюриковичей в Киеве. Два момента определенно подтверждают факт Крещения Руси именно в 860 г. Первый из них – летоисчисление, введенное киевскими книжниками времен Аскольда. Реальность его обоснована Б. А. Рыбаковым, который обратил внимание, что в летописных текстах некоторые даты отсчитаны от 860 г. Известны по крайней мере три такие реликтовые обозначения в хронологических выкладках «от Михаила даря»: поход Аскольда 874 г. в Никоновской летописи, помеченный 14-м летом от Михаила; начало княжения Олега (6389 г.) – 29-м годом от Михаила (то есть от 6360-860 г. по александрийскому летоисчислению); наконец, Великий индиктион (6384 г.) – 24-м годом от Михаила. Все даты связаны с летописной статьей 6360 г.: «В лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царьствовати, нача ся прозывати Руская земля. О семь бо оуведахом, яко при сем цесари приходиша Русь на Цесареград, яко же писашеть в летописании Грецком, тем же и отселе почнем, и числа положим».

Смысл сообщения раскрывается цитированным отрывком: речь идет не о начале правления малозначительного византийского императора, а о начале Руси, ее датированной истории.

Б. А. Рыбаков справедливо подчеркнул, что в государственной биографии Михаила III 860 г. ничем не отмечен. Формально он стал императором в 842 г., регентство его матери Феодоры закончилось в 856 г. Единоличное правление началось только в 865 г. Следовательно, летописное утверждение, будто бы в 6360 (860) г. началось правление Михаила, не отвечает действительности. Но и в случае соответствия осталось бы непонятным, почему вступление на престол правителя одной державы взято в качестве начала истории другого государства.

На первый взгляд объяснение содержится в приведенном выше тексте: в тот год «Русь приходила на Цiсареград». Именно это событие Б. А. Рыбаков считает хронологическим репером. По его мнению, успешный поход на Византию мог подтолкнуть киевского книжника на этот идеологический ход. «Естественно, — пишет исследователь, — что такое событие, лестное для национального самолюбия, могло стать точкой отсчета лет. Это тем более стало необходимым, что теперь история Руси тесно сплелась с историей Византии, Болгарии; необходимо было вести точный счет годам и соотносить русские дела с делами соседних государств».

По мнению М. Ю. Брайчевского, подобная гипотеза недостаточна. Б. А. Рыбаков имел все основания считать, что введение на Руси определенной системы летоисчисления было необходимо. Но почему же начало Русской эры локализовано именно на 860 г.? Конкретный военный поход, даже очень известный, вряд ли мог стать таким репером. Должно было быть еще что- то, более значительное и уникальное. История Средневековья заполнена многочисленными походами и победами, но никогда они не рассматривались как начало новой эры. Вероятно, дело заключалось не столько в последствиях, сколько в будничности самого явления. События военной истории – именно из-за своей повседневности – принципиально не могли использоваться для хронологического отсчета.

Совсем иное дело, если в качестве начала Русской эры принять акт Крещения. Средневековая идеология всегда отводила религиозным моментам значительную роль в системе общественных отношений. Введение христианства считалось приобщением к благодати, началом новой, настоящей жизни. Поэтому неудивительно, что и обращение Руси воспринималось поворотным моментом в развитии страны.

Крещение Аскольдовой Руси состоялось вскоре после достижения соглашения с византийской администрацией, еще до возвращения киевского войска на Русь. Нападение на Константинополь произошло 18 июня 860 г. Осада города продолжалась всего несколько дней, максимум – недель, так как византийцы поспешили откупиться от нападения контрибуцией и данью. Обряд Крещения был проведен через несколько дней (по некоторым данным, через двое суток) в конце июня, самое позднее – в начале июля.

Другим фактом, подтверждающим Крещение Аскольдовой Руси именно во время похода 860 г., является эпизод миссионерской деятельности Кирилла Философа. В 860 г. началась его хазарская миссия; зиму 860–861 гг. он провел в Херсонесе, где, по свидетельству Жития (так называемая Паннонская легенда), «Обрете же тоу Еνангелие и псалтирь, роусьскими письмены писано, и человека обреть, глаголюща тоя беседою, и беседова съ нимъ, и силу речи приимь, своей беседе прикладая различьная письмена гласная и съгласная, и къ Богоу молитву творя, въскоре чести и съказати, и мънози дивлеаху, Бога хваляше». Это сообщение коренным образом меняет устоявшееся в историографии представление, и поэтому вызвало острую дискуссию.

Прежде всего, пытались объявить приведенный отрывок поздней вставкой. Опираясь на некоторые языковые особенности отрывка, A. C. Львов считал, что он не мог появиться до болгарского перевода книги Иоанна Дамаскина «О восьми частях слова», хотя высокообразованный Константин (Кирилл) мог знать это произведение в греческом оригинале.

Приведенный текст, однако, содержится во всех рукописях «Жития», дошедших до нас (более 20), причем не только в древнерусских, но и в южнославянских. Некоторые из рукописей принадлежат XII в., следовательно, интерполяция могла произойти вскоре после написания самого произведения. Для чего же понадобился фальсификат, который принижает заслуги великих просветителей и ставит под сомнение их главное дело?

Еще в конце XIX столетия И. Ягич, отрицая аутентичность фрагмента о «русских книгах», писал, что из этого отрывка можно сделать вывод, будто бы все главное – изобретение письма и перевод библейских книг – сделано до Кирилла и без него. Тогда что же остается на долю великого просветителя? Такому утверждению якобы противоречат все исторические свидетельства о культурном подвиге, связанном с именем солунского философа.

Однако, признав цитированный фрагмент фальсификатом, мы оказываемся в еще более затруднительном положении. Получается, что автор отрывка без всякой на то необходимости принизил заслуги Кирилла, что было подхвачено всеми последующими книжниками. Поверить в подобное невозможно, поэтому идея интерполяции не нашла поддержки в научной литературе, даже самой критической.

Исследователи искали других претендентов на этническую атрибуцию «русских книг», кроме Киевской (славянской) Руси. Гипотез высказано немало, но среди них нет ни одной правдоподобной. Прежде всего, возникла мысль о норманнах, но сама теория норманизма потерпела крах. Также не удержалась и готская теория, согласно которой Кирилл видел перевод Библии, осуществленный Вульфилой. Кроме того, высказывались и совершенно фантастические предположения о сирийском или самаритянском происхождении этих переводов.

Несостоятельность всех этих нигилистических гипотез вряд ли может вызвать сомнение. Известно, какими языками владел Кирилл – латынью, арабским и древнееврейским (кроме, естественно, греческого и славянского). В этом перечислении отсутствуют шведский и готский языки. Непонятно, какой язык должны были репрезентовать «сирийские» и «самаритянские» письмена. Из комментированного отрывка про «русские книги» следует, что их язык миссионер знал; неизвестен был только алфавит, который он расшифровал с помощью херсонесского русина. Если под «сирийским» следует понимать вариант арабского, а под «самаритянским» – арамейский (староеврейский), то помощь аборигена была не нужна: и тот, и другой Кирилл знал неплохо, в том числе их графику. Таким образом, остается только славянская Русь.

Свидетельство Паннонской легенды позволяет прийти к некоторым важным выводам. Во-первых, из нее следует, что на время хазарской миссии Кирилла Русь уже была христианской страной и начала создавать свою церковную литературу. Во-вторых, перевод библейских книг на старославянский язык начался до моравской миссии великих просветителей. В-третьих, древнерусская письменность в ее наивысшей, книжной форме существовала еще до изобретения Кириллом нового славянского алфавита.

Таким образом, зимой 860–861 гг., через полгода после Крещения Аскольда, на Руси существовали переводы, по крайней мере, некоторых наиболее важных библейских книг. Такими прежде всего считались Евангелие, Апостол и Псалтырь – две из них упоминаются в Паннонском житии. Хватило ли бы полгода для осуществления подобного мероприятия? Известно, что Мефодий с помощью двух переписчиков («попов-скорописцев») перевел весь Канон за шесть месяцев. Евангелие и Псалтырь составляли приблизительно 1/7 общего объема Библии, следовательно, перевести их можно было за несколько недель без особого напряжения.

Формирование древнерусской церковной литературы, начавшееся после первой христианизации, вынуждает нас коротко остановиться на проблеме возникновения восточнославянской письменности. Длительное время в науке господствовало убеждение, что грамотность на Русь пришла из Болгарии после религиозного акта 988 г. Этот взгляд, однако, оказался неверным.

Б. А. Рыбаковым в книге «Киевская Русь и русские княжества XII–XIV вв.» (М., 1982. С. 114–116) доказано существование древнерусской письменности докирилловского типа.

О том, что Русь умела писать до 988 г., давно известно в литературе благодаря трудам С. П. Обнорского, М. Н. Тихомирова, Д. С. Лихачева, Е. М. Эпштейна и засвидетельствовано рядом письменных источников (например, договорами Руси с греками, сообщениями некоторых восточных авторов – аль-Недим и др.). Проблема заключается в определении путей возникновения письменности – процесса, который, по мнению некоторых исследователей, начался еще в период бронзы.

До нас дошел чрезвычайно интересный трактат Черноризца Храбра (X в.), посвященный возникновению древнеславянской письменности. В нем предложена периодизация, предусматривающая три стадии процесса. На первом этапе славяне пользовались для передачи отдаленной (в пространстве и времени) информации «чертами и резами», с помощью которых «чтеаху и гатааху» (считали и гадали). Второй этап характеризует применение для письма букв греческого и латинского алфавитов «без устроения», то есть без приспособления к фонетическим особенностям славянских языков. Третий – деятельность Кирилла Философа и изобретение им специального славянского алфавита.

В наше время эта схема получила убедительное подтверждение особенно на основании археологических материалов. «Черты и резы» Храбра – это символические знаки, представлявшие собой зародыш отечественной иероглифики. Речь идет прежде всего о «загадочных знаках» Причерноморья (иногда их называют «сарматскими», хотя это и не совсем точно). Этим знакам посвящена большая литература, в том числе известная книга Геннадия Гриневича «Праславянская письменность. Результаты дешифровки» (М., 1993), однако до сих пор проблема остается неисчерпанной.

Общее количество разновидностей знаков (более 200) исключает возможность трактовать их как буквы фонетического алфавита. Встречаются они отдельными знаками и в виде текстов, пока еще не дешифрованных. Попытки трактовать их как тамги, знаки собственности и т. п. не дали положительных результатов.

Второй этап, определяемый применением фонетического письма на основе использования греческой и латинской графики, прекрасно документирован археологическими материалами Черняховской культуры. Он охватывает первую половину и середину I тыс. н. э. В последнее время выявлены десятки автографов того времени (правда, пока это отдельные буквы и слова), а многочисленные находки стилей свидетельствуют о широком применении письменности у древнеславянского населения (Брайчевський М. Ю. Біля джерел слов’янської державності. – Київ, 1964).

Носители Черняховской культуры поддерживали с римлянами и греками тесные и разнообразные отношения. Многие из них ездили в античные города, овладевали греческим и латинским языками, получали образование, иногда очень высокое, хорошо усваивая навыки письменной культуры. Так или иначе мысль об использовании букв чужого алфавита для изображения славянских слов должна была стоять на повестке дня.

При этом, естественно, возникали чисто практические трудности, обусловленные несоответствием обоих алфавитов фонетике славянских языков. В греческом алфавите, скажем, не было знаков для передачи звуков «б», «у», шипящих, глухих гласных, дифтонгов «ц», «ч» и т. п. Поэтому адаптация существующих графических систем была актуальной. Такое «устроение» по Храбру составляет главное содержание третьего периода. Но просветительская деятельность Кирилла Философа и его учеников не исчерпывает весь процесс и является только заключительной стадией. Одним из наиболее значительных достижений исторической науки за последние десятилетия является открытие Софийской азбуки, отражающей начальную стадию «устроения» славянского письма. Она включает 23 буквы греческого алфавита – от «альфы» до «омеги» – с добавлением четырех специфически славянских знаков: «б», «ж», «ш», «щ» (последний произносился как дифтонг «тш»). Это самые необходимые буквы, без которых славянская письменность не могла бы нормально функционировать.

Софийский алфавит обнаружен в Михайловском приделе киевского собора Св. Софии, где в середине XI в. находились библиотека и скрипторий. Он прочерчен на стене очень тщательно, большими буквами (высота около 3 см).

Некоторые исследователи допускали, что это обычная кириллица, только недописанная. Однако это предположение кажется невероятным. Автор изобразил буквы аккуратно, доведя до самой «омеги», которая завершала собой перечень. Пропущенное «ж» вписано над строчкой в положенном месте, но не вписаны «ц» и «ч». «Фита» стоит не в конце алфавита, как положено в кириллице, а на десятом месте – между «и» и «і», как это принято в греческом алфавите. Автор тщательно выписал лишние для славянского языка знаки (например, «кси» или ту же «омегу»), но оставил без внимания часто употребляемые глухие гласные («ъ» и «ь»), оба юса, необходимые «ч» и «у» («червь» и «ук») и т. д.

Таким образом, возникает мысль, что обнаруженная в Софии Киевской азбука является докириллической и отражает начальный этап в «устроении» славянского письма. Нетрудно понять и появление ее на стене скриптория и библиотеки. В первой половине XI в. Ярослав Мудрый организовал в Киеве культурно-просветительский центр, где была и первая известная на Руси библиотека. В ней, бесспорно, хранились документы довладимирского времени (об этом свидетельствуют тексты договоров Руси с греками, дошедшие до нас в составе позднейших летописей). Очевидно, таких официальных грамот существовало много. Кроме того, хранились и книги второй половины IX–X вв. — переводы христианской литературы, хроникальные записи, церковная документация и т. п.

Орфография этих манускриптов (хотя и схожая с кириллицей, но все же отличающаяся от нее) не могла не привлечь внимания киевских книжников XI в. Кто-то из них реконструировал этот древний алфавит на основе существующих текстов и выписал его для памяти или с учебной целью на стене Михайловского придела – в месте, недоступном для постороннего глаза.

Где-то между вторым и третьим периодами мы можем поместить единственную сохранившуюся дощечку из знаменитой «Влесовой книги», точнее, ее фотостат (илл. 26), присланный в Славянский комитет СССР С. Лесным (Парамоновым) из Австралии.

Как мне представляется, в так называемой «дощечке № 16» запечатлено переходное состояние Руси от язычества к христианству (IX в.). Остальные, без всяких сомнений, были сфальсифицированы Ю. Миролюбовым, А. Куром и С. Лесным. В их «перевод» перекочевали даже загадочные Жля и Карна из «Слова о полку Игореве». Представлены также имена индоиранских божеств в их современной форме (в славянских языках Индра, например, выглядел бы как Ядръ, Сурья – как Сыль и т. п.). А вот близкое к кириллическому, но напоминающее «подвешенное» древнеиндийское письмо дощечки № 16, при котором буквы как бы подвешиваются к линии строки, а не размещаются на ней, а также оригинальный алфавит с большим количеством знаков (45–47), чем в кириллице и глаголице, сфальсифицировать трудновато. Еще труднее фальсификатору было бы писать с помощью «влесовицы» на одном из диалектов славянского языка (скорее всего, древнепольском, судя по таким формам, как «мєнж», «грєндє»). В самом деле: если фотостат «дощечки № 16» сфальсифицирован, то почему бы Миролюбову, Куру или Лесному не подделать фотостаты и других дощечек? Нет, видимо, Миролюбов изначально получил в Брюсселе от деникинского полковника Ф. А. Изенбека всего одну дощечку, найденную тем в 1919 г. в имении князей Куракиных под Орлом (по другой версии – в поместье Великий Бурлук помещиков Задонских в Харьковской губернии). К тому же все разговоры о «нетипичности» подобных дощечек как материала для древнерусских книг, о невозможности их сохранности, о неприменении строчной «линейки» в ту пору опровегнуты найденным в 2000 г. самым древним после Гнездовской надписи памятником нашей письменности (около 1016 г.) – «Новгородским кодексом» с тремя псалмами Давида на липовых дощечках. В этом достаточно убедиться, сравнив их фотографии с фотостатом Лесного.

Не так уж разнятся и размеры «дощечки № 16» «ВК» (38 см х 22 см х 0,5 см) и дощечек «НК» (19x15x1), учитывая, что одна – «горизонтальная», а новгородские – «вертикальные». Последние дощечки покрыты воском, а «дощечка № 16», по словам Миролюбова, лаком или маслом. Хотя новгородская надпись выполнена кириллическим «уставом», несколько отличающимся по начертанию литер от «влесовицы», буквы в целом похожи. Здесь же, как и на «дощечке № 16» «ВК», мы видим строчную «линейку», идущую, правда, под строкой, а не над ней. Но она есть, как и дырочки в дощечке для «брошюровки».

За подлинность отрывка «Влєс книгу сю потчємо Богу нашему…» говорит, как ни странно, и назойливая интерпретация его «переводчиками» в духе язычества. Если бы текст на дощечке № 16 вполне соответствовал идее всей «книги», то они бы не вписывали в него «Даждь-бога»: «…Даждь-бог услышал мольбу ту…». Однако на месте «Даждь-бога» на фотостате памятника мы видим лишь набор согласных: Δ («д», греческая «дельта»), «ж» и «р». Лесной подставляет вместо «р» «б» (точнее, знак, пишущийся во «влесовице» примерно как сербская ѣ) и произвольно добавляет к нему букву «о», явно относящуюся по правилам старославянского уже к другому слову – «оуслыша». У него получается: «Д<а>жб<ог>», в то время как на дощечке вырезана труднопереводимая комбинация ΔЖР. Исходя из того, что Δ и есть обозначение Бога в греко-христианской традиции, я полагаю, что здесь написано сокращенно – «Δ<Бог> ж<ивотво>р<ящий>» или что-то в этом духе, а вовсе не «Д<а>жб<ог>». Конечно, в десяти строках дощечки № 16 встречаются и «боги» («моля б<о>зі»), и «кудесники» («р<є>чєно єс<т>є о кудесношоі»). Но мы обнаруживаем здесь и типичную христианскую старославянскую лексику: «Влєс книгу сю потчемо Богу нашєму, у Киє бо єстє прибєзица <и> сила», «Будь благословєн, Вождю, нынє и приснє, от вєка и до вєка». Заметим также, что персонажи текста с дощечки № 16, не забывая старых богов, как мы не забываем о домовых, всё же главные надежды возлагают на единого Бога, Вождя небесного, а вот персонажи вымышленных глав «Влесовой книги» имеют на каждый случай богов, причем чаще всего неизвестных историкам религии. Пережитки язычества («Дажь-божий внук» и т. п.) есть даже в «Слове полку Игореве», которое было написано спустя два века после Крещения Руси князем Владимиром. А что уж говорить о тексте, созданном в IX в., когда Русь была крещена Аскольдом и Диром лишь частично!

На современном этапе исследований установлено, что восточнославянская письменность возникла независимо от миссии Кирилла. Она сформировалась на базе двух источников, которые определяли соответственно две генетические линии. Первую из них составляла причерноморская иероглифика или, как еще говорят, письменность типа «черт и резов», соединенная с фонетическим письмом греков и римлян. В результате возникло так называемое русско-хазарское письмо, существование которого засвидетельствовано восточными авторами. Памятники этого письма уже дешифрованы М. И. Артамоновым, М. Н. Тихомировым и Г. С. Гриневичем. Ответвление данной линии – рунический алфавит— в первой половине 1 тыс. н. э. получил большое распространение не только в Причерноморье, но и далеко на Запад – до Скандинавии включительно. На славянской почве возник «протоглаголический» алфавит, вокруг которого в конце XX века развернулась острая дискуссия.

Другим источником послужила греческая письменность с устоявшимся и довольно совершенным фонетическим алфавитом. Процесс «устроения», в конечном итоге приведший к «кристаллизации» кириллицы в ее двух вариантах (моравском из 38 литер и болгарском из 43 букв), определил основное направление в формировании собственной славянской письменности.

Открытым остается вопрос, какой именно алфавит изобрел Кирилл. Многие исследователи склоняются в пользу кириллицы. Другие считают, что это была глаголица.

Глаголица является наиболее загадочной проблемой раннеславянской письменности. Ее происхождение не выяснено до сих пор. Наиболее правдоподобная гипотеза, выдвинутая Е. Э. Гарнстрем, не объясняет механизм возникновения самого алфавита. Он имеет все признаки искусственно сконструированного, но большинство его литер находит соответствие среди «сарматских» знаков Причерноморья.

К сожалению, в полемике, не утихающей до нашего времени, один вопрос подменяется другим. Дебатируя о графической природе вклада Кирилла, исследователи сводят его к хронологическому соотношению обоих славянских алфавитов. Считается безусловным, что алфавит Кирилла был первой славянской азбукой и, следовательно, предшествовал второму.

Но эта предпосылка оказалась неверной. Наиболее правдоподобную концепцию предложил известный болгарский филолог Емил Георгиев. Согласно ей, кириллица является естественным алфавитом, образовавшимся спонтанно в процессе приспособления греческой графики к фонетическим особенностям славянских языков. Хронологически она предшествует глаголице, так как формировалась на протяжении нескольких столетий еще до IX в. Глаголица – искусственный алфавит, изобретенный Кириллом около 862 г. Он не получил применения из-за своей сложности и практических неудобств, уступив место кириллице, окончательно сложившейся в IX–X вв. Возможно, знакомство Кирилла с русскими книгами в Херсонесе за год до начала моравской миссии в какой-то степени повлияло на его изобретение.

То, что херсонесские книги были написаны «протоглаголицей», вытекает из свидетельств «Паннонского жития». Кирилл понимал язык этих произведений, но совсем не знал алфавита. Для установления координации между знаками и звуками ему необходима была помощь грамотного русина. Кириллицу, в основе которой лежал греческий «маюскул», он бы без особых трудностей усвоил сам. Становится понятным появление в древнерусской литературе тенденции рассматривать созданный Кириллом алфавит как заимствование из Руси. «А грамота руськая явилася Богомъ дана в Корсуне Русину, от нея же научися философъ Константинъ и оттуду сложивъ и написавъ книгы Русскымъ языком», — читаем в «Сказании про грамоту руську» (Сказание о грамоте русьстей // Чтения в ОИДР. — 1863. – Кн. 2.). Возникновение этой тенденции исследователи относят к рубежу XI–XII вв., но не исключено, что подобная версия существовала намного раньше.

ЗАХВАТ АСКОЛЬДОВОЙ РУСИ РЮРИКОВИЧАМИ

Как мы уже говорили, в середине IX в. в Восточной Европе сложились два государственных объединения славян: на юге Русь с центром в Киеве, на севере – Славия с центром на Ладоге. Правда, арабские источники так называемой группы ал-Балхи (ал- Истахри, Ибн-Хаукаль и др.) называют еще третье политическое объединение – Арсанию (или Артанию), будущую Тмутаракань, но она вскоре попала под влияние Киева и была инкорпорирована Аскольдовой Русью.

Положение обоих восточнославянских государств было разным, что существенно влияло на ход событий. Славия, как мы уже неоднократно отмечали, являлась, по крайней мере, на четыре века древнее Киевской Руси, по данным современной археологии и истории, и, казалось бы, именно с нее надо было бы начать отсчет русской истории. Но благодаря исходу в Восточную Европу нориков, наделенных более сильным государственным инстинктом, поскольку имели раньше государственность, а потом проживали на территории Римской империи, существенное влияние на русскую историю оказала всё же не Славия, а Киевская Русь. Соседями Славии были главным образом малоразвитые народы финского, лето-литовского и самодийского происхождения, которые в IX ст. переживали стадию первобытно-общинного строя. Они занимали громадные просторы лесного Севера. Их демографический потенциал значительно отставал от демографии восточных славян. Главное место в их экономике составляли «присваивающие» формы хозяйства – охота, рыбная ловля, собирательство. Подсечное земледелие и экстенсивное животноводство только еще зарождались. Эти племена не слишком интересовали ладожских властителей. Их покорение (точнее, обложение данью) не требовало особых военных усилий.

Покорив Чудь на западе, Весь и Мерю на востоке, Карелию на севере, Ладога направила свои экспансионистские усилия на богатые и развитые, густо заселенные южные земли с высокоразвитой экономикой и древними культурно-хозяйственными связями.

В отличие от Ладоги, Киев имел перед собой неограниченное поле активной деятельности в Причерноморье; далекий и отсталый север не очень привлекал его.

Принципиально разной была и политическая ситуация для Ладоги и Киева. Славия не имела среди своих соседей ни одного опасного конкурента, кроме Руси. Единственной силой, способной вмешиваться в ее внутренние дела, были шведские викинги, но их страна лежала далеко за морем, а те отряды, которые на протяжении IX–X вв. попадали на восточнославянские земли, больше думали о достойном нанимателе, способном использовать их военную силу, чем о завоевании чужих земель. Попытка заставить ладожан платить дань, о чем упоминается в летописях, окончилась неудачей: непрошеных претендентов прогнали за море.

Предполагается, что около 870 г. в Ладоге утвердилась варяжская династия князей, родоначальником которой был Рюрик (817? —879). По одной версии, это был конунг Рьорих из шведской Упсалы. По другой – Рёрик или Рорик из знатной датской семьи Скиольдунгов, владевшей в 837–850 гг. городом Дореснадом во Фрисландии. Со своей дружиной Рёрик совершал набеги в Германию, Францию Англию и Швецию вплоть до 862 года, когда был «призван из-за моря от немцев» (так сообщает летопись) и обосновался в «городе славян» – Ладоге, откуда и пришел в Новгород.

По третьей версии, предполагается, что Рюрик или Ририк был сыном бодричского князя Годослава (умер в 808 г.) и Умилы, дочери новгородского старейшины Гостомысла. Версию эту разделяли немецкие историки XVII в. Ф. Хемнитц и Б. Латом. Они установили, что Рюрик жил около 840 г. и был сыном князя ободритов Годлиба (Годослава). В 1708 г. был издан первый том «Генеалогических таблиц» И. Хюбнера. Династию русских князей он начинает с Рюрика, потомка «вендо-ободритских королей».

Примечательно, что, согласно «Хронике» Саксона Анналиста (XII в.), западнославянское племя ободритов или бодричей называли еще ререгами. Таким образом, Рюрик могло быть даже не именем, а этническим прозвищем князя. Согласно Ипатьевской летописи и по мнению В. О. Ключевского, варяг-ободрит Рюрик искони жил в Ладоге, откуда и был призван словенами в Новгород. В этом случае никакого «призвания варягов из-за моря» не получается, поскольку славянин Рюрик был в Ладоге предводителем наемной варяжской дружины. Приглашенный новгородскими старейшинами для прекращения внутригородских усобиц вместе с братьями Синеусом и Трувором, он женился в Новгороде на знатной новгородке Ефанде (Едвинде), от которой имел сына Игоря и двух дочерей. Братья Рюрика – Синеус и Трувор – явились в город вместе с ним, и после их смерти Рюрик присоединил к Новгороду вотчину Синеуса Белоозеро (населенную чудью и весью) и вотчину Трувора Изборск (город кривичей), после чего объявил Новгород столицей всей Русской земли в 864 г. Славянское имя одного из братьев Рюрика – Синеус – служит определенным подтверждением этой версии.

По четвертой версии, Рюрик ведет свое происхождение от Пруса, брата императора Августа, правившего балтийскими венедами-пруссами.

Существует и пятая версия. Согласно ей, братья Рюрика Синеус и Трувор вообще не существовали, просто русские летописцы не поняли и исказили при переводе иностранный текст, повествовавший о приходе Рюрика на Русь со своим домом (сине-хус'ом) и верной дружиной (тру-вор'ом). Немногие исследователи, разделяющие эту точку зрения, считают, что никакого приглашения от новгородских словен не было, а наоборот, конунг, правивший в Ладоге, воспользовался внутренними междоусобицами в городе и сам прибыл в Новгород. Одна из летописей сообщает в связи с этим о восстании недовольных Рюриком в городе во главе с Вадимом Храбрым, которое было подавлено. Вадим, по этой версии, был убит, его сторонники бежали на юг, в Киев.

Здесь необходимо отметить, что историческая значимость «Рюриковского эпизода» обусловлена значимостью Рюриковичей как таковых в общерусском контексте, в контексте же древней новгородской истории он не представлял собой ничего значительного и примечательного, поскольку, вопреки общепринятым представлениям, Рюрик был отнюдь не первым приглашенным князем в Новгороде. Выяснить это помогает древнерусская агиографическая литература (жития святых), отчего-то традиционно не учитываемая светскими историками. Например, в конце VIII в. в Новгороде правил князь Бравлин, совершивший набег аж на далекий Крым. В древнерусском «Житии Стефана Сурожского» (XV в.), восходящем к византийскому житию, читаем: «По смерти же святого мало лет минуло, пришла рать великая русская из Новаграда. Князь Бравлин, очень сильный, пленил [всё] от Корсуня и до Керчи. Подошёл с большой силой к Сурожу, 10 дней бился зло там. И по истечении 10 дней Бравлин ворвался в город, разломав железные ворота».

Далее, согласно житию, события развивались так: новгородский князь кинулся в сурожский храм святой Софии, где разграбил золотую утварь и прочие драгоценности, сложенные возле гроба святого. В тот же момент у Бравлина случился приступ, который житие описывает как «обратися лице его назадъ» (то есть голова его развернулась на 180 градусов, как у Вицына в фильме «Кавказская пленница»). Тогда Бравлин приказал своим людям вернуть всё к гробу святого, однако это не помогло обездвиженному князю. Бравлин приказал вывести войско из захваченного города, оставив в нём всю добычу, награбленную также в Корсуни и Керчи. Но святой Стефан явился к князю в «тонком сне» и сказал: «Пока не крестишься в церкви моей, не возвратишься и не выйдешь отсюда».

Архиепископ Сурожский Филарет сотворил молитву и крестил Бравлина, после чего тот вернулся в нормальное состояние. Приняли Крещение также все его бояре. Бравлин по настоянию священников повелел отпустить всех пленников, затем неделю не выходил из церкви, пока не почтил дарами святого Стефана и сам город Сурож с его жителями, после чего удалился.

Хочу обратить внимание, что не только столь дальний поход русского князя, но и Крещение его уже в VIII в., не было, очевидно, тогда чем-то из ряда вон выходящим.

Не углубляясь в широко дискутируемый в исторической литературе вопрос, каким именно образом Рюрик пришел к власти, отметим только, что этому событию предшествовала продолжительная междоусобная борьба ладожских правителей, которая и привела на престол заморского претендента. По нашему мнению, более важным является поворот в политике, связанный с именем Рюрика. Новый князь, захватив власть, сразу же стал проявлять стремление к единовластию, опираясь на своих сподвижников. Это вызвало недовольство местной верхушки, которая попыталась оказать сопротивление (дело дошло даже до вооруженного восстания во главе с Вадимом Храбрым), но потерпела поражение. Это еще больше укрепило положение Рюрика. Ладога начала вынашивать весьма активные экспансионистские притязания, первой жертвой которых стала Кривичская земля. Дальнейшее продвижение на юг должно было привести к неизбежному столкновению Славии с Русью.

В 879 г. Рюрик умер, оставив престол малолетнему сыну Игорю, а фактическое управление – его воспитателю Олегу. Через три года Олег организовал поход на Русь, обманным путем захватил Киев и, убив Аскольда, провозгласил себя владетелем объединенного государства. Столицей он оставил Киев. К сожалению, летописное повествование, посвященное этому событию, деформировано позднейшими редакторами и поддается реконструкции только в незначительной части.

Не подлежит сомнению, что Аскольд стал жертвой не только внешней военной авантюры. Олег, конечно, имел поддержку в самой Руси среди местных сил, оппозиционных киевскому князю. Понятно, что активная политика, осуществляемая последним, нравилась далеко не каждому. Среди лозунгов, которыми могла воспользоваться оппозиция, на первом месте было христианство, — во всяком случае, формально. В эпоху Средневековья религиозные мотивы являлись удобной ширмой любых социальных выступлений. Язычество не собиралось уступать поле деятельности христианству, поэтому сопротивление Аскольду, по логике, должно было принять форму антихристианской, проязыческой реакции. На нее и опирался Олег.

Закономерность такого сопротивления отмечал В. Н. Татищев, который называет христианство главной причиной гибели Аскольда. «Убивство Аскольдово, — пишет он, — довольно вероятно, что Крещение тому причиною было; может киевляне, не хотя Крещения принять, Ольга призвали, а Ольгу зависть владения присовокупилась..». И в другом месте он пишет: «И может не хотясчие киевляне креститися, Ольга на то призвали».

Выше приводилось утверждение В. Н. Татищева, что Аскольда «можно за первого русскаго мученика причесть». Если убитый владетель действительно был канонизирован как мученик, то ясно, что погиб он за веру. Дальнейший ход древнерусской истории подтверждает религиозный подтекст переворота 882 г.

Будучи язычником и опираясь на враждебные христианству элементы древнерусского общества, Олег должен был прибегнуть к антихристианскому террору. К сожалению, полное молчание источников не дает возможности конкретнее осветить эту сторону деятельности узурпатора, составить, определенное представление о положении христианской общины между 882 и 912 гг. Мы располагаем только некоторыми побочными материалами, подтверждающими враждебную по отношению к христианству позицию Олега.

Так, статья 907 г. в «Повести временных лет», составленная из отрывков Аскольдовой летописи, где речь идет о походе Руси на Царьград, и фрагментов фольклорных преданий, кончается словами: «И прозваша Ольга – Вещии, бяху бо людие погани и невеголоси». В этом укоре слышится намек, явно спровоцированный антихристианской деятельностью князя. Особое значение приобретает известная легенда о смерти Олега, помещенная в «Повести временных лет» под 912 г. Этот эпизод детально проанализирован Б. А. Рыбаковым, справедливо усматривающим в нем отражение враждебной князю «народноэтической» тенденции.

«Легенда о смерти Олега, — пишет исследователь, — явно направлена против князя. Героем оказался не сам князь, а его конь, через посредство которого действовали неумолимые вещие силы. Легенда построена на противопоставлениях: с одной стороны – князь, прозванный «Вещим», сюзерен ряда «светлых князей», триумфатор, возвратившийся из похода на греки с золотом, шелком и мирным договором, а с другой – всего-навсего лошадь. Узнав о предсказании, князь принял нужные меры, отослал коня, а после похода укорил кудесника. Но составитель сказания считал, что волхвы и кудесники Русской земли не ошибаются. Орудием исполнения высшей воли выбран конь, то есть символ добра, благожелательности к человеку, образом которого наполнен весь русский крестьянский фольклор и народное искусство.

Тот самый конский череп, на который «въступи ногою» великий князь, действует в фольклоре как источник благ, охранитель сирот, податель мудрых советов. Славянская археология знает ряд случаев, когда конский череп зарывался под угол дома, очевидно, в качестве могучего оберега. Хороших людей конь или его череп, или бронзовый оберег-амулет в виде коня – всегда охраняет от зла. А здесь?

«От сего ли лба смерть было взяти мъне?» И неумолимая смерть, предреченная волхвами могущественному князю, здесь- то и настигла его».

Б. А. Рыбаков считает эту явно враждебную Олегу легенду также языческой по происхождению: смерть-расплату князю- узурпатору предсказывают не христианские священники, а язычники-волхвы. В данном случае нас интересуют не обстоятельства возникновения легенды, а факт ее использования летописцем- христианином.

В действительности все могло быть значительно сложнее. Не исключено, что в начальном изложении пророчество действительно принадлежало христианским пастырям – это бы отлично подошло к исторической ситуации и придало бы повести идейное завершение. Возможно, что замена адептов новой веры волхвами и кудесниками является результатом редакторского вмешательства, как и перенос похода с 860 на 907 г. Действительно, кто же мог с большим основанием и художественной убедительностью выступить носителем высшего возмездия узурпатору-«паганину», убийце христианского властителя, просветителя своей страны, как не сам христианский Бог, осмысленный и интерпретированный в духе традиционной фольклорной поэтики? Однако Владимирова версия Крещения Руси в данном случае прибегла к основательной деформации изложения.

К этой же группе свидетельств необходимо отнести и неясность, которая существует по поводу места погребения Олега. В разных текстах оно определяется неодинаково. «Повесть временных лет» считает, что он похоронен в Киеве, на Щекавице. Подчеркнем, не на Старокиевской горе, где хоронили киевских правителей, а на отдаленном холме за границами города. Здесь действительно существовал большой курган, но раскопками Н. Ф. Беляшевского княжеского захоронения в нем не обнаружено.

Новгородская первая летопись утверждает, что Олег погребен в Ладоге, куда он будто бы ушел перед смертью. Почему ушел? Что вынудило «великого князя» бросить собственную столицу, «мать городам русским»? В этой же летописи приводится и третий вариант, согласно которому Олег из Ладоги отбыл за море, в Швецию, и там был ужален змеей. Добавим, что в Киеве, кроме щекавицкой версии, существовала другая, согласно которой могила Олега находилась на горе, где в наши дни расположена университетская обсерватория.

Подобная невнимательность к смерти князя также убедительно свидетельствует о враждебной Олегу фольклорно-летописной традиции. Этот негативизм явился результатом прежде всего антихристианской деятельности Олега – князя, оставившего о себе плохую память в народе. И кто знает, не послужила ли его деятельность – вопреки сознательной направленности – укреплению авторитета Православной Церкви в Киеве? Напомним – арабский писатель ал-Марвази считает год смерти Олега (912 г.) началом утверждения христианства на Руси».

ЛОМОНОСОВ О РУСИ И ВАРЯГАХ

После стольких сломанных копий в 250-летнем споре между норманистами и антинорманистами оказалось, что наиболее взвешенную и правильную, если не считать незначительных деталей, точку зрения высказал Михаил Васильевич Ломоносов в первом же своем выступлении против норманизма в уже цитированных мной «Замечаниях на диссертацию Г.-Ф. Миллера «Происхождение имени и народа Российского». Практически все доводы антинорманистов оказались развитием тезисов, уже заложенных в этих «Замечаниях» (ноябрь 1749 г.). Поэтому есть смысл еще раз дать слово Ломоносову.

«…Полагает господин Миллер, что варяги, из которых был Рурик с братьями, не были колена и языка славенского, как о том автор Синопсиса Киевского объявляет, но хочет доказать, что они были скандинавы, то есть шведы. В сем посылается сперва на Бейерову диссертацию о варягах, а потом некоторые его доводы вкратце предлагает. Что до покойного Бейера в сем случае надлежит, то он в помянутой диссертации: 1) Впал в превеликие и смешные погрешности, например, пишет он противно мнениям других авторов и утверждает, что пруссы не были колена славенского, а были-де одного происхождения с курландцами, не зная того, что курландский язык есть происхождения славенского, так что не токмо большая часть речей, но и склонения и спряжения от славенских весьма мало разнятся. В сем случае не умнее сказал он, как бы сие: славяне суть не славяне. 2) Последуя своей фантазии, Бейер имена великих князей российских перевертывал весьма смешным и непозволенным образом для того, чтобы из них сделать имена скандинавские; так что из Владимира вышел у него Валдамар, Валтмар и Валмар, из Ольги Аллогия, из Всеволода Визавалдур и проч. Сего не токмо принять за правду, но и читать без досады невозможно, видя сих имен явное от славенского языка происхождение и согласие с особами государскими, а особливо, что на скандинавском языке не имеют сии имена никакого знаменования. Ежели сии Бейеровы перевертки признать можно за доказательства, то и сие подобным образом заключить можно, что имя Байер происходит от российского бурлак. Я не спорю, что некоторые имена первых владетелей российских и их знатных людей были скандинавские; однако из того отнюдь не следует, чтобы они были скандинавцы. Почти все россияне имеют ныне имена греческие и еврейские, однако следует ли из того, чтобы они были греки или евреи и говорили бы по-гречески или по-еврейски? Варяги, называемые русь, славенского колена (как ниже показано будет), жившие на восточноюжных берегах Варяжского моря, имели сообщение с варягами скандинавскими через море, и для того князья их и знатные люди нередко женились у скандинавов и в угождение своим супругам давали детям нередко имена скандинавские. И так весьма недивно, что Рурик, хотя был из варяг-руси, однако имя имел скандинавское. 3) Старается Бейер не столько о исследовании правды, сколько о том, дабы показать, что он знает много языков и читал много книг. Мне кажется, что он немало походит на некоторого идольского жреца, который, окурив себя беленою и дурманом и скорым на одной ноге вертением закрутив свою голову, дает сумнительные, темные, непонятные и совсем дикие ответы. И потому недивно, что он нередко сам с собою несогласен. Всего несноснее, что он в таковом своем исступлении или палоумстве опровергает основание, на котором утверждено важное Петра Великого учреждение, то есть орден святаго апостола Андрея Первозванного; ибо Бейер то явно отрицает, что святый апостол Андрей Первозванный был в земли Российской для проповеди Евангелия. Жаль, что в то время не было такого человека, который бы поднес ему к носу такой химический проницательный состав, от чего бы он мог очнуться. Господин Миллер поступает в том осторожнее, ибо он не говорит прямо, что Андрей святый не проповедывал Евангелия Христова в славянах и в России, но только предлагает, что славяне около Днепра и Волхова поселились больше четырех сот лет после рождества Христова и что во времена апостольские и слуху не было о российском имени, что ежели почесть за правду, то следует, что или Андрей апостол ни у Днепра, ни у Волхова не был, или ежели был у Днепра и Волхова, то был, да не у славян, ни у россиян. Прочие догадки, которые господин Миллер взял от Бейера, отнюдь не доказывают, чтобы варяги, из которых пришел Рурик, были скандинавцы: ибо что Константин Порфирогенета, царь греческий, имена Днепрских порогов славенские отличает от русских, то не состоит в разности языка, но в разности времени; для того что они названы так после изгнания козаров от пришедших вновь варягов-руси. Сия правда явствует из того, что имена русские порогов суть славенского же происхождения; а ныне некоторые уже паки отменились, что показывает ясно по временам отмену имен оных порогов. По сему явствует, что русские имена порогов не спи, борзый, ливарь, лентяй, срывун суть славенского происхождения, а следовательно, и русский язык тогда был не скандинавский, но славенский, и что Бейер и Миллер в том ошиблись, когда думали, что сие будет служить им в доказательство их мнения. Прочие доводы господина Миллера, у Бейера занятые, которые состоят в том, как нас венгерцы и литва называют, весьма неважны. А притом я довольно удостоверился, что венгерцы называют нас руссами, а славян разами, что больше мне в защищение служит. Против всех сих неосновательных Бейеро-Миллеровых догадок имею я облак свидетелей, которые показывают, что варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили от древних роксолан или россов и были отнюд не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною. Блаженный Нестор, летописец Печерский, варягов различает на свиев, на готов, на урмян (норманов), инглян (ингрян) и на русь. Следовательно, сии варяги жили по разным местам. Имени русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано; то явствует, что русь-варяги жили на полуденных берегах помянутого же моря к востоку или западу. В наших летописцах упоминается, что Рурик с родом своим пришел из Немец, а инде пишется, что из Пруссии. А Нестор ясно объявляет, что он призван был из варягов-русь. Между реками Вислою и Двиною впадает в Варяжское море от восточно-южной стороны река, которая вверху, около города Гродна, называется Неменъ, а к устью своему слывет Руса. Здесь явствует, что варяги-русь жили на восточно-южном берегу Варяжского моря, при реке Русо, которая от сих варягов русских свое имя имеет, и что они иногда от той же реки Немени назывались неменьцы или немцы. А понеже Пруссия была с варягами-русью в соседстве к западу и одного славенского языка (как уже выше упомянуто и ниже сего явствовать будет), то недивно, что от новгородцев руссы и пруссы за одно почитались. И самое звание пруссы (Borussі) или порусы показывает, что пруссы жили по руссах или подле руссов. Древние пруссы имели у себя идола, называемого Перкуна, которому они неугасимый огонь в жертву приносили. Сей Перкун именем и жертвою тот же есть, что Перун у наших руссов, которого почитали, в поганстве будучи, российские князья варяжского рода. Сие согласие подтверждает сходство обычаев у варягов-руссов и у пруссов, а следовательно, и ближнее их соседство и почти единство показует. Имя Перун есть славенское и происходит от глагола перу (ferio, purgo – ударяю, очищаю), яко бы оный мнимый бог огнем своим ударял и очищал. Из сего весьма вероятно кажется, что варяги-русь и пруссы говорили языком славенским. О варягах сие доказывают следующие доводы: 1) Прежде Рурика и в его время, когда по вышепоказанно- му народ и язык славенский весьма уже широко распространялся, тогда от Голстинии до устья реки Двины, по южному берегу Варяжскому живущие народы говорили языком славенским, чего еще и ныне имеются довольные и явственные знаки, то есть имена не токмо деревень, городов, рек, но и целых земель. А варяги-русь жили на тех же берегах, следовательно, говорили языком славенским. 2) Сие подтверждается тем, что около того места, где жили варяги-русь, и теперь еще говорят курландцы языком, от славенского происходящим, и тем показывают, что они суть остатки от варягов-руси. 3) Нестор Печерский говорит ясно, что славенский и русский язык едино есть. 4) Если бы варяги-русь были языком своим от славян так отменны, какую отмену должен иметь скандинавский, то бы от самих варяжских владетелей, от великого множества пришедшего с ними народа и от армей варяжских, которые до 20 и 30 тысяч простирались, от великой гвардии, каковую после Рурика и до Ярослава великие князи имели из варягов, должен бы российский язык иметь в себе великое множество слов скандинавских. Татары хотя никогда в российских городах столицы не имели, а следовательно, ни гарнизонов, ни гвардии при себе не держали, но токмо посылали баскак или сборщиков, однако и поныне имеем мы в своем языке великое множество слов татарских. Посему быть не может, чтоб варяги-русь не имели языка славенского и говорили бы по-скандинавски, однако бы, преселившись к нам, не учинили знатной в славенском языке перемены. Думаю, что господин Миллер поставит в причину Божию службу, которая, будучи отправляема на славенском языке, варяжскому языку так вселиться не позволяла. Но сие не имеет против меня никакой силы, для того что варяжские государи владели почти полтора века в поганстве, в которое время был самый лучший случай к отмене языка, для того что в то время самое великое множество варяг между славянами находилось, в чтении церковных книг на славенском языке почти нигде не было. 5) Я думаю, что ежели у варягов-руси язык был скандинавский, то бы и доныне были в России не токмо деревни, но и целые городы, в которых бы оным языком говорили, не взирая на то, что они были одной веры. Пермяки слышат всегда Божию службу на славенском языке уже весьма из давных лет и везде имеют внутрь и вокруг своей земли российские городы, однако свой язык и доныне сохранили. Сие видим в таких людях, которые славенскому языку подвластны; то не больше ли бы сие и не способнее ли бы могло учиниться у тех, которые славянам повелевали? 6) В древних летописцах, а особливо у Нестора народы, которые не славенским языком говорили, всегда ясно отличаются, что они имеют свой язык, или что тот или другой разумел язык печенежский; а о варяжском языке нигде не упоминается, чтобы он был совсем от славенско- го отменен, но везде варяги и славяне как одного племени почитаются.

Но чтобы кто не подумал, что я уже от древних роксоланов с варягами-русью далече отсторонился, то единство их следующим образом показываю. Варягами назывались народы, живущие по берегам Варяжского моря; итак, россы или русь только при устьях реки Немени или Русы имели имя варягов, а простираясь далее к востоку и югу, назывались просто руссы или россы; а что они к востоку и к полудни далее простирались, то показывает: 1) их сильное множество, которому на берегах между Двиною и Вислою уместиться нельзя было; 2) Белая и Чермная Русь, которые лежат в Польше, а отчасти в России, имеют имя свое, конечно, не от чухонцев, как то господин Миллер о великороссиянах рассуждает, но ясно доказывают, что варяги-русь были те же с живущими далее к югу и им смежными бело-российцами, где ныне Новгородек, воеводства Минское, Мстиславское, Вытепск и Полоцк, а от Полоцка простирались и до Старой Русы. Чермная Русь, которая от Днепра протянулась почти до самой Вислы, есть того же происхождения с Белою, а следовательно, и с варягами-русью. Здесь явствует, что россы или Русь Чермная, Белая и Варяжская перед приходом Руриковым простиралась от Варяжского моря и от озера Ильменя почти до Черного, а как от оного несколько отдалилась, то явствует выше сего, как печенеги, завладели Киевом.

…Господин Миллер производит имя российского народа от чухонцев следующим образом. Чухонцы-де шведов называют россалейна, то, услышав сие, новогородцы стали называть русью всех народов, от запада приходящих. Рурик с родом своим, услышав, что новогородцы их называют русью, назвались и сами русью, а после того и весь народ славенский назвался русью. Здесь всяк видит, сколько тут нескладных вымыслов. 1) Полагает здесь господин Миллер, что новогородцы сами о имени западных народов ничего не знали, а между тем всяк ведает, что они их варягами называли. 2) Что Рурик с родом своим, покинув свое старое имя, стали зваться так, как их называли новогородцы. 3) Новгородцы, зная, что сие имя русь ни им, ни варягам не собственное, но от чухонцев взятое, сами назвались оным, оставя свое прежнее; так что, по мнению господина Миллера, два народа, славяне и варяги, бросив свои прежние имена, назвались новым, не от них происшедшим, но взятым от чухонцев. Где теперь строгость господина Миллера, которой он в доказательствах требует у тех, которые российское имя от роксолан производят? Не явно ли показал он здесь пристрастие к своим неосновательным догадкам, полагая за основание оных такие вымыслы, которые чуть могут кому во сне привидеться. Пример агличан и франков, от него здесь присовокупленный, не в подтверждение его вымысла, но в опровержение служит; ибо там побежденные от победителей имя себе получили. А здесь ни победители от побежденных, ни побежденные от победителей, но все от чухонцев!

…Новогородский летописец весьма дерзновенно опровергается, так что г. автор князей и деяний славенских новогородских и упоминовения не удостоил. По последней мере, ежели автор против того важные возражения имеет, надлежало бы ему, пред- ложив о Славене, Русе, Волгаре, Комане, Истере, о создании Славенска и Старой Русы, о двух запустениях Славенска и о обновлении оного и пременении в Новгород и проч. и купно сообщить свое мнение, а не так совсем без основания откинуть. По моему мнению, сего древнего о Славенске предания ничем опровергнуть нельзя. И хотя внешними писательми не утверждается, однако само собою стоять может, и самовольно опровергать его в предосуждение древности славенороссийско- го народа не должно.

…От стран. 23 до 44 все должно было автору почти без остатку выкинуть: 1) Для того что, как по самой правде, так и по признанию самого автора, все те нелепые сказки о богатырях и о колдунах взяты из таких басней, какова у нас о Бове-королевиче. Весьма чудно, что господин Миллер, сам признав их несправедливость, потом как правду толкует, а особливо что по его же мнению нерусских владетелей русскими называет. Сие толь же не складно, как бы Юстинияна, царя греческого, назвать султаном турецким, для того что ныне Грециею турки владеют. Господин Миллер точно так поступает, ибо полагает он, что прежде Рурика россиян в России не было, а владельцев, прежде его бывших, называет царями русскими; следовательно, сии почтенные имена приемлет всуе. 2) Для того вышепомянутое выкинуть должно, что преисполнено именами дикими, и российскими перепорченными, и Бейерскими перевертками, слушателям скучными и невнятными. 3) Что служат только к славе скандинавцев или шведов и, как сам господин Миллер говорит, для того внесено, дабы показать, что скандинавцы, против россиян воюя, славу себе получали. 4) Что все оное к изъяснению нашей истории почти ничего не служит и могло бы быть без утраты (sine damno) пропущено, как то сам автор на 23 и 24 странице объявляет. 5) Что оно российским слушателям будет весьма досадно и огорчительно, когда услышат, что народов, одним именем с ним называемых, скандинавы бьют, грабят, огнем и мечом разоряют, победоносным оружием благополучно побеждают.

…Стран. 46. Здесь ясно показывается пристрастие господина Миллера к своим догадкам, ибо он, как уже выше упомянуто, одного сходства имени и места за доказательство не принимает. Сия его строгость была бы весьма похвальна, ежели бы господин Миллер не токмо для отвержения противных, но и для доказательства своих мнений поступал по оной; но здесь выводит он из одного сходства имени Дир и Диар, что Оскольд и Дир не двое, но один был князь именем Оскольд, а по чину Диар (то есть по- готски судья). Не упоминаю о том, что сие все для того он сюда взял из Бейеровой диссертации, чтобы русь-варягов произвести от готов; тому удивляюсь, что он ясное Несторово, Стриковского[55] и других авторов свидетельство принес в жертву своей догадке, ибо сии писатели не токмо сих двух князей различают, но и гробы их в Киеве особливо назначают. А что они вместе жили и в одно время умерли, то весьма недивно, ибо таких примеров довольно в историях находится.

…Не упоминая других его переверток, которыми он имена князей и городов российских претворяет, не могу пройти мимо того, как он имя города Холмогор (стр. 30) производит от Голмгардии, которым его скандинавцы называли. Ежели бы я хотел по примеру Бейеро-Миллерскому перебрасывать литеры, как зернь, то бы я право сказал шведам, что они свою столицу неправедно Стокголм называют, но должно им звать оную Стиоколной для того, что она так слывет у русских. Имя Холмогоры соответствует весьма положению места, для того что на островах около его лежат холмы, а на матерой земли горы, по которым и деревни близ оного называются, напр., Матигоры, Верхние и Нижние, Каскова Гора, Загорье и проч.

…Здесь не упоминаю я того, что обстоятельно предложено мною было в прежнем моем о сей же диссертации рассуждении. А из сих вышеписанных следует, что оной диссертации отнюд поправить не можно так, чтобы льзя было ее публиковать в собрании академическом: 1) Что мнение господина Миллера о происхождении россов от шведов, а имени их от чухонцев весьма неосновательно, а оное, которое от европейских славных авторов и от целых ученых собраний приемлется, есть весьма основательнее, то есть, что россы и их имя происходят от роксолан древних. При сем отдаю на рассуждение знающим политику, не предосудительно ли славе российского народа будет, ежели его происхождение и имя положить толь поздно, а откинуть старинное, в чем другие народы себе чести и славы ищут. При том также искуснейшим на рассуждение отдаю, что ежели положить, что Рурик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, то не будут ли из того выводить какого опасного следствия. 2) В публичном действии не должно быть ничего такого, что бы российским слушателям было противно и могло бы в них произвести на Академию роптание и ненависть. Но я рассуждаю, что они, слыша в сей диссертации толь новое свое происхождение, на догадках основанное, проименование свое от чухонцев, презрение древних своих историй и частые россиян от шведов разорения, победы, порабощения и опустошения, о которых они прежде не слыхали, конечно не токмо на господина Миллера, но и на всю Академию и на ее командиров по справедливости вознегодуют.

3) Все ученые тому дивиться станут, что древность, которую приписывают российскому народу и имени все почти внешние писатели, опровергает такой человек, который живет в России и от ней великие благодеяния имеет.

Профессор Михайла Ломоносов».

РОЛЬ ПЕРВЫХ РЮРИКОВИЧЕЙ В ИСТОРИИ РУСИ

Роль первых Рюриковичей, особенно в деле Крещения Руси, в последних главах этой книги оценивалась неоднозначно. Да, С. Лесной (Парамонов), несмотря на свою антихристианскую риторику, совершенно справедливо писал: «Момент появления Рюрика в Новгороде нельзя принять за начало Русского государства уже потому, что нельзя путать начало династии с началом государства». Тем не менее «русская государственность» и «династия Рюриковичей» – неразделимые, по сути, понятия. Что бы ни говорили о корнях этой династии, о причинах ее появления, о том, насколько она была чужеродна или, напротив, органична для восточнославянских племен, факт остается фактом: Рюриковичи были одними их тех, кто стоял у истоков Русского государства. Не первыми, но и не последними.

Кстати, о «русах», которым, по утверждению норманистов, Русь обязана своим названием. Не совсем ясно, на чем основано их предположение, что это племя было норманнским, т. е. германо-скандинавским (о чем писал еще Ломоносов). В «Повести временных лет» о призвании варяжских князей (а «варяг», как говорил Л. Н. Гумилев, это не национальность, а профессия) сказано так: «И пошли за море к варягам, к руси.

Те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются свей (шведы. – A.B.), а иные норманы и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти назывались». Заметьте: пресловутые норманны названы Нестором-летописцем «другими», то есть вовсе не теми, кто пришел в 862 г. «княжити» в Новгороде, Белоозере и Изборске. Все это совпадает с мнением средневековых европейских авторов, считавших Рюрика и его династию не шведами, не немцами, не готами (готландцами), а потомками древнего племени ругов, называемого еще бодричами. Приверженцы «немецкой исторической школы» отрицают, что руги – славяне, но они не могут отрицать, что на острове в Балтике с названием Рюген жили именно славяне. Есть еще «прусская теория» возникновения Рюриковичей, согласно которой и Рюрик, и «русы» происходили из балтийского племени пруссов. Но они, как известно, не имели никакого отношения к германцам, зато, судя по этимологическому анализу языка древних пруссов, были близки славянам. В предыдущей главе мы приводили слова Ломоносова, что корень *russ- в названии Пруссия, звучащем по-немецки как Borussia, вовсе не совпадение, и Пруссия – это Поруссия, соседствующая с Неманской Русью, а древние пруссы – соответственно, балтославянские поруссы (нем. Borussi). Вот и «Киевский Синопсис», созданный пруссаком Иннокентием (Гизелем), указывает, что варяги «народу словенского были». То есть, согласно «рюгенской» и «прусской» теориям, получается, что в 862 г. одни русы призвали на княжение других, дальних родственников.

Не забудем также, что в 862 г. речь шла о призвании варяжского князя Рюрика в Новгород, что являлось делом обычным для этого города-республики, на протяжении всей своей истории призывавшего для правления чужих князей. Но это не дает никаких оснований считать Русь IX – начала X в. «варяжской вотчиной». Если так называемые русы-норманны, существование которых еще никто не доказал, подчинили себе восточных славян, то почему варяги не навязали нам свой язык – первый признак подчинения – и обычаи? А вот в шведском языке, например, мы без труда обнаружим следы нашего влияния: там прилагательные имеют суффикс «ск» и на славянский лад склоняются, чего нет ни в одном из современных языков германской группы. Несомненно и то, что шведы приняли христианство по примеру Руси. Вслед за Западной Европой они этого не сделали.

Можно ли говорить о Рюриковичах как об «иностранной династии», если уже внук Рюрика, легендарный полководец князь Святослав, носил славянское имя и был по образу жизни славянином? Эдак получится, что и французские Меровинги и Каролинги были «иностранными династиями», поскольку происходили не из коренного населения, галлов, а из германского племени франков. А как вам нравится название Нормандия? Оно недвусмысленно говорит о том, кому некогда принадлежала эта французская провинция – норманнам. Тем самым норманнам, которые якобы стояли у истоков русской государственности. Между тем нам точно известно, кто стоял у истоков государственности английской. Это было германское племя англов. Они вместе с другими германцами – саксами, ютами и фризами – вторглись в V–VI вв. н. э. с Ютландского полуострова на территорию Британии и уничтожили, вытеснили с острова большую часть его коренного населения – кельтского народа бриттов, а остальных поработили. Затем, в VIII–IX вв., англосаксов на Альбионе основательно потеснили даны (датчане). Примечательно, что в называемом «древнеанглийским» эпосе «Беовульф» нет ни слова об Англии и англах, зато очень много о Дании и данах! В свою очередь, породнившихся англосаксов и датчан разбил в 1066 г. норманн Вильгельм, герцог Нормандии, и объявил себя английским королем. Именно Вильгельм I Завоеватель и считается создателем централизованного английского государства. Несамостоятельность британской государственности можно легко обнаружить даже на лингвистическом уровне. Например, англичане считаются родоначальниками парламентаризма. Но английское слово «parliament» – французского происхождения, даже старофранцузского, потому что формы «parlier» (много говорить) в современном французском уже не существует (применяется «parler», — и, соответственно «parlement»). Отчего же англичане выбрали именно «parliament» для названия своего представительного органа? Очень просто: это слово привезли им норманны из Франции, где оно в XI в. (и много позже) означало – парижский суд высшей инстанции. Свой же представительный орган французы назвали впоследствии иначе – Генеральные Штаты. И вот норманны, видимо, подарили англосаксам этот «parliament», не разобравшись толком, судебная или представительная это власть. Собираются, дескать, франкские вожди и решают сообща важные дела – вот и вы решайте. Так и родился английский парламентаризм. Воистину, от великого до смешного – один шаг…

А теперь попытайтесь найти в древнерусской истории, культуре, языке, топонимике следы подобного же влияния варягов! Норманисты насчитали в русском языке всего 16 (!) варяжских слов, однако на самом деле после тщательно проведенного С. Лесным (Парамоновым) лингвистического анализа их оказалось только 6: «ларь», «стяг», «ящик», «тиун», «гридь», «ябедник», причем Лесной оговаривается, что лично ему и они кажутся тюркскими.

Но самое главное не в этом. Рюриковичи способствовали укреплению и развитию коренного населения Киевской Руси – восточных славян, а вот англосаксонские и франкские короли оттеснили коренное население Британии и Галлии – кельтов на обочину истории и даже жизни.

Говорят еще, что первые Рюриковичи были вассалами, данниками иудейской верхушки Хазарского каганата. Однако Л. Н. Гумилев и другие сторонники этой версии забывают, что, согласно Несторовой летописи, поляне платили хазарам дань задолго до появления Аскольда и Дира, а северяне и вятичи – до призвания Рюрика. К тому же внук Рюрика Святослав и разгромил без остатка этот Хазарский каганат. Это, я полагаю, имеет большее значение для истории, чем тот факт, что Рюриковичи, накапливая силы, платили в течение нескольких десятилетий хазарам дань.

При всей противоречивости политики первых Рюриковичей, именно они окончательно привели Русь к христианству, что навсегда делает эту династию священной в сознании русских, украинцев, белорусов. В этой книге мы много говорили о том, что принятая дата Крещения Руси – 988 год, возможно, не соответствует действительности, что Византией было признано Аскольдово Крещение Руси, свершившееся на 128 лет раньше, и т. п., но надо сказать и о том, что официальная версия вовсе не ошибочна. Этот парадокс легко уяснить на примере тех народов, которые в древности крестились, но так и не стали христианскими. Вот, скажем, некогда православная Албания. Есть там сейчас и православные, и католики, но вообще это, как хорошо известно, мусульманская страна. И вот если в Албании произойдет второе, окончательное Крещение, то какое из них войдет в албанскую историю как официальное? Я полагаю, второе. Оттого и мы ведем отсчет от полного, окончательного Крещения Руси великим князем Владимиром. Но о нем (и о том, что ему непосредственно предшествовало) я уже не буду рассказывать, поскольку сделал это достаточно подробно в своей книге «Крещение Руси» (М., Вече, 2012).

Утверждения, что христианизация лишила русичей этнической и религиозной неповторимости или, как еще говорят, автохтонности, абсурдны. Вспомним тех же бриттов и галлов: язычество не помогло им сохраниться в качестве независимой этнической общности.

К XI веку в Европе появилось новое могучее христианское государство – Великое княжество Киевское. Оно контролировало торговые пути «из варяг в греки», и «из варяг в персы», и восточноевропейский отрезок Великого шелкового пути, прежде «оседланный» хазарами. Киев того времени был одним из крупнейших и богатых городов мира, чего никак не скажешь о тогдашнем Париже или Лондоне. Любой европейский королевский двор считал за честь породниться с Рюриковичами, которые между тем ни королями, ни царями себя не называли.

Но находившийся выше Днепровских порогов, плохо связанный дорогами с городами страны на западе, юге и востоке, Киев, «мать городов русских», мало годился для столицы государства. Уже Святослав хотел перенести столицу в Переяславец-на- Дунае.

Задолго до Батыева нашествия Рюриковичи создали в глухих лесах Восточной Руси «запасные центры» русской государственности и культуры – Суздаль, Владимир, Москву, Переславль-Залесский. Рейтенфельс, который, как мы имеем основания предполагать, читал не дошедшие до нас древние летописи, писал в «Сказании о Московии» (кн. 1, гл. 3), что Владимир-на-Клязьме основал не Владимир II Мономах в 1108 г., как принято считать в нашей исторической науке, а Владимир Святой на рубеже IX и X вв. и «определил ему быть царским местопребыванием, находя, что здесь – средоточие всего царства и земля богата плодами всякого рода, хотя в 1001 г. при Ярославе царский Двор снова, как бы после временного изгнания, вернулся в Киев». Ярослав Мудрый, конечно, не мог править в 1001 г., потому что Владимир I умер только в 1015-м. Но мнение о том, что именно Владимир Святой построил Владимир-на-Клязьме и перенес в него столицу, было, по-видимому, весьма распространено в России XVII века. Так, в записках австрийца Августина фон Мейерберга «Путешествие в Московию», написанных раньше (1662), чем «Сказания о Московии» Рейтенфельса (1676), и опубликованных лишь в 1820 г. (так что Рейтенфельс их не читал), сказано: «Володимирское княжество между Волгою и Окою замечательно плодородною почвой и названием города, построенного рожденным вне брака Владимиром на реке Клязьме, которая, по соединению с Окою, в 60 верстах оттуда, становится судоходною. Володимир укрепил его деревянным детинцем и, покинувши Киев, хотел сделать местопребыванием великих князей русских».

Мы не будем обсуждать сообщения Мейерберга и Рейтенфельса об основании Владимира-на-Клязьме, поскольку не знаем источников, на которые они опирались, но отметим, что движение русов на восток, к Волге, к будущей Москве стало фактом еще при великом князе Владимире.

* * *

Но всё это относится к известной уже истории русского народа, а наша, «неизвестная», увы, подошла к концу.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. — М., 1976.

Бенвенист Эмиль. Словарь индоевропейских социальных терминов: Пер. с фр. — М., 1995.

Бор Матей, Томажич Иван. Венеты и этруски: у истоков европейской цивилизации. Пер. со словен. — СПб., 2008.

Брайчевський М. Ю. Біля джерел слов’янської державності. – Київ, 1964 (укр).

Брайчевський М. Ю. Утвердження християнства на Русі. – Київ, 1988 (укр).

Бузина Олесь. Тайная история Украины-Руси. — Киев, 2007.

Википедия. — Интернет-энциклопедия.

Воронцов A. B. Крещение Руси. — М., 2012.

Воронцов A. B. Почему Россия была и будет православной. — М., 2006.'

Голубинский Е. Е. История русской церкви. — М., 1901. – Т. 1, —Ч. 1.

Густынская летопись. — РГБ, отдел рукописей. Ф. 205, № 118. Пер. на укр. Крекотня В. И.

Гриневич Г. С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки. — М., 1993.

Даль Владимир. Толковый словарь живого великорусского языка: Т. 1–4.— М., 1981 (репринт изд. 1880–1882).

Историки античности: В 2-х т. — М., 1989.

Карташев A. B. Очерки по истории Русской Церкви в 2-х т. — М., 1997.

Киевский Синопсис http://litopis.org.иа/synopsis/syn04. htm (скан).

Kossinna Gustaf. Altgermanische Kulturhöhe. Eine Einführung in die deutsche Vor- und Frühgeschichte. — Leipzig, 1935 (нем.).

Кузнецов П. Ф., Плаксин A. B. Край Самарский. Древности Нефтегорского района. — Самара, 2004.

Лер-Сплавинский Тадеуш. К современному состоянию проблемы происхождения славян. — Вопросы языкознания. — М., 1960. – № 4. – С. 20–30 (пер. с пол.).

Лесной С. История руссов. Славяне или норманны? — М., 2012.

Литаврин Г. Г. Византия и Русь в IX–X вв. // История Византии. — М., 1967. – Т. 2.

Литература Древнего Востока. Иран, Индия, Китай (тексты). — М., 1984.

Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. — М.; Ленинград, 1947.

Ломоносов Михайло. Избранная проза. — М., 1986.

Мавродин В. В. Образование древнерусского государства. — Л., 1945.

Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х т. — М., 1991–1992.

Московский летописный свод конца XV в. — М., 2004.

Нидерле Любор. Славянские древности. Пер. с чеш. — М., 2000.

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. — Рязань, 2001.

Повесть временных лет // Т. 1. – М.; Л., 1950.

Полный церковно-славянский словарь. Сост. Дьяченко Григорий, протоиерей. —М., 1993 (репринт).

Рейтенфельс Яков. Сказания о Московии // Утверждение династии. — М., 1997.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIV вв. —М., 1982.

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. — М., 1987.

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. — М., 1981.

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. — М., 1988.

Севастопольское благочиние: Справочник-путеводитель. — Севастополь, 1997.

Словарь античности. Сост. Ирмшер И., Йоне Р. Пер. с нем. — М., 1994.

Словарь церковно-славянского и русского языка. — СПб., 1847 (скан).

Татищев В. Н. История Российская. — М.; Л., 1962. – Т. 1.

Тихомиров М. Н. Начало славянской письменности и Древняя Русь // Исторические связи России со славянскими странами и Византией. — М., 1969.

Фасмер Макс. Этимологический словарь русского языка: Т. 1–4. Пер. с нем. — М., 1973.

Хрестоматия по русской военной истории. Сост. Бескровный Л. Г. — М., 1947.

Шавли Йожко. Венеты: наши давние предки. Пер. со сло- вен. — М., 2003.

выходные данные издания

ББК 63.3(2) УДК 94(47) В75

Художник И. Савченко

Воронцов, A.B.

В75 Неизвестная история русского народа. Тайна Графенштайнской надписи / A. B. Воронцов. — М.: Вече, 2013.— 288 с. — (Неведомая Русь). ISBN 978-5-4444-0220-7 Знак информационной продукции 16Научно-популярное издание Неведомая Русь Воронцов Андрей Венедиктович НЕИЗВЕСТНАЯ ИСТОРИЯ РУССКОГО НАРОДА Тайна Графенштайнской надписи

Выпускающий редактор Н. М. Смирнов Художник И. Савченко Корректор Р. Ф. Зайнуллина Дизайн обложки Е. А. Забелина Верстка Н. В. Гришина ООО «Издательство «Вече»

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5. Почтовый адрес:

129337, г. Москва, а/я 63.

Адрес фактического местонахождения:

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru Подписано в печать 14.02.2013. Формат 84x108 Гарнитура «Tempora LGC Uni». Печать офсетная. Бумага офсетная. Печ. л. 9. Тираж 2500 экз. Заказ № 6480.

Отпечатано в филиале «Тульская типография *

ОАО «Издательство «Высшая школа«.

300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.

ООО «ВЕСТЬ» является основным поставщиком книжной продукции издательства «ВЕЧЕ»

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Вшяровского, дом 47, строение 5.

Почтовый адрес:

129337, г. Москва, а/я 63.

Фактический адрес:

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Интернет: www.veche.ru Электронная почта (E-mail): veche@veche.ru

По вопросу размещения рекламы в книгах обращаться в рекламный отдел издательства «ВЕЧЕ». Тел.: (499) 940-48-70 E-mail: reklama@veche.ru

ВНИМАНИЮ ОПТОВЫХ ПОКУПАТЕЛЕЙ! Книги издательства «ВЕЧЕ» вы можете приобрести также в наших филиалах и у официальных дилеров по адресам:

В Москве:

Компания «Лабиринт»

115419, г. Москва, 2-й Рощинский проезд, д. 8, стр. 4. Тел.: (495) 780-00-98,231-46-79 www.Iabirint-shop.ru

В Киеве:

ООО «Издательство «Арий» г. Киев, ул. Леся Курбаса, д. 26 Тел.: (380 44) 537-29-20,(380 44) 407-22-75.

E-mail: info@ariy.com.ua

Всегда в ассортименте новинки издательства «ВЕЧЕ» в московских книжных магазинах:

ТД «Библио-Пюбус», ТД «Москва», ТД «Молодая гвардия», «Московский дом книги», «Новый книжный».

Примечания

1

Афет – Иафет.

2

На полудне – в данном значении – на юге (старослав.).

3

Муринская земля – земля, где живут мурины, то есть негры (Африка).

4

Полунощ – в данном значении – север (старослав.).

5

Лентулий – имеется в виду, может быть, Косс Корнелий Лентулий (?-35), римский консул, который в 14 г. н. э. подавил восстание в Паннонии.

6

Одонацер – Одоакр (433–493), предводитель одной из германских военных дружин, что служили императорам Западной Римской империи. Захватив власть, он в 476–493 гг. правил Италией; по средневековому славянскому преданию, зафиксированному польскими хронистами, был русским князем.

7

Трацийская – Фракийская.

8

Траки – фракийцы.

9

Карвацких – хорватских.

10

Показательно, что и «Синопсис» Гизеля мне удалось найти только в украинском источнике (на этот раз на древнерусском языке). Такое ощущение, что в России наши «древности» от нас старательно «припрятывают». Нет, что ни говори об украинских историках, которые «считают Украину родиной слонов», а в их сфере нет такого засилья славянофобов и норманистов, как у нас.

11

Сарматия – страна сарматов, индоевропейских кочевых племен (аорсов, языгов, роксоланов, аланов и др.) Европейская Сарматия занимала земли над Черным морем (между Доном и Вислой), азиатская Сарматия – от Дона до Урала.

12

Азия Младшая – Малая Азия.

13

…А потому сами о себе ничего не могут сказать… — автор Густынской летописи не знал о существовании древней венетской письменности типа «черт и резов», многочисленные образцы которой расшифрованы в XX в. с использованием в качестве ключа славянских языков А. Берлотом, Г. Гриневичем, М. Бором и И. Томажичем. Их книги, если не считать Берлота, изданы в России. Правда, опубликованные ими венетские надписи в большинстве своем имеют бытовой и ритуальный характер, как и знаменитые новгородские берестяные грамоты. Но практика археологии показывает, что если имеется письменность, то рано или поздно найдутся и исторические документы.

14

Иосиф Флавий (37 – ок. 100) — древнееврейский военачальник и писатель-историограф.

15

Апполлионий (Апполлона) — скорее всего, Аполлон Родосский (ок. 295–215 до н. э.), древнегреческий поэт и грамматик; возглавлял Александрийскую библиотеку; стремился возродить старинный эпос; автор поэмы «Аргонавтика».

16

Сабелликус – вероятно, Сабеллико, Марк Антоний Коккио (1436–1506), итальянский историк и ритор, автор трудов по истории Венеции. Разделял теорию происхождения славян от венедов-яфетидов.

17

Гвагнин (Гваньини) Александр (1538–1614) – польский историк-хронист, по происхождению итальянец; автор историко-географического «Трактата о двух Сарматиях, азиатской и европейской, и о том, что у них есть». В нем представлены сведения о польских, литовских, белорусских и украинских землях. Автор «Краткой хроники Польши».

18

Каппадокия – восточная часть Малой Азии.

19

…брата Асканового… – наверное, речь идет о Асконе Педиане (9-76), древнеримском филологе и историке, авторе комментария к речам Цицерона. Его исторические труды известны только из цитат и пересказов.

20

…к морю Венединскому… – к Адриатическому морю.

21

Антенор – персонаж древнегреческой мифологии и истории, троянец, считающийся некоторыми историками венедом. Был сторонником мира с греками, по разрушении Трои заложил на Апеннинском полуострюве город Патавию (Падану, Падую), по другим преданиям – город Киренну, где обожествлялись его потомки.

22

…Меотийским болотом… – речь идет об Азовском море.

23

Черкасы и пятигорцы – жители Северного Кавказа.

24

Диодор Сикуль (Сицилийский; ок. 80–21 до н. н. э.) — древнеримский историк; автор произведения «Библиотека», включающего сведения о всемирной истории от сотворения мира до Галльской войны Цезаря, то есть до 60 г. до Р. Х. , а также сведения по географии, этнографии и истории культуры.

25

…с …царем …Партским… – то есть царем Парфии, страны в Азии, к югу от Каспийского моря, ее население — парты, парфяне — зависело от Ассирии, Мидии, Персии и империи Александра Македонского; в III в. до н. э. учредило собственное государство, которое в конце концов по¬корила Персия.

26

Трогус Помпеюс (I в. до н. н. э. — I в. н. э.) древнеримский историк, автор «Истории Филиппин», в которой пытался трактовать мировую историю с позиций македонских царей; описал, в частности, Скифию.

27

Павсаний Перигет (ок. 115 – после 180) – греческий писатель, автор произведения «Путешествия по Элладе», где дает немало исторических, географических, мифологических сведений.

28

Филипп – то есть Филипп II (ок. 382–336 до н. э.), царь Македонии, отец Александра Македонского.

29

Йовиш (Зевс, Юпитер) – по греко-римской мифологии, верховный бог, царь и отец людей и богов.

30

Апиной Александриец – вероятно, Аппиан из Александрии (II в. до н..э.), автор «Римской истории».

31

Когда волохи,т. е. римляне… – «Волохами-римлянами» могли быть только византийцы, которые в раннем Средневековье и позже именовали себя римлянами (см. у Прокопия Кесарийского, Льва Диакона и др.).

32

Озеро Ильмер – Ильмень.

33

Длугош Ян (1415–1480) – польский историк; автор синтетической «Истории Польши» и «Анналов, или Хроники славного Королевства Польского». Упоминание Густынским летописцем его как «нашего» свидетельствует о том, что летопись была написана не позже 1648 г., когда Левобережная Малороссия еще входила в состав Речи Посполитой.

34

Первый Леон – Лев I (400–474) – византийский император с 457 г.; воевал с вандалами; противник ереси монофизитов.

35

…город великий Ругия… – вероятно, Аркона на острове Ругия (Рюген) в Балтийском море, заселенном в Средние века славянским племенем ругов; центр культа славянского бога Световита.

36

…пока в год… — об этом событии Я. Рейтенфельс, ссылаясь на неназванный источник (возможно, это была именно Густынская летопись без отмеченного пропуска), писал в своей книге «Сказания о Московии» (1676); «В 552 г. руссы вспоминают в своих летописях, что они выступили против императора Юстиниана в качестве союзников царя Тотилы вместе с соседями-готами из Скандинавии…»

37

Вандалы – восточногерманские племена; вышли из Скандинавии; в I–IV вв. заселяли земли над верхними течениями Одера и Дуная; в V в. под давлением готов двинулись на юго-запад и, вторгшись на Пиренейский полуостров, осели в Андалузии; 429 г. покорили Северную Африку и основали свое государство, завоевав Корсику, Сардинию, Балеары и часть Сицилии. М. Стрыйковский выводил вандалов и вообще германцев от древнерусского князя Алана II, «который первым пришел из Азии (Асии) в Европу. Он имел четырех сыновей, из которых старшим был Вандал, по имени которого названа река Висла и от которого пошли вандалиты» (1582).

38

Гелимер (? – 577) — последний вандальский король в Африке (530–539), пленник Велизария в 534 г.

39

Это событие хронологически совпадает с пропуском в Густынской летописи: «…начав от года 548-го и далее, пока в год […]» (см.).

40

То есть для разметки границ авестийский «проточеловек» Йима пустил бежать по кругу привязанную на очень длинном поводу лошадь.

41

Дерябин В. Е. Современные восточнославянские народы // Восточные славяне. Антропология и этническая история / Под редакцией Т. Н. Алексеевой. — Издание 2-е, дополненное. — Москва: Научный мир, 2002. – С. 30–59. – 342 с. — 1000 экз.

42

Бунак В. В. Происхождение и этническая история русского народа по антропологическим данным. — Москва: Наука, 1965. — Т. 88 (новая серия). — (АН СССР. Труды института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая).

43

Дерябин В. Е. Указ. соч. — С. 30–59.

44

Чебоксаров H. H. Монголоидные элементы в населении Центральной Европы (рус.) // Уч. зап. МГУ. — Москва: 1941. – В. 63. – С. 235–270.

45

Балановская Е. В., Балановский О. П. Русский генофонд на Русской равнине. — Москва: Луч, 2007. – 416 с.

46

БалановскаяЕ.В., ПежемскийД.В., Романов А. Г., Баранова Е. Е., Ромашкина М. В., Агджоян А. Т., Балаганский А. Г., Евсеева И. В., Виллемс Р., Балановский О. П. Генофонд Русского Севера: Славяне? Финны? Палеоевропейцы (рус.) // Антропология. — Вестник Московского университета. Серия XXIII, 2011. – В. 3. – С. 27–58.

47

Oleg Balanovsky, Siiri Rootsi, Andrey Pshenichnov, Toomas Kivisild, Michail Churnosov, Irina Evseeva, Elvira Pocheshkhova, Margarita Boldyreva, Nikolay Yankovsky, Elena Balanovska, and Richard Villems. Two Sources of the Russian Patrilineal Heritage in Their Eurasian Context (англ.) // Am J Hum Genet. — 2008. – T. 82. – № 1. – C. 236–250.

48

Dmitry A. Verbenko, A. N. Knjazev, A. I. Mikulich, E. K. Khusnutdinova, N. A. Bebyakova, S. A. Umborska. Variability of the 3’ApoB Minisatellite Locus in Eastern Slavonic Populations (англ.) // Hum Hered. — 2005. – T. 60, – № 1. – C. 10–18.

49

Балановская E. B., Балановский О. П. Указ. соч. — 416 с.

50

Boris Malyarchuk, Miroslava Derenko, Tomasz Grzybovsky, Arina Lunkina, Jakub Chamy, Serge Rychkov, Irina Morozova, Galina Denisova, Danuta Miscicka-Sliwka. Differentiation of Mitochondrial DNA and Y Chromosomes in Russian Populations (англ.). — 2005.

51

В. А. Mayarchuk, Т. Grzybovski, М. V. Derenko, J. Czarny, М. Wotnyak, D. Miscicka-Sliwka. Mitochondrial DNA variaiblity in Poles and Russians (англ.). - 2002.

52

И русского «деверь».

53

И русская «золовка».

54

Тройная ошибка Длугоша. Свержение Одоакром императора Ромула Августула произошло в 476 г., когда папы Льва I (ум. в 461) и византийского императора Льва I (ум. в 474) уже не было в живых.

55

Стриковского – М. Стрыйковского.

Content

Воронцов Андрей Венедиктович Неизвестная история русского народа. Тайна Графенштайнской надписи

ОТКУДА МЫ?

ЗАРОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ «РУССКИХ ДРЕВНОСТЕЙ»

«КИЕВСКИЙ СИНОПСИС»

О началѣ древняго славянскаго народа

О имени и о языцѣ славенском

О свободѣ, или вольности славянской

О народѣ руском, или свойственѣе россійском, и о нарѣчіи, иди назвиську его

О народѣ сарматском и о нарѣчіи его

О наролѣ роксолянстем и о нарѣчіи его

О Мосоху, прародителю славенороссійском и о племени его

О нарѣчіи Москвы, народа и царственнаго града

ГУСТЫНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

О родословье Ноя, какие сыны от него и какие народы пошли

О славянском народе, откуда он вышел и когда в Европу и Сарматию пришел, и о его войнах, и как Александр Македонский грамоту ему дал

«СКАЗАНИЯ О МОСКОВИИ»

ВЗГЛЯД ЛОМОНОСОВА

ИТАК: МОСКВА ИЛИ МОСХВА?

ТАЙНА ГРАФЕНШТАЙНСКОЙ НАДПИСИ

СВИДЕТЕЛЬСТВА ГЕНЕТИКИ

СВИДЕТЕЛЬСТВА ЛИНГВИСТИКИ

СВИДЕТЕЛЬСТВА АРХЕОЛОГИИ

ВЕНЕДЫ

ЗЕМЛИ ВЕНЕДОВ В РИМСКУЮ ЭПОХУ

ВЕНЕТСКОЕ ЦАРСТВО НОРИК

РИМСКАЯ ПРОВИНЦИЯ НОРИК

ИСХОД

СЛАВЯНСКОЕ КНЯЖЕСТВО КАРАНТАНИЯ

ВОСТОЧНЫЕ СЛАВЯНЕ VI–VIII ВЕКОВ

ЯВЛЕНИЕ РУСИ

АСКОЛЬДОВО КРЕЩЕНИЕ РУСИ

ПОСЛЕ ПЕРВОГО КРЕЩЕНИЯ

ЗАХВАТ АСКОЛЬДОВОЙ РУСИ РЮРИКОВИЧАМИ

ЛОМОНОСОВ О РУСИ И ВАРЯГАХ

РОЛЬ ПЕРВЫХ РЮРИКОВИЧЕЙ В ИСТОРИИ РУСИ

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

выходные данные издания

Примечания